Армия драпала. В спину нам дышали чёрные гусары, постоянно моросил мерзкий осенний дождик, дороги превращались в непролазную грязь. А мы отступали к Неману.

Настроение в армии было почти похоронное. Ещё бы, бросить всё на полпути к победе, оставить вражескую армию зализывать раны. Никто не понимал, глупость это или измена, даже офицеры, а когда с фельдъегерями дошло известие из Петербурга о том, что государыне нездоровится, вся армия затаила дыхание.

Я-то знал, что государыня поправится, и что Пётр и дальше будет ходить в наследниках, а вот у местных такой уверенности не было. Болтали, впрочем, об этом только шёпотом, иначе можно было нарваться на крупные неприятности. «Непристойные слова о здравии» императрицы могли принести проблем не меньше, чем слух о моём происхождении, так что я подобные разговоры пресекал.

Благо, капральские галуны, нашитые на рукава, давали мне возможность пользоваться властью.

Хотя положение у меня было довольно странное. Капрал без капральства, уже не солдат, но ещё и не унтер. В роте четыре капральства, вакантных мест нет, и появиться они могут только в том случае, если кто-то из капралов умрёт или выйдет в отставку, что во время войны почти невозможно.

Так что я пока продолжал нести службу в точности, как нёс до этого, потихоньку перенимая науку Тимофея Иваныча, который взялся за меня, точно за сопливого рекрута.

— Ты, Вася, слушай, что люди-то говорят, да мотай на ус, — втолковывал он мне. — За каждым пригляд особый нужен. С кого строже спросить, к кому, наоборот, добром.

Короче говоря, преподавал ускоренный курс солдатской психологии на живых примерах, и надо признать, психологом он был неплохим. Свои три артели он держал если не в ежовых рукавицах, то достаточно крепко, его уважали и слушались. Меня пока только уважали, а вот с послушанием было не всё так гладко.

Для очень многих я всё ещё был прежним Васей, которого можно попросить написать письмо или разобрать замок фузеи, с которым можно поболтать о пустяках и спросить совета, и даже золотые галуны на моём кафтане не помогали изменить отношение.

Хотя я даже обзавёлся ими не сразу.

Как и всё прочее, нашивки пришлось покупать за свой счёт, у маркитанток, дерущих втридорога. Отдал чуть ли не половину жалованья, но маркитантка по имени Настасья божилась, что это настоящее золотое шитьё, и я купился, а потом весь вечер пришивал их на рукава кафтана и камзола. По образцу, любезно предоставленному Иванычем.

Шить вообще приходилось часто, форма наша после похода и сражения так и норовила расползтись по швам, и её постоянно приходилось латать. Хотя по документам она у всех новая, муха не сидела.

— Ну, Вася, теперь точно муштровать нас начнёшь, — ухмыльнулся Сенька, когда я закончил с вышивкой и разглядывал золотые полоски на рукавах, отличающие меня от простого рядового солдата.

— Думаешь, надо? — спросил я. — Тебе не повредит.

— Давай, Василь Петрович, а то он достал уже зубоскалить, — сказал Егорка. — Кажный божий день одно и то же.

— Слышь, Сенька? Жалуются на тебя, — ехидно произнёс я.

Такие перепалки у нас происходили каждый вечер, беззлобные, мирные. Парни просто выпускали пар, подшучивая друг над дружкой.

— Ну и пущай жалуются, — фыркнул Сенька. — Бить, что ли, будете, господин капрал?

— Егорка, ударь его ты, у тебя рука полегче, — пошутил я.

Посмеялись все, а вот мне было не до смеха, я всерьёз размышлял над заданным вопросом. Бить людей в воспитательных целях… У Иваныча сама постановка вопроса вызвала бы лишь короткий смешок, мол, тут и думать-то не о чем. А я вот думал, понимая, что рано или поздно придётся. И ладно бы придётся бить кого-то чужого, новичков, ещё не забывших вкус мамкиных пирожков, нет же, придётся воспитывать тех, с кем прошёл через огонь и кровь.

Одно только облегчало дело, возрастом я был старше половины роты. Мои ровесники считались уже старыми солдатами, и я воспринимался всеми остальными как старый солдат. Офицеры моего возраста носили уже чин майора или полковника, в зависимости от происхождения и везения.

Поэтому молодёжь слушалась, как привыкла слушаться батьку в родной избе, а вот те, кто послужил чуть подольше и понюхал пороху — проверяли меня на зуб.

— Господин капрал! — окликнул меня на другом привале один из таких старослужащих, Федот. — На минутку!

Мне, пожалуй, повезло, что я попал в артель к Иванычу, а не к ним. Из той артели после битвы осталось пятеро солдат, все служили уже не первый год, а Федот и Ерёма даже ходили бить шведа в прошлую войну. Иваныча они уважали и боялись, а вот меня считали выскочкой, и иногда мне казалось, что это заслуженно.

— Чего тебе, Федот? — остановился я у их костра.

— Да спор у нас вышел, — лукаво улыбнулся Федот, лицо которого было изрыто чёрными оспинами от въевшегося пороха. — Рассудишь нас?

— В чём спор? — хмыкнул я,

— Митька вот говорит, тебе за чёрных гусар галуны дали, — сказал солдат. — Макар говорит, за то, что капитана спас. А Савва говорит, за то, что через лес провёл. Интересно нам, чего это ты такого сделал, что трёх лет даже не отслужил, а галуны повесили.

С подковыркой спрашивал, мерзавец. На лице — улыбка, а глаза льдистые.

— За всё сразу, Федот, — сказал я.

Начали ухмыляться, переглядываться.

— И за кровь? — спросил Ерёма, гадливо улыбаясь.

— За пролитую, — ответил я.

