Кресло тихо скрипнуло под ним, когда он откинулся на спинку и на мгновение прикрыл глаза.

Это была минута отдыха, которую он себе позволил.

Адмиральский кабинет на центральной базе восьмого флота сейчас встречал его каждое утро.

Казалось, только совсем недавно начался сегодняшний рабочий день, и вот он уже заканчивался. И каждое утро сейчас начиналось у вице-адмирала сейчас именно так, только он заходил в адмиральский кабинет, к нему начинался непрерывный поток посетителей, который не прекращался до самого вечера.

Он посмотрел на время, его рабочий день закончился уже больше двух часов назад, и он подумал, что давно пора двигаться в сторону домашней каюты. На это же ему даже непрозрачно намекал свет потолочных панелей, приглушённых сейчас до вечернего режима, и та особая, почти ничем не нарушаемой тишина, которая бывает на станции только глубокой ночью, когда вечно снующие по коридорам дроиды почти исчезают, и большая часть станции погружается в сон.

Он давно заметил за собой одну странность: чем тише становилось вокруг, тем громче звучали собственные мысли, будто тишина станции служила лишь усилителем для того.

Днём у него совсем не было времени, чтобы выделить минуту для того, чтобы просто сесть и подумать о себе из-за бесконечной череды докладов и совещаний.

Он переехал в этот кабинет совершенно неожиданно для себя, ведь он уже мысленно готовился к отставке и отправке на пенсию. А получилось всё с точностью до наоборот. Стоило только его зятю появиться на станции. Нет, конечно, он не собирался обвинять в произошедшем своего зятя, он прекрасно понимал, что тот здесь совсем ни при чём. Но это совпадение и ходившие слухи на станции его явно напрягали сейчас. Станция уже давно-давно обсуждала вначале гибель на станции главы контрразведки империи. И в этом большинство на станции обвиняли Алекса. Откуда-то стало известно на станции, что они подрались перед взрывами. Хотя все находившиеся в этом кабинете ещё до происшествия дали особую подписку о неразглашении всего произошедшего, в том числе и он. И эту расписку он не нарушил, но, видимо, разбитая физиономия Алекса, которую видели на станции. Всех навела на мысль, что взрывы, это месть Алекса главе контрразведки. Тем более что только он выжил после этих взрывов. А когда произошло нападение Теней и он в одиночку расправился с несколькими из них, эти слухи только усилились. Сейчас о нём на станции ходили слухи один хлеще другого, и его как временно командующего восьмым флотом это напрягало.

Открыв глаза, он задумчиво посмотрел на поток. Кабинет был просторным, с высоким потолком, но не нравился ему. Ему был гораздо привычнее его кабинет. Который он занимал много лет подряд.

Он перевёл взгляд на стену. Перед ним во всю стену тянулся обзорный экран — составной, собранный независимых модулей, каждый из которых мог при необходимости работать автономно, не завися от соседних, случись какой-нибудь сбой в общей сети управления. Сейчас панель показывала картинки, сменяющие друг друга в неспешном, заранее заданном ритме, обычный ночной режим демонстрации, рассчитанный скорее на то, чтобы создавать иллюзию присутствия в открытом космосе, чем нести какую-то полезную информацию. На ней красовалась россыпь неподвижных звёзд, среди которых плыли редкие тёмные силуэты кораблей, едва различимые на фоне холодного сияния дальних светил. Потом картинка менялась, и по экрану медленно, почти торжественно проплывал новейший патрульный крейсер, один из тех, что несли вахту на дальних рубежах.

Иногда по полированной поверхности стола на мгновение пробегал слабый зеленоватый отблеск отложенного в сторону рабочего планшета, скользил по отполированной поверхности и исчезал, будто его и не было никогда. На самом планшете, погружённом в спящий режим, изредка вспыхивал и гас крохотный индикатор входящих сообщений, командование никогда не спало полностью, и даже глубокой ночью кто-то из дежурных офицеров исправно рассылал сводки, запросы согласований и другую необходимую рутину.

Система приоритетов сообщений на планшете была настроена таким образом, чтобы беспокоить его лишь в случае действительно критических событий, всё остальное копилось тихой, немой очередью, дожидаясь утра.

Вице-адмирал невольно поймал своё отражение в тёмном стекле планшета: седина на висках стала гуще, чем полгода назад, под глазами залегли тени усталости, а форменный китель, который он так и не снял после вечернего доклада командованию флотов, вдруг показался ему тяжелее обычного, будто вместе с тканью на плечи легли и все нерешённые вопросы минувшего дня. Он машинально провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него груз последних недель, и на секунду задержал взгляд на собственных пальцах — крепких ещё, но уже с той характерной сухостью кожи, что появляется у разумных, слишком много лет проведших вдали от настоящего светила, среди искусственного освещения станции и кораблей. Он помнил время, когда эта сухость казалась ему просто внешним признаком старения, вроде седины, а теперь же, он всё чаще ловил себя на мысли, что это скорее клеймо профессии, чем возраста: печать десятилетий, проведённых там, где не бывает настоящего рассвета.

Немолодое уже тело налилось знакомой усталостью к концу рабочего дня, той самой, что накапливается не от одной бессонной ночи, усталостью, что не снимается ни сном, ни отдыхом, а лишь копится где-то глубоко внутри тебя. Врач флота, ещё месяц назад настойчиво рекомендовал ему хотя бы сутки полного покоя без докладов, без сводок, и привёл ему даже целый список показателей, снятых во время планового осмотра, из которых следовало, что нагрузка на сердечно-сосудистую систему давно превышает норму, допустимую для разумного его возраста и звания. Вице-адмирал тогда лишь коротко поблагодарил за заботу и, разумеется, не последовал совету ни на следующий день, ни через неделю: слишком многое сейчас зависело от того, чтобы он оставался на своём посту каждую минуту, а не отлёживался в каюте.

Сейчас, ощущая, как тяжелеют веки, он мысленно признал: врач, пожалуй, был прав, хотя вслух он в этом не сознался бы ни одной живой душе на станции. Ещё пять лет назад я бы этого даже не заметил, подумал он с лёгкой, почти беззлобной досадой на самого себя. Он усмехнулся своим мыслям и отвёл взгляд от отражения.

Однако другая мысль, стойкая и неотступная, не отпускала его весь этот день.

Да скоро ли он вернётся? — спрашивал он себя снова и снова, и вопрос этот крутился в его голове с самого утра. Периодически всплывал между докладами, между короткими совещаниями у него в кабинете, и каждый раз, стоило вице-адмиралу задержать взгляд на звёздном экране или потянуться за остывшим напитком, вопрос возвращался снова, настойчивый и упрямый. К концу дня он уже перестал считать, сколько раз за день ловил себя на этой мысли.

Разумеется, он думал об Алексе. Об Алексе Мерфе, своём зяте, которого он сам, своим приказом, был вынужден отправить на задание вместе с флотом. «Вынужден», — и это слово он повторял про себя особенно упрямо, будто хотел убедить самого себя в том, что иного выбора у него попросту не было, что не было ни единой лазейки, ни единого способа обойти приказ, не поступившись при этом присягой. Он мысленно говорил это себе снова и снова, и с горькой усмешкой признавал, что оправдание работает всё хуже с каждым разом.

И как ни странно, это звучало для него самого, но часть его была этому рада. Не самому заданию, конечно, нет, сама мысль о том, что Алекс сейчас где-то там, в неизвестности, выполняет задание, о котором лучше было не думать на ночь, не приносила ему радости. Рад он был обстоятельству, что было принято решение отправить именно его. А означало это одну простую и очень важную для вице-адмирала вещь: его зять ни в чём не виноват. Эта мысль, стоило её произнести про себя, каждый раз приносила ему уверенность в его собственных действиях и силах.

Будь иначе, будь хоть тень подозрения обоснованной, разведка и служба безопасности флота никогда, и ни при каких обстоятельствах не позволили отправить его вместе с эскадрой на это задание, как бы сильно сам вице-адмирал этого ни хотел, как бы ни давил на нужные кабинеты, используя все свои связи, накопленные за без малого сорок лет службы. Процедура допуска к боевому заданию такого уровня секретности предполагала многоступенчатую проверку. Значит, все те разговоры, что ходили по станции, за его спиной в коридорах станции, в кулуарных беседах офицеров и рядовых флота, о предательстве его зятя и о его работе на аварцев, рано или поздно стихнут сами по себе, уничтоженные этим простым и неопровержимым обстоятельством.

А он знал об этих разговорах куда больше, чем окружающие могли предположить: несколько доверенных ему подчинённых, преданных лично ему, время от времени и всегда с виноватым видом, заметно понижая голос, они пересказывали то, что доводилось услышать им в барах или коридорах станции. Одни офицеры, помоложе и погорячее, отзывались об Алексе с нескрываемой неприязнью, и Алекс с его туманным прошлым подходил для этого как нельзя лучше. Лишь немногие, подавали сдержанные голоса в защиту Алекса. Вице-адмирал их ценил особенно, они напоминали ему, что не вся станция превратилась в кипящий котёл сплетен. Теперь его зять возвращён на флот. Император вернул его адмиральское звание. Это хотя и не заткнуло всех его недоброжелателей, но заткнёт многих, и сказать им будет нечего, когда Алекс вернётся с боевого задания.

В том, что за годы, что Алекс считался погибшим, он не растерял ни капли своих боевых качеств, вице-адмирал не сомневался ни на секунду. Скорее наоборот он подозревал, что там, вдали от привычной для него флота и службы, зять стал только опаснее, острее, безжалостнее к себе и к противнику. Он не раз видел два исхода за долгую службу на флоте. Видел разумных, вернувшихся из долгого плена сломанными, неспособными более служить на флоте, и видел других, кого те же самые годы плена не только ни ломали, они делали из офицера заточенный как острая бритва клинок, который не гнулся и не ломался, и на флот уже возвращался уже совершенно иной офицер. Судя по всему, с Алексом произошло именно второе.

Алекс уже, по сути, доказал это, когда в одиночку, без поддержки, без прикрытия, приняв бой против напавших на них Теней там, где любой другой на его месте предпочёл бы отступить и вызвать подкрепление, он выбрал другой путь и, спасая его дочь и своего медика, бросил вызов Теням. Как он только после этого сумел выжить, до сих пор для него было загадкой, не поддающейся никакому рациональному объяснению. Видимо, сказалась везучесть его зятя или что-то другое, чему вице-адмирал пока не находил названия, хотя и подозревал, что дело здесь скорее в холодном расчёте, чем в слепой удаче, в которую он, если честно, никогда особенно не верил.

Он на мгновение вспомнил запись с камер наблюдения, которую ему принесли в тщательно опечатанной папке с грифом «только для командования». В папке оказалась всего одна небольшая пластинка с записью, снабжённая, как он позже заметил, тройным контуром защиты от несанкционированного копирования — редкая по нынешним меркам предосторожность, говорившая сама за себя о степени секретности материала.

На ней было то, что зафиксировали все камеры наблюдения, находившиеся в ангаре и на корабле, запись, снятая в разных ракурсах, но складывавшаяся в единую, но ясную последовательность событий, которую аналитики службы безопасности восстановили и синхронизировали. Он помнил, как офицер службы безопасности, демонстрировавший записи, сухощавый, педантичный, разумный с неизменно прямой спиной и тихим, лишённым эмоций голосом, то и дело останавливал плёнку и, тыча указкой в застывший кадр, повторял одно и то же: что Алекс действовал крайне нестандартно, будто действовал по какой-то иной, никому не известной школе.

Вице-адмирал не ответил ему тогда, лишь неопределённо повёл плечом, скрывая за этим жестом целую бурю противоречивых чувств: гордость, страх, что-то похожее на суеверный трепет перед тем, на что оказался способен его зять, к которому он уже несколько раз менял своё отношение за последние годы от настороженного недоверия к сдержанному уважению и обратно, но сейчас он был рад, что именно он являлся отцом его внуков.

Вице-адмирал поднялся из кресла и подошёл к обзорному экрану вплотную, оперевшись головой о холодную раму. Отсюда с этой точки, звёзды казались чуть ближе, а тёмные силуэты кораблей — чуть более осязаемыми. На краю панели тускло светился незавершённый доклад аналитического отдела: колонки цифр, диаграммы перемещения оширских патрулей за последнюю неделю, помеченные тревожным жёлтым кодом сектора, — код, означавший на языке штабных протоколов повышенную, но пока некритическую степень угрозы.

Доклад формировался автоматически, по данным, которые стекались на станцию каждые несколько часов с сети разведывательных буёв, разбросанных вдоль всей демаркационной линии, — сырые массивы телеметрии проходили через несколько ступеней фильтрации и анализа, прежде чем аналитики штаба сводили их в удобочитаемые сводки для командования.

Он бегло, уже в который раз за вечер, пробежал взглядом знакомые цифры, будто надеялся высмотреть в них что-то новое, чего не заметил в предыдущие четыре захода, но цифры оставались всё теми же цифрами: активность оширских кораблей у захваченной станции выросла на семнадцать процентов за неделю, а количество патрульных вылетов по ту сторону демаркационной линии выросло почти вдвое. Он раздражённо убрал голограмму, и она послушно свернулась в тонкую светящуюся нить, прежде чем погаснуть совсем.

Это, конечно, была неслыханная наглость со стороны напавших, но вот что не укладывалось у него в голове, так это то, что флот до сих пор, спустя столько дней, не ответил на этот совершенно недружественный выпад оширцев. По его глубокому убеждению ответ должен был последовать давно, и максимально жёстко, так чтобы ни у кого в приграничных секторах не осталось и тени сомнения в том, чем заканчиваются подобные провокации. Мало им было захвата станции.

Да, технически станция была построена оширцами. Но по всем действующим соглашениям, по праву присутствия и освоения, закреплённому не одним десятком международных протоколов, станция принадлежала теперь им, и точка. И раз уж так вышло, что вопрос со станцией повис в воздухе, застряв где-то между дипломатическими нотами и осторожными формулировками имперской канцелярии, которая, судя по последним сводкам, всё ещё надеялась решить дело исключительно средствами дипломатии, было бы правильно, по мнению вице-адмирала, собрать кулак всей эскадрой и в два счёта, без лишних слов, объяснить оширцам, кто здесь на самом деле главный.

Он мысленно, в который уже раз, прикинул расклад сил, необходимый для такого удара: сколько крейсеров понадобится для основного удара, сколько ударных групп для прикрытия флангов, сколько времени потребуется на развёртывание и согласование маршрутов. По самым скромным прикидкам выходило не меньше трёх ударных групп: одна для прямого давления на захваченную станцию, включающая линкоры и крейсера; вторая — для прикрытия тылового направления на случай, если оширцы решатся на отвлекающий манёвр на случай и начнут перебрасывать резервы из-за полосы разрушенных систем и третья, резервная, составленная преимущественно из быстроходных фрегатов, готовая войти в бой в любой момент, если первые две увязнут дольше расчётного времени.

Расчёты складывались привычно, почти механически, за сорок лет службы он проделывал такие прикидки сотни раз, и пальцы сами, будто без участия разума, выстраивали в воображении порядок построения эскадр, но, как всегда в последние дни, мысль неизменно упиралась в одно и то же: без Алекса и его корабля любой план казался неполным, будто в хорошо пригнанном механизме не хватало одной, но самой важной шестерни.

Он поймал себя на том, что за годы штабной работы усвоил один горький урок: любой, даже самый выверенный план хорош ровно до того момента, пока не столкнётся с непредсказуемостью живого противника, и оширцы, судя по последним донесениям, вовсе не выглядели разумными, готовыми действовать по учебнику. Оставалось лишь гадать, что предпримут они, если увидят на подходе объединённую эскадру: отступят ли, выторговывая время для переговоров, или, напротив, ответят с той же неожиданной дерзостью, с какой захватили станцию.

В дверь тихо постучали, как положено по уставу.

— Войдите, — отозвался вице-адмирал, медленно поворачиваясь в сторону входной двери, хотя взгляд его ещё на мгновение задержался на обзорном экране, на медленно плывущих по нему звёздах. Они всегда действовали на него умиротворяюще, эти холодные, равнодушные к любым флотским трагедиям звёзды, рассыпанные по бархатной черноте, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по тёмному стеклу горсть искр и забыл о них навсегда. В другой вечер он, пожалуй, задержался бы у экрана ещё на минуту, просто чтобы дать глазам отдохнуть от строк, отчётов и таблиц, но сейчас у вице-адмирала никакого умиротворения не было совсем.

Он успел ещё подумать, по многолетней штабной привычке, что в такой поздний час доклад редко приносит хорошие новости. За тридцать с лишним лет службы он выучил эту закономерность не хуже флотского устава.

Дверь с лёгким шипением разошлась в стороны, впуская в кабинет узкую полосу более яркого света из приёмной, на мгновение эта полоса разрезала полумрак кабинета пополам, скользнула по столешнице, по краю кресла, высветила пылинки, застывшие в воздухе, и погасла, стоило створкам сомкнуться за вошедшим. Флаг-лейтенант Ковак вошёл в кабинет быстрым уверенным шагом.

Молодой офицер, ему ещё не было и тридцати, но в глазах его уже поселилась та сдержанная серьёзность, которая появляется у разумных, слишком рано узнавших цену докладов начальству, начинавшихся со слов «связь потеряна».

Вице-адмирал помнил его ещё совсем молодым, нескладный лейтенант, только окончивший флотское училище, появившийся на центральной базе флота, он путался в порядке докладов, дважды за одну неделю умудрился перепутать местами сводки, за что получил от третьего заместителя командующего короткий, но выразительный разнос. Годы обточили эту неуклюжую старательность до полезной, почти хирургической точности, сейчас в этом подтянутом офицере трудно было узнать того нескладного юношу.

На его лице сегодня была видна усталость, едва заметная в тусклом свете кабинета, залёгшая тонкими тенями под глазами, но от внимательного взгляда вице-адмирала не укрывшаяся. Верный знак того, что и сам флаг-лейтенант не находил в последних сутках ни минуты, чтобы заняться собственным внешним видом: китель был выглажен наспех, ворот сидел чуть криво. На его форме под левым нагрудным карманом виднелась едва заметная отметина, потёртость или масляный след, видимо, следствие недавнего ремонта в одном из технических отсеков, куда он, судя по всему, спускался лично, прежде чем идти с докладом в этот кабинет, не побоявшись испачкать китель ради того, чтобы своими глазами убедиться в исправности оборудования связи, а не доверять чужим словам.

Вице-адмирал не в первый раз ловил себя на мысли, что именно эта черта, готовность лично проверить все данные и каждую цифру в них, прежде чем доложить их командующему, и продвинула Ковака по службе, сделав его незаменимым флаг-лейтенантом, куда более ценным для него, чем иные штабные аналитики с гораздо более внушительным послужным списком, чем у этого парня. Штабная аналитика без проверки данных — это, в сущности, красиво оформленное гадание, а Ковак гаданий не любил, он однажды так и сказал, вспомнил вице-адмирал с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

Планшет в руке лейтенанта был потрёпан по краям, экран покрыт сеткой мелких царапин, очевидное свидетельство того, что эта вещь у него служила не для парадных докладов перед начальством, а для ежедневной, будничной работы, в которой порой было не до бережного обращения с техникой. Вице-адмирал посмотрел на этот планшет и, признаться, многое понял ещё до того, как прозвучало первое слово доклада: раз Ковак явился с рабочим планшетом, значит, времени на подготовку красивой презентации у него попросту не было.

После чего вице-адмирал, не спеша, прошёл к своему креслу и сел в него, позволив себе несколько лишних секунд, не столько для того, чтобы устроиться удобнее, сколько для того, чтобы собраться с мыслями перед тем, что неминуемо должно было последовать.

— Господин вице-адмирал, разрешите доклад, — произнёс флаг-лейтенант, вытянувшись чуть сильнее обычного, и в голосе его, ровном и уставном, вице-адмирал, за годы службы научившийся слышать то, что скрывается за уставными формулировками, всё же уловил заметное напряжение.

— Докладывайте, — коротко разрешил вице-адмирал, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично, а флаг-лейтенант не почувствовал, что этот вопрос тревожил его самого уже не первые сутки, превращая обычную штабную рутину в утомительное ожидание.

— Поисковая группа завершила третий цикл сканирования сектора, — начал Ковак, чуть подавшись вперёд и на мгновение сверившись с планшетом, будто хотел удостовериться, что не перепутает ничего в докладе командующему флотом. — Гиперпространственный след корабля адмирала Мерфа по-прежнему не читается. Ретрансляторы дальней связи молчат уже не первые сутки, не передают никаких данных. Разведывательные буи не зафиксировали ни одного всплеска активности передатчиков, ни на аварийных частотах, ни на штатных каналах эскадры. Все три буя в назначенных точках выполнили полный цикл сканирования всех диапазонов, включая резервные аварийные частоты. Данные продублированы и перепроверены дважды, расхождений не выявлено.

Вице-адмирал коротко кивнул, стараясь не выдать голосом того, что творилось внутри, а внутри в этот момент было тревожно, очень тревожно.

— Причина потери связи установлена? — спросил он, и голос его прозвучал ровнее, чем ему самому казалось возможным в ту минуту.

— Никак нет, господин вице-адмирал. Инженеры допускают три версии, — Ковак слегка нахмурился, явно припоминая формулировки технического отчёта дословно, будто боялся исказить хоть слово перед командующим флотом. — Первая: повреждение передатчика линкора в результате боевых повреждений. При таком раскладе восстановление связи потребовало бы либо ремонта в доке, либо, при удаче, ремонта на месте, что может занять от нескольких часов до нескольких суток в зависимости от характера повреждений.

— А вторая и третья? — поторопил вице-адмирал, хотя обычно не позволял себе перебивать доклад.

— Вторая версия: естественная гиперпространственная тень от близкой аномалии, — продолжил Ковак, чуть заметно сбившись с ритма от вопроса, но тут же вернув голосу прежнюю уверенность. — По расчётам навигаторов, в том секторе зафиксирована нестабильность гиперпространственной плотности, способная на срок до нескольких суток экранировать любые передачи с линкора. И третья: намеренное радиомолчание по приказу самого адмирала, в целях скрытности, — вариант, при котором отсутствие сигнала как раз и является сигналом, что операция проходит по плану.

После этого потока профессиональных терминов вице-адмирал лишь поморщился. Всё это он и без того прекрасно понимал и помнил: в системе, где сейчас должен был находиться Алекс, местное светило отличалось сильной радиационной активностью, создающей серьёзные естественные помехи для дальней связи, факт, который он выяснил ещё когда изучал маршрут эскадры перед вылетом, склонившись тогда над голографической картой сектора едва ли не до рассвета. Но Алекс изменил маршрут эскадры, и они прыгнули совсем по другому маршруту, обстоятельство, о котором сам вице-адмирал узнал лишь постфактум, из короткой сводки, и которое до сих пор не давало ему покоя.

— Третий вариант, вероятнее всего, — сказал он скорее себе, чем лейтенанту, и в голосе его прозвучала едва уловимая, почти незаметная нотка облегчения, которую он тут же попытался скрыть, побарабанив пальцами по подлокотнику кресла. — Алекс всегда предпочитал тишину докладу, который может навести на его эскадру корабли противника.

— Позволю себе заметить, господин вице-адмирал, — осторожно вставил Ковак, явно взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его вслух, и чуть подавшись вперёд, будто сам не был до конца уверен, что имеет право на возражение, — что вторая версия тоже подтверждается косвенно. Навигационный отдел ещё позавчера зафиксировал в том рукаве колебание пространственной плотности на уровне трёх целых семидесятых по шкале…

Он замолчал, увидев, что вице-адмирал снова поморщился, — но, помедлив секунду и решив всё-таки не отступать, закончил фразу, чуть повысив голос, будто это придавало словам больше веса:

— При такой аномалии данные с корабля могут буквально раствориться в фоновом шуме, и даже наши лучшие специалисты не способны отличить его от естественных флуктуаций пространства. Инженеры уже трое суток бьются над алгоритмом фильтрации, но пока безуспешно, — хотя, как мне доложили сегодня утром, старший специалист отдела дальней связи полагает, что к исходу завтрашних суток удастся выделить хотя бы фрагменты полезного сигнала из общего шума.

— Значит, аномалия могла прикрыть их от чужих сенсоров не хуже, чем от наших, — заметил вице-адмирал.

— Совершенно верно, господин вице-адмирал, — с готовностью подтвердил Ковак, и на лице его на мгновение проступило облегчение от того, что его слова были услышаны и не отвергнуты с ходу. — Если аварские или оширские патрули искали их тем же способом, что и мы, у аномалии был равный шанс скрыть адмирала от всех заинтересованных сторон одновременно.

Если бы только оширские или аварские патрули, подумал вице-адмирал, и от этой мысли ему стало ещё неуютнее. Они были противником понятным: регулярные приграничные силы соседних империй, придирчивые к любому нарушению их границ, но, по крайней мере, действующие по известным уставам и протоколам, с которыми штабные аналитики флота были знакомы едва ли не лучше, чем с собственными. Но кого сейчас только не встречалось по свежим данным разведки в этом неспокойном секторе. Даже тех же архов недавно видели, недалеко от этой системы, а они всегда обитали далеко на севере, на ничейной территории, ближе всего расположенной к аварской границе, и появление их само по себе было тревожным знаком. Встреча с ними в текущей обстановке не сулила ничего хорошего ни адмиралу, ни всей операции. Там же, около той системы регулярно встречались как оширские, так и аварские пираты. Пираты-одиночки, конечно, для Алекса они не представляли никакой угрозы, он бы разобрался с ними на раз два, но их активность в последнее время сильно выросла, и они стали часто объединяться для нападений, сбиваясь в эскадры, которые уже не так легко было списать со счетов.

Вице-адмирал коротко кивнул, поощряя Ковака продолжать, и жестом указал на свободное кресло у стола, — жест, который он делал почти машинально, зная заранее ответ, — но Ковак, как обычно, остался стоять, сколько бы раз вице-адмирал ни предлагал ему этого сделать.

— Продолжайте сканирование, — произнёс наконец вице-адмирал, стараясь, чтобы его приказ прозвучал твёрдо, без и тени сомнения, которое роилось у него внутри. — Расширьте сектор поиска, они могли покинуть систему и подключите к анализу разведывательный корвет, — у него самые чувствительные сенсоры дальнего действия во всём флоте, способные засечь энергетическую сигнатуру линкора даже сквозь слабое гиперпространственное искажение.

— Будет сделано, — отозвался Ковак и сделал пометку на планшете, коротко скользнувшем по его руке голубоватым отблеском рабочего интерфейса; судя по тому, как быстро задвигались его пальцы по сенсорной поверхности, он уже прикидывал маршрут корвета и расчётное время выхода на позицию, попутно бормоча себе под нос какие-то цифры, — то ли координаты, то ли расчётное время прыжка. — Разрешите уточнить: держать прежний график докладов, каждые шесть часов, или перейти на ежечасный, учитывая расширение сектора?

— Каждые шесть часов, — ответил вице-адмирал, на мгновение задумавшись, взвешивая нагрузку на и без того измотанную смену связистов, которые несли вахту уже третьи сутки почти без отдыха. — Не изматывайте дежурную смену сверх меры, но и медлить с новостями тоже не стоит. Усталый связист пропускает сигналы не хуже, чем гиперпространственная аномалия, а нам сейчас как раз меньше всего нужна упущенная деталь.

— Слушаюсь, — коротко ответил Ковак и сделал ещё одну пометку на экране планшета.

Он помедлил, явно борясь с желанием сказать что-то ещё, явно взвешивая, стоит ли говорить, переступил с ноги на ногу, почти незаметно, но от внимательного взгляда командующего это не укрылось, и всё же он решился:

— Господин вице-адмирал, на нижних палубах опять говорят про адмирала. Не всё, что говорят, приятно слышать, — Ковак заметно понизил голос, будто сами эти слова были ему в тягость, и на мгновение отвёл взгляд куда-то в сторону обзорного экрана, словно ища там поддержки. — Особенно среди технического персонала, там сегодня был неприятный разговор, некоторым пришлось напомнить о субординации, причём, насколько мне доложили, разговор шёл на повышенных тонах, едва не дошло до рапорта дежурному офицеру.

— И что же именно там говорили? — спросил вице-адмирал спокойно, почти буднично, стараясь, чтобы ни один мускул на его лице не выдал внутреннего напряжения.

— Разное, господин вице-адмирал. По большей части глупости, — Ковак говорил медленно, тщательно подбирая слова, будто заранее раскаиваясь в том, что вынужден их произносить, и голос его звучал глуше обычного, — что адмирал нарочно затягивает лечение, чтобы избежать разбирательства по факту взрыва и гибели начальника контрразведки.

— Кто именно позволил себе подобные высказывания? — спросил вице-адмирал, стараясь, чтобы вопрос прозвучал без нажима.

— Двое из технического отдела, господин вице-адмирал, из смены старшего механика Древа, — ответил Ковак, чуть замявшись и опустив взгляд на планшет, явно не желая называть конкретные имена без крайней необходимости. — Оба на хорошем счету, оба прежде замечены не были ни в чём подобном. Полагаю, дело скорее в усталости и общем напряжении последних суток, чем в злом умысле, — третьи сутки повышенной готовности сказываются на всех без исключения, и на офицерах, и на рядовом составе.

— Взысканий не назначать, — решил вице-адмирал после короткой паузы, взвесив всё, что услышал, — но передайте старшему механику, чтобы присматривал за настроениями в смене. Усталые языки развязываются быстрее пьяных голов, а мне сейчас меньше всего нужны лишние разбирательства среди технического персонала.

— Слушаюсь, — кивнул Ковак, и на лице его на мгновение отразилось нечто похожее на облегчение, — видимо, он ожидал более сурового распоряжения и рад был его не услышать; плечи его едва заметно опустились, будто с них сняли невидимый груз.

Лейтенант коротко склонил голову, всем видом выражая, что верит своему командиру, хотя лицо его при этом осталось прежним, сдержанным, а в глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на сомнение, мимолётное, почти неуловимое, но вице-адмирал, за годы штабной службы научившийся читать подчинённых не хуже сводок разведки, всё же его заметил и предпочёл не заметить вслух.

Ковак вышел так же быстро, как вошёл, развернувшись у самого порога чётким, отработанным движением, коротко козырнув на прощание. Дверь мягко зашипела, закрываясь, и кабинет снова накрыла тишина, — на этот раз ещё более плотная, будто короткий разговор лишь оттенил её, а не разбавил, и в этой новой тишине особенно отчётливо стал слышен далёкий, ровный гул генераторов где-то в недрах корабля, тот самый гул, что сопровождал вице-адмирала уже который год и давно стал почти неслышимым, — пока такие вот вечера не заставляли его вслушиваться в него заново, будто в этом мерном гуле можно было расслышать ответ на все мучившие его вопросы.

Вице-адмирал посмотрел ему вслед, его лицо становилось всё более хмурым.

— Слова стихнут сами, как только Алекс вернётся. А он вернётся! — произнёс он вслух, обращаясь то ли к пустому кабинету, то ли к самому себе, и в этих словах прозвучала не столько уверенность, сколько попытка убедить себя в том, во что ему отчаянно хотелось верить.

Жаль, чертовски жаль, что именно сейчас Алекса отправили на это непонятное, наспех согласованное задание, о деталях которого вице-адмирал знал ровно столько, сколько ему позволялось знать по грифу секретности, и ни словом больше. Приказ о вылете пришёл откуда-то из верхних эшелонов командования, минуя обычные каналы согласования, с пометкой, повышавшей уровень секретности сразу на две ступени против стандартного, и даже ему, командующему флотом, в чьём подчинении формально находился адмирал, не сочли нужным раскрыть истинную цель операции, ограничившись лишь общими словами о сохранении секретности в интересах ведущихся там научных разработок. Обстоятельство, которое, признаться, задевало его самолюбие командующего флотом сильнее, чем он готов был признать даже самому себе, и теперь, в тишине опустевшего кабинета, стоило ему вспомнить, каким сдержанным и немногословным был Алекс перед вылетом, будто и сам догадывался, что возвращение может затянуться куда дольше, чем значилось в предварительном плане операции.

Дверь в кабинет закрылась, и в кабинет снова наступила тишина. Вице-адмирал откинулся в кресле, и старая обшивка кресла под спиной чуть слышно скрипнула, отозвавшись знакомым, почти уютным звуком. Кресло было старого образца и служило ему многие годы исправно, повидав на своём веку не один десяток докладов, совещаний и бессонных ночных дежурств. Он уже сроднился с ним настолько, что не представлял себе кабинета без этого потёртого, продавленного в нужных местах силуэта, и оно переехало из его бывшего кабинета вместе с ним в этот, адмиральский. Он не позволил хозслужбе списать его, хотя заявки на его утилизацию подавались ими трижды. Отвечал им, что они спишут кресло в утиль только вместе с ним самим, и на этом переписка каждый раз обрывалась.

Хотя на станции уже был вечер, но китель на вице-адмирале сидел безукоризненно, ни единой складки, орденские планки выровнены с точностью, будто он собирался не в собственный кабинет на ночь глядя, а на смотр перед императорской комиссией. Но лицо, если приглядеться, выдавало то, что не способен был скрыть ни один, даже самый парадный, мундир: ту особую усталость, что копится не за одну бессонную ночь, а за годы, усталость, въевшуюся в выражение лица. Она почти сразу появлялась на его лице, стоило ему остаться наедине с самим собой.

Вице-адмирал тяжело вздохнул, вспоминая детали только что прошедшего разговора.

Будь Алекс здесь, сейчас, рядом с ним в соседнем кабинете, они бы уже собрали ударный кулак флота и быстро, без долгих дипломатических расшаркиваний, без бесконечных согласований с имперской канцелярией, объяснили бы оширцам, чем заканчиваются подобные нападения. Он живо представил себе, как это было бы: короткое совещание, десяток чётких распоряжений, и уже через несколько часов эскадра под командованием Алекса вылетала бы на исходные позиции.

Но Алекс улетел, и связь с ним пропала по неизвестной причине.

Молчание было слишком длительным, таким, какое оставляет после себя либо намеренная маскировка сигнала, либо нечто куда хуже, о чём вице-адмирал старался вслух не думать, гоня саму мысль на самый дальний край сознания, будто боялся, что, произнесённая даже мысленно, она сделается ближе к правде. А сейчас Алекс был бы нужен вице-адмиралу как никогда прежде, не столько как боевой офицер флота, сколько как единственный разумный, с которым можно было поговорить без оглядки на звания и протокол, без необходимости взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести.

Вернись он и его жёны, наконец, успокоились бы. Ведь только он умел влиять на жён. А у него так с дочерью не получалось сейчас.

Она его винила в отправке Алекса и во всём, что за этим последовало, будто это была его вина, а не приказ императора, который он, как офицер, попросту не мог не выполнить.

Слишком много раз он уже пробовал их успокоить и с ними договориться, подбирая слова так осторожно, как сапёр выбирает, куда поставить ногу на минном поле, и как он не старался, все эти попытки заканчивались лишь новой волной обид и ещё более длительного молчания.

Если бы всё зависело только от меня, я бы вернул его сюда одним приказом, подумал вице-адмирал, и в этой мысли не было ничего, кроме горечи разумного, привыкшего командовать тысячами разумных, но бессильного изменить хоть что-то в собственной семье.

Приказы императора никогда не отменяются ради того, чтобы дед мог видеть внуков по вечерам.

И вот теперь по вечерам он не видел внуков. Хорошо хоть, они по-прежнему часто заглядывали к нему, когда гуляли по станции с няней и телохранительницей, всегда шумные, всегда взбудораженные, всегда с целым ворохом новостей, которые непременно нужно было сообщить деду.

Макс обычно первым делом рассказывал про технический кружок, куда его водили, взахлёб перечисляя названия деталей, половину которых сам выговаривал с трудом, спотыкаясь на непослушных согласных и от нетерпения размахивая руками, будто одними жестами мог объяснить деду устройство сервопривода лучше, чем словами.

— Дед, а там настоящий сервомотор, нам его разрешили разобрать! — выпалил он в предыдущий раз, захлёбываясь словами, глаза у него при этом горели тем особым, ничем не замутнённым восторгом, какой бывает только у детей, впервые прикоснувшихся к настоящей, а не игрушечной технике.

Этот кружок для них организовала Лера с его согласия. Он выделил для этого двоих флотских девушек-техников, хороших знакомых Леры, которые с удовольствием занимались с детьми разной техникой, охотно откликнувшись на просьбу Леры, хотя формально это никак не входило в их основные обязанности по обслуживанию станционных систем.

— Три шестерёнки, значит, — со всей серьёзностью, на какую был способен, отозвался тогда вице-адмирал, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди с видом строгого экзаменатора, и в глазах у него мелькнула еле заметная смешинка. — А передаточное число ты уже посчитал, инженер?

— Ну… — замялся мальчик, наморщив лоб так, что на переносице у него собралась смешная детская складка, явно застигнутый врасплох вопросом, и на миг умолк, впервые за вечер потеряв нить разговора, беспомощно посмотрев на деда, будто надеясь, что тот сжалится и подскажет ответ.

А девочка, воспользовавшись заминкой брата, стояла рядом, скрестив руки на груди с видом разумного, у которого накопилось нечто куда более важное, и, едва он замолчал, тут же перехватывала слово, не дав деду и секунды на раздумье:

— А Марта опять всем говорила, что её мама главнее твоей, дед, ну разве это не глупо? — выносила она приговор с той бескомпромиссной серьёзностью, какая бывает только в её возрасте, притопывая ногой для убедительности и всем своим видом показывая, что вопрос этот куда важнее каких-то там шестерёнок.

— Конечно, глупо, — согласился вице-адмирал с самой торжественной миной, на какую был способен, стараясь при этом не улыбнуться слишком явно, чтобы не обесценить серьёзность момента в глазах внучки.

— Вот и я говорю! — воодушевилась девочка, приободрённая поддержкой, и тут же начинала пересказывать во всех подробностях, кто из соседских детей, что именно сказал и в каком порядке, размахивая руками так, будто разыгрывала целое представление в лицах, то повышая голос, изображая возмущённую Марту, то понижая его до заговорщицкого шёпота, передавая реплики остальных участников этой детской драмы.

Вице-адмирал в такие минуты честно старался слушать обоих сразу, кивал, поддакивал невпопад, и оба, кажется, прекрасно об этом знали, но всё равно продолжали, потому что дело было не в ответах деда, а в самой возможности выговориться, — а он, глядя на их раскрасневшиеся, увлечённые лица, чувствовал, как где-то под рёбрами тёплой волной расходится то самое, ни с чем не сравнимое счастье, которое умеют дарить только внуки, — счастье настолько простое и настолько полное, что рядом с ним меркли даже самые торжественные моменты его долгой службы.

С другой стороны, другая мысль каждый раз оставляла у него неприятный осадок где-то в глубине груди, тяжёлый и вязкий, как машинное масло, застывшее на морозе. Он никогда не забывал, что вместе с Алексом улетела и его бывшая жена. Её возвращения он, признаться честно, совсем не жаждал и не считал нужным скрывать это даже от самого себя, хотя вслух, разумеется, никогда бы этого не произнёс — не та ситуация, чтобы демонстрировать личные симпатии и антипатии перед подчинёнными.

Он успел заметить, как в первые недели она отнеслась к внукам без особой теплоты, почти формально, будто исполняла давно надоевшую обязанность, отбывая положенное время визитов по расписанию: короткие, дежурные объятия, пара вежливых вопросов об успехах в учёбе — и всё это с тем отсутствующим выражением лица, какое бывает у разумных, чьи мысли давно заняты чем-то совсем другим, куда более важным для них самих.

Но затем её позиция явно смягчилась — слишком явно, слишком быстро, чтобы быть случайной. Визиты стали чаще, вопросы конкретнее. Она уже интересовалась не общими успехами внучки, а конкретно тем, какие предметы даются девочке легче остальных, а однажды она и вовсе задержалась у них на два часа сверх обычного, чего за ней прежде не водилось, засыпав няню вопросами о распорядке дня детей, об их привычках и о том, с кем они дружат на станции, — вопросами дотошными, почти въедливыми, какие задают не из праздного любопытства, а с определённой, заранее продуманной целью. И он хорошо видел, что она что-то задумала. Особенно насчёт девочки. Вице-адмирал готов был поставить месячное жалованье на то, что она уже видит внучку в рядах имперской безопасности, представляет себе будущее, расписанное наперёд по чужим лекалам, тогда как сам он хотел совсем иного: чтобы оба, когда подрастут, пошли по его стопам, во флот, туда, где, как ему казалось, разумный всегда точно знает, на чьей он стороне, и где границы верности проведены чётче, чем где бы то ни было ещё.

Он перевёл взгляд на голографическую фотографию на краю стола — небольшую, скромную рамку светового поля, слегка мерцающую по краям от старости самой проекционной матрицы, — и в ней двое: мальчик и девочка, оба смеются, оба тянут руки к объективу, будто хотят выбраться прямо из снимка и оказаться здесь, в этом кабинете, рядом с ним.

Вице-адмирал смотрел на голограмму с той тёплой, ничем не замутнённой любовью, какая бывает только у деда, и на короткое время позволил себе забыть и про молчащие ретрансляторы, и про оширцев, и про теней.

Мои любимцы, — подумал он, и в груди у него потеплело, будто эта простая мысль сама по себе была способна отогреть застарелую усталость. — Что бы ни случилось дальше со станцией и с флотом, я сберегу для них будущее, в котором дед снова сможет укладывать их спать по вечерам, рассказывать им нелепые старые истории про дальние звёзды и не думать, хотя бы до утра, ни о молчащих передатчиках, ни о зяте, затерянном где-то на самом краю известной карты.

Вице-адмирал уже поднялся из кресла, разминая затёкшую спину коротким, привычным движением плеч, и собирался отправиться к себе в каюту, когда во входную дверь негромко поскреблись — не постучали, а именно поскреблись, коротко и нетерпеливо, так как умеют только дети. Он невольно улыбнулся, и усталость на его лице на миг стёрлась, разгладилась, будто её и не было вовсе, и сразу же без малейшего промедления, открыл входную дверь. В то же мгновение в кабинет с хозяйским видом протиснулись две довольные детские физиономии, оттесняя друг друга плечами в стремлении оказаться внутри первыми, толкаясь локтями и на ходу перебивая друг друга взволнованным шёпотом, который тут же перерос в обычный для них разноголосый гвалт.

— Деда… а что у тебя есть интересного? — поинтересовалась Алекса, деловито, по-хозяйски осматриваясь в адмиральском кабинете, будто заранее прикидывая, где могут храниться самые любопытные вещи, и уже почти успела зацепиться взглядом за один из ящиков массивного стола.

— У меня много чего для вас припасено, — тут же радостно сообщил им вице-адмирал, посматривая при этом в сторону входной двери, привычка старого офицера, никогда не упускающего из виду периметр, даже в минуты семейного счастья, привычка, въевшаяся настолько глубоко, что он и сам порой не замечал, как машинально отслеживает все выходы из помещения.

Так как за внуками больше никто в кабинет не зашёл, он понял, что они пришли с няней и телохранительницей: обе, судя по голосам, остались у него в приёмной и негромко переговаривались с секретарём, который уже готовила им напитки и явно не собирался их сегодня отпускать без чашки чего-то вкусного. Няня, судя по обрывкам разговора, долетавшим сквозь неплотно прикрытую дверь, в очередной раз извинялась за то, что дети «опять вырвались вперёд, не дав ей и слова сказать», голос её при этом звучал виновато и немного смущённо, будто она всерьёз считала это своим упущением, а телохранительница, молчаливая, суровая на вид разумная, судя по всему, лишь коротко хмыкнула в ответ, привычно оставшись у самой двери кабинета, откуда ей было удобнее держать в поле зрения оба выхода из приёмной, ни на секунду не позволяя себе расслабиться даже здесь, в самом безопасном месте станции. Матерей с ними не было. Они снова занималась своими делами на станции. Вице-адмирал не особенно интересовался, чем именно, но примерно итак знал — перед отлётом, три года назад, Алекс успел сообщить им координаты мест собственных боёв с аварцами, и обе его жёны тогда быстро организовались, захватили и распродали немало разного добра с мест тех сражений, и с тех пор так и промышляли перепродажей флотских трофеев, в общем, времени даром не теряли, а вице-адмирал предпочитал в это не вмешиваться, хотя порой ловил себя на мысли, что подобная деловая хватка внушает ему невольное уважение.

— Дед, а я посчитал! — вдруг встрял Макс, спустя добрых полминуты после заданного вопроса, явно всё это время мысленно перемножавший числа и, судя по горделивому выражению лица, наконец добравшийся до ответа, весь подавшись вперёд от нетерпения поделиться результатом. — Если первая шестерёнка на десять зубьев, а последняя на тридцать, то, получается, в три раза медленнее крутится, только… только в другую сторону!

— Вот это по-нашему, — искренне восхитился вице-адмирал, потрепав внука по вихрастой макушке, и мальчик расцвёл от гордости так, что даже сестра на миг примолкла, признавая его временное превосходство, хотя по её насупленным бровям было видно, что смиряется она с этим крайне неохотно и уже готовит достойный ответ.

— А если между ними ещё одну шестерёнку поставить, направление снова изменится? — решил уточнить вице-адмирал, не желая упускать случая, продолжить урок, ведь редкие минуты, когда внук по-настоящему увлечён техникой, стоило использовать сполна.

— Наверное… да! — неуверенно откликнулся мальчик, снова наморщив лоб, и тут же, спохватившись, добавил уже увереннее: — Да, точно да, промежуточная шестерёнка не меняет передаточное число, просто крутит в другую сторону, нам так Лера объясняла!

Вскоре вице-адмирал уже сидел в кресле, по обоим сторонам у него привычно расположились внуки, и щёлкал пальцами перед самым носом Алексы, разворачивая перед ней крошечный фейерверк голографических искр — старый фокус, которому его когда-то, ещё мальчишкой, научил собственный дед. Искры вспыхивали синим и золотым, крошечными изломанными нитями разбегались от кончиков пальцев и гасли, не долетев и до середины ковра, совсем безобидная, декоративная проекция, не способная, ни обжечь, ни разрядиться, но оттого ничуть не менее завораживающая для детского взгляда. В те времена голографические проекторы миниатюрных размеров вживляли прямо в перстень, крошечный кристалл-накопитель прятался под ободком, почти невидимый глазу, и питался от тепла собственной руки владельца, накапливая за день ровно столько энергии, сколько требовалось для короткого вечернего представления, и вице-адмирал до сих пор носил тот самый перстень, подарок деда, потемневший от времени, местами стёршийся до основы металла, но исправно работающий, как в первый день. Макс устроился рядом, привалившись к его плечу всем своим тёплым, ещё по-детски округлым телом, и старательно делал вид, будто ему совершенно неинтересно, хотя глаза его следили за каждой вспышкой света с той же незамутнённой, почти хищной жадностью, что и у сестры.

Вице-адмирал был счастлив. По-настоящему без всякой примеси тревоги, так как бывает счастлив разумный, доживший до седины и получивший в награду не звания и не благодарности командования, а вот эту тяжесть тёплого детского тела на сгибе локтя и радостный, ничем не сдерживаемый детский смех. От внука пахло чем-то сладковатым, не то печеньем, не то леденцом, припрятанным в кармане ещё с прогулки, и этот простой, бесхитростный запах отчего-то трогал его сильнее, чем любая парадная речь, произнесённая в его честь за все годы службы. Он ощущал, как за одним только этим вечером, нелепым, коротким, ничем не примечательным, стираются, пусть и ненадолго, все звания, все тревоги о молчащих ретрансляторах, все донесения с грифом «срочно», лежащие сейчас забытой стопкой на краю стола.

— Ещё деда, ещё! — потребовала Алекса, хлопнув в ладоши так, что искры голограммы брызнули в стороны и растаяли, не долетев до пола, а она уже нетерпеливо подпрыгивала на месте, требуя продолжения представления.

— Сейчас звёздочка моя, только…

Договорить он не успел. Дверь кабинета отворилась без стука, без сигнала на панели, а это значило: свои, — и вице-адмирал машинально, ещё не отрывая взгляда от голограммы искр, отметил про себя эту деталь, прежде чем поднять глаза. На пороге, запыхавшись, будто спешила через полстанции, возникла Мила.

Фокус с искрами рассыпался у него между пальцев сам собой. Крошечные огоньки, которые он обычно вызывал одним ленивым движением запястья, чтобы порадовать внуков, вдруг погасли, будто кто-то невидимый одним щелчком обесточил всю цепь. Секунду назад он ещё чувствовал привычное покалывание в кончиках пальцев от сдерживаемого разряда, слышал сопение Алексы, которая всегда затаивала дыхание в самый напряжённый момент фокуса, ждала того самого мига, когда искры взметнутся веером и рассыплются золотой пылью над её ладошками, — и вот уже ничего этого нет, осталась только пустая, чуть подрагивающая ладонь. Кабинет вдруг показался ему слишком большим и слишком тихим, несмотря на гул вентиляции и далёкое, едва различимое сквозь броневую переборку дыхание станции. Хватило одного взгляда на лицо собственной дочери, чтобы всё остальное вылетело у него из головы напрочь. Он слишком хорошо знал это выражение, чтобы спутать его с чем-то другим: так Мила смотрела только тогда, когда решение было уже принято, и оставалось лишь озвучить его вслух.

