<p>Ирина Градова</p><p>Инкубатор смерти</p>

Евгений въехал на второй этаж парковки и поставил свое авто на обычное место. Как же все-таки здорово, что в его малоэтажном жилом комплексе есть парковочные места для всех жителей: он знал, как яростно людям приходится каждый раз бороться за такую привилегию в многоквартирных домах. Там везет жильцам, которые заселяются первыми, а остальным приходится довольствоваться тем, что осталось, или и вовсе отказываться от мечты заполучить собственное парковочное место. В их кондоминиуме такая проблема не стоит вовсе: в большинстве семей даже не одна машина, но, к счастью, места всем хватает.

Забрав с заднего сиденья папку с документами — после ужина он намеревался немного поработать, — Евгений двинулся к лифту, как вдруг до его ушей донеслись странные звуки. Сперва ему показалось, что скулит собака, и он принялся озираться в поисках несчастного животного. Несколько мгновений спустя до него дошло, что такие звуки мог издавать только человек. Евгений медленно двинулся в ту сторону, откуда, как ему показалось, они донеслись. Завернув за колонну, он увидел мужчину в низко надвинутой на лоб кепке, который пытался запихнуть в машину брыкающуюся женщину. Одной рукой он зажимал ей рот, а другой держал дверцу. Ни секунды не раздумывая, Евгений подскочил и плашмя ударил злодея папкой по голове. Козырек кепки «погасил» силу импульса, однако жертву свою неизвестный на пару секунд выпустил, и она проворно отползла к колонне. У Евгения не было времени проверять, пострадала ли женщина, потому что он нарвался на злодея не робкого десятка: тот ринулся на противника, очевидно разозлившись из-за неожиданного постороннего вмешательства. Пропустив первый удар, едва не сбивший его с ног, Евгений отразил второй и с разворота засадил нападавшему ногой в шею. Тот пошатнулся, но не упал. Его следующий удар пришелся аккурат в середину толстой кожаной папки, а Евгений, воспользовавшись секундным замешательством оппонента, ударил его в таранную кость голеностопа. Злодей взвыл, а за мгновение до того Евгений услышал звук, какой порой издает сломанная сухая ветка: он определенно устроил неизвестному «осколочный перелом со смещением», как выразился бы его младший брат, хирург-травматолог.

— Сзади! — взвизгнула жертва, все еще сидевшая на бетонных плитах, — только благодаря ее предупреждению Евгений успел уклониться и бейсбольная бита лишь скользнула по его затылку: основная сила удара пришлась на плечо — и левая рука почти мгновенно онемела. Евгений понял, что вряд ли справится с двумя противниками, имея в распоряжении лишь одну рабочую руку, однако ему повезло. Человек, атаковавший его сзади, втолкнул приятеля в салон, сам нырнул на переднее сиденье их авто и ударил по газам.

С чувством невероятного облегчения Евгений опустился на колени, переводя дух. Жертва неудавшегося похищения на четвереньках подползла к нему и заглянула в лицо. Теперь он смог как следует ее рассмотреть. Женщина лет сорока обладала приятной наружностью, хотя сейчас ее черты искажал пережитый ужас: помада и тушь размазались, отчего она сильно смахивала на панду — с темно-синими кругами вокруг глаз. У рта Евгений заметил характерное раздражение и с трудом выдавил из себя:

— Он… использовал хлороформ?

Незнакомка судорожно кивнула.

— Как вам удалось отбиться? — удивился он, кривясь от боли: перелома нет, но пару-тройку дней он точно не сможет двигать рукой!

— Я… я мастер спорта… по… по академической гребле, — пробормотала женщина. — Не думала, что мне это когда-нибудь поможет!

— Молодец! — похвалил Евгений.

— Нет, это вы — молодец! — возразила она, тряся головой. — Если бы не вы…

— Есть мысли, кто эти ребята?

— Кажется, да…

— Ладно, пошли в консьержную! — выдохнул он, поднимаясь на ноги и ощущая при этом легкое головокружение: видимо, бита сделала свое дело и, хоть и не попала прямо по темечку, все же обеспечила ему небольшое сотрясение.

— Зачем?

— Посмотрим кино.

— Что?

Но Евгений уже ковылял к двери на лестницу. Узрев растерзанный вид знакомых жильцов, пожилой консьерж вскочил на ноги, отвлекшись от просмотра футбольного матча по маленькому переносному телевизору, и выпучил глаза.

— Евгений Мих… халыч, что… что стряслось?!

— А вы, типа, не в курсе? — рявкнул тот.

— Так… так откуда ж?!

— На нас напали на парковке! — все еще в ярости, отрезал Евгений.

— Напали?! — всполошился консьерж. — Как это?

— Так вы не видели?

— Нет…

— Вас, что, не было на месте?

— Да нет, я все время тут!

— А как же камеры?

— Э-э-э… — замялся консьерж.

— В чем дело, черт вас дери?! На ваших глазах чуть не похитили женщину, а вы тут…

— Так камеры-то не работают! — перебил Евгения консьерж. — Вернее, работает только та, что на въезде, а другие… Я подал заявку на днях, но они сказали, что ремонтная бригада приедет только в понедельник! Евгений Михалыч, я, честное слово, не виноват, я…

Евгений буквально почувствовал, как его гнев улетучивается через поры в коже: мужик выглядел таким виноватым, что ругаться с ним дольше было бы антигуманно, да и его вины в случившемся, судя по всему, нет.

— Если б только камеры были исправны, — продолжал оправдываться консьерж, — я бы…

— Ладно, проехали! — поморщился Евгений. — Покажете видео с работающей камеры?

— Конечно! — с готовностью воскликнул консьерж, радуясь, что может быть хоть чем-то полезен. — Может, скорую? — с опозданием спохватился он.

— Мне не нужно, — отказалась женщина. — А вы как? — обратилась она к своему спасителю.

— Жить буду, — мотнул он головой. — Так как насчет видео?

* * *

Людмила чуть в обморок не упала при виде мужа.

— Господи, Женька, что случилось?! — закричала она, пока он безуспешно пытался снять плащ, орудуя лишь одной рукой.

— Да не голоси ты! — взмолился он. — Мальков распугаешь…

Но было поздно: все трое отпрысков семейства Паков высыпали в коридор и уставились на изрядно потрепанного отца.

— Па? — вопросил Анатолий. — Ты попал в аварию?

— Ага, — морщась от боли, ответил тот. — На парковке.

— На нашей парковке? — переспросила Юля. Ее удивление было понятным: большинство жителей кондоминиума знакомы между собой, да и лихачей среди них вроде бы не водится.

— Дайте мне сначала умыться, — попросил Евгений. — Позже все расскажу.

Через двадцать минут все сидели в гостиной. Мила хлопотала вокруг раздетого по пояс мужа, пристраивая на его налившемся синюшно-бордовым цветом плече пакет со льдом.

— Какой кошмар! — приговаривала она при этом. — А мне-то казалось, что наш жилой комплекс — самое безопасное место в городе!

— В городе нет безопасных мест, — пробормотал Евгений. — Ты же адвокат и должна знать… Кроме того, на парковку с улицы может заехать любая тва… личность то есть, а проверяют только тех, кто пытается зайти в здания!

— Я оставлю жалобу на сайте комплекса! — продолжала бушевать Мила. — Это ж надо — камеры не работают: за что мы платим, спрашивается?! И консьерж этот… Черт, да даже если бы он что-то и увидел, что бы он сделал-то? Надо нанять кого-то помоложе, кто сумеет дать отпор…

— В обязанности консьержа не входит отбивать жильцов у хулиганов, — перебил супругу Евгений. — Он должен сигнализировать куда надо, и все, поэтому его физическая подготовка не имеет большого значения. Мужик не отлучался с рабочего места, а то, что камеры не работают, — не его вина: он сделал все, что от него требовалось, — подал заявку на ремонт. Так что, Мила, успокойся и сядь уже, ладно? Мы вызвали полицию, и теперь уже все это — их забота!

— Очень больно, пап? — сочувственно поинтересовалась Алина.

— Терпимо, — попытался улыбнуться Евгений, но вышло так себе.

— Может, тебе больничный взять? — предложила Юля. — Куда ты завтра с такой «клешней»?!

— Обязательно! — ответила за мужа Мила. — Мы сейчас поедем в больницу к Мишке…

— Никуда мы не поедем, — перебил ее Евгений. — Все со мной нормально.

— В каком месте нормально-то? Нужно хотя бы рентген сделать: вдруг у тебя перелом?..

— Я знаю, как болит, когда сломана кость, — снова прервал он жену. — Сейчас — не так, утихомирься!

Толик молча смотрел на отца. На лице его читалось беспокойство, но вслух он не произнес ни слова. До недавнего времени парню казалось, что родитель неуязвим, как Бэтмен или Человек-паук. Он никогда не болел: ни вирусные заболевания, ни те, что вызваны болезнетворными микробами, не оказывали на него ни малейшего воздействия. Дедушка говаривал, что иммунитет его старшего сына сравним с таковым у морского ежа: даже после ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки эти животные не пострадали от радиации. После больницы Толик взглянул на отца под другим углом. В тот день, когда позвонил дядя Миша с сообщением о срочной госпитализации Евгения, мальчик вдруг понял, что отец смертен, и это открытие повергло его в шок. К счастью, ситуация оказалась не столь критической, как все поначалу подозревали, но диагноз Евгению поставили неприятный: с язвой желудка шутить не стоит, ведь все могло закончиться перитонитом и операцией, исход которой невозможно предсказать. Работа прокурора не предполагает непосредственной опасности — не то что служба оперативника или даже следователя, но сегодня Толик снова испытал похожее чувство при виде покалеченного отца. Тот способен за себя постоять, но в одиночку с несколькими злодеями справиться сложно, а значит, все могло завершиться гораздо менее благополучно!

— И больничный мне не нужен, — продолжал между тем перепалку с родней Евгений. — Я же не член сборной по волейболу, да и рука левая…

— Ты же левша! — возмутилась Мила.

— Я — амбидекстр[1], к твоему сведению, но все равно почерк у моей правой руки лучше, чем у левой, — парировал муж. — Моя работа — писать, и пострадавшее левое плечо этому ничуть не помешает!

Евгений действительно почти одинаково хорошо владел обеими руками, но эта способность не была врожденной: он развил ее, занимаясь боевыми искусствами, в особенности рёто-дзукай, японской разновидностью боя на мечах. Так как это искусство предполагает синхронное использование сразу двух мечей, длинного и короткого, бойцу необходима особая тренировка. Такое умение не раз пригождалось Евгению и в рукопашной схватке, ведь противник не ожидает, что силовой удар может быть нанесен с обеих сторон.

Родители могли спорить бесконечно, ведь оба работают в области права и у обоих язык подвешен на славу. Однако мать сдалась первой: она всегда предпочитала уступить мужу, чтобы не обострять ситуацию, особенно если ничего нельзя исправить или изменить. Он ценил такой ее подход, хоть ни разу и не признал этого открыто.

Со стороны могло показаться, что у Людмилы характер взрывной, в то время как Евгений спокоен, словно горное озеро, однако думать так было бы ошибкой. На самом деле под тихой водной гладью Евгения тлел готовый извергнуться вулкан, а «искры», рассыпаемые Людмилой, легко превращались в прохладный дождь, способный загасить внезапно вырвавшееся наружу пламя. Являясь полными противоположностями по темпераменту, супруги удивительным образом уравновешивали друг друга, благодаря чему их брак, у которого случались и взлеты, и падения, мог считаться счастливым.

Уже через сорок минут все семейство, уютно устроившись за длинным обеденным столом, поглощало ужин, обсуждая детские дела и, казалось, полностью позабыв об инциденте на парковке. Может, Евгений и не забыл бы о случившемся так быстро, если бы не поздний звонок от человека, чей голос он никак не ожидал услышать. Увидев высветившееся на экране смартфона имя, он поднялся из-за стола и, сказав, что ему нужно еще с часок поработать в кабинете, поднялся на второй этаж.

— Сколько лет, сколько зим! — произнес он: человек на другом конце линии терпеливо продолжал звонить, пока абонент не снял трубку.

— И не говори! — усмехнулся тот. — Звоню предупредить тебя, чтобы завтра это не стало неожиданностью.

— О чем предупредить? — насторожился Евгений.

— Ты помнишь дело Пеньковского?

— Который убил двух бывших одноклассниц? Он же уже пару лет сидит…

— Ага. Его мамаша вдруг развила бурную деятельность. Пеньковский строчил апелляции, но они оставались без ответа — до недавнего времени.

— Ты о чем?

— Следака по его делу взяли за бока УСБ-шники…

— За что?

— За взятки и подтасовку улик.

— О как! И ты мне все это рассказываешь?..

— Потому что следак признался, что в том деле он провернул ту же схемку.

— Что?

— То самое.

— Спасибо, конечно, за информацию, но я что-то не пойму…

— Не поймешь, как это тебя касается?

— Читаешь мои мысли.

— Дело в том, что в свете случившегося тобой заинтересовалась Генеральная.

— Генеральная прокуратура интересуется… мной?

Вот это номер! Евгений ожидал чего угодно, но только не этого.

— Именно.

— Но почему?

— Я пока не знаю — буду выяснять, но тебе нужно подготовиться. Вернись к делу Пеньковского, проверь, все ли там в порядке: даже если нет, нужно хотя бы быть в курсе!

— Ты прав…

— Думаю, особое внимание нужно обратить на улики, представленные следствием, ведь начали со следака — значит, пытаются нарыть что-то на тебя через него. Под тебя копают, Евгений Михалыч, и я очень рекомендую тебе попытаться выяснить: кто и почему? Я, со своей стороны, сделаю то же самое и, если что, сообщу… Ну бывай, что ли?

— Спасибо еще раз.

— Всегда пожалуйста!

Повесив трубку, Евгений отошел от стола и встал напротив огромного аквариума, в котором плавали пестрые золотые рыбки. Людмила умудрилась установить это сооружение, пока он находился в больнице, и по его возвращении абсолютно голая стена, которая всегда так беспокоила его жену, оказалась почти полностью закрыта стеклянной, наполненной водой витриной, со всеми прибамбасами, которыми обычно снабжают аквариумы. При виде его Евгений поначалу пришел в ужас: где ему найти время, чтобы регулярно чистить этого стеклянного монстра?! Но Мила успокоила его, сказав, что уже договорилась со специалистом, который раз в месяц станет приходить и выполнять эту нелегкую работу, а заодно проверять фильтры и менять песок и живые растения. В целом, идея Евгению понравилась — особенно если не придется самому тратить долгие часы на уход за рыбками. Но он знал, что Людмила беспокоилась не потому, что интерьер выглядел незавершенным: ей не нравилось, когда он часами стоял, уставившись в пустую стену, словно в окно в параллельный мир. На самом же деле ему было все равно, куда смотреть, когда он размышлял над стратегией и тактикой ведения дел, но, раз это нарушает ее душевное равновесие, пусть она будет спокойна!

Золотых рыб было ровно пятнадцать штук: Евгений каждый раз пересчитывал их, подходя к аквариуму. Здесь были обычные «золотушки», красно-оранжевые и довольно крупные, пятнистые «шубункины», напоминающие китайских карпов, которых за их яркий окрас особенно любили императоры, две «оранды» с малиновыми хохолками и веерообразными плавниками, которые красиво стелились по воде, черные и красные «телескопы» с выпученными глазами, а также парочка необычных и весьма дорогих «бабочек». С полдюжины сомиков копошились в песке — единственные рыбки, которые могут без вреда для себя соседствовать с золотыми. Венцом «коллекции» стала крупная «панда», черно-белая рыбка, действительно напоминающая китайского тростникового медведя.

Евгений любил животных, но считал, что заводить их следует лишь в том случае, если ты готов посвящать им большую часть своего времени. Если же хозяин с утра до вечера на работе и является домой лишь в сумерках, нельзя мучить бедных зверей и птиц, оставляя их в одиночестве целыми сутками! Вот почему Евгений, несмотря на многочисленные просьбы Толика завести собаку, неизменно отвечал отказом, а вовсе не потому, что беспокоился за сохранность мебели и обуви, как полагал сын. С рыбами дело обстояло иначе: им, в сущности, не требуется особого внимания, главное — вовремя кормить и менять воду. Вот почему он любил этих обитателей водной стихии: они позволяли ему наслаждаться своей красотой, почти ничего не требуя взамен.

С тех пор как Мила установила в его кабинете аквариум, Евгений кое-что почитал на «рыбную» тему и с удивлением обнаружил, что разных видов золотых рыбок не существует, а так называемые их породы — всего лишь результат мутаций внутри одного вида. Существует версия, что все генетические уродства карасей, к коим относятся и золотые рыбки, — наросты на голове, раздвоенные хвосты, отсутствие спинного плавника и так далее — закреплялись первоначально неумышленно, из религиозных соображений. В древности в Японии и Китае этих рыб разводили преимущественно буддисты, а они не могли убивать живых существ. Вот почему все «уродцы» от инбридинга не уничтожались, а селились в специальных «прудах милосердия». Со временем такие пруды стали неотъемлемой частью всех дворцов, от императорских до чиновничьих, а мутантов стали специально выращивать, скрещивая с себе подобными и получая удивительные результаты.

Интересно, что в природе мутации зачастую улучшают экстерьер представителей различных видов, в то время как в человеке обычно вызывают то, что считается уродством! А как же быть с тем, что внутри? Маньяки и садисты — порождение мутации, ошибка природы или все-таки продукт среды и воспитания? До сих пор ни психологи, ни даже психиатры не смогли дать однозначный ответ. Пресловутый Пеньковский относится как раз к категории маньяков-садистов, в чем Евгений убедился после первой же встречи с ним и с тех пор мнения не изменил.

С этим делом вправду возникли проблемы. Сначала оно вернулось на доследование, а потом его передали другому следователю по фамилии Михеев. В отличие от предыдущего, этот следак рьяно взялся за дело и быстро подчистил все «косяки». Пеньковский по первости вину признавал, но потом неожиданно «ушел в отказ» и начал утверждать, что на него оказывалось давление. Масла в огонь подливала и чрезвычайно активная мать обвиняемого: она ходила по телеканалам, оправдывая своего великовозрастного отпрыска, собирала в интернете деньги на адвокатов, повсюду таскала его положительные характеристики и рассылала десятки писем во всевозможные инстанции, включая Следственный комитет. Ничего из этого не сработало: ситуация представлялась настолько очевидной, что суд прошел в рекордные сроки, и, принимая во внимание особую жестокость, с которой подсудимый убил двух человек, Пеньковского приговорили к пятнадцати годам колонии строгого режима. Что, черт подери, могло в этом деле заинтересовать Генпрокуратуру?!

Взгляд Евгения снова сфокусировался на обитателях аквариума. Золотые рыбки сгрудились у его передней стенки, справедливо полагая, что человек, стоящий напротив, пришел их покормить. Нет, сегодня они не дождутся: рыбок нужно кормить раз в два дня, не чаще, так как у них отсутствует чувство насыщения. Переедание ведет к проблемам с пищеварением и, как следствие, к гибели. В дикой природе такие маленькие и яркие рыбки постоянно подвергаются опасностям: голоданию, природным катаклизмам и, конечно же, нападениям хищников. В домашних условиях они, по крайней мере, могут не беспокоиться за собственную жизнь… Хотя о чем это он: рыбы не умеют предвидеть неприятности и оценивать риски! Если владелец аккуратен и предусмотрителен, он организует для рыбок среду наибольшего благоприятствования и проследит за тем, чтобы никто не попытался их слопать.

Интересно, кто же нацелился на него самого… и почему?

* * *

Мономах предпочитал возвращаться за город, где он жил вот уже несколько лет, после часа пик, чтобы избежать пробок. По этой причине он порой намеренно задерживался в больнице дольше положенного, и ему совершенно не нужно было придумывать себе занятие, ведь работы всегда невпроворот.

Приближалась пора белых ночей, темнело поздно, поэтому, даже когда Мономах покинул больницу, все еще было достаточно светло. Движение в это время редкое: перед ним было всего несколько автомобилей. Когда он остановился на красный, впереди осталась всего одна серебристая иномарка, не успевшая проскочить через перекресток, пока мигал зеленый. Мономах видел, что за рулем дама, но он и так мог бы с точностью это утверждать — по поведению автомобилистки.

Женщину-водителя можно вычислить по манере вождения — либо слишком осторожной, либо, наоборот, чересчур эксцентричной, даже наглой. Осторожные автоледи всерьез полагают, что медленная и аккуратная езда на сто процентов гарантированно убережет их от дорожных происшествий. Это было бы правдой, если бы не необходимость принимать в расчет других водителей и неожиданности различной природы, которые могут привести к аварии, независимо от того, как сильно ты стараешься избежать неприятностей. Вторая категория дам за рулем считает, что им все должны просто потому, что они женщины, а значит им, как привилегированному полу, все дозволено. Есть, конечно, и нормальные дамы-водители, которые уважают других участников движения и хорошо знают свое дело, но представительницы двух названных категорий частенько злят мужчин с натянутыми нервами: проезжая мимо, те сердито сигналят, ругаются и даже создают рискованные ситуации, чтобы «наказать» нерадивых автомобилисток.

Мономах никогда не связывался с женщинами-водителями, как бы они себя ни вели, стараясь игнорировать и их откровенно хамское, и излишне осторожное поведение: реакцию и действия мужчин-водителей, если речь не идет о принятии алкоголя, можно предсказать, но с дамами этот номер не проходит!

Поэтому он пристроился в «хвост» впереди идущего транспортного средства, не рискуя обгонять даму, и приготовился к долгой дороге. Что ж, торопиться некуда, ведь дома его никто не ждет, если не считать Сархата, Жука и Капитана, которые и без него прекрасно проводят время.

В тот самый момент, когда Мономах погрузился в мечты о вкусном ужине, наверняка приготовленном его молодым домоправителем, он краем глаза уловил какое-то движение справа. Из темного переулка вынырнула фигура и кинулась наперерез движению. Едущая впереди иномарка резко затормозила, и он едва успел увернуться, молясь, чтобы во втором ряду не оказалось «гонщиков». Все это произошло в считаные мгновения и сложилось в цельную картинку лишь спустя минуты две. Автомобилистка широко распахнула дверцу машины, что было бы чрезвычайно опасно на более оживленной дороге, и вылезла наружу. Едва держась на высоченных каблуках, она процокала по асфальту вперед и заглянула за капот. Раздался громкий визг. Поняв, что произошло что-то нехорошее, Мономах тоже вышел.

Перед капотом серебристой иномарки лежала женщина. Примерно в десяти метрах от нее валялись маленький черный клатч и сумка-шоппер, из которой вывалились на проезжую часть несколько яблок.

Почему-то именно вид фруктов вернул Мономаха к реальности, заставив действовать. Опустившись на колени, он прощупал артерию на шее пострадавшей, с облегчением отметив наличие пусть слабого, но все-таки пульса. Автомобилистка вопила не переставая, но у Мономаха не было времени ее утихомиривать.

— У меня минивэн, — раздался голос над его ухом. — Давайте отвезу пострадавшую в больницу!

Обернувшись, Мономах увидел средних лет мужчину в кожаной куртке. Почему-то ему показалось, что он похож на военного. Откуда он появился: ехал позади или нагнал их позднее?

— Нет, — отрезал Мономах. — Ее нельзя трогать: если поврежден позвоночник…

— Времени нет! — перебил его незнакомец. — Пока будем ждать скорую…

— Я сказал, нельзя! Лучше вызовите помощь и попытайтесь успокоить орущую гражданку, а то я даже самого себя не слышу из-за ее воплей!

Вокруг уже собралась небольшая толпа из проходивших мимо по тротуару немногочисленных пешеходов и парочки автомобилистов. Кто-то из них, услышав слова Мономаха, направился к орущей девице.

— Она выскочила так неожиданно! — всхлипывая, кричала та. — Здесь же нет перехода, так почему… как она вообще…?! Я… я… я же ее не видела, я просто не могла-а-а-а!

Мономах отлично ее понимал: для любого водителя подобное происшествие — не только уголовное дело, но и пожизненные ночные кошмары, особенно в том случае, если жертва ДТП не выживет. Он знавал людей, которые после таких случаев продавали машины и добровольно становились пассажирами, не желая брать на себя ответственность за безопасность других, даже если все заканчивалось более или менее благополучно. Глядя на распростертую на асфальте женщину, Мономах испытывал искреннее сочувствие не только к ней, но и к автомобилистке: та ехала не превышая скорости и соблюдая правила — и все равно оказалась виноватой!

Являясь заведующим отделения травматологии и ортопедии, Мономах сразу заметил у пострадавшей открытый перелом лодыжки: отломки костей торчали наружу, прорвав тонкие колготки, и под ее ступни натекло уже приличное количество крови. Сбросив куртку, он свернул ее в несколько раз и подложил под голень женщины. Так как она находилась без сознания, обезболивание ей не требовалось, да и опасно использовать что бы то ни было, не зная, есть ли у потерпевшей аллергия на препараты. Сняв галстук, Мономах наложил его на икру жертвы ДТП и перетянул: первым делом требовалось остановить кровь. Об остальном пока речи не шло: подумать об этом можно будет, когда пострадавшей сделают рентген и МРТ головного мозга — судя по ее состоянию, проблема не только в переломах!

— Кто-нибудь вызвал скорую? — спросил он, обращаясь к собравшимся.

— Я вызвала, — ответила девушка в спортивном костюме: видимо, она совершала пробежку по тротуару и случайно стала свидетельницей происшествия.

— И я, — сказал немолодой мужчина. — Может, надо вызвать и полицию? — добавил он.

— Это необязательно, — ответил Мономах. — Из больницы вызовем.

— Вы доктор? — с уважением спросила «спортсменка».

Он подтвердил.

— Повезло женщине! — заметила какая-то дама из толпы.

Вдали раздался приближающийся вой сирены скорой помощи.

* * *

— С какого перепугу тобой интересуются люди из Генпрокуратуры?

Этим вопросом встретил Евгения его начальник, прокурор города Мерзлин. Евгений постарался придать своему лицу приличествующее случаю выражение удивления.

— Правда?

Мерзлин внимательно изучал его черты, пытаясь понять, действительно ли сообщение явилось для подчиненного новостью. Придя к выводу, что угадать у него не получится, прокурор города тяжело вздохнул и опустился в кресло.

— Что ты натворил? — спросил он уже гораздо более спокойным тоном. — Да сядь же, а то мне неудобно смотреть на тебя снизу вверх!

Евгений отнюдь не гигант, но Мерзлин едва доставал ему до подбородка, а уж сидя и вовсе казался карликом. Как большинство невысоких людей, он испытывал комплексы в отношении собственного роста, поэтому Евгений предпочел выполнить требование и опустился на стул напротив босса.

— Они уже здесь, — устало проводя рукой по круглому, почти лишенному морщин лицу, сообщил тот. — Мужик и баба.

— Вы с ними встречались?

— Да, но они отказались проинформировать меня о цели своего приезда, представляешь? Так что…

— Понятия не имею! — быстро ответил Евгений.

— Врешь!

— Вовсе нет, Илья Сергеевич: я на самом деле ума не приложу…

— Плохо!

Возглас Мерзлина больше походил на стон: он был не на шутку встревожен, и Евгений даже на секунду пожалел начальника, хоть они и недолюбливали друг друга.

— Как думаешь, — продолжил между тем прокурор города, — у них есть к чему придраться?

— У каждого из нас, знаете ли…

— Ты мне тут хвостом не крути! — рявкнул Мерзлин, подавшись вперед. Кресло при этом угрожающе накренилось, грозя выплеснуть сидящего на нем человека, словно рыбку из аквариума, прямо на стол. — Просто так из столицы люди не являются — у них наверняка есть серьезная причина!

— Как я уже сказал, — стараясь казаться невозмутимым, произнес Евгений, — любого можно «прищучить» — было бы желание! Думаю, со мной та же история. Не волнуйтесь, Илья Сергеевич, я со всем разберусь!

— Лучше бы так и случилось, — кивнул собеседник. — Ты же знаешь, что все взгляды во время этой проверки будут устремлены на тебя, да?

Евгений отлично понимал, о чем говорит босс: вот уже несколько лет он являлся визитной карточкой прокуратуры, когда речь шла об освещении ее работы в средствах массовой информации. Репортеры любили его за острый язык, презентабельную внешность и, самое главное, за готовность общаться с ними, не прибегая к клише типа «без комментариев» или «дождитесь официального пресс-релиза». Он без проблем соглашался участвовать в различных «правовых» шоу в качестве приглашенного гостя или консультанта, и его лицо хорошо знакомо большинству зрителей. Вот почему опасения начальника отнюдь не казались Евгению беспочвенными: если станет известно, что Генеральная прокуратура в чем-то подозревает любимца публики и прессы, поднимется дикий скандал — и именно Мерзлину придется отбивать атаки. Станет ли он защищать подчиненного, с которым находится в натянутых отношениях, или сдаст его с потрохами?

Выйдя от прокурора города, Евгений набрал Кайрата.

— Ты сейчас свободен? — не тратя времени на приветствия, поинтересовался он.

— Для вас — всегда! — с энтузиазмом отозвался парень.

Очевидно, он лгал: стажеры в прокуратуре завалены бумажной работой, ведь все стараются спихнуть на них как можно больше собственной ответственности под предлогом того, что им нужно практиковаться. Большинство не выдерживает и сбегает, не проработав и года, но Кайрат Мустафин держался стойко, и Евгений подозревал, что парень далеко пойдет, если не сдуется в ближайшее время.

— Что я должен делать? — спросил Кайрат.

— Забеги ко мне после обеда — обсудим, — туманно ответил Евгений и повесил трубку.

* * *

— Да, грустненько все это, — проговорил Иван Гурнов, доливая армянский коньяк в бокал Мономаха.

Друзья сидели в кабинете заведующего патологией: длинный и трудный день закончился — и они с полным правом наслаждались обществом друг друга и прекрасным напитком, поставляемым начальнику хирургом отделения ТОН Севаном Мейрояном, один из родственников которого владел коньячным заводом где-то под Ереваном.

— И не говори, — поддакнул Мономах, тяжело вздыхая. — Я люблю, когда они выживают!

— Что говорят нейрохирурги?

— Да ничего хорошего: пациентка в коме, активность мозга минимальная.

— То есть шансов…

— Практически нет.

— Полиция тебя уже навестила?

— Мужик из ГИБДД приходил, я рассказал все как было.

— Почему она выскочила на проезжую часть? — недоуменно развел руками Гурнов. — Она же вроде адекватная и не под парами?

— Насколько можно было судить по ее виду, да. Мужик из полиции сказал, что они пытаются отследить ее путь по камерам: вдруг ее кто-то преследовал, поэтому она и бежала, не разбирая дороги… Девица, сбившая жертву, по сути, не виновата, ведь она правил не нарушала и ехала со средней скоростью.

— Точно, но ей все равно придется несладко, — согласно кивнул Иван. — А если тетка помрет, то все еще больше усложнится!

— Она приехала в больницу сразу за нами и попросила меня быть свидетелем на суде. Я согласился.

— Как я и сказал, — крякнул Иван, снова наполняя бокалы, — все это печально, но не забывай, что пострадавшая — не твоя пациентка, поэтому не стоит так уж убиваться, Вовка!

— Не моя, ты прав, — снова вздохнул Мономах, — но я пытался ей помочь…

— …и сделал все от тебя зависящее! — закончил за него заведующий патологоанатомическим отделением. — Реанимобиль тоже приехал быстро, но дальше все зависело только от нее самой, от возможностей ее организма, понимаешь? И тут уж ни ты, ни кто-то другой ничего поделать не может!

— Завотделением анестезиологии и реанимации сказал, что после повторного обследования соберется врачебная комиссия: будут решать, отключать ее от аппаратов или еще подождать.

— А родичи у потерпевшей есть?

— Понятия не имею, — пожал плечами Мономах. — Но они все равно роли не сыграют: все зависит от решения консилиума.

— Их мнение будет иметь значение, когда встанет вопрос о трансплантации органов, — заметил Гурнов, разглядывая бокал в свете настольной лампы: напиток отливал золотом и казался густым, словно мед.

— Точно, — воскликнул Мономах, ударив себя ладонью по лбу, — об этом я как-то не подумал!

— А следовало, ведь такая ситуация — лакомая история для трансплантологов: если мозг в отключке, а все остальное работает, то можно спасти с десяток человек!

— В нашей больнице нет отделения трансплантологии.

— Я в курсе, но ты же знаешь, как быстро распространяются слухи в тесном сообществе профессионалов: бедняжка еще не успеет попасть в базу доноров органов, как налетят «коршуны»!

— Я бы не называл так трансплантологов, — поморщился Мономах, которого покоробило слово, использованное приятелем. — Они не виноваты, что в нашей стране эта область медицины, несмотря на ее востребованность, находится в загоне!

— Правда твоя, — развел длинными, похожими на крылья цапли руками Иван. — Мне тут случайно попалась в руки статистика: если в Штатах за прошлый год сделали более десяти тысяч пересадок печени, то в России, для сравнения, чуть более восьмисот. Я уже не говорю о трансплантации сердца: у нас в прошедшем году провели всего две подобные операции! А почему? Вовсе не из-за того, что наши специалисты хуже — хотя, конечно, практика много значит и врач становится профессиональнее с каждой следующей операцией: проблема в том, что в нашей стране не развито донорство органов.

— Верно, — кивнул Мономах. — Есть лишь две возможности: получить орган от родственника — как правило, это почка или печень — или дождаться пациента, смерть мозга которого зафиксирует врачебная комиссия…

— И надеяться, что он, паче чаяния, окажется добровольным донором органов или что его родичи согласятся, чтобы формально умершего «разобрали» на запчасти, — закончил за него Гурнов. — Или не найдется никого, чтобы запретить изъятие органов.

— А тебе не кажется, что ты торопишься, Ваня? — недовольно скривился Мономах. — У меня впечатление, что мы делим шкуру неубитого медведя: пострадавшая еще жива!

— Вовка, мне жаль это говорить, правда, мы ведь с тобой оба знаем, что прогноз…

Патолог не закончил. Вместо этого он еще раз наполнил пузатые бокалы на четверть и повертел свой между большим и указательным пальцами.

Мономах отлично понимал, что имеет в виду его лучший друг: скорее всего, женщина, которой он пытался помочь, умрет в ближайшие несколько дней. Даже если удастся разыскать ее родственников, вряд ли они согласятся на донорство, если только сама потерпевшая не оставляла соответствующих указаний, что маловероятно. Но в отсутствие тех, кто станет возражать против трансплантации, врачи вправе сами решать, что делать с пациентом, у которого отсутствует мозговая активность. Выходит, жизни и здоровье нескольких человек зависят от того, есть ли у несчастной жертвы ДТП семья.

* * *

— Вы уверены, что он вам по зубам? — поинтересовался Осман, испытующе разглядывая собеседницу.

Помощник Генерального прокурора испытывал острое чувство зависти к этой тетке: ей нет и пятидесяти, но она выше его по званию, и многие прочат ее в наследницы его непосредственного начальника.

Черт, что за мода пошла назначать бабье на высокие должности?! Ежу понятно, что любой мужик на их месте справится лучше — ох уж это равенство полов… Или, может, Генеральный неровно дышит к Софье Гай? Да нет, быть не может, ведь она ни разу не красотка… Хотя, пожалуй, в классе ей не откажешь: одевается как модель — благо фигура позволяет, ведь она тощая, словно штатив для капельницы, ни задницы, ни груди толком нет…

Софья, в свою очередь, пыталась понять, за каким бесом ей навязали этого дядьку — чтоб присматривал за ней и тормозил любые ее действия, не иначе! Она бы с гораздо большим удовольствием скаталась в Питер без сопровождающих, сделала бы все поскорее и вернулась, пока никто не успел присесть на уши шефу и помешать ее далеко идущим планам, ведь ей стольким пришлось пожертвовать, чтобы оказаться там, где она сейчас. Ни одна женщина до нее не забиралась так высоко в Генеральной прокуратуре — что уж говорить о провинциальной девчонке, приехавшей на Белорусский вокзал из Могилева с единственным чемоданом!

— Боитесь? — фыркнула она в ответ на его вопрос, делая очередной глоток из чашки: кофе уже почти остыл, но Софья не ощущала ни вкуса, ни температуры напитка, поглощенная мыслями о предстоящем допросе и о том, какие плюшки сулит ей его успешное завершение. В том, что успех гарантирован, она ни секунды не сомневалась.

— Боюсь? — переспросил Осман. — Вовсе нет, просто… Что вам известно об этом Паке?

— Достаточно, чтобы понять, что наша поездка легкой не будет, — пожала плечами Софья. — Однако это не повод для опасений: у нас есть железобетонные улики против него, поэтому, как бы его ни поддерживали СМИ…

— Я слышал, что дело не только в них, — перебил ее напарник. — У Пака есть высокий покровитель не то в ФСБ, не то аж в…

— Глупости, — отмахнулась Софья. — Если бы это было так, нам бы даже приблизиться к нему не позволили! Думаю, он сам распускает подобные слухи, чтобы распугать недоброжелателей, а их у него, по моим сведениям, в избытке. У нас есть неопровержимые факты, — она постучала указательным пальцем по лежащей на столе кожаной папке, — и против них у Пака вряд ли найдутся аргументы.

Осман вовсе не был так в этом уверен: он много слышал об этом парне и понимал, что так называемые факты легко разложить на атомы и отправить в космос, если прокурор сам не посыплется. А в то, что такой человек, как Евгений Пак, это сделает, верилось еще меньше.

Сидя в столовой прокуратуры Санкт-Петербурга, представители Генеральной прокуратуры ловили на себе подозрительные взгляды окружающих: скорее всего, слухи о проверке деятельности одного из их коллег уже распространились, и, как бы местные ни относились к Паку, они все же считали его одним из своих, а эти двое — пришлые «варяги», которых стоит сторониться. Интересно, удастся ли разговорить кого-то из них, чтобы получить дополнительный компромат на подозреваемого? Софья очень на это надеялась.

— Ну и где он, этот неуловимый Пак? — сердито пробормотала она. — Почему его нет на рабочем месте? Он что, сам решает, когда ему приходить на службу?

— Начальство в курсе, — пожал плечами Осман. — Мерзлин сказал, что у Пака интервью…

— Тоже мне, артист больших и малых театров, — раздраженно перебила напарника Софья. — Ничего, мы ему крылышки-то подрежем!

Осман вслух ничего не сказал, а про себя подумал: чего это она так старается — не иначе, ей что-то пообещали на самом верху? Надо бы разузнать.

Зазвонил телефон, и Гай, выслушав говорившего, дала отбой.

— Пошли, — скомандовала она. — Время стричь барашка!

* * *

Стоя на тротуаре напротив больницы, Мономах оглядывался в поисках такси, которое вызвал для него Гурнов: сам патолог дожидался свою невесту, адвоката Марину Бондаренко, которая должна была за ним заехать по дороге с работы.

Хорошо иметь кого-то, кто о тебе позаботится, — может, он стареет? Еще пять лет назад подобные мысли его не посещали, ведь Мономах не сомневался, что сам способен справиться с любыми обстоятельствами. Он и сейчас в это верил, но как же приятно, когда кто-то готов подставить плечо, предложить помощь или даже отругать за какой-то косяк! И не то чтобы рядом с ним нет любящих людей: помимо уже взрослого сына Артема, есть Сархат, его «домоправитель», к которому он давно относится как к родному, а еще Дениска, мальчишка-вундеркинд, над которым Мономах оформил опеку, чтобы тот не попал в детдом после гибели старшей сестры. Проблема в том, что в этом окружении он ощущает себя единственным взрослым, хотя и Артему, и Сархату уже за двадцать: все равно Мономах — самый старший в этой компании, а значит, вся ответственность, что бы ни происходило, лежит на нем. А как хочется, чтобы любимая женщина разделила ее с ним… Вот почему он завидовал Ивану Гурнову, который, несмотря на несколько неудачных браков, все же нашел Марину, — завидовал по-доброму, как друг, но сильно!

Удивляло не это, а то, что каждый раз, когда он задумывался о личной жизни, перед глазами тут же всплывал образ Аллы Сурковой. Они друзья, им интересно разговаривать о разных вещах, включая профессиональные темы, и, самое главное, ни о какой романтике между ними речь ни разу не шла. И все же Мономах постоянно ловил себя на том, что Суркова почти постоянно присутствует в его мыслях, даже в те моменты, когда он лежит в постели с любовницей и, по совместительству, начальницей Анной Нелидовой — вот ужас-то! Правда, в последнее время ему удавалось с успехом избегать интима из-за занятости. Это и в самом деле было так, поэтому Анна относилась к сложившейся ситуации с пониманием, но Мономах знал, что рано или поздно им все же придется объясниться, страшился неизбежного разговора и всячески пытался оттянуть этот момент. О том, чтобы попытаться перевести их с Сурковой общение на новые рельсы, он также задумываться не хотел: разве можно начинать новые отношения, не закончив старые? Да и Алла, скорее всего, не думает о нем как о мужчине, воспринимая исключительно как приятеля… И возможно, как врача.

Ну вот, даже сейчас, в ожидании такси, он снова подумал о ней! Правда, Алла сама не водит, но она могла бы приехать на такси и забрать его… Черт, что за странные идеи? Поздновато уже задумываться о новом браке, ведь полтинник ему маячит уже в недалеком будущем, а Суркова из тех, на ком женятся, — нечего и думать, что она согласится стать его любовницей! Она моложе его, она еще может найти подходящего мужчину и даже завести детей, но почему мысли об этом так неприятны? Где же это такси…

— Владимир Всеволодович, погодите!

Через больничный двор к нему спешил запыхавшийся человек, и Мономах инстинктивно сделал пару шагов ему навстречу. В этот самый момент пиликнул его телефон, возвещая о том, что машина где-то рядом. Кто этот мужик? Он приблизился, тяжело дыша — и немудрено, ведь весу в нем центнера полтора… Помнится, когда они встретились с Сурковой, она тоже весила… Ну вот опять — почему он снова думает о ней?!

— Вы же доктор Князев, верно? — отдуваясь, спросил толстяк. Он был невысок, и длинный белый плащ, который на другом выглядел бы щеголевато, делал его похожим на небольшой сугроб, хотя снег сошел уже пару недель назад.

— Ну да, это я, — неохотно ответил Мономах, оглядываясь: вон она, машина, припаркована на противоположной стороне переулка. — Вы родственник пациента? Можно побыстрее: меня ждет такси…

— Нет, я не родственник, — перебил его незнакомец. — Меня зовут Александр Иванович Рокотов, и я следователь по делу Лавровой.

— Лавровой?

— Жертвы ДТП.

— А-а… погодите, вы сказали «следователь» — по ДТП возбудили дело?

— Да, и теперь это не дело о ДТП… Вернее, не только о ДТП.

— Что вы имеете в виду?

— За вами такси приехало? — вопросом на вопрос ответил Рокотов.

— Да.

— Отпустите его: я сам вас отвезу.

— Но я…

— Нам нужно поговорить, Владимир Всеволодович, и как можно скорее!

— Я живу за городом.

— Отпустите машину и возвращайтесь — я отвезу вас, куда скажете.

Подавив вздох, Мономах шагнул на проезжую часть. Через десять минут они ехали во внедорожнике следователя по направлению к шоссе. И почему маленькие мужчины так любят большие машины? Это как-то связано с подсознательным желанием компенсировать недостаток роста? Однако он вынужден был признать, что Рокотов — отличный водитель: тот ловко лавировал в плотном потоке автомобилей, держась на грани предельной скорости, но не превышая ее.

— Владимир Всеволодович, можете рассказать, как вы стали свидетелем ДТП? — попросил следователь, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

— Но я же уже все рассказал парню из…

— …ГИБДД. Я читал ваши показания, но все равно прошу сделать это еще раз, хорошо? Постарайтесь припомнить малейшие детали: они могут оказаться гораздо более важными, чем вам кажется.

Пожав плечами, Мономах вкратце изложил свою версию событий.

— Почему возбудили уголовное дело? — задал он вопрос, закончив свой рассказ. — Разве это не простой наезд?

— Боюсь, что нет, — ответил Рокотов. — Жертва выскочила на проезжую часть перед едущими автомобилями, на красный свет. Она не была пьяна, не находилась под воздействием наркотиков, а все, кто ее знал, характеризуют потерпевшую как уравновешенную и спокойную особу. Так почему же она так поступила?

— Может, торопилась перейти на другую сторону в неположенном месте? — предположил Мономах. — Мне, как травматологу, отлично известны подобные случаи, ведь зачастую именно после них люди становятся моими пациентами!

— Не-а, — покачал головой Рокотов. — Она бежала еще до того, как оказалась на дороге: это зафиксировали камеры наружного наблюдения, мимо которых она пронеслась.

Мономах впервые взглянул на своего водителя с интересом: а он не так прост, этот Рокотов! В девяноста процентах из ста случившееся с Лавровой сочли бы обычным дорожным происшествием: выбежала и выбежала, сбили и сбили. Однако этот мужик заморочился выяснением причины странного поступка незнакомой ему женщины, и это заслуживало уважения.

— Я проследил ее путь до конечной точки, — продолжал между тем следователь. — Она пробежала по двум переулкам, прежде чем выскочить на проезжую часть, потеряв при этом пластиковый пакет с покупками. Разве это не означает, что ее что-то сильно напугало?

— Или кто-то, — едва слышно проговорил Мономах.

— Что?

— Нет, ничего — продолжайте, пожалуйста.

— Я говорю: какая женщина рванет со спринтерской скоростью с полными сумками в руках, если хочет перейти дорогу, находящуюся в паре кварталов? Это уже не говоря о том, что ее дом находится в противоположной стороне!

— В самом деле? — встрепенулся Мономах. — Так она уже подходила к дому?

— Именно, поэтому у нее не было никакой необходимости бежать туда, где она в результате и оказалась! Лаврова возвращалась с работы. Она вышла из метро, зашла в пару продуктовых магазинов и… попала под машину там, где ей абсолютно нечего было делать!

— А на камерах, случайно, не видно…

— Кто ее напугал? К сожалению, нет. Вот почему так важны показания тех, кто присутствовал при несчастном случае.

— То есть вы уверены, что пострадала она случайно?

— Да: автомобилистка знать не знает жертву и находится в полной прострации.

— Еще бы, ведь ей грозит тюрьма, если Лаврова умрет… Или нет, если удастся доказать, что ее и вправду кто-то преследовал.

— Верно, — кивнул Рокотов. — Если выяснится, что все не случайно, виновница ДТП выйдет сухой из воды, ведь она не могла предвидеть такое развитие событий. Я отсмотрел запись с видеорегистратора гражданки Акименко — ну это та, что сбила потерпевшую, — но на ней ничего особенного не заметил. Может, вам есть что сказать?

Мономах задумался.

— Да нет, не то чтобы… — ответил он после паузы, во время которой пытался припомнить детали случившегося. — Хотя, пожалуй, одна странность все же имела место!

— Слушаю вас внимательно!

— Когда я осматривал пострадавшую, какой-то мужчина активно выражал желание отвезти ее в больницу, объясняя это тем, что машину реанимации придется долго ждать.

— Что за мужчина, описать сможете?

— Честно говоря, лица его я не разглядел, так как был занят пациенткой, — признался Мономах. — Только, знаете, меня покоробила его настойчивость…

— И что вы ему сказали?

— Сказал, что пострадавшую нельзя передвигать, так как у нее могут оказаться внутренние повреждения или серьезная травма позвоночника.

— А куда этот доброхот делся потом?

— Куда? Э-э… понятия не имею! Кажется, он уже уехал ко времени прибытия реанимобиля…

— Ясно. Я еще разок просмотрю записи с видеорегистраторов и попытаюсь найти этого человека.

— Думаете, это важно? Он точно не имел отношения ни к наезду, ни к преследованию пострадавшей: мужик ехал за мной в фургоне…

— В фургоне?

— Ну да — он так сказал, а сам я его автомобиля не видел.

— Уже что-то!

Выглянув в окно, Мономах увидел, что они проехали примерно половину пути. За окном сгущались сумерки, но они уже не такие плотные, как осенью или ранней весной: приближается время, которое с нетерпением ожидают все петербуржцы и гости города, — пора белых ночей… Бедная Лаврова, скорее всего, до них не доживет.

* * *

«Вживую он выглядит даже эффектнее, чем на экране, хотя в студии накладывают грим и используют светоотражатели, отчего лицо кажется более гладким, а черты — более резкими», — думала Софья, с любопытством разглядывая сидящего перед ней мужчину в безупречном темно-синем костюме. Белоснежную рубашку украшал синий галстук без рисунка — прям Мистер Монохром… Густые темные волосы слегка вьются и зачесаны назад, открывая широкий лоб. Скулы, скорее высокие, нежели широкие, как у большинства монголоидов, и острые, словно выпиленные умелым резчиком по дереву. Челюсть квадратная, рот небольшой, но чувственный, с четкой линией губ… Но самой выдающейся и удивительной особенностью этого необычного лица были, конечно же, глаза — раскосые, но довольно большие, они имели цвет настолько светло-карий, что казались желто-оранжевыми при искусственном освещении — как у тигра или кота. Интересно, с чем же тебя едят, Евгений Пак? Софья считала себя акулой, но сейчас перед ней находился явно не какой-то карась, а рыба покрупнее… Или поопаснее?

— Вам есть что сказать? — задала она вопрос, продолжая прерванный разговор, во время которого изложила собеседнику претензии Генеральной прокуратуры в отношении его.

— По поводу? — спросил он, сохраняя на лице выражение безмятежности.

Почему он так спокоен — невиновен или уверен в собственной безнаказанности ввиду высокого покровительства? В сущности, Софье плевать на степень его вины: начальство сказало «прижать» Пака — и она сделает это, даже если окажется, что он чист, словно новорожденный младенец. Тем не менее ее слегка беспокоило то, о чем упомянул Осман. Похоже, он прав: это дельце легким не будет!

— Против вас выдвинуто обвинение, — напомнила Софья.

— Официально?

Хороший вопрос. Ответ — нет, но она не собиралась раскрывать карты раньше времени. Ее возможный успех строился на том, что прокурор сам посыплется под давлением неоспоримых, по возможности, доказательств. Но кажется, Паку ответ не требовался, потому что он продолжил почти без паузы:

— Насколько я понимаю, на данный момент у меня статус свидетеля? Обвинение предъявлено следователю Михееву, который, в свою очередь, указал на меня. Что у вас есть, кроме его слов? Чтобы изменить свидетельский статус на статус обвиняемого, этого недостаточно!

— Есть показания Пеньковского…

— Значит, вы чувствуете себя во всеоружии, имея на руках лишь слова осужденного убийцы и коррумпированного следователя, который занимался подтасовкой улик? Я спросил: что у вас есть на меня? Может, письменное требование добыть доказательства преступным путем или аудиозапись, где я предлагаю Михееву подбросить подозреваемому орудие убийства с кровью его жертв? Нет? Тогда я не считаю, что должен с вами разговаривать!

Пак уже начал подниматься со стула, и Софья поняла, что утрачивает инициативу. Она испытывала не столько злость, сколько удивление оттого, что зам прокурора Санкт-Петербурга ведет себя так взвешенно и невозмутимо. Если уж совсем начистоту, он демонстрировал поведение человека, который ни в чем не виноват, и это обескураживало.

— Погодите! — воскликнула Софья, с неудовольствием слыша в собственном голосе истерические нотки. — Мы не закончили!

— Неужели?

Пак опустился на сиденье, его холеное лицо при этом не выражало ничего, кроме скуки.

— Вы же не станете отрицать, что дважды отправляли дело Пеньковского на доследование? — уточнила она, глядя в свои записи.

— Зачем бы мне отрицать очевидное? — пожал плечами Пак.

— То есть вам не хватало доказательной базы?

— Разве не за этим дела обычно возвращаются следователю?

— Но с Михеевым у вас проблем не возникло?

— Верно. После того как первый следователь не сумел представить хоть сколько-нибудь вменяемых доказательств, его место занял Михеев, которому удалось добыть необходимые улики.

— И вас не интересовало, каким способом он это сделал?

— Разве прокурору пристало расследовать деятельность следователя? Я слышал, есть какое-то э-э… Управление собственной безопасности, кажется?

Да он откровенно издевается, потешается над ней!

— Я правильно понимаю, что ваше обвинение строилось на представленном суду предполагаемом орудии убийства?

— Нет, вы неправильно понимаете.

— Поясните!

— Орудие убийства — отец доказательств, так же как чистосердечное признание — их мать, однако я плохо делал бы свою работу, если бы имел на руках лишь их, предъявляя обвинение. Если вы потрудитесь изучить дело более детально, то заметите, что там есть показания свидетелей. Следы крови, хоть и замытые, были обнаружены на одежде Пеньковского. У подозреваемого отсутствовало алиби на момент преступления, и, наконец, он сам признал вину!

— Но сейчас Пеньковский отрицает свои показания и даже признание в суде, утверждая, что на него оказывалось сильное давление. По словам его адвоката, ему и даже его матери угрожали…

— Кто угрожал? — перебил Софью Пак.

— Что, простите?

— Кто угрожал Пеньковскому и его родственникам — я?

— Михеев.

— Ну и занимайтесь следователем — почему под подозрением оказался я?

— Михеев заявил, что именно с вашей подачи ему пришлось прибегнуть к запрещенному приему!

— С моей… подачи?

— Он говорит, что вы буквально потребовали найти неопровержимые улики, а не копаться в десятках косвенных.

— Каким образом я этого потребовал?

— Вы вернули дело на доследование…

— Ну эдак мы с вами договоримся до того, что любой прокурор, не принимая дело, вынуждает следователей мошенничать!

— Не передергивайте, Евгений Михайлович!

— Скажите, Софья…

— Арнольдовна.

— Скажите, Софья Арнольдовна, вы верите в верховенство закона? — неожиданно поинтересовался Пак.

— Это вопрос с подвохом? — нахмурилась она.

— Что вы, как бы я осмелился шутить с представителем самой Генеральной прокуратуры?! Дело в том, что если мы оба согласны с этим тезисом, то в соответствии с ним никто не может быть голословно обвинен или осужден: необходимо доказать, что он совершил противоправное действие. Для этого недостаточно чьих-то слов — в особенности сомнительных заявлений тех, кого уже поймали! Видимо, ничего иного у вас нет, иначе вы бы уже предъявили серьезные свидетельства против меня. Надеялись, что я испугаюсь и начну оправдываться или даже, возможно, признаюсь в том, чего не совершал, во избежание более тяжелых последствий?

Софья растерялась. Евгений Пак даже не пытался выгородить себя, приводя аргументы, а лишь указывал на прорехи в ее доказательной базе, как матерый прокурор мог бы поучать новичка-стажера. Это она-то новичок?!

— Думаете, СМИ встанут на вашу защиту лишь потому, что вы часто светитесь в телевизоре? — сдерживая закипающую ярость, задала вопрос Софья, испытывая почти непреодолимое желание вцепиться ногтями в лицо человека напротив. — А не боитесь, что они с еще большим удовольствием сожрут вас, узнав, в чем вы подозреваетесь?

— А вы, Софья Арнольдовна, не боитесь, что СМИ узнают, чем вызваны эти подозрения? Что-то подсказывает мне, что люди, отправившие вас «разобраться» со мной, не хотели бы подобного пиара!

— Люди, «отправившие» меня? — переспросила Софья.

Он правда что-то знает или просто догадывается? По застывшему лицу прокурора она ничего не могла прочесть: оно походило на маску фараона, только разрез глаз другой.

— Давайте следовать букве закона, если, как выяснилось, мы оба с вами признаем его верховенство, идет? — вкрадчиво произнес он.

— Вы о чем сейчас, Евгений Михайлович? — нахмурилась Софья.

— Предъявите обвинение. Официально. И тогда я найму адвоката и начну защищаться. А до тех пор не вижу смысла подыгрывать человеку, который строит предположения, основываясь лишь на словах преступников. Увидимся, когда вы начнете действовать в рамках, установленных системой правопорядка Российской Федерации!

С этими словами Пак поднялся и под изумленным взглядом Софьи проследовал к двери. А она осталась сидеть, размышляя над тем, что все это, черт подери, было.

* * *

Подойдя к кофейному автомату, Евгений сунул в прорезь банкноту: ему срочно требовался допинг, потому что беседа с теткой из Генпрокуратуры высосала его почти досуха. Мила непременно подняла бы хай, ведь гастроэнтеролог строго-настрого запретил ему пить черный кофе, противопоказанный при язве, однако то, чего жена не видит, не происходит, верно?

Кто подослал эту бабу? Она явно не из простых — об этом говорит и ее внешний вид, и поведение. Во время разговора он держался уверенно, даже вызывающе, однако все его внутренности были сжаты в тугой комок от осознания очевидного факта: Софья Гай приехала вовсе не для того, чтобы что-то расследовать, — ее целью является подвести его под статью, и ее не остановит ничто, кроме разве что пули! Если у нее получится, все дела, которые когда-либо вел Евгений, подвергнутся пересмотру, а приговоры могут быть аннулированы. У него много врагов, как среди коллег, так и в стане следователей, которых он заставлял рыть носом землю в поисках доказательств, с которыми не стыдно выйти в суд, поэтому они с удовольствием кинутся травить его, словно гончие лису… Это ни за что нельзя допустить.

— Евгений Михайлович, вы в порядке?

Знакомый голос заставил его встрепенуться: Кайрат Мустафин, его бывший стажер, неожиданно нарисовался рядом.

— Кайрат… — пробормотал он. — Ты чего здесь?

— Видел, как вас вызвали на, гм… беседу. О чем вы говорили почти три часа?

— Три?

Евгений взглянул на наручные часы: в самом деле, парень прав, а он и не представлял, что провел столько времени наедине с этой неприятной особой!

— Я могу что-то для вас сделать? — спросил Кайрат.

Евгений окинул стажера быстрым взглядом. Со времени их совместной работы прошло около месяца, и он заметил в Кайрате перемены: парень похудел и осунулся — видать, совсем его загоняли! Евгений знал, что Мустафина взяли на ставку, однако ему было отлично известно и то, что к молодежи в прокуратуре относятся как к рабам, сваливая на них работу, которой не хочется заниматься старшим специалистам. Платят им так мало, будто никто даже и не подозревает, что, помимо скромного питания, работникам еще требуется что-то на себя надевать, где-то жить и даже, что не редкость, обеспечивать семью. Парень напомнил ему деревенского пса — битого, недокормленного, но готового храбро защищать свой дом и хозяина, который плохо с ним обращается… И он, этот мелкий щен, интересуется, может ли помочь Евгению?

— Ты обедал? — спросил он, не отвечая на вопрос.

— Да.

Быстрота ответа наталкивала на мысль о беспардонном вранье. Евгений знал, что парень живет с бабушкой, матерью и сестрой-старшеклассницей, то есть фактически является главой семьи. На него полагаются и от него зависят три женщины, а он зарабатывает такие крохи, что вряд ли способен называться кормильцем семьи. Евгений не являлся завсегдатаем прокурорской столовой, но в те редкие разы, когда он все же там появлялся, Кайрата не встречал: скорее всего, он берет еду из дома, чтобы не тратить деньги.

— Я голоден, — бросил Евгений небрежно, кидая картонный стаканчик с почти не тронутым напитком в мусорное ведро. — Идем, заодно расскажешь мне, что успел накопать по моей просьбе!

Он выбрал небольшой китайский ресторанчик, потому что тот находился во внутреннем дворике. С улицы его заметить невозможно, так что если не знаешь, то и не найдешь, поэтому днем народу здесь — кот наплакал. По вечерам однако же здесь не протолкнуться от завсегдатаев: хоть выбор блюд и не отличается разнообразием, зато порции огромные, а Евгений вознамерился накормить Кайрата как следует, чтобы хватило на пару дней. Конечно же, он знал, что невозможно наесться впрок, но попробовать-то можно! Он сам сделал заказ, понимая, что парню неудобно распоряжаться чужим бюджетом, поэтому он, буде предоставлена возможность, выберет все самое дешевое. Когда заказ принесли, Евгений бросил:

— Налетай!

— А вы? — пробормотал Кайрат, пожирая еду глазами, но не решаясь к ней прикоснуться.

— Мне почти ничего из этого нельзя — только рис, кое-какие овощи и минералку. Так что все — для тебя. Лопай давай: времени у нас не весь день, а всего-то минут сорок!

Кайрата не пришлось просить дважды, и он с аппетитом принялся уплетать бесплатный обед. Позволив ему утолить голод, Евгений, лениво ковырявшийся ложкой в вареном рисе, поинтересовался:

— Тебе удалось найти время, чтобы выполнить мою просьбу?

— А как же! — с набитым ртом проговорил тот. — Я все…

— Прожуй сначала, — предложил Евгений, опасаясь, как бы парень не подавился.

— Я все сделал, — сказал тот, последовав совету, проглотив пищу и запив ее минеральной водой. — Изучил дело Пеньковского, как вы и просили.

— Меня интересует орудие убийства.

— Нож со следами крови обеих жертв? Там все чисто…

— Нет, не чисто: следак признался, что подмахнул его, когда я якобы затребовал более весомые вещественные доказательства!

— Погодите… вас что, обвиняют в содействии в подмене улик?!

Кайрат даже вилку выронил от возмущения.

— А ты быстро соображаешь, — похвалил Евгений. — Только в одном ошибся: мне шьют не просто содействие, а давление на следователя!

— Но это же ерунда! — воскликнул Кайрат. — Зачем бы вам такое делать?!

— Видимо, за взятку.

— Взя… вы серьезно?

— Они, по крайней мере, да.

— Разве им не известно, кто ваш отец?

— При чем здесь это?

— Ну он же, это… богатый. В смысле, деньги у него есть!

— Ну, во-первых, деньги есть у отца, а не у меня. Во-вторых, взятки дают не только деньгами — еще должностями или прочими плюшками: к каждому человеку можно при желании найти подход и нащупать его уязвимое место.

— Чем я могу помочь? — спросил Кайрат, казалось совершенно потеряв интерес к блюдам на столе.

— Ты не спросил, делал ли я это, — заметил Евгений.

— Я знаю, что не делали.

— Знаешь?

— Вы не такой человек, чтобы подменять улики ради чего бы то ни было. Я вам верю, так что…

— Супер! Тогда рассказывай, что удалось узнать.

— Вы же не предупредили, что искать! — развел руками Кайрат. — Может, лучше начнете задавать вопросы?

— Идет. Напомни мне суть дела: я не успел его перечитать, ведь все произошло слишком уж неожиданно. Дьявол, как обычно, кроется в деталях!

— Хорошо. Итак, вечером двадцать третьего февраля два года назад Пеньковский присутствовал на встрече выпускников своей школы. Там он встретил Ирину Иванову, в которую был безответно влюблен в школьные годы, и ее закадычную подругу Василису Лукьяненко. Иванова призналась, что разведена и воспитывает детей, и Пеньковский решил, что стоит за ней приударить. Все нехило так набрались, и Пеньковский пригласил Ирину продолжить банкет за пределами школы, однако та отказалась ехать без Василисы. Пеньковский не возражал, и все трое, затарившись выпивкой и закуской, поехали в Сестрорецк, где сняли комнату в мотеле на ночь…

— Помнится, защитник задал обвиняемому вопрос, почему они не отправились к кому-то из них домой…

— Пеньковский пояснил, — подхватил Кайрат, — что проживает с матерью, у Ивановой дома находились ее родители и дети, а Лукьяненко вообще состояла в браке. Супруг в тот момент находился в командировке, но она не имела ни малейшего желания тащить приятелей к себе домой во избежание недоразумений. Именно по этой причине они и выбрали загородный мотель: там нет необходимости лишний раз общаться с персоналом, а вероятность встретить кого-то знакомого минимальна.

— Помнится, на процессе адвокат пытался представить дело как убийство в состоянии аффекта, — пробормотал Евгений, откладывая приборы и откидываясь на спинку стула: есть совсем не хотелось, но он все же заставил себя закинуть в рот пару ложек риса, так как доктор настаивал, чтобы он питался каждые три-четыре часа. — Дескать, Пеньковский прилично накидался, подружки тоже здорово набрались и принялись его оскорблять. Не стерпев их шуток и издевательств, он припомнил, как они занимались тем же самым в школе, схватил со стола нож и набросился на женщин, нанеся каждой более двадцати ударов… Я доказывал, что Пеньковский заранее планировал разделаться с женщинами, для чего и принес нож с собой, но он и адвокат в один голос твердили, что нож нашелся в машине у Лукьяненко, на которой все трое и приехали.

— Верно, — подтвердил Кайрат. — Пеньковский утверждал, что им нечем было резать фрукты, поэтому Василиса сказала, что нож есть у нее в машине.

— Казалось странным, что женщина возит с собой нож наподобие армейского, но доказать то, что его заранее приготовил Пеньковский, не представлялось возможным: нож был не новый, поэтому не получилось бы выяснить, где и когда он его покупал. Отпечатки на орудии убийства принадлежали только Пеньковскому, но он заявил, что сам резал фрукты, поэтому на ноже и нет следов рук ни одной из подруг.

— Очевидно же, что Пеньковский врал! — стукнул кулаком по столу Кайрат.

— Ничто не очевидно, если этому нет доказательств, друг мой, — покачал головой Евгений. — Сейчас он говорит, что вообще ничего не делал, а признательные показания давал под давлением следователя. Он даже заявляет, что Михеев бил его и угрожал его матери!

— Но ведь был проведен следственный эксперимент…

— По словам Пеньковского, это Михеев сказал ему, что говорить, поэтому следственный эксперимент тоже поставлен под сомнение.

— Они что, сомневаются во всех доказательствах и уликах? — спросил Кайрат.

— Малейшее сомнение в чем-то одном автоматически заставляет усомниться во всем. Если будет доподлинно доказано, что Пеньковский не пользовался представленным в суде ножом, все остальное тоже покажется не заслуживающим доверия!

— Вы действительно поначалу отказывались принимать дело?

— Так и есть: там было слишком много нестыковок, да и Пеньковский вину не признавал. Когда Михеев вошел в дело, он взял быка за рога и заставил подозреваемого дать признательные показания.

— Вы говорили ему, что он должен добыть орудие убийства любыми путями?

— Естественно, нет! Это стало приятным бонусом, но к тому времени, как я получил дело от Михеева, там уже хватало на приговор. Ты же читал дело, так? На месте преступления обнаружили многочисленные потожировые следы, принадлежавшие подозреваемому: он пытался их стереть, но не до всего, как говорится, руки дотянулись. Кроме того, камера на въезде засняла, как машина с троицей въехала на территорию. Продавщица из круглосуточного магазина, где они закупались за сорок минут до того, опознала и его, и девиц. Сначала она покочевряжилась, ведь приходилось признаться, что она нарушила закон и продала-таки алкоголь после разрешенного времени, но Михеев не оставил ей выхода. В магазине камеры отсутствуют, но на соседней остановке опера одну все же нашли, поэтому продавщица раскололась. Пеньковский хорошенько прибрался в номере, но от пятен крови, которые оказались там повсюду, избавиться не так-то просто.

— Практически невозможно, — подтвердил Кайрат. — Особенно если в распоряжении имеется специальное оборудование… Сразу после задержания Пеньковский вообще отрицал, что ездил вместе с убитыми, и утверждал, что они расстались вскоре после того, как уехали со встречи выпускников.

— Правильно. Потом, под давлением улик, ему пришлось признаться, что они поехали в мотель для продолжения веселья, но он заявил, что уехал раньше, так как дома ждала больная мать, а подружки якобы остались. Подозреваемый говорил, что не знает, что произошло с бывшими одноклассницами после его ухода. На выезде с территории камер нет, поэтому непонятно, как и в какое время Пеньковский покинул мотель.

— Вы так хорошо помните детали, хотя и не читали дело повторно! — восхитился Кайрат. — Я вот делал это всего-то дня два назад, а кое-что совершенно упустил!

Прокурор оставил его реплику без внимания. Фотографическая память являлась его главным козырем: единожды прочтя любой текст, он запоминал его практически дословно, не прилагая для этого никаких усилий и не пользуясь какими-то особыми техниками. Даже в том случае, если он не понимал ни слова, как в области медицины или, скажем, нефтедобычи, мозг Евгения все равно запоминал информацию и в любой момент мог ее воспроизвести в случае необходимости. Чуть меньше двадцати лет назад эта его особенность здорово ему пригодилась… Но его бывшему стажеру вовсе не обязательно об этом знать!

— А что известно об орудии убийства? — спросил Кайрат.

— Нож не новый, — повторил прокурор. — Его купили задолго до убийства. Он китайского производства, ничего эксклюзивного. Тем не менее он полностью соответствовал ранам на телах потерпевших, поэтому и не возникло ни малейших подозрений, что с уликой что-то не так.

— Если вы говорите, что доказательств, вкупе с признанием Пеньковского, и так хватало, то зачем Михееву понадобилось подкладывать «левое» орудие убийства — он что, так сильно хотел отправить Пеньковского в колонию?

Евгений помолчал пару минут.

— Чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что все это затеяно только ради меня, — проговорил он наконец.

— Что вы имеете в виду?

— Если удастся доказать, что я имею отношение к подтасовке улик, не только дело Пеньковского подвергнется пересмотру: все мои дела за последние годы разберут на атомы, а значит…

— А значит, — подхватил Кайрат, — все решения суда могут быть отменены! Это правда возможно?

Евгений пожал плечами.

— Такое редко случается, но чем черт не шутит? И все же я не собираюсь так легко сдаваться и позволять какой-то мрази портить мне жизнь!

— Рассчитывайте на меня, Евгений Михайлович, — сказал Кайрат. — Я сделаю все, что вы скажете!

— С какой стати?

— Что?

— Почему ты так рвешься в бой? — испытующе глядя на собеседника, поинтересовался Евгений. — Разве у тебя не достаточно своей работы? Новичков в прокуратуре гоняют в хвост и в гриву…

— Просто я вам доверяю.

— Неужели?

— Я точно знаю, что вы этого не делали… в смысле, не требовали от следователя подбросить орудие убийства. Поэтому я уверен, что что-то в этом деле не так. И еще, у вас ведь есть какой-то план, да?

— Что ж, ты прав, — усмехнулся Евгений. — У меня и впрямь есть пара идей.

— Слушаю!

— Во-первых, Михеев не сумел бы провернуть такое дело в одиночку: судмедэксперт тоже должен быть замешан. Без его участия следаку не удалось бы доказать, что нож с места преступления и тот, что представлен в качестве вещдока, один и тот же!

— Точно… Генпрокуратура тоже так считает?

— По понятным причинам они не станут делиться со мной своими подозрениями.

— Ну да, конечно… И что же делать?