— Мы больше пролили, — пробурчал Макар. — Савву, вон, заштопали и обратно в строй, мол, ходить можешь…

— Я про чужую, — сказал я.

Ответа у них не нашлось, по мне лишь скользнули неприязненными взглядами и я пошёл дальше. Наверное, каждый из этой пятёрки видел себя капралом, как только освободится вакансия, и так бы оно и случилось, назначили бы кого-то из них. Если бы не назначили меня.

Так что мне попросту завидуют. Всё, как всегда, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, обошёл на повороте — жди плевков в спину.

Вечером ко мне подсел Никифор. С таким видом, что я заранее знал — будет что-то просить, и заранее же собирался отказать. Давать ему деньги в долг — всё равно что выкинуть, это весь полк знал.

Но речь пошла не о деньгах.

— Вась… — тихо сказал он, виновато улыбаясь. — Слушай… Можешь за меня словечко замолвить? Чтобы в дозор меня не ставили нынче. Ноги гудят, мочи нет просто.

— Твоя сегодня очередь. Сегодня не хошь — иди меняйся с кем, — пожал я плечами.

— Так не хотят меняться, понимаешь? Я ж по-хорошему прошу, по-братски, а, Вась, — зачастил он. — Мы с тобой вон сколько протопали, как ниточка с иголочкой, ну что тебе стоит, а?

Я усмехнулся. Никифор — тот ещё жук. Говорят, горбатого могила исправит, так Никифора, пожалуй, не исправит ничего, патологически ленив, ненадёжен, азартен. Но свой. Какой бы ни был, а всё-таки свой.

— В дозор пойдёшь, — сказал я.

— Не пойду, — сказал он с той же улыбкой. — Хворый я. Ломает всего.

И поглядел мне в глаза, проверяя, что я сделаю в таком случае. Галуны мои проверял. Все вокруг притихли, делая вид, что заняты своими делами, но я чувствовал, как всеобщее внимание оказалось приковано ко мне.

Можно было бы позвать Иваныча. Старик решил бы всё одной затрещиной, но все бы знали, что решил это Иваныч, а не я. Можно было сделать всё по уставу, доложить капитану о неповиновении в военное время, и Никифора бы прогнали через строй, только за то, что он хотел отдохнуть и попросил меня об услуге, чтобы не стоять в дозоре.

А я хотел, чтобы Никифор встал и пошёл, без Иваныча, без капитана, без лишней мороки. Потому что я сказал ему идти.

— Никифор, друг мой ситный, — сказал я ровным тоном. — Сам говоришь, сколько мы с тобой протопали. А ты так и не понял. Меня налюбить не получится. И скажу тебе: встань и иди, хворь твоя — воспаление хитрости, лечится элементарно.

Он даже не пошевелился. Костёр щёлкнул, выстрелил искрами.

— А не пойду если? — спросил он уже без улыбки.

Готов драться, я это по глазам видел. Вернее, готов получить в зубы, драться со старшим по званию — верный способ закончить жизнь в петле. Получит в зубы, а всё равно не пойдёт, только если сам не решит, что дешевле и проще будет пойти. Значит, бить незачем. Бить, значит, признать, что словами решить не могу.

— Я тебя, дружище, и пальцем не трону, — сказал я. — Хворый если, значит, заботиться надо, пойдём, значит, к дохтуру. Карл Францевич тебе кровь пустит, дурные соки изгнать. А потом клизму двухведёрную поставит, баланс жидкостей восстановить. Авось полегчает.

Никифор помолчал, посмотрел на меня исподлобья. Потом хмыкнул, почти уважительно, встал, отряхнул штиблеты и побрёл в дозор, бормоча себе под нос какие-то не очень лестные эпитеты.

Победа. Вот только радости от такой победы не было.

— Ловко ты его, — сказал Сенька. — Я уж думал, драться станете.

— Дураки дерутся, — ответил я. — А я — капрал.

Пожалуй, впервые за всё время после производства в капралы сказал это без усмешки или иронии.

Иваныч, как оказалось, всё видел и слышал. Подошёл, сел туда же, где сидел Никифор.

— Молодец, Вася, правильно себя повёл, — тихо сказал он. — Никифора хоть смертным боем бей — не переделаешь, к нему другой подход нужен.

— Тошно, Тимофей Иваныч, — так же тихо сказал я.

— А ты как хотел? — устало вздохнул капрал. — Командовать, Вася, это не только привилеи одни, это груз тяжкий. Сегодня одного в дозор отправить не смог, завтра в бой не пойдут, так что строгость нужна, никак без этого. А строгого начальника никто не любит, и чем дальше, чем больше не любят. Или привыкай, или галуны спори.

Спарывать я ничего не собирался. Не для того пришивал целый вечер.

— А любят когда? — хмыкнул я.

— Любят уже опосля, коли живыми доведёшь, да сам живой останешься, — сказал Иваныч. — А может и не любят. На что тебе их любовь, тебе на них не жениться.

— Мне с ними кровь проливать, — возразил я.

— Не самодурствуй, остальное само придёт, — отмахнулся Иваныч. — Не должно солдату капрала любить, солдат капрала бояться должен. Сильнее, чем неприятеля.

Встал, покряхтывая и держась за спину, и ушёл к своему костру, оставляя меня наедине с тяжёлыми думами. Наука его была не про артикул и строй, а про власть, какая она есть в нашем варианте. Это офицер может позволить себе немного эксцентричности, как излишне мягкий секунд-майор Морозкин или двинутый на науке подпоручик Клеркер. Потому что пропасть между солдатом и офицером огромная. А вот капрал себе такого позволить не может, потому что сам вчера был солдатом, и все солдаты это знают, как и то, что сами когда-нибудь могут занять его место. Поэтому слабость проявлять никак нельзя.