Ещё девчонкой, Мила точно так же замерла в дверях его каюты. Тогда она вошла, чтобы сообщить, что разбила его любимую детскую игрушку, фигурку старого разведывательного корабля, сделанную его дедом, и не ушла, пока он не выслушал всю историю до конца, всхлипывая и путаясь в словах, хотя меньше всего на свете он хотел в тот вечер, продолжать тот разговор.

Он тогда просто взял её на руки, вытер ей слёзы и сказал, что вещи — это просто вещи, а вот дочь у него одна. Сейчас годы спустя, он невольно поймал себя на мысли, что многое отдал бы, лишь бы и в этот раз всё решилось также просто.

Сейчас на её лице читалось нечто куда более серьёзное, чем та разбитая игрушка, и он почувствовал, всем своим многолетним опытным чутьём, что разговор предстоит тяжёлый и она не намерена отступать, чего бы ей это ни стоило.

Он понял это ещё и по тому, как за её спиной в проёме двери, беззвучно возникла Лера и ещё до того, как Мила успела произнести хоть слово.

Лера вошла следом, она вообще была тише Милы во всём, привыкла держаться на полшага позади, но взгляд её казался ничуть не менее решительным, спокойным и твёрдым. Обе они, матери его внуков, встали плечом к плечу на пороге кабинета, плечом к плечу, он понял: подруга его дочери настроена ничуть не менее решительно, просто предпочитает, чтобы говорила Мила, так повелось у них давно, и он подозревал, что это разделение ролей далеко не случайно.

Он почти сразу догадался, из-за чего они пришли. Связи с Алексом не было уже несколько суток. Почему и что произошло, он не знал и не мог ничего изменить. Это волновало его нисколько не меньше, чем его жён, а может, и больше, потому что он, в отличие от них, прекрасно понимал, сколько всего может пойти не так там на окраине империи.

За долгие годы службы он привык, что корабли пропадали на длительное время в силу самых разных причин, но сейчас эта тишина, слишком долгая, ему совсем не нравилась.

— Мила, — сказал вице-адмирал, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и радушно, хотя внутри у него уже всё сжалось в предчувствии тяжёлого разговора. — Проходите, присаживайтесь. Что случилось?

— Ты прекрасно знаешь, что случилось, пап, — отрезала она и шагнула вперёд, к его столу, так решительно, что вице-адмирал невольно отодвинулся в кресле назад, вместе с Алексой на руках, произвольно пытаясь отгородить внучку. — Связь с Алексом пропала несколько суток назад, в двадцать два шестнадцать по станционному времени. Я звонила в диспетчерскую трижды. Мне трижды сказали одно и то же слово в слово, будто зачитывали по бумажке: технические неполадки, ожидайте, всё под контролем. — Она остановилась напротив него, упёрлась ладонями в стол, наклонилась вперёд и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза, так что он почувствовал на щеке дуновение её взволнованного дыхания. — Вот только ты не диспетчер, пап. Ты — командующий флотом!

Она отвела взгляд от отца и посмотрела на молчавшую Леру, будто ища подтверждения собственным словам, коротко, почти умоляюще, и Лера в ответ едва заметно кивнула, не произнеся при этом ни звука.

— У тебя нет связи с собственным зятем больше суток, а ты сидишь здесь и играешь с внуками, будто ничего не происходит, — продолжила она, и голос её дрогнул, уже откровенно, соскользнув на полтона выше, — значит, ты либо знаешь больше, чем говоришь, либо…

Она осеклась на полуслове, и он увидел, как у неё дрогнули губы — впервые за весь разговор на её лице проступило не раздражение, а неприкрытый страх, тот самый, детский, знакомый ему ещё по каюте старого крейсера, страх маленькой девочки, боящейся, что взрослые не справятся.

— Либо что, Мила? — тихо спросил он, хотя уже догадывался, что она хочет сказать.

— Либо с ним что-то произошло, а тебе ничего нам не сообщать, — чего ей стоило произнести это вслух, и как тяжело дались ей эти несколько слов, как задрожали при этом её пальцы, вцепившиеся в край стола.

Лера за её спиной шевельнулась, но промолчала, только положила ладонь Миле на плечо, на секунду, будто говоря без слов: я здесь, я с тобой, но говори ты. За все годы, что Лера была частью их семьи, вице-адмирал успел изучить эту её манеру, она умела быть рядом, умела поддерживать, ничего не требуя взамен, и в этом молчаливом жесте было больше опоры, чем в ином долгом монологе.

Он медленно опустил Алексу на пол, девочка тут же вцепилась в его штанину, почувствовав, что взрослые заняты чем-то важным и скучным для неё, и требовательно засопела, теребя ткань форменных брюк своими маленькими пальчиками.

— Присядьте, обе, — повторил он, указывая широким жестом на кресла у стола. — Я расскажу то, что знаю. Не больше и не меньше.

Мила не сдвинулась с места, и он видел, как она борется сама с собой, не желая садиться.

— Начни с того, почему пропала связь. Мы с Лерой хотим понимать, а не просто верить тебе на слово, — сказала она.

Мила вряд ли до конца понимала техническую сторону происходящего. Зато Лера, отличный флотский боевой техник по образованию, прежде чем оставить действующую службу ради семьи, наверняка уже прикидывала в голове десяток возможных причин и хотела знать, какая из них подтвердилась.

— Хорошо, — он вернулся за стол, коснулся сенсорной панели, и на настенном дисплее вспыхнула объёмная карта сектора, испещрённая мигающими точками. Он ткнул в одну точку, приближая изображение, пока звёздная система не развернулась во всех деталях. — Вот здесь находится секретная научная станция. Вернее, находилась. Эскадра под командованием Алекса, включая флагман флота, вышла из гиперпространства именно в этой системе три недели назад, по личному распоряжению императора. Рядом проходит полоса разрушенных систем. Севернее — ничейный сектор, а за ним формально Аварская территория, но вы обе прекрасно знаете, что фактически это давно уже не аварская, а пиратская территория, либо территория Архов, куда ни один разумный в здравом уме не сунется без сопровождения. Южнее переход и захваченная у нас оширцами станция. Система, куда он улетел, весьма обширна и необитаема. В ней повышенный уровень радиации от местного светила, настолько сильный, что долговременное присутствие там возможно только на кораблях с усиленной защитой корпуса, а обычному разумному без скафандра там и суток не продержаться. По последним замерам разведывательных зондов, фон в системе весьма высок и с каждым годом местное светило, судя по донесениям разведки, становится только активнее, потому туда никто и не рвётся несмотря на богатые залежи редких металлов, обнаруженные там и до сих пор толком не разработанные.

— Помню я эту систему, — задумчиво сказала Мила. — Там же должны быть ретрансляторы…

— Именно, — подтвердил он и обвёл пальцем по карте участок из нескольких систем вдоль полосы разрушенных систем, отмечая маленькие мигающие значки станций-буёв, зелёные и тускло-красные вперемежку. — Связь в этих системах поддерживается через сеть буёв-ретрансляторов, спрятанных вдоль полосы, разрушенных систем. Они держат сигнал стабильным на любом расстоянии, компенсируя фоновые помехи от радиации и усиливая слабый сигнал перед следующим прыжком по цепочке, ретранслируя его дальше уже очищенным от шумов. Таких узлов там должно быть шесть, поставленных ещё при прежнем командовании. Сейчас исправно работают, судя по последней диагностике, только четыре. Два вышли из строя ещё год назад, их согласно отчёты зацепило метеоритным потоком, а финансовый отдел так и не выделил средств на восстановление, несмотря на три моих рапорта, поданных ещё весной.

Он посмотрел на Милу, потом на Леру.

— Бюджет, ты сама знаешь, — продолжил он, — всегда сначала уходит на более приоритетные цели, а два неработающих буя в отдалённом секторе, где месяцами никто не летает, приоритетными, увы, не считаются.

— То есть вы просто… не чинили ретрансляторы целый год? — спросила Мила.

— Мила, — вмешалась вдруг Лера, впервые за весь разговор, и оба они повернулись к ней. Голос у неё был тихий, но твёрдый, без малейшей дрожи, тот самый голос, которым она когда-то отдавала команды в машинном отсеке, перекрикивая рёв аварийной сирены. — Дай ему договорить.

Мила бросила на подругу быстрый взгляд, полный смеси благодарности и раздражения, замолчала на секунду, закусив губу, но потом всё же добавила чуть мягче, опустив плечи:

— Продолжай, пап.

Лера, воспользовавшись паузой, тихо опустилась в кресло, увлекая за собой и Милу лёгким движением руки, будто говоря без слов: садиться и вправду пора, стоя ты только сильнее изведёшь себя. Мила подчинилась не сразу, ещё мгновение помедлила, глядя на карту сектора поверх плеча отца, но потом всё же опустилась на краешек кресла.

— При штатной работе даже четырёх узлов сигнал всё равно проходит, — он снова повернулся к карте, где мигали отметки работающих и неработающих буёв, — просто с большой задержкой и с потерей части пакетов данных. Линкор Алекса обязан выходить на связь каждые шесть часов протокольным маячком. Алекс выходил на связь по расписанию весь первый день, минута в минуту, я лично сверялся с журналом дежурного офицера связи. Вы сами с ним общались, помните? Затем, — он помедлил, подбирая слова помягче, хотя мягче они не становились, сколько бы он их ни перебирал, — маячок пропал.

— Пропал совсем? — Мила подалась вперёд, вцепившись пальцами в спинку кресла так, что костяшки побелели окончательно, а голос сорвался почти на писк.

— Совсем. Ни маячка, ни телеметрии, ни аварийного сигнала. Полная тишина по всем известным каналам, будто корабля там никогда и не было, — произнёс он ровно, хотя каждое слово давалось ему тяжелее предыдущего.

— Так отправь туда разведчик, — тут же потребовала она, будто это было самой очевидной вещью на свете.

— Отправил бы, если бы он у меня был, — он развёл руками. — Свободных разведывательных кораблей в секторе сейчас нет, они в патруле на других направлениях, ближайший вернётся не раньше чем через восемь суток.

— Тогда просто отправь туда любой корабль, — не сдавалась Мила.

— И этого я сделать не могу, — признался вице-адмирал, кажется эта фраза, далась ему тяжелее всего сказанного за этот разговор. — Сегодня утром пришёл приказ от командующего флотами собирать все свободные корабли на базе. Ходят упорные слухи о готовящейся войне с аварцами, и штаб требует концентрации сил, а не распыления их по системам, как бы мне ни хотелось поступить иначе.

— И ты, конечно, уже пытался оспорить этот приказ? — уточнила Лера, и в её голосе впервые за разговор прозвучали профессиональные, деловые нотки, будто она снова сидела не в адмиральском кабинете, а в ремонтной мастерской, разбирая очередную неполадку.

— Пытался, — коротко подтвердил он. — Направил рапорт с просьбой сделать исключение хотя бы для одного корвета сопровождения. Ответ пока не пришёл, и, зная скорость, с которой сейчас работает штабной секретариат, раньше завтрашнего утра можно не рассчитывать.

— Завтрашнего утра, — эхом повторила Мила, и в её голосе прозвучала та же горечь, что и минуту назад.

— А если там просто ретранслятор сломался, и с Алексом всё в порядке? — неожиданно спросила Лера, и в её голосе впервые прозвучала нотка надежды.

— Лера, с очень большой вероятностью, скорее всего, так и есть, — ответил вице-адмирал как можно увереннее, стараясь, чтобы голос не выдал того сомнения, что грызло его самого изнутри. — Так что поводов для паники пока нет.

Он сам не был до конца уверен в собственных словах, но произнести вслух что-то менее обнадёживающее сейчас, глядя в лица матерей своих внуков, у него просто не повернулся язык. За долгие годы он научился разделять то, что говорит подчинённым как командующий, и то, что чувствует как отец и дед, но никогда прежде эти две роли не давались ему одновременно так тяжело, как сейчас, здесь, в этом кабинете.

— А чего это вдруг контр-адмирал заинтересовался Алексом? — задумчиво спросила Мила, и он не сразу понял, к чему она клонит, машинально нахмурившись.

— Так, он ведь туда не по личной инициативе полетел, а по заданию флота, и улетел на флагмане флота, — ответил он, слегка удивлённый тем, откуда взялся этот вопрос у дочери.

— Странно… — всё так же задумчиво протянула Мила, глядя куда-то мимо него.

— Что странно, дочь?

— Странно, что он вообще интересуется Алексом. Раньше, когда его ранили, контр-адмирал не проявил к нему ни малейшего интереса. Прилетел вроде для разговора с ним, а как узнал, что произошло, развернулся и сразу же улетел обратно, даже не дождавшись, когда Алекс придёт в сознание. Странно это всё…

— На мой взгляд, ничего странного в этом нет, — возразил ей вице-адмирал, хотя внутри уже начало ворочаться сомнение.

— Просто ты, отец, многого не знаешь, — сказала она с той спокойной уверенностью, что заставила его насторожиться ещё сильнее.

Он внутренне усмехнулся, подумав, что за годы службы привык считать себя одним из наиболее осведомлённых разумных на флоте, и вот теперь собственная дочь походя ставит под сомнение эту уверенность одной короткой фразой, брошенной вскользь.

— Чего именно я не знаю?

— Мне тут шепнули по секрету, что он сильно недолюбливает Алекса.

— Он? Алекса? Мила, ты наверняка что-то путаешь, они ведь даже никогда не встречались, — сказал он дочери, и сам понял, как неубедительно это прозвучало.

— Да нет, пап, ничего я не путаю. Говорят, он боится Алекса, потому что считает, что тот метит на его место.

— Это тебе Алекс сказал такое? — он невольно нахмурился.

— Конечно, нет. Но не у тебя одного есть связи в штабе командования флотами, — она чуть приподняла бровь, явно довольная тем, что застала отца врасплох, и на миг в её глазах даже мелькнуло что-то похожее на прежнюю детскую усмешку.

— По-моему, это полный бред, — сказал он твёрже, чем чувствовал на самом деле, и сам услышал в собственном голосе фальшивую нотку.

— Бред или не бред, а Алексу сам император благоволит, и кое-кто этого сильно боится. Так что он вполне мог организовать что-то там, — тихо, почти шёпотом сказала Мила.

— Ты хоть слышишь себя Мила? — он невольно повысил голос. — Обвинить старшего офицера флота в диверсии против собственного подчинённого — это не шутки, Мила. Такие слова, брошенные не в том месте, могут стоить тебе куда дороже, чем ты думаешь, и не только тебе.

— Я и не собираюсь кричать об этом на каждом углу, пап, — огрызнулась она, но тут же смягчилась, будто испугавшись собственной резкости, и на миг в её взгляде проступило что-то виноватое. — Просто мне не даёт покоя это совпадение. Слишком уж вовремя пропала связь, слишком уж быстро флот потребовал стянуть все корабли к базе.

— Совпадения случаются, — сказал он, хотя сам не до конца в это верил.

— Мила, — сказал он наконец, поднимаясь и обходя стол, чтобы встать рядом с ней, — я подниму на ноги весь сектор. Я уже отправил два запроса командованию флота на выделение разведчика, и как только…

— Когда «как только»? — перебила она отца, и в голосе её зазвенело отчаяние пополам со злостью. — Когда он доберётся сюда, а потом ещё вылетит туда? И когда флот вообще выделит его нам?

— Мила, — снова тихо позвала Лера, но на этот раз в её голосе звучало не столько желание осадить подругу, сколько собственная, до предела натянутая тревога, прорвавшаяся наружу через всю её выдержку, дав трещину впервые за весь разговор. — Он делает что может.

— А если этого недостаточно? — Мила резко повернулась к ней, и впервые за весь разговор вице-адмирал увидел, как дрожат у неё руки, вопреки всем усилиям это скрыть. — Если недостаточно, Лера, что тогда?

— Тогда мы будем сами действовать и разбираться вместе, как разбирались всегда, — твёрдо ответила Лера, беря её за руку и крепко сжимая пальцы. — Но сначала дай отцу закончить.

Мила замолчала, потом вдруг всхлипнула и потёрла глаза тыльной стороной ладони, отчего стала на миг похожа на ту самую семилетнюю девчонку из его воспоминаний.

— Прости, — пробормотала она. — Я не должна была на тебя кричать. Просто…

— Тебе не за что извиняться, — вице-адмирал подошёл и обнял дочь, вдыхая, знакомый с детства запах её волос, и она на мгновение позволила себе прижаться к его плечу так, как не позволяла себе с самого детства. — Я бы на твоём месте кричал ещё громче. Мила, пойми, там могло произойти что угодно. Всё, что я знаю точно, он точно вступил в бой. И кто бы там ни оказался его противником, это же Алекс: его противник ещё сильно пожалеет, что вообще с ним связался. Вы обе прекрасно знаете своего мужа, знаете, на что он способен, когда дело касается его и боевых действий.

Алекса, почувствовав, что напряжение в комнате начало спадать, решила воспользоваться моментом и снова требовательно дёрнула деда за рукав, вспомнив про недоделанный фокус и явно решив, что взрослые, наконец, наговорились. Макс тихо взял сестру за руку и увёл её к дивану в углу кабинета не по указанию, а сам, почуяв взрослым чутьём, что сейчас не время для искр и смеха, и что лучше подержать сестру подальше, пока родители заняты своим разговором. Он усадил её рядом с собой и что-то тихо зашептал ей на ухо.

— Мы дождёмся, — тихо сказала Лера, всё ещё держа Милу за руку. — Мы и не такое выдерживали.

— Я буду держать вас в курсе, — пообещал вице-адмирал. — Лично каждый день, что бы ни происходило.

Мила кивнула, всё ещё не убирая головы с его плеча, а он, глядя на возню внуков в углу, впервые за долгие годы службы поймал себя на мысли, что готов был сейчас обменять все звания и награды на единственную вещь на вызов от Алекса, молчавшего вот уже не первые сутки, и на то, чтобы услышать его усталый, но живой голос.

Не успели Мила с Лерой и внуками дойти до двери адмиральского кабинета, как приёмная и коридор вздрогнули от низкого гула сирен, и голос искина станции сообщил с потолка:

— Внимание, боевая тревога! Всему составу станции занять места согласно боевому расписанию! Повторяю: тревога боевая, не учебная. Всем занять места согласно боевого расписания!

Не успели Мила с Лерой и внуками дойти до выхода из адмиральского кабинета, как приёмная и коридор вздрогнули от низкого гула сирен, и голос искина станции вновь сообщил с потолка:

— Внимание, боевая тревога! Всему составу станции занять места согласно боевому расписанию! Повторяю: тревога боевая, всем занять места согласно боевого расписания!

Свет в коридоре мигнул и тут же сменился на тревожный, приглушённо-багровый, в отличие от учебных тревог, которые обозначались спокойным жёлтым, и от одного этого оттенка у Милы сжалось всё внутри. В её памяти было свежо недавнее нападение на станцию Теней. Она тревожно посмотрела дочь, и у Алексы, до этого весело подпрыгивавшей на месте, разом пропало всё желание баловаться, девочка замерла на полушаге, широко раскрыв глаза. Где-то в глубине переборок глухо заработали автоматические шлюзы, а по полу пробежала едва ощутимая дрожь, станция начинала раскрываться как цветок, открывать и разворачивать свои боевые системы готовясь к бою.

В то же мгновение дверь адмиральской каюты позади них с шипением распахнулась, и в проёме, широко расставив ноги, будто заранее готовясь к удару, стояла Багира. Высокая, гибкая, в облегающем тёмном комбинезоне личной охраны, подчёркивающем каждую линию тренированного тела, с коротко остриженными тёмными волосами, она держала одну руку на рукояти клинка сай, с которым, по мнению адмирала, не расставалась даже во сне. Клинок ещё не покинул ножны, но было видно, что лезвие готово покинуть ножны в любую долю секунды.

Она одним быстрым, цепким взглядом окинула внуков. Внуки, вместо того чтобы испугаться, смотрели на потолок с детским интересом и в то же время с тревогой, свойственной детям, которых с рождения растили среди военных. Багира, убедившись, что с детьми всё в порядке, перевела взгляд на Милу с Лерой. Быстро пробежавшись по ним взглядом и убедившись, что с обеими всё в порядке, она, наконец, посмотрела на вице-адмирала, всё так же не убирая руки с рукояти клинка.

— Отец, это что? — голос Милы дрогнул, и она невольно шагнула ближе к детям, будто могла заслонить их своим телом.

— Да я сам, как и вы, пока ничего не знаю, — ответил вице-адмирал, и в его собственных ушах эти слова прозвучали куда спокойнее, чем ощущалось внутри.

— Может, это просто учения? — с надеждой, явно не веря собственным словам, спросила Лера, крепче прижимая к себе плечо Макса. — У вас же бывают внеплановые проверки готовности?

— Учения идут по жёлтому контуру, а не по багровому, — коротко возразил вице-адмирал.

Но, увидев, как все три женщины, дочь, её подруга и молчаливая телохранительница, смотрят на него разом, будто под увеличительным стеклом, ожидая другого ответа, добавил твёрже:

— Но сейчас выясню.

Он бросил на Багиру короткий, оценивающий взгляд. Когда-то в первые недели её появления на станции, он вовсе не понимал, что она здесь делает и по какому праву расхаживает по станции с клинками на спине, будто у себя дома. Лишь позже, наведя осторожные справки через старых сослуживцев, он выяснил, что внуков и дочь охраняет личная телохранительница племянницы самого императора, назначение, которое сложно было счесть простой формальностью.

А по-настоящему он понял, зачем император прислал именно её, в тот день, когда увидел Багиру в деле против Теней: короткая, страшная в своей стремительности схватка до сих пор иногда всплывала у него перед глазами. С тех пор в глубине души он её немного опасался, не как угрозу для семьи, а как напоминание о том, сколь многого он о собственной дочери и её окружении он попросту не знает. Он никогда не забывал и о том, где именно Багира служит и что в тех же коридорах императорского дворца и среди тех же разумных, служит и его бывшая жена. Хотя опять же, по слухам, а слухи в имперском флоте расходились быстрее иных приказов, и с Алексом у Багиры сложились на удивление дружеские отношения.

Отогнав эту мысль, он одновременно отправил искину станции запрос о причине тревоги, по нейросети и одновременно для всех спросил:

— Искин, доложи обстановку, — произнёс он вслух, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, как и подобает командующему флотом. — Что случилось?

Ответ пришёл не сразу, секунда, может, две задержки, которых для боевого искина станции с лихвой хватило бы, чтобы просчитать тысячу вариантов развития событий, проанализировать тысячи данных и свести их в единую картину. За эту короткую паузу боевой искин успевал сверить показания, поступившие с оптических, гравитационных и радиолокационных датчиков, расположенных по всему периметру системы, соотнести полученные профили с обширной базой данных известных кораблей Империи и сопредельных секторов, а также прогнать сотни сценариев возможного развития событий и то, что даже при подобных вычислительных мощностях ответ всё же задержался хотя бы на пару секунд, само по себе говорило о многом. Вице-адмиралу эта короткая пауза не понравилась куда больше, чем сама тревога. Искин никогда не медлил без причины.

— Обнаружены неопознанные контакты на подходе к внешнему периметру станции. Три объекта, идут курсом сближения со станцией, их скорость нарастает, — доложил искин, в голосе которого вице-адмиралу почудилась несвойственная машине настороженность. — Опознавательные сигналы не отвечают на запрос. Классификация противника продолжается.

— Три объекта вышли из гиперпространства и двигаются на станцию. — повторил вице-адмирал вслух.

— Пираты? — тут же спросила Мила.

— Рано делать выводы, — ответил он, хотя первым, что мелькнуло у него в голове, было именно это слово.

— Три корабля разом — это непиратский набег, — тихо, будто размышляя вслух, заметила Лера, и в её голосе, обычно ровном и рассудительном, впервые за всё время прорезалась настоящая тревога. — Пираты бьют исподтишка, поодиночке, а тут на станцию открытым курсом?

Вице-адмирал промолчал, хотя мысленно был вынужден согласиться с ней.

Багира едва заметно повернула голову в сторону динамика на потолке, будто могла разглядеть в голосе искина нечто, недоступное остальным.

— Вице-адмирал, — произнесла она, впервые за всё время обратилась официально к вице-адмиралу, но с такой отчётливой властностью в голосе, что все невольно повернулись к ней, — по протоколу личной охраны я обязана немедленно увести детей и мам в защищённый сектор станции. Разрешите исполнять?

Он на мгновение замялся. Чужие приказы, пускай даже облечённые в форму просьбы, на его станции звучали странно, почти как вызов ему. Но он тут же одёрнул себя: сейчас были не те обстоятельства, чтобы цепляться за субординацию, когда на кону стояли жизни внуков.

— Выполняйте, — коротко ответил Багире. — Куда именно? — уточнил, лишь стараясь, чтобы вопрос прозвучал деловито, а не как проявление недоверия.

— Сектор 423, бункер второго уровня защиты, — откликнулась Багира, не оборачиваясь, но немного замедлив шаг. — Усиленная броня, автономные системы жизнеобеспечения на семьдесят два часа, прямой канал связи с центром управления.

— Надолго? — тихо спросила Мила, глядя на отца, хотя вопрос на самом деле был обращён не к нему.

— Пока опасность не будет снята, госпожа, — коротко ответила Багира, уже находясь в дверном проёме, направляясь к выходу из приёмной.

— Дед, а это по-настоящему? — спросил Макс, посмотрев сперва на потолок, откуда всё ещё, казалось, звучало эхо тревоги, а потом на деда.

— Настоящая тренировка, — ответил вице-адмирал, — а сейчас иди за Багирой и будь мужчиной, присмотри за сестрой.

Алекса же не хотела уходить, она вцепилась в рукав Леры и потянула её на себя, всем своим видом показывая, что тревога тревогой, а фокус, который так не вовремя прервали, всё ещё остаётся незаконченным делом.

— Но дед обещал! — звонко и возмущённо выпалила она. — Он же сказал, что исчезнет насовсем, если досмотреть!

— Доиграем малышка, как только всё уляжется, — вполголоса пообещал вице-адмирал.

— Мила, — Багира впервые за всё время их знакомства обратилась к ней просто по имени, без обычной служебной сдержанности в голосе, — идём.

— А отец? — Мила обернулась и посмотрела на отца.

— Мне нужно быть в центре управления, — ответил вице-адмирал, прежде чем Багира успела ответить за него. — Отправляйтесь в укрытие, я буду с вами держать связь.

Он проводил их взглядом, пока они не скрылись, и только затем позволил себе выдохнуть. Подождал немного и направился в центр управления.

Лифтовая кабина мягко тронулась вниз. Обнаружив, что он находится в лифтовой кабине, он произнёс:

— Искин, продолжай, классификация целей?

— Классификация завершена, вице-адмирал, — на этот раз ответ искина пришёл почти мгновенно — Сигнатуры кораблей соответствуют кораблям класса «Имперский линкор». Три единицы. Опознавательные коды отсутствуют, что само по себе является нарушением протокола идентификации для судов данного класса. По совокупности параметров с вероятностью девяносто два процента, аварская имперская эскадра.

— Дополнительно, — невозмутимо продолжил искин, — расчётное вооружение кораблей данного класса включает батареи главного калибра, способные пробивать штатные щитовые контуры орбитальных станций, а также авиакрылья истребителей сопровождения численностью до тридцати боевых единиц на каждый линкор. Энергетическая сигнатура всех трёх кораблей стабильна, что указывает на полную боеготовность линкоров, а не на аварийный или транзитный режим полёта. Вероятность мирных намерений при подобной конфигурации подхода оцениваю в четыре процента. Рекомендую при планировании обороны исходить из наихудшего сценария.

Вице-адмирал молча кивнул своим мыслям — четыре процента были даже больше, чем он рассчитывал услышать.

— Время до сближения с зоной поражения станции?

— Два часа сорок семь минут при сохранении текущего курса и скорости, вице-адмирал, — ответил искин.

Три линкора. Пускай даже имперских недостаточно для полноценного нападения на боевую станцию флота с её орудийными платформами и защитным периметром. Значит, будут ещё. Он мысленно прикинул: этого времени хватит с большим запасом, чтобы поднять щиты на максимум, привести в готовность орудийные батареи и вывести дежурное звено на перехват. А вот на поддержку рассчитывать не приходиться. Значит, ближайшие часы придётся продержаться тем, что уже есть под рукой.

Двери лифта разошлись с тихим шипением, впуская его в святая святых станции, просторный полукруглый зал центра управления, где ярусами по периметру находились десятки рабочих мест, а в центре над главным тактическим столом, парила объёмная голографическая проекция сектора со станцией и тремя алыми отметками, неумолимо ползущими к ней с окраины экрана.

— Полную боевую готовность станции, — скомандовал он, опускаясь в кресло командующего. — Поднять щиты защитного периметра до максимума, перераспределить энергию со второстепенных контуров на генераторы защитного поля. Дежурное звено истребителей и штурмовиков на вылет. Орудийным батареям боеготовность номер один. И искин, свяжи меня с командованием флота — немедленно!

— Принято, вице-адмирал, — коротко откликнулся искин.

Командный центр станции жил тем особым, приглушённым напряжением, которое возникает только во время боевой тревоги. Тактический стол в центре зала медленно вращал проекцию станции и системы вокруг неё, а вдоль изогнутых стен тянулись ряды кресел операторов, каждое — со своим набором сенсорных панелей, голосовых интерфейсов и аварийных тумблеров под прозрачными защитными крышками, которые никто не открывал уже больше полугода — с самого нападения Теней.

Сам вице-адмирал сидел чуть в стороне от общего строя кресел, в командирском кресле на небольшом возвышении, откуда просматривался весь зал разом. Годы штабной службы приучили его держать спину прямой даже тогда, когда всё тело требовало сгорбиться от усталости, а лицо — спокойным даже тогда, когда внутри всё сжималось от дурных предчувствий. Сегодня было именно так.

— Связь со штабом флота отсутствует, — доложил один из операторов, не оборачиваясь от своей панели, и в голосе его прозвучала едва уловимая нотка растерянности.

Наверняка отрубили сами, — подумал вице-адмирал, откидываясь на спинку кресла ровно настолько, чтобы это не выглядело как расслабленность. Совещаются… Заседают… Думают…

Ага, как же, ехидно подумал он про себя, вспоминая десятки подобных случаев за годы службы, когда штаб предпочитал молчать, оставляя командиров на местах разгребать последствия в одиночку, и появлялся только тогда, когда уже всё было закончено. По большому счёту это было даже хорошо. Никто не отвлекал, а у них там были свои важные дела в столице…

— Искин, отправь им сообщение о появлении в системе кораблей противника и о боевой готовности станции, — произнёс он вслух.

— Сообщение отправлено, — отозвался искин станции. — Пакет зашифрован по стандартному флотскому протоколу и продублирован по резервному каналу. Подтверждение получения ожидается через восемь целых тридесятых секунды с учётом задержки ретрансляции.

— Отследи статус доставки и доложи, когда будет доставлено, — добавил вице-адмирал, хотя прекрасно понимал, что искин сделал бы это и без напоминания.

В этот момент он боковым зрением заметил, что одна из дверей в командный центр открылась, и на пороге появился начальник службы безопасности восьмого флота. Его появление само по себе было нештатным. Здесь он совсем не должен был появляться. И он был совсем не из тех, кто врывается в командный центр во время боевой тревоги без вызова, без предварительного согласования визита с дежурным офицером. За те годы, что вице-адмирал знал его, начальник СБ всегда действовал через протокол, через доклады и заявки, никогда не позволяя себе такой демонстративной внезапности.

Взгляд у него был не встревоженный, а собранный, почти отстранённый, как у разумного, который знает больше, чем имеет право сказать. Китель сидел на нём безупречно, как и всегда, но вице-адмирал успел заметить лёгкую испарину на висках, деталь, которая не вязалась с напускным спокойствием собеседника.

— Отбой тревоги, вице-адмирал, — произнёс он ровным голосом, подойдя к вице-адмиралу, и после этих слов у всей смены на миг замерли руки над панелями, а кто-то из молодых офицеров даже привстал, обернувшись и совершенно не понимая, что здесь происходит. Один из связистов торопливо опустил взгляд обратно к экрану, будто испугавшись, что его сочтут любопытствующим не по чину. — Приказываю снять боевую готовность станции. Немедленно.

Вице-адмирал посмотрел на него, но не шевельнулся. Он сидел неподвижно, глядя на вошедшего с тем спокойным, изучающим выражением, которое за годы штабной службы стало для него второй натурой, с выражением старшего офицера флота, привыкшего взвешивать каждое слово, прежде чем облечь его в приказ.

— При всём уважении, — сказал он наконец, и голос его прозвучал совершенно спокойно, — мне устного распоряжения недостаточно, чтобы я снял боевую готовность станции при неопознанной угрозе на подходе. К тому же ты мне не начальник, и я не обязан выполнять твои приказы.

Что-то дрогнуло в лице начальника СБ, едва заметно, но вице-адмирал за длительные годы совместной службы научился читать это по его лицу не хуже сводок разведки. Раздражение? Или, может, что-то похожее на невольное уважение к упрямству, которого он не ожидал встретить именно сейчас, в разгар тревоги.

— Приказ пришёл по особому защищённому каналу имперской канцелярии, — ответил начальник СБ. — Расшифровка займёт время, которого, возможно, у нас нет. Вы рискуете сорвать график, установленный на самом верху.

— Тогда я буду стрелять, а потом будем разбираться, что и как, и я не позволю никому даже близко приблизиться к станции, — отрезал вице-адмирал, не отводя взгляда, встретив осуждающий взгляд начальника СБ с явным вызовом.

— Искин, статус кораблей на подходе? — спросил начальник СБ, резко развернувшись к тактическому столу, будто ища поддержки у беспристрастной машины там, где не получалось убедить живого офицера.

— Оружейные системы находятся в пассивном режиме, — отозвался искин, и на голографическом дисплее развернулась подробная схема трёх приближающихся кораблей: контуры корпусов, россыпь тепловых меток вдоль бортов, силуэты орудийных башен в убранном положении. — Признаков подготовки к атаке не зафиксировано. Тепловые сигнатуры орудийных батарей соответствуют дежурному, а не боевому режиму. Основные реакторы работают на пониженной мощности, характерной для обычного полёта, а не для боевого маневрирования.

— Слышите? — начальник СБ шагнул ближе к тактическому столу, и в этом движении было что-то нетерпеливое, почти лихорадочное. — Пассивный режим. Угрозы нет. Отдайте приказ, вице-адмирал, и покончим с этим.

— Пассивный режим — это совсем не то же самое, что дружественные намерения, — возразил вице-адмирал, не отступая ни на шаг от своей позиции. — Я не собираюсь рисковать станцией и своими подчинёнными. Я не получал никаких приказов от своего непосредственного командования. Значит, это враг, и этот враг будет мной уничтожен!

В зале повисла тишина, густая, почти осязаемая, та самая тишина, что наступает, когда каждый в помещении разом задерживает дыхание, боясь пропустить продолжение.

— Вице-адмирал, — начальник СБ понизил голос, будто вдруг вспомнив, что вокруг посторонние уши, — вы играете не в ту игру, в которую думаете, что играете. Есть вещи, которые решаются выше вашего уровня допуска, и сейчас как раз один из таких моментов. Поверьте мне на слово хотя бы в этом.

— Тогда поднимите мой уровень допуска, — твёрдо ответил ему вице-адмирал, чувствуя, как каждое слово даётся ему с внутренним усилием. — Третьего не дано. Пока я командую этой станцией, я не отменяю боевую готовность на основании непонятно чьего решения, чьим бы доверенным лицом вы ни являлись.

Начальник СБ выпрямился, и на мгновение, лишь на мгновение, в его глазах промелькнуло что-то, чему вице-адмирал сразу не подобрал названия. Это был не гнев. Скорее оценка, будто он взвешивал, стоит ли настаивать дальше, эскалировать конфликт прямо здесь, при свидетелях, или лучше отступить и попробовать иначе, через другие каналы.

Сам же вице-адмирал ещё совсем недавно, наверное, отступил бы и выполнил этот приказ без лишних вопросов, так было заведено между ними долгие годы. Но сейчас он не понимал, почему начальника СБ до сих пор не отстранили после нападения Теней на станцию. Сейчас он был уверен, что кто-то заигрался, и из-за этого тяжело ранен его друг, адмирал флота и бывший командующий, погибли два заместителя адмирала. Но самое главное, чуть не погибла его дочь Мила. Если бы не Алекс, который увёл Теней за собой и этим спас ей жизнь… Правда, сам после этого практически чудом остался жив. И хотя они с начальником СБ долго служили вместе, и раньше он полностью доверял ему, но сейчас тот потерял его доверие, и поэтому он решил упираться до последнего. Начальник СБ флота полностью утратил доверие в его глазах. Он даже после происшествия с Тенями ни разу не вызывал его в кабинет. И, похоже, начальник СБ не хуже его самого это понимал.

— Вы отдаёте себе отчёт, что сейчас происходит, вице-адмирал? — сказал начальник СБ, и в голосе его, впервые за весь разговор прорезалась жёсткость, которой раньше не было и в помине. — Я говорю не о личном капризе и не о личном одолжении. Это приказ императора, переданный по защищённому каналу. Это не просьба, которую можно отклонить, сославшись на устав флотской службы. Отказ его выполнять квалифицируется как неповиновение. Вы понимаете, чем это грозит лично вам?

— Прекрасно понимаю, — вице-адмирал не отступил ни на шаг. — Трибуналом, разжалованием, возможно, чем-то похуже. Но я давал присягу этой станции и разумным на ней, а не безымянному голосу из зашифрованного канала, который даже не потрудился представиться командованию флота напрямую. Если это действительно воля императора, пусть она придёт открытым текстом, за подписью штаба флотов, как это всегда делалось. А до тех пор это ваше слово против моей присяги, и я выбираю присягу.

Начальник СБ прищурился, и на скулах его снова заходили желваки, на этот раз куда заметнее, чем прежде.

— Статья сорок девятая имперского флотского устава, раздел о чрезвычайных полномочиях службы безопасности в условиях угрозы государственной важности, — произнёс он размеренно, будто зачитывал текст с нейросети, и скорей всего именно так оно и было. — Даёт право уполномоченному представителю службы безопасности отдавать прямые распоряжения командующему флотом без промежуточной инстанции, если промедление грозит срывом операции имперского значения. А я уполномоченный представитель. Это не моё слово против вашей присяги, вице-адмирал. Это закон против вашего упрямства.

— Тогда покажите мне документ о ваших имперских полномочиях, заверенный печатью имперской канцелярии, а не просто назовите номер статьи, — вице-адмирал сложил руки на груди, чувствуя, как правота на мгновение качнулась в его сторону, и он не собирался упускать этот перевес. — У меня будет время его изучить, пока станция находится в полной боевой готовности. Спешить нам с вами больше некуда, раз уж вы утверждаете, что реальная угроза от приближающихся кораблей противника отсутствует.

— Документ засекречен грифом выше вашего допуска, — коротко ответил начальник СБ, и что-то в том, как быстро прозвучал этот ответ, подсказало вице-адмиралу, что он попал в цель точнее, чем рассчитывал. — Я не могу предъявить его вам физически прямо здесь, не нарушив с десяток пунктов протокола секретности.

— Как удобно, — вице-адмирал позволил себе едва заметную усмешку. — Каждый раз, когда я прошу подтверждения, оно оказывается либо засекречено, либо в процессе расшифровки, либо ещё где-то, куда мне заглянуть, не позволено. Простите, но за тридцать с лишним лет службы я научился не доверять доказательствам, которые невозможно предъявить.

На мгновение повисла тишина, и вице-адмирал почти физически ощутил, как начальник СБ меняет тактику, будто до этого он пробовал разные ключи к одному и тому же замку и теперь выбирал следующий.

— Хорошо. Оставим в стороне уставы и грифы допуска, — заговорил начальник СБ уже другим тоном, почти доверительным. — Мы служим вместе не первый год. Я никогда не давал вам повода усомниться в моих мотивах, до самого последнего инцидента. Поверьте мне сейчас не потому, что я имею на это формальное право, а потому, что я прошу вас как офицер офицера. Отмените тревогу. Я не подвергну станцию риску, вы же меня знаете.

— Знал, — жёстко поправил его вице-адмирал, и в этом единственном слове было куда больше горечи, чем он готов был показать. — Знал вас больше двадцать лет, и этого было достаточно, чтобы полностью вам доверять. Но после того, что случилось с Тенями на этой станции, после того, что чуть не стоило жизни моей дочери, а стоило жизни двум заместителям адмирала и едва не стоило жизни самому адмиралу флота, это доверие закончилось. Не притворяйтесь, что не понимаете, о чём я. Обращение «офицер к офицеру» работает только тогда, когда офицер, к которому обращаются, ещё верит в того, кто к нему обращается.

Что-то дрогнуло в лице начальника СБ. На этот раз это было не раздражение и не оценка возможной эскалации, а нечто более уязвимое, похожее на укол, нанесённый точно и без промаха. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону, к панораме звёзд за обзорным экраном, и вице-адмирал впервые за весь разговор увидел в его лице что-то похожее на человеческую — нет, разумную — усталость.

— Тогда попробуем языком, который вам ближе, — сказал он, справившись с собой почти мгновенно, и снова заговорил деловито, будто ничего и не произошло. — Сколько времени займёт полное развёртывание орудийных батарей станции при нынешнем уровне готовности, вице-адмирал?

— Несколько минут, — коротко ответил вице-адмирал, не понимая, к чему клонит собеседник, но чувствуя, как внутри шевельнулась настороженность. — Все системы уже в боевом режиме: орудийные башни готовы открыть огонь, накопители энергии заряжены на девяносто процентов, наведение синхронизировано с искином станции. Лишняя секунда роли не сыграет.

— Тогда какой смысл держать станцию в боевом состоянии до выяснения обстоятельств, если у вас в запасе есть эти самые минуты? — начальник СБ развёл руками, и жест этот отчего-то разозлил вице-адмирала больше, чем любые предыдущие слова. — Отмените тревогу, дайте разумным отдохнуть, а как только появится реальный повод для беспокойства — снова активируете. Разве это не разумный компромисс?

— Разумный компромисс — это когда обе стороны чем-то жертвуют, — отрезал вице-адмирал, чувствуя, как у него нарастает раздражение пополам с усталостью, той особенной усталостью, что копится не за час и не за день, а за годы бесконечных согласований и уступок. — Вы предлагаете мне поставить на кон станцию и несколько тысяч разумных экипажа непонятно ради чего. Это не компромисс. Это капитуляция, обёрнутая в красивые слова. Извините, но такой расклад меня не устраивает.

— Вы всё-таки думаете, что я здесь ради собственной выгоды, — негромко проговорил начальник СБ, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на усталую обиду. — Что я хочу подставить станцию под удар.

— Я думаю, что вы выполняете чей-то приказ, не зная или зная, но за станцию сейчас отвечаю я и вся ответственность за станцию лежит на мне, а не вас, — ответил вице-адмирал без злости, скорее с сожалением.

И про себя добавил. Я никому не позволю обидеть своих внуков. Пускай даже мне это будет стоить званий и наград, но я буду за них сражаться до последней капли крови.

Начальник СБ помолчал, глядя на вице-адмирала, так, будто взвешивал, стоит ли предпринимать ещё одну попытку, или же дальнейшие уговоры бессмысленны.

Вице-адмирал ждал новой атаки, очередной ссылки на допуск, на имперскую канцелярию, на то, что вице-адмирал якобы не понимает всей тяжести момента. Но начальник СБ вдруг сделал то, чего вице-адмирал никак не ожидал.

Он замолчал.

Несколько долгих секунд начальник СБ просто стоял рядом с тактическим столом, на котором красовалась станция и три приближающиеся к ней точки, глядя не столько на вице-адмирала, сколько сквозь него, куда-то в пространство за ним. Желваки на его скулах несколько раз дрогнули и разгладились. Верный признак того, что он взвешивает решение, последствия которого ему самому не вполне нравятся.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал буднично, будто речь шла не о сорванном приказе имперской канцелярии, а о перестановке мебели в кабинете. — Я вернусь через несколько минут.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и направился к выходу из командного центра.

Двери разошлись перед ним с тихим шипением гидравлики и сомкнулись за его спиной так же беззвучно, как и открылись, только лёгкий сквозняк из коридора на мгновение посетил командный центр.

Вице-адмирал не шевельнулся. Он сидел в своём кресле, смотря на створки, за которыми скрылся начальник СБ, и пытался понять, что именно только что произошло. Капитуляция это была или отступление для перегруппировки? За годы штабной службы он научился не доверять лёгким победам, и эта, слишком лёгкая, тревожила его сильнее, чем любая новая порция угроз.

По залу тем временем прокатился короткий шепоток: дежурная смена, которая всё это время старательно делала вид, что занята исключительно собственными панелями, не могла не заметить внезапного ухода начальника СБ. Кто-то из связистов торопливо переглянулся с соседом, кто-то из молодых тактиков едва слышно выдохнул, будто всё это время сдерживал дыхание, а один из старших операторов позволил себе едва уловимую, почти незаметную улыбку — то ли облегчения, то ли гордости за своего командира.

— Продолжаем в прежнем режиме, — произнёс вице-адмирал, повысив голос ровно настолько, чтобы услышал весь зал. — Боевая готовность сохраняется. Искин, доложи обстановку по кораблям на подходе.

— Три объекта продолжают сближение с прежней скоростью движения, — отозвался искин станции. — Скорость сближения не меняется, курс стабилен, отклонений от расчётной траектории не зафиксировано. Оружейные системы у противника по-прежнему в пассивном режиме.

Немного помолчав, вице-адмирал вновь посмотрел в сторону двери, за которой скрылся начальник СБ, и что-то внутри него, скорей всего простое чутьё старого офицера, десятилетиями учившегося отличать затишье перед бурей от настоящего спокойствия, подсказывало, что тот вернётся и отнюдь не с пустыми руками.

Посмотрим, что они предпримут, когда подлетят ближе. Подождём. Вице-адмирал ещё несколько секунд смотрел на голографическую проекцию системы, зависшей над тактическим столом. А там три красные точки, помеченные знаками вражеской эскадры, неторопливо, но неумолимо сближались со станцией.

Раз за разом он, отгоняя мысли о начальнике СБ, но в итоге всё равно не удержался, повернул голову и вновь посмотрел на двери, за которой недавно скрылся начальник службы безопасности флота.

Он уже ждал, что двери вновь откроются и он увидит начальника СБ вновь, возможно, с подкреплением, возможно, с каким-нибудь документом за подписью имперской канцелярии, способным заставить его подчиниться против собственной воли. За без малого сорок лет службы вице-адмирал научился быть готовым практически ко всему: к угрозам, к скрытому и явному давлению, даже к попытке силового смещения его с должности прямо здесь, посреди командного центра. Ничего этому он не удивился бы от слова совсем.

Но к тому, что предстало его глазам, вице-адмирал был не готов совершенно.

В проёме открывшейся двери, придерживаемый начальником СБ под локоть, как придерживают того, кто без этой поддержки немедленно рухнет на палубу, стоял Алекс Мерф. В адмиральском мундире.

Мундир сидел на нём криво, будто был надет впопыхах чужими руками, вовсе не привыкшими к подобной процедуре: китель расстёгнут у самого ворота, погоны съехали на добрую пару сантиметров, а на плече темнело пятно — то ли машинного масла, то ли запёкшейся крови; вице-адмирал не мог определить наверняка на таком расстоянии, да, признаться, и не особенно хотел знать точный ответ. Лицо Алекса было серым, покрытым испариной, губы обескровленными, потрескавшимися, а над правой бровью запеклась рассечённая рана, обработанная явно наспех, судя по неровным, криво наклеенным краям медицинского пластыря.

— Что за… — вице-адмирал резко вскочил с кресла командующего. А по залу мгновенно прокатился ещё один шепоток, на этот раз куда более отчётливый: несколько офицеров дежурной смены обернулись одновременно, забыв даже сделать вид, что заняты своими панелями, а молодой связист у ближайшего терминала так и замер с занесённой над сенсорной панелью рукой, глядя на дверь широко раскрытыми глазами. — Алекс⁈

Вице-адмирал не помнил, чтобы когда-либо поднимался с кресла командующего так стремительно — тело среагировало раньше, чем разум успел толком осознать увиденное, и уже в следующее мгновение он стоял на ногах, почти не чувствуя под собой пола.

Он шагнул к Алексу, огибая тактический стол с застывшей над ним голограммой системы — три красные точки на ней по-прежнему медленно ползли к центру, но в эту секунду ему было совершенно не до них. Краем сознания он всё же отметил, что расстояние до головных кораблей эскадры противника сократилось ещё на несколько условных делений сетки, и тут же безжалостно отогнал эту мысль прочь: сейчас перед ним стоял вопрос куда более неотложный, чем скорость сближения с вражескими силами.

Вблизи всё оказалось ещё хуже, чем виделось из кресла. Зрачки его были неестественно расширены, взгляд плавал, не задерживаясь ни на одном предмете дольше пары секунд, будто собственные глаза никак не могли договориться друг с другом о том, что именно они видят. Руки его мелко, почти незаметно подрагивали, а пальцы левой ладони то и дело сжимались в кулак и вновь бессильно разжимались. Мундир будто был слишком большой в плечах, будто с чужого плеча, наспех застёгнутый через одну пуговицу, и сидел криво, топорщился у ворота, а один из погон едва держался на честном слове нитки. Тёмное пятно на плече, оказавшееся вблизи вовсе не машинным маслом, а действительно кровью, уже подсохло и побурело по краям. Губы были обескровленными и потрескавшимися, и весь Алекс казался с большим трудом, державшимся на ногах разумным, который вот-вот рухнет или медленно осядет на палубу, если его не удержать.