— Я поболтаю с экспертом: он в том же положении, что и я, даже хуже. Если выяснится, что он помог Михееву, его не просто уволят — его посадят! Однако если я прав и все это затеяно из-за меня, эксперта могут и не тронуть… Знать бы, из-за какого конкретно моего дела все это происходит!

— Считаете, проблема не в том, чтобы утопить вас, а в том, чтобы пересмотреть какое-то определенное дело?

Евгений задумчиво кивнул.

— Ясно… Вы сказали, есть пара идей?

— Я не очень хорошо знаком с Михеевым, но кое-какие слухи до меня доходили.

— Что за слухи?

— Похоже, наш следователь нечист на руку: он без всякого стеснения брал на лапу, но ни разу не спалился.

— Вы полагаете, он не просто так горел желанием засадить Пеньковского?

— Вряд ли только из любви к искусству: ему точно заплатили. Или, может, надавили… Вот только кто бы это мог сделать?

— Сомневаюсь, что родственники жертв, ведь они — люди простые, без особых связей.

— То, что нам о чем-то не известно, не означает, что этого нет.

— Вы имеете в виду, что в деле есть не все сведения?

— Точно. Нужно найти того, кто связан с делом Пеньковского и в то же время обладает деньгами или возможностями.

— Я попытаюсь, Евгений Михайлович, — пообещал Кайрат. — Скажите, а могу я привлечь к делу кого-то еще?

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— Дашу и Илью.

— А-а… что ж, делай, как считаешь нужным. Начнем, как я уже сказал, с орудия убийства: меня интересует, в какой момент оно всплыло. По словам Пеньковского, он сам выдал его следаку в надежде на снисхождение, однако теперь утверждает, что нож ему предъявил Михеев.

— В деле значится, что о местонахождении ножа рассказал Пеньковский, — заметил Кайрат. — Интересно, как Генпрокуратура вообще узнала о подмене?

— Очень правильный вопрос!

— Пеньковский написал жалобу?

— Вот это-то и нужно выяснить. Его мамаша — весьма активная дама, но, сдается мне, она не сама все это придумала: кто-то ей посоветовал предпринять определенные действия.

Расставшись с Кайратом, Евгений двинулся в сторону парковки. В его голове роились десятки мыслей, наталкиваясь друг на дружку и сбивая с толку. Ну почему он должен думать еще и об этом, когда необходимо решать кучу проблем, связанных со службой?! В одном Гай абсолютно права: репортеры благосклонны к нему лишь до тех пор, пока он являет собой образчик безупречного слуги закона. Стоит им почуять кровь, они набросятся на него и станут рвать на части, словно стая злобных пираний! И любовь СМИ, и их ненависть одинаково опасны и чреваты самыми непредсказуемыми последствиями. В общем, все как у Грибоедова:

Минуй нас пуще всех печалейИ барский гнев, и барская любовь…

Когда он устроился в салоне своего автомобиля, зазвонил телефон.

— Баба из Генеральной потребовала твоего отстранения, — сообщил Мерзлин, не тратя времени на предисловия. — Я отказал — по крайней мере, до тех пор, пока она не представит доказательства того, что тебя подозревают не беспочвенно.

— Спасибо, — сказал Евгений, но не успел больше ничего добавить, так как начальник тут же пояснил:

— Мы с тобой — не самые лучшие друзья, Евгений Михалыч, но я совсем не горю желанием оказаться крайним, когда моего непосредственного подчиненного выставят коррумпированным сотрудником или, еще хуже, мошенником. Так что разберись с этим делом поскорее, а я, со своей стороны, попытаюсь прикрыть тебя, но имей в виду: это ненадолго!

* * *

— Эй, ты чего тут?

Голос Ивана вернул Мономаха к реальности.

— Только не говори, что ты куришь! — Патолог бесцеремонно вырвал сигарету из рук приятеля и выкинул ее вниз, прямо на плиты больничного двора.

— Да я только раз успел затянуться! — возмутился Мономах, но Гурнов и бровью не повел.

— Ты нужен мне живым и здоровым, а не развалиной с раком пищевода, желудка или легких! — парировал он.

Друзья стояли на крыше здания больницы. Вообще-то, обычно дверь оставалась закрытой, чтобы народ не выходил почем зря, а главное — чтобы ни у кого не возникло дурацкого желания сигануть вниз. Они с Иваном давным-давно сделали себе дубликаты ключей и, если желание побыть в одиночестве в течение дня становилось нестерпимым, могли в любой момент выйти на крышу. Большинство врачей, не имевших туда доступа, довольствовались «солярием». Еще лет пять назад территория больницы выглядела донельзя печально: никому не приходило в голову облагородить ее и привести в божеский вид. Главврачи не считали это важным, ведь народ приходит лечиться, а не отдыхать душой, но некоторое время назад все изменилось. После того как в больнице появился отдел соцзащиты, в основном занимавшийся добычей квот и спонсорских денег, его директор, очень деятельная молодая дама, решила взять дело в собственные руки. Как ей удалось получить дополнительное финансирование, доподлинно не известно, однако ее стараниями неухоженный, заваленный мусором двор превратился в симпатичный скверик с красными кленами, пихтами и вечнозелеными кустарниками, а также маленьким фонтаном и скамейками, на которых и пациенты, и медперсонал могли отдохнуть в тишине. Сейчас этот оазис покоя выглядел не слишком привлекательно, так как весна еще не вступила в свои права, даря растениям свежую зеленую листву, а газонам — мягкую траву и простенькие, но такие симпатичные анютины глазки и маргаритки, но уже через месяц все кардинально изменится.

— Опять посещал жертву ДТП? — каким-то непостижимым образом догадался Гурнов, становясь рядом с Мономахом, облокачиваясь о металлические перила и тоже глядя вниз. — Ты — мазохист?

— Я ее не видел, — пробубнил тот. — Сын ее меня разыскал.

— Зачем?

— Благодарил.

— Не кидался на тебя с обвинениями в неправильном и несвоевременном оказании первой помощи, не грозился судами и…

— Нет, ничего такого.

— О как… Обычно на врачей нападают, виня во всех смертных грехах, особенно когда пациент безнадежен. А тут, надо же, благодарный родственник… С другой стороны, ты сделал для этой тетки все, что мог: оказал первую помощь, привез в больничку, напряг нейрохирурга и травматологов… Ну не вышло — так тут нет ничьей вины, верно? Повреждения оказались слишком серьезными.

— Да понимаю я, понимаю, просто…

— Просто ты, со своим гипертрофированным чувством ответственности, не можешь успокоиться и задаешься вопросами типа: «Может, я что-то сделал не так?» или «Может, если бы скорая ехала быстрее…» Поверь мне как специалисту по смерти: ничего бы не изменилось — люди умирают, знаешь ли! Человек предполагает, как говорится, а Бог… Короче, видать, так уж ей на роду написано — умереть под колесами машины.

— Она умрет в больнице, — поправил приятеля Мономах.

— Один хрен.

— Я говорил с завом анестезиологии и реанимации — сегодня вечером консилиум по констатации смерти мозга. Но это не имеет значения, так как сын пациентки отказался пожертвовать ее органы.

— Причина?

— Говорит, у них религиозная семья, хоронить «потрошеное» тело — дело богопротивное.

— Какая потеря!

— И не говори: у нее все органы в отличном состоянии, если не считать мозга, она могла бы спасти много жизней.

— Мне вот все равно, что станется с моей костлявой тушкой после смерти, — пожал плечами патолог. — Так что, коли кому приглянутся мои легкие или почки, пусть забирают! Думаю, печенка не пойдет: в ней слишком много коньяка… Если я отправлюсь к праотцам раньше тебя, распорядишься, лады?

— Твоя будущая женушка Марина прекрасно с этим справится, ведь она адвокат!

— Марины, знаешь ли, приходят и уходят, а мой верный, вечный друг Вовка Князев всегда рядом! Запомнишь мою просьбу?

— Естес-с-сно!

— А если я помру в сильно преклонных годах, когда мои органы окажутся непригодными для пересадки, то все, что останется, пусть отправится в анатомичку Первого меда в качестве студенческого тренажера! А ты что думаешь на этот счет?

— Не-е, я в анатомичку не согласен: желаю, чтобы мой прах развеяли над Финским заливом, хочу постоянно слышать крики чаек. Что касается органов, то я и так донор.

— Ты… прости, что?! Как давно?

— Лет десять уже.

— Ясно. Все-таки жаль, что ее сын заартачился, ведь в одном только Питере примерно сто человек нуждается в пересадке сердца, не говоря уже о других органах! И квот ведь достаточно — вопрос только в донорах… Ну, ты надышался? Пошли внутрь, а то холодно, черт подери, — чай, не июль месяц!

* * *

Впервые за долгое время Евгению не хотелось возвращаться домой. Он намеревался скрывать от жены неприятности на службе так долго, как сможет, но понимал, что Людмила, с ее гиперчувствительностью ко всему, что касалось супруга, непременно заподозрит неладное.

Поэтому он минут сорок колесил по городу, прежде чем направиться к дому.

— Чего так долго?! — воскликнула Мила, встретив мужа в прихожей. — Ужин давно готов!

— Рисовый отвар стынет? — буркнул Евгений, снимая плащ.

Людмила насупилась: с тех пор как гастроэнтеролог поставил супругу диагноз «язва желудка», он постоянно подначивал ее рисовым отваром — единственным блюдом, разрешенным в первые несколько дней после тяжелого приступа. На самом деле попробовать данный шедевр кулинарного искусства Евгению так и не довелось: Мила изощрялась как могла в рамках «диеты для язвенников», стараясь сделать еду не только безвредной для любимого мужа, но и вкусной. Беда в том, что теперь ей приходилось готовить два вида блюд — для Евгения и для остальных членов семьи. Единственной, кто с восторгом воспринял перемены в питании, стала старшая дочь Юля: ученицу Балетной академии всегда волновала проблема лишнего веса, а с тех пор как ей досталась одна из главных ролей в балете прославленного Игоря Байрамова, она стала еще более разборчивой в еде. Зато Анатолий и Алина наотрез отказались питаться как пациенты гастроэнтерологического отделения больницы, поэтому Людмиле теперь приходилось тратить вдвое больше времени на готовку. Благо у нее имелась золотая свекровь, которая, несмотря на занятость, умудрялась пару раз в неделю заскочить и забить холодильник до отказа.

— Сегодня суп-пюре из шпината на курином бульоне и индюшачьи котлеты, — сказала она, видя, что муж не обращает внимания на ее обиду. Это могло означать лишь одно: что-то случилось на службе.

— Супер, — равнодушно проговорил Евгений и направился в ванную.

Он провозился там минут двадцать — еще один настораживающий факт, так как обычно принятие душа занимало у него не более пяти-семи минут. Но вопросы задавать было бесполезно: супруг не расколется, даже если она применит пытки. Остается ждать, пока он соизволит с ней поделиться, что маловероятно, или воспользоваться собственной шпионской сетью… Но только после ужина.

В то время как Евгений, Юля и Мила (исключительно из солидарности с мужем) ели суп и котлеты на пару, Толик с младшей сестренкой наслаждались жареной курицей с пюре и кимчи, заботливо приготовленной бабушкой. Закончив трапезу, юная балерина удалилась в свою комнату, проигнорировав десерт. Анатолий, схватив с блюда несколько печенек, скрылся в своем логове геймера, и только Алина решила составить компанию родителям — главным образом потому, что намеревалась кое-что с ними обсудить. Очень некстати, по мнению Евгения, так как сейчас он находился не в том настроении, чтобы выслушивать детские проблемы. Однако он не мог спрятаться в кабинете, как бы велико ни было искушение, поэтому нацепил на лицо маску заинтересованности и приготовился немного помучиться.

— Я записалась в танцевальный кружок! — объявила Алина. Родители переглянулись.

— Не многовато двух балерин для одной семьи? — спросил Евгений. — Если еще и Толик захочет…

— При чем тут балет?! — перебила отца девочка. — Не хочу, как Юлька, ничего не есть и заниматься в зале с утра до вечера! Это современные танцы, всего два раза в неделю. Оплатите?

В отличие от близнецов, последовательных и целеустремленных в своих решениях, Алина постоянством не отличалась: каждые несколько месяцев ей требовалось новое увлечение, обычно позаимствованное у кого-то из друзей. В списке дополнительных занятий младшей дочери значились аппликации из соломки, фехтование, тхэквондо, кэндо[2], рисование, хор и еще что-то, что Евгений, как ни старался, вспомнить не смог. Единственным, что Людмила категорически запретила, стал конный спорт: дорого, опасно, а занятия четыре раза в неделю, причем ездить требовалось за город! Кэндо и тхэквондо вот уже три года оставались единственными занятиями Алины, которые она не бросила, а все остальное наскучило ей слишком быстро.

— Как ты сможешь совмещать танцы с занятиями с репетиторами и спортом? — поинтересовалась озадаченная Людмила, так как муж не выразил ни интереса, ни протеста.

— Смогу! — с энтузиазмом воскликнула дочка. — Кэндо и репетиторы не пострадают: занятия по понедельникам и воскресеньям в семь часов, так что…

— Хорошо, — вздохнула Людмила. — Давай попробуем. Мы заплатим за месяц, а там — видно будет, идет?

— Супер! — обрадовалась Алина, а ее мать подумала о том, как же она похожа на отца — даже его любимые словечки использует.

В любом случае, решила Мила, принимая во внимание изменчивое настроение дочери, вряд ли та продержится на новом кружке дольше пары месяцев, а значит, вскоре родителям придется выслушать от нее новые предложения.

Воспользовавшись тем, что разговор подошел к концу, Евгений поспешил ретироваться в свой кабинет. Сначала он планировал немного поработать и попытаться придумать, что делать со сложившейся ситуацией, но при виде компьютера на своем столе вдруг испытал чувство тошноты, а диван так и манил прилечь. Поэтому Евгений сдался ему на милость, прикинув, что лучше поспать здесь, чем тащиться в спальню и бороться с женой, которая будет пытаться во что бы то ни стало вытянуть из него, что не так.

Достав из ящика под диваном плед, он с удовольствием вытянулся, удобно устроив голову на мягком подлокотнике, и принялся наблюдать за рыбами, снующими туда-сюда в аквариуме так деловито, что можно было подумать, будто у них и вправду существуют неотложные и важные дела. Усталость постепенно брала свое, и его глаза стали слипаться. Сквозь дрему Евгений услышал стук в дверь, но решил притвориться крепко спящим: видимо, Мила все же тешила себя надеждой поболтать перед сном.

— Женька, к тебе тут пришли! — возвестила она, просачиваясь внутрь. — Сказать, что ты уже лег?

— Кого принесло в такое время? — сонно спросил он.

— Соседка. Ну та, с парковки…

С Евгения мигом слетели остатки сна.

— Что случилось? — спросил он, садясь и встряхивая головой, чтобы окончательно прийти в себя.

— Может, спустишься?

Пригладив волосы пятерней, Евгений последовал за женой. В гостиной он увидел ту самую новую соседку, из-за которой его плечо до сих пор ныло всякий раз, когда он пытался воспользоваться левой рукой. Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем в их первую встречу. Ее одежда и макияж тоже были в полном порядке, и Евгений решил, что его первоначальное суждение о ее возрасте было ошибочным: женщине определенно не больше тридцати пяти.

— Добрый вечер! — первой поздоровалась она, прежде чем хозяин дома успел открыть рот. — Надеюсь, я не слишком поздно?

Он мельком взглянул на часы — они показывали всего десять минут десятого.

— Я уже который день никак не могу вырваться пораньше, а ведь хотела отблагодарить сразу после… инцидента, — продолжила она. — Вот, испекла творожный пирог с курагой — не побрезгуйте…

— Ну что вы, не стоило затрудняться! — пробормотал Евгений.

— Это меньшее, что я могла сделать, — возразила соседка. — У меня не получилось представиться должным образом, поэтому, раз уж мы живем рядышком, позвольте, я сделаю это сейчас. Меня зовут Мария, Мария Семенова.

— А я… — начал было Евгений, но гостья мягко перебила его, сказав:

— Я с самого начала поняла, кто вы, Евгений: видела по телевизору!

— А-а… ну тогда…

— Да вы присаживайтесь! — вступила в разговор Мила. — Я сейчас принесу чай, и мы попьем его с вашим пирогом, идет?

Евгений чувствовал, что его желудок вряд ли справится с десертом, однако помимо собственной воли испытывал любопытство, потому не стал возражать и позволил жене делать то, что она считала нужным.

— Вы написали заявление? — поинтересовался он, садясь на диван и жестом приглашая Марию последовать его примеру.

— Да, — кивнула она. — Скорее всего, инициатором нападения был мой бывший муж.

— Вы плохо расстались?

— Кто же в наши дни разводится хорошо? — пожала она плечами. — Брак расторгли два года назад, но мы до сих пор судимся!

— Делите совместно нажитое?

— И это, и дочку.

— У вас есть дочь?

— Да, ее зовут Ляля… Оля то есть. Ей шестнадцать.

— Как и нашим…

— Я видела ваших детей. Старшие, кажется, близки по возрасту?

— Они близнецы.

— Надо же, а так и не скажешь! Но все трое похожи на вас.

— Это точно, — улыбаясь, проговорила Людмила, — все пошли в отца — никакой тест ДНК не потребуется, если что!

— Эй, есличто? — возмутился Евгений.

Людмила лишь ухмыльнулась и поставила на журнальный столик поднос с чашками, сахарницей и десертными тарелками. Она деловито разрезала пирог и положила каждому по приличному куску.

— Мария, — снова заговорил Евгений, — как считаете, зачем вашему экс-супругу организовывать нападение? Кстати, у него есть для этого ресурсы?

— Слышали про бренд «Щедрый мясник»?

— Честно говоря, нет.

— Я слышала! — вмешалась Мила. — Они торгуют мясом и мясными полуфабрикатами. Так это все принадлежит вашему мужу?

— Типа того, — передернула плечами гостья. — Начинали-то мы вместе. Я работала в фирме мужа главным бухгалтером, но бизнес оформлен на него — большая ошибка с моей стороны!

— Это да, но кто же думает о плохом, когда дом — полная чаша?

— А думать надо, только все мы задним умом крепки!

— Так зачем бывшему вас похищать? — повторил свой вопрос Евгений. — Чего он надеялся этим добиться?

— Может, похищать и не собирался? — предположила соседка. — Хотел просто попугать…

— А зачем тогда хлороформ? Нет, вас определенно пытались запихать в машину и увезти!

— А что, если ваш муж хотел подержать вас в плену до тех пор, пока вы письменно не откажетесь от притязаний на общую собственность? — выдвинула предположение Мила.

— Вы правы, — немного подумав, кивнула Мария. — Такое возможно.

— Где сейчас ваш бывший? — поинтересовался Евгений. — Полицейские его допросили?

— Он на Бали, — вздохнула Мария. — Отдыхает со своей новой пассией.

— Но вы все равно думаете на него?

— А кому еще такое могло понадобиться?

— Других врагов у вас нет?

— Таких, чтобы похищать, — нет! Жорка в любом случае не стал бы сам мараться: у него хватает и подручных, и «отмороженных» приятелей, способных на подобные действия.

Людмила видела, что мужа ее ответ не удовлетворил, но он не высказал своих мыслей вслух.

— Думаю, кто бы это ни был, — проговорил он, — вам, Мария, стоит быть осторожной — хотя бы до тех пор, пока не будет доказано, что к нападению причастен ваш бывший. И дочке скажите, чтобы ходила оглядываясь.

— Жорка, может, и свинья, но Ляльке он зла ни за что не причинит! — убежденно возразила женщина.

— Я считаю, мой муж прав, — заметила Мила. — Вы не представляете, как сильно меняются люди после развода, в особенности если им есть что терять!

Ей это было известно не понаслышке: прежде чем вплотную заняться корпоративным правом, Людмила несколько лет проработала адвокатом по семейным делам и многое повидала. После ухода соседки, напоследок снова рассыпавшейся в благодарностях и заручившейся обещанием супругов обязательно прийти к ним на новоселье, Мила уселась на диван напротив Евгения.

— Ты сомневаешься, что это ее экс, да? — спросила она.

— Как можно знать наверняка? — пожал он здоровым плечом, но больное при этом все равно заныло. — Но все же…

— Что?

— Меня смущает способ нападения: парковка, двое мужиков, отлично владеющих боевыми искусствами, хлороформ…

— Согласна, странновато, — кивнула жена. — Женька, что у тебя случилось?

— У меня?

— Не отпирайся, я же все вижу и чувствую! Так в чем дело?

— Не придумывай, все у меня хорошо, — успокаивающе улыбнулся Евгений.

— Желудок болит?

— Да ничего не болит, уймись! С чего ты всполошилась-то?

— Ты почти не ел за ужином.

— Это потому, что я плотно пообедал… с коллегой.

— С каким таким коллегой? — насторожилась Людмила.

— С коллегой-мужчиной, честно.

Евгений знал, как ревнива его супруга: она не закатывала сцен, не била посуду и не требовала каждодневных отчетов, но ее лицо становилось таким печальным всякий раз, когда она начинала подозревать его в адюльтере, что ему было легче все ей рассказать. Особенно в том случае, когда основания для подозрений отсутствовали.

— Мы с Кайратом ходили в ресторан, — добавил он, желая устранить любое недопонимание.

— С Кайратом? — переспросила Мила. — Разве вы по-прежнему работаете вместе?

— Встретились случайно, — осторожно проговорил он, понимая, что ступил на тонкий лед: жену могло заинтересовать, по какой причине ему понадобилось общаться с парнем, который помогал ему с трудным делом об убийстве бомжа на льду Крюкова канала прошлой зимой[3]. — Парень показался мне оголодавшим, вот я и решил немного его подкормить.

— Кайрат — душка, — улыбнулась Мила, и тревожная складка на ее лбу разгладилась. — Может, как-нибудь пригласишь его на обед? Или на ужин?

— Хорошо, я ему скажу, когда снова встречу, — поднимаясь, пообещал Евгений.

— Будем ложиться?

— Я еще поработаю немного в кабинете. Не жди меня.

Поцеловав жену в щеку, он поднялся на второй этаж. Мила дождалась, пока не хлопнула, закрываясь, дверь в кабинет, и, взяв со столика мобильный, нашла среди контактов нужный номер.

— Привет, это я, — тихо поздоровалась она с человеком на другом конце линии. — Что там у вас происходит, в прокуратуре?

* * *

— Что, простите, случилось?!

Исполняющая обязанности главврача Анна Нелидова выронила книгу и машинально сорвала с носа очки: услышанное показалось ей настолько диким и невероятным, что она решила, что ее разыгрывают. С другой стороны, вряд ли заведующего отделением анестезиологии и реанимации Игоря Хохлова, серьезного человека в годах, можно заподозрить в столь извращенном чувстве юмора!

Анна перевела дух, пытаясь успокоиться.

— Значит, Игорь Олегович, вы утверждаете, что пациентку с неподтвержденной смертью мозга похитили из отделения реанимации?!

Получив утвердительный ответ, Анна потерла переносицу: ей вдруг показалось, что по носу ползет какое-то насекомое.

— Куда смотрели дежурные врач и сестры? — спросила она.

— Так ночь же, Анна Андреевна! — попытался оправдаться заведующий.

— И что?

— В боксе находился только дежурный ординатор, а медсестра вышла, потому что с больными дела обстояли штатно…

— Как какие-то левые люди проникли в реанимационный бокс да еще и умудрились вывезти пациентку на аппаратах жизнеобеспечения?! Они что, ее отключили?

— Э-э… понимаете, Анна Андреевна, из сбивчивых объяснений травмированного ординатора я…

— Травмированного?

— Давайте я все по порядку доложу, ладно? В общем, в начале первого ночи в бокс вошли два человека в медицинских халатах и масках…

— Как они прошли мимо охранника в такое время? — снова перебила Анна.

— Мы выясняем, но, судя по всему, они воспользовались входом для персонала скорых и машин реанимации. Короче, эти двое медработников заявили, что им нужно отвезти пациентку на КТ, на что ординатор ответил, что ему не поступало на этот счет никаких распоряжений. Они предъявили документ, но даже ординатору стало ясно, что это филькина грамота, поэтому он предложил этим людям дождаться утра: он, дескать, отдаст больную лишь в случае, если либо я, либо вы одобрите процедуру. Парень собрался даже позвонить мне домой и…

— И?

— Что было потом, он не помнит.

— Как это — не помнит?

— Кто-то ударил его по затылку, и он отключился.

— На него напали?!

— Угу, — угрюмо подтвердил зав отделением.

— Как его состояние?

— Он в сознании, но в левой теменной доле субдуральная гематома. Крови немного, поэтому пока операция не показана: будем наблюдать.

— Значит, вы не знаете, как самозванцы покинули больницу?

— Только предполагаю.

— Камеры?

— Вы же в курсе, что они есть не везде? А там, где есть…

— Ну да, ну да, — пробормотала Анна: она подала заявку на замену нескольких камер видеонаблюдения, но мастера обещали прислать в течение месяца — и надо же было происшествию случиться именно в этом промежутке!

— Игорь Олегович, вы же понимаете, что это — криминал? — задала она вопрос, стараясь сдержать рвущуюся наружу ярость: как раз сейчас в Комитете по здравоохранению решался вопрос о том, чтобы перевести ее из статуса и. о. в должность фактического главврача, и только похищения пациентки из-под самого ее носа ей для полного счастья и не хватало!

— Конечно, Анна Андреевна, и именно поэтому я сразу же позвонил в полицию… И вам.

— Полицейские приехали?

— Еще нет, но они объявили план-перехват.

— Давайте вернемся к камерам: похитители не могли вывезти больную, ни разу на них не засветившись!

— В реанимационных боксах камер нет, но есть перед лифтами, и я глянул на записи: там видно, что пациентка на каталке подключена к портативному аппарату ИВЛ и переносному аппарату контроля основных физиологических показателей. Коридоры в это время абсолютно пусты, так что…

— Как они уехали?

— На одной камере видно, что каталку катят в сторону парковки для скорых. Там тоже есть камера, но полицейские сказали, что сами снимут запись, как только подъедут.

— Ясно. Мое присутствие необходимо?

— Не думаю, ведь вы отсутствовали в больнице на момент случившегося.

— Вы — тоже!

— Но больную похитили из моего отделения, и я с себя ответственности не снимаю!

— О вашей ответственности мы побеседуем позже: сейчас главное — найти и вернуть пациентку, желательно живой… Ну настолько, насколько это возможно в ее состоянии. Я все-таки подъеду, Игорь Олегович: дайте мне минут сорок и позвоните, как только явятся люди из полиции!

Повесив трубку, Анна некоторое время сидела на кровати неподвижно, словно изваяние: ей все еще казалось, что происшедшее нереально — она проснется, и все будет в порядке. Но в мозг упрямо долбилась мысль: нет, все правда, она не спала — и разговор с Хохловым состоялся наяву. А значит, неприятности только начинаются!

* * *

Алла шла по длинным коридорам больницы, в душе дивясь тому, что это как будто вошло у нее в привычку: она словно сотрудник здесь! Лучше всего ей знакомо отделение ТОН, где работает Мономах, но все они устроены по единому принципу, поэтому Алле не составило труда найти кабинет заведующего отделением анестезиологии и реанимации Хохлова. Разговор с ним мало что прояснил: похоже, мужик знал ровно столько же, сколько и остальные присутствовавшие тут прошлой ночью — охранники, постовые медсестры и пострадавший ординатор. Медсестра, которой надлежало находиться вместе с ним, вообще отсутствовала: как выяснили прибывшие на место происшествия оперативники, она находилась в другом отделении, где миловалась с каким-то врачом. Ее алиби подтвердилось, поэтому подозревать девушку в чем-то не имело смысла. Тем не менее вряд ли такое серьезное дело удалось бы провернуть без помощи изнутри — кто-то определенно помогал похитителям! То, что они попали в поле зрения всего двух камер, тоже говорило в пользу этого.

— Алла Гурьевна?

Удивленный оклик заставил следователя обернуться. При виде идущего к ней человека на ее лице расцвела улыбка.

— Владимир Всеволодович, что вы здесь делаете?

— Я, вообще-то, работаю в этой больнице… А вы пришли из-за похищения пациентки из реанимации?

— О, так вы в курсе?

— Вся больница об этом гудит: как говорится, шила в мешке не утаишь!

— А вы почему здесь, ведь это не ваше отделение?

— Хотел узнать у Хохлова, что известно на данный момент, но, раз уж вы здесь, может, расскажете, если это не тайна следствия?

— Давайте-ка присядем где-нибудь: я и сама хотела встретиться с вами, но чуть позже, после того, как опрошу всех причастных.

— Причастных? — переспросил Мономах. — Вы думаете?..

— Как насчет буфета?

Народу в зале было немного: в свете текущих событий все предпочли кучковаться в отделениях, и воздух больницы, обычно наполненный суетой, казалось, стелился по полу тонким слоем, как туман. Алла буквально кожей ощущала атмосферу всеобщего напряжения!

— Итак, что вам известно о случившемся, Владимир Всеволодович? — поинтересовалась она, когда они, взяв по чашке кофе, присели за столик.

— То же, что и всем, — пожал плечами врач. — Пациентку с предполагаемой смертью мозга выкрали из реанимационного бокса прошлой ночью… Да вам же уже все рассказали в подробностях, верно? Вряд ли я сумею что-то добавить к сказанному, ведь мне тоже стало известно о происшествии с чужих слов… Вообще-то, это я надеялся, что вы мне что-нибудь новенькое расскажете, Алла Гурьевна, а выходит, я у вас на допросе?!

— Да что вы, Владимир Всеволодович, какой допрос! — возмутилась она. — Просто чем больше информации я соберу, тем скорее выясню причины случившегося. Кстати, у вас есть какие-нибудь соображения?

— У меня?

— Люди погибли!

— Почему вы так уверены, что…

— А-а, так вы же не в курсе! — легонько хлопнула себя по лбу Алла. — Сразу после происшествия полиция объявила план-перехват и организовала преследование. В результате реанимобиль, на котором увезли пациентку, на полной скорости врезался в бензовоз.

— Что?

Собеседник выглядел потрясенным, и Алла поняла, что он действительно ни о чем не знал. Странно, что Нелидова ему не сообщила, ведь ее уведомили обо всем, а Алле отлично известно, в каких они отношениях. Может, что-то изменилось?

— Все находившиеся в салоне погибли, — закончила она. — Включая водителя и пациентку. Мне жаль, что вы узнали таким образом… Владимир Всеволодович, с вами все хорошо?

Казалось, мыслями Мономах унесся в неизведанные дали: его взгляд в одно мгновение стал пустым, словно он смотрел не на Аллу, а сквозь нее.

— Владимир Всеволодович? — встревоженно повторила она, кладя руку на его ладонь, сжавшую ручку чашки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Это же я… — пробормотал он.

— Вы?

— Я… привез ее сюда.

— Похищенную пациентку?

Он медленно кивнул.

— Мало того что она и так фактически умерла, так еще и… сгорела?

Теперь кивнула Алла. Услышанное ее заинтересовало, поэтому она спросила:

— Как вышло, что вы доставили Лаврову в больницу?

Мономах в нескольких скупых фразах изложил суть.

— Вынуждена с вами согласиться, — пробормотала Алла, когда он умолк. — Бедная женщина пострадала в ДТП, была доставлена в лечебное учреждение с подозрением на смерть мозга, а потом какие-то уб… злодеи выкрали ее, и она погибла в пожаре, возникшем в результате столкновения с бензовозом… Просто кошмар!

Они немного помолчали.

— Меня кое-что беспокоит, — неожиданно нарушил тишину Мономах.

— Можно поконкретнее?

— На самом деле, таких вещей несколько.

— Я вас внимательно слушаю, Владимир Всеволодович, — сказала Алла, отставляя чашку.

— Вы общались со следователем по делу о наезде на Лаврову?

— Нет. А вы, судя по вашему вопросу, общались?

— Ага. Он считает, что она не просто так выскочила на проезжую часть.

— Вот как?

— Похоже, Лаврову кто-то преследовал: она бежала, петляя по улицам, что видно на камерах наблюдения.

— Вы в этом уверены?

— Следователь сказал, что Лаврова убегала в направлении, противоположном от ее местожительства.

— Продолжайте!

— Она возвращалась с работы домой, зашла в несколько магазинов за покупками. Похоже, Лаврова выронила продуктовую сумку, пока бежала: ее не нашли, но на одной камере видно, что она выходит из супермаркета с пакетом, а на других она уже без него! Что могло так ее напугать, что она бросила сумку и кинулась к дороге, вместо того чтобы бежать домой?

— Хороший вопрос.

— Позже, после операции…

— Вы тоже принимали участие? — перебила собеседника Алла.

— Нет, я только сопровождал ее в скорой. Операция прошла успешно — настолько, насколько возможно с учетом изначального состояния пациентки, но, к сожалению, ее мозг пострадал слишком сильно. Как раз сегодня должен был состояться консилиум по констатации смерти мозга Лавровой.

— Если бы это случилось, что бы это означало?

— Отключение от систем жизнеобеспечения.

— Ее родственники согласились?

— Это не имеет значения: смерть мозга — медицинский факт, и у родственников пациента здесь нет права голоса. Однако они могут высказаться по другому поводу.

— Что вы имеете в виду, Владимир Всеволодович?

— Вы спросили, есть ли у меня предположения насчет похищения пациентки, — так вот, есть только одно-единственное предположение, которое кажется наиболее вероятным и логичным.

— Какое?

— Ее органы.

— Органы?

— Сын пострадавшей… то есть погибшей отказался передать ее органы для трансплантации.

— Выходит, у него уже интересовались?

— А как вы думали? Вы в курсе, какая в Питере очередь на пересадку сердца, печени и почек? Я уже не говорю о легких, роговице, сосудах…

— Почему сын отказался?

— Обычное дело: в нашей стране с подозрением относятся к донорству. Многие уверены, что добровольное согласие человека стать донором, выраженное в письменном виде и заранее, непременно приведет к злоупотреблениям.

— То есть кому-то констатируют смерть мозга в то время, когда на самом деле этого еще не произошло?

— Это технически невозможно сделать. Возможно другое: допустим, подкупленные врачи не станут особо стараться, спасая пациента с черепно-мозговой травмой, позволят его мозгу умереть, после чего разберут его «на запчасти».

— Звучит в высшей степени цинично! — заметила Алла и внутренне содрогнулась, представив себе масштаб возможных последствий. — А вы, значит, с этой точкой зрения не согласны?

— Так могут думать только люди, которые ничего не смыслят в медицине: как будто врачи — это сборище костоломов-бракоделов, для которых человеческая жизнь ничего не значит! Не спорю, и такие тоже есть — как и в любой другой профессии, но в большинстве своем медики изо всех сил пытаются делать свою работу честно. Есть те, у кого руки растут из… неправильного места, те, кто плохо учился в институте или просто работает лишь ради зарплаты и подношений от пациентов. Но те, кто намеренно угробит больного, встречаются крайне редко, и они должны сидеть в тюрьме, как другие преступники! Поэтому вся эта трескотня насчет того, что больницам выгодно не спасать пациентов, а забирать их органы, — полная чушь, и все же до сих пор, несмотря на активное продвижение идеи донорства, большинство в это верит… До тех пор, пока проблема не коснется лично их. Когда кто-то вдруг серьезно заболеет — циррозом печени, скажем, или сердце начнет отказывать, — человек кидается искать помощи врачей, а те говорят ему: «Простите, но где мы возьмем для вас свободное сердце, ведь никто не позволяет „потрошить“ своих близких!»

— Какое ужасное слово!

— Вы правы, но они так говорят — родичи пациентов со смертью мозга, — как будто трансплантологи не врачи, а грифы, слетающиеся, чтобы поживиться мертвечиной. Вот почему люди умирают, так и не получив донорский орган.

— Я слышала, что пересаженные органы продлевают жизнь не так уж надолго.

— Правда ваша: дольше всего в теле реципиента живет сердце. Срок жизни донорских почки или печени намного короче, но ведь нужно принимать во внимание тот факт, что медицина не стоит на месте. С каждым годом появляются все новые препараты, позволяющие продлить жизнь получателей органов. Вполне вероятно, что через какое-то время при помощи, скажем, генно-клеточной терапии или других манипуляций удастся сделать так, что пациенты будут жить и сорок, и пятьдесят лет… А вообще-то, Алла Гурьевна, все относительно: уверяю вас, когда тяжелобольному предоставляется возможность прожить на несколько лет дольше, для него это — срок, хоть другие и могут посчитать его незначительным!

— А как же родственники? — задала вопрос Алла, удивляясь, как их беседа незаметно перетекла в профессиональную плоскость. — Они же могут предоставить свои органы тем, кто им дорог?

— Есть такое, — кивнул Мономах. — Существует два типа донорства — посмертное и прижизненное. Последнее позволяет не стоять в листе ожидания, то бишь не терять драгоценное время: пересадку можно сделать, пока реципиент еще не находится в терминальной стадии заболевания, а значит, имеет больше шансов на выздоровление и надежду на более долгий срок жизни. Однако прижизненное донорство возможно лишь в случае пересадки печени и почки. Когда пересаживают печень, пациент получает только ее часть и через пару месяцев объем печени донора и реципиента достигает восьмидесяти процентов от нормального. Полная регенерация занимает до года. Что касается почки, то, как вы понимаете, все сложнее: родственник, жертвующий ее, становится более уязвим всего с одной оставшейся почкой, ведь в случае определенных заболеваний это сыграет против него. И еще не стоит забывать о последствиях самой операции: донор рискует почти так же сильно, как и реципиент.

— Почему?

— Ну, во-первых, любое оперативное вмешательство чревато незапланированными, экстренными ситуациями. В любой момент что-то может пойти не так: неожиданная аллергия на анестезию, о которой донор понятия не имел, так как ранее не сталкивался с хирургией, непредвиденная реакция организма на шоковую ситуацию, отсутствие должного мастерства у бригады медиков — да мало ли что еще может произойти во время операции! Поэтому посмертное донорство предпочтительнее, ведь в этом случае донор уже технически мертв, а спасти он может до семи человек, если взять еще тонкую кишку и поджелудочную железу.

— И сын пациентки Лавровой отказался пожертвовать ее органы?

— Я далек от того, чтобы его осуждать: в конце концов, у него есть такое право. А уж теперь у меня бы и язык не повернулся что-то вякнуть!

— Только не говорите, что чувствуете ответственность за то, что мать парня похитили из вашей больницы! — нахмурилась Алла. — Во-первых, случилось это не в вашем отделении…

— Такое вполне могло произойти в любом…

— Так я к этому и веду! Больница — не режимный объект, и ваша «охрана», уж простите, случись что, ничем не сумела бы помочь — разве что вызвать полицию. Лично вы сделали все, что могли, и только благодаря вам Лаврова умерла не на проезжей части, а в больнице, не чувствуя боли и не испытывая страданий!

— Этого мы не знаем, — пробормотал Мономах.

— В смысле?

— Никто не может с точностью сказать, что ощущает человек, находящийся в коме. Нейрофизиологи утверждают, что им это известно, но я сильно сомневаюсь…

— Ну знаете, Владимир Всеволодович, уж в этом-то вы точно не виноваты! — перебила его Алла.

— А вы можете себе представить, что сын Лавровой теперь должен думать? — тихо спросил он. — Сначала его мать попала в страшное ДТП. Потом ему сообщили, что ее мозг мертв, попросили отдать тело для изъятия органов, и, наконец, ее похитили из больницы неизвестные, и она окончательно умерла при взрыве и пожаре!

— Не спорю, ужас ужасный, но к вам это отношения не имеет. Если уж кому и отвечать перед родственниками пациентки, так это Нелидовой, а она, уверена, прекрасно с этим справится! Я обязательно разыщу этого следователя… Как его фамилия?

— Рокотов. У меня есть его телефон: он просил позвонить, если мне станет что-то известно.

— Давайте номер, и я сама с ним свяжусь!

Мономах полез в карман, достал портмоне, вытащил картонную визитку и передал ее Алле.

— Прямо сейчас и позвоню, не возражаете? — спросила она и, не дожидаясь ответа, набрала номер Рокотова.

— Кто это? — услышала она голос в трубке.

— Алла Гурьевна Суркова, руководитель Первого следственного отдела Первого управления по расследованию особо важных дел СК, — официально представилась она. — Я говорю со следователем Рокотовым?

— Здравия желаю! Рокотов сейчас… он не может подойти. Вы не могли бы подъехать или я — к вам?

— А вы, собственно, кто?

— Старший оперуполномоченный Марк Завадский, Заневское РОВД. Так как мы поступим, Алла Гурьевна?

* * *

— Мишенька, откуда в нашем альбоме взялся этот снимок? — спросила мужа Галина Владимировна. В кои-то веки она решила разобрать стенной шкаф на веранде, и в нем оказалось много интересных вещей, о существовании большинства которых она либо забыла, либо не знала вовсе. Неожиданно среди прочего обнаружились китайская ваза для цветов, которую, как думала Галина Владимировна, она давным-давно разбила, подарочный набор для игры в го, с которого даже не сняли пленку, а также старый фотоальбом, по непонятной причине оказавшийся здесь, а не в комоде с остальными. Испытав внезапный приступ сентиментальной ностальгии, она прервала свое полезное занятие и, расположившись прямо на ковре, принялась разглядывать старые снимки.

В основном здесь находились детские фотографии, затесалась парочка со свадьбы старшего сына, но одно фото показалось ей неуместным, поэтому она и позвала мужа, уютно устроившегося в кресле с чашкой чая. Ей и в голову не пришло бы попросить его о помощи: не то чтобы Михаил Михайлович мог отказаться — просто она, как образцовая супруга, избавляла его от домашней рутины, ведь он так много работает, что имеет полное право расслабиться в собственном доме.

— О чем ты говоришь? — поинтересовался он, отставляя чашку и подходя к жене. — Что за снимок?

— Вот. — Она указала на небольшую черно-белую фотографию. — Почему это здесь?

— Что значит — почему? — пожал плечами Михаил Михайлович. — Разве это не наш сын?

— Кто?

— Не морочь мне голову, Галка: что я, Женьку не узнаю, что ли?!

— Так это не он.

— В смысле?

— Где твои глаза, Миша? Неужели ты не видишь, что этот парень — вовсе не Женя!

— Согласен, выглядит он тут не совсем обычно — длинные волосы, да еще эти белые «перья» в них… Но все это ерунда: в юности Женька частенько менял имидж, пока не стал наконец таким, каким мы его знаем теперь!

— Да что ты мне тут сказки рассказываешь? Пусть я и не рожала этого мальчика, но я узнаю его в любом виде…

— Тише ты, женщина! — зашипел на нее муж. — Чего раскричалась?

— Господи, да кто нас услышит? — передернула плечами Галина Владимировна. — Мы одни во всем доме, да и не так уж громко я говорила… Между прочим, ты не думаешь, что давно пора рассказать Жене…

— Не думаю! — отрезал Михаил Михайлович.

— Но он уже взрослый мужчина, вряд ли его это заденет!

— А ты о Мишке подумала?

— Считаешь, он станет меньше любить Женю, узнав, что они не родные по крови? Да и ему уже за тридцать… Чушь!

— Я не это имел в виду. Если уж рассказывать, то следовало сделать это, когда Женьке было пятнадцать или, на худой конец, двадцать, — к чему сейчас ворошить прошлое?

— Ладно-ладно, я просто подумала… Все, давай закончим этот разговор!

Михаил Михайлович вернулся в свое кресло, а Галина Владимировна, вытащив странную фотографию из альбома, повертела в руках, словно взвешивая за и против, а потом решительно сунула за обложку: нечего этому чужому парню делать среди снимков ее сыновей!

* * *

Евгений быстро сбежал по ступенькам здания Городского суда, на ходу затягивая пояс на плаще: хоть на дворе и весна, а на улице прохладнее, чем можно ожидать! Подняв воротник, чтобы защититься от пронизывающего ветра, он уже собрался перебежать на противоположную сторону улицы, где оставил автомобиль, когда услышал:

— Евгений Михайлович, вот так неожиданность!

Он резко обернулся и застыл при виде человека, которого никак не ожидал встретить.

— Полина? — изумленно пробормотал он. — Какими судьбами, ты же вроде в Москве…

— Перевелась, — широко улыбнулась высокая стройная молодая женщина в приталенном сером пальто и в замшевых сапогах на тонкой шпильке. — Меня назначили сюда судьей, так что теперь будем встречаться… Господи, Женька, ты так изменился!

— Постарел?

— Да нет, стал таким… взрослым. И элегантным: где те драные джинсы и косухи?

— Наверное, там же, где мини-юбки и цветные колготки? — предположил Евгений. — В остальном ты нисколько не изменилась!

— Принять это за комплимент?

— Ни в коем случае: я лишь констатирую факт.

— Ты рассуждаешь как прокурор!

— А я и есть прокурор.

Оба натянуто рассмеялись. Евгений солгал: Полина изменилась за прошедшие годы. Из симпатичной разбитной девчонки она превратилась в изысканную даму, к которой просто так не приблизишься. Она сделала прекрасную карьеру, став судьей городского суда. Интересно, как у нее с личной жизнью? Он ни разу не попытался ничего о ней выяснить, потому что дал слово отцу… И вот, такая встреча!

Неожиданно лицо Полины стало серьезным.

— Ладно, не стану дольше притворяться, — сказала она. — В память о нашей былой… дружбе.

— О чем ты? — не понял Евгений.

— Я буду рассматривать апелляцию Пеньковского.

— Вот как? — Он сделал вид, что ничуть не удивлен.

— «Вот как?» — и это все, что ты можешь сказать?

— А ты какой реакции ждала?

— Давай без обиняков, ладно? Я в курсе того, что тобой занялась Генпрокуратура: ко мне тоже приходили.

— Зачем? Тебя ведь здесь даже не было, когда… Постой, это случайность — то, что тебе передали дело Пеньковского?

— Нет, не случайность: я сама напросилась, когда узнала, что у тебя неприятности. Наш козырь в том, что они понятия не имеют о нашем давнем знакомстве. Пусть так и остается, хорошо? Я помогу тебе, чем смогу, но…

— Не надо.

— Почему?

— Тебе это может выйти боком!

— Не думай об этом.

— Почему?

— Я знаю, ты просто не способен сделать то, в чем тебя обвиняют!

— Думаешь, за время, что мы не виделись, я не изменился?

— Уверена. Ты можешь быть злым, даже жестоким, но в тебе никогда не было жадности или подлости — ты ни за что не стал бы марать руки и подбивать следака подмахнуть орудие убийства! Так что позволь мне помочь, ладно?

— И как ты намерена это сделать, не подставляясь?

— Честно говоря, я мало что могу, но постараюсь потянуть время, чтобы ты сумел все уладить. Ты ведь сможешь, да?

— Я этим занимаюсь.

— Лучше всего найти настоящее орудие убийства: должен же был Пеньковский куда-то его деть! Он не профессиональный киллер, и убийство бывших одноклассниц просто обязано было выбить его из колеи…

— Я тоже об этом думал, — кивнул Евгений. — Пеньковский наверняка находился в состоянии шока от содеянного, поэтому не мог не наделать ошибок: сомневаюсь, что ему хватило ума избавиться от ножа позже, бросив его в реку или закопав в лесу. Ни один из следаков не пытался отыскать свидетелей случившегося: они основывались лишь на показаниях одноклассников, утверждавших, что жертвы и убийца покинули вечеринку вместе, и продавщицы из круглосуточного магазина. Записи с камер, попавшие в руки следствия, ясно показывали, что Пеньковский находился вместе с одноклассницами, когда они направлялись в мотель, поэтому ему пришлось впоследствии изменить первоначальные показания и признать этот неоспоримый факт. Проблема в том, что косвенных доказательств у меня и так хватало, но нож и, самое главное, признание Пеньковского в содеянном позволили мне выиграть в суде!

— Тогда найди нож и хотя бы одного свидетеля того, как Пеньковский покидал мотель. Будет непросто, ведь прошло больше двух лет, но…

— Не беспокойся об этом: я добуду улики и докажу, что он сидит за дело, а не является жертвой правовой системы.

— Твоя уверенность в его виновности обнадеживает: почему ты совсем не сомневаешься, что Пеньковский это сделал?

— Я же говорил с ним, помнишь? Мы провели наедине немало времени, и я смог разобраться, что он за фрукт. Пеньковский действительно зарезал своих бывших одноклассниц, и если бы Михеев немного постарался, то сумел бы довести дело до суда, не занимаясь подлогом!

— Ну тогда буду ждать твоей отмашки, — кивнула Полина. — Могу ли я сделать что-то еще? Только скажи, и я…

— Если это не поставит тебя под удар, попробуешь узнать, кто под меня копает?

— Считаешь, дело не в Пеньковском?

— Почти уверен.

— Сделаю, что смогу. Ну до встречи!

Стоя у подножия лестницы, Евгений смотрел ей вслед, пока она поднималась. Он пока не понимал, что чувствует: ему требовалось время поразмыслить над этим. В любом случае неплохо иметь кого-то из системы на своей стороне!

* * *

Кайрат и не подозревал, что будет счастлив видеть Дашу и Илью, ведь они провели вместе не так много времени. Кажется, они тоже обрадовались встрече: Даша весело хлопнула его по плечу, а Илья поприветствовал в своей обычной, слегка высокомерной манере, но в глазах его читался явный интерес.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы снова работали вместе? — уточнила Даша, когда Кайрат ввел партнеров в курс происходящего.

— А Пак знает? — поинтересовался Илья, прежде чем Кайрат успел ответить. — Это его предложение?

— Честно говоря, он ни о чем таком не просил — я сам вызвался. А потом понял, что в одиночку такое дело не осилю.

— Круто! — воскликнула Даша, сверкая глазами. — Ты не представляешь, как мне обрыдла бумажная рутина!

— Разве у секретаря суда мало обязанностей, что ты так счастлива заняться дополнительной работой в свободное время? — хмыкнул Илья.

— Обязанностей много, коллектив — отстой, почти каждый день приходится оставаться сверхурочно, а судья берет взятки.

— Но ты продолжаешь там работать?

— Мне же нужен стаж, — пожала плечами девушка.

— Почему в прокуратуре не осталась? — спросил Кайрат.

— Места не оказалось, пришлось идти в районный суд. Поработаю годик, заведу знакомства… Или дождусь, пока прокурор Пак возьмет меня к себе!

— Почему тебя? — удивился Илья. — У него Кайрат в любимчиках!

— Не болтай ерунды, — нахмурился Кайрат. — Нет у него любимчиков. Если у тебя нет времени…

— Времени-то у меня как раз полно! — перебил Илья. — Я, типа, пишу диплом, а занятий нет, так что — я в деле!

— Вот и чудненько! — подытожила Даша. — Что нам нужно делать, Кайратик?

— Во-первых, требуется выяснить о Пеньковском все, чего нет в деле. Сразу скажу, что там почти ничего нет: следаки не особо старались — и какие-либо сведения о его прошлом отсутствуют.

— Как они могли бы помочь Паку?

— Пока не знаю, но в любом случае по ним можно делать выводы о личности подсудимого. Кроме того, нужно встретиться с его бывшими одноклассниками, присутствовавшими на той злополучной встрече, и заново их опросить. Вот потому-то я и обратился к вам, так как одному мне не сдюжить!

— Само собой, — скривился Илья. — Это все, что требуется?

— Нет. Необходимо найти свидетелей.

— Разве в деле Пеньковского их нет?

— Насколько я понял, опрос работников мотеля ничего не дал: все, кто находился на месте в ту ночь, ничего подозрительного не видели и не слышали.

— Ну да, это как водится!

— Поэтому, я считаю, нужно повторно опросить всех этих людей, а также попытаться отыскать тех, до кого почему-то не добрались в свое вре…

— Пеньковский уже пару лет сидит, так? — перебил Кайрата Илья. — Добавим к этому процесс расследования и суд — что свидетели вспомнят спустя столько времени?!

— Человеческая память — тонкая и сложная материя, — возразила Даша. — Если задавать правильные вопросы правильным людям, можно многое вытащить!

— Слушай, Кайрат, а ты совершенно уверен в том, что Пеньковский — убийца? — неожиданно задал вопрос Илья.

— Уверен Пак, и мне этого достаточно. А тебе — нет?

— Неужели ты ни разу, хотя бы на минутку, не думал, что Генпрокуратура неспроста под него копает?

— Не думал, — твердо ответил Кайрат.

— Илья, ты же не серьезно? — спросила Даша. — Неужели ты можешь представить, чтобы Евгений Михайлович сговорился со следователем с целью посадить невиновного?

— Такое случается сплошь и рядом!

— Но Паку-то это зачем? Денег у него хватает: ты ведь знаешь, кто его родители, да?

— Дело же не всегда в деньгах, — упрямо передернул плечами Илья. — Пак ненавидит проигрывать — он сам постоянно об этом твердит.

— И что?

— Он вполне мог и подхимичить, чтобы не ударить в грязь лицом, чувствуя, что улик против Пеньковского недостаточно.

— Если ты ему не веришь, зачем согласился присоединиться к нам? — спросил Кайрат.

— Даже если Пак и нечист, с ним не соскучишься, — усмехнулся Илья. — Так что я в деле!

— Ну что, тогда, может, займемся распределением обязанностей? — предложил Кайрат.

* * *

— И что делать будем? — задал вопрос Осман, так как Гай молчала, стоя к нему спиной и глядя в окно, выходящее во внутренний двор. — Я говорил вам, что Пака голыми руками не возьмешь!

— Что ж, так даже интереснее, — поворачиваясь на каблуках, усмехнулась начальница. — Я и не думала, что он сразу поплывет!

— Так как мы поступим, Софья Арнольдовна?

Вместо ответа та взяла телефон и, найдя в списке контактов нужный, набрала номер.

— Верочка, привет… да-да, давно! У тебя ведь были связи в ФСБ, помнится? Отлично! Сможешь достать информацию о Евгении Паке? Да-да, том самом. Э-э… любую, какая найдется, — буду благодарна по гроб жизни… Спасибо, дорогая, жду звонка.

Повесив трубку, Гай широко улыбнулась.

— Он еще пожалеет, что отказался сотрудничать, — заявила она, воздев указательный палец к потолку. — Я хотела обойтись малой кровью, но Пак сам напросился!

— Что вы рассчитываете на него накопать? — удивился Осман. — За исключением дела Пеньковского, похоже, он чист.

— Паку тридцать восемь, — напомнила Гай. — И большую часть этих лет он прослужил в правоохранительной системе — неужели вы думаете, что за все это время мужик умудрился не замараться?

— Он публичная личность, — развел руками ее напарник. — Кажется, вся его жизнь на виду…

— Вот именно, чтокажется, — закивала Гай. — И это — сейчас, но что мы знаем о прошлом прокурора Пака?

— Все написано в его деле.

— Того, что нам нужно, там нет, но это должно быть где-то еще. И я это найду, даже если придется докопаться до центра земли!

— У вас против Пака что-то личное?

— Простите?

— Ну вы так стараетесь…

— Я привыкла хорошо делать свою работу, что и вам советую, Денис Георгиевич, — язвительно отчеканила Гай. — Пак виновен в подлоге, и я это докажу, ведь не бывает дыма без огня, верно?

— Что, если и Пеньковский, и Михеев лгут? У первого-то точно имеется веский мотив, ведь он надеется под эту сурдинку выйти на волю!

— А зачем врать следаку? — спросила Гай. — У него-то какой интерес?

— Ну не знаю — может, не хочет в одиночку отдуваться и пытается утащить за собой еще кого-то?

— Да, но почему именно Пака?

— Вдруг у них терки, личная неприязнь или что-то еще?

— У вас одни предположения, Денис Георгиевич, и никакой фактуры! — поморщилась Гай. — Вот и узнайте, если вам так интересно, что Михеев имеет против Пака, а я… Я пойду другим путем, и посмотрим, кто из нас добьется лучших результатов.

— Это, по-вашему, соревнование?

— Почему бы и нет?

— Что вы намерены делать?

— Подключить «четвертую власть»… И бить Пака его же оружием!

Когда она вышла из кабинета, Осман задумался. Действительно, почему бы и нет? Гай посулили что-то весомое, иначе не стала бы она так стараться — значит, кому-то наверху очень нужно, чтобы Пак оказался виновен. А что, если это не так? Вдруг у Михеева есть причина врать, и тогда, если зампрокурора города ни при чем, он, Осман, угодит в ту же яму, куда рухнет Гай, — возможно, прямо к центру земли… Ему оно надо? В конце концов, идея принадлежала ей, а значит, пусть не обижается!

* * *

— Как это произошло? — спросила Алла, выслушав оперативника, впечатленного ее корочками: ну как же, целый подполковник юстиции, зам самого начальника СК!

— Банально, — со вздохом ответил тот. — Автомобильная авария: не вписался в поворот… Надо же, ему до пенсии оставалось дотянуть всего пару лет!

— Семью оповестили?

— Жена уже здесь.

— Вот как… Где она?

Супругу следователя они обнаружили сидящей на длинной скамейке возле входа в морг.

— Она уже пару часов так сидит, — вполголоса пояснил оперативник. — Внутри ей стало плохо — немудрено, ведь Рокотова здорово помяло!

— Я поняла, спасибо, — сказала Алла. — Можете нас оставить?

— А-а… да, конечно.

Когда ее сопровождающий удалился, Алла присела на скамейку рядом со вдовой. Ужасное слово — «вдова»: перед мысленным взором сразу возникает образ старухи, облаченной в черное, стоящей на коленях возле могилы под деревянным крестом. Жена погибшего следователя ничем на нее не походила. Невысокая, пухленькая женщина за пятьдесят, она показалась бы цветущей и полной сил, если бы не ее нынешнее состояние.

— Мне очень жаль, правда, — тихо сказала Алла, легонько коснувшись ее сжатых в кулаки рук, лежавших на коленях. — Вы себя нормально чувствуете? Может, позвать врача?

Рокотова отрицательно замотала головой.

— Я… я в порядке, — проговорила она с трудом и громко шмыгнула носом. — Просто… просто не могу поверить, что Саша… что Саши больше нет!

Алла промолчала, прикидывая, что бы такое сказать. Ей не впервые приходилось утешать родственников жертв, и всякий раз она испытывала неловкость, пытаясь подобрать нужные слова: Алле казалось, что обычный набор фраз звучит чересчур формально, как-то сухо и не по-человечески.

— Ваш муж был хорошим человеком, да? — произнесла она наконец.

— Вы его знаете… знали то есть?

— К сожалению, нет, но я успела выяснить, что он являлся отличным профессионалом.

— В самом деле? — удивилась Рокотова, взглянув Алле в лицо.

— Мне рассказал один человек… свидетель по делу, которое вел ваш супруг.

— А-а… понятно.

Тут Алла сочла необходимым представиться.

— Почему вас интересует мой муж? — спросила вдова. — Разве Следственный комитет занимается авариями?

— Нет, но… видите ли, у меня было дело к вашему мужу, и о его скоропостижной гибели я узнала случайно, пытаясь связаться с ним по телефону.

— Раз уж вы тут, могу я попросить об одолжении? — неожиданно задала вопрос Рокотова. — Патологоанатом сказал, что нужно вскрытие, но мне бы не хотелось…

— Боюсь, здесь я вам помочь не смогу, — мягко перебила женщину Алла. — Такая процедура необходима в каждом подобном случае, ведь нужно выяснить, действительно ли имел место несчастный случай.

— Вы имеете в виду, что Сашу… могли убить?! — испуганно воскликнула Рокотова.

— Нет, конечно, но нужно выяснить все обстоятельства случившегося, провести ряд анализов…

— Саша никогда не сел бы за руль выпившим! — возмутилась вдова.

— Я и не имела это в виду, но сами посудите: ваш муж занимался уголовными делами… Вы на машине? — перевела Алла разговор на другую тему.

— У нас в семье только один автомобиль, — едва слышно пробормотала Рокотова. — На нем Саша и разбился, будь он неладен!

— Тогда давайте я вас подвезу? По дороге и договорим!

Алла редко пользовалась преимуществами своей должности, по которой ей полагалась служебная машина с шофером, но как раз сегодня она приехала на ней.

— Все равно до завтра вы ничего не узнаете, — добавила она, видя, что вдова колеблется. — А я обещаю, что сообщу вам результаты аутопсии, как только они будут готовы, идет?

* * *

— Эдик всегда отличался странностями, — говорила Роза Карпенко, разливая чай по красивым чашкам из белого костяного фарфора с тонким золотым ободком. И сами чашки, и блюдца, на которых они стояли, выглядели новыми — скорее всего, пенсионерка доставала их специально для гостей, предпочитая в обычной жизни пользоваться посудой попроще.

При распределении ролей Даше достался опрос соседей Пеньковского, и ей удалось найти женщину, которая знала последнего с самого детства. Даша пока не представляла, что именно должна отыскать в биографии заключенного, но решила импровизировать — возможно, зацепка сама отыщется.

— Какими конкретно странностями, можете пояснить? — попросила девушка, беря с расписного керамического блюда предложенное хозяйкой дома курабье.

— У него не складывались отношения в коллективе, понимаете? — ответила та после короткого размышления. — Даже в детском саду, насколько мне помнится: его мать жаловалась, что Эдика, дескать, обижают даже те, кто гораздо слабее его!

— Вот как…

— В школе все усугубилось, и Аня даже хотела перевести Эдика на домашнее обучение, но потом все неожиданно наладилось.

— Что же случилось?

— Он подружился с одноклассником, и тот, как бы это поточнее выразиться… взял его под крыло, короче говоря. Правда, Аню это не очень-то обрадовало.

— Почему?

— Тот парень оказался настоящим сорвиголовой: дрался, учителям хамил, его мать буквально дневала и ночевала в директорском кабинете — так часто ее вызывали на ковер. Эдик во всем старался копировать приятеля, ведь известно, что дурной пример заразителен! К счастью, вскоре их пути разошлись.

— Вы в курсе, из-за чего?

— Честно говоря, нет, но с тех пор Эдику приходилось несладко: он не сумел влиться ни в одну компанию одноклассников и по большей части шатался один. Я часто видела его на детской площадке сидящим на качелях и наблюдающим за тем, как веселятся и играют ребятишки.

— Необычное занятие для старшеклассника! — заметила Даша.

— Может, ему было проще с младшими, ведь старшие его игнорировали? — предположила соседка. — Он возился с малышами, а они льнули к нему, ведь детишки любят взрослых ребят, которым есть до них дело. А когда пропал Володенька…

— Что за Володенька? — напряглась Даша, подавшись вперед и едва не перевернув чашку.

— Да… был тут один мальчик из многодетной семьи, болтался все время с ребятами. Матери не до него было: куча детишек, а она все снова и снова пробовала личную жизнь наладить, вот и упустила мальчишку.

— Как это — упустила?

— Пропал парнишечка — до сих пор никто так и не знает, что с ним приключилось.

— Что, даже тела не нашли?

— Нет, бесследно пропал… Эдик тогда со взрослыми все углы облазил, ведь он знал, куда дети ходят играть, но все безрезультатно: мальчишка как в воду канул. Полиция пришла к выводу, что он, возможно, попал под машину, а водитель попросту избавился от тела, чтобы не загреметь за решетку.

— А сколько лет было Володе?

— Да десять или одиннадцать, наверное. Он примерным поведением не отличался, но, если бы мамаша уделяла ему побольше внимания, с ним бы такое не случилось!

Даша не стала говорить, что несчастья происходят и со вполне благополучными детьми. Большой город — опасное место, и, как только ребенок оказывается без присмотра, пусть и на короткое время, его на каждом шагу поджидают всяческие беды. Разумеется, у любимого и лелеемого чада гораздо меньше рисков вляпаться в неприятности, но дети, к сожалению, пропадают почти каждый день, и далеко не все они — заброшенные и недолюбленные!

— Скажите, — возобновила разговор девушка, — была ли у Эдуарда девушка? Может, в школе или…

— Кажется, в последнем классе ему нравилась одна девочка, — припомнила Карпенко. — Аня рассказывала — сама-то я ее не видела, потому что, сдается мне, Эдик ее не привлекал.

— С чего вы взяли?

— Думаю, если бы он тоже ей нравился, то она приходила бы к нему в гости.

— Может, вы что-то пропустили?

— Да нет, Аня бы рассказала, она ведь так хотела, чтобы Эдик начал гулять с девочками! Только вы не подумайте плохого: девушки ему нравились, просто он был слишком робким, чтобы пригласить кого-то на свидание. Да и денег у них с матерью не было, а девицы нынче меркантильные, им подавай кино, подарки, на трамвае кататься не желают — машина нужна… Когда я узнала, что Эдика подозревают в таком страшном убийстве, я ушам не поверила!

— Значит, вы считаете, что Эдуард не мог это совершить? — уточнила Даша.

Прежде чем ответить, Карпенко молчала несколько минут.

— Даже не знаю, — проговорила она наконец. — Говорят, в тихом омуте черти водятся, но… Аня абсолютно уверена, что Эдик невиновен, так почему я должна считать иначе?

* * *

Даша встретилась с Ильей в ресторане La Panorama на Васильевском острове. Она никогда не бывала в таких шикарных местах: кресла с голубой бархатной обивкой, столы из настоящего дерева, а не из ДСП и приятная, расслабляющая атмосфера. Оглядевшись в поисках Ильи, она заметила, как он машет рукой, сидя за столиком у окна. Кресло оказалось удобным, но это не имело значения: Даша с восторгом глядела в окно, откуда открывался потрясающий вид на город, жемчужиной которого являлся Исаакиевский собор, сверкающий на солнце золотым куполом.

— Вот же круть! — бесхитростно воскликнула она, повернувшись к Илье. — Откуда ты узнал про это заведение?

— Оттуда, откуда и все, — из интернета, — усмехнулся он, пытаясь не показать, как рад, что девушке понравился его выбор.

Даша отличалась от девчонок, с которыми ему приходилось иметь дело: она была серьезной, но не занудной, симпатичной, хоть и не классической красоткой, обладала чувством юмора и легко шла на авантюры, что встречается крайне редко в сочетании с другими ее качествами. Правда, одевалась она как пацанка, но это легко исправить.

— Я голодная как волк… Здесь не очень дорого?

— Не боись, я плачу!

— Круто!

Она не стала возражать, изображая независимую недотрогу, и это подкупало. Раньше Илье нравились высокие стройные брюнетки, знающие толк в дизайнерских шмотках, ювелирке и дорогих салонах красоты — неужели его вкусы изменились? Или проблема в том, что Даша — новый для него, неизведанный мир, который он раньше наблюдал лишь из окна личного автомобиля отца или, позже, собственного?

Как только вежливый, но немного уставший официант отошел, приняв заказ, Даша выпалила:

— Тебе удалось что-нибудь узнать от одноклассников Пеньковского?

— Так, кое-что.

— Вываливай!

— Я пока сумел встретиться только с двумя, если честно. Они до сих пор в шоке от произошедшего.

— Правда?

— Не ожидали такого от Пеньковского: они считали его чудиком и слабаком, не способным на подобный поступок.

— Соседка, хорошо знакомая и с ним, и с его матерью, тоже так думает: она не верит, что он — убийца.

— Я поговорил с женщиной, которая близко общалась с Ириной Ивановой…

— Это та, в кого он был влюблен? — перебила Илью Даша.

— Точно, — подтвердил он. — Некая Мария Гилль. Так вот, она утверждает, что Пеньковский в последнем классе тенью следовал за Ивановой, но так и не осмелился признаться ей в своих чувствах. Она была красивой и популярной, за ней многие ухлестывали, поэтому у Пеньковского не было ни единого шанса.

— Особенно принимая во внимание его характер, — пробормотала девушка. — Карпенко, соседка семьи, описывает его как тихого, закомплексованного человека — такой не смог бы подкатить к хорошенькой однокласснице!

— Да даже если бы и смог… Ты его видела, Пеньковского?

— Нет, а что?

— Поверь, смотреть там не на что! Вот, сама погляди. — Илья, достав телефон, покопался в нем и повернул экраном к собеседнице.

— Н-да, не Ален Делон, — пробормотала та, разглядывая худое, угловатое лицо с узким, словно бы срезанным подбородком, длинным носом и широким покатым лбом.

— Кто? — переспросил Илья.

— Э-э… был такой актер французский, очень известный. Он уже умер, но в молодости считался эталоном мужской привлекательности.

— Да?

Илья снова полез в телефон. Через пару минут он сказал:

— Ну да, ничего такой…

— Фотки в Сети нашел?

— Угу. Откуда ты этого Делона знаешь, ведь он так выглядел, когда ты еще и не родилась?

— Мама его до сих пор любит. В детстве мы с ней и сестрой часто смотрели фильмы с его участием. Мне особенно нравился «Черный тюльпан» — он там сразу две роли играет… О чем задумался?

— О том, что, если бы Пеньковский хоть чуток походил на этого Алена, Ирина Иванова непременно заметила бы его! Почему девчонкам так важна внешность?

— Шутишь?

— Вовсе нет.

— А как же парни? — Даша так возмутилась, что даже принялась постукивать вилкой по пустой тарелке. — Вам всем подавай модельную внешность: рост — не ниже ста семидесяти пяти сантиметров, параметры — девяносто-шестьдесят-девяносто, чтобы ноги от ушей и волосы до попы! Что, скажешь, нет? Так и хочется спросить: вы себя-то в зеркале видели?!

— А что со мной не так? — обиделся Илья.

— Да не о тебе речь — я так, в общем… Ладно, давай вернемся к Пеньковскому.

— Короче, все в классе, да и в школе тоже были в курсе, что Пеньковский запал на Ирину.

— И она — тоже?

— А как же! Ей нравилось, что у нее есть такой преданный поклонник: он ничего не требовал, но всегда был готов выполнить любое ее пожелание или поручение, поэтому Ирина его не отталкивала, держа на коротком поводке.

— Как эгоистично!

— Женщины все такие.

— А вот и нет!

— А вот и да: если только дашь перед вами слабину, тут же вопьетесь своими коготками прямо в печень!

— Интересно, откуда такие познания? — фыркнула Даша. — В любом случае тебе такое не грозит, ведь ты эгоист до мозга костей и больше всех любишь и ценишь только себя!

— Это — мой способ выжить.

— Значит, Пеньковский так и ходил за Ивановой до самого окончания школы?

— На выпускном он неожиданно осмелел и подарил ей букет цветов и золотую брошку.

— Ух ты, золотую! Где взял?

— Думаю, у мамаши. Или спер где-то.

— Ирина приняла?

— Разве может девчонка устоять перед украшением?

— Ну а дальше что?

— Да ничего: Ирина подарочек хапнула, но весь тот день и ночь провела со своим парнем.

— А Пеньковский?

— Что он мог поделать?

— Они встречались после школы?

— Те, с кем я говорил, не в курсе. У Ирины была бурная жизнь: дважды успела побывать замужем, стала матерью, развелась, но продолжала строить личную жизнь. По словам Марии Гилль, Иванова частенько подбрасывала ребенка матери, а сама развлекалась: ходила по барам, ресторанам и ночным клубам с поклонниками, с которыми знакомилась в интернете.