А на следующий день о себе напомнила оспа. Слух о ней давно гулял по армии, а вот теперь и сама болезнь добралась до Троицкого пехотного полка. Сначала в виде сплетни, мол, в маркитантском обозе двое слегли, одного уже обсыпало. Сплетню передавали тихо, вполголоса, тревожно.

Тревога передалась и мне, всё-таки в моём времени оспу давно победили, извели под корень, и прививать от натуральной оспы перестали ещё в восьмидесятых, незачем прививать, если даже гипотетическая возможность заразиться отсутствует в принципе. А тут она не щадила никого, ни крестьянина, ни короля. Тут она была в полной силе, и потому рябых тут было полно, разве что некоторые дворяне скрывали шрамы белилами и прочей косметикой. Рябых оспа больше не тронет, и это единственный вариант уберечься от болезни, которая выкашивала целые народы.

У меня вот никакой защиты не было. Ни рябого лица, ни прививки. И мытьё рук тут не особо поможет.

— Свят-свят-свят… — забормотал Кирилл, как только новость добралась до нашей колонны. — Это ж мор…

Егорка побледнел, Косой перекрестился размашисто, даже Трифон нахмурился и ссутулился.

— Отставить, — сказал я. — От нас до маркитантского обозу полверсты. Туда не ходим, к маркитантам не суёмся, к другим ротам тоже лучше бы не ходить. Толпами не собираться.

— Опять кипячёную воду пить? — спросил Сенька.

Не поможет, оспа передаётся иначе. Но пусть лучше хватаются за соломинку. Зато хоть животом страдать не будут.

— Ну пей кипячёную, — сказал я. — Здоровее будешь.

— А коли к нам оспа перекинется? — спросил Егорка.

Непременно перекинется. В тесной колонне, в грязи, в голоде, вирус дорогу найдёт.

— Не боись. Пронесёт, — сказал я, сам не веря в свои слова.

Иваныч поглядел куда-то вдаль, по-старчески пожевал губами.

— Плохо, на марше-то… — сказал он. — Ты, Вася, приглядывай за всеми. Кто занеможет, сразу к доктору веди, понял? Сам-то чистый, вон, не болел же?

Этим же доктором я пугал Никифора. При всём честном народе. Карл Францевич, конечно, не станет лечить оспу двухведёрной клизмой, но солдаты и так ему не доверяли.

— Не болел, — хмуро ответил я.

— Плохо. Это рябым не страшно, — вздохнул Иваныч. — А ты поберегись, от хворых-то подальше держись. А то сгинешь ни за грош.

К полуденному привалу тревога немного отступила. Тем более, что разговор сам собой свернул на то, почему мы драпаем, хотя должны были наступать, а это волновало солдат сильнее, чем оспа в маркитантском обозе.

— Измена это, братцы, — толковал Ерёма с уверенным видом. — Мы ж победили, немца побили, погнали. А нас — назад. Кто ж так велит? Предательство и есть.

— Фельдмаршал, что ли? — спросил кто-то.

— Может, нет. А может, да. Слыхали, что фельдъегеря привезли-то? — Ерёма понизил голос. — Бают, государыня плоха совсем. Не сегодня-завтра, говорят…

— Замолкни, — оборвал я его строгим тоном, не терпящим возражений.

— Чего замолкни? За что купил, за то и продаю, фельдъегеря болтали…

— То и замолкни. Что они болтали, ты пересказываешь, потом ещё кому перескажут, и явится за тобой даже не профос, а кое-кто похуже, — сказал я. — Языком про здравие не мели. За это тоже спрос особый.

— Так все болтают, — фыркнул Ерёма.

— Вот за всеми и придут, — сказал я. — Поправится она, государыня-то.

— Тебе-то знать откуда? — спросил он.

— От верблюда, — ответил я. — Откуда и ты знаешь, что помрёт, из головы придумал. Про другое болтай сколько хошь, а про государыню языком не мели. Понял меня?

Я видел, как скрипят шестерёнки у него в мозгу, как он прикидывает, стоит ли связываться.

— Понял… — протянул Ерёма. — Больно ты строгий стал, Гусев. Не успел галуны пришить, а уже строишь из себя невесть что.

— Строгий… Жив останешься — спасибо скажешь, — ответил я.

Тему замяли, будто и не было ничего. Теперь будут молчать при мне и шептаться без меня, но мне так даже проще. Вот только на душе всё равно было муторно, потому что я своих людей не убедил, а просто напугал. Власть моя, и без того эфемерная, держалась только на этом.

К вечеру полк вышел к безымянной речушке, через которую был перекинут один-единственный мост, и армия вынуждена была толпиться здесь, как в узком бутылочном горлышке. Обозы останавливались, возницы кричали друг на друга, колонны одна за одной перебирались на тот берег, там же и останавливаясь.

Мимо нашей колонны шли отставшие из соседнего полка, немолодой капрал гнал отстающих длинной ивовой веткой, точно деревенский пастух.

— Дядька Семён, ноги уж не держат, дай передохнуть… — взмолился один из отставших, парень с серым землистым лицом, на котором уже можно было заметить свежие оспины.

— Иди уже, — устало вздохнул капрал. — Вон, за мостом отдохнёшь.

Парень сделал ещё несколько шагов, всхлипнул как-то и рухнул в грязь, на колени. Остальные рядом с ним встали, пошатываясь от усталости.

Капрал постоял, глядя на них со вселенской тоской во взгляде, провёл рукой по лицу.

— Ну несите его тогда, — пожал он плечами. — Некогда рассиживаться.

— Дядька Семён… — выдохнули его подчинённые.

— Неясно я сказал? — рыкнул капрал. — Вон, троицкие уже пялятся. Шагом марш.