— Алекс, — повторил вице-адмирал уже тише, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, будто в горле у него пересохло нисколько не меньше, чем у зятя. — Ты меня слышишь? Что с тобой случилось?

Алекс медленно, будто через силу, поднял голову. Несколько долгих секунд он просто смотрел на вице-адмирала, совершенно не узнавая, так, во всяком случае, показалось в первое мгновение, а потом узнавание всё же проступило на его лице. Замедленное, словно сигнал проходил через слишком много помех, прежде чем добраться до адресата. Зрачки у него по-прежнему были неестественно расширены, взгляд плавал, соскальзывая то на китель вице-адмирала, то на голограмму за его спиной, то куда-то в пустоту над плечом вице-адмирала, словно глаза не смогли договориться между собой о том, что именно они видят.

— Я… — голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, будто горло не использовалось по назначению уже очень давно. Он моргнул, с явным усилием сглотнул и попытался снова, с трудом подбирая слова, точно вспоминал забытый язык. Уголок его рта дёрнулся, будто он пытался улыбнуться, и что-то сказать забавное, но улыбка у него так и не получилась. — Я только что прилетел, — с трудом он сумел выговорить.

Вице-адмирал замер. Ответ был настолько простым и в то же время ни о чём не говорящим, лишённым каких-либо объяснений всему остальному мундиру не по размеру, ране над бровью, дрожащим рукам, что на мгновение вице-адмирал не нашёл что ему ответить.

В голове у него метались десяток вопросов одновременно, и один вопрос порождал новые вопросы: откуда он здесь взялся? как прилетел? каким кораблём? что случилось с самой эскадрой, если Алекса эвакуировали одного? и самое главное, почему об этом вице-адмиралу не доложили об этом по всем правилам флота, а не поставили перед фактом, доставив контуженого офицера прямо в командный центр во время боевой тревоги.

За спиной вице-адмирала там, где расположились рабочие места дежурной смены, повисла та особая, звенящая тишина, которая бывает только тогда, когда добрый десяток разумных одновременно замирают, чтобы не пропустить ни единого слова.

— Прилетел? — медленно спросил вице-адмирал и повернулся к начальнику СБ, ища у того хоть какого-то объяснения происходящему. — Что значит прилетел? Откуда? Каким образом вы вообще его сюда доставили?

Начальник СБ на мгновение опустил взгляд, не то, собираясь с мыслями, не то, решив уйти от неприятного разговора, а затем снова посмотрел вице-адмиралу прямо в глаза, всё так же придерживая Алекса под локоть, со сноровкой, какой держат тяжелобольного разумного, который без этой поддержки немедленно рухнет на палубу, ответил:

— За ним был отправлен специальный челнок службы безопасности, — произнёс он в ответ. — Разведывательного класса, из тех, что используют для скрытной эвакуации ценных объектов из зон боевых действий. Он вылетел по последним известным координатам эскадры, сразу после получения имперского приказа, иначе мы рисковали не успеть вовсе.

Он сделал паузу, будто давая вице-адмиралу время осознать услышанное, и тот невольно бросил взгляд на Алекса, а тот в это время смотрел куда-то в сторону тактического стола, явно не в силах уследить за нитью их разговора, который шёл о нём самом.

— И вы хотите, чтобы я поверил, что вот это, — вице-адмирал коротко, почти неосознанно кивнул на Алекса, тут же пожалев о выбранном слове.

— Личность подтверждена дважды, — спокойно, но твёрдо ответил начальник СБ. — Генетическим сканером на борту челнока сразу после эвакуации и повторно сканером станции при выходе из шлюза. Совпадение по всем маркерам, вице-адмирал. Ошибки быть не может.

— Есть один нюанс, вице-адмирал, — продолжил он, понизив голос, хотя в притихшем командном центре это вряд ли могло сохранить хоть какую-то тайну от офицеров флота, готовящихся к бою, но внимательно слушающих их разговор. — Он серьёзно пострадал при захвате станции. Контужен, ранен, как вы сами видите. И откровенно говоря, сейчас не вполне отдаёт себе отчёт в происходящем. Ему требуется полноценная медицинская помощь, а не присутствие в командном центре во время боевой тревоги.

— Тогда какого чёрта вы притащили его сюда? — вице-адмирал не сдержался, и в голосе его прорезалось больше злости, чем он хотел бы показать при подчинённых.

Он тут же обернулся к ближайшему пульту и приказал, уже другим, четким командным тоном:

— Кто-нибудь, вызовите медицинскую группу в командный центр.

Молодой связист, до этого так и стоявший с занесённой над панелью рукой, будто очнулся, торопливо вдавил вызов и что-то быстро проговорил в микрофон, то и дело бросая тревожные взгляды в сторону двери, у которой стоял Алекс Мерф.

— Чтобы доказать одному упрямцу, что это имперский указ, а не чья-то самодеятельность, — в тоне начальника СБ впервые за весь разговор проскользнуло что-то похожее на нетерпение. — Указ подписан лично главой имперской канцелярии три дня назад, и передан по закрытому каналу вместе с полным пакетом полномочий: временное отстранение действующего командующего флотом, назначение нового старшего офицера флота и право единоличного решения по всем вопросам обороны до прибытия основных сил флота. И не вы, а он сейчас старший офицер на станции. Он может легко заменить вас на этом посту, стоит ему лишь произнести перед искином станции нужные слова и подтвердить личность биометрическим сканированием.

— В таком состоянии вряд ли, — задумчиво ответил вице-адмирал, рассматривая Алекса внимательным взглядом. Пальцы его левой руки то сжимались в кулак, то разжимались снова, будто жили отдельной от него жизнью, а плечи чуть заметно подрагивали, и вовсе не от холода, в этом вице-адмирал был совершенно уверен.

Внутри вице-адмирала разом смешались десятки чувств: облегчение оттого, что Алекс вообще жив, тревога за его нынешнее состояние и глухое, тяжёлое раздражение на систему, которая сочла возможным гонять контуженого разумного по станции ради демонстрации субординации. Он вспомнил, как много лет назад, ещё молодым лейтенантом, читал в уставе строки о недопустимости привлечения тяжело раненных и контуженных к исполнению служебных обязанностей без заключения медицинской комиссии и как быстро, оказывается, эти строки забываются, стоит наверху решить иначе. Нет, он был совсем не против, передать командование флотом Алексу, но тот сейчас был явно неадекватен.

Вице-адмирал развернулся к главному терминалу связи и произнёс, стараясь, чтобы его голос звучал, как и подобает старшему офицеру флота:

— Искин, соедини меня с командованием флотами. Немедленно.

— Соединение устанавливается, вице-адмирал, — отозвался искин станции и почти сразу же ожил большой экран в центре зала, залив бледным светом застывшие в напряжённом ожидании лица офицеров дежурной смены.

С экрана на вице-адмирала недовольно смотрел третий заместитель командующего флотами, узкое лицо, выпирающие скулы, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, всегда поджатые и обиженные. Именно этого разумного вице-адмирал сейчас меньше всего хотел бы сейчас видеть, но выбора у него не было.

— Вице-адмирал, — процедил заместитель командующего вместо приветствия, и в его голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение разумного, которого оторвали от куда более важных, по его мнению, дел, — у меня крайне мало времени. Что у вас случилось такого, что не могло подождать штатного доклада?

— У меня в командном центре разумный в адмиральском мундире, который утверждает, что не помнит, как здесь оказался, — произнёс наконец вице-адмирал, стараясь, чтобы каждое слово звучало веско и по-деловому. — И мне нужно официальное подтверждение полномочий, прежде чем я передам ему командование станцией в разгар боевой тревоги.

Третий заместитель командующего флотами на экране едва заметно приподнял бровь, единственная перемена, которую позволило себе его лицо, и на мгновение перевёл взгляд куда-то в сторону, будто сверялся с данными на невидимом вице-адмиралу дисплее.

— Назовите имя, — коротко сказал он.

— Алекс Мерф, — ответил вице-адмирал.

На экране повисла короткая пауза, третий заместитель командующего флотами, судя по всему, действительно проверял что-то в своей системе, и вице-адмирал невольно затаил дыхание, будто от этого ответа сейчас зависело не меньше, чем от исхода самого сражения.

Вице-адмирал ещё не успел сказать ни слова приветствия, когда взгляд третьего заместителя командующего метнулся за его плечо туда, где стоял Алекс. И в это самое мгновение лицо заместителя командующего преобразилось: поджатые тонкие губы дрогнули, тяжёлые веки чуть приподнялись, а в глубоко посаженных глазах вспыхнуло что-то похожее на охотничий азарт, тот самый хищный блеск, когда охотник уверен, что жертва никуда уже не денется от него.

— А этот… — начал он, и по резкому движению вице-адмирал безошибочно угадал, что дальше должно было последовать нечто откровенно нецензурное, слово, которое явно вертелось на языке заместителя командующего уже несколько секунд. Но, заметив краем глаза в командном центре внушительное количество офицеров флота, занимавших свои места и одновременно ожидавших окончания развязки, он мгновенно перестроился, поменяв выражение, которое собирался высказать. В итоге фраза, слетевшая с его губ, оказалась куда более пристойной, чем начиналась изначально, хотя обращена она была явно к Алексу, а вице-адмирала будто и вовсе не существовало.

— А этот, с позволения сказать, «гость», — голос третьего заместителя командующего сочился презрением на каждом слове, какими судьбами оказался в вашем командном центре, вице-адмирал? Насколько мне докладывали, — он выдержал паузу, явно наслаждаясь звучанием собственного голоса в притихшем зале, — он должен был находиться в медицинском отсеке под наблюдением, а не расхаживать по станции в мундире не по размеру.

— Начальник службы безопасности счёл нужным доставить его сюда лично, — ответил вице-адмирал, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало и тени той злости, что клокотала внутри. — Полагаю, вам стоит адресовать этот вопрос ему, а не мне.

Заместитель командующего перевёл взгляд на начальника СБ, стоявшего рядом с Алексом и поддерживающего его от падения, и на мгновение вице-адмиралу показалось, что между этими двумя пробежала какая-то невидимая искра. Начальник СБ никак не отреагировал, и от этого его неподвижность показалась вице-адмиралу особенно красноречивой.

— Адмирал Мерф, — произнёс третий заместитель командующего флотами, обращаясь напрямую к Алексу, — и в голосе его прорезалась сладкая, маслянистая вежливость, за которой безошибочно угадывалась издёвка. — Рад видеть вас в добром здравии. Насколько наслышан, вы сумели в одиночку удержать оборону против целой толпы Теней. Впечатляющий подвиг для разумного, который, по-моему, сейчас с трудом отличает командный центр от медицинского отсека.

Вице-адмирал повернулся на мгновение и быстро посмотрел на Алекса, пытаясь понять, что тот чувствует, дошли ли до него слова третьего заместителя командующего флотами вообще.

Алекс медленно моргнул, силясь понять, что от него хотят. Слова заместителя командующего доходили до него с большим трудом, если вообще доходили.

В этой его растерянности Алекса третий заместитель командующего флотами, похоже, черпал особое удовольствие. Он как кошка играл с полуживой добычей, не спеша нанести последний удар, растягивая процесс ради собственного развлечения.

— Я… — начал Алекс, и слова снова дались ему с трудом, будто он разучился говорить и теперь заново, мучительно вспоминал этот навык. Он умолк на середине фразы, явно потеряв нить собственной мысли, и его пальцы бесцельно сжались в кулак, а затем разжались снова, словно он искал опору хоть в чём-то.

— Впрочем, не утруждайтесь с ответом, — не дал ему договорить третий заместитель командующего флотами, и губы его тронула тонкая, почти незаметная усмешка, которая, впрочем, тут же исчезла, стоило ему посмотреть на вице-адмирала. Мне доложили, что вы сейчас с трудом припоминаете даже собственное звание, не говоря уже о деталях сражения. Быть может, стоит для верности спросить у вас, какой сейчас год? — Он сделал короткую паузу, обводя взглядом притихший зал, будто приглашая всех присутствующих оценить остроумие собственной реплики. — Или, может, для начала как вас зовут?

По залу за спиной вице-адмирала прокатился едва слышный ропот неодобрения, совсем тихий, но от этого не менее слышимый в тишине командного центра. Он не повернулся и поэтому услышал его спиной. Кто-то из дежурной боевой смены, не удержавшись, за спиной недовольно высказался совсем тихо, и вице-адмирал понял, что многие в этом зале полностью на его стороне и поддерживают и его, и Алекса. Вот почему начальник СБ не рискнул отстранить его. Многие на флоте недолюбливали СБ и открыто не поддержали бы его арест и отстранение, хотя все полномочия у начальника для этого были. Конечно, сейчас многие заслуги Алекса позабылись, за время его отсутствия, но, как сейчас выяснилось, на флоте многие всё-таки помнили, как он громил пиратов и аварцев.

Третий заместитель командующего флотами, чьё лицо сейчас заполняло почти весь центральный экран, этого звука, кажется, не расслышал, но, скорее всего, предпочёл не расслышать, продолжая свою игру. Уголки его губ то и дело трогала едва заметная, тщательно отрепетированная полуулыбка, а взгляд лениво пробежался по командному центру, будто он запоминал всех присутствующих, посмевших высказать вслух своё недовольство.

— При всём уважении, — вице-адмирал шагнул немного вперёд, заслоняя собой Алекса от камеры, хотя прекрасно понимал всю бесполезность этого: камера находилась почти под самым потолком и как бы он ни старался, всё равно показывала весь центр управления станцией целиком, — адмирал Мерф контужен и ранен. Сомневаюсь, что сейчас подходящее время для проверки его умственных способностей.

— Вице-адмирал, — в голосе третьего заместителя командующего флотами впервые прорезалась жёсткость, отчеканил он, и с отвращением на лице произнёс: — я здесь не для того, чтобы разбирать ваши представления о подходящем времени. Впрочем, — он неожиданно сменил тон, и на лице его снова заиграла та же тонкая усмешка, которая у вице-адмирала не вызывала ничего, кроме отвращения, и добавил мягко, будто оказывая величайшую милость, — раз уж адмирал Мерф всё равно не в состоянии ничего внятно ответить, предлагаю не тратить наше драгоценное время на этого… Отбой боевой тревоги, вице-адмирал. Немедленно!

— Три неопознанных линкора приближаются к станции, — возразил вице-адмирал, чувствуя, как в нём снова закипает уже знакомое упрямство, и невольно покосился на тактический стол, где отметки чужих кораблей продолжали медленно, неотвратимо ползти к границе зоны поражения станционных орудий. — Пассивный режим вооружения ещё не повод снимать боевую готовность. Датчики фиксируют развёрнутые силовые щиты на всех трёх линкорах, а это, при всём уважении, совсем не похоже на жест доброй воли.

— Уже не неопознанных, — отрезал третий заместитель командующего флотами, и в его голосе проскочило нескрываемое раздражение оттого, что ему приходится вообще объяснять такие очевидные вещи подчинённому. Он раздражённо махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и на экране мелькнула тень адъютанта, торопливо передавшего ему планшет с данными. Заместитель бегло скользнул взглядом по строчкам, коротко кивнул кому-то за кадром и снова обратил своё внимание на камеру. — Эскадра, летящая к вашей станции, принадлежит Авару. Прибывают официальные представители с дипломатической миссией, и меньше всего мне сейчас хочется объяснять имперской канцелярии, почему станция встретила почётных гостей поднятыми щитами и дежурным звеном на вылете, будто мы находимся в состоянии войны. Отбой тревоги. Это приказ!

Вице-адмирал стиснул зубы, чувствуя, как в нём борются два одинаково весомых довода: с одной стороны, три линкора без опознавательных кодов, идущих на сближение с развёрнутыми на полную мощность защитными полями, с другой стороны, прямой приказ вышестоящего командования, да ещё и сопровождённый объяснением, которое при всей своей внезапности, звучало вполне правдоподобно. А если это ловушка, мелькнуло у него в голове, но вслух он произнёс другое:

— Отбой тревоги, — произнёс он вслух, наконец, тщательно сдерживая себя, чтобы в голосе не прозвучало и намёка на раздражение, что клокотало внутри. — Искин, снять боевую готовность станции. Дежурному звену истребителей — возврат на базу.

— Выполняю, вице-адмирал, — отозвался искин, и почти сразу же тревожный багровый свет в коридорах за пределами командного центра сменился на обычное, ровное освещение, а тактический стол за спиной вице-адмирала перестал мигать алыми отметками тревоги. Где-то в глубине станции глухо, почти неощутимо, вновь заработали системы: деактивация прицельных контуров орудийных башен, перевод станционных турелей из боевого положения в мирное, снятие блокировки с бронезащиты и открытие лётных палуб, чтобы истребители могли беспрепятственно вернуться в ангары. На центральной панели управления один за другим гасли алые огоньки индикаторов боевой готовности, уступая место ровному зелёному свечению — станция послушно, неохотно возвращалась к мирному облику, хотя вице-адмирал всей кожей чувствовал, до чего обманчивым было это спокойствие.

— Вот и славно, — третий заместитель командующего флотами с натяжкой улыбнулся, и в этом жесте было столько показного удовлетворения, что вице-адмиралу захотелось разбить экран одним ударом кулака. — А теперь, вице-адмирал, раз уж вы так печётесь о протоколе и субординации, у меня для вас есть небольшое дополнительное поручение. Вы лично, как командующий станцией, и адмирал Мерф — да-да, именно он, в его нынешнем блестящем виде, — встретите делегацию Авара у причального шлюза. Лично. При полном параде, разумеется, при этом вы оба должны выглядеть безупречно. Повторяю, оба!

Внутри у вице-адмирала всё закипело. Он прекрасно отдавал себе отчёт, хотя в тот день, когда всё это случилось, его самого не было на флоте, что сейчас перед ним разворачивается далеко не забота о дипломатическом протоколе, а самая настоящая месть третьего заместителя командующего флотами — Алексу.

…Несколько лет назад, на глазах у офицеров сразу двух флотов, как ему рассказали, Алекс, нисколько не стесняясь чинов и должностей, при всех послал этого самого третьего заместителя командующего флотами — да так, что даже опытные офицеры, находившиеся вместе с ним в рубках кораблей, невольно затаили дыхание. Тогда все, кто были свидетелями, находились в шоке от произошедшего, включая командующего седьмого флота, который, по слухам, потом ещё неделю держался от Алекса подальше из-за того, что считал, что им обоим прилетит за эти слова Алекса от начальства. Все думали, что этого Алексу не простят, очень уж мстительным был этот третий заместитель командующего флотами, он из тех, что годами копят обиды, чтобы однажды подать их холодными, но Алексу, вопреки всем ожиданиям, всё сошло с рук. После чего на флоте стали ходить упорные слухи, что Алексу благоволит лично император.

С тех самых пор третий заместитель командующего флотами постоянно отыгрывался за это унижение на вице-адмирале, как на ближайшем родственнике Алекса, благо возможностей для этого за годы штабной службы находилось предостаточно, а сейчас, судя по всему, не собирался упускать шанс поквитаться и с самим виновником той давней истории.

— В его состоянии, — начал вице-адмирал, стараясь звучать твёрдо, хотя голос против воли предательски дрогнул на последнем слове, — адмирал Мерф едва ли способен исполнять протокольные обязанности. Он едва держится на ногах, взгляните сами.

— Тем интереснее будет посмотреть, как он справится, — третий заместитель командующего флотами пожал плечами с напускным равнодушием, за которым безошибочно угадывалось злорадство, и на экране хорошо было видно, как уголки его губ дрогнули в едва сдерживаемой усмешке. — Или, быть может, вы полагаете, вице-адмирал, что дипломатическая делегация Авара удовольствуется встречей с одним вами, не встретившись с нашим героем недавнего сражения? Мне казалось, что вы должны понимать важность демонстрации силы и единства командования флота. Или протокол вам знаком хуже, чем я предполагал? — он вопросительно приподнял одну бровь, явно наслаждаясь тем, что загнал собеседника в угол.

Вице-адмирал не нашёл что ему возразить, он прекрасно понимал, что любой аргумент сейчас лишь дал бы заместителю командующего повод для новой издёвки, коротко кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессильной злости, а на скулах перекатываются желваки. В голове у него уже сама собой выстраивалась цепочка предстоящих хлопот: почётный караул у причального шлюза придётся собирать буквально из тех, кто окажется под рукой, парадные мундиры половина офицеров станции давно не доставали из хранилищ, а протокол встречи высокой делегации Авара требовал именно их, начищенных до блеска орденов, идеально выглаженных кителей, почётного строя. Он требовал ещё много, помимо личного рукопожатия и церемониальных фраз, и всё это следовало организовать за считаное время, а также требовалось организовать почётный строй из офицеров, которым вместо отдыха придётся заставлять заниматься церемониальной подготовкой. От одной мысли об этом у вице-адмирала заболела голова, тупой болью отдавшись где-то в висках.

— Да, и последнее, — добавил третий заместитель командующего флотами, уже потянувшись к панели, чтобы прервать связь, но явно приберегая напоследок самую неприятную новость, он выдержал короткую паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — К вам лично вылетел командующий флотами империи. Прибытие ожидается в самое ближайшее время. Постарайтесь, чтобы к его прибытию на станцию, на ней навести порядок, вице-адмирал. Не хотелось бы, чтобы командующий оставил о вашей станции неправильное впечатление…

Экран погас.

После чего вице-адмирал вернулся и медленно опустился в кресло командующего флотом.

Новость о личном визите командующего флотами не обрадовала его совершенно. Он сразу вспомнил только что состоявшийся разговор с дочерью и её слова о командующем флотами. После разговора с дочерью он всерьёз задумался о некоторых вроде бы случайных совпадениях. Сейчас Алекс ранен и контужен, не способен оказать хоть какое-то сопротивление, и одновременно прилетает командующий флотами. То же самое произошло, когда Алекса подорвали: он прилетел, но, узнав о состоянии Алекса, никому ничего не сказав, развернулся и улетел. Слишком уж странно складывались эти совпадения, одно к другому, удивительно своевременно, чтобы списать их на случайность.

Меньше всего вице-адмиралу сейчас хотелось изображать безупречный порядок перед высоким начальством.

Вице-адмирал поднял взгляд на Алекса, а тот всё так же стоял у входа, придерживаемый начальником СБ, покачиваясь на нетвёрдых ногах, с полузасохшей кровью на виске, стекавшей тонкой тёмной полосой к скуле, и в чужом, явно не по размеру мундире.

Кажется, он даже не вполне уловил смысла только что прозвучавшего разговора, хотя этот разговор полностью касался именно его. Взгляд Алекса блуждал по залу, ни на чём подолгу не задерживаясь, будто он силился и никак не мог сложить увиденное в единую, осмысленную картину, а его осанка, осанка уверенного в себе разумного с расправленными плечами, изменилась. Сильно изменилась. Теперь его был сгорблен, словно на него давила невидимая тяжесть.

— Отведите его в медицинский отсек! — произнёс вице-адмирал, обращаясь к начальнику СБ, и в голосе его прорвалась вся накопившаяся за разговор злость. — Немедленно! Полное обследование и полноценный курс реабилитации. И раз уж вам так важна демонстрация протокола перед делегацией Авара, потрудитесь для начала вернуть адмиралу Мерфу хоть какой-то разумный вид, прежде чем выставлять его в таком виде встречать гостей!

Начальник СБ коротко кивнул, и по его лицу впервые за весь этот разговор проскочило что-то похожее на облегчение явно от того, что этот тяжёлый разговор закончился, и закончился он по сути его победой.

— Разумно, вице-адмирал, — сказал он в ответ, разворачивая Алекса к выходу и бережно поддерживая его за локоть, будто тот был сделан из стекла. — Идёмте, адмирал. Медики разберутся и вернут вам нормальное состояние.

Начальник СБ уже сделал шаг к выходу, но неожиданно остановился, посмотрел назад и добавил:

— Медсекция предупреждена, регенерационная капсула готова его принять. Но я сильно сомневаюсь, что за оставшееся до их прилёта время они сумеют поднять его на ноги и привести в нормальное состояние, что бы там ни требовал протокол встречи делегации. Ускоренная регенерация тканей, дело не быстрое, а сотрясение такой степени вообще плохо поддаётся лечению без риска осложнений.

Вице-адмирал устало кивнул, прекрасно понимая, что здесь он полностью прав.

— Я только что прилетел, — снова повторил Алекс, чуть заплетающимся голосом, будто эта единственная фраза оставалась последним островком ясности в море окружившего его хаоса, и сразу после этого начальник СБ вывел его из командного центра станции.

— Знаю, сынок, — практически неслышно ответил вице-адмирал, и в этих двух словах было столько неподдельной тревоги, что вряд ли кто-то вообще расслышал его в эту секунду. — Знаю. Тебе нужно отдохнуть.

Двери командного центра сомкнулись за их спинами с тихим шипением гидравлики, и вице-адмирал остался в зале один на один с притихшей боевой сменой, тактическим столом, на котором всё так же медленно вращалась голограмма системы, и с твёрдым предчувствием, что самое трудное сейчас ещё только начинается.

Дверь за ними ещё не успела до конца сомкнуться, когда искин с помощью громкоговорителей сообщил:

— Фиксирую выход из гиперпространства ещё трёх имперских линкоров аварцев. Опознавательные системы не отвечают. Как и первые три линкора, легли на курс сближения со станцией.

В ответ вице-адмирал бросил взгляд на тактическую схему и на три новые алые точки, появившиеся на схеме рядом с уже знакомыми отметками. Шесть кораблей теперь медленно, но неумолимо приближались к станции единым строем, и эта картина совсем не нравилась командующему флотом.

— Вице-адмирал, что нам делать? — осторожно спросил флаг-полковник, командир боевого центра станции, и в его голосе впервые за весь вечер прорезалась нотка неуверенности.

В ответ вице-адмирал посмотрел на флаг-полковника. Тот стоял у центральной консоли, и его пальцы негромко барабанили по краю стола, верный признак того, что он держит себя в руках через силу, а взгляд то и дело возвращался к тактической схеме, будто он пытался силой воли остановить сближение алых меток со станцией. За его спиной у боевых постов замерла вся дежурная смена: тревога была снята, и каждый из них мог смело отправляться в свою каюту и отдыхать после непростого дня, но никто из них не покидал свой боевой пост, никто не убрал руки со своих панелей управления. Все по-прежнему были готовы сражаться и открыть огонь по приближающемуся противнику, стоило только активировать нужные значки на панелях управления, и не один линкор аварцев быстро превратится в гору оплавленного железа. Связист у соседнего терминала едва заметно покачивал головой, будто, заранее не веря в благополучный исход, а сидевшая чуть поодаль аналитик и вовсе перестала притворяться, что смотрит на свой экран, и откровенно наблюдала за обоими командирами, ожидая их решения.

— Ничего, — ответил вице-адмирал и посмотрел на флаг-полковника.

Впрочем, если совсем честно, думал он сейчас вовсе не о линкорах.

Он думал о том, стоит ли сообщать Миле с Лерой о возвращении их мужа на станцию. Мысль эта преследовала его с того самого момента, как Алекс появился в командном центре, и он увидел, в каком тот состоянии.

Сначала, когда он увидел Алекса живым, у него будто камень с груди упал, тот самый, что давил на грудь все эти дни неизвестности, не позволяя смотреть в глаза собственной дочери без чувства вины за то, что не может дать им никакого ответа. Сейчас же вице-адмирал думал над дилеммой, стоит сообщать девочкам об Алексе прямо сейчас или подождать. Именно эта дилемма мучила его в данный момент куда сильнее, чем линкоры, летящие на сближение со станцией, а ведь ещё совсем недавно он был готов им поклясться, что пока ничего не может сделать, чтобы хоть что-то выяснить об Алексе. Всего несколько часов назад он отдал бы что угодно за одну-единственную зацепку, а теперь, когда зацепка обернулась живым, но тяжело раненным зятем, он не находил в себе сил сказать им простые слова: «Он жив. Он здесь». Он мысленно повторил эти четыре слова несколько раз и с горечью осознавал, что произнести их куда труднее, чем промолчать. Мысленно он даже представил, какая будет реакция дочери на эту новость.

Сейчас медики приведут Алекса в порядок, восстановят его здоровье, снимут контузию, и у станции снова появится отличный, отчаянный командир, который никого и ничего не боится. Вице-адмирал попытался представить его таким, каким знал долгие годы, прямая спина, твёрдый голос, взгляд, не терпящий возражений, и на мгновение это почти получилось, почти заслонило собой то, что он видел совсем недавно.

Воспоминание пришло и ушло, оставив после себя лишь горькое послевкусие, и вице-адмирал усилием воли вернул себя в настоящее. А при нынешней обстановке, которая с каждой минутой становилась всё более тревожной, именно такой командир станции сейчас точно не помешал бы. И тогда точно третий заместитель командующего флотами вновь и непременно отправится по одному известному только Алексу адресу, и никто, и ничто не сможет удержать его от этой отправки.

В итоге вице-адмирал решил, что сообщать девочкам пока не стоит. Только когда они снова придут к нему с требованием вернуть мужа, а судя по тому, сколько разумных на станции уже успело увидеть Алекса, случиться это должно было достаточно скоро: слухи на станции всегда разлетались быстрее молнии, именно тогда он им всё и расскажет. Но никак не раньше. Он рассудил, что пускай лучше девочки узнают о состоянии мужа и отца тогда, когда его состояние будет уже не таким тяжёлым, как сейчас.

— Фиксирую выход из гиперпространства ещё трёх линкоров, — доложил искин лишённым эмоций голосом: машине было решительно всё равно, сколько ещё чужих кораблей появится в системе, у неё не было ни нервов, ни того неприятного предчувствия, что медленно, но верно появлялось у вице-адмирала в груди.

Он в ответ лишь посмотрел на голографическую модель системы, разворачивавшуюся над тактическим столом. Проекция плавно перестраивалась: на фоне тёмно-синей сферы, обозначавшей границы системы, вспыхивали метки прибывающих кораблей, крохотные пульсирующие огоньки.

— Произвожу опознание, — сообщил искин.

Процедура заняла считаные секунды, но вице-адмиралу она показались куда длиннее: искин одновременно опрашивал транспондеры прибывших кораблей на всех штатных частотах, сверял отклик с базой данных зарегистрированных бортовых кодов союзных флотов, попутно сопоставляя характерные сигнатуры двигателей и обводы корпусов с архивными данными разведки — на случай, если кто-то попытается выдать себя за союзника, подделав один лишь код транспондера. Три корабля не отозвались на стандартный запрос вовсе и потому по-прежнему считались неопознанными; а вот три других, только что появившихся в системе, ответили штатным кодом, и три новые точки на схеме, окрасились спокойным зелёным.

Увидев это, флаг-полковник шумно выдохнул, и на его обычно спокойном, грубоватом лице появилось радостное выражение, впервые за последний час его тяжёлые, будто вырубленные из камня черты лица разгладились.

— Наши, — радостно сообщил он вице-адмиралу, будто этих зелёных отметок хватило, чтобы снять с него ответственность последнего часа; он даже позволил себе заметную улыбку, тут же, впрочем, убранную, под тяжёлым взглядом начальника.

— Вижу, — хмуро ответил вице-адмирал, совсем не разделяя его радости, и в его голосе прозвучало столько сдержанной тревоги, что двое операторов за ближайшей консолью невольно переглянулись, а один из них, помоложе, украдкой скосил взгляд на голограмму, будто пытаясь самостоятельно понять, что именно так насторожило командующего.

— Разве это не хорошая новость, вице-адмирал? — не удержался флаг-полковник, всё ещё не замечая, как переменилось выражение лица начальника. — Три линкора, свои же…

— Хорошая новость была бы, если бы на этом список закончился, — сухо ответил ему вице-адмирал, не отрывая взгляда от голограммы.

А выходящих из гиперпространства кораблей меньше не становилось. Они продолжали появляться, один за другим, и с каждой новой отметкой на голограмме внутренний счётчик тревоги вице-адмирала увеличивался. Следом за первыми тремя опознанными линкорами из гиперпространства вышли ещё три аратанских новейших крейсера сопровождения, а следом за ними, будто открылся шлюз, и в систему хлынули челноки как свои, так и аварские, большинство выходили из гиперпространства на краях системы, словно рой встревоженных насекомых, вырвавшихся из потревоженного улья. Наблюдая за происходящим, вице-адмирал с каждой новой отметкой хмурился всё сильнее, чувствуя, как сбывается его самое скверное предчувствие, пришло понимание, что счёт этих кораблей вот-вот перевалит за то количество, которое хоть сколько-нибудь укладывалось в рамки простого протокольного визита.

— Искин, — произнёс он, и в голосе его прозвучали металлические нотки, которых прежде дежурная смена почти не слышала. — Сколько всего новых целей, за последний час появилось в системе? Транспортники не учитывай.

— Двадцать три боевых корабля и сорок один челнок малого класса, — ответил искин, как будто ждал этого вопроса заранее, и голограмма над столом послушно перестроилась, выводя сводную таблицу классов и статусов кораблей рядом с тактической схемой: аккуратные столбцы цифр, бортовые обозначения, направления движения и расчётное время сближения со станцией, обновлявшееся в реальном времени. — Из них двенадцать линкоров: шесть аварских, три аратанских, три ранее неопознанных, ныне также подтверждённых как аратанские резервные силы сопровождения.

— Резервные силы сопровождения? — задумчиво повторил вице-адмирал, будто пробуя эти слова на вкус и находя их подозрительно горькими. — Для дипломатической делегации?

— Так точно, вице-адмирал, — уточнил искин, и голограмма тут же дополнилась пометкой классификации рядом с тремя запоздавшими линкорами.

Вице-адмирал не сдержал короткого, невесёлого хмыка. Двенадцать тяжёлых боевых кораблей и четыре десятка челноков и всё это ради того, чтобы доставить на пограничную боевую станцию из столицы империи горстку чиновников, для обмена любезностями с заранее заготовленными протокольными улыбками? Ни один здравомыслящий разумный не станет гонять столько тяжёлого вооружения ради простого протокола, если только протокол не служит ширмой для чего-то иного. Присутствие линкоров намекало на совершенно другой разговор, и из будущего разговора вытекало то, что такой разговор закончится не рукопожатиями, а объявлением войны. Он невольно вспомнил доклады аналитиков разведотдела, что легли ему на стол ещё неделю назад: сдержанные, обтекаемые формулировки о «повышенной активности аварского флота вблизи границ империи», которые тогда показались ему обычной бюрократической перестраховкой, очередной строчкой в бесконечном потоке рутинных сводок, что он пробегал глазами между совещаниями. Сейчас те строчки читались совсем иначе, и вице-адмирал мысленно отругал себя за то, что не придал им должного значения раньше.

— Флаг-полковник, — вице-адмирал обратился к командиру боевого центра, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — ваше мнение о происходящем в системе?

Тот замешкался, вице-адмирал знал его очень давно, они когда-то вместе начинали службу лейтенантами, поэтому всегда ценил его мнение, одновременно он заметил, как у флаг-полковника дважды дёрнулось веко, прежде чем тот заговорил, явно взвешивая, насколько откровенным можно быть при всей дежурной смене, слушающей их разговор затаив дыхание. Кто-то из операторов позади него незаметно подался вперёд, стараясь не пропустить ни слова.

— По уставу это выглядит как чрезмерное усиление эскорта, вице-адмирал, — осторожно ответил флаг-полковник, тщательно подбирая каждое слово. — Такое количество кораблей… больше похоже на демонстрацию силы, чем на простое сопровождение делегации.

— Продолжайте, — коротко бросил вице-адмирал, заметив, что тот замолчал, явно не решаясь договорить до конца.

— Если позволите, вице-адмирал… — флаг-полковник понизил голос и на мгновение бросил взгляд в сторону дежурной смены, будто проверяя, не привлекает ли он лишнего внимания, — при всём уважении к протоколу, я не вижу ни одной причины, по которой мирная миссия нуждалась бы в подобном сопровождении. Разве что кто-то намерен подкрепить свои требования не только словами.

— Или на подготовку к тому, что кто-то сочтёт нужным эту силу применить, — негромко закончил за него вице-адмирал, и по тому, как флаг-полковник едва заметно кивнул, не решаясь произнести это вслух, стало ясно, что эта мысль была у них общей.

— Могу добавить, вице-адмирал, — неожиданно вставил флаг-полковник, уже вновь обретя часть привычной уверенности и распрямив плечи, что состав эскорта не совсем стандартный. Аратанские крейсера сопровождения обычно придаются флагманским соединениям, а не дипломатическим миссиям. Я бы сказал, что кто-то там, наверху, крайне серьёзно относится к безопасности этой делегации. Или к тому, чтобы её никто не остановил на полпути к этой станции.

— Разрешите вопрос, вице-адмирал, — не выдержав повисшей паузы, подал голос как раз тот самый молодой оператор тактического поста, и голос его предательски дрогнул на середине фразы. Это был совсем ещё юный лейтенант, из последнего выпуска академии. — Приказ об отбое боевой тревоги… он ведь всё ещё в силе?

— А что, у вас есть основания полагать обратное, лейтенант? — вице-адмирал не сразу ответил на вопрос, сначала смерив этого молодого офицера долгим, изучающим взглядом, от которого тот, казалось, стал на полголовы ниже, будто пытался вжаться в спинку своего кресла.

— Никак нет, вице-адмирал, — тот явно стушевался и, опустив глаза, пробормотал, — просто… количество целей в системе как-то не располагает к спокойствию.

— Ваша тревога обоснована, лейтенант. Как и моя, — коротко ответил ему вице-адмирал.

Вице-адмирал почувствовал, как у него на скулах заходили желваки, точно так же как минуту назад у флаг-полковника. Формально приказ заместителя командующего никто не отменял. Но с формальной точки зрения станция сейчас находилась перед серьёзной эскадрой линкоров с полностью поднятыми щитами, а против них не выставлено ничего, приказано, даже убрать с боевого дежурства звенья истребителей и перехватчиков. Вице-адмиралу, казалось, будто он сейчас протянул противнику пустые руки, показывая гостям, что ему нечего скрывать, а у этих гостей за спиной мог прятаться десяток спрятанных там ножей.

Хотя внутри у него всё восставало против этих слов, но он сказал:

— Щиты не поднимать — это будет прямым нарушением приказа, а я не намерен давать третьему заместителю командующего флотами повод обвинить станцию в срыве протокола. Но дежурным звеньям истребителей — готовность к немедленному вылету. Это не является его нарушением. Проследите за этим лично, флаг-полковник, и доложите, как только пилоты займут места в кабинах.

— Есть, вице-адмирал, — с явным одобрением откликнулся тот, и в его голосе впервые за время, прошедшее после приказа, прозвучало что-то похожее на прежнюю уверенность; он уже успел повернуться в сторону поста связи, чтобы отдать приказ, но задумался и, обернувшись через плечо, спросил: — Разрешите уточнить, командующий: пилотам сообщать причину повышенной готовности, или ограничиться формальным приказом?

— Ограничьтесь приказом, — не задумываясь, ответил вице-адмирал. — Меньше разговоров, лучше для дела. Незачем сеять панику раньше времени. Пилоты должны быть собранными.

— Понял вас, — кивнул флаг-полковник.

— И ещё, — искин, выведи мне полный список всех, кто числится в списках делегации, прилетающих с Авара, что посетят нашу станцию. Всех полностью. Вместе со статусом, рангом и должностью каждого разумного.

— Выполняю, — тут же откликнулся искин.

Голограмма над столом на мгновение подёрнулась лёгкой рябью, будто по глади воды прошла невидимая волна, и вместо тактической схемы системы возникли длинные колонки имён, званий и должностей, крупный, разборчивый шрифт позволял свободно читать данные даже с того расстояния, на котором находился вице-адмирал. Список оказался куда длиннее, чем вице-адмирал ожидал увидеть. Столько разумных для рядовой протокольной миссии? Он насчитал сразу не один десяток строк, а список не перевалил и половину. И вместе с ними прилетала целая армия сопровождающих, ассистентов, массажистов, охраны, советников по протоколу, переводчиков, референтов по военным и торговым вопросам. Он пробежался взглядом по строчкам и остановился на одной записи.

Имя, стоявшее первым в списке, ему решительно ничего не говорило, незнакомое, чуждое слуху сочетание слогов, одно из тех, что язык сломаешь с непривычки выговорить. Зато должность, указанная строкой ниже, заставила его на мгновение забыть разом о многом. Он замер, глядя на эти несколько слов.

— Флаг-полковник, — произнёс он, и голос его прозвучал глуше, чем ему бы хотелось, — отмените всё, что я только что говорил про готовность дежурного звена.

— Вице-адмирал? — тот повернул голову в сторону вице-адмирала, и в глазах его мелькнуло искреннее недоумение, смешанное с тревогой, а рука, уже потянувшаяся было к панели связи, замерла на полпути.

— Пусть все будут в готовности к немедленному вылету, и прямо сейчас, — вице-адмирал не отрывал взгляда от голограммы. — И искин, вызови ко мне начальника СБ. Срочно.

— Вызываю, — коротко подтвердил искин, и где-то в глубине боевого центра тихо пискнул сигнал экстренного вызова, отправленный на личный канал начальника службы безопасности станции, а на одном из вспомогательных экранов замигал жёлтый индикатор ожидания ответа.

Он ещё раз медленно перечитал должность и отчётливо понял: у него вновь разгорается то самое скверное предчувствие, которое до этой минуты он списывал на усталость тяжёлого дня. Вокруг него дежурная смена, не понимая причины внезапной перемены в настроении командующего, обменивалась настороженными взглядами, кто-то из операторов даже привстал со своего места, будто собираясь подойти и спросить напрямую, но так и не решился, а самый молодой лейтенант тактического поста снова заметно побледнел, теперь уже не скрывая тревоги, но никто так и не решался задать вопрос вслух.

Впрочем, вице-адмирал задал этот вопрос себе сам.

Да, когда же, наконец, закончится этот тяжёлый день?

Он только подумал о том, что этого не может быть, когда в центре управления станции с шипением разошлись автоматические двери, и на пороге, появился начальник СБ восьмого флота. Появился он вновь совсем не один. С начальником СБ находился тот, кого вице-адмирал совсем не хотел видеть никогда больше. Фигура, двигавшаяся с той расчётливой, почти механической плавностью, которую вице-адмирал не спутал бы ни с чьей другой. Взглянув на него, вице-адмирал даже немного позавидовал Алексу: тому, по крайней мере, сейчас было всё равно, он находился в капсуле.

Эта личность была ему хорошо знакома. И ещё раз встречаться с ним вице-адмирал не хотел от слова совсем.

В его памяти были всё ещё свежи те допросы — долгие, изматывающие, шедшие сутками напролёт, которым он подвергался после того, как вернулся вместе с Алексом из той всеми проклятой системы, где был назначен обмен. Он до сих пор иногда просыпался среди ночи, будто снова оказавшись в том тесном кабинете без окон, под ярким, режущим глаза светом, за металлическим столом, привинченным к полу, слушая один и тот же вопрос, звучавший то мягче, то жёстче, но неизменно требовавший одного и того же ответа, которого у него просто не было. Он помнил, как за спиной у дознавателя неподвижно стоял охранник, помнил металлический привкус остывшего напитка, который ему изредка приносили — то ли из вежливости, то ли для того, чтобы продлить пытку.

Именно этот разумный, стоявший сейчас в дверях командного центра, сообщил вице-адмиралу о гибели Алекса, короткой, сухой фразой, без единой нотки сочувствия, а в итоге всё оказалось совсем не так, как он тогда сказал.

Никто после этого даже не подумал извиниться перед ним за недели допросов, за бессонные ночи, за подозрения, которые он читал в глазах у собственных подчинённых ещё месяцы спустя. Он и сейчас не до конца понимал, чего именно от него тогда добивались — то ли признания, которого не существовало, то ли просто хотели сломать его на всякий случай, чтобы знать, что его сломать можно.

Поэтому, только увидев, что в командный центр зашёл тот, кто командовал этими пытками, вице-адмирал невольно поёжился и почувствовал, как под мундиром неприятно похолодела спина, а руки на подлокотниках кресла, непроизвольно и со всей силой сжали подлокотники.

— Вице-адмирал… — произнёс начальник имперской безопасности, останавливаясь в паре шагов от командирского кресла и неторопливо оглядывая командный центр, будто уже сейчас прикидывал, что здесь потребуется изменить. Вице-адмирал прекрасно помнил этот голос, лишённый малейшего намёка на эмоции, он даже снился ему несколько раз, и всякий раз после этого он просыпался в холодном поту, не сразу понимая, где сейчас находится.

— Слушаю вас, — максимально холодно ответил вице-адмирал, не поднимаясь из кресла и стараясь, не посмотреть в его сторону, но посмотреть пришлось, он сделал это так, чтобы это движение вышло неторопливым, без намёка на то смятение, и того, что творилось у него внутри. Он заметил, как офицеры смены за соседними консолями старались даже не смотреть в их сторону. Разумные всех служб в командном центре умели одновременно делать вид, что заняты своим делом, и следить за происходящим краем глаза.

— Вы отстранены от командования флотом, — совершенно спокойно произнёс начальник имперской безопасности, будто зачитывал строчку из обычного рапорта о плановой ротации экипажей, и от этого будничного тона слова прозвучали ещё страшнее, чем если бы он их выкрикнул.

Несколько секунд вице-адмирал просто смотрел на говорившего, чувствуя, как внутри поднимается уже знакомая волна злости. «Да закончится ли когда-нибудь этот тяжёлый день?» — подумал он про себя, и эта мысль показалась ему совсем простой на фоне того, что происходило. Где-то на периферии зрения он заметил, как замер у своей консоли офицер связи. Тот если и не расслышал слова начальника имперской безопасности, то явно понимал по появлению здесь этих двоих, что здесь происходит нечто из ряда вон выходящее, и изо всех сил старался не выдать своего волнения. Не каждый день становишься свидетелем отстранения командующего флотом от должности прямо в центре управления, у всех на глазах.

— Как только я увидел вас, сразу что-то такое начал подозревать, — произнёс вице-адмирал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Меня сразу в камеру? Или можно переодеться?

— Можно переодеться, — коротко ответил начальник имперской безопасности, и на его лице не дрогнул ни один мускул, будто вопрос о переодевании интересовал его не больше, чем вопрос о погоде.

— Что ж, по крайней мере, мне не нужно будет их встречать, — философски заметил вице-адмирал, и в этих словах прозвучала не сарказм даже, а настоящая радость от того, что ни ему, ни Алексу теперь не требуется никого встречать. И один третий заместитель командующего флотами может теперь от злости съесть свою шляпу — вице-адмирал живо представил себе вытянувшееся от возмущения лицо этого напыщенного разумного и на мгновение почувствовал что-то похожее на удовлетворение.

— С этим мы и без вас справимся, — коротко ответил начальник имперской безопасности и, чуть повернув голову, кивнул кому-то из своих подчинённых за спиной. Вице-адмирал успел заметить, как двое из сопровождавших офицеров тут же подошли к главной консоли и, не спрашивая разрешения, начали снимать с неё биометрический доступ: один приложил считыватель к панели авторизации, второй параллельно вводил код аннулирования в соседний терминал, синхронизируя обе операции, чтобы исключить рассинхронизацию слепков доступа между дублирующими системами. По протоколу отстранения командующего его личный код блокировался немедленно на всех уровнях, чтобы исключить любую попытку, отдать приказ уже после объявления об отстранении. Дежурный офицер связи послушно отступил в сторону, давая им дорогу, и вице-адмирал невольно для себя отметил, с какой будничной слаженностью они это проделывают, явно не в первый раз, каждое движение отработано до автоматизма.

— А процедура, я смотрю, у вас отработана, — тихо заметил вице-адмирал, наблюдая за этим со странным, почти отстранённым спокойствием, будто смотрел на чужую жизнь через толстое бронестекло.

— Как и всё в имперской безопасности, — коротко отозвался начальник СБ флота, впервые за всё это время подавший голос, и в его тоне вице-адмирал уловил что-то похожее на сочувствие, тщательно спрятанное за уставной сдержанностью. Он стоял чуть позади и левее начальника имперской безопасности, вице-адмирал машинально отметил эту позицию, характерную для подчинённого, которому не доверяют полностью, но и не считают врагом.

Собственно, вице-адмиралу было всё равно, отправят его в камеру сразу или нет. Он попросился переодеться только ради того, чтобы повидать внуков и их мать, он подозревал, что отправится в камеру СБ надолго, и хотел напоследок услышать хотя бы их голоса, увидеть хотя бы на секунду знакомые лица. Он молча поднялся из кресла, стараясь двигаться так же прямо и уверенно, как делал это тысячи раз прежде, и направился к выходу, больше ничего не говоря. Начальник СБ восьмого флота пошёл следом за ним, чуть помедлив; вице-адмирал заметил, как тот на мгновение обернулся к начальнику имперской безопасности, будто спрашивая безмолвного разрешения, и лишь после короткого кивка сдвинулся с места. Вообще, вице-адмирал где-то внутри себя был даже рад этому отстранению. Он прекрасно понимал, что теперь будет происходить на станции, и совершенно не хотел нести ответственность за это.