— В интернете?

— Между прочим, адвокат, которого наняла мамаша Пеньковского, на это и напирал. Он утверждал, что, даже если Пеньковский с одноклассницами и приехали в тот мотель, где произошло преступление, он уехал раньше, а они остались пировать, поэтому кто угодно мог совершить преступление, ведь и Иванова, и ее подружка примерным поведением не отличались.

— Адвокат пытался перевести стрелки на кого-то из многочисленных поклонников Ирины?

— Точно! Он использовал тот факт, что Иванова жаловалась подружкам, что один из ее новых знакомых оказался слишком уж навязчивым. Она ему отказала после нескольких встреч, но он все не сдавался и продолжал преследовать ее — даже на работу однажды явился и представился коллегам ее бойфрендом. В конце концов им пришлось прибегнуть к услугам охраны здания, потому что мужик наотрез отказывался уходить!

— Его проверяли?

— В деле об этом ни слова.

— Значит, надо найти!

— Согласна.

— Ну вот и все, что пока удалось выяснить. Как у тебя?

Даша достала блокнот, в котором кратко записала информацию, полученную от соседки Пеньковских, — вот бы ей память как у Пака, тогда не пришлось бы стенографировать!

Илья ненадолго задумался.

— Как звали того парня? — спросил Илья, когда она закончила свой рассказ.

— Какого парня?

— Ну того, с кем одно время водился Пеньковский.

— Э-э… почему тебя это интересует?

— Тебе не кажется странным, что они подружились, а потом так неожиданно разошлись?

— Дети растут, привязанности меняются…

— Это да, но все-таки мне кажется странным неожиданный разрыв длительных дружеских отношений! А мальчишка — ну тот, что пропал?

— Володя?

— Да, он самый. Что о нем известно?

— Только то, что он из неблагополучной семьи. А еще что он бесследно исчез и его так и не нашли.

— Фамилия?

— Нет, полагаю, соседка и сама не знает.

— Надо бы выяснить.

— Я тоже об этом подумала. Знаешь, мне показалось, что Карпенко, с одной стороны, не может поверить в то, что Пеньковский способен на убийство, но все же она не до конца уверена.

— Что касается Пака, я говорил, что…

— Что ты ему не веришь — помню!

— Не то чтобы не верю… Видишь ли, я, вообще-то, не вижу ничего страшного том, что они с Михеевым договорились подкинуть левый ножичек, но это — лишь в том случае, если Пеньковский действительно убийца. И все же…

— А я вот ни за что не поверю, что Евгений Михайлович мог так поступить! — перебила парня Даша. — Не такой он человек!

— Да откуда ты знаешь, что он за человек? — развел руками Илья. — Что тебе о нем известно?

— То же, что и всем.

— Вот именно! Чтоб ты знала: я пытался отыскать о нем хоть какую-то инфу, но такое впечатление, что до момента его поступления на юрфак, причем сразу на старший курс, его просто не существовало!

— Ты серьезно? — недоверчиво подняла брови девушка.

— Абсолютно. Ни соцсетей, даже по молодости, ни каких-либо других сведений — ни-че-го! Единственное, что удалось нарыть, — он родился не в России, а в Казахстане.

— Ну так, может, он и учился там?

— Все может быть, моя доверчивая коллега, но факт остается фактом: мы понятия не имеем, что за человек Евгений Пак! К примеру, ты татуху у него на запястье видала?

— Что?

— Вот, не заметила, а мне однажды удалось рассмотреть: там у него змея с распахнутой пастью!

— И что? Ну набил по дурости для понта — наверняка еще в юности дело было.

— Вот и нет: понты на то и понты, что их всем демонстрируют, а Пак прячет наколку под ремешком часов! Я читал, что такие «рисунки» делают себе мафиози из юго-восточной Азии — в основном китайские или таиландские.

— Так он, по-твоему, гангстер или засланный иностранный шпион?

— Ну, в принципе… Если бы шеф хотел избавиться от татухи, то давно свел бы, но он этого не сделал — почему?

— Ты дурак?

Илья обиженно умолк.

— Будешь дуться или, может, договоримся о плане дальнейших действий? — поинтересовалась Даша, откидываясь на спинку кресла, чтобы официант смог расставить на столе тарелки с едой. Илья промолчал, хмуро берясь за вилку и нож.

* * *

— Так ваш сын с самого начала утверждал, что невиновен? — уточнила журналистка, буравя свою визави преувеличенно сочувственным взглядом. Внешность ее и Пеньковской составляла разительный контраст: облаченная в дорогой деловой костюм репортерша выглядела жар-птицей рядом с одетой в растянутую вязаную кофту гостьей эфира. На лице матери заключенного ни грамма косметики, за исключением тональника, — скромность и благопристойность, подобающие страдающей женщине, чей сын находится в местах заключения по несправедливому обвинению. Евгений одобрительно поцокал языком: он и сам не придумал бы лучше, если бы являлся ее адвокатом.

— Разумеется! — горячо подтвердила слова ведущей Пеньковская. — Мой сын никогда бы такого не сделал: да он и мухи не обидит! На самом деле, это ему обычно доставалось, у кого хотите спросите!

— Но ведь сначала Эдуард признал вину, — заметила репортерша. — Как вы это объясните?

— Следователь с прокурором его запугали! Эдик говорит, они угрожали ему, обещая, что в камере ему не выжить, если там узнают, что он якобы натворил!

— То есть прокурор Пак и следователь Михеев собирались поставить сокамерников вашего сына в известность о совершенном им преступлении?

— И не только: я почти уверена, что они соответствующим образом настроили бы этих людей, чтобы те искалечили, а то и убили моего Эдика. Но теперь, когда делом занялась Генеральная прокуратура, у нас с сыном появилась надежда на справедливость.

— И долго ты намеревался молчать? — мягко спросила Мила, ставя на стол поднос с чайными чашками. Если бы только Евгений знал, какими усилиями ей дался этот тон! На самом деле Людмиле хотелось стукнуть мужа чем-то тяжелым, чтобы привести в чувство.

— О чем? — спросил он.

— Вот об этом. — Она указала на экран компьютера. Евгений нажал на «стоп».

— Ну, — пожал он плечами, — ты бы все равно узнала.

— Именно — так почему ты не сказал мне сам?

— Не хотел зря волновать. В любом случае ты ничем помочь не сможешь, а нервы себе потреплешь!

Мила сдержала готовые сорваться с губ слова: ссоры она не желала, а этим все и закончится, если она начнет выговаривать мужу за молчание. Вместо этого она поинтересовалась:

— Ты в курсе, кто их новый адвокат?

— Нет, а что?

— Тебе имя Георгия Кавтарадзе о чем-нибудь говорит?

— Кого?!

— Вот и я об этом. Кавтарадзе не защищает всяких там мелких сошек — у него ценник заоблачный!

— Откуда дровишки?

— Оттуда же, откуда информация о твоих неприятностях с Генпрокуратурой: не у тебя одного шептуны повсюду!

Евгений потер виски.

— Голова болит? — спросила Мила, всегда чувствительная к его настроению. — Таблеточку дать?

— Само пройдет, — отмахнулся он. — Спасибо, что сказала о Кавтарадзе: теперь я наконец понимаю, что происходит.

— Объяснишь? Ну раз уж я все равно…

— Хорошо, — перебил он. — Только, прошу, не смей ничего предпринимать, даже разузнать ничего не старайся: это может оказаться опасно!

— Если опасно для тебя, я должна…

— Сам справлюсь. Не хватало еще, чтобы у тебя начались проблемы из-за моих дел!

— Ладно, обещаю, что не стану докапываться, — со вздохом сказала Людмила. — Так что ты думаешь?

— С самого начала было ясно, что Пеньковская сама ни за что не сумела бы задействовать Генпрокуратуру: очевидно, ей кто-то помогает. Возможно, не просто помогает, а даже подталкивает!

— Кавтарадзе?

— Ты же понимаешь, что адвокат не самостоятелен: за ним кто-то стоит, но я пока не понимаю кто. Но обязательно выясню! Пеньковский строчил апелляции с тех пор, как загремел на нары, но приговор оставляли без изменения. И вот в дело вступает Кавтарадзе, и сразу возбуждается Генеральная — неужели ты серьезно полагаешь, что это случайность?

— Уверена, что нет. У тебя много врагов, Женька, и любой…

— Не любой, а тот, у кого есть либо очень большие бабки, либо огромная власть… Или и то и другое. Не бери в голову: я со всем разберусь, дай только…

Треньканье домофона заставило Евгения прерваться.

— Кто это в такой час? — удивился он.

— Пойду погляжу! — отозвалась Людмила, поднимаясь с дивана. — Заодно принесу тебе таблетку: что-то ты бледноват!

Едва жена покинула кабинет, зазвонил его мобильный.

— Женя, привет! — раздался в трубке голос Ларисы Гумилевой, его знакомой телерепортерши. Когда-то у них даже была краткосрочная интрижка, но с тех пор утекло много воды, и они предпочли остаться друзьями.

— Привет, коли не шутишь, — пробормотал он. — Чего надо?

— Фи, какой ты грубый!

— Ты же по хорошему поводу не позвонишь, верно?

— А вот и ошибаешься: наоборот, я хочу дать тебе возможность оправдаться!

— У меня, знаешь ли, нет желания оправдываться…

— И напрасно! Я считаю, Генпрокуратура пытается тебя прижать: кто-то слил информацию в СМИ, и это сделано намеренно.

— Что ты хочешь от меня?

— Выступи с опровержением.

— Что я должен опровергнуть?

— Слова Пеньковской о том, что вы с Михеевым сговорились посадить ее сына во что бы то ни стало и с этой целью подбросили несуществующую улику.

— И как мне это сделать?

— В смысле?

— Мои слова против слов моих оппонентов — какой в этом смысл?

— Неужели ты промолчишь и позволишь им склонять себя на всех телеканалах?! — возмутилась Гумилева.

— Ну доказательств у них нет, — усмехнулся в трубку Евгений. — Слова, слова, слова… Не хочу уподобляться, знаешь ли!

— Но своим молчанием ты как будто соглашаешься с обвинениями…

— Думаешь, я это сделал?

— Разумеется, нет, ведь это не в твоем духе! Может, хотя бы скажешь, что дело Пеньковского не стоило того, чтобы ради его посадки подмахивать нож? Оно не было громким, Пеньковский признал вину, а улик хватало и без орудия убийства!

— Этим общественность не переубедить. Если я начну защищаться публично, не имея на руках доказательств, все решат, что я виноват, понимаешь?

— Хорошо, как скажешь. — В голосе журналистки явственно звучало разочарование, но настаивать она не стала. — Ты же просигналишь, когда будешь готов? — добавила она с надеждой.

— Даже не сомневайся.

Не успев дать отбой, он услышал снизу голос жены:

— Женя, к тебе пришли!

Часы показывали начало одиннадцатого — черт, ну кто мог припереться в такое время?! Дети давно расползлись по своим комнатам, готовясь ко сну, да он и сам он планировал лечь пораньше, поэтому очень удивился, увидев в гостиной молоденькую девушку — вернее, девочку. Она была высокой, еще по-детски пухленькой и определенно кого-то напоминала.

— Это Ляля, — представила гостью Людмила, успевшая пообщаться с визитершей.

— Ляля? — переспросил Евгений: имя звучало знакомо.

— Дочка Марии — ну с парковки…

— А-а, понятно! Что тебя привело… Ляля?

Раз она сама так представилась, значит, так и следует к ней обращаться.

— Евгений Михайлович, мама о вас рассказывала, — быстро и сбивчиво заговорила девочка, буквально кидаясь к Евгению: от неожиданности он сделал шаг назад, но остановился и позволил ей схватить себя за руки. — Мама сказала, что я могу обратиться к вам, если что-то случится!

— Что-то случилось? — спросил он, переглядываясь с женой.

— Мама пропала!

— Так уж и пропала? — недоверчиво переспросил он. — Как давно ее нет?

— Женя, дело серьезное, — вмешалась Людмила. — Мария отсутствует целый день и, похоже, вчера не ночевала дома!

— Ну… прости, конечно, но твоя мама — взрослая женщина… — начал было Евгений, хотя внутри него уже закопошился червячок сомнения: можно сколько угодно отрицать очевидное, но Ляле не пять и даже не десять лет, и она способна понять, когда стоит паниковать, а когда — нет. Похоже, в этом случае паниковать имеет смысл.

— Мама не оставила бы меня ночью одну, не предупредив! — в подтверждение его слов воскликнула Ляля. — Да и не водится за ней такого: работа — дом, вот и вся ее жизнь!

— Поклонники?

— Ну… Кажется, на работе был мужчина, которому она нравилась, но романа не случилось: мама обожглась на папе и не хотела начинать новых отношений, не разобравшись со старыми. Пожалуйста, помогите, я не могу с ней связаться!

— Телефон…

— Не отвечает.

— Звонила на работу, подругам ее?

— Никто ничего не знает. На работу сегодня она не приходила…

— А вчера?

Девочка помотала головой.

— Выходит, твоя мама пропала после того, как ушла из дома на работу прошлым утром?

— Да. Надо было раньше начать искать, но я вчера рано легла спать, потому что сегодня уроки начинаются в восемь тридцать, а до школы еще доехать надо… Когда я поняла, что мама не ночевала дома, то сразу всех обзвонила, а потом побежала в полицию. Там объяснили, что не принимают заявления о пропаже родственников от детей. Сказали, чтобы пришел кто-то из взрослых…

— Разберемся, — со вздохом сказал Евгений. — Ты с отцом связывалась?

Девочка выглядела ошарашенной: похоже, такая логичная идея и не приходила ей в голову до сего момента.

— Папа… он же с мамой только через адвоката общается, — пробормотала Ляля. — Вряд ли он что-то знает!

— Дашь мне его номер?

Евгений достал телефон и вбил в него номера Марии, Ляли и ее отца.

— Попытаюсь тебе помочь, — пообещал он. — Не падай духом, ладно?

— Спасибо… А что мне сейчас делать?

— Возвращайся домой и жди: мама может вернуться или позвонить.

— Женя, нельзя ее так отпускать — одну в пустую квартиру, — возразила Людмила, подходя к девочке и обнимая ее за плечи. — Может, останешься у нас?

— А можно? — с надеждой глядя не на нее, а на Евгения, словно умоляя согласиться.

— Конечно, — кивнул он. — Если тебе что-то нужно взять из дома, моя жена сходит с тобой — ну зубную щетку там, школьную форму… У нас есть свободная комната, так что одна ты не останешься.

Мила с девочкой удалились, а Евгений опустился на диван и взъерошил волосы на голове обеими руками, пытаясь привести мозги в порядок.

Что происходит? Его жизнь и так простой не назовешь, а тут еще эта история с пропавшей соседкой — не было печали! Чутье подсказывало, что ситуация с Марией не так проста и он напросится-таки на неприятности, если решит заняться ею, но какой у него выход? Бросить девчонку на произвол судьбы, толкнув ее к отцу, который после развода находится в контрах с ее мамашей и, возможно, имеет отношение к ее исчезновению?

Вернувшись в кабинет, Евгений набросал в ежедневнике план действий, которые нужно предпринять, чтобы выяснить хоть что-то о судьбе соседки. В глубине души он надеялся, что завтра Мария вернется и все устаканится, но пробудившийся червячок сомнения уже во весь голос орал в его голове: «Не будет этого, даже не рассчитывай!»

* * *

— У тебя будут неприятности? — спросил Мономах, наливая Анне Нелидовой чашку чая. Начальница пришла к нему в кабинет в конце рабочего дня, предварительно не позвонив, и это говорило о том, что она в смятении.

— Ты даже не представляешь! — кисло ответила она, делая глоток и морщась: чай оказался слишком горячим.

— Думаешь, случившееся может сказаться на твоем назначении?

— Это не самое страшное.

— Брось, твоей вины тут нет!

— Считаешь, наверху поймут? — хмыкнула Нелидова, качая головой.

— Дело-то уголовное, — возразил Мономах, — и оно не связано с твоими полномочиями! Допустим, пациента убили бы в больнице — разве можно обвинить в этом главврача?

— Еще как можно, и то, что больница — не режимное учреждение, вряд ли сыграет в мою пользу. Да, у нас почти нет охраны, камеры работают через одну или даже через две, так как средства на их обслуживание вечно приходится добывать с боем, но кому, скажи на милость, это интересно?!

— Я вообще не понимаю, кому могло понадобиться похищать практически мертвую пациентку, с какой целью?

— Органы.

— Что?

— Самый логичный вариант, не находишь?

— Не смеши мои тапки: черные трансплантологи так не работают! Кроме того, у них достаточно, гм… материала, чтобы столь легко попадать в поле зрения правоохранительных органов!

Мономах и сам в глубине души понимал, что его версия кажется притянутой за уши.

— Ты реально веришь, что можно выкрасть человека и провести ему подпольную операцию в какой-то ветеринарной клинике? — продолжала развивать тему Анна.

— Почему — в ветеринарной? — не понял он.

— Ну вряд ли они делают это в палатке посреди чистого поля! Для полноценного изъятия нужна как минимум стерильная операционная, а для пересадки уже необходима полноценная клиника с соответствующим оборудованием, банком крови и так далее. Кроме того, в любой нормальной клинике поинтересуются, откуда взялись органы: ты же не можешь заявиться туда с холодильником и заявить, что желаешь, чтобы в тебя запихнули вот эту конкретную печенку!

— Тогда зачем похищать умирающую?

— Понятия не имею. Ты уверен, что ее сын или бывший муж к этому не причастны?

— Им-то зачем? Я слышал, сын форменный скандал учинил, требуя, чтобы мать не снимали с аппаратов жизнеобеспечения и дали ей шанс, и лишь обещание устроить повторный консилиум его немного успокоило!

— Можно сегодня к тебе? — неожиданно спросила Анна, не желая продолжать беседу.

Мономаха ее вопрос застал врасплох: он давно планировал расстаться, но все откладывал, не представляя, с какой стороны подступиться к делу. С одной стороны, ему было жаль любовницу: можно ли бросить ее одну в такой сложной ситуации? С другой, сколько еще тянуться их вялотекущей любовной связи?

— У меня сейчас живет сын, — ответил на вопрос Мономах. — Он приехал из Москвы в отпуск.

Он не врал: Артем действительно уже несколько дней обитал в доме отца, хотя, конечно же, это нисколько не мешало последнему привести туда женщину — при условии, что он этого и в самом деле хочет.

— Ясно, — вздохнула она. — Что ж, все равно я сейчас не смогла бы расслабиться — может, оно и к лучшему!

— Если тебе понадобится помощь… — начал было он, но Анна тут же перебила, сказав:

— Не бери в голову, тебя это коснуться не должно! Если станет совсем худо, есть серьезные люди, к которым я могу обратиться. А тебя я очень прошу не влезать, хорошо? Ты — доктор, а не детектив, вот и занимайся своими непосредственными обязанностями!

Ее финальная фраза звучала бы обидно, не знай Мономах, что Нелидова печется о нем и не желает, чтобы он попал в беду. Обещая не вмешиваться, он знал, что не сдержит слово, но добавлять ей беспокойства в его планы не входило.

Прежде чем уйти домой, Мономах заглянул к Гурнову с вопросом:

— Ваня, у тебя есть данные пациентки, которую похитили из реанимации?

— А че ты ко мне пришел, а не к ним обратился? — ответил вопросом на вопрос завпатологией.

— Ну их сейчас и так склоняют на каждом углу, а я ведь как бы не имею отношения к…

— Ладно, проехали! — перебил Иван. — Что конкретно тебя интересует?

— Сам пока не знаю. Давай все, что у тебя есть!

— Лады, сейчас найду… Вот ее анализы.

Мономах бегло просмотрел скудные записи.

— У нее редкая группа крови, — заметил он.

— Ага, — согласился патолог. — Что у тебя на уме?

— Я слышал, что раньше несовместимость групп крови донора и реципиента играла важную роль, но сейчас вроде бы с этим как-то справляются.

— Я не спец в трансплантологии, но вот что мне известно. Если группы совпадают, ситуация считается идеальной, однако при прижизненной пересадке, то бишь части печени или почки от живого донора, есть возможность провести операцию, даже если кровь разная. Это не означает, что операция окажется успешной, ведь отторжение органа возможно даже при полной совместимости, однако существуют медикаментозная терапия для блокировки антител и механическое удаление их из крови методом плазмообмена и так далее. Кроме того, после операции назначаются иммуносупрессоры, позволяющие минимизировать риски…

— То есть только в случае, если донор жив и речь идет о почке или печени? — уточнил Мономах.

— Верно. Кстати, некоторые центры трансплантологии настаивают на совместимости группы крови, но это, как я уже сказал, не критично: если поискать, найдутся и те, которые возьмутся за операцию даже без этого условия. Однако ты прав: такое возможно лишь при прижизненной трансплантации — соответственно, только двух органов. Если мы говорим о посмертной трансплантации сердца или, скажем, легкого, то группы должны совпадать.

— А имеет ли значение, что группа именно четвертая с отрицательным резусом? Я, как ты понимаешь, тоже не эксперт, но все-таки хирург, поэтому в курсе, что хоть люди с этой группой и считаются универсальными реципиентами, им стараются переливать только идентичную кровь.

— Правильно, — закивал Гурнов, — это помогает избежать нежелательных иммунных реакций, а при трансплантации это — самый важный фактор риска.

— Выходит, — продолжал рассуждать Мономах, — если допустить, что человеку с четвертой группой и отрицательным резус-фактором требуется сердце или легкое, ему необходим донор с такими же данными?

— К чему ты клонишь? — нахмурился завпатологией.

— В отличие от США, у нас нет автоматической системы внесения пациента со смертью мозга в межбольничные реестры для того, чтобы все клиники быстро получали необходимую информацию. Кроме того, сын Семеновой в любом случае отказался пожертвовать органы матери, а это значит…

— Что в нашей больничке есть «дятел»? — домыслил Гурнов. — Который стукнул кому надо?

— Типа того.

— Погоди, неужели… неужто ты думаешь, что Семенову могли умыкнуть из реанимации для того, чтобы изъять органы?!

— Нелидова считает, что я Ганс Христиан Андерсен, и приводит кучу аргументов, опровергающих мое предположение, но…

— Да нет, приятель, — задумчиво пробормотал Гурнов, барабаня длинным костлявым пальцем по столешнице, — на мой взгляд, твоя версия — вполне себе рабочая. Не хочешь обсудить это с Сурковой?

— Я и сам собирался… Кстати, а ты почему до сих пор в больничке торчишь, Марина разве не ждет?

— Она в командировке, — вздохнул патолог, ероша патлатую шевелюру. — В колонию поехала к какому-то клиенту… Это где-то под Норильском, прикинь!

— Да-а, далековато! — протянул Мономах. — Свадьбу-то когда планируете?

— Это ты лучше у нее поинтересуйся, — отмахнулся Иван. — Как по мне, я бы просто пошел в загс и расписался, но для меня этот брак один из многих, а для нее — первый, понимаешь?

— Так она желает феерии?

— Похоже на то.

— В смысле — платье, ресторан, карету…

— Ага.

— Вот ужас…

— И не говори! Да ты не волнуйся: вы с Сурковой станете первыми, кто получит приглашения… Если до свадьбы вообще дойдет.

— А что, есть сомнения? — всполошился Мономах.

— Вдруг я помру раньше, чем Маришка воплотит в жизнь все свои хотелки?

* * *

Георгий Валерьевич Семенов, бывший муж Марии и совладелец сети магазинов и шашлычных «Щедрый мясник», оказался невысоким полным мужчиной с большими залысинами и круглым добродушным лицом, что не вязалось с представлением Евгения об этом человеке — в целом, он производил приятное впечатление. Евгений не стал даже пытаться встретиться с Семеновым как частное лицо: узнав, когда тот возвращается из поездки, он позвонил знакомому из службы безопасности аэропорта, и гражданина доставили в комнату для досмотра под конвоем.

— У меня нет запрещенки! — заявил Семенов при виде Евгения. — Я ничего не…

— Вы здесь не по той причине, — перебил его прокурор. — Присядьте, пожалуйста.

Мужчина потоптался на месте в нерешительности, но потом все же опустился на стул.

— Да вы о чем вообще?! — взорвался он, как только визави вкратце обрисовал ему ситуацию. — Думаете, я похитил бывшую жену?!

— А это не так?

— За каким лешим-то?!

— Хотя бы за тем, что вы уже два года находитесь в процессе определения места жительства ребенка и, самое главное, дележки бизнеса.

— А вам не приходило в голову, что я затем и пошел в суд, чтобы решить все по закону? Стал бы я это делать, надеясь заставить Марию силой отказаться от притязаний?!

— Суд затянулся, — пожал плечами Евгений. — Вы поняли, что она сумеет отжать у вас свою долю, а дочка уже достаточно взрослая, чтобы судья принял во внимание ее мнение насчет того, с кем из родителей она хочет остаться. Возможно, вы…

— Нет, невозможно! — прервал собеседника Семенов. — Неужели вы полагаете, что я причинил бы вред Ляле? Что бы вы там себе ни напридумывали, я люблю своего ребенка и ни за что бы ее не огорчил. Кроме того, у меня и к Маше ненависти нет, ведь мы, в конце концов, прожили вместе почти двадцать лет! Я не против поделить бизнес: речь лишь о том, в каких пропорциях. Что касается Ляли, ее мнение для меня — закон: если она решит, что хочет жить с Машей, я не стану препятствовать, но выбью для себя наиболее выгодные условия общения, так как не хочу, чтобы дочка забыла отца, понимаете?

— Так это не вы наняли людей для похищения бывшей супруги с парковки возле ее дома? — не сдавался Евгений, хотя чутье подсказывало ему, что он прицепился не к тому человеку.

— Да я даже не в курсе, куда они переехали… А что, на Машу напали?

— Верно, — подтвердил Евгений. — И я стал невольным участником тех событий.

— Скажите, ну зачем мне ее похищать? — развел руками Семенов. — Как в девяностые, держать ее в заложниках, пытать раскаленным утюгом и требовать, чтобы она подписала отказ в мою пользу?!

— Старые методы — самые действенные. Вы даже не представляете себе, Георгий Валерьевич, с какими изощренными и вопиющими ситуациями мне пришлось столкнуться за время работы в правоохранительной системе!

— Это печально, но не означает, что я виноват!

— Как вышло, что вы не в курсе нападения? — поинтересовался Евгений. — Вам ведь звонили из полиции?

— Из поли… ну да, секретарша написала мне в мессенджере что-то такое, но ей не сказали, в чем дело, поэтому я не придал значения! Она объяснила звонившему, что я в отъезде, вот и все. Послушайте, я вам чем угодно клянусь, что никогда не имел никаких дурных намерений в отношении бывшей жены…

— К сожалению, клятвы к делу не пришьешь: нужны более веские доказательства.

— А разве не вы должны доказывать, что я виноват? — неожиданно перешел в наступление Семенов. — Ну что делать, если я влюбился? Люся молодая, веселая и беззаботная девушка, мне с ней легко, я для нее авторитет — в отличие от Маши, которая всегда была слишком независимой. Наш брак перестал устраивать нас обоих задолго до развода, но мы продолжали по инерции жить вместе, боясь что-то изменить, нарушить, так сказать, привычный порядок вещей… Нам стало не о чем говорить, кроме бизнеса, — мы даже дочку не обсуждали! С Люсей я обрел вторую молодость, она делает меня счастливым каждый день, так почему я должен был тянуть эту бесконечную лямку с Марией?!

— Не передергивайте: разводы в нашей стране разрешены официально! — поморщился Евгений. — Никто не обвиняет вас в том, что вы ушли от жены, но нападение…

— Говорю же, я ни при чем! Ну проверьте мои телефоны — вы не найдете там никаких связей с… Кстати, с чего вы взяли, что Маша пропала? Как давно она отсутствует?

— Третий день.

— Господи, а с кем же сейчас Ляля?! — всполошился Семенов, и Евгений видел, что его тревога истинная, а не притворная.

— Она со мной, — ответил он на вопрос подозреваемого.

— Что?!

— Точнее, с моей семьей. Мы живем в одном жилом комплексе, поэтому ей так удобнее.

— Я ее заберу!

— А я вам ее не отдам.

— Это как?

— Во всяком случае, до тех пор, пока подозрения в отношении вас не сняты и пока мы не выясним, что на самом деле случилось с ее матерью.

— Вы не можете удерживать Лялю у себя, ведь вы даже не родственники!

— Если вы попытаетесь ее забрать, я молчать не стану и девочка попадет в поле зрения органов опеки, — предупредил Евгений. — Ее отвезут в приют — замаетесь бумажки оформлять!

— Вы серьезно?

Семенов выглядел растерянным и расстроенным, но похоже, он готов был смириться.

— Что… что тогда мне делать? — спросил он, с надеждой глядя на собеседника. — Могу я хотя бы встретиться с Лялей?

— Конечно, — кивнул Евгений, — но не вздумайте пытаться ее увезти, иначе я вызову полицию!

— Я не стану этого делать, — пообещал Семенов. — Когда мне можно заехать?

— Да хоть сегодня вечером… Еще такой вопрос: есть у Марии другие родственники?

— Другие? Да нет…

— Она же еще достаточно молода, чтобы были живы ее родители!

— Мать Маши умерла давным-давно, а отец… Знаете, отца она не знала вовсе, но пару раз упоминала, что он вроде бы какая-то знаменитость… Только я в это не верю.

— Что за знаменитость?

— Ее мать утверждала, что родила от какого-то то ли певца, то ли актера — я, честно говоря, толком и не помню, ведь для меня это звучало как какая-то легенда, байка женщины с неудавшейся личной жизнью, понимаете? Ну вроде тех, что у кого-то там дворянские корни или папа-космонавт… Так что нет у Марии ни родителей, ни братьев-сестер. И у Ляли, если не считать матери, только я!

* * *

Илья прокрался в собственный дом, словно вор: время перевалило за полночь, и ему не улыбалось столкнуться с папашей или его молодой женой, которые непременно стали бы выяснять, где он пропадал и почему вернулся так поздно. Он уже поздравлял себя с тем, что фокус прокатил, как вдруг в гостиной зажегся свет.

— Фу ты, напугал! — выдохнул он при виде отца, сидящего в кресле лицом к дверям. — Чего в темноте-то?

— Это я у тебя хочу спросить, где ты шляешься, — ответил тот. Голос отца звучал спокойно, но Илья на этот счет не обманывался: родитель редко срывался на крик, но его холодный тон говорил сам за себя.

— Я совершеннолетний, если ты забыл, — пожал плечами Илья. — По закону…

— Не надо втирать про закон адвокату с тридцатилетним стажем! — скривился Гордин-старший. — Сядь!

Его тон не предусматривал возможности отказаться, поэтому Илья покорно опустился на диван. Отца он не боялся — скорее, относился к нему настороженно, особенно с тех пор, как тот привел в дом девушку ненамного старше сына и заявил, что она станет его мачехой. Илье тогда едва исполнилось семнадцать и его мать умерла всего три месяца назад. Он был далек от мысли, что Вероника познакомилась с отцом после похорон, — скорее всего, последние пару лет до смерти супруги Гордин-старший развлекался с этой молодой особой, а потом счел, что не обязательно соблюдать приличия и выжидать хотя бы полгода, прежде чем представить любовницу отпрыску. Отец с сыном и до того не были особенно близки, а после появления в доме новой «мамы» отдалились настолько, что, будь они противоположными берегами, их разделял бы океан, а не река или даже море. Тем не менее Михаил Ильич всерьез полагал, что должен продолжать воспитывать взрослого сына, раз тот по-прежнему проживает в его доме. По этой самой причине Илья спал и видел, как бы поскорее съехать, но, к несчастью, зарплата у него пока что была курам на смех, а жить он привык на широкую ногу, ведь отец не ограничивал сына в финансовом плане. И как только Кайрат с Дашей умудряются довольствоваться малым? Нет уж, Илья твердо верил в то, что через несколько лет начнет зарабатывать реальные деньги и перестанет зависеть от папаши. А пока приходилось мириться с ситуацией: что ж, хочешь сытно жить, умей подлаживаться под обстоятельства и тех, кто их создает!

— Я слышал, ты снова с Паком работаешь? — проговорил Михаил Ильич. Интонация не была вопросительной, но пристальный взгляд, устремленный на сына, требовал ответа.

— И что? — пожал плечами Илья.

— Значит, правда… Я хочу, чтобы ты перестал заниматься тем… ну тем, чем ты сейчас занят.

— В смысле?

— Какое именно слово тебе не понятно? Я сказал, что ты не должен работать с замом прокурора города Евгением Паком.

— Почему?

— На самом деле, я не обязан объяснять, но так и быть, сделаю это. Во-первых, за ним охотится Генеральная: когда его загребут, все, кто с ним хоть как-то связан, пойдут паровозом. Это, надеюсь, понятно?

— Ты сказал «когда»?

— Что?

— Ну ты сказал «когда», а не «если его загребут».

— Генеральная прокуратура просто так не возбуждается: если это произошло, значит, дни Пака сочтены — как минимум на его нынешней должности.

Илья почувствовал, как по его позвоночнику пробежали мурашки: слова отца, намеренно или нет, прозвучали зловеще. И что, черт подери, означает это «как минимум»?!

— Почему ты так уверен, что Пак виновен? — задал он вопрос Гордину-старшему.

— А это, сынок, роли не играет: за ним началась охота, и те, кто ее затеял, уверены в том, что добудут трофей.

— Те, кто… тебе что-то известно?

Михаил Ильич промолчал, и Илья понял, что ответа не дождется.

— Ты сказал — «во-первых», — пробормотал он, устремляя на отца подозрительный взгляд. — Значит, есть «во-вторых»?

Гордин-старший ответил не сразу, и в гостиной какое-то время было так тихо, что слышно было, как работает почти бесшумный увлажнитель воздуха.

— Есть, — сказал он наконец. — Не скажу, что мне это известно из первых рук, но ты же понимаешь: нет дыма без огня, да?

Илья молча кивнул, не сводя глаз с отца.

— Евгений Пак — не тот, кем хочет казаться, — продолжил тот. — Он — человек с двойным дном… А то и с тройным.

— О чем ты говоришь?

— Может, ты не в курсе, но Пак водится с народом, который в приличное общество не допускается. Тебя не смущает, что у него всегда все схвачено? Не спорю, выглядит круто, но спроси себя: как ему это удается?

— Э-э… харизма? — сделал едкое предположение Илья.

— Не смеши меня! Я несколько раз пытался выяснить, откуда взялся Евгений Пак, но представь себе, у меня не вышло!

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Известно лишь, что он с родителями приехал из Казахстана. О них есть вполне официальная информация, но — не о нем!

— Как такое возможно?

— А я о чем? Одни говорят, Пак служил в горячей точке, другие — что он вовсе не был в армии. С учебой тоже какая-то фигня: одни сведения говорят, что он поступил в школу милиции, другие — в Университет МВД. Через пару лет каким-то образом Пак нарисовался в СПбГУ, да еще и сразу на четвертом курсе — как тебе?

— Не пойму, зачем ты мне все это говоришь, — сказал Илья.

— Затем, что я не хочу, чтобы мой сын вляпался в неприятности, а с Паком это тебе гарантировано. Заметь, я не вмешивался до тех пор, пока им не занялась Генеральная, но теперь…

— Так, — сказал Илья, поднимаясь, — я тебя выслушал. Давай считать, что ты выполнил свой отцовский долг, ладно?

— Я еще не закончил…

— А я думаю, закончил. Я устал, пап, и хочу спать.

— Не забывай, что ты живешь в моем доме!

— Знаешь, ни на минуту об этом не забывал! — Илья ощутил, как долго сдерживаемый гнев поднимается внутри него вверх, к горлу, готовый вырваться наружу. — Я и сам в курсе, что пока ничего не стою, но это когда-нибудь изменится. Если продолжишь давить, я перееду в общежитие: я выяснял, есть возможность…

— Ты мне угрожаешь, что ли?

— Понимай как хочешь, пап. Еще одно слово, и я съеду, а ты… ты можешь оставаться со своей молодой женой, и, может быть, она родит тебе такого наследника, о каком ты всегда мечтал! Он будет тебя слушаться, во всем потакать и исполнять команды, как послушный песик. Спокойной ночи!

Еще даже не покинув гостиную, Илья пожалел о своих резких словах: в конце концов, отец желает ему лучшего, просто выбирает неправильную линию поведения, и это злит и расстраивает. Илья и сам не слишком доверял прокурору, но признавал, что профессионализм и самоуверенность последнего вкупе с флером таинственности, пусть и с налетом криминала (а может, и благодаря ему), производят сильное впечатление на окружающих — в том числе и на Илью. Парня всегда коробило, когда кто-то из знакомых отца упоминал об их фамильном сходстве. Внешне они сильно отличались, Илья пошел в мать, однако привычки и повадки, несомненно, унаследовал от папаши, но ему не нравилось, когда это подмечали другие. А вот если бы кто-то сказал, что он хоть в чем-то походит на прокурора Пака, Илья счел бы это комплиментом.

* * *

За несколько часов Кайрату удалось переговорить почти со всеми сотрудниками мотеля, где два года назад были жестоко убиты две молодые женщины. Почти все, что он узнал, совпадало со сведениями из уголовного дела — как под копирку, ни одного лишнего слова. С одной стороны, понятно, что спустя время люди вряд ли вспомнили бы какие-то новые подробности, и все же его настораживало, как одинаково они рассказывают о случившемся. Их научили или они договорились между собой давать похожие показания?

Последней, с кем решил поговорить Кайрат, стала Лидия Коноваленко, старший менеджер. Ему повезло: эта сорокалетняя женщина, как оказалось, присутствовала в мотеле в ту злополучную ночь, и она же обнаружила убитых девушек и вызвала полицию.

— Конечно, я все отлично помню! — заявила она. — В жизни не видала ничего столь же ужасного, уж можете мне поверить!

Кайрат даже не сомневался: скорее всего, вид мертвых окровавленных тел в комнате мотеля будет преследовать Коноваленко до конца ее дней.

— А вы видели, как они заселялись? — задал он вопрос из списка, составленного накануне визита.

— Нет, но одну из них видела администратор, — ответила Коноваленко без запинки. — Она оформила комнату на себя и забрала ключ.

Что ж, опять ничего нового!

— Расскажите, что вы увидели на месте событий, — все же попросил Кайрат: в конце концов, раз старший менеджер была первой, кто оказался на месте трагедии, возможно, ей есть что добавить к сказанному остальными?

— Ох, даже вспоминать тошно… Ну я зашла в номер где-то в восемь тридцать. Я знала, что постояльцы внутри, так как машина оставалась на парковке. Я постучала, но никто не отозвался. Я стучалась в дверь минут пять, а потом открыла ее своим ключом и вошла. Господи, там такое было! В общем, одна женщина лежала на кровати и на ней… на ней живого места не было, а вторая, она… она лежала почти у самой двери: видимо, пыталась выбраться из номера… Там все оказалось залитым кровью — даже на потолке остались брызги! На столике у кровати, как сейчас помню, стояли три бутылки шампанского — две из них нераспечатанные, — три пластиковых бокала, фрукты и открытая коробка конфет. Вот, собственно, и все, добавить мне нечего.

— Спасибо за сотрудничество, — поблагодарил женщину Кайрат. — Могу ли я поговорить с кем-то еще?

— Не думаю, — покачала головой та. — Все присутствовавшие на смене в тот вечер и ночь уже опрошены, так что…

Кайрат понял, что ему придется возвращаться к Паку несолоно хлебавши, — неприятно, но что поделать? Выйдя из дверей административного здания, он собирался направиться к шоссе, как вдруг заметил невысокую женщину, которая, как ему показалось, подавала ему какие-то знаки руками. Заинтригованный, он пошел на зов. Женщина исчезла за будкой охранника, и Кайрату пришлось пройти еще метров сто, пока он снова не увидел ее. Женщине было под шестьдесят, и под накинутой на плечи курткой она носила униформу мотеля.

— Вы хотите мне что-то сказать? — спросил он, приблизившись. — Мы же уже беседовали…

— Я не хотела говорить при всех, но… Это правда, что душегуба могут выпустить?

— Душегуба?

— Не помню, как его звать — ну того, который убил девчонок. Так его выпустят?

— Я сделаю все, чтобы этого не случилось, — слишком самоуверенно даже на его собственный взгляд пообещал парень. — Вас же Гюльнара зовут, верно?

— Неужто запомнили? Надо же… Только пообещайте, что не расскажете Лидке, хорошо?

— Старшему менеджеру? Обещаю, говорите!

— Короче, так… Вы говорили с Мадиной?

— Да-да, точно помню, была такая, Мадина Димаева. И что с ней?

— На самом деле она в тот день вообще не работала.

— Как это? Она же дала показания — и сейчас, и два года назад!

— Это все из-за старшего менеджера: если она узнает, что Мадинка смену пропустила, а ей не сказала, беда будет! К ней в тот день родители должны были приехать, и она хотела встретить их в аэропорту и помочь устроиться. Если бы она попыталась отпроситься у Лидки, та ни за что бы не отпустила: очень она любит свою власть показывать!

— То есть Мадина…

— Прислала вместо себя другую девочку. Та пришла, Мадинка поехала домой, а утром вернулась. Тогда такой переполох начался, что менеджер даже не поняла, что она только появилась, а ребята бы ее ни за что не выдали!

— Погодите, но Коноваленко же не могла не знать, что Мадина Димаева отсутствовала? — удивился Кайрат. — Она сказала, что первой обнаружила трупы…

— Так Лидка явилась только к восьми часам, а накануне свинтила еще до обеда: она действительно нашла трупы, но не могла видеть, как те люди заезжали! Она про это умолчала, так как директор ее выгонит, если прознает, потому что за ней водится такой грешок — сваливать пораньше и приходить поздно, а потом еще и строить всех… Короче, ничего Мадинка не знает на самом деле: ей обо всем другие девочки рассказали, и она повторила их слова. Я вам это рассказываю только потому, что боюсь того типа — ну которого посадили: если он выйдет, вдруг вернется сюда и еще что-то натворит? Он — настоящее животное, и мне реально страшно!

— Спасибо, что рассказали, — искренне поблагодарил женщину Кайрат.

— Только вы, это… Мадинку не подставляйте, ладно? Поговорите с ней по-тихому, пока Лидка не видит… И не говорите, что это я ее выдала: нам еще работать вместе.

Мадина Димаева поначалу пыталась делать вид, что не понимает, о чем речь, но потом сдалась и призналась, что все сказанное ее коллегой правда.

— У меня не было выхода, — жалобно оправдывалась она, заглядывая Кайрату в глаза. — Ну не могла я папу с мамой в аэропорту бросить: они в Петербурге не ориентируются, да и хозяйка квартиры не впустила бы их в мое отсутствие, понимаете?

— Мне без разницы, по какой причине вы отсутствовали, — честно сказал Кайрат. — Я хочу знать имя девушки, которая вас замещала.

— Ее зовут Динара Галиева.

Кайрат записал имя в телефон.

— Она что-то вам рассказывала о той ночи?

— А я ее не видела.

— Она ушла до вашего прихода?

— Да не в том дело: я ее вообще больше не видела!

— То есть как это?

— Динара… пропала.

— Погодите, вы откуда знаете, что она пропала?

— Мы вместе квартиру снимали… ну то есть Динара, я и еще одна девочка. На следующий день после того, что тут случилось, я вернулась домой. Родители сказали, что Динара приходила, собрала вещи и ушла, ничего не объяснив. Вот и все, что мне известно, честное слово!

— Я вам верю, — успокоил девушку Кайрат. — Вы звонили Динаре?

— Конечно, но она меня сбрасывает!

— Тогда дайте мне ее номер… И еще скажите: кто хорошо ее знает и может сообщить, где она сейчас находится?

* * *

Даша достала щетку и наскоро причесалась, пытаясь уложить непослушные кудри так, чтобы они выглядели поаккуратнее. Давно следовало посетить какой-нибудь приличный салон и что-то с ними сделать: сестра не устает подсмеиваться над ней, говоря, что с таким вороньим гнездом на голове Даше не видать жениха! Не то чтобы девушка надеялась обзавестись суженым в ближайшее время, однако ей предстояла встреча с шефом, а он, со своей неизменной элегантностью, составил бы с ней слишком разительный контраст, особенно бросающийся в глаза в общественном месте.

Они договорились встретиться и пообедать в небольшом бистро в центре города. Явившись за полчаса до назначенного времени, Даша заняла столик и сразу кинулась в уборную. Наведение марафета заняло минут двадцать: она даже губы блеском подкрасила, чего обычно не делала. Мама, глядя на старшую дочку, только вздыхала: видимо, она останется старой девой, если не изменит свое отношение к жизни. Даша была категорически не согласна с тем, что ей необходимо что-то еще, помимо мозгов и служебного рвения: в конце концов, она еще так молода, что природа способна позаботиться о ее внешности, не привлекая к делу всяких там косметологов, визажистов и имиджмейкеров.

Когда она покинула туалетную комнату, прокурор как раз входил в помещение, и Даша замерла, глядя, как он привычным движением сбрасывает плащ, перекидывает его через локоть и оглядывается в поисках своей визави. Поворот головы, свободные движения, дружелюбный кивок в тот момент, когда их глаза встретились, — черт, ну почему он такой классный?! Девушка устремилась к шефу через зал, широко улыбаясь: она действительно была рада его видеть. Им редко удавалось остаться наедине, ведь рядом обычно были Кайрат или Илья, а то и оба сразу, и тогда Даша чувствовала, что ее отодвигают на задний план. Парни соперничали меж собой, пытаясь доказать свою полезность и эффективность, а единственная девушка в команде в расчет не принималась, оставаясь на вторых ролях. Но сегодня — ее звездный час: она окажется в центре внимания, и ни Кайрат, ни Илья не сумеют составить ей конкуренцию!

— Ты выглядишь как-то иначе, — озадаченно проговорил Пак после того, как они поприветствовали друг друга.

— Да нет, как обычно, — небрежным тоном ответила Даша, не зная, то ли радоваться, что шеф заметил перемену, то ли огорчаться из-за того, что он привык видеть ее распустехой.

— Как скажешь, — усмехнулся он.

На самом деле Евгений не мог не отметить, что Даша успела привести себя в порядок. Он бы не взял на себя смелость что-то советовать младшей коллеге, однако его немного огорчало то, как небрежно эта симпатичная девчушка относится к собственной внешности. Что бы там ни говорили, а встречают по одежке, и он за свою жизнь и карьеру успел в этом убедиться. В особенности данное правило касается женщин: даме куда легче пробиться в мужской среде, если она вызывает восхищение. Некоторые карьеристки ошибочно полагают, что, уподобившись представителям противоположного пола, сумеют завоевать уважение, однако вызывают лишь презрительные усмешки: кони в юбках украшают только цирковую арену.

— Ты сказала, у тебя есть новости, — напомнил Евгений, потому что девушка не торопилась начинать разговор и так пристально изучала короткое меню, словно выбирала блюда для банкета по случаю собственной свадьбы.

— Да-да, конечно, — заторопилась она. — Я возьму…

Подошедшему официанту Пак заказал двойной эспрессо: Людмила обрыдалась бы в очередной раз, узнав, что он пренебрегает советами гастроэнтеролога.

— Мне то же самое, — храбро попросила Даша, хотя черный кофе не любила и в лучшем случае могла выпить капучино с большим количеством сахара.

— Закажи что-нибудь из еды, — предложил прокурор. — Ты ведь не обедала, верно? Я плачу, так что не стесняйся!

— Тогда я возьму греческий салат, чай с облепихой и… вот этот клубничный десерт. — Она ткнула пальцем в красивую картинку.

— Отлично, — кивнул Пак, и официант удалился. — Так что там у тебя?

— Я не смогла выяснить ничего про судмедэксперта по делу Пеньковского, — пожаловалась Даша. — Все как воды в рот набрали!

— Не бери в голову, — сказал прокурор. — Я и не ждал, что у тебя получится: для того чтобы вышло, нужно обладать связями и обращаться к правильным людям, а ты еще новичок в нашем деле!

Дашу покоробило снисходительное отношение старшего коллеги, поэтому она тут же добавила:

— Зато я кое-что узнала об одном странном происшествии, имевшем место, когда Пеньковскому было лет четырнадцать-пятнадцать.

— Что за происшествие?

— Соседка Пеньковских упомянула, что компания сверстников его не принимала: тихий мальчик, не особо привлекательный внешне, сын матери-одиночки не казался большинству ребят интересным.

— В отчете, содержавшем оценку психиатра, это отражено, — заметил прокурор.

— Да, но там нет кое-чего другого! Из-за неладов со сверстниками Пеньковский предпочитал общение с более младшими ребятами. Его часто видели на детской площадке, где он играл или разговаривал с мальчиками лет на пять-семь его младше: видимо, в этой возрастной категории он пользовался авторитетом. Как-то раз один мальчик пропал…

— Ты серьезно?

— Ага. Он из неблагополучной семьи, поэтому хватились его поздно, но искали паренька все соседи с привлечением полиции. Пеньковский принимал активное участие в поисках. Никто не удивился, ведь соседи знали о его дружбе с местной ребятней.

— Нашли пацанчика?

— Нет. Мать до сих пор не знает, что с ним произошло… Хотя ей, думаю, плевать: в доме и без пропавшего Вовы полно ребятишек, а она до сих пор занята построением простого женского счастья. Она мне ничего путного не поведала, поэтому я отправилась к бабушке исчезнувшего Вовы по отцу. Дама она, не в пример бывшей невестке, адекватная, много чего мне порассказала, да только к делу это отношения не имеет. Но все же одну зацепку она мне дала: оказывается, у Вовы был приятель по имени Леня Кот — и он вел себя странно, когда мальчик пропал. Тогда ему, как и Вове, было одиннадцать, поэтому полицейские его не опрашивали: решили, что показания более старших мальчиков куда надежнее… Короче, встретилась я с этим Котом — сейчас он солидный мужчина, работает менеджером в крупном банке.

— Неужели он вспомнил что-то новое, после двадцати-то лет?

— Мне кажется, такие происшествия врезаются в память на всю жизнь, Евгений Михайлович: не каждый день теряешь лучшего друга!

— Правда твоя. Он сообщил тебе что-то полезное?

— Не знаю, полезное ли, но интересное — точно.

— Выкладывай, не томи! — потребовал Пак, откидываясь на спинку стула. Даша помимо собственной воли отметила, что в его исполнении это простое движение получилось чертовски грациозным, — о чем только она думает?!

— Как и ожидалось, — проговорила девушка, отводя взгляд от собеседника, чтобы он не заметил, что она пожирает его глазами, — Кот хорошо запомнил события двадцатилетней давности. Более того, он следил за процессом над Пеньковским.

— Вот как?

— Несмотря на то что сам Кот давно не живет в том районе, там остались его родители — именно они сообщили сыну о случившемся. Насколько я поняла из нашего с ним разговора, Кот ни на минуту не усомнился в виновности бывшего соседа.

— Причина?

— Оказывается, за пару дней до трагедии Вова серьезно поругался с Пеньковским. Обычно последний ладил с младшими мальчишками, но Вова почему-то его недолюбливал.

— Почему-то?

— Ну Кот точно не уверен, так как сам ничего не видел, но Вова как-то упомянул при нем, что Пеньковский издевается над подвальными кошками.

— Как издевается?

Желтые глаза Пака вспыхнули, и Даша обрадовалась, что сумела вызвать его интерес.

— Пинает, если те окажутся недостаточно проворными, проскакивая мимо, а еще… — Девушка внезапно осеклась, словно то, что она собиралась сказать, вдруг показалось ей диким.

— Что? — подтолкнул ее прокурор, подавшись вперед.

Официант принес еду, и девушка ответила не сразу, не желая, чтобы парень услышал ее слова.

— Вова рассказывал приятелю, что Пеньковский подмешивал в корм, который носили сердобольные бабушки к подвальным продухам, толченое стекло! — выпалила она, как только официант отошел.

— Вот ублюдок…

Пак казался невозмутимым, однако Даша заметила, как сжались в узкую полоску его губы.

— Кот не уверен, что это правда, ведь сам он ничего такого за своим старшим товарищем не замечал, но слова Вовы запомнил. Тот и сам не отличался примерным поведением, но жестокости за парнишкой отродясь не водилось, да и животных он любил. Кот не знает, из-за чего вышла ссора, но Пеньковский пообещал, что Вова пожалеет о своем поведении. А потом мальчик пропал. Совпадение?

— Сомневаюсь. Не знаю, как это пристегнуть к убийству одноклассниц, но тут есть над чем помозговать… Ты ешь давай: время-то не резиновое!

Даша послушалась и набросилась на еду как голодная волчица. Евгений подумал, что, наверное, следовало взять горячее: разве можно наесться греческим салатом? Взглянув на часы, он понял, что они уже не успеют сделать еще один заказ: его юной коллеге нужно вернуться на службу, ведь она, в отличие от него, гораздо менее свободна в своих действиях.

— А как у парней дела? — поинтересовалась девушка, в два счета заглотив небольшую порцию салата и придвинув к себе блюдо с десертом. — Накопали что-нибудь?

— Про Илью не в курсе, а вот Кайрату, похоже, удалось кое-что выяснить, — ответил Пак.

— Правда? — воодушевилась Даша. — Есть надежда найти орудие убийства?

— Насчет этого не уверен, но похоже, два года назад были опрошены не все свидетели случившегося. Кажется, есть одна женщина, которая находилась в мотеле в тот вечер и ночь, но потом ее никто не видел. Вообще никто!

— Как так? Она ведь где-то жила, общалась с людьми…

— В том-то и дело: те, с кем она водилась, потеряли с ней контакт сразу после произошедшего. Она съехала из квартиры, которую снимала вместе с приятельницами, и, видимо, сменила номер телефона, так как они не могут с ней связаться.

— Думаете, ее нет в живых?

— Или так, или она что-то видела и потому скрывается. Кайрат просил меня разыскать эту женщину, и я уже закинул удочку — поглядим, что попадется! А ты…

— А я договорилась вечером встретиться с еще одним свидетелем давних событий — ну когда исчез мальчик.

— Что за свидетель?

— Пеньковский не был популярным в школьные годы, но одним другом он все же успел обзавестись. Звали этого парня Артем Супонин.

— Почему он привлек твое внимание?

— Этот самый Артем вроде как взял Пеньковского под крыло. Какое-то время они были прямо-таки не разлей вода, а потом что-то произошло и дружба неожиданно закончилась.

— Есть идеи, что случилось?

Даша покачала головой.

— Вот потому-то мне и кажется, что необходимо поговорить с Супониным и все выяснить.

— Отличная работа! — похвалил Дашу прокурор, и она покраснела от удовольствия. — Возвращайся в контору, а то тебя хватятся и устроят разборку — не хочу, чтобы ты пострадала из-за моих дел.

— Начальнице наплевать, чем я занята, до тех пор пока работа делается, — отмахнулась девушка. — Она вообще редко появляется на рабочем месте: то ей к врачу, то ребенка на кружок отвезти надо… Короче, не волнуйтесь, Евгений Михайлович, я буду в порядке.

— И все-таки…

— Вот ты где! — раздался веселый голос, и оба собеседника подняли головы.

Перед столиком стояла высокая, очень стильная дама лет тридцати пяти или чуть старше. На ней красовался короткий белый плащ в черный горох, туго перетянутый на осиной талии тонким кожаным поясом, на ногах — длинные замшевые сапоги, облегавшие красивые икры, словно перчатки. Укладка выглядела безупречно, несмотря на то что на улице с утра моросил мелкий дождик — очевидно, незнакомка приехала на машине, и все равно непонятно, как она умудрилась не потревожить ни единого волоска на голове, перебегая от авто к кафе!

— Ты рано, — заметил Пак и улыбнулся женщине.

— Познакомишь нас? — Незнакомка с интересом разглядывала Дашу, и под ее внимательным взглядом девушка снова залилась краской.

Кто, черт подери, она такая и почему так неформально обращается к заместителю прокурора города?!

— Это моя младшая коллега Дарья, — представил девушку Пак. — А это, — обратился он к Даше, — судья городского суда Полина Константиновна Круглова.

— Очень приятно, — сладко улыбнулась судья. — Я могу присесть?

— Конечно, — кивнул прокурор и галантно выдвинул стул для вновь прибывшей. — Даша уже уходит: ее обеденный перерыв закончился!

Это прозвучало как недвусмысленное предложение удалиться, и Даше пришлось повиноваться. На пороге девушка оглянулась. Те двое, похоже, забыли о ее существовании, стоило ей отойти всего на пару шагов!

— Она влюблена в тебя, — с усмешкой заметила Полина, глядя, как Даша, натянув капюшон, бежит в сторону автобусной остановки. — Что ты творишь с женщинами, Пак?

— Я? — скорчил тот невинную мину. — Не болтай ерунды: она мне в дочери годится!

— Ну не преувеличивай: не в дочери, а в младшие сестрички, — отмахнулась Полина. — С каких пор ты опекаешь молодежь?

— Да будет тебе известно, меня иногда приглашают прочесть парочку лекций в СПбГУ…

— Да я не об этом! Как вышло, что девчонка работает на тебя?

— Работает?

— Ты же припахал ее к делу Пеньковского, я права? И она готова в лепешку расшибиться, чтобы заслужить твое одобрение.

— Даша действительно помогает мне в свободное от работы время, — подтвердил Евгений. — И заметь, делает это добровольно…

— А я о чем?

— Ладно, давай поговорим о наших делах вместо того, чтобы обсуждать моих подопечных.

— А что, есть еще девочки?

— Мальчики, но это не имеет отношения к делу. Ты что-нибудь выяснила?

— Если ты про то, с чьей подачи к тебе прикопалась Генеральная, то пока нет, но сдается мне, это кто-то о-очень влиятельный! Будь осторожен, Женька: ты можешь пострадать сильнее, чем ожидаешь!

— Я всегда осторожен — потому и жив до сих пор. Это все?

— Нет, конечно, иначе я бы не предложила встретиться. Я кое-что узнала про следака, про Михеева этого.

— Слушаю.

— На самом деле, взялись за него давно: Михеев не впервые попал в поле зрения УСБ, но ему каждый раз удавалось выскользнуть…

— Видимо, не без помощи серьезных людей?

— Видимо. Однако в этот раз серьезные люди не помогли — спрашивается, почему?

— Есть мысли на этот счет?

— Думаю, дело в тебе: кому-то понадобилось тебя достать, и поэтому пожертвовали Михеевым.

— О как…

— Я предупреждала, что просто не будет.

— Ну ты же знаешь, я не ищу легких путей!

— Шутишь? — нахмурилась Полина. — Зря!

— В моей ситуации только шутить и остается. Так что там с Михеевым?

— Когда его стали разрабатывать, о тебе и речи не шло, и вдруг спустя чуть ли не два года всплывает твое имя. Полагаю, кто-то в Генпрокуратуре решил, что дело следака — удобный повод потащить тебя за ним паровозом!

— Меня вот что интересует, — медленно проговорил Евгений после паузы. — Для того чтобы орудие убийства приобщили к делу, необходима экспертиза…

— Эксперт тоже под следствием: его обвиняют как минимум в халатности.

— Вину признает?

Полина отрицательно качнула головой.

— Говорит, кровь на ноже принадлежала жертвам, и продолжает стоять на своем. Проблема в том, что эксперт попал под раздачу впервые: раньше претензий к нему не было!

— А Михеев теперь утверждает, что ножик подметный… Он не присутствовал на месте преступления, и первоначально дело получил другой следак. Выходит, Михеев не мог достать образцы крови убитых.

— По всему видать, эксперт замазан по самое не балуйся, но он пока все отрицает.

— Я выяснял: Михеев — не тот человек, который сотворил бы такое за спасибо. Все, кто с ним знаком, говорят о его нездоровой любви к золотому тельцу.

— Я тоже считаю, что ему хорошо заплатили за то, чтобы «орудие убийства» неожиданно нашлось и Пеньковский отправился на нары, но почему он вдруг решил потянуть за собой тебя? Может, он мстит тебе за что-то?

— Не думаю, — покачал головой Евгений. — Между нами ничего такого не было… Видимо, ему что-то пообещали — либо заплатить, либо провести по более легкой статье…

— Или вообще протащить свидетелем, если удастся возбудить дело против тебя, — закончила Полина. — С Михеевым говорить бесполезно — что, если попытаться встретиться с экспертом? Его зовут…

— Кирилл Потанин, я выяснял.

— Вот! Вдруг удастся убедить его рассказать правду?

— Тогда придется и ему что-то пообещать.

— Думаю, мы договоримся, — усмехнулась Полина. — Но вот орудие убийства… Как бы узнать, кто изначально заказал Пеньковского? Я досконально изучила дело: ни у одной из двух жертв нет влиятельной родни!

— Мне это тоже известно, — кивнул Евгений. — Но по-видимому, есть что-то, о чем мы не знаем. Я что-нибудь придумаю, не переживай!

— Ты всегда так говоришь.

— Что-нибудь съешь? Не стесняйся, пока я здесь!

— Меняешь тему?

— Мы закончили. Ты по-прежнему предпочитаешь латте?

* * *

Алла была рада снова увидеться с Мономахом: в последнее время их графики не совпадали, но она свято выполняла данное ему обещание не пропускать тренировки в альпинистском клубе. Порой ей начинало казаться, что лучше вообще не видеться с доктором, который ей так нравится, ведь у него есть женщина, с которой он проводит свободное время, а с Аллой встречается лишь по работе да в клубе — вряд ли у нее есть шанс когда-нибудь заполучить этого мужчину. Может, если они прекратят общаться, ее чувства к нему постепенно остынут и она снова станет обращать внимание на других? Время идет, она хочет семью, ребенка… С другой стороны, разве они не могут оставаться друзьями? Не так-то легко в сознательном возрасте встретить кого-то, с кем тебе приятно и комфортно, интересно и никогда не скучно! Большинство людей заводят друзей в школе или вузе, а после каждый встреченный человек — просто знакомый. Найти друга, товарища, когда тебе сильно за тридцать, — дар судьбы, так стоит ли им пренебрегать?

Алла протерла запотевшее зеркало и поглядела на свое отражение. После душа ее молочно-белая кожа стала розовой, а волосы слегка намокли сзади, как она ни старалась уберечь их от водяных струй. Взбив прическу руками, она вышла в комнату отдыха с махровым полотенцем на шее. Мономах сидел возле самовара, водруженного во главе длинного деревянного стола. Интерьер помещения напоминал старинную русскую избу — занимательно, учитывая тот факт, что альпинистский клуб располагался в металлическом ангаре в промзоне! Доктор, казалось, не заметил появления приятельницы: его лицо выражало глубокую задумчивость, а глаза уставились в какую-то точку на противоположной стене.

— Владимир Всеволодович, что с настроением? — бодро поинтересовалась Алла.

— А?

Мономах поднял голову и удивленно воззрился на нее: смысла вопроса он не уловил, занятый собственными мыслями. Она присела напротив и, взяв его чашку, наполнила ее кипятком из крана самовара, долив заварку из чайника. Не спрашивая, отрезала тоненький ломтик от лимона, лежащего на глиняном блюдце, кинула в чашку и подвинула ее поближе к доктору.

— Все думаете о той пациентке? — спросила она сочувственно. — О Надежде Лавровой?

— Да, — со вздохом признал Мономах.

— И что же вы думаете?

— Много всего… Во-первых, как несправедливо для молодой еще женщины — умереть дважды: сначала под колесами автомобиля, а потом еще раз, во время взрыва!

— Вы правы, это ужасно, — согласилась Алла. — Но вашей вины в том, что с ней случилось, нет…

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Люди и так-то боятся врачей, считая, что те спят и видят, как бы выпотрошить их поскорее вместо того, чтобы лечить, а теперь, с этим происшествием, страх только возрастет!

— Почему вы так говорите? — удивилась Алла.

— Вы телевизор смотрите?

— Когда есть время… А что?

— Этот случай просочился в СМИ, и теперь о нем трубят по всем каналам.

— Правда?

Алла почувствовала, как ее горло сжимается: теперь точно проблем не оберешься!

— Я и сам не знал, — добавил Мономах, — мне Сархат показал…

— Почему вы не спросили меня об этом деле, когда мы только встретились сегодня?

— Во-первых, я не знаю, что вы можете мне рассказать, а что — нет. Во-вторых, дело же не вы ведете, верно? Тот следователь, Рокотов…

— Боюсь, мне придется огорчить вас еще больше, — перебила собеседника Алла. — Рокотов мертв.

— Ч-ч-что?

— Погиб в автокатастрофе несколько дней назад.

— В авто… не слишком ли много ДТП, Алла Гурьевна?! — Мономах выглядел потрясенным.

— Полностью с вами согласна. Я говорила с экспертами из технического отдела: они почти не сомневаются, что авария случилась из-за неисправности, которая не могла произойти сама по себе.

— То есть Рокотова убили, что ли?

— Не возьмусь с уверенностью утверждать, но сами понимаете, каковы шансы! Рокотов погиб очень вовремя: несмотря на то что начальство его подгоняло, предлагая закрыть дело, списав все на несчастный случай, следователь, по-видимому, считал иначе. Он пытался собрать доказательства того, что Лаврова попала под колеса не случайно, так как ее кто-то преследовал. Записи с видеокамер, переданных ему оперативниками, пропали после его гибели.

— Записи?

— Ну те, на которых видно, как Лаврова, предположительно, убегает от преследователя. Или преследователей. Опера собрали видео со всех магазинов и домов, где есть камеры наблюдения, и Рокотов их изучал, но все исчезло, можете себе представить? Ни в машине, ни в сейфе следователя и даже в его доме никаких записей не обнаружено!

— А разве нельзя снова пройтись по тому же маршруту и…

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что…

Алла осеклась: это, конечно, не такие уж и конфиденциальные сведения, но они, возможно, могут навредить Мономаху. Поэтому она не станет рассказывать, что Александр Белкин уже пробежался по вышеозначенному маршруту и с удивлением узнал, что спустя примерно сутки после визита оперов, отправленных Рокотовым, явился человек, представившийся офицером СК и изъял оригиналы видеозаписей. Она просила Кириенко лично вмешаться и выяснить, кто бы это мог быть, но главе Следственного комитета не удалось выполнить ее просьбу. Скорее всего, офицер оказался липовым, но вот кто его отправил — загадка. Белкин занялся поиском других записей, которые, возможно, избежали внимания злоумышленников: чем дальше, тем больше Алла убеждалась, что и Рокотов, и Лаврова пали жертвой какой-то махинации, организованной одними и теми же людьми. Цель схемы пока казалась неясной, но Алла не сомневалась, что она есть. А вот Мономаху лучше держаться подальше от всей этой суеты: с его любовью совать нос в дела, которые его не касаются, он способен вляпаться в серьезные неприятности.

— Владимир Всеволодович, — продолжила она спустя минуту, — не ввязывайтесь вы в это, ладно? Знаю, что вы чувствуете ответственность за женщину, которой пытались помочь, а также мне известно, что вы авантюрист и любитель пощекотать себе нервы, но… Все может оказаться куда сложнее, чем нам сейчас представляется!

Доктор помолчал немного, но Алла была далека от мысли, что сумела до него достучаться.

— Тогда, пожалуй, у меня есть что сказать вам, Алла Гурьевна, — заговорил он снова. — Это касается моих мыслей о том, почему могли похитить пациентку Лаврову прямо из больницы.

— Слушаю вас внимательно!

— Анна Нелидова считает версию с трансплантацией органов несостоятельной, поэтому я кое-что проверил.

Алла едва заметно поморщилась — не потому, что была согласна с начальницей Мономаха, а из-за одного упоминания ее имени: зная, что он и Нелидова состоят в любовной связи, она испытывала неприязнь к последней, хоть и не желала признаться в этом даже самой себе.

— У Лавровой редкая группа крови, — продолжал между тем доктор, ничего не заметив. — Четвертая с отрицательным резусом.

— Это важно? — встрепенулась Алла, забыв о Нелидовой.

— Ее органы были бы настоящим спасением для кого-то с такими же данными: Лаврова могла стать для такого человека идеальным донором!

— Неужели? А как вы…

— Спросил у Ивана.

— У Гурнова?

Мономах кивнул.

— Алла Гурьевна, сами подумайте, каковы могли быть иные мотивы для похищения почти мертвой больной? — спросил он. — Лаврова, по словам Ивана, была полностью здорова, если не считать предполагаемой смерти мозга!

— Идеальный донор… — пробормотала Алла.

— Верно. Но это проблематично!

— В каком смысле?

— Изъятие органов и сама операция по трансплантации требует определенных условий. Это только в кино показывают, что все происходит в каком-то грязном ангаре, — нужна полная стерильность, отлично оборудованная операционная и, самое главное, послеоперационный уход и наблюдение, потому что самые страшные последствия могут наступить даже не во время операции, а после нее!

— Вы имеете в виду, что в каком-то вполне себе легальном медицинском центре…

— Верно.

Алла задумалась. Если Мономах прав, то все обстоит гораздо хуже, чем можно представить. Вероятно, они имеют дело с хорошо организованной преступной группой, обладающей средствами и возможностями для осуществления подобного дерзкого плана. А еще эти люди не знают страха, по какой-то причине будучи уверены, что им все сойдет с рук!

* * *

Войдя в прихожую, Евгений с наслаждением сбросил туфли и сунул ноги в уютные мягкие тапки, подаренные мамой на какой-то праздник. Когда он снимал плащ, чтобы аккуратно повесить его на плечики, в дверном проеме возникла Мила. На ней был симпатичный фартучек с ручной вышивкой в виде овощей и фруктов работы ее свекрови, многорукой как индийский бог Шива: Галина Владимировна Пак успевала все, имея в своем распоряжении всего двадцать четыре часа в сутки. Иногда Евгению казалось, что Людмила выбивается из сил, стараясь походить на его мать, и ему становилось ее жалко, ведь задача это совершенно невыполнимая.

— Ты успеешь принять душ, — с улыбкой произнесла она, вытирая руки о фартук. — Ужин будет через двадцать минут.

— Потомкам нужен мой животворящий пинок или ты уже сама их раздала? — поинтересовался Евгений.

— Потомки ведут себя замечательно и в пинках не нуждаются.

— А… девочка как?

— Ляля-то? Отлично — ну насколько это возможно в ситуации, когда ее мать… Тебе удалось что-нибудь выяснить?

Евгений отрицательно покачал головой.

— Думаешь, ее отец непричастен? — понизила голос до шепота Людмила, боясь, что их могут услышать.

— Почти уверен, что нет, — ответил он. — Знаешь, он не показался мне злодеем — обычный мужик, проходящий через кризис среднего возраста.