Упавшего кое-как подняли, взяли под руки, поволокли к мосту. По щекам больного стекали слёзы, а капрал пробормотал что-то себе под нос и погнал их дальше. В самую густую толпу на дороге только что внесли заразного.

Я отвернулся и пошёл к переправе, считать своих, чувствуя, какими тяжёлыми стали вдруг капральские галуны.

Пруссия оставалась позади, и уходящая армия оставляла за собой выжженную землю. Даже этот злосчастный мост порубили топорами, несмотря на то, что вскоре нам придётся возвращаться той же дорогой.

Никто попросту не верил в наше скорое возвращение. А я, как обычно, помалкивал. Шутил иногда, что ещё немного, и пойдём брать Берлин, но для всех вокруг это воспринималось как обычная солдатская шутка.

Отступление выходило тяжёлым, в разы тяжелее, чем любой из наших прежних маршей. Даже не из-за оспы или немецких гусар на хвосте. Боевой дух упал настолько, что порой казалось, что под Гросс-Егерсдорфом разбили нас, а не пруссаков. Солдаты еле брели по раскисшим от осенних дождей дорогам, периодически дезертировали, лошади падали от недостатка фуража и нам приходилось бросать часть обозов. Короче говоря, фельдмаршала Апраксина поминали такими словами, что даже у меня, наизусть знающего большой и малый петровские загибы, порой алели уши.

А в таких условиях командовать капральством оказалось гораздо труднее, чем я ожидал. Когда солдат знает свой манёвр, знает, куда и зачем идёт и за что сражается, его не нужно подгонять, ему нужно только указать цель, повести за собой. А когда вся армия пытается понять, что происходит, а дисциплина трещит по швам, любой приказ вызывает вполне понятное сопротивление.

Ещё и эта проклятая оспа. Говорили, что в других полках к ней добавилась ещё и дизентерия, но Троицкий полк эта зараза обошла стороной, и я чувствовал некоторую гордость за то, что имел к этому самое прямое отношение.

А вот от оспы я никого защитить не мог, и защититься сам — тоже. Единственное, что я мог сделать в данной ситуации — максимально сократить контакты с больными. Самоизоляция, насколько это возможно в действующей армии на марше.

На плече у меня был шрам от прививки, но это был шрам от БЦЖ, а не от оспы. В детстве я болел ветрянкой, но и это защиты от натуральной оспы не даёт, вирус-то совсем другой. Историю о том, как победили эту болезнь, я более-менее знал, в общих чертах. Прививали себе коровью оспу, втирали в ранки гной от заболевших в лёгкой форме, и тому подобное, но и это мне недоступно сейчас, на марше, пока мы целыми днями месим грязь башмаками, толкаем застрявшие обозы и валимся без задних ног на коротких привалах.

Меня продолжали проверять на прочность.

Из нашей артели беспрекословно слушались моих приказов только Егорка, который вообще никому перечить не смел, Кирилл, который на лету схватывал и понимал суть этих самых приказов, и Трифон, которому на эти обезьяньи игры с установлением иерархии было абсолютно плевать.

Остальные даже в мелочах пытались меня продавить, чем изрядно бесили, до зубовного скрежета. И это артель, люди, с которыми я целый год ел из одного котла. Про остальное капральство даже и говорить нечего.

А Иваныч потихоньку продолжал меня учить. В первую очередь учил считать.

Арифметику я, конечно, знал в разы лучше него, но и мы тут не интегралы щёлкали. Он учил меня считать людей.

— Ну-ка, Васятка, ответь. Поутру просыпаешься — что делаешь? — спросил Иваныч, подсаживаясь ко мне во время привала.

— Умываюсь, портянки перематываю… — начал вспоминать я.

— Людей надо считать, дубина, — осклабился он. — Встали — пересчитал. Выступили — пересчитал. На привал скомандовали — пересчитал. Капрал всё время знать должен, сколько людей у него, где они и что делают. Вот чтобы спросили — сразу ответил. Никифор вот у тебя где?

— Да пёс его знает, опять где-то шляется, — пожал я плечами.

— Во-от! А он к первой роте пошёл, думал, никто не видит, — сказал Иваныч.

— Ну паскудник… — зло выдохнул я.

— Не суть, всё равно вернётся скоро. Но знать надо в каждый момент, понял? А то ночью двое в кусты — шмыг, и до полудня никто не хватится, думают, что с соседней артелью идут, а хватишься — их уже и дырка свись, на десять вёрст утопали, — сказал капрал. — А виноватым кто будет?

— Капрал. Что не уследил, — хмуро сказал я.

— Вот, понимаешь ведь, — усмехнулся Иваныч. — Так что считай, Вася, пока голова не опухнет. Чтобы ночью тебя разбуди, а ты знаешь, кто и где у тебя.

И я считал, постоянно, регулярно. Обходил три артели одну за другой, и считал, утром, днём и вечером. Вставал раньше всех, ложился самым последним. И считал, двадцать три человека, двадцать три головы. Вскоре хватало одного взгляда, чтобы увидеть, что все на месте.

За две недели отступления из нашего капральства не сбежал никто, а из соседнего — трое, да так, что разыскать не удалось.

Иваныч же между делом начал передавать мне дела. Незаметно для всех, потихоньку нагружая меня новыми обязанностями. Бумагу какую принесут — «Вася грамотный, ему неси». Спросят, куда дрова сложить — «Гусева спросите». В наряд расписать — «Василий Петрович распишет пусть».

Вскоре я и сам уже не понимал, где кончается его капральство и начинается моё.

— Тимофей Иваныч! А по бумаге-то я кто, всё-таки? — спросил я у него после того, как организовал привал, а он всё это время сидел на пеньке, пришивая пуговицы к камзолу.