В коридорах станции вице-адмирал сразу обнаружил множество офицеров имперской безопасности, как в форме, с эмблемами на рукавах, так и в гражданской одежде, которая не могла скрыть их настороженные, изучающие взгляды и характерную выправку, выдававшую в них разумных, привыкших замечать всё вокруг себя. Служащие станции, встречавшиеся им по пути, при виде их процессии умолкали и вжимались в переборки, стараясь занимать как можно меньше места в коридоре. Даже гражданские не пытались держаться от них подальше.

— Послушай, — тихо сказал сзади начальник СБ флота, когда командный центр остался позади, и вице-адмирал скорее почувствовал, чем услышал, как тот ускорил шаг, чтобы поравняться с ним.

— Чего тебе ещё? — огрызнулся в ответ вице-адмирал, не поворачиваясь к нему и не сбавляя шага.

— Хочу тебе сразу сказать: их там нет, — произнёс начальник СБ, понижая голос до едва различимого шёпота и на ходу, оглядываясь через плечо, словно проверяя, не отстают ли сопровождающие.

— Кого нет? — не понял, о ком идёт речь, вице-адмирал, чуть повернув голову.

— Твоей дочери и внуков, — ответил начальник СБ, и в его голосе впервые прорвалось что-то похожее на настоящее беспокойство.

— Как нету? А где они? — вице-адмирал резко остановился и повернулся лицом к начальнику СБ, чувствуя, как сердце вдруг сбилось с ровного ритма, а к горлу подкатил тугой ком.

— Иди вперёд и не делай глупостей, — начальник СБ понизил голос почти до шёпота, коротко оглянувшись через плечо на сопровождавших их офицеров, которые держались чуть поодаль, но явно ничего не упускали из виду. — По приказу имперской безопасности их, для их же безопасности, отправили со станции. Так что они улетели. Не переживай, с ними всё в порядке.

Коридор здесь делал плавный изгиб, огибая один из технических отсеков, и на переборке, чуть выше уровня глаз, до сих пор виднелась едва заметная неровность обшивки — след недавнего ремонта после атаки Теней. Странно, подумал он мельком, что именно сейчас, в эту минуту, взгляд зацепился за тот шрам станции.

— А куда они улетели? — вице-адмирал впился взглядом в лицо начальника СБ, будто надеясь прочитать ответ раньше, чем тот его произнесёт.

— Извини, мне об этом не сообщили. Всё, что я могу для тебя сделать, пока меня ещё не до конца отстранили, — это отправить им сообщение от тебя, — начальник СБ пожал плечами, и в этом жесте было куда больше бессилия, чем ему бы хотелось показать.

— Тебя тоже отстранили? — удивлённо спросил вице-адмирал, останавливаясь ещё раз и вглядываясь в лицо начальника СБ — усталое, осунувшееся и совсем не похожее на лицо триумфатора.

— Да, как и тебя. Думаю, мы скоро окажемся в одной или соседних камерах, — невесело усмехнулся начальник СБ флота, и усмешка эта вышла кривой, вымученной, больше похожей на гримасу боли, чем на что-либо весёлое.

— А тебя-то за что? — недоверчиво прищурился вице-адмирал. — Ты ведь всё это время исправно докладывал наверх обо всём, что происходило на станции. Что тебе в вину поставят?

— То же, что и тебе, полагаю, — пожал плечами начальник СБ, и в его голосе просквозила плохо скрываемая усталость, накопившаяся со временем, как будто он долго ждал приказа и, наконец, дождался. — Недостаточную бдительность. Или излишнюю. С ними никогда не угадаешь, что именно им нужно.

— Не надо им ничего от меня отправлять, — коротко ответил вице-адмирал и пошёл дальше, к своей каюте.

— Как скажешь, — тихо ответил начальник СБ, провожая его взглядом, в котором читалось не то сожаление, не то удивление от такого ответа. Для себя он решил, что разговор закончен, хотя по его лицу было видно, что он собирался сказать что-то ещё, но передумал.

А идущий впереди вице-адмирал подумал о том, что не доверяет им, начальник СБ флота вполне мог выполнять задание имперской безопасности, и о том, что его сообщение вполне могут использовать против дочери и внуков, точно так же как когда-то использовали против него самого его же слова, вывернутые наизнанку в тех бесконечных допросах. Он видел, как это проделывали не раз, и не собирался облегчать им задачу своими собственными словами.

До каюты оставалось шагов двадцать, когда вице-адмирал остановился ещё раз. Он не обернулся. Он просто замер посреди коридора, глядя за спину идущему впереди офицеру СБ.

— Один вопрос, — произнёс он тихо, стараясь, чтобы голос не выдал того, что творилось у него внутри. — Ты сам сказал: «по приказу имперской безопасности». Чей это был приказ? Кто его подписал?

Начальник СБ флота остановился тоже, но не сразу ответил ему. Он повернулся вполоборота и посмотрел на вице-адмирала, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Не могу сказать, и не потому, что не хочу, — добавил он, заметив, как дёрнулась надбровная дуга вице-адмирала, — а потому что не знаю сам. Приказ пришёл сверху, без подписи конкретного лица. Такое иногда бывает, когда дело касается… особых случаев.

— Особых случаев? — повторил вице-адмирал, и в его голосе прозвучал холод. — Как в тот раз с Алексом?

— Я этого не говорил, — быстро возразил начальник СБ флота, но взгляд при этом он отвёл в сторону.

— Тебе и не нужно ничего говорить, — тихо произнёс вице-адмирал. — Я и так вижу это по твоему лицу, слишком давно мы вместе служим, и ты отлично знаешь меня, как и я тебя. Так что можешь не стараться, я всё и так понял.

Начальник СБ промолчал. Просто отвёл взгляд и пошёл дальше по коридору, чуть быстрее, чем прежде. Вице-адмирал помедлил секунду, глядя ему вслед, и последовал за ним.

Спорить было бессмысленно. Он понял это ещё раньше, по тому, как менялись лица встречных офицеров. Все они вели себя одинаково: кто-то отводил взгляд, будто боялся заразиться его опалой, кто-то, наоборот, смотрел слишком долго и слишком внимательно, словно старался навсегда запомнить эту картину — как уже бывшего командующего флотом ведут по его же собственной станции под конвоем. Один из офицеров, совсем ещё молодой флаг-лейтенант, которому вице-адмирал присвоил звание всего полгода назад, вдруг остановился, вытянулся по стойке смирно и отдал честь, глядя прямо перед собой с решимостью, которой сам, наверное, от себя не ожидал. Начальник СБ восьмого флота нахмурился и едва заметно качнул головой в его сторону, безмолвно приказывая тому не привлекать лишнего внимания, но вице-адмирал успел заметить этот жест и на мгновение почувствовал что-то похожее на благодарность к этому смелому парню.

Дверь каюты оказалась не заперта. Это почти рассмешило вице-адмирала — какая ирония: тратить столько сил на отстранение и обыск, но забыть запереть дверь до прихода хозяина. Впрочем, тут же подумалось ему, быть может, дело было вовсе не в забывчивости, а в банальном расчёте: зачем запирать дверь, если внутри всё равно находятся те, кому положено там находиться по долгу службы. Внутри уже кто-то находился: двое разумных в странной одежде. Совсем их форма не походила на форму имперской безопасности и не гражданское платье, а нечто среднее, с закрывающими лицо капюшонами, похожими на паранджу. Они деловито просматривали содержимое ящиков стола, аккуратно без спешки, будто делали это далеко не в первый раз. Один методично складывал личные вещи в прозрачные пакеты с маркировкой, приклеивая к каждому небольшой стикер с номером и временной меткой; второй сверял что-то по планшету, время от времени останавливаясь и что-то в него надиктовывая — судя по всему, протокол изъятия, где каждый предмет фиксировался отдельной строкой с указанием времени и места обнаружения, чтобы позже ни один пункт нельзя было оспорить или подделать задним числом.

— Обыск уже идёт, — произнёс вице-адмирал без всякого удивления, окидывая взглядом свою каюту так, будто видел её впервые: знакомые вещи в чужих руках выглядели совсем иначе. — Могли бы дождаться, пока хозяин переоденется.

Планшет с личными записями исчез со стола. В нём не было ничего важного, ничего, что могло бы всерьёз заинтересовать имперскую безопасность. Но вице-адмиралу было жаль тех сборников музыки, что нравились ему, музыкальных записей, которые он собирал долгие годы. Надежды, что его планшет вновь вернётся к нему, было откровенно мало.

Одно из существ, проводивших обыск, обернулось на звук его шагов. Двигалось оно неестественно плавно, будто под тяжёлой, маслянисто отсвечивающей накидкой не было костей в привычном смысле этого слова, только что-то текучее, перетекающее из одной позы в другую без промежуточных движений, свойственных живым организмам с жёстким скелетом. Вице-адмиралу, повидавшему на своём веку немало разумных, самых разных форм, прежде не доводилось видеть ничего подобного.

— Переодеться вам ещё дадут, — произнёс кри ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом, похоже, характерным для всей его расы. — Но сначала я хотел бы задать несколько вопросов, пока мы одни, — добавил он, и последнее слово вышло у него с еле слышным свистящим призвуком, будто воздух проходил сквозь узкую щель, а не через привычную гортань. Второй кри, застывший у двери неподвижным изваянием, чуть склонил голову набок, словно прислушивался не столько к словам, сколько к тому, что стояло за ними.

— Одни? — вице-адмирал бросил быстрый взгляд на начальника СБ флота, застывшего у двери с видом того, кому очень хочется оказаться где угодно, только не здесь. — Разве он не с вами?

— Он тоже под подозрением, — незнакомец не стал ничего скрывать, и в этой прямоте было что-то обезоруживающее. — Как и вы. Как и ещё двенадцать разумных на этой станции. Присядьте.

Начальник СБ при этих словах едва заметно вздрогнул, и вице-адмирал впервые за вечер поймал в его лице что-то похожее на настоящий страх, а не привычную для сб-шника сдержанность, именно страх разумного, который вдруг понял, что список подозреваемых куда шире, чем ему казалось ещё час назад.

Вице-адмирал не сдвинулся с места. Что-то в нём, гордость, или упрямство, а скорее просто накопившаяся за годы службы злость, не позволяло сесть по первому требованию этих шипящих. Плевать он на них хотел. Плечи его остались расправлены, хотя он отдавал себе отчёт, что эти две твари могут прикончить его в доли секунды, не сходя с места, не издав ни звука.

Ему вспомнилась его далёкая молодость: тогда он, совсем молодым лейтенантом, только выпустившимся из флотской учебки, попал служить на крейсер. Он помнил тот день до мелочей: запах свежевыкрашенного металла, то, как старпом с непроницаемым лицом зачитывал список назначений перед строем. Ему было непонятно до сих пор, почему из двух десятков кораблей в той системе капитан крейсера тогда выбрал именно его, вчерашнего курсанта без единой боевой отметки в личном деле и отравил на осмотр этого корабля. Наверняка здесь не обошлось без влияния этого шипящего. Спустя годы он был почти уверен в этом, хотя доказать не мог бы никогда. Он тогда не слышал о них ровным счётом ничего. Да и сейчас все данные о них были засекречены особым грифом секретности, который сам по себе внушал много опасений.

И тогда, когда они обнаружили одного из шипящих на борту корабля, он не знал, кто вообще находится в стазис-капсуле, обнаруженной абордажной командой при досмотре захваченного ими контрабандистского судна. Стандартная процедура досмотра предполагала сканирование груза на предмет запрещённых веществ и оружия, но капсула с биометрическим замком, реагирующим на генетический код, вызывала много вопросов: ни серийный номер, ни модель, ни производитель не значились ни в одном справочнике подобного оборудования, будто капсулу собрали из деталей, которых официально не существовало. Техник, попытавшийся вскрыть её вручную, остался без нового технического дроида, когда сработала защитная система капсулы. Короткий разряд, оплавивший все манипуляторы дроида до бесформенного слитка металла прямо на глазах у изумлённой команды. Вскрыть её удалось уже на базе флота, силами целой инженерной группы, и уже после они выяснили, что внутри находится представитель планеты Криган. Где находится эта планета, какие ксеносы её населяют, он тогда не знал совершенно ничего.

Всё, что он сейчас знал о них, он узнал от биолога, которого прислали к ним для изучения этого Кри, — так называлась эта раса. Они, как оказалось, проживали всего на одной планете, которую нашли совершенно случайно где-то в глубинах необжитого космоса, и до сих пор данные об этой планете были засекречены. Мало того что высадка на неё грозила серьёзным сроком по указу императора, да и сами представители расы Кри были совсем не гостеприимны. Они убивали всех, кто рискнул высадиться на их территорию, и, учитывая, что все они были сильными псионами, делали это быстро и безболезненно: жертвам, по свидетельствам экспедиций, отправленных к ним для изучения, просто останавливали сердце, будто по щелчку невидимого переключателя, без единого крика.

Биолог, рассматривая отбитого ими у контрабандистов представителя расы Кри через смотровое окно карантинного бокса, тогда сказал ему, понизив голос, словно опасаясь, что тот их подслушивает даже сквозь бронестекло: надо быть совсем больным на голову, чтобы рискнуть и спуститься к ним на планету. Из трёх отправленных к ним экспедиций не вернулся ни один учёный, но биолог, ещё раз взглянув на пленника, тогда заинтересовался не самим Кри, а теми, у кого они его отбили.

Вот только капитан того корабля и все, кто знал об этом необычном грузе, оказали сопротивление при задержании и были ликвидированы силами абордажной группы. А оставшиеся в живых сообщили, что этот ящик им передали в одной пустующей системе, координаты которой они то ли забыли, то ли не решались назвать, то ли просто не знали. Что внутри ящика, они не знали и никогда прежде не видели представителя Кри.

Вице-адмирал вспомнил его фасеточные глаза, тускло отсвечивавшие даже в приглушённом свете карантинного бокса, будто в самой их глубине теплился собственный, неяркий источник света, и четыре длинные верхние конечности, заканчивающиеся острыми как бритва, когтями, сложенные тогда в неподвижности сна или чего-то похожего на сон. Он подумал тогда, что этот ксенос явно не вегетарианец, и его аж передёрнуло от этой мысли, застрявшей в памяти на долгие годы. Видимо, оба ксеноса, стоявшие сейчас перед ним, прочли его мысли и разом повернулись к нему, от которого по коже пробежал новый холодок, и он понял, что надо быть осторожнее с мыслями, и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем ему казалось изнутри:

— Вы отстранили меня от командования флотом. Отправили со станции мою дочь и внуков, даже не сказав куда. Теперь обыскиваете мою каюту и хотите, чтобы я спокойно сел и отвечал на вопросы, — проговорил он, чувствуя, как каждое слово даётся ему тяжелее предыдущего. — Простите, но сначала я хочу понять, в чём меня обвиняют.

— Ни в чём, — ответил незнакомец, слегка прошипев, что вице-адмирал счёл по непонятной причине усмешкой, но в этой усмешке не было и тени веселья, скорее какая-то холодная, профессиональная отстранённость. — Пока, — добавил кри после паузы. — Речь не о вас лично, вице-адмирал. Всплыли новые сведения. И они меняют картину произошедшего с точностью до наоборот.

Вице-адмирал посмотрел на ксеноса внимательнее, чем позволял себе прежде. Они были одеты в какие-то странные накидки из плотной, будто маслянисто отсвечивающей ткани, которые скрывали не только их лица, но и фигуры целиком, оставляя открытыми лишь узкие прорези там, где, по всей видимости, полагалось быть органам чувств. Вице-адмирал вновь вспомнил то, что у них с большим трудом можно было назвать головой, и его передёрнуло от этих воспоминаний, тем более что сейчас перед ним стояли не смутные образы из архивной записи, а живые, дышащие существа, если это слово вообще было применимо к этим созданиям.

В ответ по каюте будто прошёл холод, настоящий, физически ощутимый, хотя климат-контроль работал исправно и панель на переборке продолжала невозмутимо показывать привычные двадцать два градуса. Начальник СБ у двери непроизвольно передёрнул плечами, будто и его тоже коснулось это ощущение, и на мгновение перевёл взгляд с кри на вице-адмирала и это был почти умоляющий взгляд разумного, который хочет сказать «я тут ни при чём», но не решается произнести это вслух.

Вице-адмирал медленно опустился в своё кресло у стола, и ноги его в этот момент были благодарны за возможность сесть, потому что неожиданно для него самого ослабли, будто из них разом выкачали всю силу. Он вспомнил, что через несколько лет судьба вновь свела его с тем биологом на каком-то невзрачном пересадочной станции, и тот, в баре влив в себя пару кружек, пожаловался ему, что того ксеноса у него забрала имперская безопасность. Забрала внезапно, ночью, без каких-то объяснений, оставив в лаборатории лишь пустую капсулу и ордер на изъятие всех документов, связанных с ним.

Поэтому, увидев кри у себя в каюте сейчас, он был совсем не удивлён. Он попытался вспомнить, что тогда ему ещё рассказывал биолог про эту расу. А рассказывал тот немало, но прошедшие годы почти всё уже стёрли из его памяти. Единственное, что он вспомнил отчётливо, — что эти Кри выводились из яиц и что они очень древние. Биолог тогда, понизив голос почти до шёпота, предположил, что их создали Древние. На этом заканчивалось всё, что вице-адмирал ещё помнил.

Кри, задавший первый вопрос, сел не в кресло, а прямо на край стола, будто мебель для его расы была скорее ориентиром, чем предметом со строго определённым назначением. Стол под ним едва заметно скрипнул. Второй кри остался стоять у двери, там же, где всё ещё маячил начальник СБ флота, старательно делавший вид, что его тут вовсе нет, хотя выдавала его самая обыкновенная для разумных деталь, едва заметная испарина, выступившая на лбу, несмотря на прохладу в каюте. Он, как и сопровождавшие его офицеры местного СБ, теперь замерли на месте и, похоже, находились под полным контролем и не помышляли о том, чтобы под любым предлогом покинуть каюту вице-адмирала.

— Расскажите мне о вашем зяте, — произнёс сидящий кри, склонив набок то, что у них с большой натяжкой можно назвать головой, отчего складки его накидки колыхнулись, будто по ним прошла лёгкая рябь.

Вице-адмирал моргнул, не сразу поняв, о чём его спрашивают. Вопрос был настолько далёк от ожидаемого разговора об обысках, о его отстранении, что он на секунду даже растерялся, и эта растерянность, судя по всему, не укрылась от кри.

— О ком? — уточнил он, стараясь выиграть хотя бы пару секунд.

— Об Алексе Мерфе, — терпеливо повторил кри, и в его ровном, лишённом интонаций голосе не было ни капли раздражения, только какая-то отстранённая методичность, будто он зачитывал пункт из протокола. — Муж вашей дочери. Или, если быть точным, в терминологии вашего вида, — добавил он с той же шипящей интонацией.

— Не понимаю вас? — переспросил вице-адмирал, и на этот раз голос его прозвучал куда менее уверено, чем ему хотелось бы.

— Вы прекрасно знаете, что он жив, — сказал кри без всякого нажима, констатируя факт, а не обвиняя, и от этого спокойствия слова резали больнее любого крика. — Мы бы хотели узнать, что вам известно о его деятельности на этой станции за месяц до его официальной гибели… Тогда…

— Я не знаю ничего, меня тогда здесь не было, — быстро сказал вице-адмирал, и это было правдой, хотя и прозвучало как-то слишком поспешно даже для него самого.

Кри склонил голову в другую сторону, что это означало у его расы, вице-адмирал не понимал, но, судя по всему, этот жест означал нечто иное, чем у разумных его собственного вида, потому что стоявший у двери товарищ издал короткий шипящий звук, похожий на сдержанный вздох. Начальник СБ флота при этом звуке дёрнулся всем телом, будто по нему прошёл слабый разряд тока, и вице-адмирал отметил про себя, что начальник СБ флота, привыкший допрашивать других, сейчас явно чувствует себя куда менее уверено, чем за все годы их совместной службы.

— Тогда, полагаю, вы также не знаете, что незадолго до исчезновения ваш зять имел доступ к архивам имперской безопасности, — произнёс кри. — Причём дважды. Оба раза его запрос отклонили, но система фиксирует это в логах допуска с точностью до секунды, вице-адмирал, и мы эти логи видели. На третий раз он получил доступ. И мы бы хотели узнать, как он это сделал.

— Спросите у имперской безопасности, — вице-адмирал посмотрел на начальника СБ флота, но тот старательно молчал, глядя в пол, будто разговор его вовсе не касался. — Я офицер флота, и тогда я участвовал в боевой операции и командовал кораблями, а не занимался архивами.

— Мы спрашивали, — ответил кри, и в его голосе, кажется, впервые за весь разговор проскользнуло что-то похожее на терпеливое утомление. — Нам не ответили. Точнее, — он сделал крохотную паузу, будто подбирая слово, — из чужого, не до конца освоенного языка, — нам ответили неправдой. А мы, вице-адмирал, довольно хорошо чувствуем, когда нам лгут.

По каюте снова прошёл тот самый холод, который вице-адмирал уже ощутил однажды за этот вечер, не физический, а какой-то другой, идущий не от климат-контроля, а будто прямо из глубины черепа, из той его части, что отвечает за самые древние, иррациональные страхи, унаследованные ещё от диких предков, привыкших опасаться темноты и того, что в ней прячется.

— Три года назад, — продолжил кри, и голос его при этом не изменился, оставаясь всё той же ровной, лишённой окраски константой, — ваш зять покинул станцию Цзянь на разведывательном боте без разрешения командования, вышел на связь с неопознанным судном в системе, объявленной нейтральной, и исчез. После чего официально был признан погибшим при невыясненных обстоятельствах. Империя быстро закрыла это дело. Всего за одиннадцать часов, вице-адмирал, на дело, которое по всем стандартам должно было расследоваться, с полным анализом бортовых журналов разведывательного бота, которые, к слову, оказались стёрты подчистую, именно стёрты, аккуратно, профессионально, будто кто-то точно знал, что и где нужно стирать.

— К чему вы клоните?

— К тому, что кто-то очень хотел, чтобы это дело закрыли быстро, — ответил кри, и в его тоне прозвучала едва уловимая жёсткость, которой не было прежде. — Сейчас ваш зять находится в лечебной капсуле на этой станции, в двух палубах отсюда, подключённый к системе жизнеобеспечения, показатели которой медицинский персонал станции описывает в отчётах как «нестабильные, но не критические», и мы бы очень хотели знать, что именно он сделал на станции Цзянь.

— Он ведь жив? — тихо ответил вице-адмирал, чувствуя, как следующие слова застревают у него в горле. — Вот у него и спрашивайте.

— Да, он жив, — подтвердил кри. — И он весьма серьёзно интересует определённые круги, не только имперскую безопасность, но и некоторые силы, значительно старше вашей империи.

— О ком это ты? О древних? — вырвалось у вице-адмирала, прежде чем он успел подумать, стоит ли это говорить вслух, и по спине его вновь пробежал холодок, куда более осязаемый, чем всё, что он испытал за этот вечер прежде.

— Откуда вам знакомо это слово? — спросил сидящий кри, и впервые за весь разговор в его ровном голосе прозвучало что-то похожее на настоящий, неподдельный интерес, а второй кри у двери едва заметно подался вперёд, будто и он тоже ждал ответа не меньшим напряжением.

Вице-адмирал открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент станцию тряхнуло несильно, но ощутимо, где-то недалеко, в глубине станции, что-то взорвалось. Пол под ногами едва заметно дрогнул, зазвенели забытые на столе кружки внуков, и на миг вице-адмиралу показалось, что взрывная волна прошла где-то совсем рядом.

Ручной искин на запястье начальника СБ флота вспыхнул тревожным цветом, и тот, впервые с начала допроса, поднял взгляд от пола и посмотрел на ручной искин.

Вот началось, подумал про себя вице-адмирал, а я ведь подозревал, что они нападут. Он попытался связаться с флотским искином, чтобы выяснить, что произошло, но быстро выяснилось, что все его коды доступа аннулированы и он не может не то что подключиться к станционному искину, но зайти на местный форум, чтобы прочитать там о том, что происходит на станции.

В каюте тревожно замигали сирены оранжевым цветом. Это говорило, что на станции тревога, но не боевая тревога первого уровня, а они явно побоялись объявить такую и объявили лишь локальную. Наверно всё ещё боятся не договориться с Аварцами, — ехидно подумал вице-адмирал. Интересно, что им те такого пообещали? Впрочем, я отстранён, и теперь это совсем не моя проблема.

— Тревога первого уровня, — произнёс глухо начальник СБ флота, и в его голосе, обычно спокойном, прозвучала нотка удивления. — В медицинском отсеке.

Оба кри одновременно поднялись чрезвычайно быстро для существ, ещё секунду назад казавшихся неспешными, почти сонными.

— Мы продолжим этот разговор позже, вице-адмирал, — сказал сидящий кри, уже направляясь к двери длинными, летящими шагами, от которых полы его одеяния колыхались, точно живые, и казалось, что он парит над поверхностью. — А сейчас можете начинать молиться, если у вашего вида имеется такая привычка, чтобы ваш зять пережил следующие десять минут, — сказал он практически у выхода.

Дверь каюты разъехалась, прежде чем он договорил, и оба кри исчезли в коридоре с той же неестественно стремительной, почти скользящей походкой, с какой поднялись со стола, будто на их тела вовсе не действовала искусственная гравитация, и они совсем не стеснены в движениях. Вице-адмирал остался сидеть посреди каюты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а колени всё ещё предательски слабы, точно из них разом вынули кости.

— Постой! — крикнул вице адмирал ему вслед и даже выскочил за ним в коридор, но не сумел сделать это достаточно быстро, и коридор уже оказался пуст, и только отголосок его собственного голоса понёсся им вслед.

— Что это сейчас было? — спросил он у начальника СБ, который по-прежнему статуей стоял на месте, рядом с входом в его каюту. Как и остальные сбшники, пришедшие вместе с ним.

— Идём, — коротко сказал начальник СБ флота, посмотрев ему прямо в глаза — и в этом коротком взгляде вице-адмирал прочёл то ли сочувствие, то ли страх, а может, и то и другое одновременно. — Медсекция в трёх палубах отсюда. Если поторопимся, успеем. Он с трудом сделал один шаг, но потом ему стало проще шагать, и он сильно ускорился, видимо, не желая оставаться в этой каюте ни секундой больше.

— Успеем куда? — вице-адмирал уже шагнул за ним следом, не дожидаясь ответа. Он совершенно не понимал, что происходит и зачем им нужно в медсекцию. Когда этот кри сказал про Алекса, он вначале заволновался, но потом вспомнил, что тот наверняка находиться в лечебном центре СБ под надёжной охраной, и решил, что этот шипящий, немного не в себе. Хотя почему немного? Да там было совсем не немного. И только такой, как он, мог спрашивать его о том, что здесь происходило, когда он в это время находился в спасательной капсуле и никак не мог знать того, о чём они его спрашивали.

— Узнаешь, — ответил начальник СБ и покачал головой, и по тому, как дрогнул его голос, было видно, что это не ложь. — Клянусь тебе, я узнал о них четверть часа назад, когда мне сказали привести к тебе в каюту этих двоих. Мне не объяснили зачем. Просто приказали привести и не задавать вопросов. Сразу после этих слов он на мгновение замолчал, будто удивляясь собственным словам, ведь никто его о них не спрашивал.

Они почти бежали по коридору, и вице-адмирал, несмотря на возраст, неожиданно для самого себя не отставал.

Вице-адмирал только кивнул в ответ, не в силах ответить, дыхание сбивалось, но замедлиться он не мог себе позволить.

У входа в медицинский отсек уже находилось много разумных, оцепление из бойцов имперской безопасности перекрывало проход плотной стеной из тёмной брони, а за их спинами находились фигуры медиков, освещённые тревожными всполохами аварийных огней, красными и белыми, попеременно скользившими по стенам и лицам. Кто-то из медиков катил каталку с оборудованием, кто-то на ходу натягивал перчатки, вице-адмирал успел заметить, как дрожат у того руки.

Начальник имперской безопасности стоял чуть в стороне, и заложив руки за спину внимательно наблюдал за происходящим, и его невозмутимое лицо, будто вырубленное из того же холодного металла, что и переборки станции, сейчас было напряжено так, что вице-адмирал впервые за всё время их знакомства увидел на нём что-то похожее на растерянность.

— Что произошло? — между вздохами учащённого дыхания спросил он у начальника СБ станции.

— Понятия не имею, но в этой медицинской секции находился Алекс.

— Как в этой? Почему в этой? Почему он не у тебя?

В ответ начальник СБ флота ничего не ответил, лишь чуть заметным кивком показал в сторону начальника имперской безопасности.

Вице-адмирал сразу понял, что именно произошло. Это была очередная попытка покушения на Алекса.

— Пропустите, — потребовал вице-адмирал, но два бойца тут же перекрыли ему дорогу, не произнеся ни единого слова, явно отработанным движением.

— Приказ — никого не впускать, — произнёс один из них без всякого выражения, глядя не на вице-адмирала, а куда-то поверх его плеча.

— Это мой зять! — вице-адмирал почувствовал, как голос дрогнул, но ему было уже всё равно, кто это слышит. — И теперь вы говорите мне, что я не могу даже посмотреть на него?

Второй боец чуть повёл плечом, явно колеблясь — вице-адмирал заметил это краем глаза, — но не опустил оружие: приказ есть приказ, и о том, чтобы нарушить его по собственному разумению, речи быть не могло.

Что-то внутри него — то ли ярость, то ли отчаяние, то ли простая, звериная усталость человека, которому больше нечего терять, вдруг оборвалось, точно перегоревший предохранитель. Он выслушивал вежливые, ничего не значащие отказы на все свои запросы, понимал, что его собственная карьера рассыпается в прах. И теперь, когда у него с Алексом всё наладилось наконец, ему снова говорят «нельзя».

А ведь его всё равно ждёт камера, мелькнуло у него в голове отчетливо. После сегодняшнего, камера в лучшем случае. Так какая, в сущности, разница?

Он рванулся вперёд без предупреждения, без единого требования, как от бывшего командира станции, просто шагнул грудью на выставленное оружие ближайшего бойца, и когда тот попытался отвести ствол в сторону, вице-адмирал перехватил его запястье обеими руками и с силой, которой сам от себя не ожидал, дёрнул на себя, одновременно впечатывая плечо в грудную пластину брони. Боец пошатнулся, второй тут же бросился наперерез, но вице-адмирал уже проскользнул мимо, оставив за спиной короткую возню, звон падающего на палубу оружия и чей-то сдавленный выкрик — то ли боли, то ли изумления.

— Держите его! — рявкнул кто-то, и тяжёлые руки в перчатках вцепились ему в плечи, потащили назад, но он упирался, извивался, бил локтями наугад, чувствуя, как от напряжения темнеет в глазах, а из разбитой губы по подбородку течёт что-то тёплое и солёное.

— Отставить!

Голос начальника имперской безопасности прекратил возню одним коротким словом, и всё вдруг замерло. Бойцы, уже готовые заломить вице-адмиралу руки за спину, застыли на месте, будто их выключили одним нажатием кнопки.

— Пропустите его, — повторил начальник имперской безопасности, на этот раз громче, и в его ровном, металлическом голосе впервые за всё время прорезалось что-то похожее на понимание. — Но только его. И вице адмирал, только смотреть и ничего не трогать. Отпустите его, он всё равно уже никуда не денется. Пусть посмотрит.

Хватка на плечах вице-адмирала разжалась так же внезапно, как и сомкнулась. Он пошатнулся, едва устояв на ногах, тяжело дыша, чувствуя, как гудит ушибленное плечо, и обвёл взглядом бойцов. Сейчас они смотрели на него без прежней настороженности, скорее с каким-то отстранённым, профессиональным любопытством, как смотрят на разумного, который вот-вот перестанет быть их проблемой.

Вице-адмирал шагнул внутрь медотсека, и то, что он увидел внутри, ему совсем не понравилось.

Реанимационная капсула, в которой ещё несколько минут назад, судя по показаниям приборов на экране рядом с ней, мирно поддерживался глубокий сон, теперь была раскрыта. Питательный раствор медленно стекал по её прозрачным стенкам на пол, смешиваясь с чем-то тёмным, что вице-адмирал не сразу опознал как кровь. Капли падали одна за другой, оставляя на металле пола тонкие тёмные разводы, а сама капсула, ещё недавно герметично закрытая многослойным колпаком из прозрачного сплава, была пуста. Крышка её была отброшена в сторону и лежала на полу, перекошенная, будто сорванная с креплений одним резким рывком.

Алекса нигде не было. Не было и его тела.

— Где он? — прошептал вице-адмирал, хотя и без того уже понимал, что никто в этой комнате не знает ответа. Слова дались ему с трудом — горло перехватило.

Начальник имперской безопасности медленно повернулся к нему, и впервые его голос прозвучал холодно, но в нём на долю секунды просквозила нотка растерянности.

— Именно это, вице-адмирал, — произнёс он, — мы и пытаемся выяснить.

За его спиной один из медиков, склонившись над панелью управления капсулой, лихорадочно щёлкал переключателями, вызывая какой-то отчёт у капсулы, и качал головой, судя по всему, станционный искин не находил ответа по лечению. Другой медик, постарше с сединой на висках, тихо произнёс кому-то: «Запросите полную запись за последний час, немедленно», и в его голосе слышалась та же растерянность, что и во взгляде начальника имперской безопасности. Видимо, никто из них не ожидал, что возможно настолько наглое нападение.

Кри уже были внутри, когда вице-адмирал только начал протискиваться сквозь щель между бронированными спинами бойцов. Оба ксеноса двигались низко, почти пригнувшись к самому полу, и их вытянутые, будто без суставные шеи покачивались из стороны в сторону короткими, дёргаными движениями, как покачивается хищник, идущий по свежему следу. Один из них то и дело останавливался у очередного бурого пятна на палубе, склонял голову почти к самому металлу и втягивал воздух долгим, с присвистом, вдохом. Второй кри держался чуть позади, водя раскрытой перепончатой ладонью над полом, нащупывая в воздухе нечто невидимое человеческому глазу, и на его удлинённом лице, лишённом привычной разумным мимики, застыло выражение, которое вице-адмирал — уже потом, задним числом — назовёт про себя звериной сосредоточенностью. Они не разговаривали друг с другом. Они вообще, казалось, забыли о существовании всех остальных в комнате, полностью растворившись в этом безмолвном, целеустремлённом поиске.

— Они что, вынюхивают его? — вырвалось у вице-адмирала, ни к кому конкретно не обращаясь.

Начальник имперской безопасности, стоявший рядом, лишь покачал головой, не отрывая взгляда от кри.

Вице-адмирал стоял в дверях, а перед ним, будто в дурном сне, разворачивалась картина, в которую он всё ещё отказывался поверить: пустая, изувеченная капсула, лужи розоватого раствора на полу, две гибкие, безмолвные фигуры, скользящие среди этого разгрома в поисках следа.

И только теперь, вглядевшись как следует в развороченный металл капсулы и в бурые потёки на палубе, он понял то, что не укладывалось в голове с самого начала.

Алекс не мог этого сделать сам.

Мысль была настолько простой и настолько очевидной, что вице-адмирал удивился, почему не додумался до неё раньше в коридоре, до того как попытаться прорваться внутрь. Разумный раненый и контуженный, физически не мог сорвать многослойный колпак капсулы одним рывком изнутри. Для этого нужна была сила, которой у Алекса просто не могло быть. Значит, кто-то сделал это снаружи. Кто-то открыл капсулу, а после либо унёс Алекса, либо тот ушёл сам, но уже с чьей-то помощью.

И тут вице-адмирал обратив внимание ещё кое на что. Что ему совсем не понравилось.

Медики. Что находились в медсекции, в момент, когда он вошёл, не являлись медиками станции. Он вгляделся в их лица, в манеру держаться. Он никогда не видел ни одного из них здесь прежде, а ведь за долгое время, проведённое на станции, он успел выучить в лицо практически весь старший медицинский персонал этой станции. Он присмотрелся внимательнее и увидел нашивки на воротниках их халатов. Это была не эмблема медицинской службы станции. Это была эмблема имперской безопасности.

— Это же ваши подчинённые, — произнёс он тихо, повернувшись к начальнику имперской безопасности. — Ваши медики. Не станционные.

Тот не ответил.

Значит, охраной капсулы, обслуживанием и наблюдением за Алексом всё это время занимались медики имперской безопасности, а не медики станции, как полагал вице-адмирал. И они могли с ним сделать всё, что им заблагорассудится. От эта мысль ему совсем не понравилась.

Он перевёл взгляд обратно на лужи на полу — и только сейчас разглядел то, что должен был заметить с самого начала: пятен было слишком много, и слишком по-разному они выглядели. Одни, ближе к капсуле, были размазаны, растёрты, будто кто-то поскользнулся, теряя равновесие. Другие у самой стены, темнели плотными, почти чёрными кляксами — кровь, пролившаяся в одном месте и успевшая свернуться. Слишком много крови для одного человека, мелькнуло у него в голове с тошнотворной ясностью. Слишком разного цвета и слишком разной густоты.

— Здесь кровь не только Алекса, — сказал он вслух, и собственные слова показались ему далёкими, будто произнёс их кто-то другой.

Пожилой медик с сединой на висках, до этого молча стоявший у панели, коротко кивнул, не поднимая головы от отчёта, который ему, наконец, удалось вытащить из искина капсулы.

Вице-адмирал медленно двинулся вдоль стены, следуя за цепочкой бурых отпечатков — сначала редких, будто оставленных случайно задетой раной, затем всё более частых, слипающихся в сплошную дорожку, — и дорожка эта привела его в дальний угол отсека, туда, где ещё несколько минут назад, судя по всему, находилась глухая переборка. Теперь в этой переборке зияла дыра — не аккуратно вырезанная, а именно проломленная, со рваными, оплавленными по краям краями, из которых всё ещё слабо, тускло сочилось голубоватое сияние обнажившихся силовых кабелей за обшивкой. Дыра была достаточно большой, чтобы через неё мог протиснуться взрослый разумный, и от одного взгляда на оплавленный металл у вице-адмирала пробежал мороз по коже — такое повреждение не могло быть результатом ручного инструмента. Оно выглядело так, будто переборку выжгли и продавили одновременно, каким-то оружием, о существовании которого вице-адмирал прежде даже не слышал.

— Насмотрелся? — раздался за спиной ровный, чуть насмешливый голос.

Вице-адмирал обернулся. Начальник имперской безопасности стоял в шаге от него, всё так же заложив руки за спину, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас несло на себе едва уловимые следы усталости, которых вице-адмирал никогда прежде у него не видел.

— Насмотрелся, — коротко ответил вице-адмирал.

— Что с Алексом? — спросил вице-адмирал, и голос его дрогнул на этот раз не от ярости, а от чего-то куда более простого и человеческого. — Он жив?

— Не знаю, — ответил начальник имперской безопасности равнодушно, но вице-адмирал, возможно, впервые за время знакомства с ним, успел заметить, как по его неподвижному лицу, за долю секунды пробежала целая гамма противоречивых чувств. Тревога, что-то похожее на вину, и ещё что-то, чему вице-адмирал не сумел бы подобрать названия, и это что-то показалось ему сильно похожим на страх.

Начальник СБ повернулся к дыре в переборке и, не повышая голоса, произнёс несколько коротких слов, обращённых к двум фигурам, склонившимся над пролом и внимательно его изучающим:

— Найдите его, — сказал он. — Его или его тело.

Кри одновременно подняли то, что у них можно было назвать головами, и на короткий миг вице-адмиралу почудилось, что в их вытянутых, лишённых привычной мимики физиономиях промелькнуло нечто похожее на азарт. Ни слова в ответ, лишь синхронный, стремительный рывок, и уже в следующее мгновение обе фигуры исчезли в темноте пролома, будто их туда втянуло невидимой силой. Ещё несколько секунд из глубины дыры доносился удаляющийся, быстро стихающий шорох, а затем наступила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием повреждённых силовых кабелей.

— Довольно, — произнёс начальник имперской безопасности, снова становясь тем самым непроницаемым разумным, каким вице-адмирал его знал. — Вам пора уходить, вице-адмирал.

На этот раз возражать не имело смысла, вице-адмирал и сам чувствовал, что силы, толкнувшие его недавно на драку с бойцами, окончательно его оставили. Два конвоира местной СБ, до этого стоявшие у входа, молча приблизились и, уже без прежней резкости, но твёрдо взяли его под локти, разворачивая к выходу.

И только у самого порога, повернув голову и посмотрев назад, вице-адмирал успел заметить на то, что заставило его сердце учащенно забиться: на изувеченной крышке капсулы, среди бурых потёков и царапин, отчётливо, хотя и смазано, виднелись четыре параллельные борозды, глубокие, будто процарапанные чем-то очень острым.

Он не успел додумать эту мысль до конца, как дверь медсекции сомкнулась за его спиной, отрезав и капсулу, и дыру в переборке, и всё, что могло бы объяснить произошедшее.

Камера, в которую его привели спустя двадцать минут, оказалась до боли знакомой. Он бывал здесь и раньше, несколько раз, всякий раз после очередной попытки обвинить его в чём-то незаконном, имперская безопасность закрывала его здесь, и всякий раз его выпускали через несколько суток или несколько месяцев с вежливым и ничего не значащим предупреждением.

На этот раз, судя по тому, как молча и без единого слова конвоиры заперли за ним дверь, предупреждением дело не ограничится, подумалось ему.

Он опустился на узкую жёсткую койку, прикрепленную к полу и стене, и только сейчас почувствовал, как саднит разбитая губа и как гудит ушибленное плечо. Но куда сильнее физической боли его терзало другое. Назойливая мысль о том, что произошло в медсекции, и о том, что было в глазах глазами начальника имперской безопасности в тот момент, когда он произнёс своё равнодушное «не знаю».

Самое удивительное случилось несколько минут спустя, когда рядом, раздался знакомый звук открываемой двери.

Вице-адмирал поднялся, прижался к небольшому зарешеченному окну в дверях камеры, и, вглядевшись сквозь небольшую щель, замер от изумления.

В соседнюю камеру, ту самую, что примыкала к его собственной, конвоиры имперской безопасности заводили начальника СБ флота.

— Ну надо же… — вырвалось у вице-адмирала, и он услышал в собственном голосе неподдельное изумление. — Никогда бы не подумал, что такое возможно.

Начальник СБ флота, тот самый, что недавно требовал отмены боевой готовности, — устало опустился на такую же узкую койку по другую сторону перегородки и невесело усмехнулся уголком губ.

— Я же говорил, — произнёс он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее самому себе.

Какая злая ирония судьбы, подумал вице-адмирал рассматривая перегородку. За этой перегородкой сейчас находится начальник СБ флота.

Ладно я, но его посадили в собственную камеру. В его флотской СБ. Ещё вчера я бы рассмеялся, если бы кто-то сказал мне подобное, но сегодня сидим вместе.

Зато отосплюсь, подумалось ему. Вернее, зато отоспимся оба. Он отчётливо сейчас понимал, за что начальник СБ флота оказался в соседней камере. Кто должен был ответить за пропажу Алекса или его гибель. Сама же имперская безопасность не могла быть виноватой, вот и нашли виновного. Хотя охрану помещения, в котором находился Алекс, осуществляла явно имперская безопасность, хотя на сто процентов в этом он не был уверен. Настолько всё быстро на станции менялось.

Но куда сильнее иронии судьбы его сейчас занимал совсем другой вопрос, не отпускающий ни на секунду.

Что произошло с Алексом?

Судя по всему, его не убили, его сумели выкрасть. Выкрали дерзко, прямо из-под носа имперской безопасности, прямо из реанимационной капсулы, проломив переборку. Причём сделали настолько нагло и оперативно, что вице-адмирал был сильно удивлён данному факту. Но кто это сделал и, самое главное, зачем, на этот вопрос у вице-адмирала не было ответа. Ни единого варианта. А также как эти неизвестные оказались на станции? Он не верил, что это мог сделать кто-то из местных. Он также допускал, что Алекс мог сам организовал себе побег. Это было дерзко и нагло, всё как он всегда любил. Так что такой вариант он тоже не исключал, но и здесь ему должен был помогать кто-то извне.

Он сидел в темноте собственной камеры, и впервые за долгое время чувствовал себя арестантом, ожидающим трибунала, но разумным, которому сейчас не так плохо, как его соседу.

Восьмой флот. Главная система флота.

Челнок главы дипломатической службы империи вышел из гиперпространства точно по графику.

Станция открылась перед ним не сразу: сначала показалась далёким скоплением огней, беспорядочным на вид. По мере сближения огни стали складываться в чёткие линии, а бесформенное пятно света превратилось в то, чем и было на самом деле: огромной, можно сказать, исполинской конструкцией из металла и энергии. Возле неё сновали десятками небольшие корабли, челноки снабжения, боевые корабли, буксиры с грузовыми контейнерами, прилетающие и покидающие станцию, как осы вокруг своего улья, вечно занятые, вечно спешащие куда-то по делам.

Свет от местного неяркого светила отражался от обшивки станции, неровными бликами, скользил по бронированным плитам и антеннам дальней связи.

Главная станция Восьмого флота не была самой крупной боевой станцией империи, но масштаб её всё равно завораживал: с такого расстояния она напоминала гигантский металлический шар, будто брошенный каким-то исполином посреди пустоты и позабытый там на веки вечные. Одинокий и безучастный ко всему, что происходило внутри его стальных недр.

Грегор смотрел на приближающуюся громаду боевой станции восьмого флота через экран, висевший на стене его каюты, и думал о Лейте.

Молчание станции, где работал брат, длилось уже очень долго. «Ты не имеешь права сейчас думать об этом», — сказал он себе, и голос внутри прозвучал также сухо и отстранённо. Впереди сложные переговоры, ты для него сделал всё, что мог. Отправил на это задание лучшего и самого большого счастливчика флота. Теперь он очень надеялся, что удача по-прежнему с Алексом. Осталось только дождаться результата. Хотя некоторые мысли невозможно отложить усилием воли, как бы сильно ты этого ни хотел, они возвращаются снова и снова, стоит только на мгновение ослабить внимание, отвлечься от текущей задачи, позволить себе роскошь тишины.

Он вспомнил, как много лет назад, ещё совсем молодым атташе, впервые провожал Лейта в дальний рейс. Тогда причал гудел десятками голосов, а брат стоял у шлюза, широко улыбаясь, будто впереди его ждало не задание имперской важности, а очередное мальчишеское приключение.

Грегор, уже тогда привыкший держать лицо, стоял на причале с ровной, ничего не выражающей улыбкой, и лишь стиснутые за спиной руки выдавали, как ему на самом деле тревожно. Не бойся за меня, братец, — сказал тогда Лейта, хлопнув его по плечу, — со мной всегда так. Улетаю и возвращаюсь. Ты же знаешь. Тогда Грегор ему поверил. Сейчас годы спустя, эта уверенность казалась очень хрупкой вещью.

Он отвернулся от панели и вернулся к планшету, лежащему на столе, к списку, который составлял всё утро. Протокол встречи, рассадка, список всех, кто будет иметь доступ в переговорный сектор — поимённо. Каждое имя он перепроверил трижды, сверяя должности и уровни допуска, вычёркивая тех, чьё присутствие могло быть истолковано неверно любой из сторон, дописывая напротив иных фамилий короткие пометки для памяти: «сопровождение обязательно», «только внешний периметр», «уточнить у Сальена». Работа требовала не столько ума, сколько выдержки, не позволяя себе ни единой невнимательности, потому что цена ошибки здесь измерялась не выговором, а сорванными переговорами.

Работа, привычная для него, механическая почти до автоматизма, успокаивала, она не оставляла места для мыслей о том, что происходит в этот момент на далёкой станции, где работал Лейта.

— Главе дипломатической службы, — раздался из динамика внутренней связи голос пилота. — Через семь минут начинаем манёвр для стыковки со станцией. Прошу вас пристегнуться.

— Принято, — коротко ответил Грегор, не отрываясь от планшета.

— Рекомендую всё же пристегнуться, господин атташе, — добавил пилот после короткой паузы, и в его ровном голосе на этот раз проскользнуло что-то похожее на человеческую заботу. — Манёвр штатный, но станция в последние дни принимает слишком много бортов разом, диспетчеры нервничают.

Грегор в ответ только поправил мундир, хотя тот и без того сидел безупречно, привычка, унаследованная от долгих лет протокольной службы, и подумал о том, что через два часа в этом же секторе причалит челнок аварской делегации. Подумав, он не стал пристёгиваться, чтобы не мять мундир, — да и пилот у него был отличный, уже давно пилотировал этот челнок, и Грегор доверял ему больше, чем иным офицерам штаба.

Встречать прибывающих полагалось ему лично. Не по доброй воле, а по протоколу: глава дипломатической службы Аратана обязан был встретить главу иностранной делегации на пороге чужой для него территории. Жест, значащий больше, чем казалось на первый взгляд. Это означало, что аратанская сторона гарантирует безопасность гостей, прибывающих на территорию империи, принимает на себя полную и безусловную ответственность за всё, что случится с ними на станции, вплоть до последней секунды их визита. Грегор делал это десятки раз на разных станциях и дворцах, и каждый раз он тщательно следил за тем, чтобы это выглядело именно так: спокойно, буднично, без тени напряжения, которое на самом деле всегда стояло за каждой такой встречей, точно невидимая струна, натянутая до предела. Он по опыту знал, что малейшая тень нервозности на лице встречающего способна испортить тон переговоров ещё до того, как прозвучат первые слова, — разумные, которым предстояло вести многодневный торг о судьбах двух империй, читали чужие лица не хуже, чем собственные донесения.