— Мария не слишком хорошо о нем отзывалась.

— Что же тут удивительного? Она чувствует себя брошенной, ведь они прожили вместе много лет, воспитали дочь, нажили имущество и построили бизнес с нуля.

— Так вот этот самый бизнес он и пытается у нее отжать!

— Все не так.

— А как?

— Бывший Марии понимает, что они не смогут продолжать вести дело вместе: оно может и вовсе пойти прахом, если они в ближайшее время не урегулируют свои вопросы. Он пытался уговорить Марию продать ему ее долю, понимаешь? Квартиру, кстати, он оставил ей и дочке, просто Мария не захотела там оставаться, поэтому и купила жилье здесь… Короче, всегда надо выслушивать обе стороны — тебе, как адвокату, это отлично известно!

— Ляля подружилась с Толиком, — сменила тему Людмила. — Я ожидала, что они с Юлькой скорее найдут общий язык, но выяснилось, что с нашим сыном у Ляли больше общего: оба обожают компьютеры и занимаются программированием.

— Ну и чудненько, — улыбнулся Евгений. — Хоть я больше и не подозреваю ее отца, все же мне будет спокойнее, если девочка пока побудет у нас. Кстати, он может зайти, так что предупреди потомков и сама не пугайся, когда он явится, ладно?

Когда он вышел из душа, вся семья, включая ее временного члена, уселась за длинным столом и с аппетитом поужинала. Евгений украдкой наблюдал за Лялей. Девочка старалась вести себя как обычно, но он не мог не замечать ее беспокойства. Она явно хотела спросить у него что-то, но не решалась в присутствии стольких людей.

— Твою маму ищут, — сказал Евгений, надеясь хоть немного ее успокоить. — Твой папа, похоже, не имеет отношения к ее исчезновению.

— Правда?!

Ляля, несомненно, обрадовалась: еще бы, ведь в противном случае она чувствовала бы себя совсем одинокой.

— Он заедет на днях, — добавил Евгений. — Встреться с ним и поговори, ладно?

— Хорошо, но… можно мне пока остаться с вами?

— Конечно, — вступила в беседу Людмила, понимая, что жизнь с новой пассией отца вряд ли кажется девочке приятной перспективой. — Живи сколько захочешь…

— Живи, пока твоя мама не вернется, — подхватил Толик. — Она же скоро вернется, пап?

Евгению захотелось отвесить отпрыску подзатыльник: ну зачем он задает вопрос, на который невозможно ответить?!

— Кто хочет десерт? — пришла ему на выручку Мила. — У нас есть пирог с вишней и мороженое!

Уединившись в кабинете, Евгений встал перед окном, глядя на темнеющее небо за стеклом и набережную, за которой синели воды Финского залива. По каменным плитам вышагивали пожилые дамы с собачками и мамаши с детьми, а рядом, по дороге, сновали туда-сюда велосипедисты. Через пару месяцев наступит лето и здесь станет еще оживленнее.

— Я пришла! — сказала Мила, просачиваясь в дверь с подносом. Это уже стало ритуалом: после ужина Евгений поднимался к себе, а жена приносила ему чай. Иногда они пили его вместе, но сегодня на подносе стояла только одна чашка.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал он. — Есть разговор!

— Это касается Ляли или…

— Нет, это касается меня.

— Говори!

Поставив поднос на широкий подлокотник дивана, Мила уселась лицом к большому настенному аквариуму. Муж встал напротив, облокотившись о письменный стол.

— Ты же еще общаешься с той девицей — ну из городского бюро судмедэкспертизы?

Она кивнула.

— Помнится, — продолжал он, — ты упоминала, что она знакома чуть ли не с каждым в этой сфере?

— Олеся весьма общительная особа, — усмехнулась Людмила. — Хочешь, чтобы она свела тебя с экспертом по делу Пеньковского?

— Не совсем. Мне нужно, чтобы она нашла того, к кому он прислушается!

— Пояснишь?

— Я хочу, чтобы он сдал мне Михеева.

— Разве его не пристегнули к делу следака?

— Да, но этот Кирилл Потанин пока стоит на своем: мол, провел экспертизу ножа, который принес Михеев. Но ничего о происхождении орудия убийства не знает: кровь принадлежала двум жертвам, а потожировые — подозреваемому.

— Вот как… И что ты думаешь?

— Я думаю, Потанин действовал заодно с Михеевым и прекрасно знал, что нож — подделка. Скорее всего, следак поделился с ним баблом, иначе с чего бы ему помогать?

— Считаешь, эксперт может быть в курсе, кто подкупил его подельника?

— Чем черт ни шутит?

— Ты намерен провести Потанина свидетелем по делу Михеева?

— Хочу попытаться. Разумеется, только в случае, если эксперт окажется полезен! Сделать все нужно быстро, пока за него не взялись всерьез, понимаешь? Тогда уже поздно будет пить боржоми…

— Я поговорю с Олесей. Прямо завтра к ней съезжу — такие дела лучше обсуждать не по телефону.

— Но почему бы не попытаться подъехать к самому Михееву? Наверняка ведь ему известно больше, чем Потанину.

— Дохлый номер: ему точно пообещали что-то, если он оговорит меня, поэтому я не смогу его убедить. А вот Потанин — другое дело, ведь ему пока есть что терять!

— Как думаешь, почему Михеев сдался, а эксперт пока держится?

— Тут все ясно. За следователя взялись пару лет назад: он из тех, кого называют грязными полицейскими, поэтому дело Пеньковского далеко не единственное, когда он занимался подлогом! У УСБ достаточно доказательств от коллег Михеева, подозреваемых, из которых он выбивал признанку, и свидетелей, которых он заставлял говорить то, что ему требовалось.

— Откуда ты узнал?

— Полина раскопала.

— Кто?

— Ну ты же помнишь Полину Круглову?

Сердце Милы пропустило удар.

— Круг… лову? — сглотнув комок в горле, переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Разве она не в Москве?

— Недавно вернулась и теперь работает в Городском суде. Кстати, она будет рассматривать апелляцию Пеньковского.

— Неужели?

Оторвавшись от стола, Евгений подошел к аквариуму. Рыбы среагировали на приближение человека как на обещание кормежки и подплыли поближе к передней части, зависнув в воздухе, как космонавты в невесомости. Их рты медленно открывались и закрывались, выпуская мелкие пузырьки воздуха.

— С «пандой» что-то не так, — пробормотал Евгений, пристально разглядывая одну из рыбок: она явно испытывала трудности, пытаясь плыть, изо всех сил шевеля плавниками, однако ее постоянно переворачивало на спину.

— Заболела? — спросила Мила, подходя и тоже приглядываясь. После известия о появлении в городе Полины ей стало вообще ни до чего, но Евгения волновали его питомцы, поэтому она не могла проигнорировать его беспокойство. — Может, помирает?

— Надеюсь, что нет… Ты кормила их сегодня?

— Нет. Может, дети?

— Рыбок нужно кормить раз в два дня, не чаще: они невероятно прожорливы и могут есть, пока не всплывут кверху брюхом!

— Что же делать?

— Вытащу «панду» и помещу в маленький аквариум — ну который мы купили для пересадки рыбок во время чистки, помнишь? Если она и впрямь переела, то через пару дней все придет в норму и я верну ее обратно. Если нет, попробуем антибиотики.

— Антибиотики? — удивилась Мила. — Ты хочешь кормить ее таблетками?

— Да нет, конечно, — просто накапаю в воду… Не бери в голову, я сам все сделаю!

Евгений потянулся за сачком, чтобы выловить бедолагу, а Людмила тихонько ретировалась. Запершись в спальне, она нашла в телефоне нужный номер и набрала.

— Привет! — раздался веселый голос на другом конце линии. — Сколько лет, сколь…

— Полина вернулась! — выпалила в трубку Мила, не дослушав слова приветствия. В трубке повисло молчание.

* * *

Даша полагала, что детство и юность формируют человека, делая его таким, каким он остается до конца своих дней. То есть, если кто-то вырос в неблагополучной семье, водился с отбросами общества и имел перед глазами лишь отрицательный пример, вряд ли из него впоследствии выйдет уважаемый член социума. Однако, видимо, случаются и исключения из этого правила: Артем Супонин, бывший приятель Пеньковского, многого добился, несмотря на то что начало его жизни не предвещало ничего хорошего. Супонин вырос в неблагополучной семье и в подростковом возрасте целыми днями болтался на улице в компании таких же, как он, обиженных судьбой детей, но сейчас являлся уважаемым гражданином, владельцем сети химчисток «Белоснежка» — значительное достижение для того, чье будущее обещало стать печальным! Даша с интересом разглядывала невысокого, крепко сбитого молодого мужчину в хорошем костюме, признавая, что он отлично вписывается в образ успешного бизнесмена. Офис, в котором они встретились, оказался ему под стать: небольшой, располагающий к усердной работе и подчеркивающий деловой статус владельца.

— Я согласился встретиться, узнав от общих знакомых, что Эди… то есть Пеньковского могут выпустить, — сказал Супонин. — Честно говоря, не представляю, что такого вы хотите о нем узнать, ведь мы не общались уже лет двадцать!

— Понимаю, — кивнула девушка. — Меня интересует личность Пеньковского — все, что вы сможете вспомнить. Каким он был в юности?

Супонин немного помолчал, теребя документы на своем столе.

— Знаете, — наконец заговорил он, — сейчас мне кажется, я и не знал его толком!

— Почему? Вы ведь дружили…

— Меньше года.

— Правда?

— Сначала мне показалось, что Пеньковского несправедливо отвергают, ведь он не делал ничего, чтобы оттолкнуть других ребят, — обычный парнишка из бедной семьи, где мать в одиночку пыталась свести концы с концами, чтобы прокормить семью… В отличие от моих предков, она обожала сына и изо всех сил старалась, чтобы он не чувствовал себя обделенным.

— Как вы подружились? — спросила Даша. — Вас ведь дворовые ребята и одноклассники уважали, потому что вы умели за себя постоять, так?

— Я лез в драку всякий раз, когда мне казалось, что меня унижают, — ухмыльнулся собеседник, припоминая старые добрые времена. — Это вошло в привычку, и я не особо раздумывал над тем, виноват или нет. Я даже посещал бесплатную боксерскую секцию в школе, но через пару лет тренер меня выгнал. Теперь я понимаю, что он был прав.

— Почему?

— Боец не имеет права применять свои навыки к обычным людям, ведь он заведомо сильнее, а я отказывался следовать правилам. Однако навыки, полученные в секции, здорово помогли: никто не смел меня и пальцем тронуть, ведь они получили бы таких тумаков, что могли и вовсе оказаться на больничной койке! Собственно, так мы и сошлись с Пеньковским. Он постоянно получал по морде — тогда мне казалось, что ни за что… Не то чтобы он мне нравился, просто я не люблю, когда все цепляются к одному человеку и начинают травить.

Даша почувствовала симпатию к этому парню.

— В один прекрасный момент, — продолжал Супонин, — когда Эдуарду пришлось действительно туго, я навалял парням по первое число и пообещал, что так будет каждый раз, как они попытаются его отметелить. Я не планировал с ним дружить, но он прицепился ко мне как репей: видимо, решил, что в моей компании его не тронут. Так и вышло. Он повсюду таскался за мной, а мне было лень его отогнать — если откровенно, какое-то время мне его преданность даже нравилась… Вернее, то, что я считал преданностью.

— Почему вы перестали общаться?

Бизнесмен снова помолчал какое-то время, собираясь с мыслями.

— На самом деле, много было всяких сигналов, как говорится, но поначалу я их игнорировал, не принимал всерьез, — вновь заговорил он. — Если Эдуарда задевали, он никогда не отвечал сразу, а затаивал обиду и выжидал, а потом гадил так, чтобы на него не подумали. Лучше всего я помню историю с собакой…

— С собакой? — удивилась Даша.

— В нашем дворе жил старичок — божий одуванчик, и у него была собачка Мошка. Породы не знаю, но маленькая такая, полностью соответствовавшая своей кличке — безобидная, но жутко скандальная. Ее любимым развлечением было бегать за людьми, громко лая. Она ни разу никого не укусила — просто такой характер дурной, понимаете?

Даша кивнула.

— Не знаю по какой причине, Мошка больше всех не любила именно Пеньковского. Сейчас я думаю: может, она что-то такое чувствовала в его натуре, какую-то гнильцу, что ли? Дед обычно подзывал ее, не давая слишком расходиться, так что эксцессов удавалось избегать. Но однажды я увидел, как Пеньковский пнул Мошку под брюхо. Изо всех сил пнул, а она ведь в тот раз почему-то даже не лаяла на него! Собака просто копалась на газоне, а он подошел сзади и… Визгу было — на весь двор, дед понять не мог, что случилось, но я все видел своими глазами. Пеньковский меня не заметил, а я тогда понял одну вещь: Эдуард мог казаться слабым и беззащитным, но он отличался невероятной злопамятностью, умел скрывать свои чувства и всегда бил исподтишка! Мошке даже операция потребовалась: соседи скинулись, чтобы деду помочь материально, ведь услуги ветлечебниц дороги. После того случая собака перестала лаять вовсе, а при виде Пеньковского пряталась за хозяина: помнила, кто ей травму нанес… А потом Вовка пропал.

— Вы про мальчика Володю, которого так и не нашли?

Супонин кивнул.

— Вообще-то, — сказал он, — малышня Пеньковского любила: он возился с ними, в отличие нас, кто постарше, разговаривал, они рассказывали ему о каких-то своих мелких проблемах дома или в школе. Некоторые родители считали, что ему прямая дорога в педагоги, раз уж дети к нему тянутся.

— Но Вове он не нравился, да?

— Я сначала не понимал причины, а потом узнал, что Вовка старшей сестре всякое про него рассказывал.

— Всякое?

— Типа того, что с Мошкой случилось. А еще про разные пакости, которые он в школе устраивал.

— Например?

— Самым серьезным, что приходит на ум, было подглядывание за девочками в то время, когда они переодевались в раздевалке для урока физкультуры. Володька как-то об этом узнал и рассказал сестре, а та пожаловалась своему парню из старшего класса, и тот вместе с приятелями вздул Эдуарда. Мы тогда уже разошлись в разные стороны, и я перестал интересоваться, что творится в его жизни. Тем не менее, когда Вовка пропал, я сразу подумал на Пеньковского.

— Что, как полагаете, он мог сделать с мальчиком?

— Я надеялся, он просто попугать его хотел — может, запер где-то… Искали мы Вовку почти неделю, но так и не нашли. Полицейские тоже не смогли ничего выяснить, и история постепенно затухла, ведь некому было пинать представителей органов. Мать Вовки что-то не слишком переживала по поводу случившегося, а бабка его далеко жила, да и возраст, сами понимаете. Но мы всю округу облазили — я с приятелями лично обшарил недострой…

— Что за недострой? — встрепенулась Даша.

— Он до сих пор находится там же, где и восемнадцать лет назад, и на том месте так ничего и не построили, хотя несколько раз начинали. Раньше там был пустырь, где люди с собаками гуляли, а еще стихийные свалки, так как поблизости находились автомастерские и овощебаза. Теперь все изменилось. Территорию облагородили, мастерские уже лет пять как снесли… А недострой как стоял за забором, так и стоит, постепенно разрушаясь.

— Так вы там искали?

— Нас сначала не пустили на территорию, но мы с ребятами нашли лаз в заборе и все там осмотрели. Потом и полиция прорвалась, но ничего, кроме строительного мусора, не обнаружила. Я почти не сомневался, что исчезновение Вовки — дело рук Пеньковского: кое-кто слышал, как он угрожал ему отомстить, но доказательств не было, и полиция ни нас, ни Эдуарда даже не допрашивала. У него мамаша знаете какая — просто бультерьер в юбке и без намордника!

— Скажите, как много времени прошло с того, как произошла ссора между Володей и Пеньковским, и до пропажи мальчика?

— Месяца два-три, полагаю. Но я уже говорил: Пеньковский никогда не действовал опрометчиво и мстил позднее, чтобы его не заподозрили. Вот почему я почти уверен, что и девчонок именно он грохнул.

— Почему же вы не рассказали об этом полицейским, которые занимались поисками Володи?

— А как бы я это доказал? Я не мог предоставить никаких улик, одни только подозрения, да и…

Он вдруг замолчал.

— Договаривайте! — попросила Даша. — Что вы хотели сказать?

— Я хотел сказать, что не больно-то они и старались, полицейские: наверное, считали, что паренька из неблагополучной семьи, до которого даже собственной мамаше дела нет, и разыскивать не стоит… Там только бабка пыталась правду найти, понимаете? А я вот до сих пор гадаю, что Пеньковский сделал с Вовкой и куда мог его деть!

— Как близко вы знали Ирину и Василису?

— Мы учились в одном классе, но не дружили: эти девчонки были слишком уж развеселыми, на мой вкус.

— В каком смысле?

— Ну заводилой-то была Ирина, а Василиса просто следовала за ней тенью. Обе постоянно таскались по ночным клубам — даже когда еще учились в школе: не знаю, как они обходили фейсконтроль… Гуляли девчата так, словно собирались завтра умереть! Некоторых парней именно это и привлекало.

— В том числе Пеньковского?

— Верно. Сам он решительностью не отличался, и разбитные девчонки казались ему интересными. В особенности Ирина, ведь она красотка… В смысле, была. Эдуард робко ухаживал за ней — ну там цветочки на Восьмое марта, какие-то девчачьи пустячки, но Ира прекрасно сознавала собственную привлекательность, а потому надеялась поймать золотую рыбку, а не какого-то унылого пескарика вроде Пеньковского, без денег и связей!

— Она принимала подарки?

— Не отказывалась от них, но и авансов не раздавала: думаю, она считала восхищение Эдуарда само собой разумеющимся и ей было до лампочки, чего он от нее ждет! На выпускной он подарил ей золотое кольцо…

— Кольцо?!

— Полагаю, у матери спер или еще где-то.

— Они встречались после?

— Сомневаюсь. Кажется, впервые после долгого перерыва Ирина увиделась с Пеньковским только на встрече выпускников. Она побывала замужем, растила ребенка и по-прежнему водилась с Василисой… Вот и все, что мне известно.

— Как считаете, почему в тот вечер после вечеринки девушки согласились на предложение Пеньковского продолжить праздник?

— Я ушел задолго до окончания пьянки, но к тому времени и Ирина, и Василиса уже порядком набрались. Думаю, им было все равно с кем: душа требовала продолжения банкета, и Пеньковский оказался под рукой… Его действительно могут выпустить после апелляции?

Вопрос застал Дашу врасплох, но она ответила:

— Прокурор, который вел дело в первый раз, до сих пор уверен в виновности Пеньковского. Возможно, ваши показания помогут… В любом случае есть и другие свидетели.

— Вы должны сделать все возможное, чтобы Эдуард остался за решеткой, — твердо сказал Супонин. — Этого человека нельзя выпускать: если он окажется на свободе, кто-то еще пострадает!

— Скажите, — решила задать последний вопрос Даша, — были ли у Ирины или Василисы влиятельные родственники?

— Влиятельные? — удивился бизнесмен. — Насколько я знаю, у обеих были только матери… А почему вы спрашиваете?

* * *

— К сожалению, ничего нового о местонахождении Марии Семеновой я сообщить не могу, — сказал Олег Дроздов, оперативник с большим стажем и обширным опытом, к которому Евгений обратился в попытке помочь Ляле.

Если бы не его личная просьба к старому приятелю, розыск Марии Семеновой велся бы ни шатко ни валко, ведь она не преступница, а силы полиции ограничены, поэтому вряд ли можно рассчитывать на выделение дополнительных людей для поиска. Пропал бы ребенок — другое дело, но считается, что взрослый человек способен о себе позаботиться. Евгений проинформировал Дроздова об инциденте на парковке, во время которого Семенову пытались похитить, и Олег решил, что этого факта достаточно для того, чтобы начать паниковать.

— Неужели ты совсем ничего не накопал? — разочарованно спросил Евгений.

— Ну как ничего — кое-что есть, конечно, но…

— Вываливай!

— Телефон Семеновой не обнаружили, значит, она взяла его с собой — что, собственно, логично, ведь исчезла она не из дома. Билинг показал, что в последний раз она находилась где-то в районе Васильевского острова, но потом ее мобильный замолчал — ни звонков, ни сообщений.

— А машина?

— Машина осталась на парковке неподалеку от салона красоты, в котором Семенову никто не вспомнил.

— Салон красоты? — удивился Евгений. — Но ее дочка сказала, что мама уехала на работу!

— Я говорю то, что мне известно: мои ребята опросили сотрудниц салона, и те сказали, что Семенова там не появлялась.

— Как интересно…

— И не говори, — поддакнул Дроздов.

— А камеры?

— Авто оставили вне их диапазона. Это заставляет меня подозревать, что за рулем была не Семенова.

— А как насчет неопознанных трупов в сводках по городу?

— Хорошая новость: в них нет никого похожего на нашу потеряшку, поэтому пока считаем ее живой.

— Что-то еще?

— Боюсь, это все — пока что, но я продолжу искать.

Повесив трубку, Евгений в задумчивости уставился в окно, за которым мелко моросил весенний дождик. Чем больше времени проходит с момента исчезновения Марии, тем меньше шансов найти ее живой — такова статистика. Он не сомневался, что по своей воле она не оставила бы дочь, значит, женщину действительно похитили… Только вот зачем? Вряд ли к этому причастен отец Ляли. Конкуренты по бизнесу? Но тогда, скорее, следовало выкрасть новую супругу Семенова, ведь всем известно, что он развелся с Марией. Нет, тут что-то другое… Евгений снова потянулся к телефону.

— Ляля, ты дома? — спросил он, как только девочка ответила.

— Я в нашей с мамой квартире. Мне понадобилось кое-что взять отсюда… А что такое, дядя Женя?

— Никуда не уходи, ладно? Я заеду минут через двадцать.

Пятнадцать минут спустя Евгений уже звонил в дверь.

— Не возражаешь, если я осмотрю вашу квартиру? — спросил он, входя.

— Нет, но что вы надеетесь здесь найти? — поинтересовалась удивленная Ляля.

— Даже не знаю, но думаю, пойму, когда найду.

— Тогда… тогда, пожалуйста, проходите!

С первого взгляда на интерьер квартиры становилось ясно, что у Марии еще не дошли руки до того, чтобы вплотную заняться обстановкой. Из мебели она приобрела лишь самое необходимое, и полностью обставленными оказались лишь спальни матери и дочери и кухня. Евгений обошел все комнаты, ища то, за что можно зацепиться, но ничего подобного не заметил. Вернувшись в прихожую, он уже собирался уходить, чтобы успеть в суд, однако внезапно его взгляд упал на парочку лежащих на обувнице красочных брошюр. Взяв одну в руки, Евгений прочел название многопрофильного медицинского центра.

— У твоей мамы проблемы со здоровьем? — спросил он у Ляли.

— Проблемы? — переспросила девочка. — Да нет, никаких проблем…

— Тогда откуда это? — Он помахал брошюрой в воздухе.

— А-а… наверное, в почтовый ящик кинули, а мама вытащила. Хотя, знаете, теперь, когда вы спросили, я вспомнила кое-что!

— Что?

— Мама давно жалуется на бессонницу. Это началось во время развода и до сих пор не прошло. Она принимает снотворное… Со мной она об этом не говорит, но пару раз я слышала, как мама по телефону обсуждала с подругами, что у нее нервы на пределе и ей, наверное, нужно начать посещать психотерапевта.

— Она начала лечение?

— Э-э… не знаю. А это важно?

— Пока не могу сказать. Можно я заберу брошюру?

— Конечно! Про маму что-нибудь известно?

Глаза девочки глядели на него с такой надеждой, что у Евгения засосало под ложечкой. Ну что ей сказать?

— Мой друг из полиции ее ищет, — ответил он на ее вопрос, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Надеюсь, скоро появятся новости.

* * *

Последней из одноклассниц убитых в мотеле Ирины и Василисы, с которой Илья собирался поговорить, стала Вера Кортнева. Она согласилась на беседу, но попросила о встрече вне дома: ей не хотелось, чтобы семья знала, что она как-то связана с делом убийцы.

— Вы слишком молодой для прокурора! — заявила Кортнева, окинув Илью быстрым взглядом.

— Я и не говорил, что являюсь прокурором, — возразил молодой человек. — Я работаю с заместителем прокурора города.

— А-а, понятно… Так что вы хотели узнать? Честно говоря, с Эдуардом Пеньковским я в школе не общалась — как, впрочем, и большинство моих одноклассников: он был незаметным и никак себя не проявлял. Учился, насколько я помню, средненько… Вот, пожалуй, и все.

— Вы же дружили с Ириной Ивановой, верно?

— Ничего подобного! Моей подругой была Василиса Лукьяненко. Мы подружились в начальной школе, но в старших классах Вася… Василиса то есть, стала общаться с Ириной. Ирина, конечно, была красоткой, но примерным поведением не отличалась. Она пользовалась популярностью в школе, хотя училась не ахти. Ее всюду приглашали, ни один день рождения, ни одна вечеринка без нее не обходились: считалось, что, если на твоем празднике нет Иры Ивановой, значит, ты неудачник!

— Интересно, но ведь родители Ирины не принадлежали к привилегированному классу…

— Да что вы! — перебила Вера. — Ее же одна тетка воспитывала, потому что мать умерла от рака до того, как Ирка в старшую школу перешла! Говорили, что папаша ее вообще в тюрьме…

— Правда? — переспросил Илья, почувствовав странное волнение.

— Угу.

— Это точно?

— Не уверена, но слухи такие ходили. В любом случае Ирка своего настоящего отца не знала.

— Ясно, продолжайте.

— Ну, в общем, рассказывать-то особо не о чем. Ирина повсюду стала таскать с собой Василису, и той это понравилось, ведь раньше она не имела такого количества возможностей повеселиться!

— Так по этой причине ваши с Василисой дорожки разошлись?

— Не то чтобы разошлись… Видите ли, мои понятия о развлечениях отличались от Иркиных, да и она не горела желанием вводить меня в свой круг общения.

— Почему?

— Наверное потому, что Василиса могла быть ей полезна, ведь она отлично училась, а я особым рвением к учебе не отличалась.

— После окончания школы вы продолжили общаться с Василисой?

— Первые пару лет она совсем пропала с горизонта, а потом вдруг позвонила. С тех пор мы время от времени встречались и ходили куда-нибудь вместе — ну там в кафе, в кино или по магазинам.

— А как насчет Ирины — она поддерживала связь с Василисой?

— Насколько мне известно, в основном в соцсетях. Но все же они иногда виделись.

— А почему, как думаете, ваша подруга отправилась вместе с Ириной, когда Пеньковский предложил продолжить банкет?

— Понятия не имею, ведь я ушла до того, как они сговорились! Эдуард весь вечер увивался за Иркой — как будто и не было тех лет, что прошли со времени выпуска. Ирка еще больше похорошела, научилась носить дорогие вещи…

— Разве она так много зарабатывала?

— Да нет, но у нее водились богатые поклонники, даже во время замужества.

— Откуда вы знаете, ведь вы с Ириной не общались?

— Васька рассказывала. Ирка пыталась снова устроить личную жизнь, но у нее никак не получилось, ведь она желала жить с комфортом, а мужчины, готовые жениться, не устраивали ее с материальной точки зрения. Мне кажется, по этой причине она и накидалась алкоголем в тот, последний вечер… А знаете, я кое-что вдруг вспомнила!

— Что? — вскинулся Илья.

— Васька рассказывала, что где-то за полгода до случившегося Ирка столкнулась с Эдуардом в торговом центре. Она пришла за покупками, а он, оказывается, работал там охранником. Он предложил встретиться и пообщаться, и Ирка, не знаю за каким чертом, вдруг согласилась.

— Все, включая вас, говорят, что она Пеньковского не замечала!

— Так и было, но тогда она, видимо, временно оказалась на мели и решила воспользоваться им, чтобы бесплатно поесть в ресторане.

Илья едва слышно хмыкнул: ему был отлично знаком тип женщин под кодовым названием «тарелочницы». Такие особы знакомятся с мужчинами лишь для того, чтобы воспользоваться их кошельком всего один раз — либо заставить купить себе что-то из одежды и аксессуаров, либо пообедать в дорогом заведении. Он и сам однажды нарвался на подобную девицу, но вовремя понял, что она из себя представляет, и слинял, оставив ее в одиночестве расплачиваться за еду. Правда, он оставил свою долю официанту, поэтому виноватым себя не считал: пусть в следующий раз девчонка подумает хорошенько, прежде чем раскулачивать очередного лоха.

— И что, встретились они? — поинтересовался Илья.

— Да. Васька рассказывала, что Ирка хорошо так нагрела Эдуарда: вместе они наели тысяч на десять.

— Неплохо!

— Эдуард заплатил без возражений, хотя не думаю, что для него это было в порядке вещей, ведь зарплата охранника не так уж и велика… Только вот потом Пеньковский захотел встретиться еще и даже предложил Ирине делать это на регулярной основе.

— А она?

— Рассмеялась только, сказав, что на это у него не хватит бабок. Он настаивал, и Ирка выложила ему открытым текстом, что не нуждается в таком нищеброде, как он, и что ей нужен надежный и состоятельный мужик, а не какой-то там сторож. Васька сказала, Ирина тогда много чего ему наговорила, особо не выбирая слов… Она всегда была такой: говорила, что думала, и плевала на последствия!

— Странно, что в тот вечер она ушла с Пеньковским, — пробормотал Илья. — Неужели считала, что он забыл о сказанных ею словах?

— Она могла так решить, ведь Эдуард от нее не отходил: подливал шампанское в бокал, подносил закуски, приглашал танцевать… Когда я услышала, что он убил и Ирку, и Ваську, поверить не могла… Ну Ирку я еще понять могу, а вот Василису-то за что, она ведь ни в чем не виновата!

Разве только в том, что оказалась там же, где и ее приятельница, подумал Илья. Что ж, похоже, Пак прав насчет Пеньковского: он действительно совершил то убийство, и неважно, имела место подтасовка улик или нет. Илью не беспокоило, что Пак договорился со следователем Михеевым: в конце концов, его собственный отец тоже не без греха. Парень отлично знал, какими темными делишками тот занимается, работая на своих богатых и влиятельных клиентов. Дипломаты с наличкой, которую отец передавал от их лица для подкупа госчиновников, сомнительные встречи в саунах и ночных клубах с людьми, которым при свете дня приличный человек не подаст руки, — Илья был в курсе всего. И все же адвокат Гордин настоятельно советовал сыну не общаться с Паком. Интересно, почему он настроен против прокурора? В глазах парня большого значения это не имело, однако его одолевало любопытство. В любом случае ему есть что сообщить прокурору!

* * *

У Динары Галиевой неплохо получалось убегать и прятаться, однако Паку каким-то невероятным образом удалось ее отыскать, и Кайрат заполучил адрес горничной мотеля. Она обитала на окраине Питера — там, где жилье подешевле, и снимала квартиру вместе с дальними родственниками. Галиева не горела желанием разговаривать с представителем прокуратуры и пыталась сделать вид, что плохо говорит по-русски, однако Кайрата ее жалкие попытки не обманули: он успел выяснить, что она прекрасно владеет языком, работая горничной в загородной гостинице, а также то, что ее документы просрочены. Парень не любил угрожать трудовым мигрантам проблемами с ФМС[4], но на этот раз ему пришлось поступиться принципами, так как требовалось заставить возможную свидетельницу говорить. Боясь лишиться хорошего места и, самое страшное, оказаться депортированной, Динара в конце концов согласилась на разговор.

— Он точно в тюрьме? — опасливо уточнила она, теребя в руках подол белоснежного передника. Кайрат приехал в гостиницу, где работала Галиева, и дожидался ее почти два часа, пока она не вырвалась на перерыв.

— Точно, — подтвердил он. — Ваши показания могут помочь ему там и остаться!

— С чего вы взяли? Я ничего такого не видела…

— Неправда! — перебил парень, решаясь на откровенный блеф. — Вы стали первой, кто обнаружил тела убитых, а вовсе не менеджер, верно?

— Откуда… почему вы…

По тому, как Галиева принялась заикаться, стало ясно, что ей и впрямь есть что скрывать.

— Именно поэтому вы и сбежали со съемной квартиры, не предупредив ни подруг, ни родственников, так? — продолжил напирать Кайрат. — И даже обратно в Таджикистан вернулись, чтобы затаиться на время расследования и суда!

— Я… я просто испугалась!

— Конечно, я вас не виню: многие поступили бы так же, хотя закон и велит сообщать о преступлении.

— Я… я хотела сообщить, но…

— Но вы работали в России нелегально? — продолжил за женщину Кайрат.

Динара опустила глаза.

— Не то чтобы… — пробормотала она.

— Ваши бумаги просрочены, — напомнил Кайрат, ненавидя себя.

— Это так, но… Вы хоть представляете, как тяжело найти работу по специальности в Таджикистане?

— И какая у вас специальность?

— Менеджмент в сфере гостеприимства.

— Правда? — изумился Кайрат. — Так почему вы…

— Почему я работаю простой горничной? Потому что это единственная должность, на которую меня взяли. Мне пятьдесят три года, я трудовая мигрантка, и, несмотря на огромный опыт работы в гостиничном бизнесе, других предложений не поступало!

— Почему же вы не остались в Таджикистане? Там ведь тоже есть отели и…

— У меня четверо детей в Худжанде и муж-инвалид, а в России заработать легче, да и зарплаты здесь на порядок выше, чем на моей родине. Мне приходилось работать на временных должностях, подменяя кого-то и нигде надолго не задерживаясь. Это — первая работа, которая, возможно, станет постоянной. Я сейчас занимаюсь продлением трудовой визы, и все уже на мази, но по закону я нахожусь здесь нелегально… Пожалуйста, не портите мне жизнь, а?

— Как вам удалось устроиться сюда с просроченными бумагами? — ответил вопросом на вопрос Кайрат.

— Вы ведь тоже не местный, верно? Хоть ваш русский и безупречен…

— Я родился в Санкт-Петербурге.

— Тогда вам не понять. Люди из одних и тех же мест здесь помогают друг другу — вот как я сюда попала. Все на честном слове, но я не намереваюсь никого обманывать, поэтому…

— Ладно, проехали! — перебил женщину Кайрат, думая о шефе: Пак не преминул бы сказать, что на парня вывалили кучу бесполезной информации, не сообщив ни единого важного факта. — Я не стану вмешиваться в ваши дела, если вы обещаете, что расскажете все, что случилось два года назад в мотеле.

— А мне не придется… ну это… в суд идти?

— Может, и придется, но это произойдет, когда вы уже получите все необходимые документы, обещаю. Тогда вам нечего будет опасаться… Если, конечно, вы сказали мне правду.

— Я не врала, честно!

— Рассказывайте.

Галиева сдалась.

— Короче, — начала она, — я пришла где-то в половине девятого, так как меня предупредили, что старший менеджер не должна знать о замене. Переоделась и принялась за работу.

— Что конкретно вы сделали?

— Убрала освободившиеся номера — в ту ночь было мало постояльцев, — вынесла мешки с мусором, поменяла полотенца и постельные принадлежности. Я старалась сделать все побыстрее, ведь утром я должна была исчезнуть до возвращения начальницы.

— Убийство произошло между двенадцатью и половиной второго ночи. В какое время вы зашли в номер и по какой причине — услышали крики или что?

— Нет-нет, ничего такого! Я шла по коридору и увидела, что дверь в один из номеров приоткрыта. Лучше бы я проигнорировала это и не увидела…

Галиева сглотнула слюну, словно она комом застряла у нее в горле: прошло столько времени, а та сцена, видимо, до сих пор стоит у нее перед глазами!

— Постарайтесь в деталях вспомнить, что вы видели, — попросил Кайрат, дав собеседнице немного прийти в себя. — Понимаю, это нелегко, но вы должны попытаться: любая мелочь может оказаться важной!

— Да какие мелочи! — всплеснула руками Галиева. — Я так и обмерла, когда… Только и разглядела, что кровищу повсюду!

— Давайте не торопиться, — терпеливо сказал Кайрат. — Закройте глаза и вспомните все, что видели. Убийца в тюрьме, и никто, кроме меня и вашей приятельницы, не знает, что вы работали в ту ночь. Даже она не в курсе, где вы сейчас, так что, прошу вас, сосредоточьтесь, ладно?

Динара глубоко вздохнула и кивнула. Она опустила веки и какое-то время молча сидела, а Кайрат ждал, демонстрируя чудеса выдержки.

— Я помню, что свет ярко горел, — заговорила Галиева наконец. — На полу возле двери лежала женщина, вся в крови… Я думаю, она приоткрыла дверь, но не смогла выбраться наружу, потому что… потому что…

Динара вдруг быстро и тяжело задышала, и Кайрату пришлось накрыть ее лежащие на коленях руки с огрубевшей от работы кожей своей большой ладонью.

— Все хорошо, — сказал он. — Говорите!

— Вторая женщина лежала на кровати. Там было столько… Я и не догадывалась, что в человеке, оказывается, так много крови! На полу валялась бутылка из-под шампанского и какие-то фрукты. Еще две бутылки, кажется, стояли на столе. Я помню глаза девушки на кровати: они были так широко раскрыты, что… Ох, до сих пор жутко!

— Что-то еще запомнили?

Галиева замотала головой и посмотрела на него.

— Хорошо, — проговорил Кайрат, решив, что вряд ли сумеет вытянуть из нее больше. — Что вы сделали потом?

— Забрала из подсобки куртку и сбежала… Ой, я ведь даже не проверила, жива ли та женщина, у двери: та, что на кровати, точно была мертвая!

— Они обе умерли почти сразу, — сказал Кайрат.

— Ну тогда… тогда я не знаю, что еще сказать.

— Вы, случайно, не видели никого подозрительного? Может, кто-то прошел или пробежал мимо вас, когда вы шли по коридору?

Динара покачала головой.

— Было уже поздно, никто не выходил… Но знаете, я кое-что вспомнила!

— Да? — напрягся Кайрат, подавшись вперед.

— Только это было еще до того, как…

— Неважно! Так что вы вспомнили?

— Я выносила мешки с мусором к контейнерам, которые находятся с задней стороны мотеля: утром их обычно забирает мусоровоз. Ну вот, когда я повернула назад, то увидела, как от мотеля удаляется мужчина и идет в сторону шоссе. Мне показалось это странным, ведь обычно люди приезжают на личных автомобилях. Он шел быстро, почти бежал… Потом я решила, что это, должно быть, кто-то из персонала.

— Вы так решили только из-за отсутствия машины?

— Нет. Понимаете, он точно вышел через служебный вход…

— Вы это видели?

— Нет, но там, откуда он двигался, находится именно служебный.

— Он вас заметил?

Галиева покачала головой.

— Не знаю почему, но мне стало не по себе, и я… я спряталась за ограждение, за которым стоят баки.

— Что вас насторожило?

— Даже не знаю… Тот мужчина — он все время оглядывался, как будто боялся, что его могут преследовать.

— Ясно. Так он пошел к шоссе?

— Да. Думаю, решил поймать попутку, хотя в такое время там довольно безлюдно.

— Вы смогли разглядеть его лицо?

— Нет, что вы, темно же было… Погодите, еще кое-что!

— Что?

— Прежде чем отойти от здания, он остановился у стены, согнулся, постоял так, а потом быстро затрусил к шоссе. У него на голове был капюшон, одежда вроде бы черного или темно-серого цвета… Вот, кажется, и все.

Кайрат задумался.

— Динара, вы сможете нарисовать мне схему маршрута того человека? — спросил он спустя пару минут. — И указать место, где он замешкался?

— Это был убийца, да? — вместо ответа простонала Галиева. — Ох, ох…

— Так сможете? — повторил свой вопрос Кайрат.

— Попытаюсь… У вас есть бумага и карандаш?

* * *

— Алла Гурьевна, нашел! — выпалил Александр Белкин, влетая в кабинет Аллы. — Я его нашел!

Молодой опер делал это так часто, что она давно перестала делать ему замечания: в конце концов, он приносит хорошие новости, а значит, имеет право на некоторую эксцентричность.

— Кого вы нашли, Александр? — поинтересовалась она, сдерживая улыбку: разгоряченное лицо парня приобрело ярко-розовый оттенок, а круглые, как плошки, серые глаза лучились азартом. Интересно, как долго он сможет сохранять способность так откровенно и искренне радоваться собственным успехам в работе? Ей бы хотелось, чтобы как можно дольше!

— Не кого, а что, Алла Гурьевна! — ответил на ее вопрос Белкин. — Я нашел видеорегистратор, на записи которого видно, как какой-то человек преследует Надежду Лаврову!

— Да вы что?! — восхитилась Алла. — Как вам удалось?

— Я отсмотрел все видео с близлежащих зданий и магазинов и заметил фургон доставки у цветочного ларька, мимо которого должна была пробегать жертва ДТП. В то время, когда все происходило, продавщица как раз принимала товар. Я нашел водителя и получил запись!

— Отличная работа! Что там?

— На самом деле, нам здорово повезло: похоже, Лаврова рванула как раз с того самого места!

— Неужели? То есть на видео…

— …есть тот, кто ее напугал, а потом несся за ней до самой дороги, где она выскочила прямо под колеса!

— Лицо можно разглядеть?

— Да, но это вряд ли нам что-то даст… Если, конечно, его нет в базах МВД. Но я еще не все сказал, Алла Гурьевна!

Она видела, что парня прямо-таки распирает от гордости.

— Выкладывайте, Александр, иначе вы взорветесь и забрызгаете мой кабинет!

— Я вспомнил рассказ вашего приятеля, доктора Князева, о том дорожном происшествии.

— Я тоже его отлично помню, но не понимаю…

— Князев рассказывал, что среди водителей и пешеходов, ставших свидетелями аварии, был один дядька, настойчиво пытавшийся увезти потерпевшую на своей машине — якобы в больницу.

— Да-да, верно… И что?

— Я нашел его… вернее, его автомобиль.

— Александр Белкин, вы большой молодец! — вскричала Алла. — То есть у нас есть номер?

— Ага.

— И кто владелец авто?

— А вот это, Алла Гурьевна, самое интересное: машинка числится за одним довольно известным многопрофильным медицинским центром!

Алла едва не проглотила карандаш, деревянный кончик которого по своему обыкновению грызла.

— Вы чего, Алла Гурьевна? — встревожился оперативник.

— Нет-нет, Александр, все в порядке… Мне просто нужно немного подумать.

— А у вас есть какие-нибудь новости?

— Есть, — медленно ответила она. — Во-первых, готовы окончательные результаты технической экспертизы: теперь не осталось сомнений, что тормозные шланги в машине следователя Рокотова перерезали.

— Что, оба?! — захлопал глазами Белкин.

— В том-то и дело. При двухконтурной системе тормозов даже повреждение одного из шлангов может привести к отказу всей тормозной системы, но тут кто-то перестраховался и перерезал сразу оба!

— Выходит, как вы и предполагали, мужика хотели убить?

— И, к несчастью, преуспели…

* * *

Когда Евгению требовалось подумать в тишине и покое, он отправлялся в родительский дом. Там его всегда ждали вкусная еда и любовь — сдержанная со стороны отца и неприкрыто восторженная со стороны матери. Освободившись пораньше, он отправился в путь. Михаил Михайлович, как обычно, задержится допоздна, ведь должность главврача предполагает ненормированный рабочий день, но Галину Владимировну ему, возможно, удастся застать.

Тем не менее, когда он приехал, мать еще отсутствовала. Евгений открыл дверь своими ключами, вскипятил чайник, налил себе чашку и отправился на веранду. Усевшись в любимое кресло-качалку отца, он разложил на коленях бумаги, найденные в доме Марии Семеновой, и принялся внимательно их изучать.

Он спрашивал у жены насчет брошюр в почтовых ящиках, но Мила напомнила ему, что у них договор с охранным предприятием, согласно которому консьержи не позволяют никому бросать печатную рекламу в почтовые ящики. Так почему же Мария получила брошюры? Взяв с собой Лялю, Евгений вернулся в квартиру Семеновых и повторно ее осмотрел: теперь он примерно представлял, что ищет. Заодно он проверил компьютер Марии и обнаружил, что женщина в последнее время довольно регулярно получала по электронной почте приглашения на бесплатную психотерапевтическую помощь из разных медицинских центров, но чаще всего из одного и того же под названием «Панацея». Брошюры тоже оказались оттуда. Видимо, Мария искала информацию в интернете, поэтому и стала получать эти письма, но каким образом бумажная продукция попала в ее почтовый ящик?

В почте также обнаружилось письмо из этой самой «Панацеи» с приложенными к нему результатами анализов, которые Семенова успела сдать. Евгений не являлся специалистом в области медицины, но даже ему показалось, что список уж больно обширный. Брату он не дозвонился: видимо, Михаил оперировал и не мог ответить. Поэтому Евгений решил совместить приятное с полезным — повидать родителей и заодно расспросить их кое о чем. В голове его роились всевозможные мысли — слишком много, чтобы легко получилось их упорядочить. Откинувшись на спинку кресла, Евгений прикрыл глаза.

Галина Владимировна сразу заметила, что ворота не заперты — значит, кто-то из детей приехал их навестить. Дверь на веранду оказалась приоткрыта, и она направилась прямо туда. Ее старший сын сидел в кресле-качалке, на коленях у него лежали какие-то бумаги. Несколько листков валялись на полу: видимо, уснув, он не заметил, как они соскользнули вниз. Некоторое время Галина Владимировна стояла в дверях, любуясь сыном: и как, спрашивается, ее угораздило стать матерью таких красивых детей?! Евгений, к счастью, давно пристроен, но она переживала за Мишу, ведь парень ни в какую не желал знакомить родителей со своей девушкой — да и есть ли она, эта девушка, вообще? Он так занят, что наверняка у него нет времени на свидания, но так он рискует и вовсе остаться бобылем! Хорошо, что они с отцом сумели позаботиться хотя бы об одном сыне и женить его вовремя, а теперь трое внуков приносят им ни с чем не сравнимую радость.

Галина Владимировна собиралась прикрыть сына пледом, так как погода стояла еще прохладная, но внезапно он глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Привет! — улыбнулась она. — Не замерз?

— Ты же знаешь: я морозоустойчивый, — ответил с ухмылкой Евгений.

— Знаю-знаю, сынок. Голодный?

— Не особо…

— Что значит — не особо? — возмутилась Галина Владимировна. — А как же твоя язва? Нужно питаться регулярно, если не желаешь оказаться на операционном столе! Я сейчас все разогрею, подожди минут десять, ладно?

Евгений только кивнул: раз мать решила его накормить, избежать этого не удастся, даже если разразится землетрясение, начнется наводнение или небо вдруг рухнет. Через короткое время она высунулась из двери, ведущей с веранды в дом, и позвала его. Под пристальным взглядом родительницы Евгению пришлось съесть все до последней крошки.

— Ты еще больше похудел, — неодобрительно отметила она. — А тебе нужно набрать вес! Мила что, совсем тебя не кормит?

— Наоборот, — ответил он, — она так старается, что я уже не знаю, куда прятаться! У нас большая квартира, но даже там нет уголка, откуда бы она меня не выковыряла.

— Поэтому ты приехал к маме?

— И мама Пак тоже запихивает в меня еду, словно это последний день моей жизни!

Манера иногда обращаться к ней «мама Пак» всегда смешила Галину Владимировну. Она отлично помнила, откуда пошла эта привычка: однажды на родительском собрании в младшей школе классная руководительница, забыв имя-отчество, называла ее «мама Пак». Евгению почему-то это так понравилось, что он продолжил время от времени использовать это обращение вместо обычного «мама».

— Не неси чушь, — отмахнулась она от одного предположения о возможности лишиться старшего сына. — У вас все в порядке?

— У нас?

— У вас с Милой.

— Конечно, что может быть не так?

— Я слишком хорошо тебя знаю, Женя: женщины — твоя слабость!

— Ты не права: женщины — моя сила, — усмехнулся он. — Не волнуйся. У нас с Милой все в шоколаде, дети здоровы, на службе порядок… Как еще тебя успокоить?

— Хорошо, если так. Значит, ты приехал нас повидать?

— Да… но не только.

— Выкладывай, в чем проблема!

— Мам, вы отправляете людей к психотерапевту перед тем, как оперировать?

— Ну не всегда. Когда речь идет о небольших вмешательствах или о логичных требованиях пациента, в этом нет необходимости. Консультация психотерапевта нужна лишь в случае, если пациент желает перекроить себя радикально или обращается в клинику слишком часто, что говорит о серьезной зависимости… Почему ты интересуешься?

— А психотерапевт может послать клиента… то есть пациента, на анализы? Мне казалось…

— Может, — перебила Галина Владимировна. — Перед операцией мы в любом случае делаем общий и биохимический анализ крови для определения группы и резуса, свертываемости, коагулограмму, тесты на инфекции и ВИЧ и так далее. Эти тесты позволяют, помимо всего прочего, выявить воспаления, анемии и инфекции, способные вызывать психопатологические симптомы.

— Действительно?

— Например, низкий уровень гемоглобина говорит о дефиците железа, что зачастую вызывает повышенную тревожность, а дефицит глюкозы способствует раздражительности и так далее. Однако психотерапевту могут понадобиться и другие исследования — гормональные, допустим. Нарушения работы щитовидки типа гипертиреоза могут имитировать панические атаки… Слушай, зачем тебе все это?

— Потом объясню — продолжай, пожалуйста. Какие еще анализы могут пригодиться?

— Э-э… думаю, токсикологический скрининг. Теперь расскажешь, для чего тебе понадобилась лекция по медицине? Может, ты неправильно выбрал профессию и нужно было, как Мише, стать врачом? Тогда бы мы с отцом передали тебе клинику…

— Меня все устраивает, прости. Можешь посмотреть анализы одного человека?

— Людмилы?

— Да нет, эта женщина не имеет…

— Я так и знала, что дело в женщине!

— Мама, прекращай строить необоснованные выводы!

Он поднялся, сходил на веранду и вернулся с бумагами.

— Вот, держи. Что скажешь?

Галина Владимировна пролистала страницы.

— Ого… — пробормотала она. — Какой обширный список!

— То есть обычно столько всего не требуется? — уточнил Евгений.

— Ну смотри… Тут определение группы крови и резуса, общеклинический анализ, но в биохимии меня немного смущает тропонин и КФК-МВ…

— Это что за звери такие?

— Маркеры повреждения кардиомиоцитов. Этот тест позволяет выявить патологические изменения в сердечной мышце.

— Понятно.

— Но еще тут зачем-то тесты на HLA-типирование и антитела к цитомегаловирусу…

— Погоди, мама, помедленнее и с русской транскрипцией, если можно, — что это за цитоме… короче, что за вирус?

— Он относится к группе вирусов герпеса и пока недостаточно изучен.

— Его назначают… Нет, не так: психотерапевту может потребоваться такой тест?

— Очень сомневаюсь! Его назначают при признаках инфекции у новорожденных, при беременности или хронических заболеваниях, влияющих на иммунитет.

— Это все?

— Ну и еще при прохождении лечения, подавляющего иммунитет.

— При пересадке органов?

— Или при аутоиммунных и онкологических заболеваниях.

— При онкологических, значит…

Евгений умолк, прикусив губу. Галина Владимировна внимательно смотрела на сына. Эта его привычка означала растерянность: он всегда так делал, оказавшись в затруднительном положении.

— А то, второе… ну ты еще упомянула…

— HLA-типирование?

— Точно. Зачем оно нужно?

— Показания могут быть разными — к примеру, для оценки риска невынашивания беременности, определения отцовства… Или трансплантации органов и тканей. В чем дело, Женя, чьи это анализы?

— Одной женщины.

— Это не Людмила, тогда кто?

— Откуда ты знаешь, что это не Мила?

— Группа крови не совпадает: здесь значится «четвертая, резус отрицательный», а у твоей жены первая положительная.

— Ясно.

— Женя, это же не одна из твоих баб? — встревожилась Галина Владимировна.

— Мама, как ты вообще могла такое подумать?!

— А что мне прикажешь думать?

— Это результаты анализов моей соседки… Да не смотри ты так, у нас ничего с ней нет!

— Надеюсь, что так.

— Она в одночасье пропала, бросив дочку возраста Толика и Юльки.

Галина Владимировна немного помолчала, обдумывая услышанное.

— Женя, — проговорила она наконец, — я понимаю, что ты беспокоишься, но какое отношение эта женщина имеет к тебе?

— Я же сказал: она моя соседка. Мы с Милой пока взяли девочку к себе…

— Погоди, у нее что, больше никого нет? Отец, бабушки…

— Отец имеется, но… В общем, все сложно! Понимаешь, я обещал Ляле найти ее мать.

— Так зовут девочку?

Евгений кивнул.

— Так ты поэтому такой взъерошенный? А я уж испугалась, что что-то случилось…

— Конечно, случилось: женщина пропала!

— Я думала, что что-то случилось у тебя. Слава богу, это не так, а то Мила…

— Что тебе сказала моя жена? — перебил Евгений: еще не хватало, чтобы родители волновались из-за его проблем!

— Да ничего не сказала, но мне показалось, она чем-то расстроена.

— Ты ошиблась.

— Ну и отлично… Слушай, хорошо, что ты приехал: я как раз хотела тебе кое-что показать!

Мать встала и вышла из столовой, но через пару минут вернулась, держа что-то в руке.

— Погляди-ка, сынок! — сказала она и положила перед ним небольшой и явно старый снимок.

Евгений замер: вот уж чего он никогда не ожидал увидеть! Однако его замешательство длилось всего несколько секунд.

— Не понимаю, — ровным голосом произнес он, — что это значит?

— Кто этот парень? — спросила Галина Владимировна, ткнув пальцем в изображение.

— Что значит — кто? Ты что, не узнала собственного сына, мама Пак? — пожал он плечами. — Прикид странноватый, и возможно, такой стрижки ты у меня не видела, но это же я, мама, — кто еще это мог бы быть?!

Галина Владимировна знала старшего сына всю его жизнь и была в курсе того, что он виртуозный лжец. Самая большая проблема человека, говорящего неправду, — запоминание сказанного однажды, чтобы впоследствии не ошибиться в мелочах. Способность врать, помня малейшие нюансы, была присуща Евгению с раннего детства — о таких говорят «врет как дышит». Небылицы, которые рассказывал мальчик, не имели серьезных последствий и не были вызваны злыми намерениями, поэтому родители не особенно волновались — тем более что, как догадывалась Галина Владимировна, бо́льшая часть сказанной Евгением лжи так и осталась нераскрытой. Однако с возрастом парень стал настоящим мастером, достигнув таких вершин, какие вполне могли сделать его знаменитым шоуменом или политиком. Вот почему отец полагал, что из старшенького вышел бы невероятно успешный адвокат, а вовсе не прокурор, ограниченный не только рамками закона, но и необходимостью соблюдать субординацию. И сейчас Евгений говорил спокойно и уверенно, но Галина Владимировна каким-то шестым чувством, которое сама она называла материнским, чуяла, что он ее дурачит.

— Дело не в том, что он подстрижен и одет по-другому, — не сдавалась она, сама не понимая, почему для нее так важно прояснить данный вопрос. — Выражение лица, поворот головы — все не твое, Женя!

— Вот такое выражение? — спросил он и изобразил на лице то, во что отказывалась верить мать. — Честно, мам, я не помню, когда и кто сделал этот снимок, но уверяю тебя, на нем именно я… Если, конечно, ты не забыла в роддоме моего брата-близнеца!

Это оказался удар ниже пояса: Галина Владимировна так побледнела, что Евгений, испугавшись, вскочил с места и перегнулся через стол, чтобы взять мать за плечи.

— Эй, ты чего, мама Пак? — пробормотал он, заглядывая ей в глаза. — Тебе нехорошо?

— Нет-нет, все в порядке, — пробормотала она, беря себя в руки и выдавливая улыбку. — Прости, ладно? Я просто… я никогда не видела тебя таким, понимаешь?

— Конечно, понимаю, — кивнул Евгений, снова усаживаясь на стул, но все еще с тревогой глядя на мать, к которой уже почти вернулось ее обычно доброе расположение духа. — Не пойму только, почему старая фотка так сильно на тебя подействовала… Как она вообще оказалась у тебя?

— Думаю, это случилось, когда ты лежал в больнице после ранения. Нам тогда отдали твои вещи, и, кажется, среди них отец нашел этот снимок.

Евгений почувствовал, как мелкие волоски на его руках встали дыбом от упоминания случившегося почти двадцать лет назад. Мать до сих пор считает, что ее старший сын пострадал во время инцидента с солдатом-срочником, который открыл огонь по своим товарищам в казарме, убив и ранив нескольких из них. Она никогда не выяснит, что произошло на самом деле. На память о том времени у Евгения осталось несколько шрамов и ночные кошмары, которые преследовали его на протяжении нескольких лет после случившегося.

— Ясно, — кивнул он, стараясь выглядеть безмятежным. — Ты точно в порядке?

— Я всегда в порядке, — улыбнулась Галина Владимировна, на этот раз не прилагая особых усилий. — Просто голова закружилась.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы поменьше работать.

— Говорит человек, который пашет с утра до вечера словно каторжный, не видя ни жены, ни детей!

— Ну ты сравнила: мне тридцать восемь, а тебе…

— Пятьдесят семь.

— А… ну да, конечно. Мне казалось, сорок пять, нет?

Оба рассмеялись. Галине Владимировне недавно стукнуло шестьдесят четыре, но она выглядела лет на пятнадцать моложе благодаря тщательному уходу и, чего уж греха таить, небольшим хирургическим вмешательствам: было бы странно не использовать возможности профессии, оставаясь сапожником без сапог!

— Я принесу чай, — сказала она, отбросив напрасные тревоги. — Тебе с печеньем или с пряниками?

* * *

Илья позвонил Даше, когда она уже собиралась домой после трудного и до крайности нудного рабочего дня, и предложил вместе сходить к тетке убитой Пеньковским Ирины Ивановой. Девушка с восторгом согласилась: сидеть в офисе так скучно, не то что бегать по городу в поисках свидетелей!

Наталья Дугина жила на другом конце города, но Илья подъехал на автомобиле, поэтому это не имело значения. Время пробок миновало, и молодые люди добрались до места без проблем.

— Уже почти два года прошло, — качая головой, проговорила пожилая женщина, провожая парня и девушку в уютную гостиную, главным украшением которой являлось пианино. Ничего особенного, обычный советский инструмент — уж Илья-то знал толк в таких вещах, проведя десять лет в музыкальной школе. Правда, без особого успеха, но русских и зарубежных классиков помнил до сих пор, хоть и не садился за рояль с момента получения аттестата об окончании заведения.

Над пианино висел «иконостас» семейных фотографий — штук тридцать, не меньше, разных размеров, цветных и черно-белых. На паре из них Даша сразу узнала Ирину: молодая женщина отличалась броской внешностью, и девушка посетовала про себя, что такая красавица погибла ни за что и так рано.

— Почему вы сейчас пришли? — продолжая свою речь, поинтересовалась Дугина.

— А вы не слышали о Пеньковском? — задал встречный вопрос Илья.

— Что я должна была слышать?

— Его апелляцию рассмотрят в ближайшее время.

— Апелляцию?! — возмутилась тетка Ирины. — Этот душегуб апелляцию подал, срок хочет скостить?

— Да нет, — опередила Илью с ответом Даша, — не скостить: он утверждает, что невиновен.

— Что-о-о?! — Дугина чуть не подпрыгнула на месте и на мгновение даже стала как будто выше ростом. Ее сухие кулачки сжались, словно она намеревалась отвесить невидимому противнику тумака. — Невиновен?!

— Он так говорит, — пожал плечами Илья. — Мы здесь для того, чтобы Пеньковский остался там, где находится сейчас.

— Чем я могу помочь? Только скажите, я все сделаю!

— Наталья Игоревна, расскажите, пожалуйста, есть ли среди ваших родственников люди, облеченные властью или большими деньгами?

— Какой странный вопрос!

— У нас есть сведения, что на следствие оказывалось давление, а у обычных людей нет соответствующих рычагов…

— Так виновен Пеньковский или нет? — перебила Дугина. — Я присутствовала на суде — он сознался и в деталях описал все, что сделал с девочками!

— Мы не сомневаемся в его виновности, — поспешила заверить собеседницу Даша, — но нужно доказать, что во время следствия и судебного процесса не было допущено серьезных ошибок и промахов.

— Думаю, вы в курсе, что Ирочка осталась сиротой, — со вздохом сказала тетка Ирины. — Нет у нас влиятельных родственников!

— Скажите, а кто отец Ирины? — поинтересовался Илья. — Мы знаем, что она потеряла мать, но…

— У нее не было отца: Аня, сестра моя, никогда не выходила замуж.

— Но мужчина-то у нее был, иначе как на свет появилась ваша племянница? Не от искусственного же оплодотворения или святого духа!

Дугина молчала несколько минут, и было непонятно, размышляет она или ей нечего сказать.

— Был один, — снова тяжело вздохнула Дугина. — Только они вместе-то никогда и не жили, понимаете?

— Почему? — спросила Даша. — Он женат?

— Дело не в этом.

— А в чем тогда?

— Он… сидел он.

— В тюрьме?

— Да, и не единожды.

— Но в графе «отец» в свидетельстве о рождении Ирины — прочерк!

— Аня не записала его отцом: не хотела, чтобы дочка считалась ребенком уголовника. Ирочка никогда с ним и не встречалась даже…

— А ее мать?

— Чего не знаю, того не знаю. Может, они и виделись, но сестра не имела намерения знакомить Ирочку с папашей: гордиться-то нечем!

— Как зовут отца вашей племянницы?

— Федором вроде… Фамилии не знаю, но может, в старых письмах что-то есть?

— Что за письма? — встрепенулась Даша.

— Ну те, что он из зоны писал.

— Этот Федор, выходит, поддерживал связь со своей неофициальной семьей?

— Аня на этот счет не распространялась. Честно признаться, наши с ней отношения оставляли желать лучшего: мы только перед ее смертью помирились. Так что о ее жизни я почти ничего не знала.

— Скажите, а где могут быть те письма — ну из зоны? — поинтересовался Илья.

— Так в квартире Ирочкиной, где ж еще? — развела руками Дугина. — Она детям перейдет, когда они подрастут.

— А сейчас дети где?

— Суд установил порядок проживания с их отцом. Он в Новгороде обитает.

— Значит, и ключ от квартиры у него?

— Да, но у меня есть дубликат, ведь похоронами я занималась: у ее бывшего новая семья!

— А мы можем прямо сейчас съездить туда и… — начал было Илья, но Дугина тут же его перебила, сказав:

— Никуда ехать не надо: квартира Ирочкина в соседнем доме.

* * *

На подходе к медицинскому центру Антон вдруг схватил Дамира за локоть.

— Чего ты? — удивился тот.

— Глянь-ка, а это не прокурор ли Пак, случаем?

— Где? — покрутил головой напарник.

— Да вон, на парковке!

Теперь и Дамир заметил невысокого, очень стройного мужчину в черном плаще, пересекающего парковку.

— Интересно, что ему тут понадобилось? — пробормотал Шеин. — Догоним и спросим?

Через двадцать минут все трое сидели в просторном кафетерии клиники «Панацея» за чашкой кофе.

— Значит, говорите, следователь по вашему делу погиб? — задумчиво проговорил прокурор, крутя чашку на блюдце вправо-влево двумя пальцами. — И это не похоже на несчастный случай?

— Это убийство, — уверенно ответил Антон. — Как считаешь, каковы шансы, что оба тормозных шланга перетрутся одновременно?

Так уж повелось, что с самого начала опер и прокурор обращались друг к другу на «ты»: переделка, в которой они вместе побывали при задержании подручного серийного убийцы, позволила им избежать формальностей[5].

— Считаю, что шансы нулевые, — кивнул Пак. — Но это означает, что следак напал на след, верно?

— Точно, — подтвердил Шеин. — И его остановили, прежде чем он добрался до сути! Пропало все, что Рокотов, предположительно, сумел накопать, включая записи с камер видеонаблюдения, но мы взяли след, и он привел нас в этот медицинский центр. А ты тут какими судьбами? Если я правильно понимаю, у тебя по части медицины все схвачено: родной брат работает в больнице, родители — в медцентре…

— В центре пластической хирургии, — усмехнулся Пак. — Но ты прав: я здесь тоже по делу.

— Не секрет, какому?

— Какие могут быть секреты от нашей доблестной полиции! — развел руками прокурор. — Пропала моя соседка, некая Мария Семенова. У нее дома я нашел брошюры с рекламой «Панацеи».

— Но почему ты решил, что тетка пропала? — удивился Антон. — Она же взрослая баба, могла…

— Не могла. Во-первых, она оставила дочь-школьницу, а во-вторых, на нее уже совершали нападение, но тогда мне совершенно случайно удалось помешать похитителям.

— Так это же совсем другое дело! А есть что-то повесомее, чем брошюры?

— Есть результаты анализов, полученные Семеновой по электронной почте из этого медицинского центра.

— Что-то я не пойму…

— Я проконсультировался с мамой, и она сказала, что список тестов уж больно обширный. Какие-то из них нужны при риске выкидыша, другие — при онкологии, но не все вместе! Кроме того, насколько мне известно, моя соседка не была беременна, и не думаю, что она проходила лечение от рака: в таких случаях люди обычно встают на учет в онкодиспансер.

— И каковы твои выводы?

— Допустим, Мария не знала, что у нее за проблема, но такую простыню анализов не выписывают после первичного визита! Кроме того, ее дочка сказала, что мать искала психотерапевта, так как после развода плохо спала и переживала, а других проблем со здоровьем у нее вроде бы и не было. Я попросил приятеля опера попытаться что-то узнать, так как поиски людей, сам знаешь, ведутся ни шатко ни валко, и его сотрудница звякнула в «Панацею» от имени Марии, якобы чтобы спросить, на какое время ей назначен следующий визит к психотерапевту, потому что она забыла. И знаешь, что ей ответили?

— Что?

— Что она не записывалась.

— О как!

— Вот я и решил скататься к этому самому специалисту. Оказывается, в центре всего один психотерапевт, так что если Мария сюда приходила, то только к ней. А вы хотите проверить автомобиль?

— Да, — впервые подал голос Дамир, до сего момента не вступавший в разговор. — Зацепка незначительная, ведь авто не участвовало в ДТП, а лишь находилось поблизости от места происшествия. Тем не менее свидетели утверждают, что водитель настойчиво пытался уговорить врача, оказавшего первую помощь, позволить ему отвезти пострадавшую в больницу, не дожидаясь приезда скорой! Учитывая тот факт, что пациентку впоследствии выкрали из реанимации…

— Понимаю. Значит, Суркова считает, что это может быть связано с незаконной трансплантацией органов?

— Да. Пациентке предварительно констатировали смерть мозга, но окончательное решение должна была вынести врачебная комиссия. В любом случае категорический отказ сына той женщины сделал изъятие ее органов невозможным.

— По нашему законодательству врачи не обязаны спрашивать разрешение у родственников, — заметил Пак.

— Это так, но сын приехал в больницу, поэтому у него не могли не поинтересоваться.

— Так Суркова считает, что пациентку выкрали из-за этого?

— У нее, вообще-то, какая-то дикая теория, понимаешь, но чем больше я об этом думаю, тем убедительнее она мне кажется.

— Что за теория?

— Суркова думает, что ситуация с аварией была подстроена, прикинь? Вернее, не сама авария, а нападение. Она считает, что жертву пытались схватить, но ей удалось вырваться — и она, бросив сумки с продуктами, кинулась бежать не разбирая дороги. Она и не заметила, как выскочила на проезжую часть прямо под колеса!

— А мужик на фургоне, значит, страховал того, кто должен был ее поймать? — пробормотал Пак. — И поэтому он пытался заполучить потерпевшую не мытьем так катаньем… Как-то уж больно сложно, чересчур хитро-мудро получается! Я знаю, что сотни пациентов дожидаются трансплантации месяцами и многие умирают из-за недостатка донорских органов и несовершенства законодательства, однако организовывать настоящую охоту за человеком, чтобы распотрошить его, — как-то слишком уж смахивает на какой-то западный триллер, не находите? Кроме того, для осуществления подобной операции требуются немалые средства… И почему именно эта женщина?

— У нее редкая группа крови, — пояснил Дамир. — Четвертая, да еще и с отрицательным резусом. Суркова полагает, что она стала бы идеальным донором для того, кто обладает теми же данными… Эй, ты чего с лица-то спал?

— Четвертая… отрицательная? — едва слышно выдавил из себя прокурор. — Это точно?

— Да точнее некуда, а в чем дело?

* * *

Со вдовой Рокотова Алла встретилась в крематории: ей так и не довелось познакомиться со следователем лично, но она сочла своим долгом явиться, чтобы проводить его в последний путь. Народу пришло много: коллеги, друзья семьи и две взрослые дочери. Слушая краткие, но емкие речи о покойном, Алла приходила к выводу, что Рокотов был не только крепким профессионалом, но и хорошим человеком — вдвойне жаль, что его больше нет среди живых! Она все раздумывала, как бы подойти ко вдове — или, может, отложить беседу, пока женщина придет в себя, однако после того, как гроб опустился в нишу, откуда он должен был отправиться в кремационную печь, та сама приблизилась с выражением удивления на лице.

— Простите, но кто вы? — поинтересовалась она, внимательно разглядывая Аллу. — Я спрашивала у своих — вас никто не знает!

Алла представилась. Лицо Рокотовой просветлело: похоже, ее встревожило появление незнакомки на похоронах, но теперь она испытала облегчение.

— Извините, что я вот так пришла, — сказала Алла. — Понимаю, вам сейчас не до разговоров…

— Все в порядке, — неожиданно прервала ее вдова. — Мы сейчас поедем домой Сашу помянуть, и там можно поговорить… На самом деле, мне тоже есть что вам сказать.

Заинтригованная Алла согласилась. Те, кто собирался на поминки, погрузились в траурный автобус, а она села в машину СК и попросила водителя ехать следом. По приезде Алла расположилась в небольшой комнатке, которая служила покойному следователю кабинетом. В это время гости расселись в гостиной за длинным раскладным столом, который кто-то из родственников, приехавший домой специально для оказания помощи в готовке, уже успел накрыть. Аллу тоже пригласили, но она вежливо отказалась: в конце концов, они с Рокотовым даже не были знакомы, поэтому она сочла неудобным сидеть вместе с теми, кто хорошо его знал и даже любил.

— Значит, — проговорила вдова после довольно длительной паузы, — вы считаете, Сашу убили… Что ж, я так и думала!

— Так и думали? — переспросила Алла.

— Он очень аккуратно водил, понимаете? Я вам больше скажу: два месяца назад Саша прошел очередной техосмотр…

— Да, мы это выяснили. Во время техосмотра была произведена проверка тормозных шлангов и замена одного из них. Таким образом, невозможно представить, чтобы два шланга, один из которых был полностью исправен пару месяцев назад, а второй — вообще новый, перетерлись одновременно, приведя к смертельной аварии!