— По бумаге никто, — сказал он, не отрываясь от шитья. — Капрал сверх комплекта. Ходишь при мне, как хвост при собаке.

— Лестно, — хмыкнул я.

— Ты спросил, я ответил, — сказал старик, убирая иголку в подкладку шляпы. — Ты пойми, приказы твои покамест звон пустой. Ты им говоришь, а слушаются потому что меня слышат. И покуда я тут, так оно и будет. Но вот привычка тебя слушать останется.

— А когда тебя не будет? — спросил я.

Он ничего не ответил, только глянул на меня исподлобья, встал потихоньку и пошёл к артели, проверять, как всё организовано. Я только потом понял, что вопрос задал некрасивый и неудачный. С должности тут уходят либо на повышение, либо вперёд ногами. И повышение Иванычу не светило, уж не знаю, за какие грехи.

А оспа добралась и до артели, несмотря на все меры предосторожности.

Проглядели Егорку.

Я проглядел, в первую очередь, хоть и считал себя самым осведомлённым по части медицины если не во всём полку, то, как минимум, в роте. Егорка плёлся в хвосте, и я думал, что он просто устал. Тут и здоровые-то порой с ног валятся.Я и сам порой готов был упасть, шёл дальше на одной только злости, чтобы вернуться сюда в следующем году и навалять пруссакам по первое число.

— Чего квёлый такой, Егорка? — я поравнялся с отстающими и окликнул его, ссутулившегося и едва волочащего ноги.

— Ничего, Василий Петрович, — сказал он и отвернулся. — Иду.

Даже голос у него изменился, стал слабым и тихим ещё пуще прежнего. Я схватил его за плечо, развернул к себе, и увидел то же серое землистое лицо, которое видел на переправе.

Приложил ладонь ко лбу, присвистнул. Лоб у Егорки был горячим, как печка.

— Спину ломит? — спросил я севшим голосом.

— Ага… — кивнул Егорка и тихонько заплакал, без всхлипов, просто слёзы прочертили дорожки на грязных щеках.

Я оттащил его к придорожным кустам и заставил задрать рубаху. По груди шла мелкая розовая сыпь, вполне невинная на вид, похожая на аллергию или какую-нибудь кожную болячку.

— Давно? — спросил я.

— Дня три… — ответил Егорка. — Может, четыре…

То есть, четыре дня он шёл в строю, ел из общего котла, спал рядом с нами, пил из одной фляжки. Четыре дня мой карантин и самоизоляция были бесполезной тратой времени и сил, потому что зараза не ехала за полверсты отсюда в маркитантском обозе, а шагала рядом.

— И какого хера ты молчал⁈ — рыкнул я.

Егорка сжался.

— Дык… Сам же ты говорил… — выдавил он. — У костра тогда, мол, воспаление хитрости, клизму двухведёрную… Я ж не Никифор, я не хитрю, думал, отлежусь просто…

Я застонал и схватился за голову. Я в тот вечер при всём капральстве прямо сказал Никифору — хворый, значит, врёшь. И самый послушный солдат из всего капральства, который вообще никому и никогда не перечил, выслушал и исполнил в точности.

Скрыть всё, само собой, не вышло. К вечеру знало капральство, к ночи — вся рота. Мы все тут как в большой деревне, а в деревне такое не скроешь.

Пятеро старослужащих пришли всей артелью, Федот впереди, за ним остальные, подошли ко мне, молча разглядывая, будто хотели насверлить во мне дырок взглядом.

— Отправляй в обоз его, Гусев, — сказал наконец Федот. — К хворым, пока все не заразились. Сейчас же.

— Нет, — отрезал я.

— Всех нас положить хочешь? — спросил Федот.

Он, по сути, был прав. Оспу, и на что она способна в армии, он видел, за пятнадцать лет службы не мог не видеть.

— Он уже четыре дня больной. Если кто заразился, то заразился ещё вчера, а отправишь его сейчас — толку не будет, только молодого убьёшь, за ним в обозе ходить некому, — сказал я. — Свалят под рогожу к остальным больным, и покуда не помрёт.

— А если ещё кого заразит? — спросил Федот. — Тебе вот откуда знать? Добротой своей десятерых положишь заместо одного.

— Не положу, — сказал я.

Наши взгляды встретились, уступать Федот не желал. Не только потому что боялся оспы. Не желал уступать из принципа.

— А ты кто такой, чтобы решать? — выступил Ерёма из-за спины Федота. — У нас Тимофей Иваныч командует, а ты так — пятое колесо, при Иваныче состоишь.

Ну вот, собственно. Хвост при собаке.

За спиной моей вдруг объявился Иваныч. Постоял немного, пожевал губами, оглядел всех собравшихся.

— Вася сказал — не отправлять, — сказал он негромко. — Стало быть, не отправлять.

И всё. Ветераны постояли ещё секунду-другую и начали расходиться, Федот только зыркнул напоследок.

Никаких доводов, ни слова по существу проблемы. «Вася сказал», и всё, других аргументов не требуется.

Егорку положили в фуру с ротным имуществом, освободили немного места среди тюков, застелили рогожей. Ходить за ним взялся Иваныч лично, оспой он переболел давным-давно, чуть ли не в детстве, и второй раз уже не возьмёт.

А я вот подойти не мог, и это было самым паскудным. Потому что чистый, непорченый. Бесполезный.

На следующий день ко мне подошёл Кирилл.

— Василь Петрович… Ты б почитал ему, а? Ты ж грамотный, да и книжка Никодимова у тебя, некому больше… — попросил он, чуть замявшись.

Псалтырь так и лежал у меня за пазухой, вместе с неотправленным письмом. На таком марше не до писем.

Взялся читать, куда деваться. Достал разбухшую от влаги книжицу, стоял в грязи, в трёх шагах от фуры, под мелким дождиком, и читал вслух, не веря ни единому слову.