Нарт Сальен, глава имперской безопасности, прибыл на главную станцию восьмого флота империи Аратан на неделю раньше всех остальных. Высадился на станции с нескольких кораблей-невидимок, никого не предупредив об этом заранее, и с тех пор станцию не покидал.

Это было всего лишь его обязанностью, не более того: обеспечить безопасность всех участников встречи, с обеих сторон. Не только аратанской делегации, но и аварской тоже. Соглашение об этом было одним из немногих пунктов, по которым обе империи договорились быстро и без долгих споров. Ни один из императоров не хотел войти в историю как тот, чей флот сорвал переговоры, устроив покушение на чужую делегацию, и ни один не хотел стать жертвой чужого покушения на своей же территории. Обеспечение безопасности обеих сторон разом означало, что охрана каждой из них была, по сути, заложницей другой, решение было достаточно циничным, но устроило всех: ни одна сторона не могла организовать провокацию, не подставив под удар и собственных подопечных. Аварские офицеры имперской безопасности, приданные Сальену на время подготовки, поначалу держались настороженно, украдкой обменивались взглядами всякий раз, когда он отдавал очередное распоряжение станционным техникам, но уже к третьему дню перестали спорить и просто выполняли то, что он требовал, признав в нём профессионала.

Именно поэтому главе имперской безопасности требовалось прилететь заранее, и именно поэтому дни ушли не на пустые предосторожности, а на то, что в его работе называлось специальной подготовкой. Требовалось осмотреть станцию до последнего отсека, проверить каждый тёмный закоулок и убедиться, что переговорный сектор одинаково защищён, чтобы ни у кого впоследствии не возникло повода заявить, будто его собственная делегация была уязвимее, чем аварская, или, наоборот, что аварская получила негласное преимущество. Он лично проверил все вентиляционные шахты, прилегающие к переговорному сектору, лично проверил каждую камеру слежения на предмет мёртвых зон, вручную сверяя углы обзора с чертежами станции, лично заставил техников флота добавить ещё не одну камеру в те коридоры, что казались ему недостаточно просматриваемыми. Всю эту работу при других обстоятельствах он бы делегировал подчинённым, но не на этот раз. Слишком многое зависело от того, как всё пройдёт.

К моменту, когда челноки аратанских и аварских делегаций начали выходить из гиперпространства, глава имперской безопасности уже полностью принял станцию под свой контроль. Формально отстранил командование восьмым флотом. Теперь всё командование станцией формально перешло к контр-адмиралу Кертису, который в тот момент ещё только летел к станции на своём флагмане. Это отстранение никто не оспаривал и оспаривать не собирался. Сам Кертис, узнав об отстранении командования флотом и передаче всех полномочий главе имперской безопасности, ограничился коротким сухим сообщением по шифрованной связи:

«Делайте, что должны. Только не мешайте боевому расписанию флота больше необходимого», — и с тех пор предпочитал полностью самоустраниться, не вмешиваясь ни в один из вопросов, что прежде счёл бы своей прямой прерогативой.

Станция и всё, что касалось периметра переговорного сектора, доступа, связи и внутреннего распорядка станции на время визита, отныне всё проходило через имперскую безопасность. Оставшееся станционное командование быстро успело усвоить, кто сейчас на станции главный, — доходило до того, что дежурные диспетчеры станции теперь сами без напоминаний, копировали каждое сообщение в имперский узел безопасности.

Сам глава имперской безопасности занимался не только станцией. В планшете перед ним находился список из тридцати одного имени и фамилии, всех, кто за последние два года в той или другой степени имел доступ к содержанию пророчества имперского псиона. Список, который он составлял уже который день, вычёркивая и снова вписывая имена, пытаясь найти ту точку, где узкий круг переставал быть узким, где протокол секретности превращался из формальности в решето. Он помечал каждое имя условным цветом — синим тех, чей доступ был опосредованным, через третьих лиц, красным тех, кто читал текст пророчества лично, — и вновь, и вновь пересчитывал итог, будто надеялся, что цифра изменится сама собой.

Из тридцати одного двенадцать уже были мертвы и недоступны для допроса, включая покойного главу контрразведки, чья смерть, помимо прочего, оказалась крайне своевременной для очень многих. Обстоятельство, которое сам глава имперской безопасности находил слишком странным, чтобы списать его на простое совпадение, — за годы службы он давно взял за правило не доверять совпадениям. К тому же покойный недавно активно контактировал с аварским коллегой. Что там происходило между ними, было тайной, известной лишь покойному начальнику контрразведки и его аварской коллеге. Он отбросил бы в сторону всё это, если бы не одно но: у аварцев данную должность занимала женщина. Весьма коварная и привлекательная женщина, чьё досье он перечитывал уже не в первый раз, пытаясь угадать за сухими строками характеристик настоящий склад её ума. Только это обстоятельство сильно волновало главу имперской безопасности куда сильнее, чем он готов был признать даже перед самим собой.

Восемь разумных из списка занимали должности, исключавшие контакт с аварской стороной в принципе, по крайней мере, официально, но он их не исключал из списка без дополнительной проверки, потому что именно за этим словом «исключающие» чаще всего и прятались самые интересные исключения. Оставалось одиннадцать имён, каждое из которых требовало проверки настолько деликатной, что её нельзя было доверить никому, кроме него самого.

Император велел найти виновного, даже если тот окажется неудобным. Глава имперской безопасности отметил про себя, что и сам он входил в число одиннадцати. Формально это делало расследование в некотором смысле расследованием самого себя — обстоятельство, которое он не собирался озвучивать вслух, но и не собирался игнорировать для императора.

Он сидел в гордом одиночестве, в кресле адмирала в центре управления станцией. Кресло было слишком широким для его фигуры, но он давно перестал обращать на это внимание, так же, как перестал обращать внимание на холодный свет консолей.

Он оторвал взгляд от планшета, когда на тактическом экране одна за другой начали загораться отметки прибывающих бортов малого имперского совета. Как со стороны империи Аратан, так и со стороны Аварской империи. Появляющиеся борты, выходящие в системе со стороны империи Аратан, смело направлялись к станции, а значки челноков и кораблей с представителями империи Авар совсем не спешили к станции. Все они направлялись под прикрытие своей имперской эскадры, находящейся в системе, которой по предварительной договорённости было разрешено прилететь и находиться в системе на время переговоров, но было запрещено приближаться к боевой станции.

Сейчас эти корабли аварской эскадры держались на безопасном расстоянии от станции, там, где орудия станции не могли их достать — точно на границе их досягаемости, вычисленной, как он подозревал, с помощью информации, которая у них в службе называлась тактично — утечкой.

Начальник имперской безопасности просмотрел список и названия челноков, а также список тех, кто должен был на них прилететь. Ему это уже давно не нравилось. Аварцы решили прилететь на переговоры далеко не первым составом влиятельных лиц империи. Хотя со стороны Аратана император ни для кого не сделал исключений. Весь малый совет императора должен был прибыть на станцию лично. А вот аварской стороне было позволено императором Аратана выставить на переговоры даже не первых заместителей. Если со стороны Аратана делегацию на переговорах лично представлял глава дипломатической службы империи, то аварцы прислали не то что главу дипломатической службы империи Авар, и даже не одного из его заместителей. Сославшись на то, что они очень заняты, они прислали на переговоры их посла в империи Аратан! Это было то же самое, что против маршала империи выставили какого-то самого заурядного генерала. Впрочем, они, можно сказать, практически так и поступили: не прислали на переговоры ни одного главы ведомства, в лучшем случае — одного из заместителей главы ведомства. Но при этом привезли с собой больше тысячи разнообразных любовниц, массажисток и массажистов, косметологов, модельеров и ещё много кого, кому было совсем не место на этих переговорах.

Проверить всю эту прилетающую толпу он просто не мог. Поэтому настойчиво предлагал не пускать всю эту экзотическую публику на станцию. Мало того, многие из них были рабами, и империя Авар затребовала, чтобы им гарантировали возвращение в империю Авар. И император согласился на всё это. Хотя он, как глава имперской безопасности, был категорически против, но император сказал: пускай тащат на станцию кого хотят, и он не позволит сорвать переговоры из-за десятка любовников и любовниц, которых им захотелось притащить на станцию.

Глава имперской безопасности предлагал тогда сократить их количество минимум вдвое, но и здесь император оказался непреклонен. Всё это обеспечивало его огромным объёмом работы на время всех переговоров, потому что требовалось обеспечить безопасность всем им, а аварская сторона наверняка готовила провокацию, и не одну.

Он невольно вспомнил переговоры пятилетней давности на нейтральной станции, когда точно такая же «свита» из полусотни якобы безобидных гостей едва не сорвала подписание торгового соглашения: один из «массажистов» тогда пронёс на станции миниатюрную взрывчатку, спрятанную в протезе руки, и до сих пор доподлинно неизвестно, кого он тогда собрался взорвать. Взорвал только себя. С тех пор глава имперской безопасности проверял каждую делегацию так, будто в ней прятался диверсант, и почти всегда оказывался прав хотя бы отчасти.

Сейчас именно такая толпа и прилетела в систему. А челноков с теми, кто действительно должен был участвовать в переговорах, не было — за исключением челнока посла Авара в Аратане, который прилетел в систему из столицы империи вместе с челноками малого имперского совета. Впрочем, совсем недавно выяснилась ещё одна проблема. Малый имперский совет решил проявить инициативу и, по принципу «им можно, а мы что, хуже?», решил прихватить с собой ничуть не меньший состав. Разумеется, никто из совета не поставил его в известность раньше. Поставили в известность только сейчас.

— Господин начальник, — раздался осторожный голос дежурного офицера им местного флотского СБ, стоявшего у соседнего кресла уже добрых пять минут и явно не решавшегося прервать размышления нового начальства. — Список пассажиров третьего аварского борта обновлён. Плюс сорок два разумных сверх заявленного.

— Сорок два, — повторил начальник имперской безопасности без всякого выражения на лице и не отрывая взгляда от экрана. — Вчера было плюс двадцать семь. Они что, набирают свиту прямо в полёте?

— Никак нет, господин начальник. Видимо… — замялся дежурный офицер, явно подбирая формулировку понейтральнее, — видимо, просто не все были внесены в изначальный список.

— Или они зайцами проскочили к ним на борт, — сухо и задумчиво заметил начальник, и дежурный офицер счёл за лучшее промолчать, торопливо кивнув и отступив на шаг назад.

Глава имперской безопасности уже понимал, что все эти переговоры готовятся превратиться в мерение тем, у кого любовница краше и лучше. По крайней мере, всё к этому шло. Он тяжело вздохнул, понимая, что приказ императора отменить не может и запретить этой публике появиться на станции тоже не может, но решил, что требуется жёстко изолировать одних от других: развести потоки прибывающих по разным стыковочным зонам, развернуть дополнительные посты, и всю эту сопровождающую публику держать отдельно, куда у переговорщиков не будет доступа без его личного разрешения.

Маршал Форт и контр-адмирал Кертис летели разными бортами, каждый на своём челноке, как и остальные члены малого совета, но, едва выйдя из гиперпространства, вышли на связь друг с другом по защищённому каналу, тут же продолжили разговор, начатый ещё накануне вылета из столицы.

— Мне не нравится площадка, — сказал Форт, когда станция стала хорошо видна на его экране. Он сидел в командирском кресле шаттла. — Мерф на этой станции, а он наш козырь, и переговоры на этой же станции превращают это козырь в мишень.

— Или в приманку, — заметил Кертис со своего борта, не отрываясь от тактического дисплея, где отображалось расположение кораблей его эскорта: аккуратные строчки координат, обновлявшиеся каждые несколько секунд, постоянно ползли по краю экрана. Он говорил негромко, почти лениво, но пальцы его при этом методично пробегали по сенсорной панели, перепроверяя данные. — Смотря с какой стороны считать.

— Приманка для кого? — спросил Форт. Он никогда не любил, когда собеседник отвечал загадками, и в его голосе прозвучало едва сдерживаемое раздражение.

— Вот это, маршал, я и собираюсь выяснить в ближайшие сутки, — голос Кертиса звучал спокойно, но Форт достаточно давно знал его, чтобы различить в этом спокойствии нотки волнения. Кертис больше сорока лет прослужил во флоте и давно перестал делить ситуации на хорошие и плохие — только на понятные и непонятные. Эта относилась ко второй категории, и именно это ему не нравилось ему больше всего.

— Столько лет службы, а ты всё ещё говоришь загадками, — проворчал Форт, но в его тоне не было настоящего раздражения — скорее старая привычка подкалывать друг друга, оставшаяся с тех времён. Тогда Кертис точно так же тянул с ответом, пока не убеждался в каждой цифре, и точно так же оказывался прав чаще, чем хотелось бы Форту признавать. Ведь он начинал и служил на флоте аналитиком. Хорошим аналитиком, который быстро продвигался по служебной лестнице.

— Загадки — это когда нет данных, — отозвался Кертис. — У меня их достаточно, просто они пока не складываются в картину, которую я готов озвучить вслух. Ты бы предпочёл, чтобы я гадал?

— Я бы предпочёл, чтобы Мерф сидел на другой станции, а ещё лучше вообще в другой системе, — сказал Форт после короткой паузы. — Но нас с тобой об этом не спрашивали.

— Не переживай, всё учтено, никуда он не денется со станции, — бросил Кертис и вновь уткнулся взглядом в данные на экране.

Три эскадры Восьмого флота уже были собраны и находились на краю соседней системы, незаметно для стороннего наблюдателя, все корабли находились в готовности к прыжку. Кертис лично утвердил позицию каждого корабля ещё до вылета из столицы. Не потому, что не доверял приказу императора о мирных переговорах, а потому, что годы службы приучили его к простому правилу: доверяй приказам, но держи флот готовым к бою.

— А если это они устраивают приманку? — спросил Форт после паузы, наблюдая, как его собственный челнок медленно летит по предписанному только ему коридору подлёта к станции.

Кертис не ответил сразу. На его дисплее, в дальнем углу, разгоралась точка, ещё едва различимая, за пределами уверенного разрешения сенсоров, но уже опознанная системой как группа бортов, летящих с аварской делегацией.

— Тогда мы это тоже узнаем, — сказал он наконец, тихо, почти себе под нос. — Скоро. Отбой связи, маршал.

Связь отключилась. Каждый из двух челноков продолжил свой путь: один с маршалом на борту, другой — с контр-адмиралом.

С другой стороны системы, к главной станции Восьмого флота приближались три борта с аварскими опознавательными знаками, аккуратно выдерживая заданную диспетчером станции скорость сближения.

Велин сидел неподвижно, сложив руки на коленях, поза, которую он выработал за годы полётов на переговоры и которая всегда производила на аварцев странное впечатление то ли усталости, то ли безразличия. На деле она означала прямо противоположное: полную концентрацию, обращённую внутрь, туда, где выстраивались и перепроверялись цепочки возможных сценариев. Он давно понял: чем спокойнее выглядит посол, тем меньше собеседник склонен искать в его словах скрытые ловушки. Спокойствие как инструмент, освоенный не хуже, чем язык дипломатических формул.

Рядом, чуть позади, сидел разумный, которого Велин представил аратанской стороне как «советника по протокольным вопросам» — имя, ничего не значащее для чужих ушей, и функция, придуманная исключительно для документов. На деле этот разумный не имел никакого отношения к протоколу. Он был последним, кто общался с одним аварским псионом перед тем, как тот три месяца назад замолчал навсегда.

Именно поэтому этого разумного не было в списке делегации, переданном официально. Он значился как техник систем связи — формально низшая должность, не заслуживающая отдельного внимания дипломатического протокола, и именно поэтому идеально подходящая для того, чтобы остаться незамеченным среди сотен других имён.

— Волнуетесь? — тихо спросил Велин, не поворачивая головы, продолжая смотреть на разворачивающуюся впереди станцию.

— Нет, — ответил тот, и в голосе его не было ни намёка на позу, лишь ровная, почти механическая уверенность. — Я слушаю.

— Что вы слышите? — Велин чуть склонил голову набок, как делал всегда, когда ответ собеседника интересовал его больше, чем должность самого собеседника.

— Тишину, — ответил разумный. — Она стала ближе. К этой станции.

— Ближе — это плохо или хорошо? — уточнил Велин, зная заранее, что вряд ли получит прямой ответ, но спросить было необходимо.

— Это значит, что здесь есть о чём молчать, — отозвался разумный после паузы, чуть дольше обычной, за время которой он ни разу не моргнул, продолжая смотреть в одну точку где-то за обшивкой салона. — А это, господин посол, само по себе редкость.

Сидевший через проход секретарь делегации, молодой разумный, почти не участвовавший до сих пор в общем разговоре, невольно поёжился при этих словах и торопливо перевёл взгляд на собственный планшет, будто вычитывая там, что-то крайне важное — хотя на самом деле просто не хотел, чтобы кто-то заметил его беспокойство.

Велин ничего не ответил. Он давно перестал спрашивать, что именно означают подобные фразы.

Три борта аварской делегации заняли в предписанный им полётный сектор, а главная станция Восьмого флота ответила им, подтверждая, что готова их принять.

Грегор находился у стыковочного шлюза за семь минут до расчётного времени прибытия, как и требовал протокол, ни минутой раньше, ни минутой позже. За его спиной, чуть поодаль, замерли двое секретарей и церемониальный караул, выстроенный по всем правилам, но без излишней пышности.

По протоколу прилететь сюда должны были другие разумные более высокого ранга, но прилетел он. С одной стороны, Грегор был даже рад этому, они с Велином давно знали и понимали друг друга, и за годы службы между ними установилось нечто вроде осторожного, но настоящего уважения. Но, с другой стороны, Велин был совсем не тем, кто принимал решения у аварцев, и это было плохо.

Один из секретарей Грегора, молодой разумный по имени Айнер, впервые присутствовавший на встрече подобного уровня, украдкой поправил воротник форменного кителя и тут же одёрнул себя, заметив, что старший секретарь рядом стоит совершенно неподвижно. Ладони у Айнера были влажными от волнения, и он украдкой вытер их о спину кителя, надеясь, что этого никто не заметил.

Индикатор над шлюзом сменил цвет с жёлтого на зелёный. Створки шлюза разошлись с тихим, едва слышным шипением выравнивающегося давления.

Велин вышел из переходного шлюза первым, как и полагалось по протоколу главе делегации, задержался на пороге всего на то мгновение, которое требовалось, чтобы обвести взглядом встречающих, и лишь затем шагнул вперёд.

— Господин посол, — произнёс Грегор, делая шаг навстречу и разводя руки в жесте, среднем между приветствием и поклоном — жесте, отработанном годами приёмов подобного рода. — Добро пожаловать на главную станцию Восьмого флота. Империя Аратан рада приветствовать вас и вашу делегацию.

— Господин граф, — Велин слегка склонил голову, ровно настолько, насколько того требовала вежливость между равными. — Не могу сказать, что дорога была короткой. Но приятно видеть знакомое лицо на пороге.

— Дорога никогда не бывает короткой, когда на кону подобные вопросы, — заметил Грегор с лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая, впрочем, не коснулась его глаз. — Надеюсь, хотя бы полёт прошёл без неожиданностей.

— Неожиданности начинаются обычно уже после посадки, — отозвался Велин, и в его голосе прозвучало нечто похожее на сухую иронию, за которой оба собеседника прекрасно расслышали не сказанное вслух предупреждение.

— Тогда будем считать, что самое сложное впереди, — парировал Грегор, и в его тоне впервые за весь разговор проскользнуло что-то похожее на искреннюю настороженность, тут же спрятанную за привычную дипломатическую любезность.

Оба понимали, что это не более чем слова, положенные протоколом. И оба, глядя друг на друга, думали об одном и том же: что за плечами разумного, стоящего, напротив, стоит целая империя, ждущая ответа на вопрос, который ни один из них пока не решался задать вслух.

— Позвольте представить мою делегацию, — сказал Велин, чуть отступив в сторону.

За ним, один за другим, из шлюза стали выходить остальные участники делегации. Первым вышел первый секретарь посольства, немолодой аварец. Он вышел, ни на секунду не задержавшись на пороге, ни разу не подняв взгляда на встречающих, и от этого казался либо крайне незначительной фигурой.

Грегор скользнул по нему взглядом, привычным, профессиональным, каким он оценивал каждого нового разумного в делегации противника. Ничего примечательного. Многих из присутствующих он встречал раньше в Аварском посольстве, помнил даже мелкие детали, кто из них участвовал на приёмах в имперском дворце. Он что всё посольство решил притащить сюда? Отметил про себя Грегор. В столице хоть кто-то из них остался?

Он обратил внимание на одного из них, возраст неопределённый, лицо неприметное, поза скованная, как у разумного, непривычного к долгим перелётам, плечи слегка приподняты, движения чуть более осторожные, чем у остальных, уже освоившихся членов аварской делегации. Он быстро нашёл на нейросети список делегации и его должность, должность называется техник систем связи для протокольных вопросов, а держится он так, будто протокол его совершенно не заботит, Грегор отметил про себя, но вслух, разумеется, ничего не сказал. Мелочи такого рода складывались в память сами собой, за годы службы он научился собирать их, даже не зная заранее, для чего они пригодятся.

Позади Грегора, чуть в стороне от общей группы встречающих, замер малый почётный караул станции, их возглавляли двое офицеров в парадной форме имперского флота, застывшие с механической неподвижностью. Один из них, помоложе, на мгновение скосил глаза в сторону безмолвного техника, и практически сразу вернул взгляд в исходную точку, будто устыдившись собственного любопытства. Грегор заметил это боковым зрением и отметил про себя: даже его собственные разумные чувствовали в этом молчаливом разумном что-то, не укладывающееся в привычные рамки протокольной незначительности.

— Прошу, — сказал Грегор, указывая рукой в сторону внутреннего коридора станции, чуть подсвеченного вдоль потолка ровной синеватой полосой, указывающей направление движения. — Мы подготовили для вашей делегации отдельный сектор проживания, с независимым контуром жизнеобеспечения и отдельным каналом связи с вашим посольством — так, чтобы никто не мог сказать, будто мы держим вас в неведении о происходящем дома. Переговоры назначены на завтрашнее утро, по местному времени. Сегодня отдых с дороги и, если пожелаете, короткая ознакомительная встреча по процедурным вопросам.

— Процедурные вопросы, — Велин лишь слегка улыбнулся. Улыбка не тронула глаз, задержалась на губах ровно столько, сколько требовал этикет, и растаяла. — Это удобное название для многого, господин граф.

— Да, для многого, — согласился с Грегором, не меняя выражения лица.

Они пошли рядом по коридору, чуть впереди своих спутников, — два разумных, которые за годы взаимных переговоров научились разговаривать так, что подчинённые с обеих сторон слышали лишь вежливый, ничего не значащий обмен репликами, тогда как сами они успевали обменяться куда большим. За спиной, чуть слышно, переговаривались помощники и секретари.

— Как он? — спросил Велин негромко, не поворачивая головы, когда они миновали пост караула у входа в жилой сектор. Часовые вытянулись при виде процессии, но взглядов не подняли — здесь, у границы двух юрисдикций, такая слепота была частью протокола не менее строгого, чем сами переговоры.

Грегору не нужно было уточнять, о ком речь.

— Тяжело, но стабильно, — ответил он также тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Насколько мне известно.

— Насколько вам известно, — повторил Велин с той же вежливой интонацией, за которой у него всегда пряталось нечто большее. — А насколько известно главе имперской безопасности?

Грегор ответил не сразу. Вопрос был задан непросто, чтобы быть случайным.

— Об этом, господин посол, — сказал он через секунду, — полагаю, лучше спросить у него самого. Он на станции и, думаю, будет рад встрече.

— Уже здесь? — Велин в ответ чуть-чуть ухмыльнулся. — Три дня, если не ошибаюсь?

Грегор в ответ вновь промолчал. Не потому, что не знал ответа, потому что сам вопрос уже был ответом.

— У вас хорошая разведка, — сказал он вместо этого, позволив себе лёгкую, почти незаметную нотку уважения в голосе.

— У меня хорошая память на детали, — поправил Велин, чуть подняв палец, как делал всегда, когда считал нужным подчеркнуть тонкость различия. — Разведка лишь подтверждает то, что подсказывает опыт. Три дня — достаточный срок, чтобы полностью взять станцию под контроль: провести повторную инвентаризацию станции, продублировать нужные контуры жизнеобеспечения, развернуть собственную сеть постов на всех палубах. Ваш начальник безопасности не любит приезжать вторым, я прав?

Грегор не позволил себе даже тени улыбки, хотя мысленно отметил, насколько формулировка посла совпадала с той, что первой пришла ему самому в голову несколько суток назад, когда он получил доклад о прибытии на станцию Нарта. Хотя отправленный сюда его представитель, появился на станции гораздо раньше главы имперской безопасности. И успел обзавестись за время нахождения здесь нужными знакомствами среди флотских и был прекрасно осведомлен о том, что происходило на станции в последнее время. О чём и информировал Грегора.

— Обеспечение безопасности переговоров — его прямая обязанность, — сказал Грегор, стараясь, чтобы фраза прозвучала как констатация факта, а не как оправдание. — Условие, о котором договаривались наши императоры. Полагаю, ваша охрана удостоверится в этом сама, как только осмотрит сектор, осмотр, насколько я понимаю, у вас уже запланирован на сегодняшний вечер?

— Не сомневаюсь в безопасности сектора, — Велин посмотрел вперёд, туда, где коридор расходился в сторону жилого блока и, отдельным ответвлением, в сторону переговорного сектора. — Меня иногда утешает мысль, что чрезмерная его осторожность не самый худший порок в разумном, отвечающем за жизни стольких разумных. Пусть даже эта осторожность порой выглядит как излишнее рвение.

Они дошли до развилки. Здесь пути расходились: секретари и охрана аварской делегации сворачивали в жилой сектор, а Грегору предстояло вернуться к шлюзу. Для встречи очередного прилетающего со стороны Аварцев.

— До завтра, господин посол, — сказал Грегор, коротко склонив голову.

— До завтра, господин граф, — Велин чуть склонил голову в ответ и добавил, уже почти без прежней лёгкости в голосе: — Надеюсь, что до тех пор ни у одной из сторон не появится повода для новых сюрпризов.

Грегор посмотрел ему вслед, на фигуру, удаляющуюся по коридору, в сопровождении секретарей, и подумал о том, что этот разумный, представленный как техник, ни разу за всю дорогу не произнёс ни слова. Ни разу не поднял взгляда, ни разу не позволил себе ни единого лишнего движения. Такая безупречная, отрепетированная незаметность сама по себе была красноречивей любой реплики.

Он направился обратно к шлюзу, но по пути туда выяснилось, что прилетевшие Аварцы предпочли остаться и переночевать на челноках и только завтра появиться на станции. Было это спланировано заранее или только сейчас так решила Аварская имперская безопасность, сложно было сказать. Так или иначе. Это облегчало ему работу. Он был уже немолод, чтобы встречать и провожать каждого представителя аварской делегации и его сопровождение. А завтра по протоколу это от него уже не требовалось. Их будут встречать представители обоих безопасностей одновременно. Это значило, что у Нарта завтра будет много работы, а точнее, очень много, когда целая толпа одновременно прилетит на станцию.

Он уже направился к себе в каюту. Когда подумал. Почему они остались в тесных каютах на челнока, а не разместились на станции? Бояться провокации с нашей стороны? Решили подождать и посмотреть, что будет с Велином? Они прилетели из столицы империи Авар, а посол из нашей столицы. И они могут знать больше, чем посол? Вряд ли. Посол наверняка неплохо информирован гораздо лучше остальных участвующих в переговорах. Хотя в этом точно есть какая-то задумка. Впрочем, это не моя проблема пускай у Нарта об этом голова болит, и он зашёл в свою каюту.

Незадолго до полуночи в дверь постучали, три коротких, размеренных удара, знакомых Грегору не хуже собственного пульса. Коуэлл, помощник, вошёл без доклада, привилегия, которую Грегор предоставлял только ему. Лицо у Коуэлла было напряжённое, чуть бледное от усталости, он явно провёл вечер не за отдыхом, а за работой, и это читалось в том, как он на секунду прислонился плечом к косяку, прежде чем шагнуть внутрь.

— Есть новости о Лейте? — спросил Грегор, не поднимая головы от бумаг, хотя рука его на мгновение замерла над листом.

— Никаких, — Коуэлл покачал головой, и по тому, как он это сказал, было видно: он ненавидел приносить этот ответ снова и снова не меньше, чем Грегор ненавидел его слышать. Он на секунду отвёл взгляд в сторону, будто эта пауза давала ему время подобрать более мягкие слова для того, что он собирался сказать дальше. — Но есть другое. Аварская делегация прислала уточнённую повестку для завтрашнего утра. Просят добавить в неё пункт, которого не было в предварительной переписке.

— Какой пункт? — Грегор посмотрел в глаза Коуэла.

— Формулировка обтекаемая, — Коуэлл заглянул в планшет, будто сверяясь с точной формулировкой, хотя явно помнил её наизусть: — «Вопрос о происхождении технологий, применявшихся в приграничных инцидентах последних месяцев». Ничего конкретнее.

Грегор отложил планшет и на мгновение прикрыл глаза, обдумывая услышанное.

— Формулировка знакома мне по другому случаю, — добавил он вслух, открывая глаза. — Три года назад, во время спора о таможенных пошлинах, Велин точно так же начинал с невинного «вопроса», прежде чем через месяц превратить его в официальный протест. Тогда мы потеряли два месяца на то, чтобы понять его игру, и это дорого нам обошлось за столом переговоров.

Коуэлл понимающе кивнул, хотя по его лицу было видно, что он слышит эту историю не впервые — Грегор рассказывал её каждому новому секретарю посольства как своего рода предостережение, и Коуэлл давно выучил её едва ли не наизусть.

— Значит, дело не только в границе, — сказал он тихо, скорее себе, чем Коуэллу. — Велин готовит почву для чего-то более серьёзного.

— Может быть, — согласился Коуэлл, осторожно присаживаясь на край кресла, напротив Грегора, будто не был уверен, позволительно ли ему садиться при таком разговоре. — Но пункт сформулирован как вопрос, а не как обвинение. Это хороший знак, если вдуматься. Обвинение вносят в одностороннем порядке. Вопрос лишь предлагают обсудить.

— Или готовят почву так, чтобы обвинение прозвучало из наших собственных уст, а не из аварских, — заметил Грегор. — Велин слишком опытен, чтобы формулировать что-то прямолинейно, если может добиться того же самого обходным путём. Он умеет заставить собеседника самого произнести то слово, которое ему нужно, — так, чтобы потом это слово нельзя было взять назад.

Коуэлл ещё немного постоял в дверях, будто не решаясь произнести что-то ещё, переступил с ноги на ногу и опустил взгляд на планшет в руках, словно проверяя, не забыл ли он чего. Грегор, зная его достаточно давно, чтобы читать подобные паузы без слов, отложил планшет полностью и откинулся на спинку кресла.

— Говори, — сказал он.

— Я взял на себя смелость отправить ещё один запрос по всем доступным каналам о судьбе брата вашего сиятельства, — произнёс Коуэлл, тщательно подбирая слова, явно ожидая, что новость будет принята без восторга. — На этот раз не через официальную сеть станционной связи, а через частный канал, которым они пользовались во время переговоров. Ретрансляция шла через три независимых узла, минуя основной коммуникационный ствол станции, на случай, если основной канал прослушивается. Ответа пока нет. Но сам факт, что канал остался открытым и не заблокирован, притом что все прочие пути к той станции перекрыты, кажется мне достойным внимания.

Грегор долго молчал, обдумывая услышанное, побарабанив пальцами по краю стола.

— Продолжайте пробовать, — сказал он наконец. — И держи это в тайне даже от секретариата. Если кто-то намеренно оставил этот канал открытым, я хочу знать, кто именно.

— Как прикажете, — Коуэлл коротко склонил голову, но не двинулся к выходу, а вместо этого переступил с ноги на ногу и, понизив голос, добавил: — Да, тут ещё кое-что сообщили о происшествии на станции.

— Что именно? — Грегор снова поднял взгляд, теперь уже с явным интересом.

— Мне тут шепнули по большому секрету, — Коуэлл понизил голос ещё сильнее, почти до шёпота, и невольно оглянулся на закрытую дверь за спиной.

— О чём?

— Начальник имперской безопасности снова прокололся. И серьёзно.

— Что у него произошло здесь? — Грегор отложил планшет в сторону, полностью развернувшись к помощнику.

— Не поверите: от него здесь сбежал Алекс Мерф. Удрал прямо из лечебной капсулы, согласно официальной версии.

Грегор невольно приподнял бровь — жест, который позволял себе крайне редко и который у любого другого разумного на станции сошёл бы за бурю эмоций.

— Вижу ведь, что ты нарыл что-то интересное, — выкладывай всё, — Грегор чуть подался вперёд, забыв и о речи, и об усталости.

— Так, никто здесь не верит в это, — Коуэлл заговорил быстрее, будто торопясь выложить всё, пока не передумал. — Видели его на станции перед этим, сам на ногах не держался. Ранен и контужен был в последней операции. Вот только никто на станции не в курсе того, что он улетал на секретное задание с эскадрой, местное или имперское СБ всё засекретило, всё до последней строчки в журналах медотсека. Все думают, что он, как и адмирал, лечится сейчас, после ранения. Так что сам он сбежать из капсулы никак не мог — регенерационная капсула на такой стадии восстановления блокируется изнутри тройным контуром: биометрическим, механическим и энергетическим, а тело в глубокой фазе регенерации попросту не подчиняется командам разумного настолько, чтобы подняться, не то что взломать замок. По собственной воле выбраться из такой капсулы не смог бы даже полностью здоровый разумный, не говоря уже о том, кто, по словам самого Коуэлла, ещё недавно не держался на ногах. Да ещё и взорвать несколько переборок — судя по описанным Коуэллом повреждениям, разряд был точечным, направленным, будто кто-то заранее знал точное расположение силовых кабелей за облицовкой. Всё это выдумки начальника имперской безопасности. Кто-то попытался его выкрасть прямо из-под носа имперской безопасности.

— И как успешно? И что с ним? — заметно заволновался Грегор, поднимаясь из-за стола.

— Успешно, однозначно успешно, но похитители его не смогли далеко унести. Бросили. И он вроде сейчас снова в капсуле восстанавливается. Но последняя информация совсем неточная. Никто ничего толком не знает. Всё тщательно скрывается — даже от тех, кто по должности имеет допуск к подобным сводкам.

— Это вполне нормальная практика у имперской безопасности, — Грегор невольно позволил себе кривую усмешку и облегчённо выдохнул, будто часть тяжести, которую он нёс весь вечер, чуть ослабла. Он машинально забарабанил пальцами по краю стола, что случалось с ним крайне редко и что Коуэлл, судя по его чуть удивлённому взгляду, отметил про себя как ещё одну деталь, достойную памяти — точно так же, как сам Грегор годами копил чужие мелочи.

Коуэлл, воодушевлённый тем, что новость приняли благосклонно, шагнул чуть ближе к столу, понизив голос ещё сильнее.

— Говорят ещё, что охрана медотсека утроена с той ночи, — добавил он. — И что допуск в саму секцию, где стоят капсулы, теперь только по личной санкции Нарта, без исключений даже для дежурных врачей высшего ранга. Раньше такого не было даже при самых серьёзных инцидентах.

— Значит, он действительно напуган, — заметил Грегор скорее себе, чем помощнику. — Нарт не стал бы так закручивать гайки из простой перестраховки. Он слишком гордится тем, что его считают разумным, которого ничем не удивить.

— Думаю, вам нужно задать ему вопросы насчёт судьбы вашего брата, но вряд ли имперская безопасность позволит кому-то сейчас с ним пообщаться, — Коуэлл покачал головой. — Я, честно говоря, вообще не понимаю, как он оказался здесь и почему вернулся один и без вашего брата? Но всё по этому вопросу тщательно засекречено.

— Сильно сомневаюсь, что глава имперской безопасности захочет мне что-то рассказать, и тем более позволит поговорить с Алексом, — Грегор устало потёр висок. — Так что продолжайте пробовать связаться по этому частному каналу, думаю, здесь больше возможностей появиться.

— Понял, — коротко ответил Коуэлл и, ещё раз коротко склонив голову, вышел, тихо притворив за собой дверь.

Грегор ещё долго сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь, прежде чем снова придвинуть к себе планшет с так и не законченную речью на завтра. Три версии одной и той же вступительной фразы по-прежнему лежали перед ним, но теперь, после разговора с Коуэллом, каждая из них казалась ему одинаково недостаточной, из-за того, что скрывал Нарт, и того, что могло скрываться за вежливой обтекаемой формулировкой аварской повестки. Он удалил всё и начал писать заново.

Грегора разбудил голос Коуэлла, сначала далёкий, будто пробивающийся сквозь толщу сна. Он не сразу понял, где находится: свет в каюте был приглушён до дежурного, почти сумеречного режима. Плед тёмно-синий, форменный, с крохотной эмблемой флота, вышитой на уголке, сполз с плеча на пол, а щека покоилась на холодном, неудобном ребре дивана, оставившем на коже отпечаток, который он почувствовал ещё до того, как окончательно разлепил глаза. Судя по всему, он проработал над речью почти до позднего вечера, а потом, сам того не заметив, провалился в сон прямо на диване.

Что кто-то заходил в каюту вечером, он понял даже раньше, чем осознал, что вообще проснулся: планшет лежал ровно посередине стола, а не там, у самого края, где он в последний раз его оставил, а плед точно не мог появиться на его плечах сам по себе. Коуэлл. Больше некому. Заглянул поздним вечером, увидел спящего начальника, аккуратно укрыл, отодвинул планшет подальше от края, чтобы тот не свалился на пол, и вышел не потревожив. Мелочь, но именно из таких мелочей десятилетиями и складывалась привычка Грегора доверять этому разумному больше, чем половине посольского штата, вместе взятого.

Только сейчас, судя по голосу и по тому, как настойчиво трясли его за плечо, привычная деликатность Коуэлла куда-то испарилась без следа.

— Шеф. Шеф, вы меня слышите?

Грегор открыл глаза не сразу, ещё какое-то время лежал неподвижно, позволяя сознанию медленно вернуться из вязкой темноты сна к реальности каюты и не законченной вчера речи. Первое, что он увидел, было лицо Коуэлла, слишком напряжённое для того часа, который наверняка ещё даже не дотягивал до станционного утра.

— Что ещё случилось? — спросил он хриплым со сна голосом, садясь на диван и одновременно растирая ладонью затёкшую шею.

— Шеф, у нас проблемы! — выпалил Коуэлл, и голос его дрогнул на последнем слове.

— У нас? — удивлённо переспросил Грегор, окончательно открывая глаза и окидывая взглядом каюту, словно ожидал увидеть источник тревоги прямо здесь. Не заметив мигающих сирен, он удивлённо посмотрел Коуэла.

— Да, именно у нас, — с нажимом повторил помощник, и на его осунувшемся, побледневшем лице читалось нечто среднее между паникой и сдерживаемым профессиональным самообладанием.

— И какие именно у нас проблемы? — уточнил Грегор, садясь ровнее и краем сознания отмечая, что халат Коуэлла надет криво, а волосы сильно взъерошены: похоже, тот прибежал сюда прямо из своей каюты, даже не посмотрев в зеркало, видимо, действительно произошло что-то экстраординарное.

— Шеф, наш осведомитель только что прислал очень интересные данные, — сообщил Коуэлл, торопливо усаживаясь в кресло напротив, не дожидаясь приглашения, чего прежде почти никогда себе не позволял.

— И что там? — Грегор нахмурился, уже ощущая, как сон отступает, вытесняемый неприятным предчувствием.

— Он вчера разговорил одного медтехника в баре за кружкой, — начал Коуэлл, заглядывая в планшет, хотя явно помнил каждое слово доклада наизусть и заглядывал скорее по привычке, чтобы сообщить всё слово в слово. — Этот техник, как оказалось, лично осматривал повреждённую капсулу, в которой находился Мерф, когда её только обнаружили пустой. Так вот, на обшивке капсулы остались следы. И это совсем не следы хуманов.

— Не хуманов, а кого же? — спросил Грегор, окончательно просыпаясь и одновременно активируя нейросеть и привычно заказывая себе утренний бодрящий напиток и лёгкий завтрак; крохотный индикатор на пищевом синтезаторе мигнул зелёным, подтверждая, что заказ принят синтезатором и будет готов через несколько минут.

— Судя по когтям, шеф, это мзимы, — тихо, как-то неуверенно произнёс Коуэлл, и по тому, как он это сказал, было ясно: он и сам не до конца верил словам агента.

— Мзимы? Да откуда они здесь? — Грегор повернулся и посмотрел в глаза Коуэла, он понял, что тот серьёзен и остатки сонливости слетели с него окончательно, будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Вот и я о том же, шеф, — развёл руками Коуэлл, и в этом жесте читалась растерянность помощника, который весь вечер и всю ночь пытался найти этому объяснение и так и не нашёл. — Агент также сообщил, что они прикончили нескольких офицеров охраны из имперского СБ, причём очень быстро и без единого выстрела в ответ. И если бы не кри, которых отправили следом за Мерфом, вряд ли бы у охраны вообще получилось что-то сделать.

— Так что с Мерфом? — уже откровенно взволнованно спросил Грегор.

— Точно никто не знает, — Коуэлл покачал головой, избегая прямого взгляда начальника. — Техник сказал, что они не смогли протащить его в вентиляцию: то ли не хватило времени, то ли габариты тела Мерфа не позволили это сделать, и поэтому бросили его прямо там, в коридоре транспортного склада, испугавшись преследовавших их кри.

Мзимы? Грегор не слышал этого слова много лет, с тех самых пор, как ещё юным атташе читал засекреченные сводки о пограничных стычках на дальних рубежах, где имперские патрули время от времени натыкались на существ, о которых потом старались не упоминать даже в закрытых докладах. Мзимы не воевали армиями: они появлялись бесшумно, забирали то, за чем пришли и исчезали, прежде чем кто-либо успевал организовать погоню, а те немногие свидетели, которым доводилось видеть их вблизи и остаться в живых. Считалось, что их родная система лежит далеко за пределами известных Аратану границ, в области, куда не долетали даже разведывательные зонды, и появление их здесь, на главной станции Восьмого флота, за сутки до начала переговоров с Аварской империей, не могло быть случайностью. Слишком много совпадений выстраивалось в стройную и неприятную картину.

— Ты понимаешь, что это значит для переговоров? — тихо спросил Грегор.

— Понимаю, шеф, — мрачно кивнул Коуэлл. — Если аварцы узнают, что на станции находятся мзимы, а имперская безопасность это скрыла, а ещё и не смогла защитить собственного пленника от чужого нападения прямо у себя под носом… они не просто откажутся продолжать переговоры. Они объявят это доказательством того, что мы сами не контролируем ситуацию, а значит, и все обвинения насчёт утечки технологий получат новую почву.

Грегор мысленно отметил, что помощник, сам того не подозревая, только что сформулировал вслух ту же самую мысль, которая молнией пронеслась у него в голове секундой раньше: вчерашний туманный пункт повестки про «происхождение технологий, применявшихся в приграничных инцидентах» и сегодняшнее появление мзимов на станции внезапно перестали выглядеть двумя не связанными между собой событиями. Слишком складно. Слишком вовремя.

— Это не может быть простым совпадением, — произнёс он вслух, уже поднимаясь на ноги и одним движением сбрасывая с плеч остатки пледа. — Мне нужно немедленно поговорить с Нартом.

— Я так и предполагал, что вы это скажете, — Коуэлл тоже поднялся, но остался стоять у двери, явно не зная, стоит ли следовать за начальником или лучше остаться и продолжать работу. — Он ведь наверняка постарается закрыть эту информацию наглухо, шеф. Особенно после вчерашнего провала с побегом адмирала Мерфа. Он представил это всё, как будто тот сам сбежал из медсекции.

— Значит, тем более нужно поговорить с ним, — коротко ответил Грегор, уже направляясь к шкафу с формой.

Одевался он быстро, привычными, отработанными годами движениями, не тратя времени на раздумья о том, какой китель выбрать. Сейчас был не тот день, чтобы задумываться о протокольных тонкостях гардероба. Синтезатор у двери каюты тихо звякнул, оповещая о готовности заказа, и Грегор на ходу выхватил из ниши тёплую кружку с бодрящим напитком, откусив кусочек от свежей булочки, сделав на ходу несколько глотков, уже покидая каюту. Завтрак остался почти не тронутым, есть совершенно не хотелось.

Найти главу имперской безопасности оказалось куда сложнее, чем Грегор предполагал поначалу. Его видели, казалось, буквально везде: дежурный офицер у стыковочного узла клялся, что Нарт проходил здесь не более получаса назад, направляясь в сторону медицинского отсека; техник на посту связи сообщил, что тот только что закончил разговор по защищённому каналу и ушёл куда-то к переговорному сектору, двое караульных у входа в оружейную комнату вообще синхронно замялись, переглянулись и после короткой паузы сообщили, что «господин начальник заходил, но недолго». Везде Нарт появлялся, и нигде не задерживался дольше нескольких минут, будто нарочно избегал того, чтобы его застали на одном месте для серьёзного разговора.

Станционный искин оказался и того бесполезнее: на прямой запрос Грегора он вежливым голосом сообщил, что «доступ к данным о текущем местонахождении главы имперской безопасности временно ограничен по распоряжению самого главы имперской безопасности», и на все последующие уточняющие вопросы отвечал одной и той же безупречно вежливой формулировкой, за которой стояла явная и совершенно намеренная стена. Грегор невольно усмехнулся про себя: судя по всему, Нарт предусмотрел заранее, что кто-то захочет найти его именно сегодня, и заблаговременно подстраховался, отрезав самый очевидный способ его отыскать.

Он потратил на поиски почти двадцать минут, прежде чем догадался проверить центральный зал управления станцией. Нарт бывал здесь нечасто, предпочитая держаться ближе к переговорному сектору и медицинскому отсеку. Створки массивной бронированной двери разошлись с тихим, едва слышным шипением, впуская его в просторное, приглушённо освещённое помещение.

Нарт сидел здесь совершенно один, в адмиральском кресле в центре зала, том самом и пристально наблюдал за большим тактическим экраном, на котором отображалось нечто, различить, что издалека Грегор не успел. Стоило только дверям разойтись, чтобы впустить его внутрь, как экран мгновенно погас.

— Чего тебе не спится? — не поворачиваясь лицом к Грегору, спросил глава имперской безопасности, и в голосе его прозвучало откровенное, ничем не прикрытое недовольство. — Я бы вот не отказался вздремнуть хотя бы пару часов.

— Нарт, мне доложили, что на станции присутствуют мзимы, — произнёс он, сразу переходя к делу.

— Надо же, пронюхал, — резко откликнулся глава имперской безопасности.

— Да, узнал. И что ты собираешься с этим делать? — Грегор шагнул вперёд, не собираясь отступать под тяжёлым, откровенно неприязненным взглядом собеседника.

— Вот что я тебе скажу: не суй свой нос в мои дела, — отрезал Нарт, и голос его звякнул металлом, каким он обычно разговаривал с провинившимися подчинёнными, но никак не с равным по положению разумным. — Займись лучше подготовкой к переговорам.

— Подготовка к переговорам напрямую зависит от того, что происходит на этой станции, — не остался в долгу Грегор, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри у него всё сильнее нарастало недовольство. — Если аварцы узнают о мзимах раньше, чем мы решим этот вопрос, никакой подготовки уже не понадобится, потому что переговоров попросту не будет.

— Аварцы узнают ровно то, что я сочту нужным им позволить узнать, — Нарт поднялся из кресла резким движением, и, в этом движении читалась накопленная годами жёсткость профессионального вояки. — И, кстати, если бы кое-кто держался своей дипломатической колеи и не совал нос в вопросы безопасности, у меня было бы на порядок меньше головной боли на этой станции.

— Кое-кто, значит? — Грегор прищурился, уловив в этих словах нечто большее, чем обычное раздражение уставшего человека.

— Именно, — Нарт ответил вызывающим взглядом, в котором давняя, годами копившаяся неприязнь на этот раз проступила почти открыто, без привычной служебной сдержанности. — Ты ведь привык, что тебе всё сходит с рук, Грегор. Что ты можешь являться куда угодно, спрашивать что угодно и получать ответы, потому что когда-то давно ты был наставником у нынешнего императора. Только вот с той поры прошло достаточно лет.

— Я стал наставником императора не по своей прихоти, Нарт, а по прямому решению имперского совета, — твёрдо ответил Грегор, стараясь не поддаваться на явную попытку, увести разговор в сторону. — И то, что мне тогда позволялось, было позволено ради безопасности империи, а вовсе не ради моего удобства.

— Ради его безопасности империи, — Нарт коротко усмехнулся. — Ты и сейчас продолжаешь этим прикрываться, но хочу тебе напомнить, что тебе не позволено врываться в мой кабинет посреди ночи и требовать от меня отчёта. Ты давно уже не наставник, Грегор. Формально ты дипломат, приставленный к переговорам, а не глава безопасности этой станции. Это моя работа, а не твоя!

— Формально Нарт, моя работа заключается в том, чтобы переговоры вообще состоялись, — произнёс он вслух, отгоняя воспоминание и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без надрыва. — А твоя работа, помимо прочего, заключается в том, чтобы обеспечить безопасность этих переговоров. Если мзимы разгуливают по станции за сутки до прибытия аварской делегации, а ты сидишь здесь один в темноте и смотришь на потухший экран вместо того, чтобы объяснить мне, что происходит. Это вопрос того, состоятся ли переговоры вообще.