Вдова кивнула.

— Но это еще не все, — добавила она.

— Что вы имеете в виду?

— Саше звонили с предложением.

— С… предложением?

— Вы же понимаете, о чем я!

— Ему предлагали взятку?

— Да.

— За что конкретно?

— Он со мной службу не обсуждал, но я подслушала один такой разговор. И как я поняла, он не был первым!

— Что же вы услышали?

— Похоже, ему предлагали за вознаграждение передать кому-то найденные улики по недавнему делу о ДТП.

— Видеозаписи с камер?

— Точно не скажу, — покачала головой Рокотова. — Саша послал их куда подальше и сказал, чтобы больше не смели подкатывать к нему с такими просьбами… А через несколько дней он погиб.

— Мы ничего не нашли ни в машине вашего мужа, ни в его кабинете, — сказала Алла. — Это значит, что доказательства либо украдены, либо находились не в этих, самых очевидных местах. Он не распространялся о том, что ему удалось выяснить, поэтому коллеги не в курсе.

— Погодите-ка! — неожиданно встрепенулась Рокотова. — Может, муж что-то на даче оставил?

— У вас есть загородный дом?

— Да какой дом, название одно — так, хибарка на трех сотках. Вообще-то, он на продажу выставлен, но что-то пока покупатели не находятся. Мы туда уже лет пять как не ездим, но Саша иногда наведывался проверить, что там да как… Я подумала, если кто-то и впрямь украл все, что удалось добыть моему мужу, то до дачи они вряд ли бы добрались, ведь она оформлена на дочек. Да и стоит домишко в почти обезлюдевшем поселке: сомневаюсь, что кому-то придет в голову искать там улики, ведь в доме нет ничего ценного!

— Дадите адрес? — попросила Алла, воспрянув духом.

— И адрес, и ключ дам — ищите и забирайте все, что сочтете полезным!

* * *

Получив приглашение войти, Осман открыл дверь в номер Софьи Гай. Та сидела на застеленной покрывалом кровати в фирменном махровом халате гостиницы ValoMercure с полотенцем на голове. Вся ее поза говорила о расслабленности и спокойствии — еще бы, ведь она только что вернулась из spa-комплекса, где провела без малого три часа. Да и номер у нее не чета его апартаментам… С другой стороны, когда еще ему удалось бы пожить в пятизвездочном отеле? Гай, судя по всему, выделили нешуточные командировочные: сомнительно, что она гуляет на свои! Какого же результата от нее ждут? И главное — кто оплачивает сей банкет? Вряд ли это Генпрокуратура.

— Ну, как успехи? — лениво поинтересовалась Софья, не предложив гостю присесть: он сам устроился на кушетке — в конце концов, он ей не слуга, а коллега, хоть и не в курсе всех ее целей и задач.

— Пак сидит тихо и вроде бы ничего не делает, чтобы оправдаться. По моему мнению, его поведение не вяжется с подозрениями…

— В вашу задачу не входит строить предположения, — довольно грубо оборвала Османа Гай. — Он с кем-нибудь встречался?

— Из тех, кто заслуживает внимания, только с судьей по делу об апелляции Пеньковского.

— Вот как? Интересно!

— На самом деле, ничего странного тут нет: как я выяснил, они вместе учились…

— Его обвиняют в подмене улик, — снова перебила Османа Гай. — По делу, которое будет вести именно эта судья!

— Не обвиняют, а только подозревают.

— Пока что.

— Вы же понимаете, что Пак еще не проходит по делу даже в качестве свидетеля, поэтому ему нечего инкриминировать?

— Это мы еще посмотрим!

— Вы что-то на него накопали?

— Типа того, но пока не знаю, как пристегнуть это к делу Пеньковского.

— Поделитесь?

— Темная лошадка этот Евгений Пак…

Размотав полотенце, Гай встряхнула короткими кудрями и слегка взбила их обеими руками. Осман не мог не отметить, что, несмотря на возраст, даже без косметики его напарница выглядит весьма неплохо. Хорошая кожа, ухоженные брови и тщательно прокрашенные корни волос делали ее, далеко не красавицу, привлекательной дамой средних лет. Наверняка она регулярно посещает косметолога и парикмахера, и это, скорее всего, обходится недешево — откуда деньги? Осман знал, что Гай в разводе, а значит, муж вряд ли ей помогает.

— Почему вы так говорите? — поинтересовался он.

— Попытка узнать что-то о нашем прокуроре — настоящий квест! — скривилась она, продолжая массировать кожу головы. — Такое впечатление, что над этим специально потрудились. Однако кое-что я все-таки выяснила, хотя все это относится к делам давно минувших дней, ведь все, что касается его карьеры в правоохранительных органах, выглядит как образцово-показательная биография… За исключением разве что пары-тройки походов налево, но это дело житейское, и за такое к ответственности не привлекают.

— И что же там такого, в тех минувших днях?

— Мы уже обсуждали, что его семья переехала из Казахстана много лет назад и начальную школу Евгений Пак заканчивал в Астане. По окончании одиннадцатого класса он поступил в Университет МВД, но через полгода по непонятной причине отправился служить…

— В армию? — удивился Осман. — Но ведь…

— Да-да, в этом вузе есть военная кафедра, так что никакой необходимости идти в армию у Пака не было, — подтвердила Гай. — А еще я узнала, где он служил… Вы не поверите!

— И где же? — спросил заинтригованный Осман.

— В Центральном военном округе, а конкретно — в Пермском крае.

— Вот те на… И как же мальчик из Питера, студент УМВД, сын медицинских работников оказался за тридевять земель от Северной столицы?!

— В том-то и вопрос! Далее, парень почему-то служил не один, а почти два года.

— Остался на сверхсрочную? — предположил Осман. — Но почему вы сказали «почти»?

— Да потому, что около полугода он провалялся на больничной койке с тяжелыми ранениями!

— И как же он умудрился — в мирное-то время?

— На этот счет существует две версии. Первая — взрыв неисправной гранаты во время учений.

— Так обычно же используют учебно-имитационный вариант, — развел руками Осман. — Неужели на учениях применяли боевые?

Гай только плечами пожала: у нее не было ответа на этот вопрос.

— А какая вторая версия? — спросил Осман.

— Она кажется мне гораздо более правдоподобной — расстрел сослуживцев одним из солдат-срочников.

— И что же, пострадал один Пак?

— Такими делами занимается военная прокуратура.

— Ну да, — кивнул Осман, — а из этих ребят слова не вытянешь без особого распоряжения!

— Угу. Так что если были другие жертвы, то мы вряд ли об этом узнаем — тем более что прошло столько лет… Однако самое интересное не это, — сделав театральную паузу, проговорила Гай, вперив в собеседника пристальный взгляд.

— Господи, что же тогда? — изумленно пробормотал Осман. — Все, о чем вы упомянули, и так весьма противоречиво!

— А то, что в части, где наш прокурор прослужил без малого два года, его помнят только несколько членов командного состава, еще не ушедшие в отставку. Сослуживцы, с которыми удалось побеседовать моему источнику, понятия не имеют о том, кто такой Евгений Пак!

— Как такое возможно?

— Точно: какова вероятность, что русского корейца не запомнили бы те, кто жил с ним в одной казарме бок о бок?

На этот раз промолчал Осман, не найдя аргументов для возражений. Да, что ни говори, дело становится все занимательнее: он и думать не думал, покидая столицу, что столкнется с такими удивительными фактами… Не пора ли ему лично встретиться с Евгением Паком? Гай, похоже, намеренно держит его подальше от прокурора — почему? Боится, что он может испортить ей обедню или что помешает использовать запрещенные приемы и откровенные подставы? Если она победит, хорошо, но что случится, если выиграет Пак? Не пойдет ли и Осман ко дну вместе с начальницей? Такое в его планы не входило. Может, стоит позаботиться о себе и поговорить с прокурором, выслушать его точку зрения, а заодно выяснить, есть ли у него вундерваффе, способное противостоять «гаубицам» Гай? Осман по опыту знал, что в подобных ситуациях важно вовремя принять правильную сторону, а для этого необходимо адекватно оценить потенциалы противоборствующих сторон. Как однажды сказал Джон Кеннеди, а задолго до него — римский историк Тацит, у победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота!

* * *

Алла увидела Пака издали: он быстрым шагом пересек зебру и подошел к парапету набережной, где она стояла. День выдался солнечный, обещающий скорое наступление лета, и на прокуроре не было верхней одежды. Она невольно залюбовалась его стройной фигурой в отлично сидящем темно-синем костюме: не каждый мужчина может позволить себе носить приталенные пиджаки! Она поздравила себя с тем, что с утра оделась с особым тщанием, хотя тогда еще не знала о предстоящей встрече. Перекинув плащ через локоть, она улыбнулась Паку, и он в ответ одарил ее быстрой, но, как ей показалось, немного нервной улыбкой.

— Рада вас видеть, — проговорила она.

— Я тоже, — отозвался он, — хоть повод для нашей встречи и малоприятный.

— Верно. Вот уж не думала, что мы снова пересечемся делами!

— Ну, строго говоря, дело Марии Семеновой веду не я.

— Антон все мне рассказал: она ваша соседка, и вы принимаете участие в судьбе ее дочери, верно?

Прокурор кивнул.

— Я не задумывался о том, что речь может идти о незаконной трансплантации, пока… Черт, да как такое вообще могло бы прийти мне в голову?!

— Вы правы, но судя по тому, что вы рассказали моим коллегам, все слишком уж на то смахивает. Узнав, что у вашей пропавшей соседки та же редкая группа крови и что ее пытались похитить, я решила, что это не может быть совпадением.

— Ваши соображения?

— Ну… мое предположение может показаться слишком уж фантастическим, но у меня вот какая идея. Если принимать во внимание время, когда произошли интересующие нас события, то именно ваша соседка должна была стать первой жертвой. На нее напали на подземной парковке, но вы помешали похитителям, и они, как мне представляется, переключились на Лаврову. С ней тоже вышла осечка: сначала она, спасаясь от преследования, попала под машину, а потом, уже во время похищения из реанимации, произошло еще одно, фатальное ДТП… Трудно поверить?

Пак снова молча кивнул.

— Поэтому злодеи снова вернулись к первоначальному плану, — закончила следователь и с сочувствием посмотрела на собеседника. — Боюсь, Евгений Михайлович, ваша соседка в большой беде, если я права!

— Что же это за человек, который ничтоже сумняшеся открывает охоту на людей с целью добыть их органы? — пробормотал прокурор. Его лицо выражало одновременно и недоверие, и понимание того, что в современном мире вряд ли имеет смысл чему-либо удивляться.

— Меня интересует другое, — со вздохом произнесла Суркова, ероша короткие темные волосы, красиво блестевшие на солнце, словно шкурка норки.

— Что?

— Это какими же ресурсами нужно обладать, чтобы проворачивать подобные операции? Не иначе, иметь собственную ЧВК!

— Вы удивитесь, Алла Гурьевна.

— Вы о чем?

— На самом деле, многие в нашей стране имеют такие ресурсы. Это частные полувоенные формирования, прячущиеся под невинной аббревиатурой ЧОП. Они официально получают права на ношение огнестрельного оружия и, хотя не участвуют в военных конфликтах, вполне в состоянии заниматься промышленным шпионажем, рэкетом и рейдерскими захватами. Сейчас такие дела проворачиваются при содействии правоохранительной системы, некоторые сотрудники которой готовы на все ради денег: таким образом сохраняется подобие законности производимых действий, на деле являющихся преступными. Все большие банки, компании, занимающиеся добычей золота и других полезных ископаемых, автоконцерны и прочая содержат такие ЧОПы.

— Евгений Михайлович, вы считаете, что мы имеем дело с человеком, обладающим столь мощным потенциалом?

— Верно. Вот почему, Алла Гурьевна, вы должны понимать, что мы с вами ввязались в опасную авантюру.

— Мы с вами? — уточнила она. — Означает ли это, что вы…

— Сделаю, что смогу: в конце концов, должен же я сообщить что-то дочери Марии! Правда, если наши с вами предположения верны, сдается мне, моей соседки уже нет в живых… Остается вопрос: каким образом некто охотящийся за конкретными органами узнал о том, что и у Семеновой, и у Лавровой одинаковые группы крови?

— Похоже, все пути ведут в медицинский центр «Панацея», — ответила на это Алла. — Узнав от Антона и Дамира о встрече с вами и о брошюрах оттуда, о которых вы упоминали, я позвонила сыну Лавровой. Он поискал дома и нашел такие же, представляете?

— Лаврова обращалась в этот центр?

— Сын не в курсе.

— А он знает, какая проблема со здоровьем была у его матери? — задал вопрос Пак.

— Парень утверждает, что ни на что серьезное она не жаловалась, но долгое время страдала от розацеа на лице. Лаврова регулярно посещала дерматолога и косметолога, но полностью устранить причину неприятности не удавалось. Сын говорит, мать пару раз обмолвилась, что собирается сменить врача, но он не уверен, что она упоминала название «Панацея».

— Как интересно, — пробормотал прокурор. — Две женщины с одинаковой группой крови, без серьезных заболеваний, возможно, обращались в один и тот же медицинский центр. Обе подверглись нападению, и одна трагически погибла, а вторая пропала…

— Наши спецы забрали из дома Лавровой ее ноутбук, и угадайте, что мы в нем нашли?

— Длинную простыню с результатами анализов, которые совершенно не нужны дерматологу или косметологу?

— Да вы просто баба Ванга! Но там обнаружилось кое-что еще, о чем вы ни в жизнь не догадаетесь!

— Даже пытаться не стану.

— Шпионская программа: кто-то получил доступ не только к информации о сайтах, которые посещала жертва, но и к ее электронной переписке, а также к банковским и прочим приложениям, привязанным к компьютеру.

— Выходит, кто-то и впрямь целенаправленно охотился конкретно за Лавровой и Семеновой?

— Получается, так.

— Но это в то же время означает, что все началось не с медицинского центра, — продолжил рассуждать прокурор. — Программу установили для того, чтобы заманить обеих женщин в «Панацею», но тот, кто это сделал, знал об их группе крови до того, как они туда пришли. Программа была установлена с целью узнать об их медицинских проблемах…

— Значит, к ним домой приходил человек, который получил доступ к их технике! — подхватила следователь. — Кто бы это мог быть?

— Компьютерный мастер или представитель интернет-провайдера?

— Да практически любой человек, проникший в квартиру под предлогом ремонта чего-либо: во время работы он мог отвлечь хозяйку квартиры и установить программу-шпион!

— А можно ли выяснить, куда поступали данные с компьютеров Лавровой и Семеновой? — поинтересовался Пак.

— Сейчас этим занимается технический отдел: надеюсь, вскоре появятся новости. Евгений Михайлович, могу я получить доступ к компьютеру Семеновой?

— Без проблем, — ответил Пак. — Я попрошу Лялю.

— Я пришлю Белкина или кого-нибудь еще забрать технику. Спецы также работают с операторами мобильной связи — думаю, получится выяснить, звонили ли Лаврова и Семенова в «Панацею». Если да, то мы сможем на этом основании запросить ордер на получение конфиденциальной медицинской информации и узнать, к каким именно специалистам обращались женщины.

— Было бы неплохо, — кивнул прокурор. — Я пытался, но, как и ожидалось, мне отказали под предлогом врачебной тайны… Однако мне удалось кое-что узнать о самом центре.

— Горю желанием услышать!

— «Панацея» — многопрофильный медицинский центр, филиал московской сети клиник. Однако у них нет собственной лаборатории, и весь материал для анализов они отправляют в две лаборатории — вот их адреса, — прокурор протянул Алле бумажку, исписанную его мелким почерком.

— Значит, по этой причине результаты тестов пришли и на компьютеры Лавровой и Семеновой, а не только в «Панацею», — сказала Алла. — Лаборатория автоматически дублирует послания для удобства клиентов.

— В центре много отделений, прекрасное диагностическое оборудование и операционные, оснащенные по последнему слову медицинской техники. Фишка в том, что, как вам должно быть известно, частные медицинские центры не имеют права на трансплантацию органов: этими видами деятельности могут заниматься только специально лицензированные государственные и муниципальные больницы.

— А это означает, что «Панацея» имеет возможность провести пересадку, но не уполномочена это делать, — подытожила Алла. — В нашей ситуации возможность приоритетнее, верно ведь?

— Согласен. Понятно, что штатного трансплантолога у них нет, но это не вопрос, когда на кону большие бабки!

— А судя по тому, какие операции были развернуты для похищения Лавровой и Семеновой, бабки — тоже не вопрос…

— Помимо телефонных звонков в «Панацею», есть у вас еще что-то, за что можно зацепиться? — поинтересовался прокурор.

— Я очень рассчитываю на наших «электроников», работающих со шпионской программой с компьютера Лавровой, — надеюсь, этот след приведет к «Панацее». Следствию стал известен номер автомобиля, принадлежащего медицинскому центру. Машина не участвовала в ДТП, а лишь находилась на месте происшествия…

— Да-да, ваши опера со мной поделились. Удалось им что-нибудь узнать?

— По сведениям, полученным в центре из журнала учета, выходит, что данное транспортное средство не покидало гараж.

— Подделать документацию — плевое дело.

— И не говорите, но с этим, к сожалению, поделать ничего нельзя: у нас есть улики, а у них — бумажка, которая их опровергает. Не верь глазам своим, как говорится!

— Самое большее, что можно им инкриминировать, — халатность, — вздохнул Пак. — Фургон, вы сами сказали, не имеет непосредственного отношения к ДТП, так?

— Истинно так, — уныло кивнула Алла. — Начальник транспортного отдела сказал, что иногда работники берут машины для личных нужд в случае крайней необходимости и это руководством не возбраняется. Он пообещал, что попытается выяснить, одалживал ли кто-нибудь из работников искомое авто, но боюсь, тут нам не стоит ожидать положительных результатов. У нас есть словесный портрет водителя и записи нескольких видеорегистраторов — к несчастью, отвратительного качества, поэтому начальник гаража никого не опознал.

— Или сделал вид, — пробормотал Пак.

— Или так. Следователь, занимавшийся делом Лавровой, тоже погиб в ДТП. Установлено, что это не было случайностью: оба тормозных шланга намеренно повредили, пытаясь сымитировать естественное перетирание. Ни в его сейфе в кабинете, ни дома не удалось обнаружить никаких материалов, хотя известно, что он получил копии записей с видеокамер заведений, находящихся в непосредственной близости от места происшествия. Поступила информация, что уже после следователя Рокотова оригиналы видео изъял некто представившийся работником Следственного комитета.

— Липовый, полагаю?

— Именно. Александру Белкину удалось найти видеорегистратор цветочного фургона, заснявшего преследователя Лавровой.

— Значит, можно установить личность?

— Пытаемся — проверяем базы МВД и ФСИН.

— Это может оказаться тупиком.

— Может, но мы должны использовать любую возможность. А еще вдова Рокотова сказала, что он мог оставить какие-то материалы в загородном доме. Он оформлен на их детей, а потому есть вероятность, что злоумышленники туда еще не добрались.

— А что с реанимобилем, попавшим в ДТП вместе с жертвой?

— Номера оказались фальшивыми, но в нашем гараже разобрали на молекулы то, что осталось от авто, и я тоже рассчитываю что-нибудь узнать о принадлежности машины: в конце концов, спецтранспорт — особая категория средств передвижения, и эта ниточка может куда-нибудь привести… Евгений Михайлович, вы уверены, что можете заниматься еще и этим делом? У вас ведь и так полно проблем!

— Так вы в курсе? — хмыкнул он.

— При моей должности трудно избежать слухов, которые касаются смежных ведомств.

— И что вы об этом думаете?

— Я думаю, что представителям Генпрокуратуры придется вернуться в Первопрестольную ни с чем, — уверенно заявила Алла. — Очевидно же, что подозрения в отношении вас беспочвенны!

— У них есть свидетели, — напомнил Пак.

— Вы о коррумпированном следователе и осужденном убийце?

— Рад, что вы так на это смотрите, Алла Гурьевна.

— Я полностью вам доверяю, Евгений Михайлович. Во-первых, у вас не было причин подтасовывать улики по делу о рядовом убийстве на почве внезапно возникших неприязненных отношений: получение взятки нужно доказать, да и, принимая во внимание уровень благосостояния вашей семьи, в деньгах вы не нуждаетесь. Во-вторых, насколько я успела вас узнать, вы не тот человек, который стал бы заниматься подобными вещами!

— Спасибо на добром слове, — одними губами улыбнулся прокурор: в его раскосых глазах при этом не было ни искры юмора.

— У вас есть предположения, кому понадобилось вывести вас из игры? Это должен быть кто-то либо очень богатый, либо весьма влиятельный… Или все вместе.

— Я попытаюсь выяснить, но уже после того, как отправлю Софью Гай из Генеральной домой с проваленной миссией.

— Хорошо, что вы уверены в успехе!

— А как же иначе? Мы ведь договорились, что я ни при чем, а закон Российской Федерации всегда на стороне невиновных, верно? «Лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественные действия и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина».

— Не знаю, как закон, а я на вашей стороне, Евгений Михайлович, — твердо пообещала Суркова. — Если понадобится моя помощь, неважно какая, можете на меня рассчитывать!

Сам не зная почему, Евгений ощутил значительное облегчение, услышав эти слова из уст собеседницы.

* * *

— Поверить не могу! — воскликнула Даша, разглядывая лежащий на столе предмет, упакованный в полиэтиленовый пакет. Илья и Кайрат тоже склонились над ним, словно в ожидании того, что он вдруг оживет.

— Ты уверен, что это — тот самый нож? — спросил Илья, поднимая глаза на Кайрата.

— Жаль, что он не может говорить! — пробормотала завороженная девушка.

— Может! — раздался голос за их спинами, и молодые люди почти одновременно разогнули спины и повернули головы в сторону двери, в которую стремительной, как всегда, походкой вошел Евгений Пак.

— Только голос его слышен лишь специалистам по судебно-медицинской экспертизе, — закончил он свою мысль.

— Вы договорились об исследовании?

Прокурор кивнул.

— Все будет сделано тихо: нам не нужны утечки — по крайней мере, до тех пор, пока не станет окончательно ясно, является ли этот нож орудием убийства, — добавил он.

— Это оно, Евгений Михайлович! — убежденно заявил Кайрат.

— Даже если ножик тот самый, то прошло два года, — заметил Илья. — Дожди и снег давно смыли отпечатки и следы крови!

— А вот и нет! — возразил Кайрат. — Если бы Пеньковский сбросил его в решетку водоотводного лотка, который находится неподалеку, так, скорее всего, и случилось бы, но он сунул нож в продух рядом с лестницей, а там сухо и относительно чисто. Более того, в такие места обычно никто не лезет, вот почему нож пролежал в полной безопасности столько времени.

— И надо же было горничной запомнить, что убийца замешкался у продуха! — проговорила Даша, качая головой.

— Может, дело в экстремальных обстоятельствах? — предположил Кайрат. — В тот момент Галиева еще не знала, что наблюдает за убийцей, но потом она зашла в номер и увидела тела и море крови — такое навсегда застревает в памяти!

— Такое — да, — кивнул Илья, — но как она не вспомнила о случившемся ранее, ведь рванула прочь из мотеля, буквально теряя тапки!

— Видимо, Кайрат нашел нужный подход, — сказал Пак. — Это главное в беседах со свидетелями: одному человеку он не скажет ни слова, а другому выложит все как на духу… То же и с преступниками: все зависит от того, кто ведет допрос.

— Вы говорили с Пеньковским тогда, два года назад, — напомнила Даша. — Он ведь признался в убийствах?

— Да, — подтвердил прокурор. — Признался, но только после того, как ему предъявили орудие убийства.

— Не понимаю…

— Вы же читали только последние допросы, верно?

— Ну да — те, что оформлял Михеев.

— Вот именно. Я уверен, что он заставил Пеньковского, угрозами или уговорами, дать признательные показания, точно так же, как не сомневаюсь в том, что Пеньковский — убийца.

— Но если даже вы говорите, что Михеев заста…

— Думаю, все обстояло следующим образом, — перебил девушку прокурор. — Получив дело и поняв, что Пеньковский продолжает отпираться, Михеев «нашел» орудие убийства и предъявил подозреваемому, сказав, что на нем найдены его отпечатки и кровь жертв. Возможно, он припугнул его или даже оказал физическое воздействие, заставив признаться. Как известно, признание — мать доказательств, но орудие убийства — их отец, поэтому Пеньковский рассудил, что обстоятельства против него. Несомненно, он знал, что нож фейковый, но главное не то, что есть на самом деле, а отчет судебно-медицинской экспертизы, а он не оставлял ни малейших сомнений в виновности подозреваемого.

— Судя по протоколу допроса, орудие убийства нашли на чердаке дома, в котором проживали Пеньковский с матерью, когда он уже сидел в СИЗО, — вставил Кайрат. — Более того, там утверждается, что подозреваемый сам выдал нож следователю, чтобы смягчить наказание. Если он этого добивался, то почему не сказал правду о том, где в действительности оставил орудие?

— Полагаю, он оставил себе лазейку для отступления, — ответил на это прокурор. — Пеньковский с мамашей строчили апелляции с того самого момента, как он отъехал на зону, но их отклоняли — до тех пор, пока УСБ не занялось вплотную Михеевым, а Генпрокуратура не решила под ту же сурдинку прессануть и меня! Если бы Пеньковский отдал настоящий нож, то не смог бы впоследствии откреститься от признания. Уверенный, что орудие убийства подменил следователь, Пеньковский понял, что может попытаться выйти на свободу. А теперь, — сказал прокурор после паузы, — самое интересное: благодаря тебе, Илья, я почти наверняка знаю, чем Михеев мог напугать Пеньковского и кто оплатил банкет!

— Вы выяснили личность отца Ирины Ивановой? — обрадовался парень.

— Это некий Федор Долгушин. Уголовная кличка — Федот, провел в местах заключения в совокупности двадцать два года.

— Ого! — выпалила Даша. — За что?

— Там много всего — мошенничество, вымогательство, разбой, нанесение тяжких телесных — в общем, широкого профиля специалист. Но после последней ходки Долгушин заделался добропорядочным гражданином, и вот уже лет пятнадцать никаких косяков за ним не числится.

— Так оно и бывает, — хмуро пробормотал Кайрат. — И живет небось нехило так, да — в смысле, не бедствует?

— Ты прав, господин Долгушин живет — не тужит, — подтвердил Пак. — Бывший зэк ныне — владелец сети ломбардов «Турмалин».

— Умеет же всякая шваль устраиваться! — хмыкнула Даша.

— Осторожнее со словами, — предупредил девушку прокурор. — Долгушин отдал долг обществу, а значит, мы должны относиться к нему так же, как к любому другому гражданину.

— Кому из нас с ним встретиться?

— Ни за что: с подобными кадрами должен говорить кто-то его уровня!

— Значит, сами поедете? — спросил Кайрат. — А можно мне с вами?

— Почему тебе? — вскинулся Илья. — Я тоже хочу познакомиться с такой легендарной личностью!

— Вынужден отклонить обе ваши кандидатуры: предмет разговора слишком щекотливый, чтобы при нем присутствовал кто-то третий.

— Несправедливо! — буркнул Илья. — Если бы я не добыл письма Долгушина с зоны…

— За что я тебе несказанно благодарен, — прервал парня прокурор. — Но взрослые дяди поговорят с глазу на глаз — так больше вероятности добиться искренности. Если Долгушин расскажет правду, я, скорее всего, не смогу ее использовать, но мне крайне важно получить эту информацию. Я предупредил Крылова, что ты, Кайрат, принесешь ему нож на экспертизу, — дуй к нему и ни с кем по дороге не разговаривай, ясно? Включаем режим строжайшей секретности, пока не получим положительный результат!

* * *

— А что на следующей записи? — нетерпеливо спросил Антон, тянясь к мышке, но Дамир стукнул его по руке со словами:

— Не лезь поперек батьки!

— Но мы уже видели этого парня — его нет в базах, а значит, его рожа нам никак не поможет!

Вместо ответа Ахметов закрыл файл и открыл следующий. В этот момент в кабинет вошла Суркова.

— Ну, как успехи? — поинтересовалась она.

Получив разрешение вдовы следователя Рокотова, оперативники посетили его выставленную на продажу дачу и обнаружили в одном из ящиков стола несколько накопителей, один из которых представлял для них интерес: на флэшке оказались видеозаписи, которые Рокотов изъял перед гибелью. Он, видать, был человеком дотошным и обошел не только все заведения и жилые дома вблизи места, где случилось происшествие, но и все близлежащие улицы и переулки, где можно было ожидать найти камеры видеонаблюдения. С одной стороны, следовало похвалить его за усердие, с другой — это означало, что потребуется просмотреть кучу ненужных видео, прежде чем, если повезет, они наткнутся на те, что действительно помогут в деле.

— Смотрим в четыре глаза, Алла Гурьевна, — ответил на вопрос Сурковой Антон. — Пока нашли только того мужика, который есть и на записи с видеорегистратора, добытой Шуриком. Будем искать дальше!

— Хорошо, дерзайте, — кивнула следователь. — А у меня тоже есть новости, между прочим!

— Да ну? — обрадовался Антон. — Какие?

— Я нашла специалистов из «Панацеи», к которым обращались Семенова и Лаврова.

— Отлично! — воскликнул Дамир. — Они подтвердили, что назначали пациенткам анализы?

— Знаете, что занимательно? — вместо ответа спросила Суркова. — Оба врача в отпуске!

— О-па! — пробормотал Антон. — А отпуск у медиков дли-и-и-инный!

— Что еще интереснее, — продолжила следователь, — обе докторши отправились отдыхать примерно в одно и то же время — незадолго до того, как погибла Лаврова и пропала Семенова.

— Интересно, — проговорил Ахметов задумчиво, — а как же пациентки? Если женщины явились на первичную консультацию и даже сдали анализы, не должны ли они прийти снова, чтобы обсудить с врачами лечение?

— Именно, Дамир! — закивала Суркова. — Я тоже об этом подумала: кто, скажите на милость, берет новых пациентов сразу перед отпуском?

— Угу, — подтвердил Антон, — крайне безответственно с их стороны! Так что, докторши укатили на юга?

— Насчет одной вы правы — она в Эмиратах, и я это проверила. А вот психотерапевт Семеновой отдыхает на даче. Я с ней созвонилась.

— Так что же вы молчите! — возмутился Антон. — С этого и надо было начинать!

— Как же без подводочки-то? Так вот, доктор сверилась со своим ежедневником и сообщила, что Мария Семенова записывалась на консультацию, но в назначенное время не явилась.

— А у них не принято перезванивать клиентам в подобных случаях? — поинтересовался Дамир.

— Постоянным — да, но если лечение еще не назначено, то причину неявки обычно не выясняют. Между прочим, никаких анализов психотерапевт Семеновой не назначала. Более того, когда я отправила ей список, полученный от Пака, она пришла в недоумение, сказав, что такое огромное количество тестов не требуется даже перед пластическими операциями и другими видами хирургических вмешательств, которые производятся в их медицинском центре!

— Что и требовалось доказать, — подытожил Шеин. — Выходит, прокурор прав насчет трансплантации?

— Давайте не торопить события, — охладила его пыл Суркова. — Я пока не смогла связаться с врачом Лавровой, но сдается мне, она скажет примерно то же самое. Получив распечатку звонков от операторов сотовой связи, я выяснила, что и Лаврова, и Семенова звонили в «Панацею».

— Один раз или несколько?

— Один — в регистратуру. К сожалению, мы не узнаем, о чем шел разговор, но оба раза он продолжался около трех минут. Могу предположить, что речь шла о записи на прием, но повторюсь, психотерапевт начисто отрицает, что когда-либо встречалась с Семеновой лично.

— А что насчет других звонков? — задал вопрос Дамир.

— Из «Панацеи» женщинам не звонили, — ответила Суркова. — Во всяком случае, официально. Вы же понимаете, что каждый из нас получает кучу холодных звонков, и мы вряд ли можем выяснить, кто и по какому поводу звонил!

— И что вы по этому поводу думаете? — поинтересовался Антон.

— Мне приходит в голову лишь один вариант.

— Поделитесь?

— Допустим, и Семенова, и Лаврова купились на настойчивую рекламу, которой бомбардировала их «Панацея», и позвонили в регистратуру медцентра с целью записаться на прием к врачам, психотерапевту и дерматологу соответственно. Узнав об этом, им перезвонили — уже не из регистратуры, а те, кто был заинтересован в том, чтобы они пришли хоть тушкой, хоть чучелком, и переназначили время — скажем, в регистратуре что-то напутали и произошла накладка…

— То есть, — перебил следователя Шеин, — вы считаете, что «прием» вели вовсе не те специалисты, к которым планировали обратиться пациентки?

— Я к тому и веду, — кивнула Суркова. — Звучит чересчур фантастично?

— Вовсе нет, Алла Гурьевна, — возразил Дамир. — С учетом «жучков» в компьютерах, подметных брошюр и внеочередных отпусков врачей, версия вполне себе жизнеспособная. Только вот, опять же, возникает вопрос: кто настолько всемогущ, чтобы провернуть такую операцию, а потом еще и похитить жертв?

— Мы пока точно уверены лишь насчет Лавровой, — напомнила оперу следователь. — Официально похищение Семеновой не доказано: она числится пропавшей!

— Почему было не взять их прямо в медицинском центре? — задумчиво проговорил Шеин. — Зачем вся эта фигня с нападениями?

— Во-первых, это подозрительно: гораздо лучше сделать так, чтобы выглядело, будто женщины вовсе не посещали «Панацею», — ответила на это следователь. — Все-таки есть камеры видеонаблюдения, которые могли зафиксировать, как они входили в медицинский центр. Я имею в виду не те устройства, которыми оборудовано само здание, а близлежащие дома и заведения. Кроме того, персонал мог заметить, как они входили, — мало ли, как говорится… Думаю, те, кого мы ловим, не думали, что мы вообще узнаем о шпионской программе: если бы не трагедия с Лавровой и если бы прокурор Пак не вмешался в ситуацию с Семеновой, все спустили бы на тормозах.

В кабинете на некоторое время повисло тяжелое молчание. В этой тишине голос Дамира, решившегося его нарушить, прозвучал до крайности зловеще:

— Алла Гурьевна, вы думаете, Мария Семенова еще жива?

Суркова ответила не сразу.

— Боюсь, что нет, — сказала она наконец. — Вы же примерно в курсе, как больных готовят к трансплантации, да? Реципиенты проходят терапию, подавляющую иммунитет, чтобы минимизировать риск отторжения. Данный факт означает, что в этот период они подвержены всякого рода инфекциям, включая внутрибольничную, которая наиболее вероятна при нахождении больного в стационаре более десяти дней.

— Вы имеете в виду, — заговорил Антон Шеин, — что из-за несчастного случая с Лавровой, который сделал невозможным пересадку от нее, нашим неизвестным пока что фигурантам пришлось ускориться?

— Верно, — подтвердила следователь. — Пока пациент находится в уязвимом состоянии, необходимо закончить процедуру: новый донор нужен срочно!

— Но кто же, черт подери, этот пациент, у которого такие длинные руки?! — в сердцах воскликнул Дамир. То, что столь спокойный и уравновешенный человек пришел в такое волнение, говорило о крайней степени отчаяния, а также о возмущении, которое испытывали все присутствующие в кабинете.

— Вы правы, — согласилась следователь, и ее лицо, обычно милое и добродушное, вдруг стало походить на маску. Перемена показалась оперативникам такой разительной и неприятной, что они в тревоге переглянулись.

— Этот человек, находящийся на пороге смерти, — добавила Суркова ровным, лишенным эмоций голосом, — так стремится выжить, что готов убивать!

* * *

Евгений сачком достал «панду» из маленького аквариума, где рыбка активно плавала кругами, явно недовольная небольшим объемом воды, и осторожно опустил в огромный резервуар — туда, где, суетясь, ожидали ее разноцветные друзья. Оказавшись «дома», бывшая пациентка радостно устремилась в заросли водорослей.

Мила с тревогой следила за четкими движениями мужа: она знала, что за его внешним спокойствием кроется едва сдерживаемая ярость. Едва придя домой, он скрылся в кабинете и отказался от ужина. Скорее всего, Евгений хотел побыть один, но Людмила слишком волновалась, чтобы позволить ему это, поэтому она поднялась к нему, загрузив посудомойку и отправив детей вместе с дочерью соседки по своим комнатам.

Наблюдая за питомцами, муж стоял спиной к ней, засунув руки в карманы домашних джинсов. Она невольно залюбовалась его широкой спиной, обтянутой тканью белой футболки, и тонкой, почти девичьей талией. Евгений не отличался высоким ростом, но этот недостаток с лихвой компенсировался удивительной стройностью в сочетании с ловкостью, делавшей его похожим на крупного кота. Сходство усиливалось, стоило только взглянуть в его глаза — такие светло-карие, что казались желтыми. Интересно, так будет продолжаться до конца ее дней — бесконечная влюбленность, накрывшая Милу в первую же секунду, когда ее взгляд случайно упал на этого парня во время празднования Соллаля?[6] Прошло столько лет, родились дети, но она по-прежнему смотрит на своего Женьку как на произведение искусства, которым принято восхищаться, но невозможно полностью обладать. И почему у нее до сих пор нет уверенности, что он действительно принадлежит ей? И дело не только в других женщинах: Милу не покидало ощущение, что он утаивает от нее нечто важное и, возможно, очень страшное. С одной стороны, ей не верилось, что ее Женя способен на что-то плохое, но, зная его столько лет, она усвоила, что он показывает окружающим лишь ту свою сторону, которую хочет, а другая, темная, остается скрытой, словно обратная сторона луны.

— Она здорова? — спросила Людмила, и Евгений, обернувшись, взглянул на жену. По выражению недоумения на его лице она поняла, что мыслями он все это время находился далеко, даже не заметив ее появления.

— Что, прости? — переспросил он.

— Я про «панду», — пояснила Мила. — Ей лучше?

— Да. Как я и предполагал, дело в переедании — теперь буду внимательнее. Скажи детям, чтобы не вздумали кормить рыб в мое отсутствие, иначе в один прекрасный момент они все всплывут брюхом кверху!

Меньше всего Людмиле хотелось сейчас обсуждать питомцев супруга, однако она тщетно искала предлог заговорить о вещах, которые ее действительно интересовали. Она не понимала привязанности Евгения к этим пусть и красивым, но холоднокровным существам: им все равно, кто их кормит, и они не испытывают привязанности к хозяину, в отличие от собак или кошек. Возможно, дело в том, что рыбки молчаливы? Ей пришла на память татуировка на запястье мужа, обычно спрятанная под широким ремешком часов: там изображена змея, еще одно существо с холодной кровью, только гораздо более опасное, чем золотые рыбки. Как Людмила ни старалась, она так и не сумела выудить из Евгения объяснения такому странному выбору изображения. Наколка не походила на те, что бьют уголовники в тюрьме, или такие, которую представители экстравагантной молодежи считают способом самовыражения, хотя в более взрослом возрасте жалеют о том, что испортили внешний вид, поддавшись веянию моды и желанию выделиться из толпы себе подобных.

— Ты чего такая заполошная? — поинтересовался Евгений, внимательно глядя на жену. — Что-то случилось?

— Есть новости о Маше?

Евгений ожидал этого вопроса. Подойдя к дивану, на котором сидела жена, он опустился рядом и взял ее за руку. Глубоко вздохнув, тщательно подбирая слова, он рассказал ей обо всем, что удалось выяснить о судьбе соседки. Когда Евгений закончил, оба долго молчали.

— Значит, ее, скорее всего, уже нет в живых, — едва слышно проговорила наконец Людмила. — Ты ведь тоже так считаешь?

Евгений неопределенно пожал плечами: ему не хотелось произносить вслух то, что и так казалось очевидным.

— Какой кошмар, Ляля ведь совсем еще ребенок!

— У нее есть отец… Я не пытаюсь сказать, что этого достаточно, но я… Просто я ничего не могу с этим поделать, понимаешь? Я хочу верить, что мы с Сурковой ошибаемся.

— Достаточно было бы и одного твоего мнения, но если уж и Суркова… Поверить не могу!

— Видишь ли, версия с трансплантацией основана на весьма зыбких фактах. Главный из них — редкая группа крови Марии и погибшей пациентки Лавровой. Второй — то, что Лаврову в буквальном смысле выкрали из-под носа врачей, когда она находилась в реанимации в ожидании консилиума по констатации смерти мозга… Строго говоря, этих двоих связывают только брошюры из медицинского центра «Панацея» и группа крови… А еще на компьютер Лавровой кто-то установил шпионскую программу, способную отслеживать посещаемость сайтов. Я передал Сурковой ноутбук Марии, и сегодня она сообщила, что в нем обнаружили идентичную программу. Судя по дате установки, это случилось несколько месяцев назад и брошюры попали в почтовый ящик Марии и Ляли вскоре после этого. Однако если бы ко мне как к прокурору пришли с такой «доказательной базой», я отправил бы их восвояси, предложив найти что-то посущественней!

— На первый взгляд все и впрямь выглядит несущественным, — со вздохом сказала Мила, — но после твоих объяснений я склонна согласиться с вами обоими.

— Я голову сломал, размышляя, почему именно эти две женщины?

— В смысле?

— Их ничто не связывает, кроме приблизительно одного возраста и группы крови! У обеих дети, которых они растили без мужей, но у них разное социальное положение, уровень доходов и род занятий, нет общих друзей и интересов — они вообще нигде не пересекались. Они приписаны к разным поликлиникам и даже в медицинский центр обращались с разными проблемами… Погоди-ка!

Неожиданно вскочив, он подошел к столу, взял телефон и набрал номер Сурковой. В трубке долго раздавались длинные гудки: видимо, Алла не слышала звонка или была слишком занята, чтобы на него ответить. Евгений набрал сообщение и отправил его следователю, после чего присел на столешницу и скрестил руки на груди.

— Что у тебя на уме? — спросила Мила.

— Не уверен, — пробормотал он. — Идея кажется сумасшедшей даже мне, но чем черт не шутит… Подождем ответа от Сурковой.

— А как твои терки с Генеральной? — перевела разговор на другую тему Людмила.

— Завтра я встречаюсь с одним человеком, — ответил Евгений. — Надеюсь, разговор с ним кое-что прояснит.

— Ты можешь реально пострадать?

— Меня обвиняют в подтасовке улик, забыла?

— Но вы же нашли настоящее орудие убийства!

— Во-первых, экспертиза еще это не подтвердила. Во-вторых, ножа недостаточно: тот, кто нацелился на меня, сделает все, чтобы я не сорвался с крючка. Как ни пытаюсь, я пока не могу сообразить, кто бы это мог быть!

— Врагов у тебя — хоть отбавляй, — печально вздохнула Людмила. — И те, кого ты посадил, и те, с кем поцапался…

— Угу.

Для Людмилы не было секретом, что в прокуратуре ее супруга недолюбливают. Для такого отношения существовало несколько причин. Во-первых, его родители — владельцы сети клиник пластической хирургии, состоятельные люди, а жена — довольно известный адвокат с хорошим доходом. У супругов дорогие автомобили и двухэтажная квартира на берегу Финского залива — уже одно это способно вызвать зависть и даже ненависть в менее удачливых коллегах! Евгений шьет костюмы на заказ, и даже его форменный мундир — работы портного, обшивающего звезд шоу-бизнеса. Кроме того, образование Евгения выгодно отличает его от многих сослуживцев: большая часть работников прокуратуры высшего звена получили образование в заштатных вузах. Евгений успешен, обладает острым языком и непримиримым характером; он серьезно занимается спортом, состоит в крепком браке и имеет троих детей… Ну и, конечно же, нестандартная внешность и непростой характер также играют немаловажную роль в отношении к нему коллег.

— И все же, — продолжила она после паузы, — не все твои недруги обладают финансовыми возможностями или влиянием, способным возбудить Генеральную прокуратуру!

— Ты права, — согласился он. — К счастью. Но я обязательно выясню, кто под меня копает.

— И что?

— То есть?

— Ну выяснишь ты это, а потом — что?

— Буду решать проблемы по мере их поступления.

Пиликнул телефон, и Евгений снова взял его в руки.

— Что с тобой? — встревоженно спросила Людмила, заметив изменившееся выражение лица мужа, когда он взглянул на экран. Он молча повернул телефон к ней.

— Кто это? — спросила Мила. — Выглядит знакомо…

И в этот момент сотовый зазвонил, а на экране высветился номер следователя Сурковой.

* * *

Ивана Гурнова Алла застала в его вотчине, когда он уже собирался уходить.

— Как хорошо, что вы еще на месте! — радостно воскликнула она.

— Если вы здесь, то это не к добру, Алла Гурьевна, верно?

— Ох, дорогой мой, вы правы, к сожалению: нужна ваша консультация — вопрос жизни и смерти!

— Ну, ты чего так дол… О, Алла Гурьевна, что вы тут делаете?

Переступая порог кабинета приятеля, Владимир не ожидал увидеть Суркову, да еще и в такой час. Он зашел за Иваном, так как они заранее договорились вместе поехать к Мономаху. Сархат приготовил плов, а это блюдо всегда получалось у него шедеврально. Владимир решил, что было бы слишком эгоистично не разделить обильную трапезу с лучшим другом, а Гурнов, несмотря на исключительную худобу, отличался отменным аппетитом.

— Владимир Всеволодович, какая встреча! — пробормотала Суркова. — А я вот тут зашла… по делу.

— Ну разумеется, — кивнул Мономах. — Случайно, не по свадебному?

Иван являлся женихом лучшей подруги Аллы Сурковой, адвоката Марины Бондаренко, поэтому Владимир предположил, что ее дело имеет отношение к предстоящему счастливому событию.

— Нет-нет, по работе, — замотала головой следователь.

— Значит, из-за пациентки Лавровой?

— Точно.

— Я могу поприсутствовать?

— Конечно. Вы ведь помогали ей в первые минуты после аварии, привезли в больницу — так что у вас есть право знать, как продвигается расследование. Иван, мне нужно знать: сохранились ли у вас образцы крови и тканей Лавровой?

— Зачем? — удивился завпатологией. — Она же умерла!

— Да, но тут такое дело… В общем, кратко, боюсь, не получится, так что слушайте длинную версию. — И Суркова рассказала мужчинам о пропавшей соседке Евгения Пака, не упуская ни единой детали.

— С ума сойти! — выдохнул Гурнов, когда она закончила. — Выходит, этим гадам мало было угробить одну женщину — они сразу принялись за другую!

Мономах потрясенно молчал.

— Так зачем вам понадобились образцы Лавровой? — поинтересовался Иван. — Чем они могут помочь?

— Э-э… Видите ли, у прокурора Пака возникла дикая, но, на мой взгляд, стройная теория насчет того, почему Марию Семенову похитили сразу после Лавровой.

— Что за теория?

— Ну он считает, что… Вот, взгляните. — Суркова вывела на экран фотографию Лавровой, предоставленную ее сыном.

Гурнов внимательно всмотрелся в изображение: раньше он не видел пациентку — к нему поступили только уже готовые образцы ее крови и тканей.

— Я помню, как она выглядела, — сказал Мономах, не глядя на снимок.

— Нет, вы все-таки посмотрите, Владимир Всеволодович, — настаивала следователь, и он, пожав плечами, выполнил ее просьбу.

— А теперь, — сказала она, — посмотрите вот на эту женщину. — На экране телефона появилась другая фотография. — Вас ничто не смущает?

— Это кто? — спросил Мономах, внимательно разглядывая фото. — Не Мария ли Семенова, случайно?

— Именно. Так что вы думаете, друзья мои?

— Они похожи, — пробормотал Гурнов, озадаченно теребя острый, гладко выбритый подбородок. — Черт, да они могли бы быть сестрами: похожий овал лица, одинаковые носы и форма бровей… И обе блондинки!

— И возраст почти одинаковый, — добавила Суркова. — Одной тридцать восемь, другой — тридцать девять с половиной.

— Все равно не понимаю, к чему вы ведете… — начал было Гурнов, но лицо Мономаха внезапно осветилось.

— А я, кажется, понимаю! — воскликнул он. — Вы считаете, что они действительно родственницы? Одинаковая группа крови, похожая внешность…

— Прокурор Пак сказал, что в разговоре с бывшим мужем Семеновой всплыл интересный факт, касающийся ее родителей. По его словам, бывшая жена как-то упомянула, что ее отцом был какой-то то ли артист, то ли музыкант…

— Что вы сказали? — перебил Суркову Мономах. — Музыкант?

— Да, а в чем дело?

— Сын Лавровой… Когда я спросил, есть ли у них другие родственники, которым нужно сообщить о случившемся с его матерью, парень сказал, что его бабушка сильно выпивает, поэтому они не общаются. А еще он сказал, что она, как напьется, начинает разглагольствовать о том, что родила дочь от знаменитости, а не от какого-то шаромыжника, каким является муж Лавровой!

— Это правда? — переспросила следователь, широко распахнув и без того большие глаза, и Мономах, несмотря на совершенно не способствующую романтике обстановку, невольно залюбовался их удивительным цветом: казалось, в радужной оболочке смешались зелень лесного мха и болотной ряски.

— Вы серьезно? — спросил Иван, переводя недоуменный взгляд с одного собеседника на другого. — Реально считаете, что Лаврова и эта… Семенова — сестры по отцу, что ли?! Этот ваш Пак — он ясновидящий?

— А что, вам такое кажется слишком невероятным?

— Ну знаете, в мире нет ничего невозможного, но все же… Вовка, ты-то как думаешь, есть в этом смысл?

— Так можно же проверить! — развел руками Владимир. — Если остались кровь и ткани Лавровой…

— Я еще не уничтожил образцы, — перебил его патолог, — но как быть с Семеновой?

— У нас есть ее дочь, — ответила Суркова. — Она же подойдет для сравнения ДНК?

— Тащите сюда девчонку, и я проведу тест… Только, уж извините, не сегодня: мы и так подзадержались!

* * *

Евгений ожидал увидеть человека с печатью зоны на физиономии и был приятно удивлен тем, что внешне Федор Долгушин выглядел как успешный бизнесмен, а не как бывший урка.

— А я тебя сразу узнал, — недолго думая, перешел на «ты» Долгушин, внимательно разглядывая гостя. — По телику видал: люблю передачи про криминал!

— Старая любовь не ржавеет? — не удержался от сарказма Евгений, но собеседник лишь добродушно ухмыльнулся.

— Я давно завязал, — напомнил он. — Уже двенадцать лет как законопослушный гражданин: плачу налоги, занимаюсь благотворительностью — помогаю собачьим приютам, знаешь ли… Но детективы люблю, это да.

— Имеешь право, — в тон ему ответил Евгений.

— Я на эту встречу согласился по двум причинам. Первая: мне знакомо твое лицо. Вторая: люди, через которых ты меня искал, заверили меня, что ты — неблат[7].

— Я польщен.

Долгушин снова ухмыльнулся. Евгений пришел в центральный ломбард, принадлежащий бывшему зэку, — самый первый, который он открыл около десяти лет назад на Кирочной улице. Местечко козырное, народу тьма, и, судя по интерьеру помещения, дела идут — лучше некуда. Долгушин принял прокурора в маленьком офисе, в который тот попал, миновав зал приемки и оценки изделий.

— Так о чем же ты хотел со мной перетереть? — поинтересовался владелец ломбарда. — Просто ума не приложу, что тебе могло от меня понадобиться!

— Пеньковского знаешь? — без обиняков спросил Евгений и увидел, как выражение лица Долгушина изменилось — всего на мгновение, но бывший зэк не смог сдержать эмоции. Однако, надо отдать ему должное, он быстро взял себя в руки.

— Что за баклан?

— Баклан, который убил твою дочь, Ирину Иванову.

Долгушин громко выдохнул и откинулся на спинку стула. Лицо его расслабилось, как будто он вдруг решил перестать корчить из себя добропорядочного гражданина, даже не подозревающего о существовании уголовного мира.

— О как, — пробормотал он. — Откуда прознал-то?

— Забыл, где я работаю?

— Ну да, конечно… Что ж, все так: этот утырок зарезал мою дочку, как поросенка, и я бы его грохнул, только вот слишком быстро ваши его замели. Он получил по заслугам!

— Ты в курсе, что его последнюю апелляцию удовлетворили?

— Эта мразота еще и апелляшки строчит?! Он же признался!

— А теперь утверждает, что невиновен.

— И что, у него есть шанс выйти?

— Вполне осязаемый.

— Но почему?

— Потому что орудие убийства, подброшенное на чердак дома, где жил Пеньковский, оказалось подменным.

Ни один мускул не дрогнул на лице бывшего зэка.

— Вот как? — равнодушно проговорил он, не дав себе труда попытаться изобразить удивление. — Облом!

— И об этом стало известно Генеральной прокуратуре, — продолжал Евгений. — Поэтому возбудили дело против следователя Михеева, а меня подозревают в сговоре с ним.

— Тебя?

— Он сказал, что это я предложил идею с фальшивым орудием убийства и давил на него, требуя «найти» нож.

Долгушин помолчал.

— Ты же не «пишешь» меня, начальник? — задал он вопрос спустя некоторое время.

— Это ничего бы мне не дало, — пожал плечами Евгений. — Я пришел лишь для того, чтобы понять, почему следак подкинул нож и убедил судмедэксперта оказать содействие. Я не ожидаю, что ты признаешься в подкупе следователя, но…

— Слушай, я тебе так скажу — только из уважения к людям, которые нас свели, — я и вправду встречался с этим Михеевым, — неожиданно перебил прокурора владелец ломбардов. — Пеньковский ведь дочку мою зарезал, а она, чтоб ты знал, была моим единственным ребенком! Да, вот так — баб у меня была тьма, а родить решилась только одна, мать Иришкина… Фамилию она от деда получила по материнской линии, но отчество у нее мое — Федоровна. Я им всегда помогал, но не светился, чтоб дочке жизнь не портить. Я к ней даже не приближался — зачем ей папаша с несколькими ходками за плечами? А с матерью ее мы время от времени виделись, хоть и не расписаны. Хорошая баба, с золотым сердцем… Сейчас таких не делают! Иришка моя, конечно, ангелочком не была, но она не заслуживала такой смерти, как думаешь?

— Никто такого не заслуживает, — подтвердил Евгений, чувствуя, что помимо воли проникается симпатией к собеседнику. Случается, что даже в тюрьме охранники привязываются к заключенным, которые не являются кончеными отморозками, а с Долгушиным ему и вовсе делить нечего: он теперь считается таким же обывателем, как и все те, кто в жизни не нарушал закон.

— Так вот, — довольный поддержкой визитера, снова заговорил Долгушин, — со следаком я встречался и, как это говорят… настоятельно просил его сделать все для того, чтобы убийца Иришки оказался там, где ему и положено, — на шконке лет этак на пятнадцать-двадцать.

— Не было желания отправить его подальше тюрьмы? — поинтересовался Евгений.

Долгушин осклабился, и прокурор заметил, что зубы он себе сделал знатные — белые, как заснеженные вершины Эльбруса.

— Были такие планы, — не стал он спорить, — но потом я подумал, что двадцатка строгача ему больше подойдет… А добраться до него я всегда сумею, если что! Кроме того, Михеев пообещал, что Пеньковский присядет надолго, жадная сволочь… Но я, заметь, не говорю, что давал ему деньги.

— Конечно нет, — криво усмехнулся Евгений. — Ты воздействовал на него словом и моральным кодексом.

— Ага, моральным. Мне жаль, что ты пострадал, начальник, ведь это ты укатал Пеньковского на нары. Его адвокат пытался оспорить статью «Убийство с особой жестокостью», говоря, что девчонки потеряли сознание после первого или второго удара, а потому не ощущали боли и, типа, не мучились, но ты доказал, что он намеренно резал их как мясо в лавке, пытаясь доставить как можно больше страданий, и они до последней минуты чувствовали, как этот ушлепок их убивает!

— Откуда ты знаешь, ведь процесс был закрытым, а ты официально — не родственник жертвы?

— Это уж мое дело — главное, я в курсе. Не думал, что тебя заденет рикошетом, и клянусь мамой, понятия не имею, кто из прокурорских под тебя копает! Уважуха тебе, что пытаешься помешать им выпустить Пеньковского… Ты ведь уверен, что он и есть убийца?

— Самое страшное — оказаться за решеткой по обвинению в тяжком преступлении. Жить из месяца в месяц, из года в год, размышляя, за что тебе досталась такая судьба, забывая лица родных, которые не могут или не хотят ждать тебя из мест заключения, потому что поверили в твою виновность или просто устали. Привыкая к жизни за решеткой, строгому расписанию, окрикам охранников и кратким прогулкам, во время которых удается хоть ненадолго увидеть небо. Именно по этой причине я каждый раз спрашиваю себя, достаточно ли доказательств, действительно ли подозреваемый совершил то, что ему инкриминируют. В случае Пеньковского у меня нет ни малейших сомнений. Дело не в чести мундира или моей личной репутации: этот человек — убийца, и я сделаю все, чтобы он остался там, где сейчас находится!

— Ты довольно точно описал все, что ощущаешь, оказавшись на нарах впервые, — усмехнулся Долгушин. — Интересно, откуда такие познания?

— Богатый опыт общения с сидельцами.

— Ясно. Я ответил на твой вопрос?

— Более или менее.

— Скажи-ка, апелляция и впрямь может сыграть и Пеньковский выйдет на свободу?

Евгений неопределенно пожал плечами, поднялся и уже повернулся к выходу, как вдруг Долгушин снова заговорил:

— Прими мой совет, начальник — на посошок, так сказать: остерегайся Михеева, слышишь? Он — крыса, а крыса, загнанная в угол, укусит любого, лишь бы самой выбраться! А еще он слишком жадный до денег — ну прям о-о-очень, понимаешь? Эти два качества делают его опасным, таких на зоне не уважают — и не только потому, что он язык[8]. Так что береги спину, начальник!

— А ты сам-то не боишься, что Михеев тебя сдаст?

— Ну тогда… тогда его бог накажет, вот! — в очередной раз ухмыльнулся Долгушин. — И выродка этого, Пеньковского — тоже.

* * *

— Александр, ваши мама с папой должны вами гордиться! — воскликнула Алла, услышав, что молодой оперативник выяснил, кто мог установить шпионскую программу на ноутбук Марии Семеновой. — Так что вам удалось узнать?

— Ляля — ну дочка пропавшей — вспомнила, что где-то месяца два с половиной назад к ним приходил мужчина из интернет-компании.

— Они вызывали мастера?

— В том-то и дело, что нет: он сказал, что проводится профилактика и проверяют всех абонентов, так как в последнее время поступали жалобы на работу интернета.

— А зачем ему понадобилось входить в квартиру? — удивилась Алла.

— А я о чем! Марии тогда дома не было, а Ляля болтала с подружкой по телефону, поэтому не особо следила за тем, чем «мастер» там занимался, но компьютер он включал.

— Очень интересно!

— Я позвонил интернет-провайдеру Семеновых, но там уверяют, что никого не посылали!

— Ожидаемо, — кивнула Алла.

— На доме Семеновых нет камер видеонаблюдения, — продолжил между тем оперативник, — но на соседнем — есть, и, к счастью, там имеется бдительная и разговорчивая консьержка, питающая слабость к работникам внутренних органов.

— Александр, это замечательно, но большинство камер, которыми оборудованы жилые дома, хранят записи от нескольких дней до нескольких недель, а вы сказали, что «мастер» приходил почти три месяца назад!

— Вы были бы абсолютно правы, Алла Гурьевна, но нам, считайте, повезло! — победно сверкая глазами, воскликнул Белкин, весьма довольный собой. — Несколько месяцев назад в том доме ограбили две квартиры. Воришек нашли по горячим следам, однако совет дома решил на собрании, что камеры нужно менять. Народ там зажиточный, вот они и заказали самые передовые, с большой емкостью хранилища, которые способны хранить информацию месяцами! Кроме того, они экономичны, так как включаются по движению.

— Что это значит? — спросила Алла заинтересованно. — Я, знаете ли, в технике не сильна!

— Это такие камеры, Алла Гурьевна, в которых есть функция детекции движения. Она работает на основе анализа изменений в кадре, что позволяет существенно экономить ресурсы и улучшать эффективность. Их особенность в том, что камера находится в режиме ожидания, если движения нет, и включается только, если что-то меняется.

— Так эта ваша чудо-камера записала лже-мастера?

— Еще как! У нее высокое разрешение, поэтому его личико видно распрекрасно, но главное не это.

— Что же тогда главное?

— А то, что на камере видно, в какую машину он садится!

— То есть вы знаете марку и номера?

— Точно, Алла Гурьевна!

— И владельца, выходит?

— Тут вот какая закавыка: владелец — восьмидесятилетний дедушка… Ну, в смысле, авто зарегистрировано на него, но что-то мне сомнительно.

— Почему?

— Так это китайский внедорожник двадцать третьего года выпуска!

— Вы правы, выглядит…

— Стремно!

— Нужно выяснить, что у вашего дедушки за родственники — может, среди них окажется кто-то с ваших записей!

— Мне заняться этим, Алла Гурьевна?

— Дерзайте, друг мой, и бог вам в помощь… Да, а как насчет Лавровой?

— К сожалению, с этой стороны глухо, Алла Гурьевна. Но «электроники» говорят, что программа, установленная на компы обеих женщин, одна и та же, поэтому можно предположить, что работал один специалист. Так что…

— Поняла. Бегите, Александр: время не ждет!

* * *

Евгений долго готовил себя к встрече с Кириллом Потаниным, ведь этот человек мог как утопить его, так и помочь выбраться из силков, расставленных Софьей Гай. С первого взгляда бросалось в глаза «алкогольное лицо»: обвисшая, несвежего вида кожа, глубокие морщины, хотя по паспорту Потанину не исполнилось еще и шестидесяти, деформированная носогубная складка и мешки под глазами. Однако руки Потанина не дрожали, а отсутствие тремора обычно говорит о том, что человек уже долгое время придерживается трезвого образа жизни.

— Я ждал, что вы придете, — процедил судмедэксперт, едва Евгений переступил порог его кабинета.

— Неужели? — изобразил удивление прокурор.

— Меня посетила мадам из Генпрокуратуры.

— И что же вы ей рассказали?

Потанин смотрел на Евгения исподлобья, словно бык на тореадора, и тот гадал, не ошибся ли, придя к этому человеку. С другой стороны, его визит был тщательно подготовлен, и Потанин не мог не знать о предварительных условиях, которые предлагал Евгений.

— Ничего, — ответил он наконец. — Я не сказал ей ничего и решил сперва встретиться с вами. Слышал, у вас кое-что есть для меня?

— Позвольте я сначала обрисую вам ситуацию. Пеньковский, чья апелляция должна рассматриваться в ближайшее время, обвиняет Михеева в том, что тот подбросил ему орудие убийства. Очевидно, что такой фокус не удался бы без содействия специалиста по судебно-медицинской экспертизе, верно? Вы подписали акт о наличии на рукоятке ножа следов эпителия Пеньковского, его отпечатков и крови обеих жертв на лезвии. Сейчас, уж не знаю каким образом, у Генпрокуратуры появилась информация о фальсификации. Пеньковский строчит апелляции с момента отправки на зону, но до сегодняшнего дня никого это не интересовало. Я считаю, что дело не в Михееве и уж тем более не в вас: это меня пытаются дискредитировать, а потом подвергнуть пересмотру все решения судов, в которых я участвовал в качестве прокурора.

— Значит, вот оно как, — пробормотал Потанин. — А я думал, что проблема в Михееве: по слухам, до него давно пытались добраться, но он каждый раз выскальзывал! Но это, если по правде, меня не касается: слова Михеева против моих слов, да еще Пеньковский, которому веры нет…

— Так вы же не знаете самого главного, — перебил судмедэксперта Евгений. — У меня есть настоящее орудие убийства.

Лицо судмедэксперта вытянулось.

— Вы… нашли… тот самый нож? — пробормотал он, тяжело сглотнув. — Где?!

— Этого я вам сказать не могу, но теперь совершенно очевидно, что вы пошли на поводу у Михеева и подтасовали улики. То есть вы не просто ошиблись, а намеренно пустили следствие и, соответственно, суд по ложному пути. Понимаете, чем это вам грозит?

— Но разве это означает, что Пеньковский невиновен? — вместо ответа задал вопрос эксперт, облизнув внезапно пересохшие губы. — Этого не может быть, ведь на месте преступления нашли его отпечатки…

— А он и не отрицает, что приехал в мотель с подружками, — снова перебил Евгений. — И его адвокат говорит, что присутствие на месте преступления не означает автоматически, что Пеньковский и есть убийца.

— Но вы же сказали, что нашли нож!

— Верно.

— На нем сохранились какие-нибудь следы?

— Все, которые нужны для того, чтобы апелляция прошла вхолостую.

Евгений блефовал: результаты экспертизы еще не были получены, но ему требовалось дожать Потанина, а для этого все средства хороши.

— Вы можете либо отделаться увольнением по собственному желанию, — продолжил он, — либо отправиться за решетку — третьего, как говорится, не дано. Если расскажете, как все было, обвинив Михеева, я проведу вас между струями, как свидетеля. Ваша жизнь изменится, но она все же продолжится на свободе, а не на тюремных нарах — по-моему, разница очевидна!

— Что вы хотите узнать? — спросил эксперт. Прокурор и не ожидал, что все окажется так просто: он готовил себя к долгому противостоянию и припас множество сильных аргументов, однако Потанин, похоже, сдался еще до его визита. Может, совесть замучила, а может, испугался последствий. Скорее, конечно, второе.

— Расскажите в деталях, как вышло, что вы стали соучастником подлога. Михеев вам заплатил?

На этот раз Потанин ответил не сразу: видимо, размышлял, как много можно рассказать прокурору, понимая, что все это станет достоянием общественности.

— Михеев не давал мне денег, — проговорил он в конце концов. Это вполне соотносилось с тем, что говорил о жадности следователя Долгушин, а также с тем, что удалось узнать о нем Евгению.

— Значит, шантаж? — сделал он единственно возможное предположение.

Потанин кивнул.

— Я, видите ли, после смерти жены ушел в крутое пике, — сказал он. — Верите, до этого считал, что меня затянула рутина, что каждый день похож на другой, а интерес к жизни утерян безвозвратно, но только когда Вера умерла, понял, что именно это постоянство бытия и было тем, что называют счастьем… И понял значение слова «безвозвратно».

— Вы стали выпивать?

— Сначала по чуть-чуть, потом — больше. Вскоре я уже не мог обходиться без «допинга», а работа никуда не делась: нужно как-то жить, чтобы хотя бы на бутылку заработать… Я наделал немало ошибок в экспертизе. Не представляю, как вышло, что никто меня на этом не поймал, но потом появился Михеев.

— У него нашелся на вас компромат?

— Самое смешное, те мои косяки не являлись уголовно наказуемыми деяниями! Да, меня бы уволили, и я вряд ли нашел бы работу в этой сфере, но мне, по крайней мере, не грозила бы тюрьма!

— Михеев убедил вас, что у него все схвачено?

Судмедэксперт кивнул.

— Он сказал, что важные люди вписались в дело Пеньковского и им ну о-о-очень важно, чтобы он сел, причем на максимально длительный срок.

Видимо, следователь имел в виду Долгушина, который, скорее всего, отвалил ему немалую долю от своих доходов, хоть и отрицал это в разговоре с Евгением.

— Я уже год держусь, совсем не пью, но теперь понимаю, что начать жизнь с чистого листа не получится: грехи тебя догонят, причем именно в тот момент, когда меньше всего ждешь. Я нашел женщину, у нас все хорошо, но тут, как назло, мне и прилетело… Вы обещаете, что протащите меня свидетелем, а не подельником Михеева?

— Придется усердно поработать над вашими показаниями, но я даю слово, что вас не подвергнут уголовному преследованию.

— Я могу подумать?

— Нет. Решение нужно принять здесь и сейчас, иначе мне придется воспользоваться другими возможностями. Думаю, нет нужды говорить, что я пойду на все, чтобы выбраться из этой передряги, с вами или без?

* * *

Антон вытянул перед собой гудящие ноги: с утра он пробежал километров двадцать — и это не считая расстояния, которое он намотал на своем авто. Оказывается, здорово просто присесть и расслабить мышцы — видимо, он стареет! Шеин отлично сознавал свою привлекательность в глазах противоположного пола, а потому тщательно заботился и о собственной внешности, и о здоровье, но время никого не щадит. Снаружи это можно и не заметить, однако организм знает, что ему уже не двадцать и даже не тридцать лет, и требует более частого и продолжительного отдыха.

— Держи, — сказал Дамир, подходя и отвлекая коллегу от невеселых мыслей о бренности бытия. Он протянул Антону пакет с пирожками и один из стаканчиков с горячим американо, упакованных в картонную подставку.

— Ты спас мне жизнь, знаешь об этом? — обрадовался старший опер, снимая со стаканчика пластиковую крышку и вдыхая ноздрями запах кофе.

— А то! — хмыкнул Дамир, присаживаясь на скамейку рядом с напарником. — Что-то удалось узнать?

— Сначала ты.

— Я, похоже, нашел того, кто угробил следака!

— Рокотова?

— Угу. Его вдова сказала, что он недавно проходил техосмотр, — да мы и сами выяснили, что ему заменили один старый тормозной шланг на новый. Так вот, тачку свою он держал не в гараже и не на стоянке, а возле дома.

— Там есть камера?

— Есть, но ее кто-то разбил, прикинь? И случилось это за сутки до того, как погиб Рокотов!

— Конечно же, новую поставить не успели?

— Само собой. Но ведь Рокотов не был единственным, кто оставлял машину у подъезда!

— Ты нашел регистраторы?

— Целых три, но качественная запись есть только на одном.

— Ну нам-то и одного достаточно, верно?

— Там видно, как мужик копается под капотом рокотовской тачки. Вся «операция» заняла не больше пяти минут — он точно знал, что делает!

— Лицо видно? — поинтересовался Шеин.

— Нет, но есть кое-что другое.

— Ну?

— Этот кекс сел на мопед доставки пиццы.

— Какой-то определенной?

— Ага. Так что остается найти эту фирмочку и потрясти ее работников.

— Может, мопед сперли, — пожал плечами Антон. — Или взяли покататься, а потом вернули?

— Все возможно, — кивнул Дамир. — Может, расскажешь, что накопал?

— Я выяснил, что за реанимобиль вывез Лаврову из больницы.

— Ух ты, круто!

— Ты в курсе, что в городе есть компании по прокату спецтехники?

— Ну да, всякие там экскаваторы, тракторы…

— Не только: есть те, что предоставляют автомобили скорой помощи, реанимации и даже пожарные машины.