Но других лекарств у меня не было.

Егорка ворочался под рогожей и бредил в жару. Звал маму, звал Дуняшу, бормотал что-то, и у меня не было ни одного средства, чтобы облегчить его страдания.

— Василь Петрович… — позвал он в момент, когда стало чуть легче.

— Тут я, Егорка.

— Коли помру… Матери отпиши? А то она и не знает, где я… — попросил он.

— Сам отпишешь, поправишься и отпишешь, грамоте научим тебя, — сказал я.

Егорка не то вздохнул, не то всхлипнул и затих.

На пятый день лихорадка спала, и по всему телу у него пошли пузыри. Капральство выдохнуло и перекрестилось, жар ушёл, значит, на поправку идёт.

Радость закончилась, когда на очередном раскисшем взгорке фура села намертво. По самые ступицы.

Лошади хрипели и рвали постромки, колёса уходили в грязную жижу всё глубже и глубже. Солдаты обтекали нас и шли дальше, сзади орали другие возницы.

Подошёл ротный обозный, поглядел, сплюнул в грязь.

— Бросайте к чёрту, — сказал он. — Постромки режьте, лошадей забирайте. Чай, не первую бросаем.

— У нас человек в ней.

— Ништо, достанете его, — сказал он и ушёл.

Достанем. Как же, достать Егорку из фуры, значит, положить его и бросить, потому что тащить на себе оспенного никто не станет.

— Толкать надо, братцы, — мрачно произнёс я. — Ну-ка, навались!

Никто не шелохнулся.

Я встал в колею, в грязь, прислонился к телеге, а капральство смотрело. Кто отводил глаза, кто нет. Хоть ори, хоть не ори, толку не будет.

А потом рядом со мной встал Иваныч, молча, даже не поглядев в мою сторону. Дошёл до заднего колеса, где грязи были по колено, и где никто не хотел стоять, потому что до Егорки там было ближе всего, и упёрся плечом в обод.

И тогда пошли все. Трифон встал рядом, за ним Григорий, Андрейка, Сенька, потом и Федот со своими, матерясь в три этажа. Два десятка человек облепили фуру, возница хлестнул лошадей, и мы навалились. Фура выскочила с чавкающим звуком, будто земля её пожевала и выплюнула, и покатилась дальше.

— Пошла, — выдохнул Иваныч.

И встал. Просто встал посреди дороги и не шевелился, а лицо у него сделалось серое, точно эта самая грязь.

— Ты чего, Иваныч? — обеспокоенно спросил я.

— Погодь, Вася, — тихо ответил он. — Обожди. Сейчас я, сейчас…

Он постоял так, не разгибаясь, где-то ещё минуту, а потом очень медленно сделал шаг. Потом второй.

— Идём, братцы, — сказал он. — Чего встали-то…

И пошёл, потихоньку. Ещё восемь вёрст в тот день он отмахал вместе с ротой.

А Егорка выжил. Лицо попортилось оспинами, но он остался жив, и больше оспа его никогда не тронет, а я всё ещё был беззащитен перед заразой.

Иваныч же так и не выпрямился.

Ходил, таскал ружьё, мешок. Садился на привалах медленно-медленно, будто грузил хрусталь, опираясь на фузею или трость. И вставал так же медленно.

Я в конце концов не выдержал, поймал его одного на разговор, хоть это было и непросто.

— Тимофей Иваныч, к дохтуру тебе надо, — заявил я, вперив в него упрямый взгляд.

— Отстань, — отмахнулся он.

— Ты же спину сорвал, — сказал я.

— Ломит малость. Так и я уже не мальчик, — сказал он. — Пройдёт. Не пойду я к дохтуру.

Я выругался себе под нос. Сам стращал Никифора полковым лекарем, а теперь… Один чуть не помер, другой еле ходит.

— Ну-ка, рубаху задери, — потребовал я.

— Может, и портки снять? — фыркнул капрал.

— Задери, говорю, — твёрдо сказал я.

Он поглядел на меня. Долго, задумчиво. Потом повернулся спиной и задрал камзол вместе с рубахой.

Поперёк поясницы, справа от хребта, виднелась свежая опухшая гематома. Не иначе как грыжа. То, что мужики здесь зовут «надорвался», а здесь надорвавшийся мужик, считай, своё отслужил.

— Насмотрелся? — сказал он, опуская рубаху.

— Пойдёшь к дохтуру, — сказал я. — Прямо сейчас пойдёшь, вместе со мной, понял?

— Не пойду, — заявил Иваныч.

— Пойдёшь, — сказал я. — Это не просьба, Тимофей Иваныч, это приказ.

Он снова посмотрел на меня, усмехнулся, покачал головой. Но пошёл. Сам, без понуканий и уговоров. Не удивлюсь, если он только этого и ждал, пока я подойду и сам отправлю его лечиться. Ещё одна наука, быть внимательным к тем, кто рядом с тобой.

Карл Францевич его пощупал, помял, задал несколько вопросов, покивал, побурчал что-то по-немецки, а потом Иваныча отправили в лазарет, к оспенным, дизентерийным и увечным, ко всем, кого армия просто стеснялась бросить на марше.

Ладно хоть оспа ему была не страшна.

Я дошёл с ним до самого лазарета, до фуры, в которой везли раненых и обезноженных, и он долго пытался забраться в неё. Я предложил помощь, но Иваныч мою руку отпихнул, залез сам, и устроился на соломе, глядя на меня сверху вниз.

— Ну, Вася, считать не забывай, — сказал он.

— Тимофей Иваныч…

— Полвека уже Тимофей Иваныч, — буркнул он и отвернулся.