Нарт долго молчал, глядя на него исподлобья тяжёлым, недобрым взглядом, и по тому, как дёрнулась жилка у него на виске, было видно, что ответ дался ему не без внутренней борьбы.

— Я разберусь с мзимами сам, — произнёс он наконец, чеканя каждое слово. — Без твоей помощи, без твоих советов и уж тем более без твоего вмешательства. Твоя задача, сделать так, чтобы аварская делегация услышала красивую, убедительную речь и не задавала лишних вопросов. Остальное предоставь профессионалам.

— А если профессионалы вновь упустят одного больного, как вчера, упустили одного адмирала, который обязан присутствовать на переговорах? — не выдержал Грегор, и в его голосе впервые за весь разговор прорвалось нечто похожее на настоящую неприкрытую злость.

Лицо Нарта на мгновение окаменело, а пальцы, скрещённые на груди, сжались чуть крепче, но ответил он не сразу — выдержал паузу, явно заставляя себя не сорваться в ответ столь же резко.

— Разговор окончен, — произнёс он глухо, отворачиваясь обратно к погасшему экрану. — У меня, в отличие от некоторых, есть чем заняться и нет времени на ведение пустых и никому не нужных перебранок.

Грегор ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя в напряжённую спину главы имперской безопасности, и понимал: продолжать этот разговор сейчас бессмысленно — Нарт закрылся окончательно, а любое давление лишь сильнее вобьёт клин между ними именно тогда, когда меньше всего можно позволить себе внутренние раздоры на станции. Он молча развернулся и направился к выходу, но у самых дверей всё же остановился и, не оборачиваясь, произнёс негромко, почти себе под нос, хотя и достаточно ясно, чтобы быть услышанным:

— Надеюсь, ради всех нас, ты действительно с этим справишься, Нарт. Потому что, если нет, отвечать перед императором придётся не только тебе. Да, чуть не забыл, там среди делегации Велина я обратил внимание на одного совсем неприметного техника. Которому здесь явно не место, и я бы на твоём месте присмотрелся к нему. Он мне кого напоминает, но не могу понять кого именно, — после чего направился к выходу из помещения.

Он ждал, что глава имперской безопасности спросит, кто он, и чем его заинтересовал, но ответа со стороны Нарта не последовало. Створки разошлись, выпуская Грегора в коридор, и тихо сомкнулись за спиной, отрезая центральный зал управления станции вместе со всем, что осталось в нём невысказанным.

Нарт ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на сомкнувшиеся створки дверей, будто ожидал, что они снова разойдутся и в проёме вновь появится возрастная фигура с неизменно ровным, вежливо-непримиримым голосом. Но дверь не открывалась.

Когда начальник имперской безопасности окончательно убедиться, что он не вернётся. Он дал волю чувствам, и тому, что копилось в нём в последнее время.

— Старый пронырливый стервятник, — процедил он сквозь зубы. — Тебе неймётся. Тебе всегда неймётся!

Он резко и со злостью опустил кулак на подлокотник адмиральского кресла, просто потому, что требовалось хоть дать выход накопившемуся напряжению. Металл глухо отозвался. Нарт заставил себя выдохнуть, и сквозь сжатые зубы подумать:

Скверная у Грегора привычка. Давняя, застарелая, въевшаяся в его дипломатическую натуру настолько глубоко, что сам он, наверное, давно перестал замечать, как далеко влезает туда, куда его не просят. Всюду свой нос сунет, теперь вот сунул свой нос в вопросы, которые касаются исключительно имперской безопасности станции. И ладно бы просто сунул, но и всё раскопал. Умудрился, стервец, пронюхать про мзимов, хотя даже собственные его, Нарта, дежурные офицеры узнали об этом только из закрытой сводки три часа назад.

А это значит, теперь об этом узнает и император.

Он прекрасно понимал ход мыслей Грегора, а тот никогда не держал язык за зубами, если считал, что дело касается безопасности переговоров, а уж такую новость, как присутствие мзимов на боевой станции за считаные часы до прибытия аварской делегации, точно сейчас отправит императору. Нарт достаточно хорошо знал старика и понимал, что Грегор искренне убеждён, что сокрытие подобных сведений от императора есть прямая угроза империи. И значит он точно доложит. Не сегодня, так завтра. Может быть, уже составляет донесение, пока он сидит здесь и сверлит взглядом пустой экран.

А через императора об этом узнает и малый имперский совет, и тут начнётся уже настоящее веселье.

Нарт мысленно представил себе эту картину. Ладно ещё представители мало совета — эти умеют держать язык за зубами. Но каждый из них притащил с собой на станцию с десяток молодых, изнеженных придворными интригами так называемых советников. И если они вдруг узнают, что где-то по станции разгуливают существа, о которых предпочитают не упоминать, не то что встречаться. Поднимется вой. Кто-то немедленно потребует эвакуации. И все как один потребуют объяснений от него, Нарта, начальника имперской безопасности, который, по их мнению, обязан был знать обо всём заранее и предотвратить, прежде чем это станет проблемой.

А следом за паникой в совете, куда быстрее чем хотелось бы, произойдет и утечка к аварцам. Не напрямую, разумеется. Но советники — существа болтливые, изнеженные и трусливые. Стоит одному из них излить душу не тому разумному, который окажется агентом Авара, и вся тщательно выстроенная система безопасно рухнет прямо в разгар переговоров.

Придётся докладывать императору самому. Первым. Раньше Грегора.

Эта мысль совсем не радовала, скорее наоборот. В последние недели император и без того смотрел на него не слишком благосклонно, а теперь ещё и это. Мзимы на станции. Пропавший, а затем чудом обнаруженный адмирал, которого по непонятной причине они не прикончили. Хотя имели для этого все возможности. Он был бы совсем не против, чтобы так произошло. Список неприятностей всё увеличивался, а объяснений, которые устроили бы императора, у него откровенно говоря не было.

В какой момент он осознал, что ещё одна подобная неувязка и его попросту отправят в отставку.

Отставка. Для любого другого имперского чиновника это слово означало бы почётный уход, персональную пенсию, размеренную старость где-нибудь в тихом уголке столичной системы. Для главы имперской безопасности это означало нечто совершенно иное. Слишком много секретов проходит через эту должность за годы службы, слишком многое из услышанного и увиденного невозможно унести с собой на покой и спокойно забыть за чашкой утреннего напитка. С этой должности уходили на пенсию лишь считаные единицы со стёртой в ноль памятью. Но большинство уходило совсем другим способом, и Нарт хорошо знал, каким именно.

Он невольно вспомнил Ромера, своего предшественника: высокого, немногословного, разумного с седыми висками и удивительно спокойными, почти отеческими манерами, который в своё время учил его, тогда ещё молодого офицера имперской контрразведки, различать ложь по едва заметному дрожанию голоса. Ромер продержался на этой должности почти двадцать лет, но потом похитили племянницу императора. Официально объявили о его отставке по состоянию здоровья. Неофициально в покоях бывшего начальника случился «несчастный случай с системой жизнеобеспечения», что даже думать о совпадении не приходилось. С той поры Нарт часто, входя в кабинет главы имперской безопасности при дворце, ловил себя на мысли, что где-то здесь до сих пор витают тени предшественников.

Может, всё-таки попробовать поговорить со стариком напрямую?

Мысль мелькнула и исчезла так же быстро как возникла. Он быстро осознал её бесполезность. У старика имелись секретари, целый штат вышколенных, преданных до отвращения наблюдательных помощников, и наверняка кто-то из них, а может, и все уже были в курсе происходящего на станции. Секретари у него всегда знали больше других, такова была их работа, и эту работу они выполняли исключительно хорошо.

Значит, вариант оставался ровно один. Докладывать. Самому, немедленно, пока Грегор не опередил его со своей версией событий. Его информация, было чистой правдой, но эту правду, следовало преподнести в максимально выгодном для себя свете.

Нарт медленно выпрямился в кресле, наморщив лоб. Что-то там Грегор говорил про какого-то незаметного техника, прилетевшего в составе делегации Велина? Которому, по его словам, здесь явно не место. И что он якобы кого-то ему напоминает, но старый дипломат никак не мог сообразить, кого именно.

Старый дипломат был всегда чертовки наблюдателен и обладал звериным чутьём. Что он там мог унюхать?

Так на кого он похож?

Мысль эта прошла мимо него раньше. Незаметный техник систем связи? Формально низшая должность, не заслуживающая внимания. Идеальное прикрытие для того, кто хочет остаться незамеченным.

Он начал просматривать списки аварской делегации на своей нейросети. Вскоре он нашёл того, о ком говорил Грегор. Он заставил искин сделать несколько фотографий с камер наблюдения, которые фиксировали каждый шаг последнего. После чего он приказал искину вывести его лицо под разными ракурсами на тактический экран. И запустил специальную программу распознания лиц.

— Да ладно, — вслух пробормотал он, получив результаты. — Не может этого быть. Вот так просто?

Он тряхнул головой, отключив тактический экран. Слишком просто, слишком удобно, слишком похоже на нарочно подброшенную приманку. Аварцы не настолько глупы, чтобы вот так открыто провозить в составе дипломатической миссии кого-то, чьё присутствие немедленно вызовет подозрения у любого мало-мальски осведомлённого имперского офицера. Скорее уж это ловушка, просчитанная провокация, призванная заставить имперскую безопасность, допустить ошибку накануне переговоров и дать аварцам законный повод обвинить Аратанскую империю в нарушении дипломатического протокола.

А с другой стороны… Проверить всё-таки нужно. Слишком высокой могла оказаться цена ошибки.

Недолго Нарт раздумывал, он активировал прямой канал связи с императором. Решив, что не стоит действовать без его одобрения. Он сообщил императору об мзимах. И о подозрительным разумном в делегации Аварского посла. Разумеется, все это он представил, что он успел вовремя прибыть на станцию и оперативно среагировать на нападение мзимов, появление которых на станции прозевало местное флотское СБ. К его удивлению, император совершенно спокойно воспринял новости, что он ему сообщил. Ему даже показалось, что император даже что-то такое и ожидал узнать. Как он и думал, император не одобрил любые действия по захвату подозрительного разумного. Разрешив лишь неофициальную проверку. Ответственным за которую он назначил именно Нарта.

После чего решение сформировалось у него в голове, раз нельзя похитить техника. Ненадолго, аккуратно и без единого свидетеля. А сделать это было невозможно из-за имперской аварской безопасности. Требовалось только взять образец крови. Нужна была короткая, безупречно спланированная операция, о которой не узнает ни один аварец, а лучше, чтобы о ней не узнал вообще никто.

Он потянулся к панели вызова и привычным движением вызвал одного из немногих разумных на станции, кому доверял подобные вещи.

Капитан Ландер появился в зале управления меньше чем через семь минут, собранный, будто и не спал вовсе, хотя вызов начальника наверняка вытащил его прямо из постели. Высокий, сухощавый, с короткими светлыми волосами и выражением лица, которое не выдавало ровным счётом ничего, пока его обладатель не решал иначе.

— Господин начальник, — произнёс он, останавливаясь в паре шагов от кресла. Он давно привык, что среди ночи его будят по действительно важным поводам.

— Разговор, сам понимаешь, не для чужих ушей.

Ландер молча кивнул.

— Что-то с мзимами? — спросил он, понизив голос, хотя в зале, кроме них двоих, не было ни единой живой души.

— Не только, — Нарт коротко мотнул головой, и жестом указал на кресло рядом, приглашая садиться. — Есть кое-что поважнее на сегодняшнюю ночь. В составе аварской делегации, прилетевшей с послом Велином, значится техник систем связи. Формально фигура незначительная, из тех, на кого никто просто не обращает внимания. Мне нужно, чтобы ты выяснил о нём всё, что только можно, а потом организовал его временное… изъятие, но так, чтобы никто в том числе и он ничего не заметил.

Брови Ландера едва заметно приподнялись, впрочем, это не укрылось от Нарта.

— Изъятие одного из официальной делегации? — медленно уточнил капитан, будто не веря в то, что только что услышал. — Накануне переговоров. Господин начальник, вы понимаете, чем это грозит, если хоть что-то пойдёт не так?

— Прекрасно понимаю, — резко ответил Нарт, и в голосе его прозвучало нечто, заставившее Ландера мгновенно посерьёзнеть ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Именно поэтому речь идёт не о задержании и не об аресте, вообще ни о чём, что могло бы всплыть в официальных сводках. Мне нужен только образец крови. Всё остальное меня не интересует. Взяли, проверили, и быстро вернули на место, так, чтобы ни один аварец, ни одна живая душа не заметила его отсутствия.

— А если заметят?

— Тогда, капитан, мы оба крупно пожалеем, что этот разговор вообще состоялся, — сухо произнёс Нарт, и в этих словах не было ни малейшего преувеличения. — Поэтому не заметят. Работать нужно тихо, пока вся делегация спит, — ближайшее окно у нас часа через три, когда сменится их внутренняя охрана и на несколько минут возникнет естественная пауза в патрулировании коридора.

Ландер медленно кивнул, уже явно прокручивая в голове детали предстоящей операции, и Нарт с некоторым удовлетворением отметил про себя, как быстро в глазах капитана привычное сонное раздражение сменяется обычной для него сосредоточенной деловитостью — качество, которое Нарт ценил в подчинённых куда выше показной преданности.

— Проблема в том, — заговорил наконец Ландер, чуть прищурившись, — что личные покои посла и всей его делегации круглосуточно охраняет аварская имперская безопасность. Нет там наших постов и там установлены не станционные камеры, а их собственные камеры и патрулируют их разумные и, что куда хуже, всё оборудовано собственной системой скрытого наблюдения, характеристики которой нам известны в лучшем случае приблизительно. Аварцы не менее параноидальны в вопросах безопасности собственной делегации, чем мы в вопросах своей, господин начальник. Просто пройти мимо их постов не получится. Они там разных дроидов наставили столько, что там даже самый маленький дрон невидимка не проскочит. Всё сразу уничтожат.

— Я знаю, — Нарт устало потёр переносицу, но во взгляде его при этом не было и тени сомнения. — Именно поэтому я вызвал тебя, а не кого-то другого, я знаю, что лучший в этом вопросе.

Смотри, — сказал начальник имперской безопасности, разворачиваясь к погасшему тактическому столу и оживляя его. Над столом развернулась подробная голографическая схема жилого сектора станции с отмеченными постами охраны. — Технический лючок вентиляции в третьем блоке — вот здесь, — он указал пальцем на едва заметную точку на плане, — выходит, прямо в вентиляционную шахту, ведущую в его каюту. Если удастся временно вывести из строя именно эти сенсоры, не потревожив соседние, у нас будет достаточно времени, чтобы аккуратно заслать дроида в каюту техника, там он вырубит его и возьмёт у него анализ крови.

Ландер шагнул ближе к голограмме, вглядываясь в схему с той сосредоточенностью разумного, которому предстоит не просто выполнить приказ, а спланировать его исполнение до мельчайших деталей, от которых будет зависеть успех операции.

— Понадобится время на подготовку, — произнёс он. — Нужны данные и много данных, потребуется провести разведку аккуратно и подобрать подходящий инструмент для обхода сенсоров, не оставив при этом ни единого следа, аварские безопасники наверняка проверят систему при следующей плановой инспекции, и любая неисправность, обнаруженная позже, немедленно наведёт на определённые мысли.

— Три часа у тебя есть, — не радостно сообщил ему Нарт. — Больше времени не могу дать, через три часа я должен знать точно, с кем мы имеем дело, прежде чем озвучить это Его Императорскому Величеству.

— Три часа, думаю, не хватит, — Ландер выпрямился, и в голосе его прозвучала прежняя, привычная уверенность профессионала, которому уже приходилось не раз выполнять подобные задачи и в куда более сжатые сроки. — Я, конечно, сейчас подниму Хирша и Ольвера, они вчера вместе работали с аварской делегацией и должны знать расположение технических средств безопасности аварцев, но до разговора с ними ничего обещать не могу.

Нарт коротко кивнул, но не спешил отпускать капитана.

— И ещё, капитан, — добавил он, понизив голос почти до шёпота, хотя необходимости в этом не было ни малейшей. — Ни слова главе дипломатической службы. Ни единого намёка, что бы он ни спрашивал, каким бы образом он не пытался выяснить.

Ландер на мгновение замер, явно удивлённый подобным распоряжением. Обычно операции подобного рода координировались хотя бы в общих чертах с дипломатическим корпусом, чтобы избежать случайностей, но вопросов задавать не стал: за годы службы он твёрдо усвоил, что начальник имперской безопасности редко объясняет собственные решения, и уж тем более не делает этого посреди ночи, в разгар подготовки к деликатной операции.

— Как прикажете, — ответил он коротко и развернулся к выходу.

Уже у самых дверей он всё же остановился и, обернувшись через плечо, произнёс с едва заметной, почти незаметной ноткой сомнения в голосе:

— Господин начальник… а если анализ покажет то, о чём вы сейчас думаете? Что тогда?

Нарт долго молчал, глядя на застывшую на экране схему жилого сектора аварской делегации, и в тишине этой было слышно лишь ровное, едва различимое гудение станционной вентиляции где-то под потолком зала управления.

— Тогда, капитан, — произнёс он наконец, не поворачивая головы, — переговоры окажутся наименьшей из наших проблем.

Створки разошлись, выпуская Ландера в коридор, и вновь сомкнулись, оставляя Нарта в одиночестве. Впрочем, не прошло и часа, как поступил вызов от Ландера.

— Господин начальник, ничего не получиться из этой затеи, там у аварцев столько разных датчиков и сенсоров наставлено, что ни дроид, ни дрон не проскочит в каюту незаметно.

— И что ты предлагаешь?

— Есть одна идея, но я не уверен, что сработает.

— Какая у тебя ещё идея? — спросил глава имперской безопасности, посмотрев на большой тактический экран, который показывал лицо Ландера.

— Да всё просто, — донеслось из экрана. — Он ведь техник? Техник. Вот и выманить его из каюты для ремонта.

— Это будет подозрительно, — тут же откликнулся Нарт, и на лице его отразилось сильное сомнение.

— Не подозрительнее обычного, — не стал с ним спорить капитан. — Скажем, что все наши техники связи отправлены на особое задание для ремонта. Ну и отправим их всех куда-нибудь с заданием, но перед этим испортим у аварцев связь со своими.

— Слишком подозрительно, — произнёс Нарт в ответ. — Целая делегация технической службы вдруг срывается с места накануне переговоров? Аварцы не идиоты, капитан. Первое, что придёт в голову их безопасникам, что мы намеренно готовимся к чему-то. Второе, что мы убираем их системы связи под благовидным предлогом. Ни один из этих вариантов нам не нужен.

— Да ничего подозрительного тут нет, — не сдавался Ландер. — Поломка с кем не бывает. А все техники — на задании, вон на одном из имперских линкоров у них срочный ремонт. Как там закончат с ремонтом, так сразу займутся их связью, а если хотят быстрее восстановить своё — мы готовы проводить их техника или техников для последующего ремонта.

Он произнёс это с явным спокойствием, и Нарт невольно поймал себя на том, что уже начинает видеть в этой затее определённую логику. Один из имперских линкоров, пристыкованный сейчас станции, был уже достаточно стар и действительно мог бы стать предметом для достаточно правдоподобной легенды о неполадках в системе дальней связи на борту.

— Допустим, — медленно произнёс он, всё ещё не спеша соглашаться. — И что нам это даст? Он ведь будет наверняка ремонтировать не один, а под присмотром аварской имперской безопасности. Приставят к нему конвой из двух-трёх собственных офицеров, и техник до самого конца ремонта не сделает и шагу без надзора.

— Наверняка так и будет, — согласился Ландер без малейшей заминки, будто именно этого возражения и ждал, — но он сам-то и не нужен. Нам нужно организовать его будущее место работы так, чтобы он там порезался. Это я возьму на себя — организую там с нашими техниками небольшую диверсию, на которой он сам должен порезаться.

В ответ начальник имперской безопасности только хмыкнул и улыбнулся.

— А если он не тот, за кого себя выдаёт? — спросил Нарт, и в голосе его прорезалась почти незаметная насмешливая нотка. — И ремонтировать не умеет?

— Тогда надо будет придумать ещё что-то, — не стал спорить капитан, и его прямота в эту секунду понравилась Нарту.

— И что тебе нужно для этой операции? — спросил Нарт уже другим тоном, тем самым, которым обычно завершал обсуждение, переходя от сомнений к распоряжениям.

— Да собственно разрешение на небольшую диверсию и пару техников, — коротко ответил Ландер, и по тому, как быстро прозвучал ответ, было ясно: Ландер подготовил всё заранее, ещё до того, как решился вызвать начальника.

— Действуй, — произнёс Нарт после короткой паузы, во время которой он в последний раз мысленно взвесил все возможные последствия и не нашёл среди них ни одного, что перевесило бы цену бездействия, — но так, чтобы аварцы ничего не заподозрили.

— Они по-любому заподозрят, — честно предупредил капитан, — но постараюсь сделать так, чтобы у них не было обоснованных причин для жалоб.

— Всё должно выглядеть максимально достоверно, — жёстко подытожил Нарт.

— Всё так и будет, — коротко заверил его Ландер, и изображение на экране дрогнуло — где-то за его спиной послышался приглушённый оклик, кто-то из техников, судя по звуку, окликнул тот капитана по имени, и капитан, не прощаясь, коротко кивнул на камеру и прервал связь.

Голографический экран мигнул и погас, оставив после себя лишь россыпь блёклых искр, медленно тающих в полумраке зала управления. Нарт ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя на то место, где секунду назад висело изображение капитана, и мысленно перебирал собственные слова, словно проверял собственный карман на предмет забытой там разной мелочёвки: не сказал ли он чего-то лишнего, не упустил ли какой-то важной детали, способной впоследствии обернуться против него самого.

За те годы, что он занимал этот пост, он выучил одну простую истину: любая операция, сколь угодно продуманная на бумаге, живёт собственной жизнью в тот момент, когда переходит от разговора к действию, и предугадать все её повороты неспособен даже самый опытный разумный. Оставалось только ждать.

Он поднялся с кресла, прошёл к панели связи в стене и коротко, вполголоса вызвал дежурного офицера смены — молодого лейтенанта по фамилии Осгар, чья вахта в эту ночь и без того была не из спокойных.

— Господин начальник, — тут же отозвался тот, и в самом звучании его голоса угадывалось лёгкое напряжение разумного, знающего, что вызов от начальника имперской безопасности среди ночи редко сулит спокойное продолжение смены.

— Через полчаса в жилом секторе аварской делегации начнутся ремонтные работы систем связи, — произнёс Нарт, тщательно подбирая слова, словно составлял официальную сводку, которую впоследствии кто-то будет перечитывать в поисках несоответствий. — Проследи, чтобы станционные протоколы зафиксировали это как плановое техническое обслуживание, инициированное по заявке самой делегации. И ни слова главе дипломатической службы, если он вдруг начнёт спрашивать.

На другом конце связи повисла короткая, едва уловимая пауза — Осгар явно хотел уточнить, что именно происходит, но давно усвоенная субординация возобладала над любопытством.

— Будет сделано, — ответил Ландер.

Связь прервалась, и Нарт вновь остался один в полумраке зала управления. Он подошёл к тактическому столу, всё ещё показывающей голограммы жилого сектора аварской делегации, и опёрся на стол, рассматривая голографическую схему.

Три часа. Из них уже прошло сорок минут, а у него по-прежнему не было ничего, кроме плана, состоящего наполовину из расчёта, наполовину из везения.

Минуты потянулись с той особой медлительностью, которая всегда сопровождает ожидание чужих действий, когда собственное участие в деле уже закончилось, а результат ещё не наступил.

Не прошло и получаса, как ожидание было прервано отрывистым сигналом тревоги. На панели обще станционного мониторинга одна за другой начали гаснуть зелёные индикаторы связи. Сперва точечно, будто кто-то методично, один за другим, выключал их вручную, а затем сразу целым сегментом, охватывающим добрую четверть жилого сектора аварской делегации.

Он быстро развернул детальную схему, и по мере того как на ней разрасталось пятно отключённых узлов, губы его невольно тронула короткая, почти незаметная усмешка удовлетворения — Ландер, судя по всему, не терял времени зря и решил не мелочиться с точечными отключениями, а сразу вырубить сектор целиком, справедливо рассудив, что массовая поломка выглядит куда естественнее аккуратного точечного отключения одного-единственного узла.

Спустя ещё несколько секунд поступил первый доклад от станционной технической службы станции о технической неисправности в системе внутренней связи третьего блока, охватившей сразу несколько служебных и жилых отсеков.

Оставалось только ждать, чем закончится вторая часть плана — та самая, о которой Ландер предпочёл рассказать в самых общих чертах, оставив детали при себе. Нарт впервые за этот долгий вечер позволил себе подумать, что, возможно, у него всё-таки будет что доложить императору.

Теперь оставалось только ждать.

И аварская имперская безопасность не заставила его ждать долго.

Вызов поступил меньше чем через полчаса, с поста имперской безопасности, находящего на границе аварской и сигнал поступил по внутренней связи. Он уже прекрасно понимал, что аварцы попросили кого-то из его подчинённых связать их с ним. Поэтому он сразу переключил вызов на большой тактический экран. На экране сразу проявилось широкое с атрофическими рубцами лицо руководителя аварской имперской безопасности, отвечающего за безопасность дипломатической миссии.

С этим разумным он был знаком: именно с ним он согласовывал каждую деталь охраны и все мелочи протокола. Аварец всегда держался сухо, по-военному, но сейчас в его голосе звучало нечто новое — плохо скрываемое раздражение, смешанное с тревогой.

— Потрудитесь объяснить, что происходит на вашем узле связи, — начал он без предисловий. — Мои техники третий час не могут связать никого из нас с нашими кораблями и другими системами. Если раньше это меня ещё как-то устраивало, я расценивал это как досадную помеху. Сейчас это уже не устраивает меня, и я расцениваю это как серьёзную проблему.

— Узел ретрансляции по непонятной причине вышел из строя, мои специалисты утверждают, что вы перегрузили его, вот от перегрузки он и вышел из строя — ответил ему спокойным, чуть усталым тоном, начальник имперской безопасности Аратана. — Скачок напряжения вывел из строя основной и резервный контуры, и часть модулей перегорела. Мы обнаружили это одновременно с вами, по докладу дежурного техника, но только это случилось не три часа назад, а чуть меньше часа.

— Сгорел контур, — медленно повторил аварский безопасник, и в его голосе прорезалась нотка сарказма. — Удивительно вовремя сгорел. Как раз во время визита имперской делегации.

— Оборудование не выбирает моменты, — невозмутимо парировал начальник имперской безопасности Аратана, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уверяю вас, для нас это такая же неприятность, как и для вас. Уверен, что вы сами без связи не сидите, а остальные спокойно дождутся окончания ремонтных работ.

Руководитель аварской безопасности помолчал, разглядывая его с экрана так пристально, будто пытался разглядеть ложь сквозь толщу оптики. Затем спросил уже жёстче:

— Когда будет решена проблема со связью?

— Ближе к утру, — произнёс начальник имперской безопасности Аратана и специально не стал торопиться с объяснением, дав собеседнику время нахмуриться. — Все наши техники сейчас заняты ремонтом на имперском линкоре, как только закончат там, так сразу займутся вашей проблемой.

— Это неприемлемо, — отрезал глава аварской безопасности, и его лицо на миг исказила гримаса, которую про себя начальник имперской безопасности Аратана окрестил «фирменной аварской обидчивостью». — Моя миссия не может оставаться без связи на неопределённый срок. Это создаёт угрозу протоколу безопасности.

— Понимаю ваше беспокойство, — Нарт позволил себе едва заметный вздох. — Если вас не устраивает срок, у вас есть альтернатива. Вы можете отправить собственных техников для ремонта узла связи. Мы обеспечим сопровождение и беспрепятственный доступ к оборудованию. Так, вы решите проблему настолько оперативно, насколько это вообще возможно.

Повисла пауза. Начальник имперской безопасности Аратана видел, как по ту сторону экрана аварский безопастник взвешивает варианты, перебирая в уме все причины.

— Мне не нравится эта идея, — наконец ответил аварец.

— Разумеется, решение полностью за вами, — мягко произнёс начальник имперской безопасности Аратана, внутренне уже зная, каким будет ответ. — Мы можем просто подождать до утра. Хотя не мне вам напоминать, что ваша имперская делегация прилетает на станцию немного раньше.

Аварской безопастник раздражённо посмотрел и после ещё одной паузы процедил сквозь зубы:

— Хорошо. Я пришлю своих техников. Но под полным контролем моих людей, и ни на секунду без сопровождения. Это понятно?

— Более чем, — ответил начальник имперской безопасности Аратана. — Я лично прослежу за организацией группы.

Экран погас, и он позволил себе короткую, почти незаметную улыбку. Аварская сторона согласилась — неохотно, через силу, но согласилась. А значит, план капитана Ландера получал свой шанс.

Группа собралась у шлюзового отсека двадцать минут спустя.

Капитан Ландер стоял чуть в стороне и придирчиво осматривал двух аварских техников, которых предстояло отправить на ремонт. Первый из них держался спокойно, почти безучастно, будто происходящее его не касалось. Второй, напротив, нервничал.

— Помните, — тихо произнёс Ландер, обращаясь одновременно к обоим техникам и к трём аратанским безопасникам, которым предстояло сопровождать группу, — Наша задача, устранить неисправность и уйти.

— Есть, капитан, — на его отозвался один из аратанских безопасников, которых он решил взять с собой.

С аварской стороны прибыли двое безопасников — высокие, затянутые в тёмно-серую броню фигуры с эмблемой имперской спецслужбы на нагрудниках. Один из них, судя по нашивкам — старший, коротко кивнул Ландеру.

— Мы будем сопровождать вашу группу от начала до конца, — произнёс он. — Любое отклонение от маршрута или процедуры будет расценено как нарушение соглашения.

— Понимаю и принимаю, — ответил Ландер, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло и тени иронии. — Мы все здесь только для ремонта.

Узел связи оказался тесным помещением, забитым стойками оборудования, кабельными коробами и мигающими индикаторами. Ландер невольно отметил про себя, насколько идеально это место подходило для его замысла: узкий проход, единственная дверь, острые кромки открытых панелей, всё, что нужно, было здесь ещё до того, до того как техники вместе с ним заточили здесь несколько кромок до остроты великолепно заточенного ножа.

Техники приступили к работе почти сразу, не дожидаясь дополнительных указаний. Первый из них склонился над развороченной панелью распределительного узла, начиная методично проверять контакты, а второй остался у входа якобы для подготовки запасных модулей, на деле же просто наблюдая за происходящим с той же безучастностью, что и раньше.

Первые несколько минут всё шло по плану, почти по плану. Первый техник, ничего не подозревая, полез рукой в глубину панели, чтобы заменить перегоревший модуль, и тут же зашипел от боли: острая, специально заточенная кромка рассекла ему руку. Тонкая струйка крови потекла по руке, стекая к пальцам.

— Аккуратнее там, — бросил один из аварских безопасников без особого сочувствия, даже не сдвинувшись с места.

Техник быстро наложил на ранку кусок изоленты из набора инструментов и продолжил работу, будто ничего не случилось. Ландер лишь скользнул по нему равнодушным взглядом: этот порез, как и все последующие, был совершенно бесполезен для операции. Не эта кровь интересовала капитана.

Его целью был второй техник.

Но тот не двигался с места. Он стоял у входа и с показным безразличием наблюдал за тем, как его напарник возится в шитовой.

— Проверь второй ряд стоек, — негромко бросил ему Ландер, стараясь, чтобы приказ звучал как рутинное распоряжение технического руководителя, а не как проверка. — Там вроде сбоит модуль питания, судя по показаниям с диагностического терминала.

— Это не входит в мою задачу, капитан, — ответил техник, не сдвинувшись ни на сантиметр. — Моя специализация — периферийные датчики связи, а не силовые модули. Вмешательство в чужую подсистему может привести к дополнительным повреждениям.

Ландер почувствовал, как внутри него закипает раздражение, смешанное с растущим подозрением. Он сделал ещё одну попытку, на этот раз чуть настойчивее:

— Твоё участие требуется прямо сейчас. Приказ, задействовать обоих техников по максимуму, чтобы уложиться в срок до утра.

— При всём уважении к приказу, — вмешался вдруг старший аварский безопасник, до этого молча наблюдавший за перепалкой, — техник объяснил свою позицию достаточно ясно. Если он некомпетентен в этой подсистеме, заставлять его работать с ней, а значит, рисковать дополнительной поломкой. Это в наших общих интересах — избежать любых дополнительных поломок.

Второй аварский безопасник согласно кивнул, и Ландер понял: спорить дальше означало бы привлечь ненужное внимание. Он коротко кивнул и отступил. Хотя его так и подмывало спросить, а зачем тогда они его взяли с собой.

«Похоже на провал», — мелькнула мысль в голове капитана.

Но у капитана оставался последний козырь, приготовленный именно на такой случай.

Пока первый техник заканчивал финальную проверку блоков связи, а аварские безопасники, расслабившись, вполголоса переговаривались между собой у двери, Ландер незаметно для них занялся дверным механизмом.

Вскоре входную дверь в узел связи можно было открыть только вручную, потянув за ручку. И тот, кто сделает это первым, неизбежно порежет себе ладонь.

Ремонт тем временем уже подходил к концу.

— Работа выполнена, — произнёс первый техник. — Можно возвращаться.

Именно этого момента Ландер и ждал.

Второй техник, не дожидаясь какого распоряжения, и явно нервничающий, шагнул к двери первым, видимо, торопясь покинуть помещение раньше остальных. Он взялся за ручку уверенным движением.

И тут же зашипел, отдёргивая руку. Капли густой, тёмно-красной крови упали на пол.

Аварские безопасники среагировали почти мгновенно. Один из них выхватил из кармана стерильную салфетку и сразу передавал её технику.

— Зажми её в руке крепче, — сказал он, и в его голосе прозвучало неожиданное для стороннего наблюдателя беспокойство, куда большая забота о технике, чем требовалась от безопасника.

Второй безопасник тут же опустился на колено и торопливо принялся оттирать пол другой стерильной салфеткой, стараясь как можно быстрее убрать с пола капли крови и размазывая кровь по полу.

Но один из аратанских безопасников, не раздумывая, шагнул вперёд и тоже опустился рядом, доставая собственную салфетку из кармана.

— Давайте помогу, — произнёс он с подчёркнутой готовностью, вытирая несколько капель, прежде чем аварский коллега успел его остановить.

Реакция последовала мгновенно и жёстко. Лицо старшего аварского безопасника исказилось гримасой едва сдерживаемой ярости.

— Это не ваша обязанность, — процедил он сквозь зубы, шагнув почти вплотную к аратанцу, так что тот невольно отступил на полшага. — Отойдите. Немедленно!

— Прошу прощения, — тут же вмешался Ландер, делая шаг вперёд и вставая между своим подчинённым и разгневанным аварцем. — Мой сотрудник лишь хотел помочь? Что именно вас не устраивает?

Секунду или две аварский безопасник продолжал буравить взглядом капитана, тяжело дыша.

— Извините за резкость, — произнёс он гораздо тише, явно через силу. — Мы просто… не хотим лишних задержек. Инцидент исчерпан. Благодарим за содействие.

Второй безопасник поспешно закончил вытирать пол, скомкал испачканную кровью салфетку и сунул его во внутренний карман под бронёй.

Второй техник тем временем достал из ящика с инструментом ленту и примотал ей салфетку к ладони и остановил кровь.

С этим техником точно было что-то не так, подумал капитан Ландер, одновременно подошёл к двери и сам открыл её. После чего продемонстрировал старшему безопаснику у аварцев ладонь своей руки без единого пореза ней. Сразу после этого, попросил всех, в вежливой форме, ни к чему здесь больше не прикасаться и всех покинуть узел связи. Заняв позицию у двери так, чтобы прикрыть спиной ручку двери.

Однако старший аварский безопасник подошёл и не прошёл мимо. Он остановился и внимательно осмотрел ручку. Вот только скрытое лезвие, установленное в ручку, убралось внутрь ручки и теперь было совсем незаметно. Ничего больше не сказав, он молча покинул узел связи.

За ним следом вся аварская группа покинула узел связи в тишине, никто из них не прикоснулся больше к ручке. Аварские безопасники держались подчёркнуто вежливо, но их взгляды то и дело возвращались ко второму технику, будто они боялись, что он снова где-нибудь порежется или, быть может, боялись чего-то совсем другого. Ландер шёл последним, немного отстал от группы, чтобы закрыть дверь и вернуть автоматику двери в исходное положение, а также заблокировать вход в узел связи от посторонних. Мысленно же он, уже составляя доклад начальству.

Не успели закрыться за аварцами двери, как поступил вызов от начальника. И за ним сразу последовал вопрос:

— Ну как прошло?

— Не без сложностей, но образец крови у нас есть, — ответил капитан, невольно понижая голос, хотя рядом никого, кроме своих, не было. Он покосился на контейнер в руках своего подчинённого, небольшой цилиндр из тёмного полимера, внутри которого хранилась смятая тканевая салфетка с бурым пятном.

— Быстро его в лабораторию! — В голосе начальника прорезалось нетерпение, почти нехарактерное для него, обычно спокойного и выдержанного до отвращения.

— Слушаюсь, — коротко отозвался капитан.

Капитан забрал салфетку у своего подчинённого и коротко кивнул, отпуская подчинённых. Сам же быстрым шагом отправился с добычей в лабораторию.

Сдав контейнер дежурному лаборанту под расписку и убедившись, что образец промаркирован и внесён в реестр как приоритетный, капитан, наконец, позволил себе выдохнуть.

И с чувством выполненного долга он отправился в свою каюту — спать, искренне полагая, что его роль в этой истории на сегодня закончена.

Начальник имперской безопасности, тем временем не собирался ждать утра. Едва завершив разговор с капитаном, он связался с лабораторией напрямую, подняв всех сотрудников лаборатории из кроватей. Сонные, взлохмаченные лаборанты, ворча себе под нос, поспешно натягивали защитные комбинезоны прямо поверх ночной одежды, пока их непосредственный руководитель лаборатории, суетливо пытался рассмотреть цилиндрик, что ему принесла имперская безопасность посреди ночи. Его интересовало, что за срочное дело заставило поднять на ноги весь персонал лаборатории.

А начальник имперской безопасности заставил их немедленно, отставив все текущие задачи, сделать для него полный анализ крови, впитавшейся в салфетку.

Через полчаса, которые начальнику безопасности показались несколькими часами, он уже удивлённо смотрел на результаты анализа крови, полученные из лаборатории, для наглядности выведенные на большой тактический экран.

Он оказался совсем не готов к таким результатам.

Нет, это были совсем не анализы крови того, на кого рассчитывали и он сам, и император. Здесь однозначно было мимо, полученный генетический код не совпадал ни по одному ключевому маркеру с тем профилем, на который они рассчитывали. Но к своему удивлению, всматриваясь в полученные данные, он понял, что эти анализы неожиданно сработали и раскрыли другую задачу, поставленную перед ним императором. Задачу, которую он и не надеялся для себя когда-либо решить.

Он не успел убрать данные с экрана. Когда экран поменялся, разворачивая объёмную проекцию, и с него на него уже смотрел император. Начальник имперской безопасности почти сразу вскочил с кресла и приветственно поклонился.

Лицо императора никак не прореагировало на это, оно оставалось почти лишённым выражения, только в глазах читалась привычная холодная сосредоточенность разумного, но Нарт сразу почувствовал, что император явно не в настроении.

— Ну что, выяснил что-то? — поинтересовался тот, не тратя времени на приветствия.

— И да, и нет, — в ответ произнёс начальник имперской безопасности, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё бурлило от неожиданности находки.

— Ты говоришь загадками, — сухо заметил император. — Ты достал кровь этого техника?

— Достал, ваше императорское величество, — подтвердил начальник имперской безопасности.

— И результаты уже готовы или мне надо их ускорить? — быстро уточнил император.

— Только-только сделали, — ответил начальник имперской безопасности.

— И что там? — В голосе императора впервые за разговор прозвучало нетерпение.

— Там совсем не то, что мы ожидали, — честно ответил начальник имперской безопасности.

— Ты снова говоришь загадками. Это он или нет? — Император чуть повысил голос, и в нём отчётливо прозвучало раздражение.

— Нет, не он, — ответил начальник имперской безопасности.

— Тогда что там за результаты ты получил? — В глазах императора мелькнуло что-то похожее на настороженность, смешанную с любопытством.

— Так получилось, что с этими анализами я нашёл ответ на ваше задание, — сказал начальник, тщательно подбирая слова, чтобы не показаться самонадеянным, но и не упустить момент и доложить о неожиданной удаче.

— Какое? — коротко спросил император, явно перебирая в голове задания, которые ему поручал. — О каком именно поручении идёт речь?

— От кого получили аварцы, данные о предсказании имперского псиона, — напомнил начальник, наблюдая, как лицо императора медленно меняется от лёгкого недоумения к явной заинтересованности.

— Ты хочешь сказать, что они получили его от этого техника? — в голосе императора прозвучало нечто среднее между недоверием и надеждой на то, что он сейчас ослышался.

— Совершенно верно, — подтвердил начальник имперской безопасности, стараясь звучать максимально уверенно.

— Я жду подробных объяснений, потому что я совсем не понимаю, как этот техник мог узнать о предсказании имперского псиона, — потребовал император.

— Я только заканчиваю подробный анализ, но я почти уверен, — медленно произнёс начальник имперской безопасности, чувствуя, как каждое слово сейчас взвешивается на скептических невидимых весах императора, — Думаю, что из него техник, практически точно такой же, как из меня.

— Ну а я откуда могу знать, какой ты техник? — поинтересовался император, и в его голосе впервые за разговор промелькнула тень усталой иронии. — Да кто он такой?

— Боюсь, ни его имя, ни подробные данные о нём вам ничего не скажут, — произнёс начальник Имперской безопасности в ответ. — Скажу просто: он приятель имперского псиона. Тоже псион. Честно говоря, я даже не включил его в список подозреваемых.

— Почему, если он приятель? — с недоверием уточнил император.

— Дело в том, что он официально погиб около года назад, — начал объяснение начальник имперской безопасности, стараясь, чтобы его рассказ был максимально последователен. — Вроде как с ним случилось крушение флаера где-то в горах. Тело там нашли, но извлечь вместе с остатками флаера не смогли, списали на сложный рельеф и обвал породы. Ограничились лишь образцами крови с места катастрофы. Сейчас отправляю команды для выяснения всех подробностей той катастрофы, но уже сейчас понятно, что там он не погиб.

— Думаешь, именно ему сообщил о своём прогнозе имперский псион? — задумчиво продолжил за него император, будто складывая мозаику по кусочкам прямо у себя в голове.

— Полностью согласен с вами, — подтвердил начальник имперской безопасности. — А он, в свою очередь, сообщил об этом аварцам. Иначе они бы так не заботились о нём и не включили в состав делегации, да ещё и сделали ему пластику лица, так, чтобы ни один искин не был способен его опознать по стандартным биометрическим базам. Работа тонкая, явно не кустарная. Не подпольная клиника, а серьёзная медицинская команда, судя по качеству изменения тканей.

— То есть аварцы вложились в него всерьёз, — заметил император, и в его голосе впервые за разговор прозвучало нечто похожее на мрачное уважение к масштабу чужой операции.

— Именно так, Ваше Императорское Величество, — кивнул начальник. — Думаю, после переговоров здесь, он не должен был вернуться в ту дыру, в которой скрывался всё это время, а улететь на одном из аварских челноков в столицу Авара, а там должен появиться под новым именем и с новой легендой.

— Вот, значит, как… — задумчиво протянул император, откидываясь назад, так что проекция на мгновение мигнула, теряя чёткость на краях. В его глазах читалась смесь холодной ярости и мрачного удовлетворения оттого, что загадка, наконец, начала складываться.

Начальник имперской безопасности молчал, давая императору время осмыслить услышанное. Про себя же он лихорадочно прокручивал варианты дальнейших действий: задержать техника прямо сейчас, пока он ещё на станции, или дождаться, пока аварский техник скроется за пределами системы, чтобы не спугнуть более крупную сеть, если таковая вообще существовала. Слишком много пока неизвестных было и слишком мало времени.

— Что с ним делать? Арестовать? — спросил начальник имперской безопасности, хотя заранее подозревал, каким будет ответ.

— Нет, нельзя, — резко отрезал император. — Я гарантировал всем участникам переговоров личную безопасность. Моё слово, не пустой звук, даже когда оно развязывает руки предателю.

— Просто так отпустим? — уточнил начальник имперской безопасности, хотя такой исход казался ему почти оскорбительным после всех усилий, потраченных на расследование.

— Тоже не вариант, — покачал головой император, и на его лице впервые за весь разговор проступило что-то похожее на настоящую злость, впрочем, тщательно сдерживаемую. — Нужно наказать. Но в самом конце, и так, чтобы он умер уже у аварцев, вдали от нас, когда всякая связь с империей будет выглядеть чистой случайностью. Подумай, как это можно сделать.

— Думаю, есть пара вариантов, — медленно произнёс начальник имперской безопасности, уже прикидывая в уме возможные схемы — от замедленного яда, способного сработать через недели после отбытия, до нанятого местного стрелка, который будет ликвидирован после операции. У аварцев таких стрелков хватает.

— Только так, чтобы нас в этом никак не смог обвинить, — жёстко подчеркнул император.

— Сделаю, — коротко ответил начальник, вкладывая в это единственное слово понимание данного обещания.

— Да, а имперский псион был в курсе его предательства? — неожиданно спросил император, чуть прищурившись — вопрос явно тревожил его больше, чем сама утечка секретного пророчества.

Начальник службы безопасности на мгновение задумался. Ответа у него пока не было на этот вопрос.

— Не могу пока сказать ничего определённого по этому поводу, — честно произнёс он, — но проверка их связи уже начата. Мои подчинённые уже поднимают архивы личных сообщений и просматривают журналы совместных вылетов за последний год перед катастрофой. Если между ними была хоть какая-то передача данных после официальной гибели псиона, мы это найдём.

— Доложишь мне потом результат, — коротко сказал император, и в его тоне не осталось места для каких-нибудь возражений.

— Будет сделано, — также коротко ответил начальник имперской безопасности, почтительно склонив голову.

Проекция погасла столь же внезапно, как и появилась. Начальник ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на потухший экран. Честно говоря, он рассчитывал свалить всё на Мерфа, но всё повернулось совсем не так, как он хотел, и теперь уже ничего было не отыграть. Он был уверен, что сейчас император уже вызывал к себе имперского псиона и разговор между ними будет совсем не простым.

Коридор станции в этот час казался особенно пустым. Начальник имперской безопасности шёл медленно, впервые за долгие часы, позволив себе думать не как начальник имперской безопасности, а просто как разумный, вымотанный работой и расследованием.

Он миновал смотровую площадку, небольшую нишу с бронестеклом, за которым открывался вид на бескрайнюю черноту космоса. Где-то там, в этой темноте, от станции удалялся аварский челнок, увозя прочь разумного, который считался погибшим уже почти год.

Начальник имперской безопасности остановился на мгновение, глядя на удаляющуюся точку, и невольно подумал о том, каково это — жить чужой жизнью, прятать собственное лицо даже от старых друзей, предавать их.

Он тряхнул головой, отгоняя несвоевременную философию, направляясь в свою каюту. Уже там, он достал планшет, чтобы начать составлять список первоочередных задач на завтра. Первым пунктом шла проверка архивов личной переписки имперского псиона, деликатная операция, требующая санкции самого императора, поскольку псионы, согласно древнему указу, обладали особым статусом неприкосновенности личной корреспонденции. Вторым пунктом, запрос в отдел дальней разведки на установление постоянного наблюдения за аварским челноком вплоть до момента его прибытия в столицу противника, разумеется, без нарушения условий перемирия и без малейшего шанса быть обнаруженным. Третьим пунктом значилась разработка способа, которым можно было бы организовать смерть предателя силами самих же аварцев, да так, чтобы даже самая въедливая комиссия по расследованию международных инцидентов не нашла ни единой нити, ведущей к империи.

Пальцы его на мгновение замерли над сенсорной панелью планшета. Опыт подсказывал ему, что торопливость в подобных делах хуже прямого провала: наспех состряпанная «случайность» слишком легко выдаёт себя опытному следователю, а аварская контрразведка, чтобы о ней не говорили, отнюдь не отличалась легковерием.

Утро на станции началось тишиной, которая была чрезвычайно обманчивой.

Грегор стоял у главного шлюза уже около часа. У него за спиной на почтительном расстоянии, замерли двое офицеров протокольной службы Авара и трое из его личной охраны, ровно столько, сколько допускали правила безопасности станции для встречающей стороны, не одним разумным больше.

Один за другим на станцию стали прилетать участники переговоров. Аварцы накануне вечером приняли решение провести ночь под охраной собственных линкоров, зависших на почтительном расстоянии от станции, — жест, в равной мере продиктованный и осторожностью, и демонстративным нежеланием доверять как чужой, так и собственной имперской безопасности полностью.