— Кому они могут понадобиться — без команды-то?

— Во-первых, есть компании, которые и бригаду специалистов могут предоставить вместе с машинами. Эти конторы обслуживают мероприятия — концерты, всякие сборища бизнесменов, крупные частные вечеринки и так далее. Но знаешь, какое направление самое популярное? Сфера развлечений.

— Это как? — удивился Дамир.

— В Питере полно контор, занимающихся всякими праздниками и розыгрышами, и им часто требуется спецтехника. К примеру, приезжает скорая из психушки и забирает именинника под белы рученьки, чтобы доставить его в психоневрологический диспансер.

— И что, это действительно востребованно? — озадаченно хмыкнул Ахметов. — Как бы потом имениннику не потребовалась настоящая неотложка…

— Согласен, глупо, но голь на выдумки хитра. Так вот, наша машина была приписана к одному такому гаражу, но месяца два назад компания разорилась и стала распродавать спецтехнику по очень приятным ценам, чтобы покрыть долги и спокойно закрыться. Три машины скорой помощи и два реанимобиля были проданы, та-дам… медицинскому центру «Панацея»!

— Отлично! Значит, можно идти к начальству с раскладкой?

— Они станут все отрицать, но у нас много улик, связывающих Лаврову и Семенову с этой организацией. Во-первых, брошюры и шпионские программы: пусть у нас пока и нет доказательств, что они загружены по указке кого-то из «Панацеи», возможно, скоро они появятся. Во-вторых, обе женщины звонили туда, чтобы записаться на прием, но не явились. Кроме того, фургон, водитель которого пытался отвезти пострадавшую с места аварии якобы в больницу, приписан к «Панацее», и, наконец, реанимобиль-невидимка, в котором погибла Лаврова, тоже принадлежал медицинскому центру!

— Теперь мы просто не можем не получить ордер, — кивнул Дамир.

— А когда получим, перетряхнем контору от чердака до подвала, — подхватил Антон.

— Беда только в том, что Лаврова однозначно мертва, а Семенова — мертва предположительно… Похоже, на этот раз никого спасти не получится.

— Как думаешь, мы имеем дело с черными трансплантологами или с отдельным выродком в поиске подходящих только ему органов?

— Да кто ж его знает? — пожал плечами Шеин. — Но если удастся накрыть сеть, тут тебе и внеочередное звание, и премия… Ну, ты закончил питаться? Тогда двинули!

* * *

Даша не была уверена, что прокурор окажется на месте в столь поздний час, однако, подойдя к двери его кабинета, увидела просачивающийся снизу свет. Она несмело поскреблась и услышала отрывистое:

— Войдите!

Пак стоял на фоне окна, за которым сгущались сумерки — не столь плотные, как зимой и ранней весной, но период белых ночей еще не наступил. Рукава его белоснежной рубашки были закатаны до локтей, и у девушки мелькнула мысль, что прокурор наверняка меняет за день не одну сорочку, ведь невозможно сохранять свежесть как после стирки на протяжении дня. Что-то не похоже, чтобы он собирался домой! На столе по обе стороны высились стопки папок и еще не подшитых документов — похоже, его помощник филонит. Компьютер оказался включен, но с того места, где стояла, Даша не могла видеть экран — только его смазанное отражение в стекле окна.

— Что-то случилось? — спросил прокурор без особого, как показалось Даше, интереса: видимо, его мысли занимало что-то другое, а она помешала его размышлениям. Пак не выказал раздражения или нетерпения, однако он вообще редко демонстрировал эмоции на людях, поэтому многим казалось, что прокурор в лучшем случае сдержан, а в худшем — откровенно равнодушен.

— Я… я хотела поговорить о Пеньковском, — сказала девушка, приближаясь и ловя себя на том, что похожа на охотника, пытающегося подобраться поближе к дикому зверю, чтобы не вызвать его агрессию или не спугнуть ненароком.

— Слушаю, — кивнул Пак, поворачиваясь к ней лицом. — Что у тебя за проблема?

— Не то чтобы проблема… Понимаете, я все думаю о том пропавшем мальчике.

— О Володе Зубилине?

Ого, он запомнил!

— Да.

— И что же ты думаешь?

— Ну его так и не нашли, но… но это ведь неправильно!

— Согласен, но что поделаешь? — пожал плечами Пак. — Дело не закрыто, но давно перешло в категорию висяков почти без надежды на повторное расследование. Строго говоря, это — дело об исчезновении, а не об убийстве, хотя всем ясно, что мальчишка мертв.

— Значит, вы читали материалы?

— Там все очень скудно и ни одно из свидетельств, попавших в дело, не указывает на Пеньковского.

— Но нам ведь удалось собрать информацию…

— Верно, но я говорю об официальной версии. Сведения, добытые вами, важны, но они, к сожалению, в дело не попали — недоработка тех, кто занимался исчезновением мальчика с самого начала. Поиски свернули слишком быстро.

— Только потому, что его родителям было все равно! — возмущенно воскликнула Даша. — Некому было обивать пороги и требовать результатов!

— Твоя правда, — кивнул прокурор. — Чего ты, собственно, хочешь — снова открыть дело? Но ты же понимаешь, что прокуратура этим не занимается!

— Я хочу попытаться найти тело.

— Вот как…

Сказав это, Пак надолго умолк, и Даша не могла взять в толк, размышляет он о сказанном ею или вернулся к собственным мыслям.

— У меня нет времени, — произнес наконец прокурор. — Но я не могу запретить тебе этим заниматься. Мы теперь работаем в разных ведомствах, поэтому я даже не могу попросить твою начальницу освободить тебе время… Но если вдруг окажется, что я могу чем-то тебе помочь, обращайся. И еще: если что-то выяснишь, не предпринимай никаких действий, ладно? У тебя нет полномочий, и ты, являясь работником суда, не имеешь права заниматься расследованием.

— Я буду докладывать вам обо всем, — пообещала Даша, подняв ладонь, словно клянясь на Библии, как в иностранных фильмах.

— Вот и умница, — улыбнулся прокурор. — Теперь иди: у меня есть еще дела.

— А могу я воспользоваться помощью Ильи и Кайрата? — спросила девушка, уже стоя в дверях.

— Они мне не подчиняются, — пожал он плечами. — Если парни найдут время вне работы, кто я такой, чтобы им мешать?

Когда Даша вышла, явно воодушевленная, Евгений снова повернулся к окну, за которым горели яркие огни улицы. Может, зря он пошел на поводу у девчонки? Вот натворит она дел, а ему отвечать… С другой стороны, а вдруг у нее получится? Если так, то Пеньковский получит еще одну тяжкую статью и тогда, скорее всего, отправится в колонию на пожизненное. В этом случае рассмотрение апелляции отложат на период нового расследования, а это значит, что Генпрокуратуре придется забыть о преследовании Евгения хотя бы на какое-то время…

Он вернулся к столу и собрался продолжить то, чем занимался ранее, но в дверь снова постучали. Прокурор едва слышно чертыхнулся и пригласил посетителя войти.

— Мое рабочее время давно закончилось, — процедил он при виде нежданного посетителя. — Может, отложим до завтра?

— Боюсь, время не ждет, — проговорил Осман, приближаясь. — Могу я присесть?

— Вам действительно нужно мое разрешение?

Незваный гость придвинул стул и уселся напротив прокурора.

— А Софья Арнольдовна сегодня не с вами? — поинтересовался Евгений.

— Если начистоту, она не в курсе моего визита, — ответил Осман, — и я бы предпочел, чтобы так и оставалось, понимаете?

Евгений настороженно кивнул. Он привык к тому, что Гай ходит за ним по пятам, но Османа он видел от силы пару раз — интересно, что ему могло понадобиться, да еще в такой час?

— Евгений Михайлович, давайте для начала проясним ситуацию, — снова заговорил подручный Гай. — Так уж вышло, что вам я верю больше, чем следователю-взяточнику и приговоренному убийце. Думаю, Софья Арнольдовна слишком уж старается довести вас до цугундера, а излишнее рвение, как говорится, наказуемо. Если моя начальница вас поймает, я ничего не выиграю, а если победите вы, то проиграем мы оба. У нее есть связи, которыми я не обладаю, поэтому, боюсь, в таком случае я стану единственным, кто окажется в уязвимом положении. Я понятно изъясняюсь?

— Предельно, — кивнул Евгений, внимательно выслушав вступительную речь представителя Генпрокуратуры. — Вы решили соскочить до того, как «Титаник» пойдет ко дну?

— А вы не слишком-то церемонитесь, подбирая слова! — хмыкнул Осман, но, к удивлению Евгения, его тон звучал скорее одобрительно, нежели осуждающе.

— Откровенность за откровенность, — развел руками прокурор.

— Что ж, похоже, я в вас не ошибся. Думаю, мы можем оказаться друг другу полезны: я вам — прямо сейчас, а вы мне — позже, если вас полностью оправдают.

— И чем же вы можете мне помочь? — поинтересовался Евгений. — Прямо сейчас?

— А что вам нужно? Говорите!

— Хорошо. Во-первых, я хочу знать, что есть у Гай на меня, помимо слов Михеева и Пеньковского?

— Ну это легко: ни-че-го!

— Она приехала из Москвы, не имея доказательств?

— Насколько я понял, моя руководительница получила инструкции сделать вас виновным, какой бы ситуация ни была на самом деле. Она надеется, что вы, ощутив давление, испугаетесь и начнете совершать ошибки.

— Так она верит в мою виновность или нет?

— Думаю, ей все равно.

— Ей что-то пообещали? Может, новую должность или деньги?

Осман неопределенно пожал плечами.

— Я — слишком мелкая сошка, чтобы мне сообщали о таких вещах, — ответил он. — Однако, зная моего босса, могу сказать одно: она ничего не делает просто так. Софья Арнольдовна исполнительна, но ее усердие всегда чем-то подкреплено: она — отнюдь не слепое орудие в чьих-то руках. Так что полагаю, в ваших словах есть резон. Не знаю, стоит ли рассказывать, но… В общем, Гай пытается найти улики против вас в вашем прошлом.

Говоря это, Осман не сводил глаз с прокурора. Тот держался великолепно, но всего на мгновение представителю Генеральной почудилось, что бесстрастное лицо Пака дрогнуло. Может, просто обман зрения?

— В моем прошлом? — переспросил прокурор. — И что же она надеется найти?

— Она выяснила, что в официальных данных о вас имеются нестыковки — в тех, что касаются вашего детства в Казахстане и учебы, а еще когда вы служили в армии.

— Что ее могло заинтересовать? Это было почти двадцать лет назад!

— Я тоже считаю, что бессмысленно копаться в делах давно минувших дней, однако это показывает, что ее цель — вы, а не отдельно взятое дело, понимаете? Софья Арнольдовна знает о вашей встрече с судьей по делу об апелляции Пеньковского. Более того, она в курсе вашей с ней былой связи — до брака, разумеется.

— Мы встретились случайно, — пожал плечами Пак, кажется ничуть не обеспокоенный. — Если Гай посмотрит записи с камер, то увидит, что в кафе я встречался со своей бывшей стажеркой, а судья появилась неожиданно, удивив и меня.

— Допускаю, — кивнул Осман. — Думаю даже, что она видела камеры, поэтому вы и узнаете обо всем не от нее или прокурора города, а от меня. Но на будущее будьте осторожны, ладно?

— Но почему вы все-таки решили предать Гай? — спросил Пак. — Вы же вместе работаете!

— Во-первых, я не считаю это предательством: предать можно лишь того, кто тебе доверяет, а мой босс не доверяет никому. Мне она говорит ровно столько, сколько считает нужным, а основную информацию придерживает — сдается мне, она даже с начальством не до конца откровенна. Во-вторых, мы работаем вместе всего-то полгода, но за это время я успел понять, что она за человек, а также каков ее стиль ведения дел… Не могу сказать, что я его одобряю. Я отнюдь не сноб, но у меня есть рамки, за которые я не захожу. У Гай их нет. Знаете, как ее называют за глаза? Адская гончая.

— Занятно!

— Это потому, что, взяв след, она идет по нему не сворачивая и ее невозможно остановить. Гай нацелилась на вас и не отпустит, если только не случится чего-то экстраординарного. Поэтому я хочу знать: Пеньковский — виновен?

— На сто процентов. Это важно?

— Для нее — нет, но важно для меня.

— Значит, вы не в курсе, кто натравил эту «гончую»?

— Нет, но могу попытаться выяснить.

— Если у вас получится, я буду вам должен.

— Гм… полезно иметь в должниках зама прокурора города… Попробую. Можете на меня рассчитывать: подставлять голову под топор ради вас я не стану, но, если это не будет мне дорого стоить, подсоблю чем сумею. А вы уж не забудьте меня, когда все закончится, идет? Вот мой личный номер — звоните по нему в любое время… Хотя нет, лучше пишите, ведь моя начальница может оказаться рядом, а нам обоим не нужно, чтобы у нее появились подозрения!

* * *

С помощью дочери Марии Семеновой Алле удалось получить координаты ее ближайших подруг. Таковых оказалось всего две, Юлия Разгуляева и Анна Кмит. Беседа с первой не дала результатов: Юлия познакомилась с Марией после рождения Ляли и ничего не знала о ее родственниках, за исключением мужа. Алла очень надеялась, что Анна Кмит знает Семенову лучше, ведь Ляля утверждала, что они дружат с детства.

— Маша пропала?! — изумленно воскликнула Анна, как только Алла сообщила ей цель своего визита. — Когда вы звонили, я решила, что речь о том инциденте на парковке…

— Так вы в курсе? — перебила следователь.

— Я думала, что в курсе всего, что происходит в Машиной жизни, — пробормотала Анна. — Как оказалось, это не так… Но почему Ляля мне не позвонила?! А Гоша в курсе?

— Я не знаю, почему Ляля не связалась с вами: возможно, она была слишком растеряна, чтобы сообразить это сделать. Что касается ее отца, само собой, он извещен о случившемся.

— Значит, Ляля с ним? Маша бы расстроилась!

— Дочь вашей подруги сейчас живет в семье своих знакомых. Там трое детей, поэтому девочке комфортно — тем более, она хорошо их знает.

— Это не у прокурора ли Пака она, случайно?

— Вы и об этом осведомлены?

— Маша делилась со мной всем, ведь мы знакомы с первого класса, а наши мамы дружили с ранней юности! Она рассказывала мне о нападении и о том, что ее спас этот знаменитый прокурор, с которым они живут в одном доме. Маша не сомневалась, что инициатором инцидента являлся ее бывший, но я не уверена, что Георгий на такое способен.

— Скорее всего, вы правы, — подтвердила Алла. — Судя по тому, что нам известно на данный момент, Семенов не причастен к исчезновению вашей подруги.

— Тогда кто? — спросила Кмит. — Кому могла помешать Маша, ведь у нее были терки только с экс-супругом!

— Я надеялась, вы сможете прояснить ситуацию.

— Что от меня требуется?

— Расскажите о родственниках Марии.

— О родственниках? Но у нее не осталось никого, кроме бывшего и дочери!

— И все-таки, что вы знаете, к примеру, о родителях Марии?

— Э-э… ну мама ее умерла давно, когда мы еще учились.

— Вы были с ней знакомы?

— Конечно, ведь мы часто ходили друг к другу в гости. Елена Степановна была немного… со странностями.

— Почему?

— Ну она считала, что у нее, как это, голубая кровь.

— Почему?

— Какой-то ее прадед или даже прапрадед был зажиточным помещиком, вот она и считала себя всю жизнь королевой — с соседями общалась немного свысока. И еще, представляете, Елена Степановна частенько вспоминала, что папа Маши — знаменитость!

— Вот как… А что за знаменитость, случайно, не помните?

— Честно признаться, нет. Елена Степановна говорила, что если бы она захотела, то смогла бы доказать, что Маша — дочь этой самой знаменитости… А почему вы спрашиваете?

— Мы думаем, что этот человек мог бы пролить свет на случившееся с вашей подругой, — уклонилась от прямого ответа Алла.

— Тогда вам, наверное, лучше поговорить с моей мамой.

— Ах да, вы же говорили, что они с матерью Марии тоже дружили…

— Верно. Я могу дать ее адрес, а еще позвоню и предупрежу о вашем визите, а то она так боится всяких мошенников и аферистов, что может и дверь вам не открыть!

Выходя из салона, Алла ощутила вибрацию телефона в кармане плаща. Звонил Гурнов.

— Неужели у вас уже есть новости, Иван? — спросила она, забыв даже поздороваться.

— Да, и они вам понравятся, Алла Гурьевна! — подтвердил ее самые смелые ожидания патолог. — Можно с уверенностью утверждать, что Ольга, она же Ляля, Семенова и Леонид Лавров — кровные родственники.

— Невероятно!

— Я взял на себя смелость выяснить что-то о матери Марии Семеновой — по медицинской части, естественно.

— И? — Алла замерла.

— Оказалось, она давно скончалась, но я нашел ее свидетельство о смерти и по нему узнал, в какой больнице это произошло. Там мне удалось выяснить группу крови покойной: у нее была третья положительная. Так что и Лаврова, и Семенова, судя по всему, унаследовали редкую группу крови от второго родителя. Ищите папашу, Алла Гурьевна!

Неужели сумасшедшая версия Евгения Пака оказалась единственно верной? Алла вдруг испытала необычайный душевный подъем: так случалось всякий раз, как она нащупывала жизнеспособную версию, отметя все остальные, мешавшие ясно видеть цель. Что ж, теперь она знает, что делать!

* * *

Выйдя из здания суда, Евгений увидел машину Ларисы Гумилевой: пафосную иномарку оранжевого цвета с черным откидным верхом невозможно не заметить даже в плотном потоке транспорта в час пик. Сама журналистка стояла, прислонившись к капоту своего авто. Одета она оказалась под цвет железного коня — в рыжее пальто и бутылочного цвета ботильоны, а на шею повязала темно-зеленый газовый шарф. «Как обычно, в тренде», — усмехнулся про себя Евгений. При виде прокурора Лариса помахала ему рукой, и он понял, что она здесь по его душу, а не ради какой-то сенсации, которую можно словить в суде.

— Давай выпьем кофейку? — предложила она, сразу как поздоровалась. — Есть разговор.

— Я в твоей тачке не поеду: коллеги засмеют, — предупредил Евгений. — Не боишься оставлять ее здесь?

— Моя девочка слишком заметна, чтобы кто-то захотел ее угнать, — отмахнулась Гумилева. — Погнали!

Через десять минут он притормозил у кофейни на Марата — кажется, где-то здесь живет Суркова? Хоть эта улица и находится в непосредственной близости от Невского проспекта, обычно на ней не слишком многолюдно. В кафе насчитывалось столиков пять-шесть, и лишь три из них оказались заняты.

— Часто здесь бываешь? — поинтересовалась Лариса, крутя головой, чтобы рассмотреть небогатый интерьер.

— Вообще впервые, — отозвался Евгений. — Но думаю, кофе и в Африке кофе!

Усевшись за столик в глубине зала, они сделали заказ.

— Так что случилось-то, расскажешь? — спросил прокурор, как только официантка отошла.

— Кажется, я знаю, кто открыл на тебя охоту! — приблизив к нему свое лицо, громким шепотом проговорила журналистка.

— Неужели?

— Что-то ты слишком спокоен… Неужели придумал, как отмазаться?

— Мне не придется, как ты выражаешься, отмазываться: Пеньковский виновен — и у меня теперь есть улика… Только не вздумай сболтнуть об этом, пока я не дам отмашку, слышишь?

— А ты дашь мне интервью?

— Обещаю эксклюзив, но мне нужно время.

— Заметано!

Официантка принесла кофе и пирожное для Ларисы: Евгений помнил, что она сладкоежка.

— Так о ком речь? — задал он вопрос, когда они остались одни.

— Помнишь свое недавнее дело?

— У меня их десятки.

— То, из-за которого из меня чуть не сделали бефстроганов, — дело Мары и ее приятелей.

— Левкиной? Так ты считаешь…

— Ага. Более того, я практически уверена, что именно Левкин распустил щупальца по всему городу, ища возможные рычаги давления на тебя — даже до Москвы дотянулся!

— В этом есть смысл, — задумчиво кивнул Евгений. — Я и сам, признаться, на него думал…

— И ведь он не один, — перебила его Гумилева. — Твоими стараниями детки богатых и влиятельных граждан оказались в местах не столь отдаленных. Убивали они с особой жестокостью, поэтому условно-досрочное им не грозит, единственный выход — дискредитировать тебя хотя бы в одном деле и подвергнуть пересмотру все, чем ты занимался в последние годы.

— Думаешь, я не понимаю?

— Ну тогда ты должен понимать и то, что они не остановятся, ведь их задача — вытащить своих отпрысков на волю!

— Если я выиграю, им придется нелегко: я все же не последний человек в городе — связи есть и у меня!

— Я на твоей стороне, помнишь?

— Спасибо.

— Я принесла тебе кое-какие бумаженции, косвенно доказывающие участие Левкина в ситуации с Пеньковским. Здесь денежные переводы…

— Как тебе удалось их добыть?

— Незаконно, если ты об этом, так что ты не сможешь их использовать. С другой стороны, кто предупрежден, тот вооружен, верно?

— Точно, — кивнул Евгений. — Всегда хорошо знать, откуда дует ветер.

— И сколько этот ветер стоит, — подхватила Лариса. Ее ладонь как бы невзначай накрыла его руку, лежавшую на столе, но он осторожно высвободился, сказав:

— Прости, но Мила нервничает всякий раз, когда я с тобой.

— Ну у нее есть основания, не так ли? — игриво улыбнулась репортерша. Конечно же, она имела в виду их бурный роман несколько лет назад, по окончании которого им с Евгением удалось остаться друзьями. Людмила до сих пор не была уверена в том, что их связь закончилась, поэтому даже простое упоминание имени Ларисы Гумилевой вызывало у нее судороги.

— Я стараюсь не расстраивать супругу, — сказал Евгений.

— Слушай, а что бы ты сказал, если бы она нашла себе любовника?

Сама мысль об этом казалась абсурдной, однако он ответил не задумываясь:

— Убил бы.

— Кого?

— Любовника, естественно: ты же не думаешь, что я смог бы поднять руку на мать своих детей?

Лариса собралась рассмеяться, но вдруг ощутила, как тонкие волоски на ее руках встали дыбом: Евгений сказал это без тени юмора, и журналистка спросила себя, фигурально ли он выразился или впрямь имел в виду то, что сказал?

* * *

Даше пришлось обегать полгорода, чтобы отыскать тех, кто мог рассказать о событиях девятнадцатилетней давности. Дело осложнялось тем, что она могла посвящать поискам лишь короткие вечерние часы, ведь ее никто не освобождал от основной работы. К счастью, парни, несмотря на занятость, не отказали ей в помощи, поэтому, разделив работу, ребята добились кое-каких результатов.

За окном ресторанчика быстрого питания сгущались сумерки, а молодые люди с аппетитом уплетали острые крылышки с сырным соусом, попутно обсуждая, что им удалось выяснить. Даша подошла к делу со всей ответственностью и составила план, предварительно изучив район, где пропал Володя Зубилин — сначала по карте, а потом и на месте. Кроме того, она отсмотрела кучу видеороликов и фотографий из интернета, где можно было увидеть разницу между «было» и «стало». В бытность Пеньковского подростком район его проживания считался замшелой окраиной. Он насчитывал всего один универсам, но народ по большей части отоваривался в многочисленных ларьках, которые появлялись словно грибы после дождя и спустя время исчезали как туман над водой. Дома эпохи позднего социализма с малогабаритными квартирами, грязные дворы с заржавевшими детскими горками и многочисленные пустыри, на которых собачники выгуливали своих питомцев, — Даша и не помнила, чтобы когда-либо видела такое убожество в своем родном городе. Теперь все сильно изменилось. На пустырях выросли новые жилые комплексы, появились сетевые магазины и большой торговый центр с кинотеатром и тренажерным залом на верхнем этаже. Возле зданий разбили клумбы, скверы и детские площадки с качелями и каруселями. Единственным, что не изменилось с тех давних времен, оставался старый недострой, который по непонятной причине еще не снесли. Правда, недавно его отгородили новым забором, разрушив старый и ветхий, и нагнали строительную технику: видимо, кто-то в очередной раз решил использовать ценный участок. Работы еще не начались, но Даша обратила внимание на людей в спецодежде, копошившихся за забором и расчищавших площадку от мусора, скапливавшегося годами.

— Значит, наша основная задача — выяснить, где можно было спрятать тело почти двадцать лет назад? — сказал Кайрат, откидываясь на спинку стула с умиротворенным выражением лица. Бабушка и мама не уставали повторять, что сытная еда — ключ к здоровью и долголетию, и парень вырос с этой мыслью, ни разу не подвергнув ее сомнению. Его молодой организм постоянно испытывал чувство голода, ведь он не только работал головой, но и активно занимался спортом, поэтому калории сгорали в его теле, словно в топке доменной печи.

— Верно, — подтвердила Даша. — Я все там облазила и пришла к следующим выводам. Во-первых, девятнадцать лет назад Пеньковский был подростком, не отличавшимся крепким телосложением, — впрочем, как и сейчас. Значит, он вряд ли утащил тело далеко, чтобы спрятать! Он не смог бы убить мальчика на детской площадке: хоть в то время на домах и не было камер видеонаблюдения, но кто-то все же мог это увидеть. Опять же, Володя Зубилин вряд ли мог удалиться от дома на большое расстояние — тем более один, без приятелей.

— Значит, преступление произошло неподалеку, но там, где нет посторонних глаз, — вступил в беседу Илья.

— Точно. Я отметила три таких места, — водя пальцем по экрану, сказала Даша. — Во-первых, вот здесь.

— Но тут магазин! — заметил Кайрат.

— Да, однако в то время здесь располагались гаражи, где дети частенько играли.

— Володю ведь искали, — напомнил Илья. — Несколько дней — наверняка и там все обшарили…

— Но не нашли, — кивнул Кайрат. — Ни волонтеры, ни полиция.

— Еще вот это место, — ткнула пальцем в экран Даша. — Раньше тут был пустырь, заросший кустами и деревьями, и валялось много мусора — прямо-таки кучи, как на свалке.

— А теперь здесь сквер, — сказал Илья. — Скамейки, детская площадка…

— Пустырь тоже обыскивали, но тело мальчика не обнаружили.

— Пеньковский мог его закопать.

— Чем? Вряд ли он где-то достал лопату. Даже если бы он забросал труп мусором и ветками, поисковые группы перерыли каждый сантиметр!

— Значит, остается этот самый недострой, — подытожил Кайрат. — Но там ведь тоже искали…

— Почему за столько лет здесь так ничего и не построили? — спросил Илья, разглядывая экран планшета с выведенным на него изображением. — Квартал сильно разросся с тех пор!

— Это я тоже выяснила, — ответила Даша. — Оказывается, там находится плывун, поэтому…

— Что, прости, там находится? — переспросил Илья.

— Плывун, — ответил за Дашу Кайрат. — Это такой грунт, который насыщен водой до такой степени, что может смещаться и вызывать деформацию и даже обрушение здания, если не соблюдать мер предосторожности при строительстве.

— Откуда, черт подери, ты это знаешь?! — изумился Илья. — В какой-нибудь умной книжке прочел?

— Освоил на практике.

— Это как? — заинтересовалась Даша.

— Работал на стройке два лета подряд: деньги были нужны.

— А-а…

Илья не задумывался о деньгах: отец заботился о том, чтобы они у сына всегда водились. Конечно, парень не мог купить, к примеру, автомобиль: такие покупки следовало обсуждать с родителем. Но у него с лихвой хватало денег на еду, шмотки и развлечения. Ему не приходилось работать, чтобы на что-то накопить. В школе, где учился Илья, ребят вроде Кайрата насчитывались единицы и их обычно презирали. Они редко посещали школьный буфет, довольствуясь завтраками и обедами в столовой, праздновали дни рождения дома, а не в ресторанах или загородных коттеджах, которые снимали отпрыски состоятельных родителей. Такие одноклассники Ильи одевались на маркетплейсах, а их папы и мамы покупали продукты в круглосуточных супермаркетах, выискивая скидки, а не заказывали еду на неделю из дорогих магазинов, торгующих фермерскими продуктами.

Илья никогда не травил менее состоятельных ребят, но и не общался с ними: у них не было общих интересов. Даже если бы таковые и нашлись, то различия в доходах родителей все равно не позволили бы ему проводить с ними время. Эти дети завидовали Илье и ему подобным и втайне желали оказаться на их месте. Отец Ильи вполне мог позволить себе устроить парня в элитарное учебное заведение, но показушно гордился тем, что его сын учится в гимназии вместе с детьми из разных социальных слоев: он не уставал говорить, что хороший юрист должен познать жизнь во всех ее проявлениях и понять, что движет самыми разными людьми, кем бы они ни являлись. Новые друзья Ильи, Даша и Кайрат, оба не дотягивали до его стандартов благосостояния, однако, похоже, вовсе этого не стеснялись. Наоборот, это Илья старался скрывать материальное положение своей семьи, чувствуя, что, узнай его товарищи правду, они перестанут ему доверять.

— Ну так и что там с этим плывуном? — спросил он. — Там что, нельзя строить?

— Можно, — ответил Кайрат. — Только для строительства на плывуне необходимо соблюдать ряд правил при закладке фундамента. Кроме того, во время работ нельзя использовать тяжелую технику, а также в подобных местах не рекомендуется возводить высотные здания, так как подготовка влетит в копеечку.

— Вот, — воздела указательный палец к потолку Даша, — тут-то собака и зарыта!

— Я не понимаю… — начал было Илья, но Кайрат перебил его, сказав:

— Она имеет в виду, что в этом и кроется причина того, что многие брались за дело, но так ничего и не построили.

— Именно, — подтвердила девушка. — Только недавно нашелся предприниматель, который решил сделать все по правилам — провел геологические исследования и предложил проект с укрепленным особым способом фундаментом.

— И что же там планируется построить?

— Крытую трехэтажную парковку, а на первом этаже, согласно проекту, расположится автосервис. Разрешение получено: местные власти решили, что району катастрофически не хватает парковочных мест. Но это не имеет значения — важно то, кому принадлежала стройка в то время, когда пропал Володя Зубилин!

— И кому же?

— Я выяснил, — сказал Кайрат. — Первым, кто решил строить на том месте, был некий Валерий Комаров, местный предприниматель. Речь шла о торговом центре. Он набрал кредитов, получил все необходимые разрешения и… умер.

— Я так предполагаю, не своей смертью? — уточнил Илья.

— Ага, — подтвердил Кайрат. — Утонул на рыбалке, а лакомое местечко перешло в новые руки буквально на следующий день после того, как Комаров приказал долго жить: оказалось, что он передал подряд на строительство Алишеру Кочарову. Этот самый Алишер — личность известная в криминальных кругах тех лет… Точнее, был известным.

— Что, тоже рыбачить любил? — хмыкнул Илья. — Или на него кирпич упал?

— Его расстреляли в центре города через год после того, как погиб Комаров. Официально дело квалифицировали как разборки группировок, делящих сферы влияния. Вову Зубилина убили, когда стройкой владел Кочаров. Его грохнули, и все накрылось медным тазом: нанятые строители, едва успевшие закончить фундамент и стены, остались без работы и без денег, которые им остался должен Алишер, а стройматериалы растащили ушлые местные жители, так как охраной стройки никто после его гибели не занимался.

— Значит, во время поисков добровольцы и полиция должны были говорить с Кочаровым? Или хотя бы с прорабом, чтобы попасть на территорию?

— Когда я общалась с соседями Пеньковского, — сказала Даша, — кто-то упоминал, что с проникновением на стройплощадку вышли проблемы. Волонтеров вообще пускать отказались, а полиции все же удалось попасть туда, хоть и со скрипом, но лишь несколько дней спустя после происшествия…

— Поговаривают, что Кочаров не просто так возражал против допуска правоохранителей за забор, — не позволил девушке закончить Кайрат. — Есть версия, что он провозил на территорию России нелегальных мигрантов и содержал их в нечеловеческих условиях. Батрачили они и на той стройке. Ходили слухи, что люди Алишера отнимали у работников документы и заставляли работать за копейки — этакие рабские каменоломни, как в Древнем Египте или Риме!

— Но полиция все же обыскала стройку?

— Не думаю, что обыск носил тщательный характер — скорее всего, полицейские поставили галочку и успокоились.

— Погоди, а как же Пеньковский и мальчишка попали за забор, раз даже у полиции были проблемы?

— Ночью стройку охранял только один сторож, а камеры наблюдения по понятным причинам отсутствовали.

— А рабочие?

— Их после смены увозили за город на специальных автобусах, чтобы никто не слился по дороге. Ну а для ребятни препятствий не существует: они проделали в заборе дыру и шастали туда-сюда как к себе домой, как только работа заканчивалась… Сейчас неважно, почему полицейские не смогли хорошо выполнить свою работу. Значение имеет лишь то, что там Пеньковский имел возможность спрятать тело убитого мальчика…

— Если, конечно, он реально его убил, — закончил за приятеля Илья. — Все, что мы обсуждаем, — вилами по воде писано, ведь никто не видел, как Пеньковский убивал мальчишку. У нас есть только косвенные улики, на которые девятнадцать лет назад никто и внимания не обратил!

— Обратили бы, если бы работали чуточку усерднее, а не для галочки, — возразила Даша. — Если бы опросили тех, до кого добрались мы, обязательно вышли бы на Пеньковского. Поймай они его тогда, возможно, две женщины из мотеля были бы живы до сих пор!

— Так каков план действий? — поинтересовался Илья, не желая вступать в бессмысленную дискуссию в сослагательном наклонении.

— Я считаю, нужно разыскать прораба, — ответил на его вопрос Кайрат. — Будет непросто, ведь дело давнее, но попробовать стоит.

— Если не прораба, то, может, удастся найти кого-то из строителей? — предположила Даша.

— Это вряд ли, — возразил Илья. — Если они были мигрантами, то, скорее всего, разбежались после убийства Алишера.

— А как насчет тех, кто тогда работал на Кочарова? — выдвинул версию Кайрат. — Может, получится встретиться с кем-то из них?

— Думаешь, не всех отстреляли?

— Ну кто-то же должен был выжить! — поддержала Кайрата Даша. — В любом случае у нас нет других вариантов: либо прораб, либо кто-то из бандитов Алишера… Кто чем займется?

* * *

— Лена отличалась авантюрным характером, — сказала Инга Валериановна, подливая чай в чашку гостьи.

Алла с удовольствием ощутила мягкий аромат бергамота и каких-то цветов: хозяйка дома определенно знала толк в заваривании напитка и, главное, в выборе его сорта. — Она все время что-то придумывала, и с ней никогда не было скучно!

— А вы? — спросила Алла. — Вы одобряли ее увлечения, принимали участие в ее авантюрах?

— Старалась, — улыбнулась мать Анны Кмит. — Я по натуре довольно робкая, поэтому вечный двигатель в лице Леночки позволял мне вести интересную жизнь в ее тени.

— В тени?

— Только не подумайте, что я завидовала, — вовсе нет! Меня все устраивало, и я лишь удивлялась, что она нашла во мне, серой мышке, не обладающей особыми талантами.

— А что за таланты были у Елены? — поинтересовалась Алла.

— О, много всего! — воскликнула Инга Валериановна. — Она танцевала, занималась художественной гимнастикой, а еще Лена отличалась броской внешностью.

— То есть была хороша собой?

— Более чем: ни в одной компании моя деятельная подруга не оставалась незамеченной. В университете она скрашивала мою монотонную жизнь, а после мы, хоть и работали в разных местах и не могли видеться так же часто, как раньше, поддерживали связь. Наши дочери дружат, но мне ее очень не хватает…

— Инга Валериановна, меня, по правде сказать, интересует время, когда родилась Мария.

— Да-да, Машенька — это правда, что она пропала?

Алла кивнула.

— Поверить не могу! Про ее нынешнюю жизнь я знаю лишь то, что время от времени рассказывает моя дочь, но я в курсе всего, что происходило до ее рождения и в школьные годы. Что конкретно вы хотите узнать?

— Обстоятельства рождения Марии… Вернее, скорее, ее зачатия.

— А-а, вот вы о чем…

— Ваша дочь упомянула, что ее отцом мог быть какой-то известный человек. Это правда?

— Возможно.

— То есть вы не уверены?

— Давайте я расскажу вам, что мне известно, а вы уж сами решайте, чему верить, ладно? В общем, когда я училась в выпускном классе и на первых курсах вуза, стали появляться первые бойз-бэнды.

— Типа «Иванушки Интернешнл» и «На-На»?

— Эти известны до сих пор, но в те времена они появлялись и исчезали раньше, чем народ успевал запомнить их названия. Но одна музыкальная группа казалась действительно многообещающей. Думаю, если бы ее солист не загремел в тюрьму, они обошли бы и Иванушек, и всех остальных!

— Что за группа? — спросила Алла. — Как она называлась?

— «ХитБит».

— Никогда не слышала!

— Вы слишком молоды для того, чтобы их знать: группа распалась еще до вашего рождения!

— Вот как… Ваша подруга увлекалась творчеством этих ребят?

— Прямо-таки с ума сходила. Их солист, Рубен Гаспаров, имел высшее музыкальное образование, и это чувствовалось, понимаете? Если другие певцы голосили под фонограмму, зачастую чужую, то этот парень был по-настоящему хорош. Как, впрочем, и остальные члены группы: они профессионально играли на нескольких музыкальных инструментах, а не просто бренчали три аккорда на гитаре. Рубен был, знаете… Я бы не назвала его красавчиком, но его бархатный голос приводил в неистовство толпы девчонок вроде нас с Леной, и он потрясающе держался на сцене — прирожденный артист!

— И такой человек сел в тюрьму? — не удержалась от вопроса Алла.

— Мы все были в шоке. Никто не верил, что Рубен мог участвовать в транспортировке…

— Транспортировке? — перебила Алла.

— Ну да, представляете? Ума не приложу зачем, ведь у этого парня было все: слава, куча денег, любовь поклонниц… Нонсенс!

— Продолжайте, пожалуйста, — попросила Алла. — Как группа «ХитБит» связана с Еленой?

— Она говорила, что Рубен Гаспаров — отец ее дочери Маши.

— Что?!

— Лене и меня удалось увлечь творчеством группы: помню, стены ее комнаты были увешены плакатами с изображениями музыкантов, а старенький кассетный магнитофон с утра до вечера терзал уши соседей их песнями! Поэтому, когда Лена прознала, что «ХитБит» в очередной раз приезжают с гастролями в Питер, она тут же сказала мне и мы побежали за билетами. Купили втридорога с рук — потратили всю стипендию и даже деньги, которые прислали мои родители из Великих Лук на поддержание штанов! «ХитБит» давали в городе всего три концерта в «Октябрьском», и нам удалось попасть на самый первый. Мы получили массу удовольствия, попели и поплясали от души, но в тот вечер Лена решила не ограничиваться ролью зрителя — ей удалось проникнуть за кулисы. Я ждала ее снаружи и уже думала, что мы разминулись, но тут появилась Лена, сияя, как медный гривенник, и сообщила, что ее пригласили в гостиницу, где остановились члены «ХитБита». Она сказала, что ей разрешили привести подругу.

— То есть вас?

— Да.

— И вы пошли?

— Я хотела, но в последний момент сдрейфила: мама учила меня не ходить к мужчинам в гости, особенно к малознакомым и по вечерам! Я и Лену пыталась удержать, но она сказала, что я глупая, раз не хочу воспользоваться возможностью пообщаться с Рубеном и другими ребятами в приватной обстановке.

— Ваша подруга отправилась одна?

— Да. Я всю ночь не спала, рисуя себе ужасные картины того, что могло случиться в номере отеля, но утром Лена явилась на пары в приподнятом настроении и сказала, что запомнит ту ночь на всю жизнь!

— Неужели?

— Но мне, правда, ее поведение показалось странным.

— В каком смысле?

— Ну она как будто находилась на взводе, на адреналине, понимаете? А еще, когда я начала задавать вопросы, она отвечала сбивчиво и путано и у меня создалось впечатление, что Лена и сама мало что запомнила из случившегося.

— Надо же…

— Но она сказала, что «заполучила Рубена».

— Заполучила?

— Да, она использовала это слово.

— Означает ли это…

— Что они переспали? Скорее всего, да. И я перестала сомневаться, когда через пару месяцев Лену стало тошнить по утрам и она начала стремительно худеть. Сначала мы обе решили, что она заболела, но визит к врачу расставил все точки над i.

— Ваша подруга оказалась беременна?

— Да. Об аборте речи не шло: Лена твердила, что хочет иметь ребенка от Рубена!

— А как она собиралась поступить с учебой? Я так понимаю, ее родители не были богаты…

— Да что вы, какое богатство — они еле-еле концы с концами сводили! Мать с отцом узнали обо всем постфактум, когда прерывать беременность уже было опасно, поэтому они смирились. Лена продержалась до лета, а потом благополучно родила Машу. Я уехала в Великие Луки, и осенью мы снова встретились в университете.

— То есть она не брала академический отпуск?

— Не-а, не брала. Машенькой занимались бабушка с дедушкой, а Лена стала подрабатывать — сначала на вещевом рынке, потом — в магазине мужской одежды. Там она познакомилась со своим будущим мужем.

— Так у Марии есть отчим?

— Не совсем. Их брак продержался года три, если не ошибаюсь.

— Что-то не слишком долго, — заметила Алла.

— Мне кажется, тут целиком вина Лены: хоть я и ее подруга, но против правды не попрешь!

— Почему вы так считаете?

— Лена не любила Виктора. Она вышла за него, чтобы поправить свое материальное положение. Он был из хорошей семьи, согласился принять Машу, но думаю, чувствовал равнодушие Лены, вот семья и развалилась.

— И больше ваша подруга в брак не вступала?

— Нет.

— Инга Валериановна, вы уверены, что она родила Марию от Рубена Гаспарова?

— Она утверждала, что да, но я при этом, как вы понимаете, не присутствовала, — развела руками хозяйка. — За Леной в то время много кто ухлестывал, но она никого близко не подпускала, иначе я бы знала, поэтому… Алла Гурьевна, скажите, Машенька и в самом деле в опасности?

— Боюсь, что да, — честно ответила Алла.

— Но вы же ее найдете?

— Сделаем все, что от нас зависит.

В случае если гибель потерпевшей подтвердится, от них ничего зависеть уже не будет.

Покинув квартиру свидетельницы, Алла набрала номер Белкина.

— Александр, мне срочно нужно найти информацию о группе «ХитБит»! — без обиняков заявила она.

— Что-то я не слы…

— Это старая группа, — перебила она. — Пользовалась популярностью в конце восьмидесятых прошлого века.

— Ого, как давно! А что конкретно…

— Все, что сможете. Больше всего меня интересует солист Рубен Гаспаров — узнайте, где он сейчас и чем занимается, хорошо?

— Понял, Алла Гурьевна.

— Вам может помочь информация о том, что этот самый Гаспаров попал в колонию.

— О как!

— За дело, милый друг: время не ждет!

— Алла Гурьевна, погодите минутку!

— В чем дело?

— Мы выяснили, что мопед, на котором укатил злодей, подрезавший тормозные шланги следователя Рокотова, принадлежит ресторану быстрого питания…

— Какому?

— Это неважно, потому что мопед был угнан от дома, где доставщик его оставил.

— Так мы что, не сможем…

— Уже смогли, отследив по камерам путь мопеда. Было непросто: вы хоть представляете, сколько доставщиков колесит по городу в каждый отдельно взятый час?!

— Даже гадать не буду!

— К счастью, когда все произошло, их передвижения были уже не столь интенсивными, так что нам повезло. Злодей бросил мопед через три квартала после того, как сделал свое черное дело, и пересел в ожидавшее его авто.

— Номера…

— Пробили: транспортное средство принадлежит охранной фирме «Цербер»!

— Отличная работа!

— Антон туда поехал, — подытожил Белкин. — Ждем новостей.

— Что ж, подождем… А у вас теперь есть еще одно важное дело, Александр, — приступайте!

* * *

Евгений садился в автомобиль, когда услышал окрик:

— Евгений Михайлович, не уезжайте, пожалуйста!

Узнав пронзительный голос с присущими ему требовательными интонациями, он ощутил неприятное покалывание в кончиках пальцев и испытал почти непреодолимое желание притвориться, что ничего не слышал. Тем не менее он захлопнул дверцу и повернулся к спешившей к нему через улицу Софье Гай. Она перебегала дорогу по нерегулируемому пешеходному перекрестку, а движение в этот вечерний час весьма интенсивное. Евгению вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль: вот бы ее сбила машина, и тогда многие его проблемы если и не решились бы окончательно, то, по крайней мере, оказались бы отсрочены.

— Ух, — выпалила она, приближаясь, — как хорошо, что я вас застала!

— Хотите сообщить мне что-то важное, Софья Арнольдовна? — спросил он, не делая попытки сделать шаг навстречу и вынуждая ее сокращать расстояние между ними в одностороннем порядке.

— Хочу кое о чем спросить, — ответила она. Несмотря на совершенный забег, Гай быстро восстановила дыхание — это доказывало, что представительница Генеральной прокуратуры находится в отличной спортивной форме.

— Слушаю вас внимательно.

— Зачем вы встречались с неким господином Долгушиным?

Ого, а она хороша: как пронюхала о его визите к папаше Ирины — не иначе, установила за ним слежку?!

— Почему вас это интересует? — произнес вслух Евгений.

— Потому что гражданин Долгушин, по моим сведениям, — криминальный авторитет.

— Бывший.

— Не бывает бывших бандитов, Евгений Михайлович: человек может перестать попадать в поле зрения правоохранительных органов, но его методы и мировоззрение не изменятся никогда!

— Вы понимаете, что своими словами дискредитируете не только пенитенциарную систему, но и Уголовный кодекс вместе с Конституцией? Человек, отдавший долг обществу, отсидев назначенный ему срок, считается таким же полноценным его членом, как и мы с вами!

— Только не говорите, что считаете себя и Долгушина равными, — фыркнула Гай.

— Я — законопослушный гражданин, а значит, должен руководствоваться буквой закона.

— Вы не ответили на вопрос!

— Ответил: неприкосновенность личной жизни гарантирована Конституцией Российской Федерации, а ваш вопрос доказывает, что вы, вопреки всем правилам, следили за мной и пытались выяснить, чем я занимаюсь.

Гай открыла было рот, чтобы возразить, но прокурор остановил ее жестом, продолжив:

— Напоминаю, что я не нахожусь под следствием и не отстранен от выполнения должностных обязанностей…

— Только потому, что ваш непосредственный начальник вас прикрывает! — все же вставила Гай.

— Нет, потому что ваши обвинения в мой адрес — не что иное, как домыслы и инсинуации. Если бы у вас имелось что-то помимо них, мой начальник не позволил бы мне продолжать службу, верно?

— То есть вы не скажете, о чем беседовали с Долгушиным?

— Я не обязан.

— А если я сама выясню?

— Попробуйте, — пожал плечами Евгений. — Но если вы надеетесь, что это поможет вам справиться со мной, то напрасно.

Вглядываясь в бесстрастное лицо собеседника, Софья помимо собственной воли проникалась к нему уважением: это же надо так уметь держать себя в руках! Похоже, все мифы и легенды, что она слышала о Евгении Паке, не так уж далеки от истины.

— Связь с человеком с богатым криминальным прошлым не пойдет вам на пользу, — процедила она в надежде нарушить его душевное равновесие и заставить совершить ошибку.

— По долгу службы я ежедневно общаюсь с подобными людьми, — все так же ровно ответил прокурор. — Так что ваше предупреждение лишено смысла.

— Ну я вас предупредила, Евгений Михайлович, — с трудом сдерживая раздражение, выдавила из себя Гай. — Потом не жалуйтесь!

Издав нервный смешок, она повернулась к нему спиной и удалилась, прямая словно палка. Евгений почувствовал, как его мышцы, сжатые в тугой узел, внезапно расслабились и кровь, почти застывшая в жилах, снова потекла по венам. Этот раунд он выиграл, но Гай не прекратит попыток. То, что она узнала о Долгушине, тревожный звоночек: если за ним следят, нельзя проявлять беспечность!

Евгений снова открыл дверцу машины, но тут зазвонил его сотовый.

— Женька, ты где сейчас? — раздался в трубке голос Олега Дроздова.

— Около прокуратуры… Что-то случилось?

— У меня есть новости.

— Давай встретимся на Невском — кафе «TheБык» знаешь?

— Найду.

— Я угощаю.

— Круто!

Через пятнадцать минут мужчины сидели за столиком. Сделав заказ, Олег достал планшет и положил его перед Евгением.

— Что за срочность? — поинтересовался тот. — Есть что-то, чего нельзя сказать по телефону?

— Ты не рад меня видеть?

— Я просто счастлив, но…

— Ладно, проехали! Я должен тебе кое-что показать и рассказать, а насчет срочности… Не знаю, честно говоря, но возможно, нам и впрямь стоит поторопиться!

— Не темни, — нахмурился Евгений. — В чем дело?

— Я все размышлял, почему машина Марии Семеновой оказалась припаркованной у салона красоты, — начал Дроздов.

— Видимо, ее оставили там, чтобы запутать тех, кто станет искать автовладелицу? — предположил Евгений.

— Точно! Но мы знаем, что Семенова в день исчезновения отправилась на работу.

— Следователь, который получил ее дело, говорит, что, по словам коллег и дежурного в бизнес-центре, она там не появлялась.

— И тогда я предположил, что наша потеряшка все-таки добралась до центра, но по какой-то причине не поднялась в офис, а пропала по дороге туда.

— Разве следак не взял записи с камер снаружи и внутри?

— Представь себе, нет! Опер, которого он туда отправил, ограничился опросом людей. Думаю, обнаружив ее автомобиль, они решили, что Мария не добралась до места работы или поехала в салон накануне вечером и пропала где-то в том районе.

— Что с записями?

— Гляди сюда, — сказал Олег, включая планшет. — Вот Семенова входит, узнаешь?

— Черт… ты прав!

На записи он и в самом деле увидел входящую в крутящиеся двери соседку. Она подошла к лестнице, ведущей к будке охранника, как вдруг какая-то девушка, спускавшаяся ей навстречу, споткнулась и опрокинула стаканчик с кофе прямо на светлый плащ Марии. Камера не записывала звук, но женщины остановились, и девушка с виноватым выражением лица принялась рыться в сумочке — видимо, в поисках того, чем можно промокнуть пятно. Действительно, достав упаковку влажных салфеток, она протянула их Семеновой. Та, похоже, отказалась, но тут девушка куда-то указала рукой. Мария кивнула и, вернувшись к основанию лестницы, повернула направо, пропав из вида, а девушка, напротив, быстро взбежала по лестнице и исчезла за колонной.

— Куда это Семенова направилась, интересно? — поинтересовался Евгений.

— Я узнал: там женский туалет. Мужской тоже расположен под лестницей, но с противоположной стороны.

— Значит, Мария решила пойти в туалет, чтобы замыть пятно от кофе?

— Похоже на то.

— Почему она не поднялась в офис и не занялась своим плащом там? — спросил Евгений, прежде чем оперативник успел что-то добавить. — Наверняка там тоже есть туалеты, и на рабочем месте ей было бы гораздо удобнее, ведь можно оставить сумку и спокойно раздеться?

— Ты зришь в корень, братишка! — усмехнулся Дроздов. — У тебя появится еще больше вопросов, когда я скажу тебе, что войти-то Мария вошла, а вот обратно так и не вышла!

— В смысле?

— Смотри дальше, — Олег снова нажал на play.

Встроенные в планшет часы отсчитывали на экране секунды. Спустя пару минут из-под лестницы показалась женщина, но это была не Мария. Затем появилась уборщица в униформе с тележкой на колесах, на которой располагался большой контейнер с торчащими из него швабрами и другими приспособлениями для чистки и уборки, и скрылась под лестницей. Время шло. Еще одна дама завернула за угол, но почти сразу вернулась и стала подниматься по ступенькам наверх.

— Уборщица повесила табличку «Идет уборка»? — предположил Евгений. — Поэтому женщина не смогла попасть в туалет?

— Видимо, да. Смотри дальше.

На экране снова замелькали секунды, а потом и минуты, но из-под лестницы так никто и не появился.

— Только не говори, что… — начал было Евгений.

— Это уборщица! — перебил его Олег. — Вернее, скорее всего, она ненастоящая!

Некоторое время приятели сидели в молчании.

— Мне кажется, — медленно проговорил Евгений, неосознанно постукивая средним пальцем правой руки по столешнице, — все началось с той девицы: если бы она не облила Марию кофе и не предложила спуститься в туалет под лестницей, та продолжила бы путь до офиса!

— Ты доже думаешь, что все подстроено и девка с кофе — подставная?

— Вот это номер… Поверить не могу!

— А что, если бы Семенова все-таки пошла отмываться в офис, а не в туалет на первом этаже?

— Мы же не знаем, о чем они говорили… Кроме того, в таких случаях всегда существует план Б, а у настоящих профессионалов — еще и план В и далее по алфавиту. Думаю, дело было так. Семенова вошла в туалет, и сразу за ней появилась «уборщица». Повесив на дверь табличку «Не входить: идет уборка» и заперев дверь изнутри, она…

— Напала на Марию?

— А почему нет? Ну сильная баба… Потом она запихнула Семенову в контейнер — благо места там хватит, чтобы упаковать человек пять, если вытащить инвентарь — и беспрепятственно покинула место преступления.

— Это же операция, достойная КГБ или ЦРУ!

— Я тоже считаю, что за дело взялись профессионалы.

— «Уборщица» тоже не выходила из туалета, — заметил Евгений. — Куда она могла деться?

— Если пройти чуть дальше вглубь, там находится черный ход. Обычно он закрыт, но при желании достать ключ или открыть замок отмычкой — не такая уж сложная задача! Оттуда можно спуститься на парковку и, погрузив бесчувственное или связанное тело в машину, выехать со стороны, противоположной входу в бизнес-центр, — я проверял.

— Верни запись на то место, когда появляется «уборщица», — попросил Евгений.

— Ты что-то заметил?

— Так, кое-что… Вот-вот, посмотри на ее ноги!

— На но… слушай, а не большевата ли у бабы лапища? И кроссовки явно мужские. Я могу ошибаться…

— Да ни фига ты не ошибся — мужик это, как пить дать! Невысокий, не слишком широкоплечий, но все же… И как я сам не заметил! Физиономии лже-уборщицы не видать, а вот личико девчушки вполне узнаваемо, как считаешь?

— Верно! — подхватил Евгений. — Нужно показать ее охраннику: она ведь не явилась из ниоткуда, а там пропускная система…

— Значит, она, возможно, работает в бизнес-центре, и тогда охранник ее узнает!

— А если нет, выходит, она не проходила мимо будки и поджидала Марию с этим дурацким кофе. Тогда будет труднее выяснить, кто это такая!

— А камеры на что?

— Ты прав, прав… Выходит, нужно узнать, кто эти двое — девица с кофе и «уборщица»… Которая на самом деле мужик?

— Я этим займусь, — сказал Олег. — Веришь, я давно не получал столько адреналина, как во время этого левого расследования!

— Охотно верю. Надо изъять записи с камер на парковке.

— Похитители же не дураки, — покачал головой Олег. — Вряд ли они припарковались в зоне видимости!

— Они торопились, а значит, между тем, как «уборщица» вышла, и выездом машины со стоянки не могло пройти много времени. Нужно проверить автомобили, которые покидали парковку в тот период…

— Согласен!

— Кроме того, необходимо отследить по камерам девчонку с кофе: она не могла просто исчезнуть.

— Я напрягу ребят, но это — дело небыстрое: ты же понимаешь, что расследование неофициальное?

— Надо ускориться, брат, что хочешь делай!

— Думаешь, Семенова может быть жива?

— Надежды мало, но, пока я не увижу ее труп, буду считать, что это так. Я отправлю твое видео Сурковой… Нет, лучше встречусь с ней лично: по телефону я боюсь вести такие разговоры!

— Неужели за тобой снова «хвосты» ходят?

— Гай из Генеральной прокололась, поэтому теперь мне это доподлинно известно.

— Надо же, прям как в старые времена…

— И не говори.

— Будь осторожен, ладно? Мы же не хотим, чтобы все кончилось как тогда!

— Да и ты ходи оглядываясь: скорее всего, нас с тобой тоже срисовали — и хорошо, если это Гай, а не кое-кто другой!

* * *

Бывший ударник музыкальной группы «ХитБит» оказался единственным, кого сумел разыскать Дамир. Рубен Гаспаров пропал, выйдя из колонии, а об остальных пока не удалось найти никакой стоящей информации. А вот Матвей Чуприна даже сферу деятельности не сменил: сам он уже не играл, однако не перестал заниматься музыкой, приобретя небольшую звукозаписывающую студию. По сведениям Дамира, он как сам записывал различных музыкантов, так и сдавал студию в аренду. Заоблачных доходов таким образом не получить, но безбедно прожить можно.

Чуприна оказался крепким дядькой чуть за шестьдесят, совершенно лысым, но с роскошной седой бородой.

— Вот уж не думал, что кто-то вспомнит о нашей группе! — изумился он, когда Дамир вкратце объяснил цель своего визита. — Это ж было почти сорок лет назад… Только не пойму, чем я и «ХитБит» могли заинтересовать органы?

— К вам у нас претензий нет, — поспешил успокоить мужчину оперативник. — Хотелось бы побольше узнать о вашем бывшем солисте.

— О Рубенчике? — еще больше удивился Матвей.

— О Гаспарове, да. Вы знаете, где его можно найти?

— Конечно, знаю: на кладбище.

— Он… умер?

Дамир такого не ожидал: версия Пака и Сурковой рушилась прямо у него на глазах!

— Так уж лет тридцать тому!

Вообще не бьется…

— Погодите, вы совершенно уверены?

— Естественно, ведь я каждый год навещаю его могилу… Больше-то некому.

— Разве у Рубена нет родни?

— Родители померли, сестра, кажется, где-то в Майами обитает и сюда носа не кажет. А больше и нет никого!

— А ваши бывшие коллеги… в смысле, товарищи по группе? Елисей Ольгин, гитарист, и клавишник Егор Жарков, верно?

— Жорка спился давно — даже не знаю, жив ли он еще. Елисей вернулся в свой Невинномысск сразу после суда над Рубенчиком, и с тех пор я о нем не слышал. Потрепало нас тогда здорово — до сих пор удивляюсь, как мы это пережили!

— Как вышло, что Рубен Гаспаров сел в тюрьму? — поинтересовался Дамир. Он уже понял, что «дорога из желтого кирпича», по которой они с такой надеждой шли, неожиданно оборвалась и перед ним разверзлась пропасть неизвестности, однако возвращаться к Сурковой несолоно хлебавши нельзя — нужно хоть что-то накопать.

— Да как вышло… Адвокат подгадил: сказал, что нужно признать вину и покаяться, и тогда Рубенчику дадут условно или полгодика в колонии посидит и выйдет на свободу с чистой совестью… Я до сих пор уверен, что он ни в чем не виноват, понимаешь? Ни за что его на нары отправили, убили просто-напросто!

— Как это — убили?

— Он отсидел почти пятерку и вышел по амнистии. В колонии заболел туберкулезом, а там, сами понимаете, какое здравоохранение… На воле пытался лечиться, но жить как-то надо было, поэтому приходилось работать. Образование у Рубенчика было музыкальное, но с таким прошлым в нормальные места его не брали, вот и перебивался случайными заработками. Я немного помогал деньгами, но в то время мне и самому туго приходилось, поэтому каждый вертелся как мог, сам по себе. Потом какой-то знающий юрист посоветовал Рубенчику начать судиться с Игнатом…

— С Шафировым, вашим бывшим менеджером?

— Ага.

— Так Рубен с ним судился?

— Пробовал, даже адвоката нанял… Вернее, денег у него не было, но адвокат согласился работать за процент: он не сомневался, что дело выгорит.

— А предмет иска?

— Песни, само собой.

— Песни?

— Рубенчик был не просто талантливым певцом, но и классным композитором-мелодистом: он писал музыку, а Жорка — тексты. Когда судебные дрязги закончились, Рубенчик укатил в колонию, а когда мы с ребятами чуток пришли в себя, выяснилось, что Игнат собрал новую группу, отдал им весь материал, который написали Рубенчик и Жорка, и отправился в тур по стране. Что интересно, он украл не только те песни, что мы уже пели, но и новые, которые еще не успели прозвучать ни на радио, ни на концертах, — просто спер студийные записи Рубенчика, его нотные тетради и блокноты с Жоркиными стихами, прикинь? А мы остались, как говорится, у разбитого корыта, без денег и без перспектив.

— Разве вы ничего не скопили за время работы в группе?

— Все бабки находились у Игната: он выдавал нам небольшие суммы на шмотки, гулянки и телочек, а все остальное держал у себя.

— Как вы это допустили?

— Мы же были молодые и глупые, понимаешь? Игнат обещал выгодно вложить бабки, а не то мы все их профукаем на ерунду и останемся ни с чем.

— Вы не пытались вернуть то, что ему отдали?

— А как же, пытались, только Игнат сказал, что все бабосы пропали. Мы не могли даже в суд на него подать, ведь вложения — это рискованные операции, поэтому на них статья о мошенничестве не распространяется. Только вот я думаю, ничего Игнат никуда не вкладывал, а просто захапал все себе! И Рубенчика он подставил — к бабке не ходи…

— Зачем ему? — спросил Дамир. Он не любил иметь дело с богемой, однако печальная история группы «ХитБит» странным образом его тронула. — Вы с Гаспаровым приносили ему кучу денег!

— Да, но за несколько месяцев до происшествия все как-то… разладилось.

— Почему?

— Рубенчик начал что-то подозревать.

— Что-то?

— Один раз я стал свидетелем того, как они ругались — так орали друг на друга, что стены студии тряслись!

— Из-за чего вышел спор?

— Да из-за фанатки: ее мамаша прискакала разбираться с полиционерами. Оказалось, что девчонка несовершеннолетняя, и мамаша утверждала, что Рубенчик, дескать, ее дочурку испортил, да еще и дрянью какой-то напоил, от которой она несколько дней в себя прийти не могла и даже загремела в больницу с отравлением… Знаешь, мы ангелами не были и на гастролях отрывались по полной — благо поклонницы не оставляли нас своим вниманием, но с малолетками — ни-ни, это было табу, которое ни один из нас ни разу не нарушил!

— А мать, выходит, считала, что Рубен переспал с ее девочкой?

— К счастью, выяснилось, что в то время, когда все произошло, Рубенчик находился в другом месте и не мог сотворить того, в чем его обвиняли.

— Но почему он на Игната-то напустился?

Матвей почесал лысый затылок и неопределенно хмыкнул. У Дамира создалось впечатление, что дело тут посерьезнее, чем секс с несовершеннолетней. Оперативник ждал, и через какое-то время Чуприна снова заговорил:

— Мы с ребятами давно подозревали, что Игнат — он… в общем, пользуется нами.

— То есть? — не понял Дамир.

— Фанатки на нас гроздьями вешались, и мы отнюдь не чурались возможностей провести время с красивыми девчонками. Однако зачастую после концерта мы чувствовали себя настолько вымотанными, что еле доползали до кровати в какой-нибудь гостинице — иногда даже раздеться не было сил, ведь мы могли за сутки дать три концерта в двух разных городах! Иногда девицы вламывались прямо в номера и службе безопасности отеля приходилось с этим справляться, по возможности не нанося никому физического урона, дабы не испортить имидж группы.

— Я что-то не пойму, как…

— Мы подозревали, что в наше отсутствие Игнат сам… ну, короче, это… с фанатками.

— Разве он пользовался такой же популярностью, как и члены группы?

— Разумеется, нет: Игнат был страшен как смертный грех! Тем не менее, как бы я к нему ни относился, дело свое он знал: без его способностей налаживать связи и находить спонсоров мы бы не добились успеха… А фанатки были готовы на все, лишь бы попасть к нам в постель.

— Но как Игнат мог это использовать, ведь девушки едва ли согласились бы на такую, гм… замену!

— До нас доходили слухи, что в наше отсутствие он приглашал в номер молоденьких фанаток, которых отбирал во время концертов из числа тех, кто подходил за автографами или прорывался за кулисы. Конечно же, соглашались не все, а только самые смелые и безбашенные…

— Но они ведь хотели увидеться с вами, а не с Игнатом!

— Он обещал им встречу с Рубеном или кем-то из нас, дарил дешевые подарки типа кассет с нашими записями или футболок с фотками, обещая, что мы «вот-вот подойдем». Он наливал им выпить дешевого винишка и, видать, добавлял в бухло какую-то химию. Девчонкам от нее конкретно башку сносило, и с ними можно было делать что хочешь!

— Вы хотите сказать, что ваш менеджер насиловал ваших поклонниц, находящихся под воздействием запрещенных веществ, в то время как они воображали, что занимаются любовью с кем-то из членов группы?

— Ну думаю, добровольным такой секс назвать нельзя, ведь девчонки приходили вовсе не к Игнату! Он завидовал нашему успеху, особенно тому, как обожали Рубенчика. Мне казалось, ему хватало денег и власти, ведь мы впахивали как рабы на галерах и делали все, что он от нас требовал, но, видать, этого Игнату было недостаточно…

— Так Рубен ругался с вашим менеджером из-за этого?

— Да. С тех пор Игнат стал проверять у фанаток паспорта и даже от нас требовал, чтобы мы так поступали.

— С целью выяснить возраст девушек?

— Ага. Он даже фотографировал документы, чтобы, значит, предъявить доказательства в случае чего. Некоторые, конечно, проскальзывали и просто так, но Игнат все же осторожничал… После того случая Рубенчик впервые заговорил о том, что нам, возможно, лучше обойтись вовсе без менеджера. Нам всем не нравилось, как Игнат распоряжается нашими деньгами, а еще все эти проблемы с девицами — кто знает, чем бы все закончилось? Я думал, он не в курсе наших планов, но возможно, ошибся… Вскоре в личном багаже Рубенчика и нашли то, за что он сел.

— Вы считаете, Игнат постарался, что ли?

— Думаю, он готовился к чему-то такому. Мы стали проявлять самостоятельность, и Игнат, наверное, смекнул, к чему все идет… В общем, как-то так.

— Что ж, спасибо за сотрудничество, — вымолвил Дамир дежурную фразу. — Я тогда, пожалуй, пойду… Хотя нет, еще один вопрос: Матвей, вы, случайно, не знаете группу крови Рубена?

— Э-э… что? — удивленно переспросил музыкант. — Зачем тебе?

— Не могу сказать, но это может оказаться важным для расследования.

— Ну так вышло, что я, совершенно случайно, в курсе.

Дамир замер.

— В самом начале нашей деятельности нас не приглашали в крупные города, — продолжал Чуприна. — Мы в основном таскались по провинции на раздолбанном автобусе, который Игнату удалось приобрести за копейки. Он постоянно ломался, и мы надолго застревали в пути. Из-за той старой посудины мы однажды и попали в серьезную аварию, а Рубенчик тогда спас мне жизнь…

— Каким образом?

— В сельской больнице не было практически ничего из оборудования — нашелся только хирург с золотыми руками, которого я буду благодарить до конца своих дней. Только вот мне потребовалось переливание крови, а у них запаса не оказалось. Рубенчик дал свою кровь: у него была первая положительная, и доктор сказал, что мне снова повезло, потому что она универсальная и подходит всем.

Теперь Дамир наконец понял, почему бывший ударник Матвей Чуприна столь тепло говорит о своем покойном друге: тот не просто был талантливым композитором и певцом, а их связывало нечто большее, чем общее дело, — кровь.

* * *

Штаб охранной фирмы «Цербер» располагался в отдельностоящем строении неподалеку от метро «Академическая»: там до сих пор полно малоэтажных жилых домов, и «Цербер» занимал одно такое целиком.

— А не жирно ли для всего лишь охранной конторы? — пробормотал Белкин, окидывая взглядом четырехэтажное здание. — На их сайте написано, что они предоставляют охранные системы и телохранителей, а также спецтранспорт — если необходимо, то бронированный, но все-таки уж чересчур роскошно, нет?

— Согласен, — крякнул Антон. — Кто у нас владелец шараги?

— Некий Петр Силуянов, — ответил молодой оперативник.

— Что за перец?

— Понятия не имею: о нем никаких сведений, кроме паспортных данных и договора на покупку здания.

— Интересненько! Суркова сказала, что ей пришлось напрячься, чтобы выбить ордер на обыск и изъятие документов и всего, что мы сочтем подозрительным.

— Подозрительным — в охранной фирме? Да там все подозрительно!

— Вот и я об этом. Придется проверить все: лицензии, разрешения на оружие и даже водительские права! А еще Суркова сказала, что постаралась обтяпать все втихую, поэтому есть надежда, что эти ребята не успели подготовиться… Ну что, да начнется «Маски-шоу»?

— Да начнется! — радостно поддакнул Белкин, делая знак командиру Росгвардии выдвигаться.

Суркова появилась на месте три часа спустя в бодром расположении духа.

— Как продвигаются дела, Антон? — поинтересовалась она.

В офисе фирмы царил хаос. Спецназовцы уже покинули здание и охраняли периметр: их место заняли гражданские специалисты из Следственного комитета, тщательно сортирующие документацию.

— У них тут настоящий склад оружия, Алла Гурьевна! — отрапортовал старший опер. — Можно торговать, честное слово — от пистолетов, отечественных и иностранного производства, до огнеметов, ручных гранат и даже арбалетов!

— Так у нас под боком существовало вооруженное до зубов военизированное формирование, а мы — ни сном ни духом? — нахмурилась следователь.

— Выходит, так, — развел руками Шеин. — Мне вот интересно, за каким лешим охранной фирме мог понадобиться такой богатый арсенал?

— Допросим — узнаем… Владельца задержали?

— С ним вышла заминка, Алла Гурьевна: мы не смогли его разыскать.

— Заместитель руководителя?

— Некий гражданин Георгиади.

— Он на месте?

— Ищем. Зато в отделе кадров обнаружились данные того человечка, что преследовал Лаврову в день злополучной аварии, с которой все и началось, — ребята уже выехали в адрес.

— Отлично!

— В гараже — машина, в которую пересел с мопеда злодей, подрезавший тормозные шланги следователя Рокотова…

— А самого злодея задержали?

— Да, этот гражданин Чуркин уже в фургоне Росгвардии.

— Просто праздник какой-то! — воскликнула следователь. Она ликовала: дело, еще пару дней назад казавшееся безнадежным, неожиданно начало распутываться с невероятной скоростью. — Везите его в контору, я хочу его допросить по горячим следам, пока он не начал заниматься сочинительством. Нам необходимо доказать связь между «Цербером» и «Панацеей»…

— А вот и докажем! — весело встрял в разговор Белкин, волоча за запястье молодую женщину.