Возница гикнул, тронул поводья, и фура покатилась догонять прочие лазаретные фуры, а я вернулся к капральству.

Двадцать три человека ждали меня. Стояли и смотрели, как я подхожу от лазарета, один, без Иваныча.

Когда я подошёл, Федот шагнул вперёд и снял шляпу, аккуратно, подчёркнуто вежливо.

— Дядька Тимофей велел тебя слушаться, — сказал он. — Командуйте, господин капрал.

На подходе к Мемелю нам стало известно, что фельдмаршала Апраксина отстраняют от командования. Благая весть пронеслась по всей армии со скоростью пикирующего ястреба, многие даже не скрывали своего ликования, вслух произнося то, о чём раньше могли только шептаться по ночам. Так, мол, ему и надо. И солдаты, и обер-офицеры в этом мнении оказались на удивление солидарны.

Новым командующим стал генерал-аншеф Виллим Виллимович Фермор, с которым нам довелось взять Мемель, и к его фигуре на столь высоком посту никаких вопросов не было, несмотря на иноземные имя и фамилию. Поговаривали только, что генерал-аншеф самую малость нерешителен и чересчур осторожен, но лучше уж так, чем оказаться под командованием очередного мясника, не считающегося с потерями. Помирать-то как раз нам, нижним чинам.

В капральстве даже шутили, мол, капрал поменялся — главнокомандующего сняли, давайте, мол, фельдфебеля поменять попробуем. На грани фола шутили, но пока царских имён не звучало, я не вмешивался, а вот если кто принимался болтать про государыню и её семейство, пресекал немедленно.

— А я вот слышал, что государыня нарочно больной сказалась, — тихо сказал Сенька у костра. — Шпиенов половить, значится.

Он думал, я не слышу. Я и впрямь находился чуть в стороне, пересчитывая одеяла в обозе. Я всё равно в очередной раз сбился, так что тенью прошмыгнул к костру, Сеньке за спину, делая страшные глаза для всех остальных. Молчать, мол.

— А когда больной-то сделалась, наследник, получается… — продолжил Сенька, и я схватил его за ухо тремя пальцами.

Сенька завопил, попытался извернуться, схватить меня за руку, но я держал крепко.

— Ну-ка, повтори, чего ты там слышал? От кого? Где? — выкручивая болтуну ухо, сказал я, добавив в голос теплоты и ласки.

— Василь Петрович, да я это самое! Ай! Отпусти! — верещал Сенька, пока остальные в голос над ним смеялись.

— Я вам что говорил? Говорил, про государыню не болтать? — страшно зашипел я.

— Говори-ил! Так я ж чё, я ж про наследника! — взвыл Сенька.

Язык у Сеньки, что помело, слова вылетают раньше, чем до мозга что-то доходит.

— В наряд идёшь, истопником в ночь, понял? — сказал я.

— Чуть что, сразу Сенька! — обиделся он.

— Понял, нет? — я выкрутил ухо ещё немного.

— Понял! Есть наряд! — ответил он, и я разжал пальцы, а Сенька отполз от меня на карачках. — За семью заступаешься, да?

Повисла гробовая тишина. Сенька понял вдруг, что ляпнул что-то не то, зажал рот ладонью. Я смотрел на него, гневно раздувая ноздри, кулаки сами собой сжались.

— Василь Петрович! Не подумавши ляпнул! — взмолился он. — Прости дурака!

Я несколько раз вдохнул и выдохнул. Дурака, не то слово. Такой дурак может и до подвалов Тайной канцелярии довести.

— Три наряда, — сказал я.

— Есть три наряда! — выдохнул он, понимая, что легко отделался.

— А вы… — я окинул артель внимательным долгим взглядом. — Друг за дружкой следите, ясно? Болтовню пресекайте. Болтун — находка для шпиона.

Никто ничего не сказал, виновато опустили глаза. Я постоял ещё немного и вернулся к одеялам.

Нашему полку выпала честь зимовать в Курляндии, хотя я надеялся на то, что мы останемся в Мемеле. Вся армия теперь рассыпалась на отдельные подразделения, которые теперь растекались по окрестным землям, занимая крестьянские избы и бюргерские дома. Кому-то везло больше, кому-то меньше. Самые везучие расположились в Мемеле, Митаве и Либаве, самые невезучие вынуждены были тесниться в латышских деревнях, где никто и слова по-русски не понимал. Нам же достался небольшой городок со старой орденской крепостью Фридрихштадт.

Назван он был так не в честь нашего противника, прусского короля, а в честь какого-то местного герцога, но солдаты всё равно зубоскалили, что жить будем дома у нашего неприятеля.

Я же снова взялся за учёбу, только теперь постигал не мастерство фехтования, а искусство управления персоналом. Всё больше времени проводил с фельдфебелем Климовым, с сержантом Беловым. Познакомился с командирами других капральств, я и раньше их знал, конечно, но теперь вынужден был общаться чуть ближе, как равный с равными. Первым командовал Белов, несмотря на сержантский чин, второе было наше. Третье капральство принадлежало угрюмому седому капралу Темникову, четвёртым командовал сравнительно молодой и улыбчивый капрал Жуков.

Иваныча я тоже не забывал. Навещал, приносил гостинцы, когда не было времени у меня — отправлял к нему кого-нибудь из артели. Старик поначалу ворчал и бесился от моей заботы, а потом смирился, особенно когда я напомнил ему, как он выхаживал меня после порки.

На постой нашу артель определили к вдове кожевника, в дом с земляным полом и огромной печкой, на которой сушились травы. Хозяйка по-русски знала четыре слова — «нельзя», «можно», «спасибо» и почему-то «голубчик», и этого ей вполне хватало, чтобы держать в строгости восьмерых солдат. Егорку, рябого и тихого после болезни, она жалела и подкармливала, Сеньку и Никифора лупила полотенцем, Григория побаивалась и вежливо ему кланялась. Порядок в доме, впрочем, установился отменный.