Большинство участников малого совета Аратана, узнав об этом, поступили точно так же и остались ночевать на личных челноках. Грегор не осуждал их такую предосторожность, он и сам, будь ситуация зеркальной, вряд ли поступил бы иначе. Он отчётливо понимал, что аварцы явно что-то задумали и именно поэтому не прислали тех, кто действительно принимал решения в императорском дворце.

Маршал Форт прилетел первым из основной делегации крупный, разумный со взглядом, привыкшим оценивать любое пространство прежде всего с точки зрения обороны и уязвимых точек. Он вышел из шлюза так, будто проверял, выдержит ли палуба его вес, коротко кивнул Грегору и остановился чуть в стороне, оглядывая коридор с профессиональной неторопливостью человека, для которого осмотр местности давно стал рефлексом, не требующим сознательного усилия, но Грегор был хорошо осведомлен, что тот был не любитель космических станций.

Следом, почти сразу за ним, в соседнем шлюзовом проёме появился его визави по переговорам — представитель Авара, генерал Одвар. Худощавый, подтянутый аварец с прямой осанкой, что отличает разумных, всю жизнь проведших в парадных мундирах, он двигался куда легче Форта, но в этой лёгкости было что-то наигранное и отрепетированное.

— Маршал, — произнёс Одвар, совсем кивнув в сторону Форта, ровно настолько, насколько того требовала вежливость между противниками, уважающими друг друга ровно в той мере, в какой этого требовало дело.

— Генерал, — коротко отозвался Форт, не двигаясь с места.

Больше между ними не прозвучало больше ни слова, но Грегор, наблюдавший эту сцену со своей обычной внимательностью, отметил, с каким напряжённым интересом оба сразу же принялись изучать периметр станции, не друг друга, а именно расположение постов охраны, углы обзора камер, количество и вооружение сопровождающих.

Привычка старых военных, для которых любое пространство прежде всего было потенциальным полем боя, а уже после — местом для переговоров.

— Господа, добро пожаловать на станцию, — произнёс Грегор, подходя ближе и обмениваясь коротким рукопожатием сначала с Фортом, затем, после едва заметной паузы, продиктованной протоколом старшинства, с Одваром. — Надеюсь, ночь на челноках у вас прошла спокойно?

— Спокойнее, чем прошла бы здесь, — не удержался от короткого замечания Одвар, и в его голосе прозвучала нотка, которую можно было истолковать и как шутку, и как завуалированный укол.

Форт на это лишь коротко хмыкнул, без малейшего намёка на улыбку, а Грегор ограничился лишь небольшим наклоном головы. Его опыт подсказывал: первые фразы утра совсем не место для полемики, а лишь разведка боем. После чего Одвар проследовал дальше по коридору в сопровождении своей делегации. Маршал подождал, когда они уйдут, в очередной раз только хмыкнул, после чего последовал за ними.

Зал переговоров такого уровня не был предусмотрен на боевой станции, поэтому его быстро организовали в одном из совещательных помещений. Решив использовать для этого самое большое из переговорных помещений. Это было продолговатое помещение с потолком в форме пологого купола, выкрашенным в нейтральный серо-голубой цвет. По каждую сторону вытянутого овального стола находилось ровно по семь кресел, нейтрального серого оттенка.

Грегор занял место с торца стола, место, которое традиционно занимал глава протокольной службы принимающей стороны, эта должность, формально второстепенная, на деле давала ему больше власти над ходом переговоров, чем могло показаться постороннему наблюдателю. Именно он решал, когда объявить перерыв, кому первому предоставить слово при спорных вопросах регламента, и именно его подпись стояла под итоговым протоколом каждого дня, вне зависимости от того, стороны к чему-то приходили или не приходили за столом.

Он обвёл взглядом собравшихся, ещё раз, уже не для протокола, а для себя самого. Слева со стороны Аратана маршал Форт, откинувшийся на спинку кресла так, что оно жалобно скрипнуло под его массой. Рядом с ним, чуть напряжённо сидел контр-адмирал Кертис, всё ещё демонстративно не смотревший в сторону Грегора. Дальше Аэн, министр финансов, разложивший перед собой сразу три голографических планшета.

Напротив него с другой стороны стола занял кресло посол Велин, рядом с ним расположился генерал Одвар. Дальше вице-адмирал Солд, чуть подавшийся вперёд, словно боялся упустить хоть слово, и наконец, казначей Ирна Вельт — единственная, кто выглядела спокойной и расслабленной со стороны аварцев. Остальные заметно нервничали.

Последними свои места заняли глава имперской безопасности со стороны Аратана и тот, кого прислали Аварцы на переговоры из имперской безопасности.

Что же семь на семь, — посчитал Грегор, скользя взглядом по занятым креслам.

Ровно в назначенный час станционный искин, отвечавший за техническое обеспечение переговорного зала, активировал сенсорные панели на дальних краях стола и активировал процедуру включения защищённого контура связи, обязательную для любых переговоров такого уровня. Тонкая полупрозрачная плёнка силового поля с едва слышным гудением поднялась по периметру зала, отсекая помещение от любых внешних сигналов, кроме тех немногих аварийных каналов, что оставались открытыми на случай нападения или иной чрезвычайной ситуации. Индикаторы на столе сменили цвет с жёлтого на ровный синий. Сигнал того, что зал полностью изолирован, и всё сказанное здесь отныне записывается исключительно на защищённые накопители обеих делегаций, без возможности какой-то передачи происходящего здесь до окончания сегодняшнего раунда переговоров.

— Переговорный контур активирован, — сообщил искин через потолочные динамики. — Помещение изолировано, посторонние сигналы заблокированы, ведётся синхронная запись обеими сторонами.

Грегор коротко сверился с показаниями индикатора на собственном планшете, убеждаясь, что запись действительно пошла синхронно на два защищённых накопителя, и лишь после этого неторопливо поднялся.

— Рад что все мы здесь сегодня собрались, — произнёс он, обводя взглядом обе стороны стола, — сегодня открывается первый раунд переговоров между Аратанской империей и Аварской империей по вопросам, накопившимся за последнее время. Прежде чем мы перейдём к существу дела, позвольте напомнить процедуру: слово предоставляется по очереди начиная со стороны, поднявшей вопрос в повестке, время каждого выступления не ограничено регламентом, но я оставляю за собой право прервать обсуждение при необходимости соблюдения общего временного лимита дня. Возражения по порядку проведения переговоров можно подать в любой момент, через сигнальную панель.

Он выдержал короткую паузу, подождал кто и что скажет в ответ, но все промолчали, и он продолжил:

— Первым пунктом повестки, согласованным обеими сторонами заблаговременно, значится вопрос компенсационных выплат гражданским и военным на планете Нарок, пострадавшим в результате известных событий. Передаю слово представителям финансовых ведомств.

Напротив него посол Велин чуть склонил голову, жест, обозначавший скорее формальное согласие с порядком, нежели живой интерес и Грегор невольно отметил про себя, что старый дипломат явно предпочитал наблюдать издалека, предоставляя нанести первый удар своим финансистам. Манера, которую Грегор прекрасно понимал: пускай они первыми обозначат позиции, их работу впоследствии проще будет откорректировать, если переговоры пойдут не в ту сторону.

Аэн поднялся первым, неспешно, придерживая перед собой один из планшетов, и только собрался открыть рот, как его перебили.

— Благодарю, граф, — произнесла Ирна Вельт, обращаясь формально к Грегору, но глядя при этом прямо на Аэна. — Позиция Аварской империи по вопросу Нарока была изложена в предварительном меморандуме, переданном аратанской стороне три недели назад. Повторю основные цифры для протокола. По данным нашей комиссии, на планете Нарок в результате инцидента погибло триста сорок семь гражданских разумных, ранения различной степени тяжести получили ещё девятьсот двенадцать. Среди военнослужащих потери составили восемьдесят три погибших и сто шестьдесят раненых, преимущественно из состава местного гарнизона охраны.

Она сделала паузу, коснулась планшета, и в воздухе над столом развернулась голографическая таблица с колонками цифр, каждая из которых была помечена отдельным цветом в зависимости от категории пострадавших.

— Комиссия, сформированная совместно обеими сторонами по итогам инцидента, установила совокупную ответственность в пропорции, зафиксированной в приложении семь к меморандуму. Исходя из этой пропорции и действующих на момент инцидента актуальных таблиц и компенсации за потерю жизней разумных или потери ими трудоспособности, сумма, причитающаяся к выплате со стороны Аратанской империи, составляет девятнадцать миллиардов семьсот тысяч имперских кредитов. Мы настаиваем на выплате в полном объёме в течение календарного квартала с момента подписания итогового протокола.

Аэн слушал её, не меняя выражения лица, жест, который у любого другого читался бы как внимание, а у него, как уже давно успел заметить Грегор, был скорее признаком того, что он сейчас формулирует контраргументы.

— Благодарю казначея Вельт за исчерпывающее изложение позиции, — заговорил он, с той характерной неторопливостью, что выдаёт разумного, привыкшего взвешивать каждое слово задолго до того, как оно будет произнесено вслух. — Аратанская сторона внимательно изучила меморандум и приложения к нему. Однако мы вынуждены выразить принципиальное несогласие с методикой расчёта, использованной аварской комиссией.

По левую руку от Грегора маршал Форт чуть заметно нахмурился, сцепив пальцы в замок и положив их на стол. Жест, красноречиво говоривший о том, что дипломатические обороты речи давались старому вояке с трудом даже в качестве стороннего наблюдателя.

— В приложении семь, — продолжал Аэн, коснувшись собственного планшета, отчего рядом с голограммой Вельт в воздухе развернулась вторая таблица, — совокупная ответственность распределена в пропорции семьдесят на тридцать не в нашу пользу, исходя из предположения, что инцидент был спровоцирован исключительно нарушениями протоколов идентификации на вашей орбитальной станции снабжения. Но независимая экспертиза, проведённая нашим ведомством уже после подписания предварительного меморандума, указывает на то, что аварское охранное соединение на момент инцидента находилось, не там где было должно, что создало предпосылки для ошибочной классификации данного соединения как враждебного.

— Вы хотите сказать, — не выдержала Вельт, и в её голосе впервые за всё выступление прорвалась плохо скрываемая раздражённость, — что наш патруль сам виноват в собственной гибели?

— Именно это я хочу сказать, казначей, — невозмутимо парировал Аэн, — а также, то что ответственность за инцидент не может быть возложена на одну сторону целиком, согласно независимой оценке, обе стороны допустили процедурные нарушения, повлёкшие трагичные последствия. Мы предлагаем пересмотреть пропорцию в сторону пятьдесят на пятьдесят, с соответствующим пересчётом итоговой суммы.

Грегор, наблюдавший за этим обменом репликами с внешним спокойствием, отметил про себя короткое движение маршала Форта, тот едва заметно кивнул словам министра, и это молчаливое согласие военного с позицией финансиста показалось Грегору куда красноречивее любых слов. Значит, аратанская сторона заранее согласовала линию защиты между ведомствами, и предложенный пересмотр пропорции не был импровизацией Аэна, а являлся частью подготовленной стратегии. Вот только его с этой стратегией никто не ознакомил. Спрашивается почему?

Всегда одно и то же, подумал Грегор, и в памяти на мгновение всплыла картина других переговоров, несколько лет назад, в этой же системе, точно так же аварцы торговались из-за цифр компенсаций после инцидента с участием Мерфа. Тогда, помнится, аварская сторона, обязанная платить, тянула переговоры почти полгода. Они тогда точно так же желали видеть Мерфа. Особенно после того, как он лично возглавил операцию, и угнал у них, можно сказать, с базы флота, их спасательный госпиталь, заодно и пассажирский лайнер с пассажирами имперских кровей на нём. Они, тогда очень быстро выяснили, кто это сделал, и находились в бешенстве.

Тогда они чуть ли не дрались за право присутствовать на тех переговорах, а сейчас прислали на переговоры непонятно кого. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание: сейчас было не время предаваться воспоминаниям, какими бы уместными они ни казались.

— Пятьдесят на пятьдесят категорически неприемлемо, — отрезала Вельт, и в её голосе, обычно ровном, впервые за утро прорезалась жёсткость. — Независимая экспертиза, о которой говорит уважаемый министр, была проведена аратанской стороной в одностороннем порядке, без привлечения представителей нашего ведомства. Мы не можем принять выводы, полученные подобным образом, в качестве основания для пересмотра уже согласованной пропорции.

— Напомню вам, казначей, что меморандум был предварительным, — заметил Аэн с той же спокойной интонацией, — а не окончательным соглашением. Именно для уточнения подобных деталей и существует данный раунд переговоров.

Контр-адмирал Кертис, всё это время хранивший подчёркнутое молчание, вдруг подал голос, немного подавшись вперёд и не удосужившись включить сигнальную панель запроса слова, что вызвало едва заметное, но всё же уловимое неодобрение на лице Грегора, всегда болезненно относившегося к нарушениям установленного регламента.

— При всём уважении к финансовым тонкостям, — произнёс контр-адмирал Кертис, — восемьдесят три погибших военнослужащих гарнизона — это не строчка в таблице, а восемьдесят три семьи, ожидающие компенсации. Пока стороны спорят о процентах, эти семьи продолжают ждать.

Эти слова удивили Грегора. Он слишком хорошо знал контр-адмирала Кертиса и тот никогда не проявлял заботы о семьях своих погибших флотских, не говоря уже о судьбе погибших аварцах. Которые были частными охранниками тюрьмы, а не работали напрямую на Аварскую империю.

Вице-адмирал Солд, до этого момента ограничивавшийся лишь внимательным наблюдением, неожиданно для многих за столом решился заговорить, и голос его чуть дрогнул на первых словах, прежде чем окрепнуть.

— Контр-адмирал совершенно прав в главном, — произнёс он, слегка запнувшись, — семьи погибших не должны страдать от процедурных разногласий между ведомствами. Аратанская сторона, полагаю, могла бы в счёт будущих выплат, перечислить авансовые выплаты семьям до окончательного согласования пропорции ответственности, чтобы не задерживать помощь пострадавшим семьям на неопределённый срок.

Маршал Форт едва заметно повёл бровью в сторону молодого вице-адмирала. Это был жест, в котором Грегор без труда прочитал смесь лёгкого раздражения от того, что чужой офицер указывает чужому ведомству, чем тому нужно заниматься, и одновременно сдержанного удивления от этого, но вслух не произнёс ни слова, предоставив Аэну разбираться с последствиями чужой инициативы.

— Предложение вице-адмирала Солда заслуживает рассмотрения, — сухо заметил Аэн, явно не выказывая особого восторга от того, что уступку, которую сам он, вероятно, планировал предложить в более выгодный для себя момент переговоров, озвучили с противоположной стороны стола. — Однако механизм авансовых выплат потребует отдельной проработки: из каких резервов будет финансироваться аванс, и как впоследствии он будет засчитываться, при окончательном расчёте.

— Мы готовы представить проект подобного механизма к следующему раунду, — тут же добавил Аэн, явно ухватившись за предложенную возможность сдвинуть дело с мёртвой точки, хотя бы формально, — при условии, что аварская сторона одновременно предоставит полный доступ к материалам, подтверждающим или опровергающим маршрут патрулирования, включая первичные журналы патрульного соединения.

Вельт чуть прищурилась, и эта едва уловимая перемена в выражении её лица показалась Грегору первым признаком того, что разговор коснулся действительно чувствительных вещей.

— Журналы патрульного соединения относятся к материалам, содержащим сведения, относящимся к секретным в Аварской империи, — произнесла она после короткой паузы, тщательно подбирая слова. — Мы готовы предоставить выдержки, относящиеся непосредственно к инциденту, но не полный доступ к журналам.

— В таком случае, — тут же парировал Аэн, — наша сторона не может гарантировать объективность оценки маршрута патрулирования, а значит, вопрос о пересмотре пропорции остаётся открытым до предоставления полных данных.

За столом на мгновение повисла тишина, когда обе стороны понимали, что дальнейший спор по данному пункту в течение сегодняшнего раунда бесполезен, ни одна сторона не готова идти на уступки.

Честно говоря, Грегор не понимал, зачем Аэну нужен журнал передвижения охраны. Однако решил, что настал подходящий момент вмешаться, не столько ради разрешения спора, сколько ради того, чтобы направить обсуждение в русло, позволяющее хотя бы формально, продвинуться дальше по повестке.

— Позвольте предложить процедурный компромисс, — произнёс он. — Обе стороны фиксируют текущие позиции по вопросу Нарока в протоколе первого раунда без изменений. Вопрос о доступе к журналам патрульного соединения передаётся на рассмотрение совместной технической комиссии, которая соберётся до начала следующего раунда переговоров и представит рекомендации по объёму и формату предоставляемых данных. Параллельно оба финансовых ведомства прорабатывают детали механизма авансовых выплат, предложенного вице-адмиралом Солдом, для представления финансовым ведомствам уже в проработанном виде.

Он обвёл взглядом обе стороны стола, ожидая реакции, и с некоторым удовлетворением отметил, что ни Аэн, ни Вельт не выразили немедленного протеста, верный знак того, что предложенная формула, при всей её половинчатости, устраивала обе делегации ровно настолько, насколько вообще может устраивать компромисс, ничего по существу не решающий.

— Аратанская сторона согласна с предложенным порядком, — коротко кивнул Аэн, вновь усаживаясь в кресло и придвигая к себе планшет.

— Аварская сторона также не возражает, — эхом откликнулась Вельт.

— В таком случае, — заключил Грегор, — вопрос Нарока переходит в статус отложенного до следующего раунда, с формированием технической комиссии. Переходим к следующим пунктам повестки, обозначенным сторонами дополнительно.

Маршал Форт, до этого момента ограничивавшийся лишь наблюдением за финансовой перепалкой с плохо скрываемым нетерпением кадрового военного, вынужденного выслушивать бухгалтерские тонкости, наконец активировал сигнальную панель перед собой резким, почти нарочито громким касанием.

— У меня есть вопрос, касающийся исключительно военного ведомства, — произнёс он тяжёлым, лишённым каких-либо дипломатических экивоков голосом. — Аратанская сторона настаивает на немедленном отводе аварских патрульных соединений от станции Арзил, вплоть до окончательного урегулирования статуса станции. Присутствие ваших кораблей в непосредственной близости от станции Арзил создаёт риск повторения инцидентов, подобных Нарокскому.

Про эту станцию Грегор ничего не знал. Впрочем, и не был должен. В сводках происшествий эта станция не проходила. Однако для себя он отметил, что там что-то готовилось, иначе маршал Форт не стал поднимать этот вопрос на переговорах. С другой стороны, этот вопрос на переговорах должен был поднять совсем не он.

Оппонент маршала, генерал Одвар выпрямился в кресле, и на его лице впервые за утро отразилось нечто похожее на неприкрытое несогласие, до этого тщательно скрываемое за маской профессиональной невозмутимости.

— Отвод патрульных соединений на подобное расстояние, маршал, — произнёс он, чеканя каждое слово, — оставит без прикрытия три наших пограничные системы, население которых, замечу, состоит преимущественно из аварских разумных. Мы не можем пойти на подобный шаг без встречных гарантий безопасности со стороны Аратанской империи для гражданского населения этих систем.

— Гарантии безопасности, генерал, — тут же вставил маршал Форт, чуть подавшись вперёд, — можно обсуждать сколь угодно долго, но факт остаётся фактом: именно присутствие вашего патруля в непосредственной близости может привести к трагедии, которую мы только что обсуждали.

— Или, маршал, — парировал Одвар, не повышая голоса, но с явственно проступившей сталью в интонации, — красноречивое доказательство того, что в её нынешнем виде приграничная линия более не соответствует реальному балансу интересов обоих сторон, и вопрос требует не одностороннего отвода наших сил, а полного пересмотра всей конфигурации границы в этой системе.

Грегор почувствовал, как за столом нарастает напряжение, куда более выраженное, чем во время финансового спора. Вопрос границы империй касался не просто цифр компенсации, а прямого баланса военного присутствия, и здесь ни одна из сторон не была склонна даже к формальным уступкам.

Контр-адмирал Кертис, до этого молчавший, коротко переглянулся с маршалом Фортом, и этот обмен взглядами не укрылся от внимания Грегора. По этому обмену взглядами, между главами военных ведомств ему стало понятно — позиция военных согласована заранее, и отступать от неё сегодня Аратан точно не намерен.

— Полагаю, — вмешался Грегор, прежде чем спор о конфигурации границы успел перерасти в нечто менее продуктивное, — что вопрос пересмотра демаркационной линии выходит далеко за рамки полномочий сегодняшнего состава участников и требует отдельного, куда более представительного раунда переговоров вместе с экспертами обоих империй. Предлагаю зафиксировать в протоколе обе позиции: требование отвода патрульных соединений от Аратанской станции Арзил и встречное предложение о пересмотре конфигурации границы со стороны Авара — без принятия решения на данном этапе.

Одновременно он поставил себе заметку на нейросети, выяснить, где находится данная станция и что там происходит. Судя по всему, в ближайшем будущем эта система станет предметом для очередных дипломатических переговоров.

Посол Велин, до этого момента почти не вмешивавшийся в ход обсуждения, позволил себе едва заметную улыбку, обращённую скорее к самому себе, чем к кому-либо из присутствующих.

— Мудрое решение, граф, — заметил он негромко. — Иногда лучший результат переговоров — это честно зафиксированное отсутствие результата, а не поспешное соглашение.

— Философия, с которой трудно спорить, — сухо отозвался на его реплику маршал Форт, явно не разделявший подобного благодушия, но не считавший нужным развивать сегодня полемику дальше.

Аэн, воспользовавшись небольшой паузой в обсуждении, вновь коснулся своего планшета, и в воздухе развернулась третья за сегодняшний день голограмма, на этот раз с изображением какого-то финансового документа, испещрённого множеством пометок красного цвета.

— Раз уж речь зашла о смежных вопросах, — произнёс он, — у нашего ведомства имеется дополнительный пункт, не внесённый в изначальную повестку, но, полагаю, представляющий интерес для аварской стороны. Речь идёт о ряде подозрительных операций с ценными бумагами военных корпораций, оформленных на имя разумного, находящегося на действующей службе в имперском флоте. Расследование указывает на возможное участие финансовых структур, связанных с аварской стороной.

Ирна Вельт не изменилась в лице ни на йоту, но Грегор, наблюдавший за ней с той же тщательностью, с какой наблюдал за всеми участниками сегодняшнего раунда, отметил едва уловимую паузу перед её ответом — на долю секунды дольше, чем требовалось разумному, искренне не знающему, о чём идёт речь.

— Министр Аэн, — произнесла она наконец, — подобное обвинение, если оно вообще имеет под собой основания, требует официальных представленных доказательств, а не упоминания вскользь на переговорах, посвящённых совершенно иной повестке. Аварская сторона готова рассмотреть любые официальные материалы, направленные нам в установленном порядке.

— Материалы будут направлены, — коротко ответил Аэн, откладывая планшет с видом разумного, добившегося ровно того эффекта, на который рассчитывал: не разоблачения здесь и сейчас, а лишь констатации того, что вопрос известен и находится в разработке.

Грегор мысленно отметил этот обмен репликами как одну из немногих по-настоящему значимых деталей сегодняшнего раунда. Аэн играет вдолгую, — подумал он. — Показал данные, не раскрывая всей комбинации, и по лицу Вельт, при всей её выдержке, было заметно: информация попала и она этого совсем не ожидала.

Дальнейшие полтора часа заседания прошли в обсуждении более мелких, хотя и не менее болезненных для причастных ведомств вопросов: советник Меннер поднял тему квот на транзит гражданских транспортных судов через приграничные секторы, вызвав вялую, но упорную полемику. Советник Кол, напротив, за всё время не произнёс ни слова, ограничившись лишь редкими пометками в собственном планшете.

К исходу четвёртого часа заседания Грегор поймал себя на мысли, что усталость участников стала вполне ощутимой: маршал Форт всё чаще потирал переносицу, вице-адмирал Солд давно перестал скрывать частые взгляды на хронометр на руке, Аэн, начал заметно сутулиться над своими планшетами, будто тяжесть цифр в буквальном смысле давила ему на плечи.

— Полагаю, — произнёс Грегор, поднимаясь в полный рост, — на сегодня участники исчерпали как временной лимит, отведённый регламентом, как и смею предположить, запас конструктивной энергии для дальнейшего продуктивного обсуждения.

По обе стороны стола прошла едва заметная волна движения, кто-то позволил себе, наконец, расслабить плечи, кто-то украдкой размял затёкшую от долгого сидения шею, общее, чувствовалось, что первый, самый тяжёлый раунд переговоров подошёл к концу.

— Позвольте подвести итог сегодняшнего заседания для протокола, — продолжил Грегор, обводя взглядом обе делегации. — По вопросу компенсационных выплат на планете Нарок стороны остаются при разногласии относительно пропорции ответственности, вопрос доступа к первичным материалам передан технической комиссии, механизм авансовых выплат прорабатывается финансовыми ведомствами обеих сторон. По вопросу военного присутствия у демаркационной линии зафиксированы взаимоисключающие позиции без продвижения к компромиссу. Дополнительно поднят вопрос о подозрительных финансовых операциях, который будет проработан через официальные дипломатические каналы.

Он сделал паузу, окидывая взглядом обе шеренги кресел, прежде чем заключить с обычной деловой интонацией, что была отработана десятилетиями подобных заседаний:

— Консенсус по итогам первого раунда не достигнут ни по одному из содержательных вопросов повестки. Стороны сохраняют собственные позиции в полном объёме. Второй раунд переговоров назначается на завтрашнее утро, время будет уточнено дополнительно через протокольные службы обеих делегаций. Заседание объявляю закрытым.

Станционный искин, получив сигнал закрытия заседания, деактивировал сенсорные панели, и защитное поле по периметру зала с тем же едва слышным гудением начало опадать, возвращая помещение в обычный режим станции. Разумные по обе стороны стола поднимались неторопливо, обмениваясь короткими, формальными фразами прощания, за которыми, впрочем, угадывалось не меньше напряжения, чем присутствовало на самих переговорах.

Грегор остался стоять у своего кресла ещё несколько минут после того, как зал начал пустеть, наблюдая за тем, как расходятся участники: маршал Форт что-то негромко, но явно раздражённо выговаривал контр-адмиралу Кертису. Аэн, поймав взгляд Грегора, лишь коротко кивнул, тем самым безмолвно подтвердив прежнюю договорённость поговорить позже и не здесь. Ирна Вельт покинула зал последней из аварской делегации, задержавшись у выхода ровно на то мгновение, что потребовалось, чтобы обменяться с Грегором взглядом, коротким, ничего не выражающим внешне, но понимающим, что настоящая игра только начинается, а сегодняшний раунд был лишь первой, самой безобидной разведкой боем.

Ничем не закончилось, — подумал Грегор, наконец позволив себе на мгновение расслабиться, оставшись последним в опустевшем зале. — Так и должно было закончиться. Первый день никогда ничем не заканчивается. Вопрос лишь в том, сколько дней потребуется, на эти переговоры.

Экран погас, показав мне вместо неизвестного тёмный прямоугольник, и я ещё несколько секунд смотрел на его поверхность, будто ожидал, что размытый силуэт вот-вот проступит на ней снова, чтобы доказать ему, что последнее слово всё же останется за мной.

Блефует, — подумал я, откидываясь на спинку кресла и позволяя себе на мгновение прикрыть глаза. Точно блефует! Нет у тебя больше сюрпризов для меня. Всё, что было, ты уже показал. Корабли потеряны, заключённые в тоннелях перебиты, только маскировочные поля спасают два оставшихся корабля, у станции. Именно поэтому ты и вызвал меня. Именно поэтому пытался договориться, тянул время, изображал спокойствие, предлагал сделки, которые сам не собирался соблюдать. Отчаяние, поданное и упакованное под видом переговоров, — вот что это было.

Обвёл взглядом рубку. Толли сидел, ссутулившись у панели связи, пальцы его замерли над сенсорами, взгляд был устремлён на меня. Он явно ждал распоряжений, и, похоже, весь разговор гадал, чем закончился наш разговор.

— Адмирал, у меня движение, — неожиданно произнесла лейтенант Кира Вэнс, и голос её прозвучал спокойно, но с той характерной твёрдостью, которая появляется у офицеров именно тогда, когда они полностью уверены в собственных данных и не хотят, чтобы неуверенность в тоне заставила усомниться в них командира.

Я невольно посмотрел в её сторону. Пальцы у неё лежали на управления панели неподвижно, но по экрану перед ней с большой скоростью пробегали данные. Мне стало понятно: она уже несколько раз перепроверила всё, прежде чем произнести это вслух.

— Движение? — переспросил, невольно нахмурившись, и вернулся к своему тактическому экрану. — Какое движение? Откуда?

На тактический экран вновь засветился передо мной. Вот только на нём не отразилось ровным счётом ничего нового для меня. Экран показывал привычную россыпь меток, это лейтенант Баренса и его абордажники, которые неторопливо двигались по тоннелю к абордажным ботам. Экран не показывал ничего, что могло бы объяснить внезапную тревогу в голосе Вэнс.

— Снаружи станции, адмирал, — пояснила она, не отрывая взгляда от своего экрана, и в этой короткой фразе я услышал сдерживаемое напряжение, которое она изо всех сил старалась не показывать. — На внешней обшивке, на самом верху станции, — решила уточнить она.

— Что там такое? — спросил я, чувствуя, как где-то в глубине меня, там, где ещё недавно находилась твёрдая уверенность в собственной правоте, сейчас начинают медленно появляться симптомы нехорошего предчувствия.

— Не могу знать наверняка, адмирал, — ответила она, и на этот раз в голосе прорвалась едва уловимая нотка досады — досады на саму себя, на то, что не может дать более точный ответ. — Радар засёк движение на поверхности станции. Это явно неразумное. И скорей всего это непилотируемый корабль. Что-то мельче. Многочисленное. Двигается организованно, слишком организованно для обломков или для случайных объектов, сорванных взрывной волной. Но точнее сказать не могу.

В ответ я отключился от потока данных, который получал через канал связи с лейтенантом, и переключил своё внимание на первичные данные радара линкора, а следом и на записи с внешних камер наблюдения линкора, которые вели непрерывную съёмку поверхности станции с того самого момента, как мы вошли в систему. Экран передо мной на мгновение подёрнулся рябью, перестраивая изображение, а затем показал зернистую, плохо освещённую картинку наружной поверхности станции.

Поначалу я не заметил ничего особенного. Всё та же безжизненная поверхность астероида, какая была и раньше, а также пробитое и оплавленное отверстие. Почти сразу затвердевшее. Ничего нового я не увидел. Но, быстро прокрутив запись на несколько минут назад и внимательно приглядевшись, я увидел то, что мне совсем не понравилось.

По поверхности станции, короткими перебежками от укрытия к укрытию, двигались боевые дроиды. Если не их блестящие корпуса я бы их и наверно не заметил, но от многочисленных радаров кораблей, висящих в пространстве рядом с линкором, и радаров самого линкора скрыться у них не получилось. Хотя их хозяева очень старались именно это сделать. Двигались они явно к пробитому отверстию. Компактные, приземистые силуэты с несколькими сочленёнными конечностями и характерным изогнутым выступом на корпусе, который сразу же выдавал в них узнаваемую линию.

Это были смертоносные аграфские машины.

Спутать их с чем-либо другим было практически невозможно, слишком характерный силуэт, узнаваемый рисунок сочленений, выверенная, изящная, только свойственная им, лишённая всякой избыточности геометрия корпуса, которую ни одна другая империя до сих пор не сумела в точности повторить, сколько бы ни пыталась. Только аграфы строили таких дроидов. И, насколько мне было доподлинно известно из закрытых разведывательных сводок, аграфы никогда, ни при каких обстоятельствах не продавали их на сторону. Использовали только сами, для собственных операций, о которых предпочитали не распространяться. Не продавали ни пиратам, ни наёмникам, ни тем более третьим державам.

Именно такие дроиды — скорпионы, как их окрестили аналитики за характерный изогнутый манипулятор на спине, действительно напоминавший ядовитое жало, несколько месяцев назад проникли на главную станцию восьмого флота и под контролем Теней перебили там едва ли не весь дежурный персонал и командный состав за считаные часы. Когда до меня дошли подробности того нападения, я был по-настоящему удивлён: подобные дроиды считались редкостью даже в имперских арсеналах, а уж у пиратов или у мусорщиков на окраинах империй попадались крайне редко. Обычно как трофей, попавший к ним с разбитого аграфского корабля, и очень редко в рабочем состоянии.

После того нападения на станцию я решил для себя, что Тени попросту где-то приобрели эту технику — купили на чёрном рынке, выкрали со склада, захватили как трофей в одном из заданий. Объяснение выглядело логичным, укладывалось в привычную для меня картину мира, где оружие, каким бы редким оно ни было, рано или поздно просачивается за пределы своих создателей. Но теперь, когда я увидел этих дроидов во второй раз, причём в совершенно иной системе, я отчётливо осознал: передо мной не досадная случайность и не удачная кража. Передо мной закономерность.

Пазл, который до этой самой секунды рассыпался у меня в голове на разрозненные, ничем не связанные друг с другом фрагменты, вдруг щелчком сложился в единую, цельную картину. Мне стало понятно, почему мой размытый противник не пускал в ход этот козырь раньше, хотя, судя по всему, вполне мог это сделать ещё в самом начале операции. Он прекрасно понимал, стоит мне хоть раз увидеть аграфского «скорпиона» вживую, я мгновенно сложу два и два и сделаю единственно верный, и крайне неудобный для них вывод.

Поэтому он и берёг этот козырь до последнего, предпочитая действовать чужими руками, оширскими заключёнными, наёмниками, кем угодно, лишь бы не выдать себя напрямую.

Но сейчас выбора у них, судя по всему, не осталось.

Переговоры со мной, та размытая фигура на экране, вежливые интонации, предложения сделок — всё это было последней, отчаянной попыткой сохранить инкогнито, договориться полюбовно, без лишнего шума и без свидетелей. Но я отказал! И это означало теперь лишь одно. Они обязаны уничтожить всех. Абсолютно всех, кто мог бы стать свидетелем произошедшего здесь. Ни один корабль, ни один разумный не должен покинуть эту систему, потому что в противном случае произошедшее здесь неминуемо станет достоянием Аратанского командования, а это будет расценено уже не как локальный инцидент, а как официальное, спланированное нападение аграфов на территорию Аратанской империи.

Ведь на нас напали теперь не непонятно кто, а собственная разведка аграфов, их специальное подразделение, а подобные структуры, насколько я успел изучить за время службы на флоте, живых свидетелей не оставляли никогда. Для них это было не жестокостью, а обычным окончанием задания.

Тогда же в моей голове мгновенно сложилось и объяснение того, зачем сюда вообще притащили оширских заключённых. Не только для захвата секретного объекта, как я предполагал изначально, и даже не для захвата нас. Их привезли сюда специально, чтобы впоследствии свалить на них ответственность за нападение на станцию. Удобные, безымянные, никому не нужные фигуры, идеальные виноватые фигуры для официального расследования. А затем, когда необходимость в этой инсценировке отпадёт, их бы просто ликвидировали вместе со всеми остальными свидетелями. Мне даже стало понятно, как именно они собирались это сделать. Вот этими самыми дроидами, которые сейчас медленно подбирались к пробитому мною отверстию и именно туда сейчас почти пришёл Баренс вместе с учёными.

Всё это пронеслось у меня в голове за какие-то секунды, пока картинка с камер продолжала неспешно, покадрово прокручиваться передо мной.

— Лейтенант Баренс, стой! Занять оборону! — скомандовал я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал твёрдо.

Вот только я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что изрядно потрёпанная, вымотанная тяжелым боем абордажная секция линкора, вооружённая винтовками с последними остатками заряда в батареях, попросту не сможет противопоставить хоть сколько-нибудь серьёзное сопротивление организованному отряду аграфских боевых дроидов. Погибнут все. Быстро, эффективно, без малейших шансов на спасение. Именно так, как умеют убивать аграфы, когда решают, что медлить больше нельзя.

Но, как ни горько было это признавать, гибель абордажной группы сейчас не являлась главной проблемой. Для них это была просто работа — тяжёлая, опасная, но предсказуемая. И я, как любой офицер флота, должен был готов с первого дня службы отправлять их на задания, с которых, они могли не вернуться.

Главная проблема сейчас для меня была более тонкая и куда более неприятная. Как бы это кощунственно ни звучало. И заключалась она в другом. Как мне теперь поступить с учёными?

Отдать приказ немедленно ликвидировать их самому? Расстрелять, прикончить любым способом, лишь бы важные для аграфов данные, не достались им? Вариант выглядел логично с точки зрения военной целесообразности, но нёс за собой последствия, которые я уже предвидел с абсолютной ясностью: об этом почти наверняка станет известно главе имперской дипломатии, и он, вне всякого сомнения, никогда не простит мне гибели родного брата, оказавшегося в числе этих самых учёных. В результате у меня появится ещё один влиятельный, злопамятный враг в самых высоких кабинетах империи и это в момент, когда врагов у меня там было и без этого в избытке.

Отдать же их аграфам, как те, собственно, и предлагали, означало для этих учёных всё тоже самое, только чуть позже по времени: их всех аграфы ликвидируют, но только после того, как получат в свои руки архив и необходимые им данные. Шансов выжить у ученых после передачи архива, по моей оценке, оставалось не больше, чем сейчас у абордажников. Разница была лишь в том, кто именно нажмёт на спусковой крючок и сколько минут или часов ещё проживут учёные.

Впервые за весь этот бесконечно долгий бой я по-настоящему усомнился в правильности собственного решения. Оба варианта, рассматриваемые мной сейчас, были одинаково плохи — просто каждый плох по своему.

Одновременно я понял, что сделал тактическую ошибку. Нужно было главным калибром пробить ещё одну дыру в станции и вытаскивать через неё учёных со станции, а я ошибся, решив, что уничтожил основную часть противников. Знал бы я тогда, с кем имею дело, именно так и поступил бы, но я только сейчас понял всё и было уже поздно.

Поднял взгляд от тактического экрана и обвёл рубку быстрым взглядом. Толли по-прежнему смотрел на меня, застыв над панелью связи с таким выражением лица, будто уже успел прочитать половину моих мыслей. Лейтенант Вэнс так и осталась замершей у своего поста, чуть подавшись вперёд, к экрану. Мне показалось, она до сих пор не до конца осознала, что именно она только что обнаружила, и одновременно она прекрасно понимала, что последствия данного открытия лягут не на её плечи, а на мои.

— Адмирал, — тихо произнесла Корсак оборачиваясь. — Что прикажете? Открыть огонь?

— Пока нет, — коротко ответил ей, взвешивая варианты. — Сначала мне нужно понять, сколько их и откуда именно они движутся. Вэнс, дай мне точную картину, количество единиц, направление, скорость перемещения. Всё, что есть. Мне нужна точка, где они их высадили?

— Работаю, адмирал, — откликнулась она, и пальцы её быстро забегали по сенсорам.

Толли откашлялся, явно собираясь с духом, прежде чем заговорить.

— Адмирал… — начал он осторожно, — если это действительно аграфы, может, стоит немедленно связаться со штабом флота? Даже с задержкой в передаче, само наличие рапорта в архивах связи станет доказательством, если…

— А есть связь? — перебил его.

— Нет, они всё глушат…

— Тогда нет смысла, они зачистят после боя и всё удалят, а если мы выживем, сможем сами рассказать об этом подробно, — закончил за него его мысль.

Он опустил взгляд, признавая правоту моих слов.

Мысленно я вновь и вновь прокручивал те несколько секунд разговора, когда размытый силуэт упомянул мою недавнюю выписку из медицинской части — деталь, которую он, по идее, попросту не мог знать без доступа к засекреченным флотским данным. Тогда я списал это на утечку на флоте. Сейчас же, глядя на аграфских дроидов, ползущих по обшивке станции, я понимал: утечка была лишь верхушкой айсберга, а настоящая структура, стоящая за всем этим, оказалась куда крупнее и куда опаснее, чем я предполагал ещё десять минут назад.

Так, Алекс, соберись! — сказал я себе мысленно, отделяя факты от предположений. Известно наверняка: на станции находятся аграфские боевые дроиды, и их присутствие означает официальное, санкционированное на самом верху участие аграфской разведки в этой операции. Известно наверняка: абордажная группа Баренса не выдержит прямого столкновения с ними. Вероятно: у меня остаётся крайне мало времени, чтобы принять решение по учёным, прежде чем дроиды доберутся до них.

— Адмирал, — снова заговорила Вэнс, и на этот раз голос её звучал заметно более тревожно, — я насчитала минимум шесть отдельных неопознанных сигнатур. Они движутся двумя группами по три единицы, курс на пробитое нами отверстие. Это совсем рядом от позиции лейтенанта Баренса. Скорость перемещения нарастает, похоже, они прекратили маскироваться и перешли к прямому сближению.

— Время до контакта? — спросил в ответ.

— По текущей скорости — семь, максимум восемь минут, адмирал, — ответила она после короткой паузы, за время которой, судя по всему, успела пересчитать данные ещё раз, не доверяя первому результату.

Семь минут. Семь минут, чтобы решить судьбу шести жизней, судьбу моих отношений с кланом одного из самых влиятельных чиновников империи, да и, пожалуй, свою судьбу. Выполнение задание никто не отменял. Хотя это задание относилось к заданиям — миссия невыполнима.

В итоге аграфы, так или иначе, добьются своего и получат архив, содержимое которого я до сих пор представлял себе лишь в самых общих чертах.

Оба варианта были плохими. Но выбирать всё равно предстояло мне, и выбирать нужно было сейчас.

Мысли понеслись быстро, обгоняя друг друга, так бывало со мной только в бою, когда сознание вдруг начинает работать с холодной, отстранённой скоростью, будто со стороны наблюдаешь за самим собой. А на экране равнодушно мерцали далёкие и близкие астероиды, тускло-серые, испещрённые отметинами древних столкновений. Им не было никакого дела до того, что здесь, в этой пустой системе, сейчас решались судьбы нескольких сотен разумных существ.

Времени на принятие решения у меня почти не оставалось.

Отступить? Развернуть эскадру и попробовать улететь из системы, бросить станцию, бросить учёных, бросить абордажников Баренса. Их всё равно не вытащить. Постараться вытащить хоть кого-то отсюда. Такая мысль проскочила у меня, и она имела право на существование, но была принята мной с явным отвращением.

К тому же Аграфы наверняка не позволили нам просто так покинуть систему, бросились следом, но если рассеяться, начать разгоняться в разные стороны, то, возможно, кто-то успел бы набрать скорость и уйти в гиперпространство раньше, чем его перехватят.

Вот только «но» в этом плане было слишком много.

Во-первых, линкор я не спас бы точно. Массивный, неповоротливый против невидимого противника, он не имел ни единого шанса. Корабль-невидимка превосходил нас в скорости, догнал бы, вывел из строя маршевые двигатели несколькими точными попаданиями, а дальше внутрь линкора проникли бы скорпионы. Оставшийся экипаж линкора продержался бы против такого штурма считаные минуты. Да и с полноценной, свежей абордажной секцией шансы против аграфских дроидов оставались совсем невысоки, я видел несколько записей с участием этих боевых машин, и, отдавая себе отчёт, во что превращается лётная палуба, когда через неё атакуют эти боевые скорпионы.

К тому же сама мысль о бегстве была мне физически неприятна. Алекс Мерф никогда не сбегал с поля боя. Никогда. Даже когда шансы казались призрачными, я сражался! Пока орудия корабля способны стрелять — экипаж вместе с капитаном сражается!

Во-вторых, я знал наверняка только про два корабля-невидимки в этой системе. Но кто сказал, что их не три или четыре? Если аграфы вложились в операцию настолько серьёзно, что притащили сюда собственных боевых скорпионов, элитную технику, которую даже союзникам не продавали, значит, ставки здесь куда выше, чем просто зачистка исследовательской станции. А если ставки высоки, скупиться на дополнительный корабль сопровождения они бы точно не стали. Тогда шансы хотя бы одного корабля моей эскадры вырваться из системы падали если не до нуля, то очень близко к этому значению.

И третье, самое неприятное: аграфы наверняка предусмотрели и вариант моего отступления. Слишком грамотно и выверено, они всё организовали с самого начала, тянули время размытыми переговорами, за которыми не стояло ровным счётом ничего, кроме желания выиграть минуты. Всё ради того, чтобы не спугнуть меня раньше срока и не заставить действовать преждевременно. Такая расчётливость не оставляла места для случайностей. Скорее всего, где-то рядом дежурил ещё один корабль, готовый перехватить любого беглеца, а может, и не один. Кто знает, какие ещё сюрпризы аграфы держали про запас. Может, минные поля на местах разгона, а может, что-то ещё, чего я даже вообразить не мог…

— Адмирал, искин линкора просчитал примерный маршрут их движения, — доложила Вэнс. — Дроидов высадили либо на самом верху станции, либо на невидимой для нас стороне, в тени астероида. Оба варианта одинаково вероятны, картинка неполная.

Решение сформировалось у меня в голове почти мгновенно. Если я не знаю точно, где именно засел противник, значит, нужно лишить его этой возможности прятаться.

— Принято, Вэнс. Всем слушать мой приказ! — произнёс я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я сам от себя ожидал. — Непрерывный огонь по самому верху станции. Вэнс, разрушь его полностью, до основания, мне нужно много разлетающихся обломков целое облако. Как только верх станции превратится в крошево, немедленно переноси огонь на соседние астероиды. Там, рядом со станцией, всё должно быть усеяно обломками. Нужно множество обломков, которые создадут помехи их полям невидимости.

В рубке повисла тишина. Даже вечно невозмутимый связист за соседним пультом на мгновение замер, не донеся палец до сенсора.

— А как же наши? — спросила Вэнс, и впервые за весь этот бой в её голосе прорвалось нечто похожее на растерянность. Пальцы её замерли над панелью управления орудиями, будто отказывались подчиняться приказу без моего прямого подтверждения.

Вопрос задел меня сильнее, чем я готов был признать. Ответить на него честно означало произнести вслух приговор, который я уже вынес про себя несколькими минутами раньше.

— Они внутри станции, — ответил я коротко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. И не стал уточнять, что все находящиеся на станции для меня уже значились погибшими. Обнадёживать экипаж пустыми гарантиями я не собирался — ложь, даже из жалости, была точно не про меня.

Вэнс посмотрела на меня долгим взглядом, будто прочитала по лицу что-то, чего я не произнёс вслух, а затем коротко кивнула.

— Принято, адмирал, — произнесла она уже совсем другим тоном, в котором не осталось места сомнениям. Пальцы вернулись к сенсорам, побежали по ним быстро, уверенно, корректируя наводку линкора и направляя его орудия на верхний ярус станции; на экране перед ней замелькали столбцы баллистических поправок, компенсирующих смещение цели.

— Приказываю всем остальным кораблям эскадры: открыть огонь по дроидам противника, приближающимся к нашим абордажникам, — скомандовал я, переключаясь на канал общей связи.

— Принято, адмирал, — отозвались капитаны кораблей один за другим, коротко, по-военному, без единого лишнего слова.

— Всем кораблям — огонь!

Линкор содрогнулся всем корпусом. Вибрация прокатилась от носовых орудийных орудий по переборкам корабля. Плазменные разряды на несколько секунд превратили обзорный экран в мешанину раскалённо-белых росчерков. Стабилизирующие фильтры едва успевали приглушать яркость, чтобы не ослепить оптику камер. Рядом открыли огонь и другие корабли эскадры. Залпы их носовых орудий устремились к поверхности станции. Они били по небольшим выступам скального рельефа, за которыми, по данным Вэнс, прятались дроиды. Камень плавился, вскипал и разлетался тучей раскалённых осколков, которые тут же начинали медленно, в полной тишине вакуума, разлетаться по разным траекториям вокруг станции, постепенно превращаясь в нужное мне облако обломков, которое я и планировал получить.

— Адмирал, — прозвучал в динамике голос лейтенанта Баренса, напряжённый, чуть срывающийся, будто он старался говорить ровно, но получалось это у него всё хуже.

— Что у тебя? — спросил в ответ, уже предчувствуя недоброе.

— Камеры засекли неизвестных дроидов. Они двигаются за нами следом по туннелю, — доложил он торопливо, явно стараясь не выдать нарастающую тревогу.

Где-то на фоне его голоса слышался звук скрежета металла о камень, судя по всему, абордажники спешно перестраивали позиции.

Вот именно этого я и ждал. Прекрасно отдавая себе отчёт, что эти дроиды на поверхности и корабль-невидимка. Нужны лишь для того, чтобы абордажные боты не могли покинуть станцию вместе с учёными, а главный удар дроидами будет нанесён внутри станции, там, где я уже ничем не мог до них достать.

— Баренс, это не неизвестные дроиды. Это аграфские боевые скорпионы, — ответил я, стараясь говорить спокойно, словно зачитывал стандартный инструктаж по технике безопасности, хотя прекрасно понимал: времени на полноценный инструктаж у меня уже не осталось, да и не поможет им никак мой инструктаж. — Корпус у них лёгкий, композитный, почти не отражает импульс сканера в стандартном диапазоне, потому твои датчики их и не засекли раньше. Основное их оружие, изогнутый манипулятор с пламенным орудием на спине. Действует на короткой дистанции, но это орудие имеет высокую пробивную способность, броню скафандра прошибает почти без сопротивления. Будешь с ними сражаться, смотри наверх. Они любят атаковать сверху, с потолка туннеля, цепляясь конечностями за любые выступы.