— Это кто? — спросила следователь.

— Не узнаете, Алла Гурьевна? А вот так? — Взяв отчаянно вырывающуюся девицу за подбородок, он развернул ее лицом к Сурковой.

— Знакомое лицо…

— Так это та девчонка с видосика Пака!

— А-а, девушка с кофе, — признала незнакомку следователь. — Где вы ее поймали?

— Она уже сваливала — еле успел!

— Молодчина! Что за должность вы занимаете в «Цербере», милочка? — обратилась Алла к девушке.

— Я секретарь, просто секретарь! — заверещала та. — Мне ничего не известно, если что…

— Куда вы дели Марию Семенову?

— Кого? — вытаращилась девица.

— Женщину, которую вы облили кофе в бизнес-центре.

— Не было такого!

— У нас есть записи с камер, и ваше лицо на них отлично видно. Что вы делали в том здании, ведь ваша контора расположена на противоположном конце города?

— А вы докажите, что это я! — процедила «секретарша». — И даже если я кого-то там и облила случайно — разве это наказуемо?

— О как поет! — усмехнулся Антон. — Защищается — значит, виновата!

— Разберемся, — сказала Суркова. — Кто прав, кто виноват… Везите мадам в контору, Александр: день обещает быть долгим!

* * *

Евгений выключил компьютер и потянулся, разминая затекшую спину. Вестей от Сурковой не поступало, и он понятия не имел, помогло ли ей видео, добытое в бизнес-центре. Поднявшись, он сделал несколько упражнений, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Так не годится: он уже две недели пренебрегал занятиями рето[9], потому что приползал домой в ночи, и сил хватало лишь на то, чтобы раздеться и завалиться в постель, к Людмиле под бочок. Рыскающая повсюду Гай не добавляла ему свободного времени — хорошо еще, что ее подручный Осман на его стороне… Хотя Евгений все же не до конца доверял этому мужику: он себе на уме и, случись что, так же легко предаст его, как предал свою руководительницу.

Подойдя к аквариуму, Евгений с удовольствием отметил, что «панда» чувствует себя прекрасно, расталкивая сородичей в попытке пробиться поближе к передней части резервуара. Вранье, что рыбы не узнают своих владельцев: он точно знал, что отношение питомцев к членам его семьи отличается от привязанности к нему, их настоящему хозяину. Пусть рыбы молчаливы и хладнокровны, но и они умеют ценить любовь и заботу — просто у них небогатый арсенал средств для выражения эмоций, но, как говорится, кто хочет, тот поймет.

Зазвонивший телефон прервал процесс безмятежного созерцания.

— Женька, спустись на парковку! — Голос Олега Дроздова прозвучал требовательно, словно приказ.

Заинтригованный, Евгений покинул кабинет. Помешкав пару минут в прихожей, он снял с крючка ключи от машины: мало ли что? К счастью, Мила и дети уже расползлись по комнатам и ему не пришлось объяснять, куда это он намылился в половине двенадцатого ночи.

Крепкая фигура вынырнула из тени прямо у него на пути, и Евгений от неожиданности шарахнулся в сторону.

— Да я это, я, — успокоил его приятель. — Есть новости, но непонятно, что с ними делать.

— Говори!

— Удалось отследить машинку, отъехавшую от бизнес-центра в день похищения Марии Семеновой, но уверенности в том, что это та тачка, которая нам нужна, нет. Как и следовало ожидать, ни на одной камере не видно, как в нее погружают тело…

— Может, надо было искать фургон? — перебил приятеля Евгений. — Что, если они не рискнули вытащить Марию и запихали в машину уборочный контейнер целиком?

— Дело в том, что контейнер нашелся в тот же день — как и уборщица. Его начали искать после того, как вытащили из подсобки бедную тетку, которую заперли там почти на три часа!

— Значит, теоретически увезти Семенову могли на любой тачке?

— Верно, но мои ребятушки отследили все автомобили, и подозрение вызвал лишь один — вот этот.

— Почему?

— Вот, глянь-ка сюда.

Опер вытащил из-за пазухи планшет и вывел на экран картинку.

— Знаешь этот дом? — спросил он.

— А должен?

— Он принадлежит Семену Челищеву.

— Адвокату Челищеву?

— Вот именно — адвокату Левкина, который очень вовремя свалил за границу, когда над ним замаячило обвинение в тяжких преступлениях. Это позволило Левкину свалить все на беглого юриста и выйти сухим из воды… Ну дочурку-то его ты на нары укатал — слава тебе!

— Думаешь, Левкин имеет отношение к похищению Марии? — недоверчиво проговорил Евгений.

С другой стороны, Лариса Гумилева предупреждала, что Левкин пытается под него копать, а ее информации стоит доверять. Он заинтересован в дискредитации Евгения, ведь в случае успеха дело Марго подвергнется пересмотру, а с ресурсами ее папаши есть шанс, что она сумеет выскользнуть из лап правосудия. Конечно же, вряд ли ее удастся полностью оправдать, однако Евгений отлично помнил, какими ухищрениями Левкин пытался доказать наличие у его дочери психического заболевания: при удачном стечении обстоятельств ее переведут в психушку, а оттуда она сможет выйти через какое-то время, получив справку о чудесном «выздоровлении»! Что касается подельников Марго, их предки тоже заинтересованы в пересмотре дела, а они — люди влиятельные и состоятельные…

— Я выяснил, — продолжал между тем Олег, — что дом пустует с тех самых пор, как Челищев отбыл из России. Семья его давно проживает то ли в Великобритании, то ли в Эмиратах, но кто-то присматривает за жильем, потому что участок выглядит ухоженным. Кстати, почему имущество не арестовано?

— Челищева же обвиняют не в экономических преступлениях и не в терроризме, — пожал плечами Евгений. — Наше законодательство очень гуманно!

— Это да, — со вздохом признал Дроздов.

— Так ты считаешь, Мария может находиться в доме Челищева? Но к чему такие сложности, почему ее сразу не доставили по месту проведения операции — скорее всего, в медицинский центр «Панацея»? Какими бы благоприятными ни были условия в доме адвоката, все же это не больница. Да и реципиента невозможно мариновать бесконечно долго: если первоначально предполагалось, что донором станет Лаврова, то его иммунитет убит и каждый лишний день нахождения в больнице для него смертельно опасен из-за возможности внутрибольничной инфекции!

— Знаешь, я тоже не уверен, что твоя соседка жива, но вдруг что-то снова пошло не так?

— Например?

— Да откуда мне знать, но что, если по какой-то причине злодеи не смогли провести операцию?

— В таком случае, — задумчиво пробормотал Евгений, — держать Марию в медицинском центре рискованно даже под седацией, ведь там слишком много персонала и пациентов — и у кого-нибудь могли возникнуть вопросы… Частный дом — другое дело!

— Так что делать будем? Ты же понимаешь, что никто не выдаст ордер, основываясь лишь на наших смутных подозрениях! Я не при исполнении и не могу просить своих ребят о помощи: если я облажаюсь, они тоже попадут под раздачу, а такого я допустить не могу. У тебя тоже нет полномочий.

— Ты предлагаешь совершить налет на дом Челищева и проверить, там ли Мария?

— У тебя есть другие предложения? Мы можем все оставить как есть…

— Поехали!

— Что?

— Едем к Челищеву — чего тут непонятного?

— Ты серьезно — вдвоем?

— На твоей или на моей? — вместо ответа задал вопрос Евгений.

— Твоя тачка круче — чур, я поведу!

Прокурор бросил приятелю ключи. Усевшись на сиденье рядом с водителем, он вытащил мобильник и набрал номер Кайрата.

— Ты где? — не здороваясь, спросил, услышав в трубке голос парня.

— Дома. Что-то случилось?

— Хочешь размять кости перед сном? Это может быть опас…

— Где встречаемся? — перебил Кайрат, словно только и ожидал столь «заманчивого» предложения.

* * *

Даше с трудом удалось разыскать бывшего прораба Павла Пискунова, который работал на стройке ныне покойного уголовного авторитета девятнадцать лет назад. Он давно проживал за пределами города. Девушка испытала прилив благодарности к Илье, согласившемуся ее отвезти, как только увидела деревянное строение, гордо именуемое «домом». Покосившийся забор, частично разобранный или сгнивший, окна, забитые фанерой или же такие грязные, что походили на бычьи пузыри, какими в средние века заполняли оконные проемы, а также запущенный, заросший буреломом участок — все говорило о том, что владелец ведет антисоциальный образ жизни.

В дом молодые люди проникли беспрепятственно, так как собачья будка, заваленная досками и металлическим ломом, пустовала, а дверь, болтавшаяся на единственной ржавой петле, оказалась незапертой.

— Что-то подсказывает мне, беседа будет долгой и потребует «допинга»! — пробормотал Илья, придерживая для Даши дверь из опасения, что она оторвется и зашибет его спутницу.

При виде хозяина «усадьбы» девушка сочла, что в его словах есть смысл. Она знала, что Пискунову за пятьдесят, но из-за пропитого лица, заросшего седоватой щетиной, выглядел он на все семьдесят. Запах застарелого перегара, исходивший от бывшего прораба, ударил ребятам в ноздри с порога, а «убранство» комнаты, в которую они попали из темных сеней, прямо и недвусмысленно заявляло о том, что все имеющее хоть какую-то ценность давно отсюда вынесено и продано.

— Ромка, ты, что ль? — подслеповато щурясь, каркнул хозяин дома, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на вновь прибывших.

— Это не Ромка, — ответил Илья, морщась от почти невыносимого запаха, создаваемого сочетанием спирта, грязи и давно не стиранной одежды.

— Вижу… а ты кто будешь?

— Я буду Илья, — представился парень. — А это, — он указал на Дашу, — будет моя подруга Дарья.

— И че?

— Ты, что ли, Пискунов?

— А че?

Поразительное речевое разнообразие!

— Надо побалакать о делах давно минувших дней. Память-то еще не до конца отшибло?

— На память не жалуюсь, а вот тебя не знаю, поэтому…

— Павел Константинович, вы нам очень поможете, если припомните, что случилось девятнадцать лет назад на стройке, которой владел преступный авторитет Алишер Кочаров.

— Давненько я не слышал этого имени! — пробормотал Пискунов.

— Кочаров? — переспросил Илья.

— Да нет, Павел Константинович… Ты, девонька, Даша, значит?

— Ага.

— Я с тобой поговорю, а приятель твой нахальный пускай за пузырем сбегает, понятно?

— Но я… — запротестовал было Илья.

— Иначе проваливайте оба, — буркнул Пискунов. — Я вас не звал и болтать с вами не обязан!

— Ладно-ладно, пойду я! Есть тут поблизости магазин?

Глаза Пискунова плотоядно сверкнули.

— А как же, — хрюкнул он, — есть лабаз у железки.

— Что за железка?

— Железная дорога, — подсказала Даша.

— Вот умная подруга — не чета тебе! — похвалил Пискунов. — Давай, ноги в руки, пацан!

Тихо ругаясь себе под нос, Илья удалился. Пискунов смахнул с единственного стула какую-то ветошь и протер сиденье рукавом грязного свитера.

— Присаживайся, девонька, — радушно предложил он. Преодолев чувство брезгливости, девушка мило улыбнулась и уселась на подозрительно неустойчивый стул. — Так что ты, говоришь, хотела узнать?

— В то время, когда вы работали на той стройке прорабом, неподалеку от нее пропал маленький мальчик, помните?

Заросшее щетиной лицо бывшего прораба заметно вытянулось. Он молчал, и Даша поняла, что ее слова всколыхнули что-то в пропитой памяти собеседника.

— Я знал, — пробормотал Пискунов спустя несколько минут. — Знал, что кто-то придет и спросит…

— Что вам известно?

Бывший прораб снова ответил не сразу.

— Это все Алишер, — заговорил он наконец.

— Кочаров… убил мальчика?

— Да нет, конечно! Рабочие нашли мальца в куче строительного мусора. Меня тогда из дома вызвонили: дело-то поздно ночью было — и я уже ушел…

— Что вы увидели, когда приехали?

— Что увидел… тело мальца, вот что!

— Он точно был мертв?

— Да к гадалке не ходи, — пожал плечами Пискунов. — Он уж и посинел весь.

— Почему вы не вызвали полицию?

— Как ты себе это представляешь? Думаешь, Алишер позволил бы, чтобы на его собственности паслись легавые? Да ни в жизнь! Он и так под несколькими статьями ходил — только и успевал отбиваться с помощью адвокатов… Только вот к смерти пацаненка он точно отношения не имел.

— Почему вы так уверены?

— Тот, кто его убивал, был в ярости, вот почему. Ублюдок с такой силой бил мальчишку по голове, что от нее почти ничего не осталось!

Даша нервно сглотнула, потому что живое воображение услужливо нарисовало ей жестокую картину убийства почти двадцатилетней давности.

— Вы… у вас есть предположения, чем его били? — спросила она, ощущая странную сухость во рту.

— А чего тут предполагать, — развел руками ее собеседник, — кирпич окровавленный рядом валялся! Убийца бил с такой остервенелостью, что от кирпича того даже несколько кусков отлетело…

— Что вы сделали, когда увидели все своими глазами?

— А что я мог сделать — конечно, Алишеру сообщил… точнее, не ему самому, а его подручному, Жорке Синягину: это он стройку курировал в отсутствие хозяина и обо всем ему докладывал. Жорка прискакал через двадцать минут, посмотрел на все и приказал от трупа избавиться.

— Избавиться?

— Ну да, он предполагал, что мальчишку станут искать рано или поздно, а Алишеру лишние терки с полицией были ни к чему.

— И как же вы, гм… избавились от тела мальчика?

— Засунули в бочку с СДО.

— С чем?

— Смола древесная омыленная, сокращенно — СДО. Это такая штука, которая используется для приготовления бетонов. Хранят ее в металлических бочках… Вот в одну такую мы его, труп то есть, и положили, а сверху засыпали цемент-песок.

— Зачем?

— Ну смола-то жидкая, а надо было сделать так, чтоб никто ничего не нашел. Но Жорке этого мало показалось, поэтому он приказал закатать бочку в фундамент — чтоб наверняка, понимаешь… Честно, мы никогда так быстро не работали, как в ту ночь! А рано утром прибежали люди… волонтеры, типа, соседи и знакомые вроде бы, стали ломиться в ворота. Алишер строго-настрого запретил их впускать. Правда, когда позже пришла полиция, пришлось разрешить им все обыскать, но смотреть было уже не на что. Честно, я думал, они будут больше стараться, на все про все у них ушло не больше сорока минут, прикинь? Я знал, что мне это однажды аукнется… Жизнь моя после того случая под откос полетела: как Алишера грохнули, все рухнуло. Я слыхал, есть такой закон бумеранга: все к тебе вернется, и плохое, и хорошее… Что теперь, посадят меня?

— Срок давности за сокрытие преступления вышел, — со вздохом ответила Даша. — Вас не посадят, но вы сможете рассказать, как все случилось, в суде, если потребуется?

— Да не вопрос: я тот случай в последнее время частенько вспоминаю — наверное, совесть у меня болит, как думаешь?

— Думаю, что вы плохо поступили девятнадцать лет назад, но теперь можете все исправить.

— А что, убийцу-то нашли?

— Нашли. Только теперь нужны ваши показания, чтобы его осудили.

— А как же срок давности?

Не все мозги еще пропил Пискунов, оказывается!

— Срок давности, к сожалению, уже тоже вышел, но убийца сидит за другое преступление и может выйти на свободу. Благодаря тому, что вы сейчас рассказали, этого не произойдет!

Скрипнула дверь, да так, что у Даши даже челюсти свело, и порог переступил Илья, держа в руке бутылку водки. Девушка не разбиралась в алкоголе, но сразу поняла, что приятель не поскупился: судя по таре и этикетке, такой напиток Пискунов вряд ли мог себе позволить. По тому, как бывший прораб изумленно крякнул, Даша поняла, что ее суждение верно.

* * *

— Хорошо, что белые ночи еще не наступили, — проговорил Олег, высовываясь из-за живой изгороди, в это время года походившей на запутанную проволоку, вьющуюся вдоль высокой кирпичной стены, за которой возвышался двухэтажный особняк адвоката Челищева.

Дом оказался довольно скромным: никаких тебе колонн по периметру, куполов и башенок с флюгерами — обычное добротное строение из красного кирпича с балконом и террасой.

— Идеальный схрон, — отметил Евгений.

— И соседей нет, — поддакнул Дроздов. — Во всяком случае, в пределах прямой видимости… Ага, вижу двух мужиков у входа!

— Видимо, охрана.

— Как думаешь, другие есть или это все?

— Придется рискнуть… Кайрат, ты готов?

— Всегда готов, Евгений Михалыч, — отозвался парень. — Что делать?

— Отвлечь вон тех двоих: пусть они какое-то время держатся снаружи, понял? Только не лихачь: ты нам нужен живым, здоровым и готовым к бою.

— Понял.

Сказав это, парень скрылся за углом.

— Думаешь, справится? — с сомнением спросил Олег. — Уж больно зелен!

— Он хорош, — усмехнулся Евгений. — Лично проверял.

Через несколько минут с противоположной стороны стены раздались странные звуки. Мужики, стоявшие у главного входа, встрепенулись и, переглянувшись, кинулись в том направлении.

— Ну, двинули! — скомандовал Евгений.

— Э-э… а как мы внутрь-то попадем? Стена высоковата!

— Дерево видишь? Челищев нарушил главный принцип неприступности: рядом с крепостной стеной не должно быть ничего выше ее!

— Ты серьезно? — опер с сомнением осмотрел липу, оценивая ее способность выдержать их вес.

— Не дрейфь, — ухмыльнулся Евгений и с ловкостью обезьяны принялся карабкаться по стволу.

Вопреки опасениям Олега, дерево, хоть и не слишком толстое, справилось и оба мужчины безопасно приземлились по ту сторону стены. Прячась за кустами, еще голыми, но все же довольно густыми, они достигли входа. Дверь оказалась незапертой.

— Нас не ждали! — заметил Олег и, приоткрыв дверь, просочился внутрь. Евгений нырнул за ним следом.

В просторной прихожей было темно, но впереди горел свет и раздавались какие-то звуки: похоже, там работал телевизор.

— Дать тебе электрошокер? — прошептал опер. — Это все, что у меня есть.

— Оставь себе, — так же тихо ответил Евгений. — Я обойдусь!

— Тогда давай так: ты — в ту комнату, где люди, а я проверю, чтобы нас не застали врасплох, идет?

Евгений кивнул и двинулся в выбранном направлении, на всякий случай прижимаясь к стене.

По мере приближения к двери, из-под которой просачивался наружу свет, он чувствовал, как в крови закипает адреналин. Он плескался в горле, стучал в ушах и ударял в голову, вызывая ощущение, близкое к опьянению. Евгений долгие годы боролся с адреналиновой зависимостью, даже оставил оперативную работу, понимая, что она лишь способствует усугублению ситуации, но каждый раз, когда он попадал в переделку, связанную с опасностью, химия его тела переставала подчиняться импульсам мозга. В последний раз он испытал это одуряющее ощущение на подземной парковке, когда спасал Марию Семенову, — и вот опять оно появилось, когда он пытается помочь той же самой женщине!

Однако заниматься самоанализом в данный момент было некстати, поэтому Евгений взялся за ручку двери и аккуратно ее повернул. Ему повезло: дверь не издала ни звука, и в приоткрытую щель он увидел нижнюю часть медицинской кровати. Сердце ухнуло вниз: неужели их с Олегом самые смелые надежды в конце концов оправдались?!

Открыв дверь пошире, Евгений увидел спину человека, сидящего в кресле напротив закрепленного на стене телевизора. Больше никого в помещении не наблюдалось, поэтому прокурор тихонько вошел и стал подкрадываться к ничего не подозревающей жертве медленно, словно кошка к мыши. Пара едва заметных движений руками — и мужчина свалился на пол без чувств, так и не поняв, что на него напали. Только теперь Евгений заметил, что на нем медицинский халат. Расстегнув его, прокурор спустил рукава и крепко связал ими руки находящегося без сознания «доктора». Оставив его лежать на полу, Евгений приблизился к койке. Его сердце при этом стучало так сильно, что он перестал слушать звуки, доносившиеся из телевизора. Да, это оказалась она, Мария Семенова собственной персоной! Глаза женщины были плотно закрыты, а из стоящей рядом стойки с капельницей тянулся катетер к ее левому локтю.

— Мария, вы меня слышите? — тихо позвал Евгений, дотронувшись до руки женщины, но ее веки даже не дрогнули.

В этот момент его чуткое ухо уловило какое-то движение за дверью, но это оказался Олег. В руке приятеля он заметил шокер — похоже, оперу таки выпал шанс им воспользоваться.

— Один был на кухне, — сообщил он. — Похоже, это все… Семенова?

Евгений молча кивнул.

— Ух ты, круто… Поверить не могу, что наше спонтанное вторжение увенчалось успехом! Что с ней такое?

— Думаю, она на транквилизаторах.

— И как мы дотащим ее к машине?

— Придется нести.

— Тогда давай я понесу, а ты гляди, чтоб никто не мешал. Где твой пацанчик-то? Что-то я переживаю…

— Не стоит, — сказал Евгений, хотя и сам в душе волновался из-за долгого отсутствия Кайрата. Он аккуратно вытащил иглу из вены женщины и помог Олегу взвалить ее на спину.

— Надо взять эскулапа, — бросил через плечо опер. — Он наверняка поведает нам много интересного, когда очухается.

— А как же, обязательно — всех сразу и заберем! Только сначала погрузим Марию в машину.

Они выбрались наружу, когда от стены отделилась чья-то тень. Евгений сгруппировался, чтобы помешать неизвестному наброситься на Олега с его ношей, как вдруг услышал:

— Это я, Евгений Михалыч!

— Кайрат! — с облегчением выдохнул прокурор и разогнул спину. — Где охранники?

— Успокоены как минимум минут на двадцать: первого удалось уложить, использовав эффект неожиданности, но со вторым пришлось повозиться!

— Ты не ранен?

— Нет, все в порядке… Неужели это Семенова?

— Да. Кайрат, помоги Олегу устроить ее в машине, а я вернусь за «доктором», пока кто-нибудь не очухался и не устроил нам веселую жизнь!

— Не надо, — прокряхтел оперативник. — Вы везите пострадавшую в больничку, а я вызову опергруппу: теперь это официально похищение, а значит, у меня есть все основания!

— Давайте ее мне, — предложил Кайрат.

— Вот спасибо! — обрадовался Олег. — Ну я пошел.

— Уверен, что справишься?

— С тремя полутрупами? Запросто!

Сгибаясь под тяжестью бесчувственного тела Марии, Кайрат потрусил к воротам в сопровождении прокурора, а Дроздов достал сотовый и повернул обратно к дому.

* * *

Мила металась по квартире, не зная, что думать: Евгений исчез, не сказав ни слова, и она терялась в догадках, куда он мог отправиться. Из верхней одежды он взял только плащ — даже кашне оставил, а ведь на улице холодно! По всему видно было, что муж не собирался уходить надолго, но время шло, а он все не возвращался. В ее мозгу крутились разные мысли, и ревность, давно не беспокоившая ее, снова подняла голову, заставляя Людмилу рисовать себе ужасные картины. Евгений не отличался примерным поведением и за время их брака несколько раз ходил «налево». Однажды она по-настоящему испугалась, когда он закрутил роман с Ларисой Гумилевой, очень опасной женщиной — красивой, умной и, ко всему прочему, известной. Но сейчас Мила подозревала вовсе не репортершу. Совсем недавно она выяснила, что Евгений снова встретился с Полиной Кругловой, своей первой любовью. Людмила почти забыла это имя, ведь Полина давным-давно переехала в Москву. Какого лешего она вдруг решила вернуться?!

Людмила снова и снова набирала номер мужа, но единственным ответом ей был металлический голос, сообщавший: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Может, дело в другом и все гораздо хуже, чем думает Мила?

Неожиданный звонок заставил ее вздрогнуть, а на экране высветилось «Любимый».

— Женька, что ты творишь?! — завизжала она в трубку, не успев услышать его голос, но ощутив невероятное облегчение просто оттого, что он жив и здоров. — Я тут с ума схожу, думая, куда ты подевался!

— Прости, я все объясню позже. Если ты все равно не спишь, можешь сходить к Марии в квартиру собрать какую-нибудь домашнюю одежду — спортивный костюм там или…

— Погоди, ты о чем? — перебила Людмила. — Ты… ты нашел Машу?!

— Да. Мы сейчас в больнице, Мишка, по счастью, как раз дежурит.

— Она в порядке?

— Насколько возможно в данных обстоятельствах. Мне придется остаться, пока Суркова не пришлет кого-нибудь, чтобы поставить у палаты в качестве охраны.

— Я сейчас приеду.

— Не надо, уже почти три часа ночи…

— Неважно. Я все соберу и приеду. Снизу позвоню — пусть Миша меня встретит, иначе меня в больницу не впустят!

— Но дети…

— Да не смеши меня, они до утра не проснутся!

Мила кинулась в прихожую, сорвала ключи от соседской квартиры с крючка и выскочила на лестничную площадку. Сборы заняли у нее минут пять, после чего она вернулась к себе и добавила в сумку с одеждой пластиковую посуду, пару бутылочек фруктового смузи и йогурт. Накинув кашемировое пальто и заперев дверь, Людмила спустилась на парковку. Полчаса спустя она, стоя у входа в больницу, набирала номер брата мужа. Когда они вместе поднялись в отделение на служебном лифте, Михаил предупредил:

— Я на свой страх и риск разместил вашу Семенову в ВИП-палате: она сейчас не занята, а звонить заведующему неудобно — он наверняка уже десятый сон видит!

— Как она? — с тревогой спросила Мила. — Сильно пострадала?

— На первый взгляд, почти нет, — ответил ее молодой деверь. — На теле всего пара синяков, полученных, очевидно, в момент похищения. Гораздо больше она пострадала морально. А еще ее постоянно держали в состоянии седации, и пока неясно, какими будут последствия.

— Пришла в себя?

— Да, но, по-моему, не поняла, где находится, и снова заснула. Надеюсь, завтра пациентке полегчает и мы сможем узнать, что с ней происходило с момента исчезновения. Мы взяли кровь на анализ, чтобы выяснить, чем ее пичкали, — к утру будет результат. Ну я пошел, а вы тут… В общем, разбирайтесь вдвоем.

Евгений дремал, прислонившись к стенке: адреналин осел где-то в районе ступней, не оставив после себя и следа, и перевозбуждение уступило место усталости. Подойдя к мужу, Мила уселась рядом, и он встрепенулся, разлепив веки.

— Ты быстро, — пробормотал он.

— Вот, выпей. — Она протянула ему смузи.

— Я не голоден.

— Я кормлю не тебя, а твою язву, — тоном, не терпящим возражений, заявила Мила и буквально всунула бутылочку в руку мужа. — Давай, выкладывай, как все вышло с Марией: ты же говорил, что почти уверен в ее гибели!

Подавив вздох, Евгений приступил к повествованию. Мила слушала не перебивая, хотя местами ей хотелось кричать: да как они вообще додумались втроем и без оружия среди ночи сунуться к волку в пасть?!

— Все вышло спонтанно, — словно отвечая на ее невысказанный вопрос, пояснил муж. — У Олега появилась наколка, довольно слабенькая, но, если бы мы промедлили, неизвестно, успели бы выручить Марию или нет. При таких неопределенных вводных мы не имели возможности вызвать подкрепление: ни в прокуратуре, ни в СК, ни даже в обычном отделе полиции никто не санкционировал бы наши действия, не говоря уже об участии Росгвардии! Время играло против нас, и оставалось одно — действовать без промедления, надеясь на авось, понимаешь? Я до последнего не верил, что мы пришли по правильному адресу… Пока не увидел Марию своими глазами. Если бы ее там не оказалось, а охрана дома Челищева не оказала сопротивление, а вызвала полицию, нас бы задержали.

— И как ты планировал выпутываться в этом случае? — поинтересовалась Мила.

— На самом деле, плана Б у нас не было, да и план А — такой себе… Но у меня в семье ведь есть классный адвокат, верно? — Евгений легонько толкнул ее локтем. — Ты бы как-нибудь нас отмазала.

— Отличный план!

— Сейчас там уже, наверное, люди Сурковой, — завершая свой рассказ, сказал Евгений. — Того, кого вырубил я, Олег повез в отдел.

— Врача?

— Не уверен, что он настоящий, но на нем был медицинский халат.

— Надеюсь, что этот тип не имеет отношения к медицине, — покачала головой Людмила. — Это кем же надо быть, чтобы хладнокровно надзирать за человеком, пичкая его седативными препаратами, зная, что его вскоре разберут на органы?!

— Многие уверены, что совесть — это атавизм, от которого природа постепенно избавляется.

— А почему все-таки Мария осталась в живых, зачем было держать ее в доме беглого адвоката? Судя по тому, что первая кандидатка, Лаврова, погибла, провести операцию требовалось как можно скорее, ведь нуждающийся в органе пациент проходит терапию, подавляющую иммунитет.

— Надеюсь, Суркова это выяснит.

— Знаешь, а ведь реципиент, скорее всего, находится в «Панацее» — если, конечно, пересадку планируют провести там, — неожиданно проговорила Мила. — Донору не нужны такие предосторожности, как ему, поэтому он может находиться где угодно и явиться в медицинское учреждение незадолго до операции… Я, разумеется, говорю о легальной ситуации.

— Ты права, — кивнул Евгений. — Так как частные медучреждения не имеют права на операции по трансплантации, для этого человека, скорее всего, создали легенду. Полагаю, он должен содержаться отдельно ото всех, в стерильном боксе, вход куда строго ограничен особо доверенным персоналом. Если Сурковой удастся связать «Панацею» с охранной фирмой «Цербер», она получит ордер и доберется до того, кто затеял всю эту «спецоперацию».

— Как такое вообще возможно — в наши дни, в нашей стране?

— Милая моя, ты же адвокат! — развел руками Евгений. — Мало, что ли, беспредела творится — в нашей стране и в наши дни?

— Все равно не понимаю…

— Думаю, обстоятельства таковы. Некий человек, состоятельный и, возможно, влиятельный, нуждается в пересадке органа. Обладая редкой группой крови, он решает не рисковать и находит тех, кто идеально подходит ему по всем параметрам. Он страхуется, поэтому потенциальных доноров несколько: мало ли что произойдет? Такое решение имело под собой основания, ведь Лаврова погибла! Наш фигурант договаривается с медицинским центром «Панацея», где у него, возможно, есть знакомства, о нелегальной операции и нанимает частную контору под названием «Цербер» для охоты на доноров…

— Звучит ужасно! — воскликнула Мила.

— Таковы факты. Первым делом требовалось заставить Лаврову и Семенову прийти в «Панацею» и сдать анализы, чтобы выяснить, действительно ли они подходят: могло ведь оказаться, что они недостаточно здоровы. Я даже допускаю, что наш неизвестный рассматривал больше кандидатур, но в конечном итоге остановился на этих двух женщинах, которые не только дошли до нужного медицинского центра, но и годились по состоянию здоровья. Лаврова стала первой целью, но попытка ее похищения не увенчалась успехом: она бросилась наутек и попала под колеса автомобиля. Похитители решили довести дело до конца и выкрали пациентку, находившуюся на аппаратах жизнеобеспечения, но судьба снова сыграла с ними злую шутку: машина с Лавровой внутри попала в аварию, во время которой погибла и она сама, и те, кто ее вез. Тогда-то злодеи и взялись за Марию. На этот раз они напали на нее в бизнес-центре, где располагался ее офис… Ну дальше ты знаешь.

— Зачем городить такой огород? — спросила Мила. — Неужели нельзя было снова пригласить потенциальных жертв в «Панацею» и уже там…

— Возможно, так поступили из страха, что кто-то может что-то заподозрить, — перебил жену Евгений. — Проблема в том, что «Панацея» — легальное медицинское учреждение, поэтому устраивать там беспредел небезопасно. Другое дело — привезти «пациентку» в бессознательном состоянии, выдав ее за тяжелобольную. Само собой, ее бы не стали регистрировать или сделали бы это под чужим именем, придумав фальшивый диагноз. Затем ее бы «выписали», и комар носа бы не подточил. Не думаю, что «Панацея» обладает ресурсами для того, чтобы разработать такой план и осуществить его, — значит, этим занимались другие люди.

— «Цербер»?

— Скорее всего. Или в деле участвовал кто-то еще.

— Я понимаю, что четвертая группа крови с отрицательным резусом — редкость, но все же, как думаешь, почему обе жертвы — женщины? Из-за того, что с ними легче справиться, так как они физически слабее?

— Не только. Женщины в целом здоровее, понимаешь? Нелегко найти мужчину, который к сорока годам не имел бы вредных привычек. Большинство женщин не курят, да и пьют умеренно. Кроме того, они больше следят за своим самочувствием, стараются вести здоровый образ жизни и так далее. Какой мужчина отправится в медицинский центр по собственной воле, поведясь на красочную рекламу? Может, кто-то и нашелся бы, но где гарантия, что именно тот, который нужен… На самом деле, меня смущает кое-что другое.

— Что же?

— Что Семенова и Лаврова оказались родственницами. А еще — почему и как изначально вышли именно на них? Я пока не могу этого объяснить, но есть надежда, что Суркова что-то выяснила.

— Как руководитель медицинской организации, имеющей лицензию, решился на такую авантюру?! — покачала головой Людмила. — Ладно бы кто-то добровольно согласился отдать свою почку или часть печени, хоть это и противозаконно, и проблема заключалась лишь в том, что в России коммерческим учреждениям запрещено заниматься трансплантациями. Но в нашем случае речь идет о похищении людей и насильственном изъятии органов. Те, кто согласился провести операцию, не могли не знать, каким способом реципиент получит шанс на выживание!

— Деньги творят чудеса, а по-настоящему большие бабки снимают последние барьеры и освобождают от мук совести… Это относится не ко всем людям, но очень многие ради обогащения готовы на что угодно.

Супруги помолчали некоторое время.

— Когда прибудут люди Сурковой? — поинтересовалась Мила, прерывая молчание. — Ты же не охранник, тебе нужно отдохнуть после всего, что произошло!

— Она обещала, что кто-то приедет в течение пары часов, — ответил Евгений. — Я не могу уйти сейчас, памятуя случай с Лавровой… А вот ты лучше возвращайся домой, ладно?

— Если я вернусь, ты проторчишь здесь до утра. Поэтому я останусь и заберу тебя, как только все решится. Если Сурковой потребуется тебя допросить, пусть подождет до утра!

И он видел, что жена не шутит: ее решительный вид, плотно сжатые губы и опасный блеск в узких глазах говорили о том, что она намерена защищать мужа даже от него самого, если понадобится.

Евгений прислонил было голову к стене, чтобы подремать, но тут пиликнул его мобильный. Глянув краем глаза на экран, он открыл сообщение.

— Кто это тебе написывает в такое время? — нахмурилась Людмила. Ее ревность снова начала расправлять крылья, однако побледневшие в одночасье губы мужа напугали женщину.

— Осман, — едва слышно пробормотал он, поднимая на нее ошарашенный взгляд. — Пеньковский… повесился в камере.

* * *

— Ну, тебя можно поздравить?

Мерзлин пребывал в непривычно приподнятом расположении духа: на его лице даже появился пугающий оскал, долженствующий изображать улыбку.

— С чем? — поинтересовался Евгений, отнюдь не склонный к оптимизму.

— Ну как же: твои хулители умолкли! — развел руками прокурор города. — Разве это тебе не на руку?

— Если вы имеете в виду Пеньковского, то я не желал его смерти, а лишь хотел, чтобы он понес заслуженное наказание… Теперь это невозможно.

— Ну тогда давай считать, что его Бог наказал, лады? И из своей камеры он отправился прямиком в ад… Но ты, похоже, еще не в курсе?

— Не в курсе чего? — насторожился Евгений.

— Ситуации с Михеевым.

— Ч-что?!

— Да не пугайся ты так, жив следак, жив и, насколько мне известно, здоров.

— Тогда с чем…

— Я поздравляю тебя с тем, что он пошел на попятную.

— В смысле?

— Михеев отказался от своих первоначальных показаний и больше не обвиняет тебя, так что можешь расслабиться!

— Но как такое возможно? — удивился Евгений. — Как он объясняет то, что оговорил меня?

— Давлением со стороны Генеральной прокуратуры.

— У него хватило смелости пойти против них?

— Он в любом случае сядет — хоть с тобой, хоть без тебя!

— А Пеньковский… он точно покончил с собой?

— Да кто ж его знает? — беспечно пожал плечами Мерзлин. — Может, ему и помогли, но ты же в курсе, как работники ФСИН «любят» расследовать ЧП на своей территории, да? Тюремный врач дал заключение, что Пеньковский самоубился, вот и весь сказ! Даже если эта ушлая баба, Софья Гай, потребует независимой судебно-медицинской экспертизы и окажется, что его грохнули сокамерники, что это изменит? Ты должен радоваться: у Гай больше нет козырей против тебя.

— У нее их и так не имелось, — буркнул Евгений. — Все, что было, — инсинуации двух людей, осужденного и подследственного, чьим показаниям не поверил бы ни один судья!

— Однако, согласись, теперь все выглядит еще лучше, — ухмыльнулся Мерзлин, страшно довольный собой и тем, как развиваются события. — Так что не волнуйся больше о людях из Генеральной, работай спокойно… У нас случались недопонимания, но я всегда в тебя верил, поэтому сейчас даже не удивлен!

Евгений спорить с начальством не стал, а вместо этого сказал:

— Могу я кое о чем попросить, раз уж вы настроены так благодушно, Илья Сергеевич?

— Проси о чем угодно, — милостиво разрешил тот. Тем не менее, выслушав просьбу прокурора, Мерзлин вытаращился на него, словно у Евгения внезапно выросли жабры.

— Ты… ты серьезно хочешь, чтобы я позволил раздербанить только что возобновившуюся стройку?!

— Да там пока ничего еще толком и не началось, Илья Сергеевич, — так, подготовительные работы. Потому-то я и прошу сделать это как можно скорее, чтобы впоследствии не пришлось устраивать более серьезный беспорядок.

— Куда уж серьезнее — вскрыть фундамент, чтобы отыскать тело, которого там может и не оказаться!

— Тело ребенка.

— Пусть так, но прошло почти двадцать лет — кому какая разница?

— Правда? — поднял брови Евгений. — Вы правда считаете, что нормально оставить труп в здании?

— Ну труп, не труп… Вся твоя теория основана на показаниях алкаша, который завтра и не вспомнит, что говорил сегодня!

— Он дал показания под протокол и в момент их снятия был трезв. Более того, этот человек согласился выступить в суде…

— Да какой суд, побойся Бога: Пеньковский мертв, так кого судить-то будем?

— Смерть убийцы не означает автоматически, что его жертву можно забыть. Пеньковский убил мальчика девятнадцать лет назад, и…

— И даже его родственникам на это наплевать!

— Пусть так, но есть люди, которым не все равно.

— Например?

— Я и вы.

— Я?!

— Только подумайте, Илья Сергеевич: представители Генеральной прокуратуры приперлись в вашу вотчину, навели здесь шороху, не считаясь с вашим мнением. Они подвергли обструкции вашего непосредственного подчиненного, тем самым поставив под сомнение и ваши решения, так? Разве вы не хотите реванша?

— Ты о чем сейчас?

Мерзлин выглядел заинтересованным: понятие справедливости было ему чуждо, но он отлично умел разглядеть выгоду, если таковая просматривалась.

— Сами посудите: гибель Пеньковского снимает множество вопросов, но он по-прежнему остается убийцей двух женщин. Это — доказанный факт, так как экспертиза ножа, недавно обнаруженного на месте преступления, дает однозначный результат.

— Ты не говорил, что нашел настоящее орудие убийства! — встрепенулся прокурор города.

— Не говорил, пока не получил стопроцентные доказательства.

— Так это же прекрасно!

— Но разве не прекраснее будет предъявить Генеральной и общественности жертву двадцатилетней давности, убитую тем же преступником, и снять любые вопросы в отношении его гибели в камере? Мы покажем, что убийства в мотеле не были случайными: Пеньковский задолго до этого совершил особо тяжкое преступление, но благодаря стечению обстоятельств и не слишком усердной работе следствия тогда остался безнаказанным. И вы не правы насчет того, что на мальчика всем наплевать: бабушка Володи много лет не знала, что с ним произошло. У него есть друзья, которые отлично помнят ту давнюю историю, и она до сих пор не дает им покоя. Пусть они получат ответы на свои вопросы, а мальчика похоронят как положено!

Мерзлин немного помолчал.

— Хорошо, допустим, я соглашусь, — проговорил он наконец. — Как ты намерен убедить владельца стройки вскрыть фундамент? Твои доказательства — голословные утверждения…

— Во-первых, они не отель «Ритц» возводят, а всего лишь многоярусную парковку, — пожал плечами Евгений. — Если владелец заартачится, я скажу ему, что отправлюсь в тур по местным телеканалам, рассказывая с экрана телевизора жителям города о том, что в фундаменте будущего строения захоронен труп маленького мальчика, невинно убиенного Пеньковским, чье имя теперь известно многим благодаря бурной деятельности его мамаши и их адвоката. Я привлеку волонтеров, которые, пылая праведным гневом, развесят поблизости от стройки плакаты с рассказом о случившемся, чтобы не дать новости забыться, затерявшись в потоке других событий. Как думаете, много мест на парковке удастся продать после такого резонанса?

— Ты страшный человек, Евгений Пак! — пробормотал прокурор города, потирая затылок. — А нельзя как-нибудь… э-э-э… обойтись без вскрытия фундамента — во всяком случае, пока нет полной уверенности, что труп там? Есть же, скажем, портативный рентген…

— Рентгеновские лучи не проходят через бетон, — перебил шефа Евгений. — Без вскрытия никак, Илья Сергеевич!

Прокурор города снова умолк, и в этот раз пауза затянулась.

— Ладно, черт с тобой, — вздохнул он спустя почти пять минут. — Делай! Но если окажется, что ты ошибся…

— Я возьму ответственность на себя.

— Молодец!

Евгения не удивила реакция начальника. Если подчиненный совершает ошибку, то Мерзлин ни при чем и вообще ничего не знал о сотворенном беспределе. Если же дело увенчается успехом, все плюшки достаются ему как чуткому и прозорливому руководителю. Такова жизнь. Евгений понимал, что ставит на кон не только свою репутацию, но и, возможно, собственную должность, доверившись Илье и Даше. Однако поступить иначе он не мог: ребята совершили почти невозможное, расследовав старый висяк. И дело не только в том, что прокурор не хотел подвести своих юных коллег: смерть осужденного бросает тень и на него. Пусть даже следователь Михеев и отказался от показаний, пусть экспертиза доказала, что на ноже с места убийства есть кровь жертв и отпечатки Пеньковского, — все равно могут возникнуть подозрения о причастности Евгения к его гибели. Не должно остаться ни малейших сомнений в том, что Пеньковский — безжалостный выродок, которому не место в обществе, и тогда его кончина станет восприниматься как высшая справедливость, а не непонятный инцидент, которым кто-то пытался что-то скрыть. Если тело Володи Зубилина будет найдено, все вопросы в отношении виновности Пеньковского снимутся сами собой!

На выходе из здания прокуратуры Евгений буквально нос к носу столкнулся с Софьей Гай.

— На ловца и зверь бежит! — осклабилась она. Настроение представительницы Генпрокуратуры определенно изменилось: она больше не лучилась уверенностью, хотя все еще пыталась демонстрировать превосходство. Однако внимательный глаз прокурора не мог не обратить внимания на то, что ее волосы, обычно безупречно уложенные и залитые лаком так обильно, что напоминали каску солдата времен Первой мировой войны, немного растрепаны, что свидетельствовало о спешных сборах, а отсутствие базы под макияж демонстрировало возрастные изменения кожи. Не то чтобы Евгений злорадствовал… Хотя почему бы и нет?

— Добрый день, Софья Арнольдовна, — с серьезным видом поздоровался он, сочтя, что улыбка на его лице не соответствовала бы обстоятельствам. — Зачем я вам понадобился?

— Мы можем побеседовать где-нибудь наедине?

— Честно говоря, у меня мало времени… — начал было Евгений, но Гай неожиданно схватила его за локоть со словами:

— Вы имеете отношение к тому, что случилось с Пеньковским?

— Вы понимаете, о чем говорите? — процедил он.

— Отлично понимаю! Михеев теперь утверждает, что оговорил вас под давлением следователя из УСБ и моим, а единственный человек, который мог поддержать его обвинения, мертв!

— Это — досадный недосмотр работников СИЗО, куда Пеньковского перевели из колонии для повторного проведения следственных действий в ожидании слушания по его апелляции.

— Не пытайтесь убедить меня в том, что вы не имеете отношения к «суициду» Пеньковского! Зачем ему сводить счеты с жизнью в ожидании нового суда, которого он сам и требовал?!

— Может, он узнал, что найдено настоящее орудие убийства?

— Что?

— Ах да, вы же еще не в курсе… Мои сотрудники нашли нож, которым на самом деле были убиты жертвы Пеньковского, и на нем есть как следы их крови, так и отпечатки и ДНК убийцы. Данные о результатах экспертизы вы можете запросить в официальном порядке и изучить их со всей присущей вам тщательностью. Если честно, Софья Арнольдовна, я вам обязан: благодаря вашим действиям справедливость восторжествует и любые вопросы о виновности или невиновности Пеньковского окончательно отпадут! Более того, есть подозрение, что до расправы над одноклассницами Пеньковский совершил другое преступление, оставшееся нераскрытым. Теперь, если нам повезет, правда выплывет наружу.

— О чем вы говорите? — нахмурилась Гай. — Какое еще преступление?

— Со временем вы обо всем узнаете… А теперь прошу меня извинить, я действительно тороплюсь!

Он легко сбежал по лестнице мимо застывшей в растерянности представительницы Генпрокуратуры, ликуя в душе: ему нравилось, что ее душевное равновесие нарушено. Осман вовремя соскочил: похоже, у него большое будущее, раз он способен предвидеть возможное развитие событий! Его ночное сообщение о самоубийстве Пеньковского позволило Евгению морально подготовиться, а вот Гай, напротив, оказалась в щекотливом положении. Михеев станет утверждать, что она давила на него, заставляя обвинить прокурора Пака, а сам Евгений подтвердит, что Осман, в отличие от начальницы, действовал строго в рамках закона, объективно и непредвзято.

Подняв голову, Евгений подставил лицо ярким солнечным лучам: похоже, весна наконец-то наступила. Подавив желание обернуться, чтобы еще раз насладиться зрелищем, он поспешил к машине.

* * *

Алла рассудила, что врач, присматривавший за Марией Семеновой в доме сбежавшего за границу адвоката Челищева, является слабым звеном в связке охранной фирмы «Цербер» и медицинского центра «Панацея». Задержанного звали Валерием Теняковым, и он раньше работал в том самом медцентре.

— Значит, Валерий Сергеевич, вы уже не являетесь штатным сотрудником «Панацеи», я правильно понимаю? — задала вопрос Алла, отлично зная ответ. Она хотела, чтобы допрашиваемый сам все рассказал. Он выглядел напуганным, случившееся выбило его из привычной колеи, и следователь видела, что он готов выложить все, что ему известно.

— Верно, — подтвердил он. — Я там больше не работаю.

— Почему?

— Меня… уволили.

Хорошо, что он не пытается изворачиваться, ведь Алла и так уже это выяснила, но ей требовалось проверить, можно ли ему доверять.

— За что? — задала она резонный вопрос.

— У меня были проблемы с алкоголем.

И это — чистая правда.

— Вы все еще выпиваете?

— Бывает…

Но сейчас Теняков был абсолютно трезв, насколько могла судить Алла.

— Когда вас уволили?

— Полгода назад.

— Вы нашли новую работу?

Он покачал головой.

— Ваша специализация?

— Анестезиолог.

— Как вы оказались в том доме с похищенной женщиной?

— Мне позвонил начальник… в смысле, бывший.

— Главврач?

— Нет, директор клиники.

— Как вы могли согласиться присматривать за женщиной, которая содержалась в качестве пленницы?

Теняков промолчал, отводя глаза.

— Вы держали ее на седативных препаратах, — продолжала давить Алла. — Неужели не понимали, что совершаете преступление?

— Я не задавал вопросов, — едва слышно ответил задержанный. — У меня долги, ипотека, а Савелий Юрьевич… он предложил хорошую оплату за мои… услуги.

— Савелий Юрьевич — это директор «Панацеи» Жиров?

Теняков снова кивнул.

— Выходит, вы не знали, зачем Мария Семенова находилась в том доме?

— Директор сказал, что эта женщина — жена какого-то богатея, с неуравновешенной психикой. Он якобы не хочет помещать ее в психиатрическую клинику, поэтому понадобился медик, чтобы присматривать за ней.

— А вас не удивило, что он попросил вас, анестезиолога, а не психиатра? Кроме того, с каких пор людей с психическими заболеваниями лечат постоянной седацией?

Теняков снова ничего не ответил, и Алла поняла, что ему было удобно верить грубо сляпанной версии бывшего босса. Он бесплатно жил в шикарном доме на полном пансионе, впереди маячило получение кругленькой суммы, так с чего бы ему сомневаться? Директор клиники знал, что он из себя представляет, поэтому и обратился именно к этому человеку. Кто-то другой мог отказаться, испугаться и пойти на попятную потом, поняв, чем ему предстоит заниматься, а то и вовсе побежать в полицию, но Теняков ничего подобного не сделал. Он покорно принял условия игры, так как получал за свою «работу» хорошую плату, а задумываться о моральной стороне дела ему было не с руки.

— Я не мог пойти в полицию, — неожиданно заявил Теняков, словно прочел мысли Аллы. — Я вообще… В смысле, я уже стал сомневаться, что мне дадут уйти оттуда живым.

— С чего вы взяли?

— Меня круглосуточно охраняли. Я не мог выходить на улицу, у меня отобрали телефон, а в доме линия была отключена. Мне не разрешалось связываться ни с кем за пределами дома, поэтому… поэтому мне кажется, они не отпустили бы меня, даже если бы необходимость в моей работе отпала!

Алла готова была ему поверить: скорее всего, так бы все и вышло. Являясь человеком, не посвященным в реальное положение вещей, Теняков представлял бы угрозу для своих нанимателей, оказавшись на свободе, поэтому избавиться от него по окончании «контракта» казалось логичным. Она не испытывала к нему жалости: в конце концов, каждый сам выбирает, что ему претит, а что он считает допустимым, и бывший анестезиолог свой выбор сделал. Впоследствии он осознал, что попал в серьезную переделку, но его совесть от этого не проснулась — проснулся страх. Если бы Теняков не испугался, то и бровью бы не повел, исполняя обязанности надсмотрщика!

— Вы готовы на очную ставку с бывшим директором?

— А он… его арестуют?

— Обязательно. Мы сделали бы это и без ваших показаний, но вы можете существенно облегчить свою участь, если станете сотрудничать.

— Я согласен! — облизнув внезапно пересохшие губы, закивал Теняков. — Если это мне поможет, я на все готов!

— Мудрое решение, — похвалила задержанного Алла. — Тогда вот вам бумага и ручка: пишите все, что знаете об обстоятельствах дела. Начните с момента, когда получили предложение от бывшего начальника. Изложите, что входило в ваши обязанности, какие медицинские препараты вы использовали, а также особое внимание уделите всему, что видели и слышали, находясь в том доме, — даже обрывки телефонных разговоров, достигшие ваших ушей, могут оказаться важными. Если туда кто-то приходил, чтобы проверить состояние Семеновой, я должна об этом знать. Побольше подробностей, ладно? Кто, где, когда и так далее.

Оставив задержанного упражняться в эпистолярном жанре, Алла вернулась в свой кабинет и, усевшись в свое удобное кресло с высокой спинкой, позвонила Антону Шеину.

— Антон, как там наши злодеи из дома Челищева?

— Пока молчат, — ответил Шеин. — Но это ненадолго, Алла Гурьевна: и не таких раскалывали!

— Не сомневаюсь в ваших способностях, но полагаю, процесс пойдет быстрее, если сначала мы задержим вдохновителя преступления.

— Теняков заговорил?

— Мне даже стараться не пришлось: он прямо-таки горит желанием помочь следствию и скостить себе пару-тройку лет. Считайте, что ордер на обыск и изъятие в «Панацее» у вас уже в кармане: я подготовила почву. По получении отправляйтесь в медицинский центр и переверните там все от подвала до чердака: я хочу получить всю документацию и компьютеры. Нужно действовать быстро, ведь руководство уже, скорее всего, в курсе случившегося в доме Челищева. Они обязательно попытаются уничтожить все компрометирующие доказательства!

— Я считаю, Алла Гурьевна, что они начали готовиться, как только услышали о нашем налете на «Цербер», — сказал Антон.

— Согласна, но мы должны сделать все возможное. А еще что хотите делайте, но отыщите мне реципиента!

— Игната Шафирова?

— Предположительно.

— Почему вы уверены, что он все еще в «Панацее»?

— Потому что у него нулевой иммунитет. Он готовился к пересадке, но операцию почему-то отложили. Нам еще предстоит выяснить причину такого решения, но реципиент точно в медицинском центре, так как его нельзя перевозить из стерильных условий. Возможно, руководство центра попытается его спрятать: будьте готовы к тому, что он находится там под чужим именем.

— Понял, Алла Гурьевна.

— Я жду звонка от Пака: он собирался ехать в больницу к Семеновой. Ее лечащий врач сказал, что она пока не в состоянии говорить с кем-то из органов, но прокурор — ее сосед, и она обязана ему жизнью. Надеюсь, у него получится убедить ее встретиться со мной… И отправьте кого-нибудь к Левкину.

— К… Левкину?

— Он станет утверждать, что понятия не имел о том, что творилось в доме его адвоката. Нам вряд ли удастся доказать обратное, но я хочу, чтобы Левкин ощутил опасность. Этот человек мстителен и влиятелен, и я боюсь, что он точит зуб на прокурора. Если он поймет, что по-прежнему находится в зоне нашего внимания, то, возможно, пересмотрит свои планы и отступит… Так что берите побольше людей, Антон, и выдвигайтесь!

* * *

Мономах достал из сейфа початую бутылку армянского коньяка, подаренную Севаном Мейрояном, и четыре стакана.

— Твой брат, Миша, крут! — провозгласил он, наполнив их примерно на треть и раздав присутствующим: Алле Сурковой, Ивану Гурнову и Михаилу. — Нет, правда, я даже не представляю, как ему удалось такое провернуть!

— Ну он же был не один, — сказал молодой хирург, краснея от удовольствия: его любовь к старшему брату с детства была безусловной и безграничной, поэтому любую похвалу в его адрес он воспринимал как свой собственный успех.

— Ну давайте — за прокурора Пака и за здоровье Марии Семеновой! — провозгласил Мономах, поднимая бокал.

— Кстати, а почему самого Пака здесь нет? — поинтересовался Иван Гурнов. — Он же… как это — герой дня?

— У него язва, — сказал Михаил. — Он все равно не смог бы с нами выпить.

— Жаль… Алла Гурьевна, можете нам хоть что-нибудь рассказать, а? Мне жуть как интересно, что на самом деле произошло!

— К сожалению, всего рассказать не могу — не из-за тайны следствия, к которому вы имели непосредственное отношение, а потому что и сама еще не все до конца знаю. Антон с Дамиром отправились в медицинский центр «Панацея», и пока от них нет известий. Это неудивительно — думаю, они задержатся до утра! Что конкретно вы хотите знать, Иван?

— Ну хотя бы то, как вышло, что Семенова оказалась до сих пор жива. Когда я делал тесты, мы уже предполагали, что ее… того!

— На этот вопрос я могу ответить, — кивнула Алла. — Мария рассказала. Она мало что помнит, так как ее закалывали успокоительными, как буйных пациентов в психушке, однако она все же кое-что слышала и видела. Ей несказанно повезло: по прибытии в медицинский центр ей сделали экспресс-анализы, и выяснилось, что она больна ОРВИ! За день до похищения у нее побаливало горло и был заложен нос. В полусне она слышала, как какие-то люди ругались и спорили из-за этого и говорили, что придется отложить «операцию». Еще они обсуждали, что ее нельзя держать в медицинском центре и нужно куда-то перевезти. Думаю, те, кто руководил процессом в «Панацее», просто-напросто боялись оставлять Семенову там даже под чужим именем, так как ее могли начать искать. Они рассчитывали сразу провести трансплантацию и избавиться от тела, но чем дольше Семенова находилась в центре, тем выше становился риск, что «Панацея» окажется в зоне внимания следственных органов. Видимо, потому-то ее и решили перевезти в пустующий дом адвоката Челищева под присмотр ранее уволенного анестезиолога.

— Так кто же эти таинственные «они», Алла Гурьевна? — поинтересовался Мономах.

— Пока что мне известно лишь о непосредственном участии директора медицинского центра, но я сомневаюсь, что в нем можно что-то провернуть минуя главврача. Кроме того, есть люди, проводящие иммуносупрессивную терапию, и они не могли не знать, зачем нужны такие процедуры. В любом случае давайте дождемся результатов от Шеина и Ахметова.

— Просто невероятное везение! — воскликнул Гурнов, качая патлатой головой. — Подумать только, будь она полностью здорова… Нет, за это надо выпить! — что он и сделал.

— А какой орган хотели изъять у Семеновой? — задал вопрос Михаил.

— Она не в курсе. Она вообще не знала, что происходит, но мне пришлось ей рассказать. Надо ли говорить, что она была в шоке…

— Да уж, — хмыкнул Мономах. — Ну ее судьба все же намного лучше, чем у несчастной Лавровой, верно?

— И не говорите, — согласилась Суркова. — Даже не представляете, как я счастлива, ведь мы уже мысленно похоронили Семенову!

— Погодите, а почему именно дом Челищева? — неожиданно задал вопрос Мономах. — Какое он имеет отношение к «Панацее»?

— Очень правильный вопрос, Владимир Всеволодович, — закивала следователь. — Меня он тоже интересует.

— Челищев же, если не ошибаюсь, был адвокатом Маргариты Левкиной в том громком деле о сожжении бомжа на набережной?

— Вы не ошибаетесь. И он не просто являлся ее адвокатом, а много лет до того работал на ее отца. У меня есть подозрения, что если не Челищев, то Левкин-старший имеет отношение к случившемуся! Я буду в восторге, если удастся это доказать, ведь в случае с дочерью ему удалось избежать уголовного преследования, свалив все на адвоката.

— Меня терзают смутные сомнения, что Челищев единолично принимал важные решения с целью отмазать дочурку босса! — заметил Мономах.

— Полностью с вами согласна, но мы должны действовать в рамках закона. Требуются железобетонные доказательства, чтобы упрятать за решетку такого человека, как Левкин… И все же, — добавила Алла после паузы, — я надеюсь, со временем мы до него доберемся!

* * *

— Почему вы плачете, Машенька? — всполошилась Мила, потому что Семенова рыдала и по ее бледному лицу градом текли слезы. — Неужели вас так расстроила беседа со следователем?

— Нет-нет, Мила, дело не в этом, — сквозь рыдания пробормотала Мария. — Я… я просто так… так вам благодарна, вам и вашему мужу, за то… за то…

— Бросьте, все в порядке, — попыталась успокоить ее Людмила. Евгений тем временем, стоя у стены и неловко переминаясь с ноги на ногу, жалел о том, что не уехал раньше и стал свидетелем истерики соседки: как большинство представителей сильного пола, он считал женские слезы едва ли не единственным явлением, бороться с которым — дело бесполезное и неблагодарное.

— Не плачь, мам, — борясь, чтобы тоже не заплакать, взмолилась Ляля, которую Людмила привезла с утра, чтобы увидеться с Марией. — Не плачь, все же хорошо закончилось!

— Я прожила с мужем восемнадцать лет, — бормотала сквозь слезы Семенова, — меня должна была разыскивать полиция, но единственными людьми, сделавшими все для моего спасения, оказались соседи, с которыми я познакомилась за несколько дней до похищения! Женя, вы… вы дважды меня спасли…

— Все хорошо, что хорошо кончается, — неловко проговорил Евгений: он не знал, как себя вести, и с трудом подавлял по-детски эгоистичное желание сбежать.

— А вы, Мила, позаботились о моей девочке, — продолжала всхлипывать потерпевшая. — Не представляю, как бы я… как бы мы…

— К счастью, вам и не нужно представлять, — улыбнулась Людмила, у которой и у самой глаза были на мокром месте. Она не могла не представлять себя в ситуации, в которую попала ее соседка, и от этой мысли у нее комок подкатывал к горлу и тоже хотелось зареветь. К счастью, у нее есть муж, родители и превосходные свекор со свекровью, а ведь Мария с Лялей совсем одни и им не на кого опереться… Бывший, понятно, не в счет.

Постепенно женщина успокоилась, и Евгений смог уйти с чистой совестью. Если не считать на время утерянного душевного равновесия из-за истерики Марии, он ощущал удивительную легкость оттого, что она жива и практически здорова. Если бы не гибель Пеньковского и предстоящее мероприятие по вскрытию фундамента будущей парковки, он чувствовал бы себя почти счастливым.

Взглянув налево, он отметил, что присланный Антоном Шеиным оперативник находится на своем месте и внимательно посматривает по сторонам — по крайней мере, можно надеяться, что Марии ничто не угрожает. Он сомневался, что в текущей ситуации преступники предпримут попытку выкрасть пациентку, как ранее Лаврову, и все же такая опасность существовала, поэтому от мысли, что рядом с Семеновой находится защитник, ему становилось гораздо спокойнее.

Евгений уже собирался уйти, когда из палаты вышла Людмила.

— Пусть Мария отдохнет, — сказала она. — Сейчас лучшее лекарство для нее — это Ляля!

— Верно, — кивнул он. — Мишка говорит, она может оставаться в этой палате, так как на нее в данный момент никто не претендует. Надеюсь, в ближайшее время вопрос с арестом подозреваемых решится и она сможет вернуться домой.

— Что-то ты не выглядишь довольным, — заметила Мила, чувствительная к переменам в его настроении. — Что тебя беспокоит?

— Смерть Пеньковского.

— По-моему, ты должен радоваться, а не волноваться… Погоди, неужели ты считаешь, что он не покончил с собой?

— Есть такое подозрение.

— Но почему? Экспертизу же делали…

— Я тебя умоляю!

— Думаешь, никто не стал бы особенно стараться?

— А может, наоборот, постарались все скрыть.

— Но кому такое могло понадобиться?

— Тому же, кто мечтал отправить Пеньковского на нары в первый раз. Тогда он сделал все, чтобы это произошло, — что, если и сейчас замешан?

— Ты говоришь о Долгушине?

Евгений кивнул.

— Если это он, боюсь, именно я поспособствовал такому развитию событий.

— Как это?

— Когда я с ним встречался, то обмолвился, что вскоре состоится суд по апелляции Пеньковского. Думаю, он мог испугаться, что его оправдают, и предпринять меры к тому, чтобы этого не произошло.

— И что ты намерен делать?

— Да ничего.

— Оставишь все как есть?

— А ты хочешь, чтобы я доказывал, что ныне уважаемый бизнесмен имеет отношение к гибели осужденного убийцы, официально признанной суицидом? У Долгушина, конечно, довольно длинная и занимательная криминальная история, но теперь он занимается исключительно легальной деятельностью… Во всяком случае, со времени последней ходки он ни в чем противозаконном не замечен.

— Он тебе симпатичен, да?

— Месть за дочь поймет любой, у кого есть дети.

— То есть ты никому не расскажешь о своих подозрениях?

— Ты правильно сформулировала: у меня есть только подозрения. А еще я — прокурор и не мое дело заниматься расследованиями…

— Сказал человек, который только этим и занимался в последние несколько недель! — усмехнулась Людмила.

— Это — другое.

— Ну да, конечно.

— В любом случае мне не нравится, что все так обернулось: Гай уже подкатывала ко мне с вопросом, не я ли помог Пеньковскому отправиться на тот свет.

— Да ты что?!

— Как говорится, нет тела — нет дела. Точнее, в нашем случае тело-то как раз имеется, но оно молчит.

— А Михеев?

— Он теперь утверждает, что все сказанное им ранее в отношении меня было вызвано давлением представителей УСБ и Генеральной прокуратуры. Таким образом, выходит, что Гай использовала запрещенные методы с целью получить нужные ей показания.

— Немудрено, что она так всполошилась, — усмехнулась Мила. — Так ей и надо: раскатала губу, что получится обвинить тебя… Надеюсь, ей достанется на орехи! Как думаешь, почему Михеев изменил показания?

— Возможно, красноречивый пример Пеньковского заставил его пересмотреть приоритеты? Я даже не исключаю, что ему передали весточку от Долгушина.

— Считаешь, его предупредили, что он может стать следующим?

Евгений только плечами пожал.

— Михеев говорит, что всего лишь хотел поскорее закрыть дело. Никто, дескать, ему не платил за то, чтобы он подвел Пеньковского под статью, и никто не давил — просто он был уверен в виновности подозреваемого, но так и не сумел выбить из него показания насчет того, как он избавился от орудия убийства, вот и подложил левый ножик, договорившись с судмедэкспертом, на которого имел компромат… Я только одного не пойму: зачем Михееву брать назад обвинения против меня? Долгушин мог угрожать ему, чтобы молчал насчет его участия, но почему следак вдруг перестал говорить, что я его прессовал?

— Ну, как бы то ни было, тебе это на руку, — сказала Мила. — Гай отправится домой несолоно хлебавши, а ты сможешь снова дышать свободно!

— Ага.

— Не слышу энтузиазма в голосе.

— Ура-а-а-а… Так лучше?

— Как я могу тебя подбодрить?

Муж промолчал, и Мила снова забеспокоилась. Обычно ему удавалось скрывать эмоции, и то, что он сейчас даже не пытается это делать, выдавало его тревогу.

— Что ты еще мне не рассказал? — спросила она.

— Думаешь, я всем с тобой делюсь?

— Мне следует нанять частного детектива?

— Завтра мы вскрываем фундамент.

Жена тихонько охнула, прикрыв рот рукой.

— Неужели Мерзлин?..

— Разрешил.

— Ты уверен, что хочешь этого? Я имею в виду, что полной уверенности, что тело мальчика там, нет…

— Оно там.

— Даже если так, что это тебе даст?

— Мне?

— Пеньковский мертв. Даже если бы он был жив, ты все равно вряд ли сумел бы привлечь его за убийство: срок давности истек.

— Это не меняет того факта, что он убил ребенка.

— Это что, месть, я не пойму?

— Покойнику?

— Выглядит именно так. Ты не можешь простить Пеньковскому, что он тебя оболгал?

— Ерунда, — отмахнулся Евгений. — Сидя за решеткой, все злодеи считают, что любые методы хороши, если впереди маячит хоть малейший шанс выйти на свободу, так с чего мне злиться на Пеньковского?

— Тогда чего же ты хочешь, Женька?

— Я хочу, чтобы все знали, что он подонок и всегда им был! Хочу, чтобы его таким и запомнили, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что он ощутил вкус к убийству еще в юности и ему так понравилось, что он, ничуть не сомневаясь, с особой жестокостью зарезал своих бывших одноклассниц. Он не находился в состоянии аффекта, как пытался доказать на суде его адвокат, а получал удовольствие от процесса. Пригласив приятельниц в мотель, он заранее планировал с ними расправиться, а не напал на них под влиянием момента, обидевшись на издевки…

— Но Пеньковский уже понес наказание, — заметила Мила. — Самое страшное: он умер!

— Давай закончим этот бессмысленный спор, ладно? — раздраженно попросил Евгений. — Ты права: это месть. Неудавшаяся, к сожалению, ведь я мечтал разбить его в пух и прах, доказав, что он виновен больше, чем признал первый суд. Но даже если убийца мертв, тело его жертвы должно быть найдено, потому что… потому что это правильно!

Не сказав больше ни слова, он развернулся и зашагал к лифтам. Людмила осталась стоять в коридоре, не понимая, чем вызвана эта вспышка ярости. В последнее время ей стало казаться, что муж изменился и дело, похоже, вовсе не в какой-то женщине. Может, у него наступает профессиональное выгорание? Этот термин, ранее неизвестный, теперь вошел в моду и используется по делу и без, но что, если Евгений устал? Она была бы только рада, уйди он из прокуратуры и займись адвокатской деятельностью: вольные хлеба, никакого давления сверху и полная свобода действий, ограниченная только законом, а не прихотями начальства… Неужели на него так подействовали неприятности с Генеральной прокуратурой? Мила готова была убить Софью Гай: если бы та сейчас оказалась перед ней, она выцарапала бы этой бабе глазенки и вырвала все волосы за то, что посмела нарушить душевное равновесие ее мужа!

Уже через пять минут Евгений пожалел, что позволил ярости вырваться наружу. Что с ним творится в последние дни? Он и сам не понимал. Дело точно не в Гай и ее инсинуациях: он привык преодолевать препятствия, они держали его в тонусе. И конечно же, не в Пеньковском: кто он такой, чтобы вывести прокурора из себя? Но глубоко внутри Евгений подозревал, что заставляет его пребывать в почти постоянном напряжении, — знал с того момента, как увидел в семейном альбоме старый снимок, о существовании которого не подозревал. Надо бы сжечь его, чтобы больше не попадался родителям на глаза, вызывая ненужные вопросы. Он давно усвоил непреложную истину: если по воде пошли круги, то вскоре рыба начнет всплывать кверху брюхом, а вместе с ней может оказаться на поверхности то, что казалось похороненным раз и навсегда. С другой стороны, это всего лишь фотография, так почему же он не находит себе места?

Телефон в его кармане, находившийся в бесшумном режиме, завибрировал. Взглянув на экран, Евгений удивился: снова Осман — и опять он звонит, когда прокурор находится в больнице! Что ему могло понадобиться — снова?

— Евгений Михайлович, нас с Софьей Арнольдовной отзывают в Москву, — сообщил представитель Генеральной. — Подозрения в отношении вас сняты. Мы встретились с судмедэкспертом, который признался в сговоре с Михеевым, а также получили отчет о настоящем орудии убийства, которое удалось обнаружить вашему помощнику. Моя начальница даже устроила очную ставку между Михеевым и экспертом, во время которой они в унисон сознавались и каялись, представляете? Гай просто в шоке!

— Могу предположить, — хмыкнул Евгений. — Так вы звоните попрощаться?

— Не совсем. До меня дошла кое-какая информация, и я… В общем, хочу вас предупредить.

— О чем?

— Георгий Кавтарадзе встречался с сокамерником Пеньковского.