— Не понял… — донеслось в ответ, и в паузе, отделившей эти два слова от следующей фразы, я почти физически ощутил, как земля уходит у молодого лейтенанта из-под ног.

— Что тебе непонятно? — переспросил я у него, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение — сейчас парню нужна была ясность, а не резкость.

— Против нас… аграфы? — произнёс он медленно, растягивая слова, как будто сомневался в собственных ушах, или в моих словах.

— Да. Тебе, парень, повезло. Первый настоящий бой и сразу такой серьёзный противник, — ответил ему, и в собственном голосе неожиданно для себя расслышал мрачную, невесёлую иронию. Честно говоря, я понятия не имел, что ещё сказать офицеру, которому предстояло в ближайшие минуты, погибнуть в бою, а красивых слов утешения у меня в запасе попросту не было.

— Первая линия, слева от прохода, немедленно перестроиться! — рявкнул Баренс куда-то в сторону, явно уже позабыв о нашем разговоре, а затем, спохватившись, заговорил уже тише и торопливее. — Простите, адмирал, у нас скоро контакт. Занимаем оборону согласно приказу.

— Держись, Баренс. Как только освобожу орудия — ударю по туннелю сверху, — пообещал ему, хотя сам прекрасно понимал: пробить обшивку станции я мог, не задев позиции абордажников, но с учётом того, что аграфские боевые дроиды двигались не скоплением, а цепочкой один за другим, задача становилась крайне непростой. Ударить по тоннелю я мог, но шансы уничтожить, попасть и уничтожить хотя бы один дроид, были крайне невысоки…

— Вот он! — раздался вдруг эмоциональный, почти торжествующий выкрик Вэнс, и она резко подалась вперёд, к экрану, будто хотела дотянуться до цели раньше, чем это сделают орудия.

На радаре, там, где мгновение назад была лишь пустота, проступил слабый, но уже видимый для радара корабль-невидимка. Тот самый, что высадил боевых дроидов, и совершивший при этом одну существенную ошибку: он остался на месте, продолжая наблюдать за эскадрой. Скорее всего, с этой позиции ему было удобнее не только следить за нашими манёврами, но и управлять дронами, проводя их скрытно, короткими перебежками, пользуясь мельчайшими выпуклостями рельефа астероида как естественным укрытием. Раньше подобный корабль я точно попросту не видел никогда раньше. Это было что-то новое от аграфов.

— Вэнс, огонь по кораблю! Корабль уничтожить! — выкрикнул я в ответ, чувствуя, как выкрик отдался болью в районе сердца.

Заработали носовые орудия линкора, но зарядов в накопителях главного калибра оставалось мало. Вэнс всадила оба последних заряда в открывшийся силуэт корабля, синхронизируя выстрелы с той точностью, которую можно было отработать только годами практики. Первый выстрел даже не пробил силовую защиту, плазменный сгусток растёкся по невидимому щиту широким кольцом рассеянной энергии, лишь просадив силовую защиту корабля, хотя линкор бил практически в упор головным калибром. Второй выстрел пришёлся точнее. Щит вспыхнул, замерцал от перегрузки и на долю секунды просел, пропустив разряд к обшивке; плазма размазалась по корпусу корабля, не причинив никакого видимого вреда, однако сразу после этого последовала цепочка небольших вторичных взрывов на носу вражеского судна, что-то там определённо было повреждено. Но головные орудия линкора после этого залпа сразу ушли на перезарядку. Индикаторы на панели Вэнс налились тревожным жёлтым, извещая о неизбежной паузе в стрельбе. Вот только я не собирался отпускать противника.

— Искин, ракетная атака! Четыре ракеты, цель — неизвестный корабль! Огонь! — скомандовал я, не давая противнику ни секунды передышки.

Линкор вновь содрогнулся, глуше и тяжелее прежнего — это ракеты одна за другой покидали пусковые шахты и устремлялись к аграфскому кораблю, оставляя за собой короткие росчерки факелов. Расстояние до цели было минимальным, и корабль аграфов почти мгновенно окутался плотным, стремительно разрастающимся роем противоракет. Десятки мелких ракет-перехватчиков рванулись навстречу моему залпу, разворачиваясь в сложный, многослойный узор перехвата.

Чутьё, обострявшееся у меня в бою настолько, что я давно стал доверять ему порой больше, чем собственным глазам, подсказывало: аграфы, управляющие кораблём, откровенно переоценили опасность и сейчас нервничали весьма сильно. Такого количества противоракет попросту не требовалось против всего четырёх ракет. Сейчас это была реакция растерянного противника, а не хладнокровный, выверенный шаг. Обычно аграфы действовали иначе: расчётливо, экономно, тратя ровно столько ресурсов, сколько требовала конкретная угроза, ни каплей больше. Здесь же я впервые увидел избыточность, нервный перерасход, а значит, где-то там, за силовой обшивкой корабля-невидимки, экипаж уже осознал, что скрытность потеряна безвозвратно, и это открытие испугало их куда сильнее самих ракет. Но корабль, невзирая на панику своих пилотов и капитана, продолжал действовать методично: активно маневрируя, он старательно снижался, пытаясь укрыться за массивным телом станции-астероида. И к моей досаде, ему это удавалось, и с каждой секундой силуэт корабля всё больше скрывался в тени станции.

Мне не хотелось делать то, что предстояло дальше. Но выбора у меня не оставалось.

— Рейдерам и фрегатам приказываю выдвинуться вперёд и добить корабль противника! — скомандовал я, и слова эти дались мне тяжелее, чем я готов был признать даже самому себе: лёгкие, слабо бронированные корабли сопровождения, приближаясь вплотную к противнику, теряли главное своё преимущество — дистанцию, а вместе с ней и шанс выйти из боя невредимыми.

— Есть! — почти одновременно отозвались капитаны всех четырёх кораблей, и в их голосах прорывалась не покорность приказу, а злость и жажда немедленного реванша. С явной охотой все четыре корабля синхронно рванули вперёд, набирая скорость с такой резкостью, что двигатели их на миг полыхнули заметно ярче обычного. Даже сквозь помехи связи я расслышал, как один из капитанов рейдеров что-то коротко и зло выкрикнул своей команде, не разобрал слов, но узнал интонацию: так говорят, когда долгое ожидание, наконец, сменяется возможностью действовать.

— Вэнс, тоже вперёд, — приказал я пилоту, не отрывая взгляда от тактической карты.

— Мы туда не сможем проникнуть за ними, адмирал, — сразу отозвалась она, чуть повернув голову в мою сторону.

— Понимаю, но подойди как можно ближе к ним, — ответил я, мысленно уже прикидывая новую огневую позицию. Нам нужно было прикрыть лёгкие корабли огнём главных орудий, как только накопители перезарядятся, держать открытым коридор отхода на случай, если противник вдруг решит развернуться и контратаковать, и быть готовыми принять уцелевших на борт, если что-то пойдёт не так.

— Принято, адмирал! — отозвалась Вэнс, и в её тоне впервые за последние минуты прорезалась настоящая решимость, будто сама возможность действовать придала ей сил.

Линкор двинулся вперёд, медленно набирая ход вслед за уходящей вперёд четвёркой лёгких кораблей.

Глядя на разворачивающуюся картину, я вновь и вновь возвращался мыслями к главному вопросу, который так и остался без ответа: что делать с учёными.

Можно было несколькими выстрелами линкора накрыть и своих, и дроидов, и учёных. Но в этом крылся нюанс: выполнит ли Вэнс такой приказ. Тот же вопрос возникал и насчёт лейтенанта Баренса — выполнит ли он приказ уничтожить учёных или откажется. И я понял, что выбора у меня, по сути, нет.

— Искин, приказываю истребителям рейдеров взлёт! Приказ для них — прикрыть огнём абордажные боты рейдеров. Абордажным командам рейдеров приказываю вылететь на станцию на помощь абордажной секции линкора.

— Принято, адмирал, — отозвался искин.

Одновременно я понимал, что этого совсем недостаточно.

— Вэнс, удерживай позицию и внимательно смотри за кормой. Если что — отправь туда истребители.

— Адмирал… что значит «отправь туда истребители»? — голос пилота дрогнул, в нём отчётливо слышалось недоумение пополам с тревогой.

— Это и значит.

— А вы?..

— А я занят буду, — ответил я, вставая из адмиральского кресла и направляясь к выходу из рубки. Кресло за спиной тихо скрипнуло, будто тоже не одобряло моего решения.

— А как же мы без вас?.. — донёсся мне в спину изумлённый голос Корсак, полный искреннего непонимания.

«Справитесь как-нибудь, не дети малые», — мысленно ответил я ей. Здесь бы самому как-то справиться.

У выхода из рубки я ожидал встретить Лану, но её не оказалось. И это многое упростило. Видимо, её отвлекли какие-то дела в медсекции линкора, и я облегчённо выдохнул, чувствуя, как напряжение в груди на мгновение отступает. Хотя за время сражения я устал так, что каждый шаг давался с трудом, но я собрал последние силы, отдавая себе отчёт, что это мой последний бой. Поэтому разговор с Ланой был самым сложным местом в моих дальнейших планах. Но мне повезло, он не состоится.

Направлялся я вновь на лётную палубу. Сейчас я отчётливо понимал одно: если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. Поэтому выбора у меня не осталось, и я упрямо шёл вперёд. К моей радости, и на лётной палубе никого не оказалось. Подошёл к танку и, открыв на ножной опоре скрытую панель, нажал кнопку. Танк с лязгом опустился вниз, гидравлика зашипела, открывая кабину.

«Работает», — отметил я для себя с мрачным удовлетворением, окидывая взглядом массивный корпус боевой машины: угловатую броню, местами в подтёках смазки, тяжёлые манипуляторы, сложенные вдоль бортов, и тёмный зев кабины, пахнущий старой смазкой.

— Алекс, ты что задумал⁈ — услышал я злой крик Ланы, и голос её эхом отразился от переборок пустой лётной палубы.

Я обернулся, и горько вздохнул, она стояла в проходе, тяжело дыша, будто бежала всю дорогу от медсекции. Форменный медицинский комбинезон был измят, а глаза обычно спокойные и внимательные сейчас пылали яростью и страхом одновременно.

— Лана, ты не можешь меня остановить, — спокойно ответил ей, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо.

А сам начал по скобам карабкаться в кабину танка.

— Не смей! — она бросилась ко мне, и голос её сорвался на что-то среднее между приказом и мольбой. — Ты хоть понимаешь, что творишь⁈ Ты адмирал, а не смертник-одиночка! У тебя эскадра, у тебя корабль, у тебя обязанности перед экипажем, а ты лезешь в эту жестянку, чтобы героически погибнуть там на станции!

— Понимаю, — коротко ответил ей, устраиваясь в кресле пилота. И включая один за другим тумблеры над головой. Приборная панель ожила, замигали индикаторы систем — зелёные, жёлтые, один тревожно-красный в углу, сигнализирующий о том, что реактор танка ещё не вышел на полную мощность.

— Это не ответ! — Лана вцепилась в край открытого люка обеими руками, будто могла удержать многотонную машину голыми руками. Пальцы её побелели от напряжения. — Алекс, посмотри на меня! Там на станции целая толпа абордажников, с ними учёные, они и без тебя справятся!

— Лана, боюсь, без меня они как раз не справятся, — я понимал, что сил сражаться с ней, у меня нет, а она могла позвать помощь из медсекции, и тогда я точно никуда не улечу. Поэтому старался говорить мягче.

Лана замерла на секунду, глядя на меня так, будто видела впервые. В этом взгляде смешались отчаяние, злость и что-то ещё — то, чему она сама, возможно, не решалась дать имя.

— Ты невыносим, — выдохнула она наконец, и в голосе прозвучала не столько злость, сколько бессилие.

Я невольно усмехнулся, окидывая взглядом ряды опустевших ящиков вдоль стены лётной палубы, и в этот момент заметил приоткрытые транспортировочные ящики, в которых раньше хранились танки. Поднявшись и аккуратно отойдя назад. Поднялся, повернулся и заглянул внутрь одного из них. Внутри я обнаружил два заряженных ракетных блока, продолговатые цилиндрические контейнеры с характерной маркировкой боевого арсенала, крепления которых были рассчитаны точно под плечевые узлы моего танка.

«Вот это подарок», — мысленно усмехнулся про себя. Подхватил один ручным манипулятором и стал устанавливать себе на плечо. Потом взял второй и стал крепить на другое плечо.

— Что ты делаешь⁈ — Лана, увидев ракетные блоки, решила пойти вновь в наступление. — Алекс, это боевое вооружение, а не игрушка! Ты хоть знаешь, как им пользоваться⁈ Они ведь аварские!

— Как видишь, знаю, учился когда-то, — уклончиво ответил я, проверяя показания. Зелёный сигнал показывал, что оба блока подключены к системе наведения танка. — Не переживай, целиться буду аккуратно.

— Аккуратно⁈ — она едва не задохнулась от возмущения. — Ты вообще слышишь себя⁈

Лана, видя, что уговоры не действуют, приняла неожиданное решение: она откровенно встала на пути танка, раскинув руки, будто это могло остановить многотонную боевую машину. Тонкая фигура на фоне массивного бронированного корпуса выглядела почти отчаянно, почти трагично — и на мгновение у меня перехватило дыхание от того, насколько она была готова рисковать собой.

— Лана, отойди, — тихо, но твёрдо произнёс я через внешний динамик кабины.

— Нет, — она вздёрнула подбородок, и в глазах её сверкнула непреклонная решимость. — Не отойду. Не пущу!

Мгновение мы просто смотрели друг на друга: я через смотровую бронированную щель передо мной, она снизу вверх, маленькая и упрямая перед лицом боевой машины.

Однако меня это остановило ненадолго и вовсе не из-за Ланы. Дело было в другом: танк предназначался для ведения боевых действий на планете, а не в условиях открытого космоса или на космической станции. У него попросту отсутствовали реактивные двигатели для перемещения в вакууме. Я нахмурился, мысленно прикидывая варианты, и на приборной панели красным замигал индикатор — система тоже фиксировала отсутствие подходящих систем передвижения.

«Отлично спланировал, адмирал», — с горькой иронией подумал я, окидывая взглядом пустую лётную палубу в поисках хоть какого-то решения проблемы.

И в этот момент я услышал злой и недовольный крик — голос, который невозможно было спутать ни с одним другим во всей галактике.

— АЛЕКС МЕРФ! — прозвучало от входа на лётную палубу с такой силой, что мне показалось, что микрофоны танка дрогнули.

Вот и подкрепление к Лане подоспело, — мысленно усмехнулся я, разворачивая корпус танка в сторону источника голоса.

Новоявленная маркиза и по совместительству моя тёща, дама с осанкой имперской статуи и голосом, способным перекрыть сирену боевой тревоги, стремительно двигалась по лётной палубе, облачённая в новый, судя по всему, крайне дорогой костюм из переливающейся тёмно-бордовой ткани, с вышитом на ней серебряными нитями фамильным гербом её дома или клана. Каблуки её парадных сапожек звонко цокали по металлическому полу лётной палубы, отбивая нервный и стремительный ритм, лицо, обычно невозмутимое и надменное, сейчас пылало гневным румянцем, верный признак того, что её служебные чувства взяли верх над всей её аристократической выдержкой.

Она явно решила, что теперь, объединив усилия с Ланой, они вдвоём быстро решат вопрос строптивого адмирала.

— Вы немедленно покинете эту нелепую машину! — провозгласила она тоном, не терпящим возражений, и прибавила шагу, решительно направляясь прямо к танку.

Перевёл взгляд на Лану, а та стояла бледная, явно не ожидавшая такого поворота событий, а затем одним взглядом развернул корпус танка в сторону тёщи и навёл орудия прямо на неё. Разумеется, целиться в неё саму я не собирался — хотел лишь выстрелить и попасть перед ней, чтобы остудить пыл. Очень уж она смело и решительно направлялась в сторону моей боевой машины, будто перед ней стояла нерабочая гора ржавого железа, а не многотонный аппарат с плазменными пушками.

Двойные стволы плазменных орудий с тихим механическим гулом повернулись вслед за движением моего взгляда, система наведения считывала направление моих глаз, и поворачивая танк туда, куда я смотрел. В тот момент, когда чёрные жерла плазменных орудий замерли, направленные точно на приближающуюся фигуру маркизы, произошла разительная перемена. Маркиза споткнулась на полушаге, будто налетела на невидимую стену. Румянец гнева мгновенно схлынул с её лица, уступив место мертвенной бледности, а глаза расширились от удивления. Несколько долгих секунд она стояла неподвижно, переводя взгляд с орудийных стволов на кабину танка и обратно, будто отказываясь верить собственным глазам.

— Ты… ты не посмеешь, — выдавила она наконец срывающимся голосом, который эхом разнёсся по лётной палубе.

— Одиночный выстрел из левого орудия. Огонь! — скомандовал я танку, стараясь, чтобы мой голос звучал сурово, хотя где-то внутри меня ворочалось неуместное, но искреннее веселье.

Левое орудие с гулким хлопком выплюнуло сгусток раскалённой плазмы в сторону тёщи. Вот только заряд полетел совсем не туда, куда я планировал, вместо того чтобы прилететь к её ногам, он едва не угодил прямо ей в голову, пролетев в опасной близости от идеально уложенной причёски. К счастью, маркиза оперативно среагировала и резко пригнулась. Надо признать, для дамы её положения реакция оказалась на удивление хорошей, а затем она, явно охреневшая от произошедшего, плюхнулась на пол и поползла в сторону выхода, оставляя за собой шлейф серебристых ниток с некогда безупречного костюма.

Получилось всё совсем не так, как я планировал. У меня даже мелькнула мысль, чтобы я сказал Миле, попади я тёще в голову? Но мысль пронеслась и растворилась, а я лишь резюмировал про себя, что орудия танка определённо требуют пристрелки и серьёзной корректировки системы наведения, видимо, после сборки сместилась калибровка прицела.

Видя, как тёща активно ползёт к выходу в своём новом, судя по всему, каком-то ультрамодном костюме, я не удержался и прокричал ей вслед через внешние динамики, добавив в голос нарочитой доброжелательности:

— Маркиза, да вы медленно ползаете! Сейчас я вас научу ползать гораздо быстрей — мне как раз надо пушки пристрелять… Они как-то неправильно стреляют…

Судя по тому, с каким ускорением она рванула дальше, маркиза искренне поверила, что я собираюсь продолжить стрельбу. Признаться, за всю свою карьеру я не видел, чтобы кто-то передвигался по лётной палубе линкора с такой прытью. Тёща вскоре скрылась за переборкой, а я, довольный собой, крикнул ей вслед:

— Куда же вы, маркиза, я только прицелился… а у меня ещё ракеты не пристреляны…

Посчитав недавний долг за испорченную каюту полностью возвращённым, я переключил внимание и стал осматриваться по сторонам.

Первым делом я обратил внимание на замершую на месте Лану. Она стояла неподвижно, явно тоже пребывая в шоке от увиденного и от стремительно разворачивающихся рядом событий. Ведь кабину танка я не закрывал, и она всё прекрасно слышала — каждое моё слово. Теперь она с чистой совестью могла бы сказать, что пыталась меня остановить, но даже имперская безопасность не смогла этого сделать, не говоря уже о простом медике. В ответ я лишь подмигнул ей через смотровой козырёк, а она, словно выброшенная на берег рыба, только открывала и закрывала рот, не в силах вымолвить ни слова, одновременно опасливо косясь на орудия танка, будто те могли выстрелить снова по собственной воле.

— Лана, — произнёс я тише, и веселье в голосе сменилось непривычной для меня самого мягкостью, — пойми, это моё решение. Я принял его сам. Ты ни в чём не виновата, не вини себя ни в чём, но я должен быть там, с ними. Передай моим… — я запнулся, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Хотя не надо…

И, не дав себе времени передумать, нажал кнопку закрытия кабины. Бронированные створки с тихим шипением сомкнулись, отрезая меня от её взгляда — и, как мне показалось в последнее мгновение, от слёз, блеснувших в её глазах.

Через толстое бронестекло смотрового козырька я видел, как лицо Ланы дрогнуло, будто щёлкнул невидимый рубильник, и всё, что она сдерживала последние несколько минут, разом прорвалось наружу.

— Открой! — донёсся её голос. — Алекс, открой кабину, слышишь меня⁈ Мы ещё недоговорили!

Я молчал, глядя на приборную панель невидящим взглядом, — говорить с ней у меня не было сил.

После этого я обратил внимание на технического дроида, по-прежнему невозмутимо стоящего рядом с ящиками, в которых хранились танки, вся эта суматоха на лётной палубе, его нисколько не трогала.

О, вот кто меня доставит до станции! — мысленно понял я. У него имелись маршевые реактивные двигатели, предназначенные именно для передвижения в открытом космосе в отличие от моего планетарного танка.

— Искин, передай мне коды доступа от технического дроида.

Спустя секунду на внутреннем дисплее замигало подтверждение.

— Коды доступа переданы, — сухо отозвался искин.

— Искин, открой защиту лётной палубы.

— Запрещено, — прозвучал ответ, лишённый каких-либо эмоциональных модуляций, но от этого не менее раздражающий.

— Чего? — я не поверил собственным ушам.

— Наложен запрет на ваше покидание линкора, — невозмутимо повторил искин, будто зачитывал строчку из устава.

— Кем наложен? — я стиснул зубы. — Хотя можешь не отвечать. Пользуясь своими особыми полномочиями, предоставленными мне императором, я отменяю все приказы имперской безопасности.

— Не могу отменить данный приказ, как и другие, — последовал невозмутимый ответ искина. — У имперской безопасности приоритет по сравнению с вашим приказом.

На мгновение я замер, чувствуя, как раздражение сменяется мрачной решимостью.

— Вот значит как! — процедил я сквозь зубы, разворачивая орудия танка в сторону замка защитной створки лётной палубы. — Кое-кто думает, что это может меня остановить? А мне как раз надо пушки пристрелять…

Прицелившись, я выпустил два заряда прямо в замок броневой защиты. Первый прошёл мимо замка. Внёс поправки по вертикали, подкорректировал упреждение с учётом смещённой калибровки и вручную, без помощи автоматики, полагаясь только на собственный опыт стрельбы, выстрелил снова. На этот раз попал точно: раскалённый металл замка брызнул фонтаном искр, а индикатор целостности механизма на дисплее мигнул и сменил цвет с зелёного на тревожно-жёлтый.

— Огонь со всех стволов, — скомандовал я, и корпус танка мелко завибрировал, когда орудия одно за другим подключились к общему залпу.

Вскоре замок превратился в расплавленную массу, стекающую по защитным створкам лётной палубы красными расплавленными ручьями.

Подошёл ближе и с помощью двух манипуляторов, сильно напоминающих механические руки, отодвинул одну из бронестворок защиты лётной палубы. Металл протестующе заскрежетал, но поддался. Теперь от открытого космоса меня отделяла лишь мерцающая плёнка силового поля.

Повернувшись, я в последний раз посмотрел на всё так же неподвижно стоящую Лану, маленькую фигурку на фоне гигантской лётной палубы, освещённой тревожными красными вспышками аварийного режима. Отдал приказ техническому дроиду следовать за мной, и, помахав Лане манипулятором на прощание, ласточкой выпрыгнул из линкора в открытый космос.

Силовое поле разошлось перед корпусом танка, нехотя пропуская танк сквозь себя, и в следующее мгновение меня окружила бескрайняя и беззвучная чернота космоса, усеянная огнями далёких звёзд. За мной следом линкор покинул технический дроид, его реактивные двигатели полыхнули короткими вспышками, и он практически сразу пристроился позади меня, аккуратно зацепившись манипуляторами за корпус танка, и начал толкать меня в сторону хорошо видимого отверстия в станции с оплавленными краями.

Я быстро летел к станции. Реактивные двигатели технического дроида сейчас работали на пределе их скромных возможностей, толкая многотонную машину сквозь космическую пустоту, но вес танка сейчас не имел значения. Исполосованная попаданиями громада станции-астероида быстро приближалась. По краям моего поля зрения то и дело вспыхивали всполохи от плазменных попаданий. Это были отблески боя, который продолжал идти впереди.

Мысли, только что казавшиеся ясными и холодными, сейчас вдруг спутались, и я думал о том, что, наверное, поступил неправильно с Ланой. Она несла за меня ответственность перед императором. Кто знает, как отреагирует Его Императорское Величество, узнав, что его новоиспечённый адмирал уничтожил замок бронестворки лётной палубы огнём главного калибра танка и выпрыгнул в открытый космос.

С другой стороны, следить за мной была приставлена не она, а тёща. Именно маркиза, а не Лана, будет теперь объясняться перед императорской канцелярией, а также отвечать за то, что её драгоценный подопечный устроил на лётной палубе. И вот её мне было ни жалко ни капли. От слова совсем.

Я невольно улыбнулся, вспоминая, как эта величественная дама ползла от меня по палубе в своём новомодном костюме, теряя остатки достоинства с каждым сантиметром. Должок за мою каюту я вернул ей с лихвой. Даже, пожалуй, с процентами.

А ведь если бы кто-то сказал мне ещё месяц назад, что адмирал имперского флота будет всерьёз обдумывать, как половчее припугнуть собственную тёщу, я бы решил, что это дурная шутка. Впрочем, отношения с ней, с самого начала складывались далеко не так, как должны бы были. У неё были свои планы на дочь, и я в эти планы совсем не входил. Сейчас же… а я даже не знал как сейчас… То, что она меня не любила, как и раньше — это был стопроцентный факт.

Она даже не трудилась притвориться, что для неё я всегда оставался лишь неудобным приложением к её дочери.

Что ж, теперь у неё будет достаточно времени, чтобы придумать, как объяснить императору свой мотив и способ покидания лётной палубы.

Улыбка, появившаяся после того, как я представил этот доклад, сползла у меня с лица так же быстро, как появилась, — потому что в следующее мгновение я осознал ещё одну вещь, куда менее приятную. Я находился в танке. В открытом космосе. Всё бы ничего, вот только в скафандр я так и не облачился, и не прихватил его с собой. Он остался где-то там на центральной базе восьмого флота. И неизвестно, можно ли было его восстановить.

Вернуться назад я уже не мог — путь назад для меня был закрыт так же надёжно, как если бы я его заварил сам.

Танк, к слову, был машиной сухопутной. Разрабатывался он для десантных операций на планетах с обычной атмосферой. Для штурма укреплённых позиций, для прорыва линий обороны, для чего угодно, только не для прогулок по космическому вакууму. Броневые листы корпуса, разумеется, держали удар не хуже, чем на суше, но вот уплотнители, изоляция, герметики уплотнительные, всё это проектировалось с расчётом вовсе не на абсолютный ноль открытого космоса. Далеко не факт, что вся эта система вообще была рассчитана на то, чтобы держать холод космоса дольше нескольких минут, реши она вдруг дать слабину.

Я быстрым взглядом осмотрел приборную панель перед собой. Утечек воздуха вроде не наблюдалось, давление в кабине держалось стабильно. Более того, внутри было по-прежнему тепло и на удивление комфортно. Климатическая система танка, надо отдать ей должное, работала исправно, будто и не подозревала, что её сейчас окружает космический холодный вакуум космоса. Индикаторы на панели горели ровным зелёным светом, ни один не мигал тревожным жёлтым или красным. Сообщая мне об утечке.

И всё же я прекрасно отдавал себе отчёт: одна-единственная пробоина и всё — холодный вакуум космоса станет проникать внутрь стремительно, что я не успею даже испугаться. Но что сделано, то сделано. Пути назад нет, а семь бед — один ответ.

Отогнал эту мысль и сосредоточился на том, что происходило вокруг.

Бой же и не думал заканчиваться.

Корабль аграфов хотя уже был изрядно потрёпан, местами ему хорошо досталось и от рейдеров с фрегатами, но экипаж дрался с ожесточённостью, которая вызывала у меня профессиональное уважение. Рейдеры и фрегаты моей эскадры, прикрываясь станцией, целенаправленно и методично стреляли по нему. Но ему серьёзно помогал второй корабль — невидимый для радаров рейдеров и фрегатов. Корабль-невидимка маневрировал стремительно и расчётливо, ни разу не подставившись под ответный огонь, зато сам щедро осыпал корабли моей эскадры весьма болезненными ударами.

Линкор, увы, участия в этой части сражения принять не мог, во всяком случае, орудиями главного калибра. Он висел на месте, огромный и бесполезный силуэт посреди обломков астероидов. Ракетные системы, впрочем, оставались активны и полностью боеспособны. Проблема крылась в другом: с позиции линкора корабль аграфов попросту не был виден, обзору мешала массивная станция-астероид, тогда как с других кораблей эскадры этот же самый противник прекрасно просматривался.

А неопытный экипаж линкора, судя по всему, об этом попросту не задумался. Молодые офицеры на мостике, оставшиеся без меня, всё ещё пребывали в некотором подобии шока после того, как их адмирал молча развернулся и покинул рубку прямо посреди сражения, оставив командование на плечи растерянной, но изо всех сил старающейся не подавать виду Вэнс.

Пришлось вмешаться.

— Искин, — обратился я, активируя канал связи прямо из кабины танка. — Ракетная атака. Шесть ракет. Цель — корабль противника. Наводи их с помощью искинов рейдеров и фрегатов. Залп!

— Принято, адмирал, — отозвался искин линкора.

Я хорошо видел, как ракеты одна за другой, вырывались из пусковых шахт линкора и, огибая станцию, устремлялись к аграфскому кораблю. Наверняка аграф, командовавший вражеским кораблём, в эту секунду успел пожалеть о собственной горячности. О том, что после моей первой атаки выпустил в ответ слишком много противоракет, истощив боезапас систем перехвата. Сейчас он попросту не видел старта новых ракет. Станция-астероид, что закрывала обзор моему линкору, точно так же скрывала линкор от его радаров. А, может, радары его корабля всё же зафиксировали старт ракет, но расстояние было минимальным, а сам он в этот момент был занят яростной перестрелкой с моими рейдерами и фрегатами, и у него попросту не нашлось времени, чтобы среагировать вовремя.

Так или иначе, аграфский корабль обнаружил приближающиеся ракеты только в самый последний момент, выплюнув в ответ жиденький залп противоракет. Торопливый, неточный, явно из того, что осталось. Противоракеты успели поразить лишь две цели из шести, уничтожив пару ракет на подлёте. А оставшиеся четыре ракеты одна за другой врезались в носовую часть вражеского судна с интервалом в доли секунды, и я даже сквозь бронестекло кабины я разглядел яркие всполохи от взрывов за станцией.

Почти сразу корабль аграфов прекратил маневрирование и замер на месте, безвольно дрейфуя, с оплавленной носовой частью, по инерции продолжая медленно вращаться вокруг собственной оси, будто раненый зверь, из последних сил пытающийся понять, куда бежать дальше. Но этот зверь уже был мёртв.

«Минус ещё один», — отметил я про себя с мрачным удовлетворением, не позволяя, впрочем, этому чувству перерасти в самоуспокоенность. Оставался ещё один корабль-невидимка, коварный и стремительный, теперь четырёх оставшимся кораблей эскадры должно было хватить. По каналу связи до меня долетел обрывок переговоров, капитаны явно не ожидали такой с их слов неожиданной помощи от линкора. Четверо против одного. Эскадра должна была справиться, конечно, при наличии весьма серьёзной доли везения. Ведь обнаружить и попасть в корабль невидимку совсем непросто.

Значит, есть время разобраться с делами здесь.

Перевёл внимание на два истребителя, кружащих возле пробитого отверстия в станции-астероиде. Они постоянно атаковали аварских скорпионов на поверхности, снова и снова заходя на цель то с одного направления, то с другого, стараясь не дать противнику, пристреляться. Но судя по всему, ситуация у них складывалась откровенно патовая. Боевые скорпионы аграфов успешно удерживали позиции, их приземистые бронированные тела были предназначены прежде всего для ближнего боя, для стремительного броска и удара в упор, тогда как истребители благоразумно держались на приличном, относительно безопасном расстоянии и оттуда вели плотный обстрел. Но, судя по тому, с какой яростью скорпионы огрызались в ответ, их силовая защита неплохо справлялась с этими атаками на них. Один из истребителей, судя по неровной траектории, уже получил какое-то повреждение, то ли по корпусу, то ли по системе стабилизации, и теперь заходил на цель менее уверено, чем его напарник.

Из-за шарообразной округлости станции самих боевых скорпионов я пока не видел, как, впрочем, и они не видели меня, но прекрасно отдавал себе отчёт, зачем аграфы отправили этот отряд именно сюда. Они преследовали единственную цель — не позволить учёным покинуть станцию-астероид.

Одновременно краем сознания, я отслеживал по находящейся передо мной панели танка, что происходит у Баренса в туннелях станции, и с растущей тревогой понимал: эту проблему нужно решать срочно. Но сначала следовало разобраться со скорпионами наверху.

Я вызвал Вэнс.

— Адмирал! — радостно отозвалась она, и в голосе её прорезалась та особая, ни с чем не сравнимая интонация, что её командир жив. — Что вы делаете? Зачем вы покинули линкор?

— Так надо, Вэнс, — коротко ответил я, не желая тратить время на объяснения. — Ты мне лучше скажи. Ты что без моего приказа стрелять не можешь?

— Могу, конечно… — донеслось в ответ после короткой заминки, будто она сама удивилась собственному ответу.

— Тогда почему не стреляешь? — спросил у неё. — Почему до сих пор не уничтожила скорпионов на поверхности станции?

— Но… — она замялась. — Я опасаюсь, адмирал, что после моих выстрелов поверхность астероида обвалится вниз и накроет наших.

Опасение было не лишено смысла, и Вэнс не отличалась трусостью, скорее наоборот, здравого расчёта у экипажа линкора хватило бы на десятерых, но сейчас медлить было нельзя.

— Вэнс, это приказ! — отчеканил в ответ. — Приказываю открыть огонь и уничтожить всех аграфских дроидов! Да, и постарайся стрелять так, чтобы свод астероида под ними не обвалился и не накрыл наших внизу.

— Слушаюсь, адмирал! — в голосе её послышалась смесь решимости и тревоги. — Я очень постараюсь.

— Вэнс, — добавил я чуть мягче, прежде чем отключить канал, — я не сомневаюсь в тебе. Просто действуй.

— Приняла, — коротко ответила она, и я услышал, как изменился тон её голоса — уже не растерянный, а собранный, деловитый, будто она, наконец, отбросила сомнения и переключилась в тот самый режим, в котором работала лучше всего. — Искин, перенастроить орудия главного калибра на сектор пролома, угол снижения максимальный. Целиться выше, что не задевать основание туннеля.

— Выполняю, — коротко отозвался искин.

Не успел пролететь и пары метров, как находившийся справа от меня его корпус линкора вздрогнул, выпуская плазму из орудий головного калибра. Заряды плазмы, оставляя за собой короткие ослепительные росчерки, устремились в сторону пробитого отверстия в станции и почти сразу накрыли скопление дроидов там. Ответный огонь оттуда по истребителям резко сократился, но линкор не останавливался, продолжая раз за разом отправлять плазменные заряды один за другим, методично выравнивая поверхность астероида немного дальше пролома.

Сам я к тому моменту уже подлетал сбоку к пробитому отверстию, но решил не спускаться внутрь сразу, а сперва добить всех оставшихся наверху дроидов-скорпионов — иначе, спустившись, я рисковал получить выстрелы в спину.

Линкор прекратил стрельбу, когда я как раз аккуратно посадил танк на неровную, испещрённую свежими кратерами поверхность астероида. Слабая, но вполне ощутимая сила притяжения. Держала меня на поверхности. Под ногами похрустывал застывающий шлак, и с каждым моим шагом поднималась с поверхности пыль. Быстрооседающая обратно на поверхность астероида.

Первый дроид-скорпион выскочил на меня совершенно внезапно, из-за нагромождения обломков, когда я этого меньше всего ожидал. Его корпус, низкий, вытянутый, ощетинившийся по бокам двумя короткими стволами и хвостовым манипулятором, действительно напоминавшим ядовитое жало, был густо присыпан пеплом, которого сейчас в избытке хватало на всей поверхности астероида: пепел от оплавленного камня и пыль, копившаяся на поверхности астероида тысячелетиями. Из-за этого серого налёта дроид почти сливался с изрытой воронками поверхностью, и я успел заметить его лишь за долю секунды до прыжка, тёмный силуэт, вдруг отделившийся от общего пепельного фона.

Дроид прыгнул на меня резко, без предупреждения, целясь одновременно и корпусом, и стволами, и я отреагировал не столько рефлексом, сколько с помощью обострённого пси, что не раз спасало мне жизнь в бою куда раньше, чем срабатывало обычное зрение. Уклоняясь от прыжка и одновременного выстрела вбок корпуса танка, я, почти не задумываясь, ответил, всадив в противника две ракеты почти в упор. Взрыв разметал обломки скорпиона по сторонам, часть из них с сухим стуком ударилась о силовую защиту танка, но это не особо помогло, и обломки ощутимо застучали по броне, впрочем, не причинив танку никакого вреда.

Истребители, заметившие, что я начал зачистку, тут же приблизились, снижая скорость и перестраивая заходы так, чтобы не задеть меня случайным огнём. Ещё два дроида-скорпиона — полуразрушенных, оплавленных, с покорёженными конечностями, к моему немалому удивлению, оказались боеспособны. Мы добили их совместно: я из пушек танка, а истребители точными залпами сверху, накрыв их перекрёстным огнём, от которого тем уже было не увернуться.

Когда последний из дроидов замер, застыв на камне оплавленной грудой, я на мгновение позволил себе перевести дыхание, насколько это вообще было возможно. Затем, не давая себе времени на долгие раздумья, я развернул танк к пробитому отверстию и, недолго думая, спрыгнул вниз, в темноту туннелей станции, где по-прежнему вёл бой с дроидами скорпионами лейтенант Баренс.

И тут же получил практически в лоб заряд плазмы от дроида-скорпиона, засевшего на потолке и удерживавшего там позицию. Силовая защита танка выдержала, погасив основную часть энергии, но индикатор щита на панели сразу же мигнул, окрасившись из зелёного в жёлтый. Это было первым предупреждение о том, что бой предстоит не самый лёгкий.

Дроид расположился почти на самом краю пробитой в потолке дыры. Приземистый, покрытый аграфской блестящей бронёй корпус, два коротких плазменных ствола по бокам и хвостовой манипулятор, тускло отсвечивающий металлом, — именно он и всадил в меня этот первый заряд. Ответил я без раздумий, со злостью, которая мгновенно перекрыла первый укол растерянности: две ракеты сорвались с плечевых установок почти одновременно и улетели к цели.

Такого сюрприза не ожидал никто. Ни сам дроид, ни абордажники, вжавшиеся в укрытия по всему ангару. Никто из них попросту не предполагал, что здесь, вообще может оказаться танк, да ещё и открывший огонь только появившись.

Ракеты ударили в дроида и частично в свод ангара рядом с ним. Потолок брызнул крошевом из осколков и оплавленного камня, а сам скорпион, потеряв опору, сорвался вниз. Однако системы его, судя по всему, оставались частично исправны. Он уже в падении он развернулся и вновь открыл огонь, посылая в меня заряд за зарядом. В долгу я точно не остался, плазменные орудия танка отозвались практически синхронно, и то, что мгновение то, что ещё недавно было боевым дроидом, превратилось в бесформенный, оплавленный кусок металла, продолжавший падать на пол ангара.

А хороши у танка пушки, — отметил я про себя с мрачным удовлетворением, одновременно разворачивая корпус и осматриваясь.

Открывшаяся картина откровенно не радовала. Больше десятка дроидов-скорпионов облепили потолок ангара, и оттуда методично вели огонь по абордажникам внизу. Оставшиеся в живых абордажники укрывались корпусами абордажных ботов и оттуда вели ответный огонь. Раньше им хоть немного помогали орудия самих ботов, но сейчас почти все эти орудия уже были выведены из строя. Да и самим ботам крепко досталось, особенно тем, что совсем недавно прибыли с рейдеров и не успели толком закрепиться на позициях. Обшивка одного из них была изрешечена настолько, что сквозь пробоины пробивался свет аварийного освещения изнутри.

Покинуть ангар дроиды-скорпионы никому не позволяли, и это отчётливо понимали и пилоты абордажных ботов, и сами абордажники отстреливались с явным чувством, лишь бы не попасть под очередной залп. Эту проблему нужно было решать немедленно, счёт шёл на секунды.

Одна за другой из плечевых ракетных установок танка стали срываться ракеты, уходя к потолку. Целился я даже не столько по самим дроидам — те были слишком подвижны, постоянно меняли позиции, сколько по потолочному своду вокруг них, стараясь обрушить саму опору под скорпионами. Один за другим они срывались вниз, теряя устойчивость от взрывов рядом и под собой, и падали на пол ангара. Однако очень скоро дроиды, а точнее, тот, кто ими управлял, быстро сориентировались, и огонь оставшихся наверху скорпионов сосредоточился на мне. Силовая защита танка начала проседать куда быстрее, чем хотелось бы, индикатор пополз через жёлтый сектор к красному, но я тоже не собирался оставаться в долгу и продолжал бить по потолку, пока не сбил оттуда последнего дроида скорпиона.

К этому времени танк мягко опустился на каменный пол ангара.

— Лейтенант, ты жив? — вызвал я по связи, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Адмирал? — в динамике раздался откровенно удивлённый, чуть хриплый от усталости голос лейтенанта. — Так это вы в танке?

— А кого ты ждал, лейтенант? Доклад о состоянии быстро!

— Не знаю… — Баренс на мгновение замолчал, будто собираясь с силами, и когда заговорил снова, в голосе явственно прорезалась горечь. — Адмирал, ситуация критическая. Мы окружены. Я потерял ранеными и убитыми больше половины оставшегося личного состава. Сам ранен, левая рука не слушается толком.

Где-то на фоне его слов я различил стон, короткий сухой кашель и звон металла это, судя по всему, кто-то из его бойцов пытался перетащить раненого товарища подальше от простреливаемого участка.

— Значит, лейтенант, слушай мой приказ очень внимательно.

— Слушаю, — коротко отозвался он, и я услышал, как он всё же постарался придать голосу твёрдость.

— Забираешь учёных в первую очередь, вместе с ними раненых и немедленно вылетаешь к линкору.

— Адмирал, мы уже пробовали, — с явным сомнением возразил лейтенант. — Скорпионы сразу атакуют боты, стоит только начать взлёт. Да и наверху их, кажется, ещё больше, чем мы думали.

— Не смей перебивать адмирала, когда я отдаю приказ! — жёстко оборвал я его. — Все дроиды наверху уже уничтожены. Этих, оставшихся, я сейчас беру на себя. Линкор рядом, ты обязан вытащить учёных любой ценой. Как понял меня? Повтори приказ?

Пауза на другом конце связи растянулась на пару секунд дольше, чем следовало бы, — я буквально слышал, как Баренс борется с собственными сомнениями.

— Любой ценой доставить учёных на линкор, — повторил он наконец, и голос его дрогнул. — Но как же вы, адмирал? Мы не можем просто…

— Выполнять приказ! — рявкнул я, вкладывая в голос всю жёсткость, на какую был способен в эту секунду. — Можешь считать это моим последним приказом. Да и забирай всех, кто ещё боеспособен, нечего вам здесь делать. Всё равно боекомплект у вас на исходе.

— Есть выполнить приказ, — отозвался Баренс.

— Выполняй приказ! — рявкнул я на него. — У тебя совсем мало времени. Кто знает, сколько дроидов у них ещё в запасе.

— Есть! — на этот раз ответил он коротко, хотя я отчётливо расслышал в этом единственном слове несогласие с полученным приказом, и с тем, что ему приказали оставить здесь своего командира.

Сам я в этот момент уже вышел из-за корпуса ближайшего абордажного бота и отправил ракету по приближавшемуся ко мне дроиду-скорпиону, а следом открыл огонь из пушек танка по второму, метнувшемуся сбоку. Спустя несколько секунд я услышал, как один за другим начинают запускаться двигатели абордажных ботов позади меня, и рванул вперёд, продолжая непрерывно стрелять и выпускать ракеты, стараясь оттянуть на себя как можно больше внимания.

Дроиды один за другим выныривали из-за укрытий, появлялись из-за стен и из естественных ниш, порой казалось, что сама станция извергала их из себя. Однозначно было понятно, что аграфы бросили если не всех, то большую часть дроидов сюда, чтобы отбить учёных. Вскоре обе ракетные установки на плечах танка опустели, и я тут же сбросил их, пустые контейнеры лишь сковывали движение, а маневрировать сейчас требовалось активно, постоянно меняя направление, потому что силовая защита беспрерывно пищала тревожным сигналом и твёрдо находилась в красной зоне. Укрыться я себе позволить не мог: моей единственной задачей оставалось непрерывно отвлекать скорпионов на себя, не давая им сосредоточиться на взлетающих ботах.

Пушки танка непрерывно посылали заряд за зарядом в противника. Искин раз за разом бесстрастно фиксировал попадания, в броню, по силовому полю, по опорам, но их не становилось меньше, будто скорпионы плодились прямо из теней ангара.

Один за другим начали взлетать абордажные боты, и дроиды тут же переключили внимание с меня на них. Но не тут-то было. Из активной обороны я мгновенно перешёл в контратаку, не прекращая стрелять и одновременно наваливаясь на тех скорпионов, что отвлеклись на взлетающие машины. Вот только скорострельности моих орудий откровенно не хватало, да и они вот-вот должны были отключиться от перегрева, предупреждающий сигнал об этом на панели горел уже давно.

От безысходности я подскочил к ближайшему скорпиону и что было сил пнул его тяжёлой опорой танка. Тот, после подобного кощунства, отправился в полёт по широкой дуге и сразу же прекратил стрелять, видимо, никто и никогда ещё не сражался с этими машинами подобным образом, используя их в качестве футбольного мяча. Я мгновенно понял, что это на удивление эффективное средство борьбы с ними, тем более что все скорпионы находились сейчас близко друг от друга и от меня. Наверное, это был самый зрелищный и одновременно единственный в истории Содружества футбольный матч, где я оказался единственным игроком одной команды, а скорпионы другой. Вот только я играл весьма грубо, и они разлетались в разные стороны от каждого моего удара.

Этот скоротечный, отчаянный матч позволил трём абордажным ботам один за другим покинуть ангар. Они, конечно, получили по пути несколько серьёзных повреждений и пробоин в обшивке, но всё же сумели вырваться со станции и улететь наверх.

Дотянут, — подумал я, провожая взглядом удаляющиеся силуэты, и почти одновременно с этой мыслью осознал две неприятные вещи разом: я остался один на один с десятком боевых скорпионов аграфов, и одновременно получил красную карточку. Пушки танка только что отключились от перегрева. Силовая защита за время футбольного матча немного восстановилась, но по-прежнему оставалась на границе красной и оранжевой зон.

Скорпионы, будто повинуясь единой команде, разом развернулись в мою сторону, и в этот момент я отчётливо понял: это мой последний бой.

Скоро вы узнаете, как сражается и умирает Алекс Мерф, — мысленно обратился я к аграфам.

В ответ скорпионы начали одновременное движение ко мне, разом открыв огонь из всех стволов. А хорошо же я их разозлил, — мелькнула у меня мысль, пока я одновременно смещался с линии огня, стараясь двигаться в сторону разбитого абордажного бота, там я рассчитывал хоть на несколько секунд укрыться и дождаться, пока остынут перегретые орудия. Но добраться до бота мне было не суждено. Силовая защита рухнула окончательно, а обратный отсчёт на экране безжалостно сообщал, что орудия танка вернутся в строй только через минуту с лишним. Вот только этой минуты у меня не было совершенно.

Скорпионы дружно сосредоточили огонь на одной из ножных опор танка. Сперва индикатор опоры окрасился в тревожный жёлтый, а спустя пару секунд — в красный. В это время я находился в движении и почти сразу рухнул на пол ангара лицом вниз, ощутив всем телом, как корпус машины содрогнулся от удара.

Скорпионы всей толпой набросились на упавший танк, продолжая непрерывно стрелять. Почти все индикаторы на панели передо мной вспыхнули жёлтым или красным разом, будто внутренности кабины вдруг зажглись праздничной, но крайне зловещей иллюминацией. К моему собственному удивлению, броня всё ещё держалась, хотя внутри танка неожиданно стало очень жарко. Впрочем, с помощью ручных манипуляторов я всё же сумел перевернуться и даже успел схватить и разорвать на две части одного из обнаглевших, слишком приблизившихся скорпионов. Одновременно в кабине стало прохладнее.

Взглянул на индикаторы и понял, почему в кабине внезапно перестало быть жарко. Броню пробили в нескольких местах, и из открытого космоса, внутрь кабины начал проникать безжалостный космический вакуум. Сработала защита от химического заражения, и мне налицо опустилась и приклеилась маска. Дышать стало гораздо легче.

Впрочем, я и раньше прекрасно понимал, отправившись сюда, что эта дорога в один конец. Космос убивал быстро и практически безболезненно. Мне оставалось совсем немного.

Мысленно я прощался с близкими. Перед глазами всплыло воспоминание, как я обещал жене вернуться живым, но сейчас понимал, что выполнить его не смогу. Однако никто теперь не сможет обвинить их или меня и заявить жёнам, что я предатель. Стало моей последней мыслью. Становилось всё холоднее. Одновременно с помощью нейросети я отдал команду на разгон реактора танка и закрыл глаза. Мои силы бороться закончились, я устал, и мне хотелось отдохнуть…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.