— Ну и что? Адвокат встречается с осужденным…

— Адвокат Пеньковского, прошу заметить. Я до сих пор не понимаю, как матери убийцы удалось заполучить такого дорогостоящего юриста: я навел справки и выяснил, что он работает только с богатыми и влиятельными людьми… Но дело не в этом: после Кавтарадзе с этим же сидельцем встречалась и мать Пеньковского.

— Интересно, как им удалось это провернуть? Они же не родственники, так как она получила разрешение на свидание?

— Ну вы же понимаете!

— Может, она хотела выяснить обстоятельства смерти сына и для этого ей понадобилось встретиться с его соседом по камере?

— Не знаю, не знаю… Что-то мне это не нравится, Евгений Михайлович, — будьте осторожны, ладно? То, что в этот раз не вышло вас обвинить, не означает, что дальнейших попыток не будет. У меня не получилось выяснить, кто натравил Гай на вас…

— В этом больше нет необходимости, — перебил собеседника Евгений. — Я уже знаю, кто это мог быть, — почти наверняка.

— Что ж, значит, ваша разведка работает лучше, чем моя. Ну я вас предупредил — надеюсь, больше нам встречаться не придется!

* * *

Антон и Дамир посмотрели на укрытое простыней тело и растерянно переглянулись.

— Это — точно Игнат Шафиров? — недоверчиво пробормотал старший опер, глядя на патологоанатома.

— Здесь написано: Игнат Ерофеев, — ответил тот, сверяясь с документами.

— Ерофеев?

— Сами посмотрите. — Патолог протянул Шеину планшет.

— Действительно, Ерофеев… Но имя и отчество совпадают!

— Я не знаю, кого вы ожидали тут найти, но это — тот самый пациент, о котором вы спрашивали.

— Когда он умер?

— Сегодня ночью.

— Причина смерти?

— Вскрытия еще не было, ведь он буквально только что скончался!

— Ну а навскидку?

— С учетом того, что он находился на АИКе, могу предположить…

— На чем, простите? — перебил врача Дамир.

— На аппарате искусственного кровообращения, — пояснил врач. — Это означает, что его сердце и легкие не могли выполнять свою работу, поэтому за него трудилась машина. Но это, как видите, не помогло, и пациент скончался.

— Вы знаете, что он ожидал операцию по трансплантации? — спросил Антон.

— Что за чушь! — отмахнулся патолог. — Мы же частный медицинский центр — нам запрещено проводить пересадку органов!

Оперативники снова переглянулись.

— Тогда что, по-вашему, Шафи… то есть Ерофеев здесь делал?

— Тут написано — «паллиативная помощь, поддерживающая терапия».

— Вот как… Тогда делайте вскрытие!

— Но… — запротестовал было патологоанатом, но Шеин безапелляционно перебил его:

— Без «но», иначе мы сочтем вас сообщником преступления!

— Сообщ… погодите, какого такого преступления?!

— Если вкратце, вот этот самый дядька лежал здесь в ожидании пересадки сердца. Для данной цели были похищены две женщины, одна из которых погибла, а вторая…

— Мне ничего об этом не известно! — взвизгнул врач. — Я… я вообще работаю здесь по совместительству, всего-то два раза в неделю, и в основном занимаюсь анализами — вскрытия здесь проходят только в редких случаях!

— Тогда считайте, что это — как раз такой случай. Если сделаете все как надо, мы сочтем это помощью следствию, иначе…

— Хорошо, я сделаю! — сдался патолог. — Я проведу аутопсию, но имейте в виду, что я ни при чем!

— Мы это обязательно учтем, — кивнул Дамир. — Приступайте, а мы подождем снаружи… Да, минут через сорок приедет наш специалист и поможет вам ускориться.

— Что? — вскинулся патолог. — Он не может делать вскрытие в учреждении, к которому не имеет отношения!

— Он имеет отношение к Следственному комитету, — возразил оперативник. — Кроме того, вскрытием будете заниматься вы, а он… Ну считайте, что у вас появился ассистент.

Выйдя в коридор, Антон поежился.

— Бр-р-р, ненавижу подвальные помещения с трупами! — пробормотал он.

— Тут всего один труп, — напомнил напарник. — Патологоанатом же сказал, что здесь редко проводятся вскрытия.

— Ну да, ведь они почти не имеют дела с заболеваниями, от которых умирают. Думаю, если кто-то все же отдает богу душу, его отправляют в городское патологоанатомическое бюро или в какую-нибудь другую больницу, ведь этот мужик сказал, что он — всего лишь приходящий специалист.

— Похоже, он и в самом деле не в теме, — заметил Дамир. — Видимо, лишь узкий круг был в курсе того, кто такой Шафиров-Ерофеев и по какой причине он здесь находился.

— Согласен. Главврач весьма кстати оказался в отпуске: может, он и не знал точно, зачем в его центр привезли Шафирова, но не мог не подозревать, что что-то тут нечисто!

— Думаешь, ему заплатили, чтобы он закрыл на все глаза и укатил отдыхать?

— Или так, или припугнули. В любом случае полагаю, он и сам не захотел бы стать частью противозаконной аферы!

— Но директор клиники все знал: в обход его вряд ли удалось бы обтяпать такое дельце!

— Согласен, потому-то мы его и задержали.

— Как думаешь, они делают это впервые?

— Шут их знает… Может, и раньше такое случалось, только вот никто за руку не поймал.

— Ну теперь поймаем, — пробормотал Антон, — всех переловим… Эй, что с лицом?

Физиономия Дамира действительно выражала крайнюю степень недоверия.

— Как обычно, поймаем мелкую рыбешку, — вздохнул он. — А крупная нам не по зубам!

Старший опер открыл было рот для возражений, но передумал. А ведь Ахметов прав: в который уже раз они раскрывают громкое дело, но под суд идут исполнители, а реальные вдохновители и заказчики не просто избегают наказания, но и жизнь их на свободе никоим образом не страдает.

— И как они умудряются выходить сухими из воды? — проговорил Антон, качая головой.

— Бабки, — коротко ответил Дамир.

— Что?

— Они создают себе репутацию при помощи денег. Деньги помогают отстирывать любые пятна с репутации, и она остается безупречной. И еще — власть.

— Верно. Бабки нужны именно для того, чтобы заполучить власть, ведь сами по себе деньги могут не так уж и много… Мы до сих пор не отыскали Александра Георгиади!

— Гендиректора «Цербера»? Ну да, и о владельце конторы пока тоже ничего не известно, кроме имени… Надеюсь, Шурик что-нибудь накопает.

— У нас под носом жила и процветала военизированная организация, а мы — ни сном ни духом. Страшно подумать, сколько всего они успели натворить за время своего существования!

— По документам «Цербер» был основан восемь лет назад — вот и думай теперь, гадай…

— Начнем их трясти — столько всего попадает, да?

— Может, кофе выпьем? Думаю, мы тут несколько часов проторчим, пока патолог работает, а ребята изымают бумажки из офисов. Я видел автоматы с напитками на лифтовой площадке.

* * *

— То есть как это — угорел в бане?!

Алла кипела как чайник на плите: будь у нее свисток, его звук услышали бы во всем здании от первого до последнего этажа.

— Так гласит отчет дознавателя, — развел руками Белкин, расстроенный не меньше следователя. — Отчет судмедэксперта прилагается: судя по нему, сомнений в том, что Георгиади отравился угарным газом, нет.

— Они хотят сказать, что генеральный директор «Цербера», находящийся в розыске, вместо того, чтобы попытаться скрыться, отправился на дачу и пошел в баню?! — бушевала Алла. — Мыться ему приспичило, видите ли!

— Тут так написано, Алла Гурьевна, — с несчастным видом проговорил молодой опер, расстроенный тем, что вынужден докладывать ей такую откровенную чушь. — Следы насильственной смерти отсутствуют.

— Ну да, как же иначе!

— Может, повторное вскрытие? — пискнул Белкин.

— Обязательно, Александр: нам нужно забрать тело и сделать собственную экспертизу!

Она вдруг перестала метаться по кабинету и встала как вкопанная.

— А как насчет этого, как его… Силуянова? — задала она вопрос совершенно нормальным голосом, словно только что и не верещала, как индийская храмовая мартышка.

— Учредителя «Цербера»? Ну его-то я нашел, только…

— Только — что?

— Э-э… только вы не волнуйтесь, Алла Гурьевна…

— Выкладывайте, Александр, я уже ничему не удивлюсь!

— Ну, короче, этот гражданин, Петр Силуянов, одиннадцать лет назад продал квартиру на Ржевке и переехал.

— Куда?

— История об этом умалчивает. Известно, что та самая квартира фигурировала в деле о черных риелторах, которое завели в семнадцатом году. Фигуранты до сих пор сидят, но судьбы многих пострадавших, которых силой или обманом вынудили совершить сделки с жильем, неизвестны. Я продолжу поиски, но сдается мне, Алла Гурьевна, Силуянова может уже и не быть в живых!

— Значит, липового владельца конторы нам, скорее всего, не отыскать, а генеральный директор, типа, угорел в бане… Да-а, что-то день ото дня все чудесатее и чудесатее!

— Но вам удалось разговорить Чуркина и Кукину, так ведь?

— Да… Чуркин сознался, что перерезал тормозные шланги в автомобиле следователя Рокотова. Остапчук, участвовавший в нападении на Лаврову, в результате которого она оказалась в коме, тоже дал признательные показания… Кстати, он же пытался похитить Марию в первый раз — к счастью, безуспешно.

— Это когда ее Пак отбил?

Алла кивнула.

— Кукина принимала участие во второй попытке, которая, как мы знаем, удалась. Она утверждает, что понятия не имела, зачем ей дали задание облить Семенову кофе, зато рассказала, как заставила ее пойти в туалет на первом этаже, а не подниматься в офис.

— И как же?

— Все просто: на Марии в тот день был дорогой светлый плащ, а Кукина сказала, что у нее есть отличное средство для избавления от пятен. Она предложила своей жертве пройти в туалет и пообещала сходить за пятновыводителем и помочь вычистить одежду.

— Вы ей верите?

— Только в этой части. В остальном она определенно врет: настоящая уборщица, которую заперли в кладовке перед похищением, опознала в одной из напавших на нее именно Кукину. Вторым был мужчина, но его мы пока не задержали. Большая часть работников «Цербера» в наших руках, но вот беда: все они — просто пешки, исполняющие приказы руководства.

— Руководство — это Георгиади? — спросил Белкин.

— Боюсь, что нет, Александр, — кисло ответила следователь. — Это тот, кто с легкостью избавился от него. Он создал настоящую ЧВК под носом у городских властей, набрав бывших спецназовцев и спортсменов, а также пару спецов по кибербезопасности. Используя какие-то свои каналы, он добывал оружие для «операций» и выполнял «заказы», от похищений информации, документов и людей до убийств… Все люди из «Цербера» в один голос твердят, что получали распоряжения от Георгиади, а он мертв. Я почти уверена, что его убил тот, на кого он работал!

— Прям профессор Мориарти какой-то![10]

— Знаете, мне тоже пришло на ум это имя, — со вздохом согласилась Алла.

— А что связывает «Цербер» с «Панацеей»?

— Вряд ли их связывает что-то большее, нежели общий заказчик. Скорее всего, он разыскал потенциальных доноров, убедился в том, что они ему подходят по всем параметрам, а потом связался с руководством «Цербера» — предположительно, с покойным Георгиади — и поручил им заняться «доставкой органов» в «Панацею». Он пребывал в полной уверенности, что дело выгорит, иначе не стал бы проходить иммуноподавляющую терапию, необходимую для трансплантации. Или, возможно, у него не оказалось выбора, так как время поджимало. Работники «Цербера» свою работу выполнили, и, если бы не Пак и его приятель из полиции, операция состоялась бы.

— А мы уже уверены, что заказчик — Игнат Шафиров, а Лаврова и Семенова — его дочери по крови?

— Насчет первого — да: похоже, фамилию Шафиров сменил, но имя-отчество осталось прежним. А вот второе предположение прояснится лишь после его вскрытия и проведения соответствующих анализов…

— Вскрытия?! — подскочил молодой человек. — Погодите, он что, умер?

— Простите, Александр, — смутилась Алла, — вы так огорошили меня новостью об «угоревшем» Георгиади, что я забыла сообщить вам эту важную новость!

— Значит, мы теперь ничего не узнаем? — расстроился парень. — Если главный фигурант мертв…

— Не уверена, что он — главный.

— Как это?

— Человек, находящийся на грани жизни и смерти, не смог бы провернуть все это в одиночку. Скорее всего, у него имелся помощник или помощники, и я надеюсь, что сотрудники «Цербера» помогут нам их отыскать, ведь невозможно, чтобы с заказчиком общался только Георгиади!

— Вы не верите в то, что случившееся с ним — несчастный случай, да, Алла Гурьевна?

— Не верю, — подтвердила она. — Наверняка кто-то еще должен что-то знать.

— Хорошо, а как все-таки заказчик нашел своих, гм… дочерей?

— К несчастью, его самого мы спросить не сможем. Дамир говорил с одним из членов группы «ХитБит», и тот упомянул, что Игнат фотографировал паспорта фанаток, которые приходили в номера артистов.

— Зачем?

— Имел место неприятный инцидент с несовершеннолетней… Может, так он и вышел на Семенову и Лаврову?

— Но они ведь могли переехать, а Семенова вообще сменила фамилию!

— Для таких случаев существуют частные детективные фирмы, Александр: поверьте, найти человека можно, имея на руках минимум информации, даже если вы не служите в ОВД! Конечно, поклонниц у группы было множество и всех отыскать все равно не вышло бы, но всех ведь и не надо, верно? Достаточно одной или двух, которые подойдут.

— Да, ведь не все они беременели, проведя ночь с Шафировым, — пробормотал Белкин. — Не думаю, что он прям настолько плодовит… Кроме того, даже в этом случае, как мне кажется, большинство молодых девчонок, скорее, решились бы на аборт, ведь им пришлось бы растить детей без отца — вряд ли родители позволили бы сохранить беременность!

— Времена тогда были непростые, — согласилась Алла. — Не все могли позволить себе такую роскошь, да и позора не оберешься, ведь тогда к матерям-одиночкам относились иначе, нежели в наши дни…

Сказав это, Алла подумала о себе. Она отчаянно хотела ребенка, и ей было все равно, кто и что о ней подумает, если она родит его без мужа или даже любовника. Матери Лавровой и Семеновой не избавились от детей: они даже радовались, что заполучат отпрыска любимой звезды, поэтому Шафирову с ними определенно повезло. Были ли другие?

— В любом случае, — добавила она вслух, — надеюсь, со временем мы все выясним. Сейчас для нас главное — это вскрытие Шафирова.

— Кто его проводит?

— Патологоанатом «Панацеи».

— Неужели ему можно доверить такое важное дело?

— Иван Гурнов проследит, чтобы комар носа не подточил, не волнуйтесь. Заодно узнаем, какой именно орган требовался реципиенту… Хотя это, пожалуй, наименее полезная информация из всей, что нам требуется.

* * *

— Вот, Евгений Михайлович, ваш кофе, — сказала Даша, протягивая шефу бумажный стаканчик американо. Прокурор сделал глоток и слегка поморщился: не к такому вкусу он привык, но в последнее время Людмила строго следила за его диетой, и ему редко удавалось попробовать любимый напиток. На безрыбье, как говорится, и рак рыба!

— Тебе не обязательно здесь сидеть, — сказал он своей спутнице. — Иди домой, я сам дождусь результатов.

— Нет, я хочу остаться! — взмолилась девушка. — Пожалуйста!

— Ну смотри, — пожал плечами прокурор.

У него не осталось сил спорить: весь предыдущий день он провел на стройке, наблюдая за вскрытием фундамента, которое заняло почти девять часов. Дело было не только в том, что старый бетон держался на удивление стойко, — оказалось, что бочка под ним была не одна. Рабочим пришлось вытащить, не повредив, шесть или семь бочек со строительным мусором, уложенных одна на другую, и выяснить, в какой из них находится тело, удалось не сразу. Действовать приходилось крайне осторожно, чтобы не уничтожить возможные улики, поэтому на место вызвали судмедэксперта, который внимательно наблюдал за процессом и давал необходимые рекомендации. Все завершилось только к десяти часам вечера, после чего нужную бочку с большими предосторожностями доставили в бюро судебно-медицинской экспертизы. Спецы работали всю ночь, аккуратно извлекая труп из смеси смолы и бетона, в которой он застрял, словно стрекоза в янтаре, — такое сравнение, хоть, возможно, и не совсем уместное, приходило на ум Евгению, когда он думал о девятнадцати годах, что останки мальчика пролежали в бочке. А ведь могло случиться, что никто и никогда не узнал бы об этом захоронении: на его месте выросла бы автостоянка — и водители ездили бы туда-сюда, понятия не имея о том, что фактически катаются по кургану! Накануне «операции» у одного из братьев Володи Зубилина, которого удалось отыскать Илье, взяли материал для теста ДНК, чтобы убедиться, что тело в бочке принадлежит ему.

И вот теперь прокурор с помощницей сидели в предбаннике морга в ожидании, когда судмедэксперт закончит работу. Даша смаковала каждую минуту нахождения рядом с Паком: он нравился ей давно, еще по телеэкрану. Поработав вместе с прокурором над делом о сожжении бомжа, девушка поняла, что пропала, окончательно и бесповоротно. Ее не смущала ни разница в возрасте, ни наличие у Пака большой семьи. Если бы он только обратил на нее внимание…

— Евгений Михайлович, — проговорила она, разглядывая носки своих порядком стоптанных кроссовок, — а почему говорят, что добро сильнее, если зло всегда побеждает?

— Откуда такой пессимизм? — удивился прокурор. — Ты должна радоваться, ведь благодаря тебе судьба Володи Зубилина стала известна!

— Так-то да, — вздохнула девушка, — но он все равно умер, верно? А Пеньковский не получит наказания за это преступление — где, спрашивается, справедливость? Вот и выходит, что зло снова торжествует…

Она не ожидала, что Пак ответит, но он сказал:

— Думаю, добро сильно не тем, что побеждает.

— Чем тогда? — спросила девушка.

— Тем, что не сдается, позволяя злу почивать на лаврах. А иногда, пусть и редко, оно выигрывает, показывая людям, что все-таки надежда есть…

Скрипнула тяжелая металлическая дверь, и ожидающие поднялись навстречу вышедшему судмедэксперту. Пожилой тучный мужчина выглядел вымотанным: еще бы, ведь он провел много часов на ногах!

— Ну, Евгений Михайлович, вы со мной никогда не расплатитесь! — заявил он.

— Говорите, чего хотите, и я вам это достану, — пообещал Пак.

— Я подумаю… Что касается тела: это однозначно ваш мальчик.

— Разве вы уже получили результаты тестов? — изумился Пак.

— Конечно нет, но на одежде жертвы обнаружился бейдж с именем, фамилией и номером школы: это Владимир Зубилин.

— Бейдж… сохранился? — не поверила Даша. — Прошло почти двадцать лет!

— Верно, но он находился в пластиковом «кармане», поэтому буквы отлично читаются. Сомневаюсь, что убийца переодел труп в чужую одежду и нацепил на него значок!

— Это действительно маловероятно, — кивнул Евгений, испытывая невероятное облегчение: до сего момента он сомневался в результате. — Какова причина смерти?

— Жертву забили до смерти кирпичом: в ранах на голове я нашел кирпичную крошку. Мальчик отчаянно сопротивлялся, и под его ногтями остались частицы кожи и крови того, с кем он боролся.

Нам еще предстоит сравнить ДНК Пеньковского с найденными образцами, но полагаю, тут все очевидно… Поздравляю, Евгений Михайлович, вы раскрыли старый висяк, а это случается не так уж часто!

— Не я, — покачал головой прокурор. — Это вот ее заслуга, — указал он на Дашу, зардевшуюся от удовольствия.

— Ну неважно, чья заслуга, — отмахнулся судмедэксперт, — главное, что жертва больше не числится без вести пропавшей и ее родственники, важно это для них или нет, узнают правду о случившемся… Я так понимаю, вы с нетерпением будете ожидать результатов тестов, Евгений Михайлович?

— Сочень большим нетерпением, — подтвердил тот.

— Вы же не шутили насчет благодарности?

— Нисколько. Если вы не метите в губернаторы…

— Нет-нет, так далеко мои амбиции не распространяются! Я старый человек, и мне скоро на пенсию, поэтому ни губернатором, ни даже депутатом я становиться не планирую. Я подумаю и скажу, что хочу от вас получить!

— Вы уверены, что он не попросит того, чего вы не сумеете выполнить? — с тревогой поинтересовалась Даша, когда они покинули холодные коридоры бюро судебно-медицинской экспертизы. Выйдя на улицу, Евгений на пару мгновений зажмурился от яркого солнечного света и прикрыл глаза рукой.

— Если не смогу я, — ответил он, — то найду того, кто сможет. В любом случае тебе не стоит беспокоиться: отправляйся домой и отдохни… Хотя нет, — неожиданно передумал он и, достав портмоне, вытащил оттуда одну из пластиковых карт и протянул Даше. — Позови ребят и отпразднуйте вместе. Героиня дня ты, но Илья тоже сыграл немаловажную роль в расследовании убийства мальчика, а Кайрат оказал мне неоценимую помощь в деле Пеньковского и… В общем, еще в одном. Особо не шикуйте: сауна и стриптиз-клуб запрещены, но хороший обед в ресторане — за мой счет.

Даша зачарованно повертела в руках заветный прямоугольник.

— Если выйдете за рамки, я узнаю, — предупредил Пак, открывая дверцу машины.

* * *

Для встречи с бывшей пассией мужа Людмила готовилась с особой тщательностью. Она не только подобрала подходящий наряд, состоявший из строгого темно-синего платья с кружевным воротником, но и посетила салон красоты, где ей обновили стрижку и красиво уложили волосы, которые Мила считала своим главным украшением.

Она удивилась, когда Полина позвонила с предложением о встрече. А еще встревожилась: о чем таком могла хотеть побеседовать женщина, у которой Мила отбила любимого мужчину?

Людмила строила свой маленький, благополучный мирок долгие годы, мирясь с недостатками Евгения, так как считала, что они с лихвой компенсируются его достоинствами. Она прощала ему мелкие любовные интрижки, ни разу не устроив скандала, и он всегда возвращался к ней. Она сделала их дом уютным убежищем, в котором каждый член семьи чувствовал себя защищенным и любимым, погрузила Евгения в комфортную среду, словно экзотическую птицу, нуждавшуюся в особом уходе, и он с благодарностью возвращал ей столько, сколько мог.

Людмила знала, что ее муж не способен на яркие проявления чувств, пряча все по-настоящему важное глубоко внутри. А еще она подозревала, что история с Полиной оставила в душе Евгения более глубокие шрамы, чем он когда-либо показывал. Вот почему Мила, с одной стороны, хотела увидеть Полину, а с другой — боялась этой встречи, не понимая, зачем она понадобилась бывшей сопернице.

Людмила заметила ее сразу: как и в юности, Полина выделялась из толпы. Она не была в прямом смысле красавицей, но умела себя подать, а с возрастом этот навык превратился в искусство. Мужчина, взглянув на судью, скорее всего, решил бы, что она почти не изменилась со студенческих времен: ее лицо оставалось столь же цветущим, а фигура — женственной. Однако Людмила, будучи женщиной, да и к тому же весьма наблюдательной, не могла не отметить существенных перемен. Полина перекрасилась в блондинку, исправила прикус и нос, убрав небольшую горбинку. Изменения не являлись кардинальными, но они сделали Полину еще более привлекательной. Мила подозревала, что соперница изучает ее столь же пристально, и постаралась казаться безмятежной и уверенной в себе.

— Отлично выглядишь, — искренне сказала она, подходя к столику, который занимала Полина. — Но ты всегда была красоткой!

— А вот ты… изменилась, — слегка удивленно проговорила ее визави.

— Постарела? — на всякий случай уточнила Людмила.

— Похорошела. Тебе идет такая прическа… Слушай, каким уходом ты пользуешься? Кожа как у младенца!

— Могу скинуть ссылочку, если хочешь, — улыбнулась Мила и, повесив плащ на стоящую в углу вешалку, села. Официантка приняла заказ на две чашки кофе и удалилась.

— Женя говорил, что вы встречались, — сказала Людмила, чтобы соперница не сомневалась, что муж всем с ней делится. — Что теперь станется с апелляцией Пеньковского?

— Рассмотрение отменили в связи со смертью заявителя. Его мамаша была в ярости: она даже прискакала ко мне в кабинет, представляешь?

— Да ну?

— Ага. Набросилась на секретаря, и тот вместе с моей помощницей в буквальном смысле подрался с ней — я даже хотела охрану вызвать. Они пытались объяснить, что она не может встретиться с судьей, но Пеньковская отказывалась слушать, крича, что ее сына убили и что она этого так не оставит!

— Думаешь, она не просто так угрожала? — спросила встревоженная Людмила.

— Трудно сказать, — пожала плечами Полина. — Но я имела возможность убедиться, что Пеньковская — весьма деятельная мадам: все эти интервью на телевидении… С другой стороны, ее сын — убийца и это окончательно доказано. Мало того, Женька откопал и расследовал старое дело о пропаже мальчика, которого тоже убил Пеньковский!

Мила надеялась, что ничто в ее лице не выдало раздражения при звуке имени мужа, произнесенного столь неформально человеком, у которого нет на это никакого права. Пусть они вместе учились, пускай встречались и даже вынашивали планы совместной жизни — теперь Евгений принадлежит Людмиле и какая-то чужая женщина не может называть его Женькой!

— Экспертиза еще не закончена, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — но Женя уверен в результатах.

— Ну вот, — кивнула Полина, — так что, сама видишь, без шансов. Но с другой стороны, она — мать и не желает верить в то, что вырастила монстра!

Женщины немного помолчали.

— Слушай, — заговорила первой Людмила, — ты же не за тем меня пригласила, чтобы поговорить о Пеньковском, верно?

— Ты права, — согласилась собеседница. — Столько лет прошло, но я хочу прояснить один вопрос… Знаю, уже поздно, но я не люблю, когда что-то остается недосказанным!

— Ты о чем?

— Это ведь ты нас с Женькой тогда развела, да?

— Не понимаю, о чем ты…

— Брось, все ты понимаешь! Как его отец обо всем узнал?

— Почему ты спрашиваешь меня? Как бы то ни было, он узнал, а ты приняла от него деньги и уехала — что, не так?

— Так-то оно так, но…

— Не может быть никаких но — либо ты любишь одного, либо другого. Если спишь с двумя, значит, любви нет. Или для тебя важнее другое? То, что ты согласилась на отступные, только подтверждает мои слова. Михаил Александрович не сказал Жене про деньги, чтобы не причинять лишней боли, ведь он и так с трудом пережил твой отъезд!

— Он в курсе, как все произошло?

— Нет, но, если ты продолжишь искать с ним встреч, я ему расскажу.

— Расскажи, — усмехнулась Полина. — Расскажи, что его отец поставил меня перед фактом: он рассказывает все сыну — и, если даже после этого он от меня не откажется, они с матерью костьми лягут, но не позволят нам оставаться вместе.

— Он не хотел, чтобы Женька страдал из-за тебя. Вы бы в любом случае не поженились: он обожает родителей и даже сейчас, став взрослым и самостоятельным, старается им не перечить. Так что, как ты говоришь, без шансов!

— Но это ведь ты сделала так, что Михаил Александрович взъелся на меня, — скажешь, нет?

— Скажу. Думаешь, он позволил бы Евгению встречаться с кем попало? Разумеется, мой свекор захотел выяснить, что из себя представляет девушка его сына…

— И поэтому нанял частного детектива?

— Да. И узнал, что ты спишь с профессором! Это, по-твоему, любовь?

— Да ты понятия не имеешь…

— Полина, я не ищу ссоры, но прими совет: не приближайся к моему мужу, поняла? У нас семья и трое детей, мы отлично ладим…

— Правда? — перебила Полина, изогнув красивую бровь. — А я вот слышала, что тебе с трудом удается удерживать Женьку рядом с собой. Он погуливает, а ты терпишь, потому что по-прежнему влюблена в него как мартовская кошка! Он тебя не любит и никогда не любил. Женька женился на тебе, потому что его родители этого очень хотели. Думаешь, он счастлив?

— Это тебя не касается! — процедила Людмила, внутренне холодея, потому что соперница вслух высказала ее самые страшные опасения.

— А вот и касается, — мило улыбнулась Полина, но Людмиле ее улыбка показалась хищным оскалом. — Буду с тобой честна: все эти годы мне казалось, что я смирилась и даже забыла о Женьке, но… Говорят, первая любовь остается с нами навсегда, и я имела возможность в этом убедиться. Я предложила встретиться, так как не хочу действовать исподтишка, понимаешь? Поэтому я официально предупреждаю тебя, что верну Женьку — любым способом. Это будет честная борьба, потому что я поставила тебя в известность о своих намерениях и ты тоже можешь использовать все, что есть у тебя в арсенале, чтобы его удержать.

— Ты серьезно? — Миле не верилось, что она все это слышит. Их с Полиной свидание походило на встречу генералов двух враждующих армий перед решающим сражением и казалось слишком абсурдным, чтобы быть правдой.

— Абсолютно, — кивнула Полина, и выражение ее лица не оставляло в этом ни малейших сомнений. — Когда мы с Женей встретились после долгой разлуки, мне показалось, словно мы и не разлучались, — думаю, он почувствовал то же самое! Это означает…

— Это ничего не значит! — прервала собеседницу Людмила, с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на сидящую напротив самоуверенную женщину, которая открыто объявила ей войну. — Женя был с тобой вежлив, но он ведет себя так со всеми женщинами.

— Полагаешь, я не отличу вежливость от реальных чувств?

Людмила открыла было рот, но передумала — нет, она не станет стыдить Полину, напоминая, что у них с Евгением трое детей и все такое: это выглядело бы так, будто она защищается, опасаясь соперницы.

— Что ж, — сдержанно улыбнулась Мила, — будь по-твоему: я принимаю вызов.

— Принимаешь? — Было очевидно, что Полина такого не ожидала.

— Ты увидишь, что напрасно раскатала губу: может, семнадцать лет назад Женя и был в тебя влюблен, но с тех пор утекло слишком много воды. Мы пережили вместе такое, что тебе и не снилось, поэтому я не боюсь — делай что хочешь… Что-то я проголодалась, — добавила она, с удовольствием наблюдая, как ее визави борется с собой, пытаясь сохранить на лице выражение превосходства. — Давай поедим?

* * *

Войдя в полутемный зал, Алла огляделась в поисках Марины. Она заметила ее в глубине помещения: адвокат Бондаренко нигде не осталась бы незамеченной благодаря яркой внешности и одежде вкупе с внушительными размерами. Однако Алла немало удивилась, увидев сидящего рядом с ней Ивана Гурнова, ведь она рассчитывала на встречу двух подруг. Полная рука адвокатессы взлетела вверх в жесте, одновременно приветственном и пригласительном, и Алла направилась к столику.

— Не возражаете, если мы расширим компанию, Аллочка? — прогудел Иван с широкой улыбкой, обращаясь к ней по имени — пожалуй, впервые за время их общения. На самом деле, Алла считала, что им давно пора перестать использовать отчества: в конце концов, они знакомы уже долгое время.

— Нисколько, Иван, — с улыбкой ответила она, усаживаясь на галантно выдвинутый патологом стул.

— Мы уже заказали, — сообщила Марина, — а то народу, как видишь, полно и ждать заказа пришлось бы слишком долго, реши мы дожидаться вашего прихода.

— Нашего? — удивилась Алла.

— А вот и Вовка! — воскликнул Гурнов и помахал рукой в воздухе.

Повернув голову, Алла увидела идущего к ним Мономаха. Присутствие доктора Князева оказалось приятной неожиданностью, но в то же время оно немного напрягало: знай она о том, что их будет четверо, уделила бы больше внимания собственной внешности. По сравнению с подругой Алла оказалась одета слишком просто, в мягкий кашемировый свитер и джинсы, в то время как Марина облачилась в один из своих потрясающих брючных костюмов цвета морской волны, прекрасно оттеняющих ее платиновые волосы. Как обычно, в ее ушах покачивались большие серьги-люстры, способные загипнотизировать любого своим блеском и зеркальными переливами, полные запястья украшали золотые браслеты, а длинные пальцы — кольца с бриллиантами: адвокатесса обожала драгоценности. Судя по выражению лица Мономаха, он тоже понятия не имел, что встреча друзей пройдет «в расширенном формате». На нем тоже были джинсы и водолазка: скорее всего, он приехал прямо из больницы.

— Алла Гурьевна, приятно вас снова видеть, — пробормотал он, садясь на стул рядом с ней. — Не знал, что вы тоже придете!

Возникла неловкая пауза, и Ивану пришлось взять на себя обязанности тамады.

— Э-э, Аллочка, я предположил, видите ли, что вы захотите узнать о результатах вскрытия, не дожидаясь официального заключения, поэтому взял на себя смелость позвать и Володю, так как он некоторым образом причастен ко всему случившемуся.

— Вы правильно поступили, Иван, — закивала Алла. — Как же хорошо вы меня изучили! Так что там со вскрытием?

— Ох, вы удивитесь…

— Не томите!

— Короче, мы с тем парнем из «Панацеи» неплохо сработались, но труп оказался не так-то прост!

— Звучит, гм… интригующе, — проговорила Марина, откладывая вилку: она любила вкусно и обильно поесть, но даже ей показалось, что разговор о трупах не способствует пищеварению.

— Во-первых, — продолжил между тем патологоанатом, — нет ни малейших сомнений в том, что человек, умерший в ВИП-палате медицинского центра, — не кто иной, как Игнат Шафиров, он же Ерофеев. Другое ваше предположение также себя оправдало: он является биологическим отцом и Надежды Лавровой, и Марии Семеновой.

— Чудесно! — воскликнула Алла. — Значит, все наши догадки — правда?

— Именно, какими бы фантастичными они ни казались на первый взгляд.

— А какой конкретно орган требовался Шафирову?

— Сердце.

— Вот как… Выходит, получить его от живого донора физически невозможно!

Гурнов согласно кивнул.

— Но это еще не все. Честно признаться, я и сам обалдел, когда узнал: сердце, которое мы извлекли из тела покойника, — тоже донорское!

— Что?!

Этот возглас вырвался у троих из четверых присутствующих.

— Не стану утомлять вас подробностями, но много лет назад, не скажу точно сколько, Шафиров-Ерофеев уже получил одно донорское сердце.

— Правда, что ли? — удивилась Марина. — Можно делать несколько пересадок?

— Милая моя, Рокфеллеру сердце пересаживали аж шесть или семь раз!

— Сколько?!

— Правда, он стал единственным, кто за всю жизнь износил такое количество сердец: о других подобных случаях информации нет.

— Боже мой, вот что деньги делают…

— Да уж, не поспоришь, — согласилась с подругой Алла. — А можно ли узнать, чье это сердце или хотя бы когда была проведена трансплантация?

— На оба вопроса ответ «нет», — покачал головой патолог. — Но принимая во внимание редкую группу крови, могу предположить, что в прошлый раз донор тоже приходился Шафирову родственником. Дело в том, что в прошлом группа крови являлась решающей для проведения пересадки, ведь раньше не умели подгонять орган под практически любые показатели при помощи соответствующей терапии!

— То есть мы можем предположить, что Семенова и Лаврова — не первые жертвы?

— Возможно. Вы говорили, по молодости, путешествуя с музыкальной группой по городам и весям, Шафиров ни в чем себе не отказывал и развлекался с поклонницами своих подопечных направо и налево, — значит, вполне можно заподозрить, что родные ему по крови дети появлялись и ранее. Один из них мог пасть жертвой «жизнелюбия» своего папаши!

— Да, жизнь Шафиров любил и ценил, — вздохнула Алла. — Свою собственную, а вот к чужой относился потребительски.

— Как в супермаркете, честное слово! — поддакнул Иван. — Подошел к прилавку, выбрал подходящий кусок и…

— Украл, — буркнул Мономах. — Даже не купил!

— Ну в каком-то смысле все-таки купил, — возразила Марина, — только вот, разумеется, не у самих обладателей сердец.

— Точно, — поддержал невесту Гурнов. — Думаю, вся эта «охота» на случайно получившихся отпрысков влетела Шафирову в копеечку!

— Еще бы, ведь столько людей было вовлечено в процесс и всем требовалось отвалить по немалой сумме… Значит, еще кто-то был убит, чтобы Шафиров получил первое сердце?

— Видимо, так. С другой стороны, в тот, первый раз ему могло просто повезти и подходящий донор нашелся другим, не криминальным способом. Хотя это маловероятно — опять же, с учетом его физиологических особенностей.

— Прямо инкубатор смерти какой-то… — пробормотала Марина. — Не в прямом смысле, конечно, но очень похоже. Мужик наплодил детей по всей стране, прикрываясь чужим именем и дуря головы молодым девчонкам, а когда ему понадобилось сердце, вспомнил, что где-то ходит его «генетический материал»!

При последних словах подруги Алла поежилась: в самом деле, Марина выразилась жестко, но удивительно метко.

— А мне вот что интересно, — неожиданно подал голос Мономах. — Этот Шафиров — кто он все-таки такой и откуда у него столько ресурсов? И еще, почему у него теперь другая фамилия?

— О-о, Владимир Всеволодович, это весьма примечательная личность! — ответила на его вопрос Алла, довольная, что ей есть о чем поведать присутствующим. — Признаться, мне с трудом удалось о нем разузнать: Шафиров несколько раз менял фамилию, и иногда его следы просто-напросто терялись, ведь в дни расцвета его… э-э-э… карьеры времена были непростые, сами понимаете — конец восьмидесятых и начало девяностых. После того как посадили лидера группы «ХитБит», их бывший менеджер набрал новых ребят и снова отправился колесить по стране, используя песни, в буквальном смысле украденные у бывших подопечных. На всякий случай он состряпал контракт, подписанный задним числом, по которому права на музыку и тексты переходили к нему за чисто символическую сумму, которой, надо сказать, музыканты так никогда и не получали. После случившегося они находились не в том положении, чтобы искать правду: без денег, без солиста и даже без инструментов, которые «экспроприировал» Шафиров, они думали лишь о выживании. Парни какое-то время выступали в клубах, но без Рубена Гаспарова успехом не пользовались, да и репутация их была, как говорится, сильно подмочена уголовным делом. Поэтому все, кроме ударника, ушли из профессии. Выйдя на свободу, Гаспаров пытался судиться с Шафировым и даже нашел адвоката, специализировавшегося на авторском праве, но, не успев довести дело до конца, умер. А Шафиров исчез.

— Как это? — спросила заинтригованная Марина, слушавшая подругу внимательно, словно ребенок радиопередачу «В гостях у сказки». Будучи адвокатом по уголовным делам, она немало повидала за свою практику, однако ни один из ее клиентов не имел такой интересной биографии.

— Его посадили в тюрьму за мошенничество, — ответила Алла. — Он продал несколько больших концертов, забрал деньги и смылся, бросив своих музыкантов. Правда, сидел Шафиров недолго, а выйдя, женился и взял фамилию супружницы, став Головановым. Брак продлился всего пару лет: он встретил богатую иностранку и быстренько развелся, заключив новый союз. Гражданке США Эвелине Ройбах тогда уже стукнуло шестьдесят семь лет, а Шафирову едва исполнилось тридцать пять, но молодоженов это не смутило.

— Бабки нивелируют возрастные границы! — хмыкнул Иван.

— Правда ваша, — кивнула Алла. — В этом браке Шафиров-Голованов прожил около четырех лет. Было трудно получить информацию о его жизни в Штатах, и я выяснила только, что он снова взял фамилию жены. Чем он там занимался — тайна, покрытая мраком, но один факт неоспорим: во время отдыха на Бали гражданка Ройбах утонула в океане, накануне отписав супругу все свое имущество и деньги.

— Как удачно все сложилось! — крякнул Мономах, тоже не на шутку захваченный повествованием. — А это и впрямь был несчастный случай или…

— Многочисленная родня Ройбах ожидаемо постаралась оспорить завещание, но, насколько я понимаю, у них ничего не вышло. Это означает, что уголовное дело либо вообще не возбуждали, либо быстро закрыли. Вы же понимаете, как трудно что-то узнать о ком-то живущем на другом конце света, да еще если дело было много лет назад!

— Этот Шафиров, он же Голованов, он же Ройбах, и в самом деле был способным малым! — качая косматой головой, восхитился Гурнов. — Значит, он разбогател?

— Полагаю, он и до отъезда в США не бедствовал, — заметила Марина.

— Я тоже так думаю, — согласилась Алла. — Деньги, которые Шафиров крал у музыкантов, обещая выгодные вложения, он наверняка припрятал на черный день, а там было немало! Вернувшись в Россию еще более состоятельным господином, нежели раньше, Ройбах организовал успешную сеть онлайн-казино… Кстати, по приезде на Родину он снова женился и опять сменил фамилию на ту, под которой и лег в медицинский центр, — Ерофеев. Вершиной его деятельности стало место генерального директора инвестиционной компании, в которой ему принадлежало одиннадцать процентов акций.

— Вот это судьба! — пробормотал Мономах. — Хоть роман пиши…

— По крайней мере, теперь ясно, откуда у этого мужика такие деньги, — сказала Марина, задумчиво жуя котлету по-киевски: интереснейший рассказ ничуть не умерил ее прекрасного аппетита.

— А дети у него есть? — вдруг спросил Мономах. — Я имею в виду, официальные?

— Нет, насколько мне известно, — ответила Алла. — Занятно, верно? Он с такой готовностью лишал жизни людей, своих кровных родственников, не сомневаясь и не испытывая мук совести!

— Не думаю, что он считал их своими детьми, — задумчиво сказала Марина. — Он понятия не имел об их существовании до тех пор, пока не заболел, и относился к ним как к средству выживания. Слышала, сейчас ученые пытаются клонировать почки там, печень и другие органы…

— Это стало бы настоящим прорывом не только в трансплантологии как таковой, но и в увеличении продолжительности жизни в целом, — подхватил Иван. — И морально-этическая сторона дела была бы улажена, ведь выращенные органы не принадлежат живым людям, а созданы с использованием генетического материала самих же пациентов!

— Да, только вот Шафиров не спонсировал научные эксперименты, а пошел по другому пути, — с горечью проговорил Мономах. — Он приказал специально нанятым людям похитить и выпотрошить детей, которые родились и выросли вдали от него!

— Боюсь, что так, — печально подтвердила Алла. — Мы точно знаем, что погибла как минимум одна его биологическая дочь, Надежда Лаврова, а другая, Мария Семенова, едва не лишилась жизни, чтобы пожилой человек мог продлить свое существование.

— Но и это еще не конец, Аллочка, — снова заговорил Иван после долгой паузы, во время которой никогда не унывающая Марина продолжала лакомиться почти остывшими блюдами, в то время как остальные едва притронулись к еде.

— Господи, да что же еще тут добавишь?!

— Шафиров умер не своей смертью.

Марина поперхнулась вином, которое едва успела отхлебнуть. Алла быстро протянула ей салфетки — к счастью, на одежду жидкость не попала.

— Вы серьезно? — спросила Алла, снова поворачиваясь к Гурнову.

— Куда уж серьезнее! Уверен, их патологоанатом этого бы не заметил, но я-то, как говорится, собаку на таких делах съел…

— Не тяни, Вань! — взмолился Мономах. — Что ты нашел?

— Кто-то сделал Шафирову инъекцию в родинку на шее. Я заметил небольшое воспаление в месте укола и решил проверить.

— А что ввели-то?

— Эпинефрин, лошадиную дозу.

— Тут и здоровый бы коньки отбросил!

— Так и есть, а Шафиров был далеко не здоров. Умер он быстро, но перед смертью помучился!

— Но кто мог это сделать? — спросила Марина, восстановив дыхание. — Кто-то из руководства медицинского центра?

— Пока не знаю, — ответила Алла. — Главврач очень кстати оказался в отпуске, и всей аферой, судя по всему, занимался директор «Панацеи». Он отрицает, что главврач был в курсе, и, хоть я и сомневаюсь в его словах, доказать ничего не могу — во всяком случае, пока. Директор утверждает, что имел дело только с Шафировым, вернее с Ерофеевым, а о каком-то там «Цербере» вообще ни сном ни духом.

— Но как такое возможно? — спросил Мономах. — Разве они смогли бы действовать так скоординированно?

— Вы правы, это кажется невозможным, но директор центра придерживается такой линии — думаю, по совету адвоката. Единственный человек, который смог бы опровергнуть его слова, генеральный директор Георгиади, тоже мертв.

— Как?! — воскликнул Гурнов.

— Угорел в бане, — пояснила Алла. — В то самое время, как его разыскивала вся полиция города, он, видите ли, отправился попариться… Короче, вот.

— А другие работники «Цербера»? — не сдавался Мономах. — Владелец, в конце концов?

— Владельцем числится некий гражданин Силуянов. На самом деле лишь номинально: много лет назад Силуянова надули квартирные мошенники и вывезли в заброшенный поселок, где он и умер совсем недавно. Охранная фирма была оформлена на него, но теперь концов не найти!

— Как такое могло произойти?

— Да очень просто, — вмешалась Марина. — Взяли дядьку под руки, дали тысяч десять рублей и повозили по разным конторам, где он послушно поставил свою подпись. Потом «владельца» фирмы благополучно вернули обратно, а предприятие начало успешную работу под руководством этого, как его там… Георгиади.

— Полагаю, так оно и было, — кивнула Алла. — Что касается других сотрудников «Цербера», то они утверждают, что получали инструкции непосредственно от генерального директора, у которого теперь ничего не спросишь — как и у Шафирова. Мы нашли парня, который угробил следователя Рокотова, и тех, кто пытался поймать Лаврову и похитил Семенову, однако они выполняли лишь свою часть работы, включая спеца, который подсадил «жучков» в компьютеры жертв… А вот вам еще из интересного: в «Панацее» повсюду висят камеры видеонаблюдения, однако те, что направлены на ВИП-палату, где лежал Шафиров, ничего не записали!

— То есть как — ничего? — удивился Гурнов. — Не работали они, что ли?

— В том-то и дело, что работали, но на записях — совершенно пустые коридоры. Наши техники говорят, что, скорее всего, кто-то дистанционно вклинился в систему безопасности медицинского центра и вставил видео, снятое в другой день.

— То есть невозможно узнать, кто заходил в палату к Шафирову в интересующее нас время? — уточнила Марина.

— Точно. Если подытожить, получается, что Шафиров сам вышел на Георгиади и директора медицинского центра и самостоятельно разработал план похищения своих биологических дочерей. Первой должна была стать Семенова, но ее выручил прокурор Пак, поэтому занялись Лавровой, которая являлась «страховочным вариантом». С ней тоже вышла осечка: машина попала в аварию, в которой погибла и сама донор, и двое работников «Цербера», которые выкрали ее из палаты реанимации. Тогда снова вернулись к Семеновой… Ну дальше вы знаете.

— Невероятно, — пробормотал Гурнов. — Как сказал бы Станиславский — не верю!

— Во что именно, Иван?

— В то, что один человек, к тому же тяжелобольной, мог разработать такую хитроумную схему со множеством участников, руководить и управлять ими из больничной палаты и на ходу менять планы, когда что-то шло не так!

— Я тоже в это не верю, но именно такой доклад мне придется представить начальству, — угрюмо сказала Алла.

— Кстати, — вдруг вспомнила адвокатесса, — ты упоминала, что неудавшуюся жертву держали в доме беглого адвоката Челищева?

Алла кивнула.

— Он ведь защищал Маргариту Левкину в деле об убийстве на набережной?

— Да, — снова подтвердила ее слова следователь.

— Левкин может иметь отношение к случившемуся?

— По моей просьбе оперативники его посетили, но он сделал большие глаза и сказал, что ничего не слышал о Челищеве со времени его бегства. Думаю, это чистой воды вранье, но улик против Левкина у меня нет… Мариш, а что тебе известно об адвокате Кавтарадзе?

— О Георгии Кавтарадзе? Ну у него огромные связи, и он, по слухам, не гнушается ничем ради того, чтобы отмазать своих доверителей или облегчить им жизнь за решеткой… А почему ты вдруг о нем спросила?

— Да я вот тут разговаривала с Паком, и в нашей беседе всплыло его имя. Понимаешь, в деле Пеньковского…

— О, так вот в чем причина! — перебила подругу Марина. — Слышала, этот Пеньковский повесился в камере прямо перед слушанием по своей апелляции?

— Ага, повесился. Кавтарадзе был его адвокатом.

— Ерунда!

— В смысле?

— Он берет за свою работу такие бабки, какие Пеньковскому и не снились!

— Пак узнавал: Кавтарадзе вел его дело pro bono[11]…

— Это, подруженька, фигня на постном масле: Георгий Кавтарадзе бесплатно не работает. Громкие дела его не интересуют, ведь деньги, как известно, любят тишину! Нет, тут явно что-то другое…

— Что, например?

— Уверена, что у Пеньковского не было высоких покровителей?

— Пак бы знал.

— Тогда дело в нем.

— То есть?

— Слышала, прокурором интересовались люди из Генеральной.

— Неужели и ты в курсе?

— Мы же с Паком в одних и тех же кругах вращаемся, и то, что Генпрокуратура открыла охоту на зама прокурора города, стало известно еще до того, как люди из Москвы сошли с поезда!

— Мне тоже кажется, что все не просто так случилось, — согласилась Алла. — К счастью, теперь все, похоже, разрешилось.

— А вот я бы не была так уверена, — хмыкнула адвокатесса.

— Может, ты и права… Это как в деле Шафирова: мы вскрыли преступную схему и поймали исполнителей, но истинные кукловоды остались в тени! Все концы зачищены, и те, кто мог рассказать правду о реальных руководителях, мертвы.

— Но кому же такое под силу? — задал вопрос Мономах. — Слишком сложно…

— И весьма затратно, — подхватил Иван. — И по деньгам, и по людским ресурсам! Что вы-то думаете, Алла Гурьевна?

— Есть у меня одна догадка, — сказала Алла, — но предупреждаю, она прозвучит безумно.

— Выкладывай, — потребовала Марина. — Мы уже столько безумных вещей выслушали, что еще одна погоды не сделает!

— Эта мысль пришла мне случайно, когда один молодой оперативник… В общем, он упомянул имя «Мориарти».

— Э-э… персонаж Конан Дойла? — озадаченно переспросил Гурнов. — Какое отношение…

— Что, если предположить, что в городе есть кто-то вроде него? — не дослушав, задала вопрос Алла.

— Ты, верно, шутишь? — Марина даже жевать перестала.

— Я предупреждала, как это прозвучит, но только в таком случае все сходится.

— Да что сходится-то?!

— Все: способность координировать и согласовывать действия различных структур, находить исполнителей… И убирать свидетелей, как бы высоко они ни находились.

— Ты что, возомнила себя Шерлоком Холмсом? — рассмеялась Марина. — Или, скорее, мисс Марпл?

— Ну, главное, не подходить близко к Рейхенбахскому водопаду[12], — пробормотал Иван. — Тогда все будет хорошо…

Когда все четверо вышли на улицу, моросил мелкий дождик. Алла вытащила телефон с целью вызвать такси, когда Марина легонько пихнула Ивана в бок и театрально закатила глаза. Тот уловил намек, обратившись к Мономаху:

— Вовка, ты же подбросишь Аллочку по пути, да?

— Иван, нам вовсе не по пути, — возразила следователь. — Владимиру Всеволодовичу в другую сторону…

— Нет, почему же, я могу, — отозвался доктор. — Мне все равно, какой дорогой ехать…

— Вот и чудненько! — захлопала в ладоши Марина, и золотые браслеты на ее руках зазвенели, словно свадебные бубенцы на лошадиной сбруе.

Проводив взглядом машину Мономаха, Марина повернулась к Ивану с вопросом:

— Ваня, что ты по этому поводу думаешь?

— По какому именно? — уточнил он.

— Ну Мориарти…

— Ой, ты ж меня знаешь: теории заговора — моя любимая тема! Бильдербергский клуб[13], Богемская роща[14], масонский заговор…

— Так это же все не у нас! — перебила жениха Марина.

— Почему это не у нас? Масоны орудовали в России со времен Петра Первого, а при Павле вообще…

— Так то когда было!

— Если ты о чем-то не знаешь, это не означает, что его нет.

— Ты серьезно?

— А почему бы и у нас не оказаться разветвленному преступному сообществу? — вопросом на вопрос ответил Иван. — Не обычной банде из десяти-пятнадцати человек, а настоящему…

— Преступному синдикату типа местной коза ностры, что ли?

— А что? — с энтузиазмом продолжал Иван, оседлав любимого конька. — С руководством на самом верху — в банковской сфере, в нефтедобывающем секторе…

— В Думе! — со смехом добавила Марина.

— Вот зря ты смеешься, зря, — качая головой, сказал Иван. — Свято место пусто не бывает, знаешь ли! Куда, думаешь, подевались бандиты из девяностых, которых расплодилось тогда как собак нерезаных?

— Большинство поубивали, — пожала плечами Марина. — Кто-то сидит, другие свалили за бугор.

— Но ведь кто-то же остался, верно? У них было полно денег, они знали все входы-выходы во властных структурах, так почему бы не создать организацию по типу мафии, чтобы исподволь управлять преступным миром?

— В отдельно взятом городе? — улыбнулась Марина. — Или у них, это… филиалы по всей России? Ваня, очнись: если бы такая организация существовала, мы бы о ней знали!

— А вот и нет! — горячо возразил патолог. — Если живешь обычной жизнью, не сталкиваясь с криминалом, то никогда ни о чем таком и не услышишь. Вспомни, сколько бизнесменов отстреляли в девяностые, а большинство обывателей даже не представляли, что вокруг происходило, — потому что они варились в совершенно другом соку!

— Но я-то — адвокат по уголовным делам, — резонно возразила его подруга. — Уж я была бы в курсе, существуй такая организация на самом деле!

— Но ты…

— Ты вот лучше скажи мне, Ванюша, чего это твой дружок Мономах такой нерешительный? Почему ему требуется столько времени, чтобы признаться женщине, что она ему нравится?

— Ну не все же такие храбрые, как твой жених! — развел руками, похожими на крылья крупной цапли, Гурнов, слегка раздосадованный сменой темы. — Но не забывай: я был окольцован множество раз, в то время как Вовка, обжегшись в юности, так больше и не решился связать себя обязательствами.

— Господи, да кто говорит о браке? Они взрослые люди, и им вовсе не обязательно сразу бежать в загс, но разобраться со своими чувствами и перестать вести себя как дети малые — разве это так сложно?

— Может, нам почаще приглашать их на совместные посиделки? — поразмыслив с минуту, предложил патолог. — Встречаясь в неформальной обстановке, они же не смогут продолжить исполнять журавлиные танцы на расстоянии вытянутой руки друг от друга?

— Ох, зная твоего приятеля, еще как смогут! — отмахнулась Марина. — Неужели Алла должна сделать первый шаг?

— Ну мы-то с тобой давно со всем разобрались, верно? — Голос Ивана вдруг стал почти на октаву ниже.

— О да, — промурчала адвокатесса, мгновенно забыв обо всем. — К тебе или ко мне?

* * *

— И последний момент, Евгений Михайлович, — сказала Лариса Гумилева, подводя итог почти сорокаминутной беседы с заместителем прокурора города. — Верно ли, что вам удалось отыскать еще одну, давнюю жертву Эдуарда Пеньковского?

— Совершенно верно, — кивнул прокурор, поправляя микрофон, закрепленный на кармане форменного кителя. — В ходе повторного расследования дела Пеньковского не только обнаружилось настоящее орудие убийства женщин в мотеле, но и выяснилось, что то преступление было не первым совершенным этим человеком.

— Убитый — маленький мальчик?

— Да. Его звали Володя Зубилин, и почти девятнадцать лет он считался пропавшим без вести. Дело о его исчезновении, как и полагается, сразу возбудили по факту убийства, но, так как тело не нашли, а свидетели отсутствовали, оно перешло в разряд «холодных».

— Это то же самое, что в просторечии называется висяком? — уточнила Лариса.

— Правильно. Возможно, если бы семью жертвы волновала его судьба и родственники теребили следствие, заставляя предпринимать какие-то действия, тело нашли бы еще тогда. К сожалению, мальчику не повезло и никого, кроме соседей и нескольких друзей по детской площадке, не интересовало, куда он подевался, поэтому расследование заглохло, едва начавшись. Теперь, по крайней мере, Володю Зубилина похоронили по-человечески, на кладбище, а не под слоем смолы и бетона, где он пролежал долгие годы.

— Скажите, зачем вам понадобилось ворошить давнее прошлое? — задала новый вопрос репортерша. — Ведь даже если бы Пеньковский не покончил с собой, сроки давности по тому делу истекли. Выходит, его все равно не удалось бы привлечь к ответственности!

— Это так, но я придерживаюсь мнения, что истина должна быть найдена, даже если на это потребуется очень много времени. Правда не имеет срока давности, согласны?

— Ты был великолепен! — с улыбкой сказала Гумилева, когда погасли камеры и софиты, а ее ассистентка сняла с них микрофоны. — «Правда не имеет срока давности…» — это изречение достойно того, чтобы его увековечить!

— Дарю, — улыбнулся Евгений. — Пользуйся.

— Ловлю на слове!

— Спасибо, что не стала муссировать тему о самоубийстве Пеньковского, — посерьезнев, поблагодарил приятельницу прокурор.

— Но есть же официальное заключение, по которому его смерть признана самоубийством, так?

— Так.

— Но ты не уверен?

Он неопределенно хмыкнул.

— Как бы то ни было, все закончилось более или менее удачно, — подытожила Лариса. — Суда не будет… А ты стал городским героем, прокурор Пак!

— Вот как?

— Не делай вид, что не знаешь: ты спас Марию Семенову, которую готовились разобрать на органы!

— Мне помогали друзья, и без них у меня ничего бы не вышло.

Он взглянул на часы и вскочил на ноги.

— Ох, пора бежать!

— Занятой прокурор Пак снова должен спасать мир? — усмехнулась репортерша.

— Ага, только захвачу свое разноцветное трико, которое оставил в раздевалке.

Поднявшись из кресла, Лариса подошла поближе и легонько клюнула Евгения в щеку.

— Надеюсь, впредь ты будешь осторожнее и не станешь рисковать понапрасну, — тихо сказала она.

— Я никогда не рискую просто так, — заверил ее прокурор. — Только когда уверен в результате!

Дорога до прокуратуры заняла у него минут сорок: пробки. На улицах было довольно людно: хорошая погода в этот пятничный вечер заставила выползший из офисов народ отправиться исследовать многочисленные питейные заведения и места общепита вместо того, чтобы завалиться на диван с пультом от телевизора.

Евгению и в самом деле следовало поторопиться, если он хотел успеть на мероприятие, которого, к сожалению, никак не мог избежать: Мерзлин давал пресс-конференцию по поводу обросшего новыми подробностями дела Пеньковского. Все восхваляли его «прозорливость», ведь он позволил Евгению Паку совершить беспрецедентный акт — вскрыть фундамент строящейся многоуровневой парковки, основываясь лишь на интуиции подчиненного и весьма зыбких показаниях сомнительного свидетеля! Если бы тело Володи Зубилина не нашли, Мерзлин бы как-нибудь отбрехался, а вот Евгению пришлось бы несладко. Однако все обернулось как нельзя лучше, и прокурор города праздновал победу. Он получил несколько звонков из Москвы с похвалами и посулами, и в последние дни начальника прямо-таки распирало от гордости и сознания собственной значимости. Поэтому на его бенефисе присутствовать полагалось всем работникам городской прокуратуры, дабы ни один коллега не пропустил, как прокурор города нахваливает себя и выслушивает осанну от подчиненных и приглашенных лиц.

Поднимаясь по ступенькам, Евгений заметил Кайрата, стоявшего у главного входа. Увидев прокурора, парень помахал ему рукой и направился навстречу, видимо решив, что в компании предстоящая процедура окажется не столь мучительной.

— Евгений Михайлович!

Голос, окликнувший его, показался Евгению незнакомым. Обернувшись, он успел увидеть лишь пару пылающих ненавистью глаз и инстинктивно сделал шаг назад. В следующий миг раздался громкий хлопок, похожий на звук автомобильного выхлопа, и бок прокурора словно обдало огнем — наверное, так ощущал бы себя металл при газовой сварке, будь у него чувства. Спустя несколько секунд вся левая сторона его тела онемела, и Евгения захлестнула такая волна боли, что потемнело в глазах, — давно, ох как давно он не испытывал ничего подобного!

Народ вокруг даже не понял, что произошло, ведь звук пистолетного выстрела вовсе не похож на взрыв, как это выглядит в кино, — он гораздо тише, и его вполне можно перепутать с хлопком петарды. Пальнуть вторично Пеньковская не успела: подоспевший Кайрат ногой выбил из рук женщины оружие, и пистолет отлетел на приличное расстояние. Повалив стрелявшую на бетон, парень рывком перевернул ее на живот, связав ей руки за спиной галстуком, сорванным с собственной шеи. К ним уже спешили люди в форме и в штатском, один из которых, вытащив из кармана носовой платок, аккуратно подобрал им пистолет, а другой, сняв пиджак и вывернув наизнанку, прижал его к окровавленному боку стоявшего на коленях Пака. Несколько человек принялись набирать номер скорой, но краем глаза Кайрат заметил и праздных зевак, проходивших мимо здания прокуратуры, которые останавливались и беззастенчиво снимали происходящее на свои телефоны — веяние времени, ничего не попишешь!

Опустившись на корточки рядом с боссом, Кайрат спросил:

— Евгений Михалыч, вы как?!

— Не фонтан, — пробормотал прокурор, поднимая голову. Его лицо приобрело сероватый оттенок, а губы стали практически белыми, что здорово напугало парня. Заметив это, Пак добавил, с трудом ворочая языком: — Но жить, видимо, буду: эта баба, к счастью, ни разу не снайпер…

Вдали, выбиваясь из общей густой какофонии городского шума, раздался вой сирены — то ли полицейской, то ли скорой.

* * *

Сидя на скамейке в больничном саду, Евгений наслаждался теплом солнечных лучей на своей бледной после двух недель, проведенных на больничной койке, коже. Первые дня три он не помнил: его щедро обкололи обезболивающими, и первым, что он увидел, открыв глаза, было лицо младшего брата.

— Доброго утречка! — с облегчением выдохнул Михаил, заметив, что Евгений на него смотрит. — Ну и здоров ты дрыхнуть, честное слово!

И он понял, что теперь все будет в порядке. Рана оказалась не опасной, но пуля задела крупную артерию, поэтому Евгений потерял много крови, прежде чем попал в операционную, и ему перелили почти три литра донорской. Восстанавливался он быстро, радуя врачей и родных. Два дня назад Евгению позволили выходить на улицу; до этого он мог передвигаться сначала по палате, а потом — только по больничным коридорам в обнимку с капельницей. За это время кто только его не посетил — даже Мерзлин притопал, чтобы сочувственно похлопать подчиненного по плечу и посетовать, что тот, в силу известных обстоятельств, не имел возможности услышать его пламенную и чертовски успешную речь на пресс-конференции. Даже Осман позвонил из Москвы, поинтересовался самочувствием прокурора и пожурил за то, что тот не слишком серьезно отнесся к его предупреждению. Суркова заглядывала не единожды. Она выяснила, что Пеньковская приобрела пистолет по наводке сокамерника сына, которого сначала посетил адвокат Кавтарадзе, а позже и она сама. Кавтарадзе все отрицал, да и несостоявшаяся убийца упрямо твердила, что все задумала в одиночку. Никто ей не помогал, а с сокамерником сына она, дескать, общалась лишь на предмет его самоубийства. О приобретении оружия Пеньковская якобы договорилась самостоятельно, а пистолет получила через камеру хранения на вокзале. Переписка велась через мессенджер с использованием «серого» мобильника, что не позволяло вычислить владельца. Но Суркова сказала, что тот самый сокамерник Пеньковского когда-то занимался переделкой газового и спортивного оружия в боевое, и пистолет, из которого ранили прокурора, оказался как раз из таких «франкенштейнов». Так что, судя по всему, это далеко не первый раз, когда проворачивается подобная афера. Дело передали в отдел по борьбе с незаконным оборотом оружия, и теперь это их ответственность.

Пока Евгений валялся в койке, приблизилось лето. В больничном саду распустились цветы белого и красного шиповника, и воздух наполняли его пьянящие ароматы. Неожиданно на посыпанной гравием дорожке, петляющей меж кустов и деревьев, прокурор заметил фигуру, показавшуюся знакомой. По мере ее приближения стало ясно, что он не ошибся: словно небольшой парусный фрегат, по направлению к нему двигалась Софья Арнольдовна Гай!

— О, так вы уже на ногах, — проговорила она вместо приветствия, внимательно изучая Евгения будто бы в попытке отыскать в его облике следы болезни. — Отлично выглядите, учитывая ситуацию!

— Какими судьбами? — поинтересовался он, проигнорировав двусмысленный комплимент. — Я думал, вы давно в столице нашей Родины, портите жизнь кому-то еще…

— Неужели я так сильно успела вам надоесть? — с усмешкой спросила она. — А мне казалось, мы неплохо поладили! Но не волнуйтесь: я здесь не по вашу душу.

— С чего бы мне волноваться? — пожал плечами прокурор.

— Действительно! — с улыбкой гиены согласилась Гай. — Признаю, Евгений Михайлович, сработали вы изящно — я бы даже сказала, виртуозно! Пеньковский мертв, его мамаша дожидается суда в СИЗО, Михеев пошел на попятную, а вы — раненый герой, спасший женщину и нашедший тело пропавшего давным-давно ребенка…

— Благодарю, Софья Арнольдовна, вы тоже сделали все возможное!

— В следующий раз я сделаю больше, — пообещала она.

— В следующий раз я лучше подготовлюсь.

Как называется та небольшая, но хищная и опасная пустынная кошка — каракал, кажется? Пак здорово смахивает на этого зверя: у него такое же гибкое, стройное, но мускулистое тело и полыхающие желтым огнем раскосые глаза. Говорят, каракалы хорошо приручаются — удастся ли ей приручить прокурора? Достойный противник. Он не просто достойно выкрутился из казавшейся безвыходной ситуации, но и раскрыл старое убийство — невероятное везение! Для нее стало бы честью поставить его на колени. Или, может, спасти в последний момент?

— Как удивительно удачно все сложилось, да? — хмыкнула Гай, покачиваясь с пятки на носок.

— Я бы предпочел, чтобы все сложилось иначе, — качнул головой Пак.

— В каком смысле?

— Чтобы Пеньковский остался жив и ответил по закону. И Шафиров — тоже.

— Кто-то может сказать, что их наказали высшие силы, — заметила представительница Генпрокуратуры, буравя собеседника острым как бритва взглядом. — Вы не согласны?

— К сожалению, я атеист.

— Признаться, я тоже. Но вы все равно должны быть довольны: куча народу отправится в места не столь отдаленные — и все благодаря вам!

— Я действительно был бы удовлетворен, если бы кое-какие обстоятельства не мешали моему безоблачному счастью.

— Что же это за обстоятельства, Евгений Михайлович?

— Очевидно же, что куклы умерли или сели, а кукловод остался на свободе!

— Вы так уверены, что есть кукловод?

— Думаю, для вас это тоже не секрет.

— Даже не представляю, о чем вы!

— Сомневаюсь. Будьте осторожны, Софья Арнольдовна: тот, кто так легко избавляется от свидетелей, ни перед чем не остановится.

Она задумчиво посмотрела на собеседника. Удивительно, как быстро восстанавливается этот парень: он выглядит почти так же, как в их первую встречу, — свеженький и гладкий, словно ничего и не случилось… Что у него за гены?!

— Поправляйтесь, — сказала Софья. — Вы нужны нам здоровым.

— Постараюсь вас не разочаровать, — усмехнулся он.

Развернувшись на каблуках, Гай зашагала прочь. Евгений глядел ей вслед, пока она не скрылась за кустами цветущего шиповника. Чутье подсказывало, что они еще встретятся, и азарт неизлечимого адреналинщика уже поднимал голову, заставляя кровь быстрее струиться по жилам. Что ж, он всегда за добрую битву!

— Кто эта баба?

Людмила подошла сзади так тихо, что даже чуткое ухо Евгения не уловило ее приближения.

— Представитель Генеральной, — ответил он.

— Так это она терзала тебя все это время? — нахмурилась Мила. — Догнать ее и накостылять по первое число?

— Не стоит: она не самый худший враг.

— Она старая.

— Но стильная.

— Неужто она тебе нравится?

— Не настолько, чтобы мечтать о новой встрече… Что в пакетах?

— Вкусняшки.

— Круто! — обрадовался он. — От больничной баланды меня уже воротит!

— Вот почему ты должен ценить меня и беречь как зеницу ока, понимаешь?

— У тебя есть ко мне претензии?

— Ты идеален во всем, кроме отношения к противоположному полу: каждый раз, как видишь красивые женские ноги, у тебя глаз горит!

— Было бы лучше, если бы я так реагировал на мужиков?

— Да ну тебя! — воскликнула Людмила и легонько стукнула супруга ладонью по щеке.

— Осторожнее, женщина! — поморщился он. — Я еще слаб и могу рассыпаться в любой момент, а ты будешь одна растить троих детей!

Мила ничего не сказала, выдавив улыбку. На самом деле ей вовсе не было весело, ведь всего пару недель назад она могла навсегда потерять мужа из-за сумасшедшей мамаши, решившей отомстить за своего сына-убийцу!

Евгений всегда казался Людмиле чем-то незыблемым, сильным и вечным, как горная цепь, но он всего лишь человек, и его жизнь хрупка как стекло… Однако она будет рядом и не позволит никому причинить ему вред, а если кто-то попытается, она разорвет его на тысячу частей, не колеблясь и не опасаясь последствий.

— Давай поедим, — предложила она, раскрывая сумку и расставляя на скамейке контейнеры с едой. — Ты должен вернуть килограммы, потерянные за время пребывания в больнице.

Вкусные запахи защекотали ноздри Евгения, перебивая ароматы шиповника. Мила вложила ложку в его руку, протянула миску с рыбным супом, и он с аппетитом приступил к трапезе.

Стоя за углом больничного корпуса, Полина наблюдала за происходящим. Она ждала ухода Гай, не желая сталкиваться с ней лицом к лицу, но потом неожиданно появилась жена Евгения, и Полина поняла, что временно упустила шанс встретиться с ним наедине. Что ж, она предпримет новую попытку. И еще, и еще — столько, сколько потребуется, чтобы его вернуть. Видит бог, ей есть что ему рассказать… Людмила ей не соперница!

Отступив в тень, Полина повернула к стоянке, где оставила машину.

К О Н Е Ц