Зимние квартиры быстро показали, что для солдата безделье опаснее войны, как говорится, безделье — это игрушка дьявола. На марше солдат всё время занят, шагает, тащит, ворочает, мёрзнет, думает, чем бы набить брюхо, а на зимних квартирах у него заводится свободное время, которое большинству солдат девать некуда, и энергия превращается в дурость.

Ещё и наличие в Фридрихштадте корчмы с хлебным вином усугубляло дело, будь это глухая деревня, в этом плане всё было бы проще. Но хлебное вино здесь было, дрянное, зато дешёвое, и уже на вторую неделю зимовки я недосчитался двух казённых одеял.

Считать я выучился быстро и точно, безо всякого калькулятора, память натренировалась вместе с навыком. Уже к вечеру я выяснил, что одеяла утащили в корчму два солдата из соседней артели, тихие вологодские мужики, от которых я ничего подобного даже и не ждал. По артикулу им обоим полагались шпицрутены, и мне достаточно было сказать только слово Климову, чтобы обоих прогнали через строй.

Я не сказал. К телесным наказаниям у меня отношение особое, так что сводил обоих к шинкарю, постоял рядом, пока они, потея и переминаясь с ноги на ногу, выкупали одеяла обратно за полторы цены, и выписал каждому по три наряда на выгребные ямы. А потом собрал капральство и объявил, что казённые вещи я теперь буду тоже считать, до последней пуговицы.

Капральство взвыло, но вещи пропадать перестали, во всяком случае, у нас.

С корчмой же было чуть сложнее, запретить её я не мог, да и не хотел, в солдатской жизни радостей маловато. Но после первой драки с местными я запретил ходить туда поодиночке и оставаться после наступления сумерек.

Гаврила Игнатьевич моё усердие заметил быстро и взялся за моё обучение сам, точно как в прошлом году, когда учил меня махать тесаком.

— Иваныч тебя головы считать выучил? — спросил он, когда я заявился в ротную канцелярию с ведомостью. — Добро, добро… Только рота, капрал, это не только солдаты, вот где рота вся. На бумаге.

Он разложил передо мной табели, и я погрузился в них с той же дотошностью, с какой выискивал несоответствия в бумагах Клеркера.

По списку в роте значилось сто сорок душ, на довольствии — сто пятьдесят две, в строю ежедневно я видел в лучшем случае сотню. И все числа сходились, потому что каждый день кто-то прибывал и убывал, в лазарет, в командировки, в караул, ещё куда-нибудь.

— Главное, Вася, чтобы бумажки с бумажками у тебя сходились, — наставительно говорил фельдфебель.

— А с правдой? — спросил я.

— Не обязательно, — хохотнул Климов. — Правда дорого казне встаёт.

Он ткнул пальцем в табель, в которой были учтены наши мундиры. По табели мундир солдату полагался один на три года, и всё это время числился новым, даже если от мундира остался один воротник. Вот и вся загадка, над которой я бился ещё прошлой зимой.

— Ведомости читать я тебя выучу, — сказал фельдфебель. — Только бумага эта что ружьё, в людей попусту не тычь, не то худо будет и тебе, и другим. Думаешь, не знаю я, чем ты тогда у подпоручика занимался? Знаю, как не знать. Понимаю даже, почему и зачем, только шею зазря не подставляй, других за собой же потянешь.

Я потупился, глядя в ротные ведомости. Ладанка с моими шпаргалками враз потяжелела.

— И ещё одно, — сказал он. — В полки нынче бумаги идут. Сверху, про фельдмаршала и всё, что при нём было. Ты парень заметный, Гусев. Так что пока лучше бы не высовывайся.

— Понял. Спасибо, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Шибко умных армия не любит, Вася, с шибко умных дорого она спрашивает, — добавил он. — Вот и много думать не надо, надо соображать, понял?

Не понял, но на всякий случай кивнул.

Иваныч тем временем шёл на поправку. Вернее, это он так говорил.

В полковом лазарете, который расположился на окраине города в пустом амбаре, я бывал через день. Карл Францевич однажды отвёл меня в сторонку.

— Скажу вам, ему пока не говорил. Жила была порвана, срослась плохо, к строевой службе капрал не годен, — тихо сказал он, поглядывая на перегородку. — По весне будем списывай, с прочими увечными.

За перегородкой было тихо. Слишком тихо. Иваныч всё слышал, каждое слово.

В тот же вечер я истопил хозяйскую баню и приволок туда старика.

— Ишь ты, удумал… — ворчал он, пока я помогал ему стянуть рубаху. — Сам сниму, отстань ты…

— Ага, — согласился я. — Иди, ложись.

Спина у него была исполосована шрамами не в пример сильнее моей, белые тонкие линии почти сливались в сплошную массу рубцов. Поротый, и не раз, и прошёл он не через одну сотню шпицрутенов. Бурная, видать, молодость была у старика.

Я хорошенько его пропарил, потом достал мазь из гусиного жира с перцем, купленную у хозяйки, начал втирать. Иваныч только кряхтел и сопел, уткнувшись лбом в руки. Уже потом, когда мы сели в предбаннике с корчагой кваса, он вздохнул и уставился в стену потерянным взглядом.

— Спишут меня, Вася. А куда я пойду-то? Я ж в полку, сколько себя помню, — глухо сказал он. — У меня и родни-то никакой нет. Сын был, тебе, наверное, погодок. Так и того в шведскую войну осколком убило…

Я не ответил, только вздохнул тяжело. Нечего было отвечать.

А через несколько дней он подозвал меня в лазарете.

— Завтра в строй выхожу, — сказал он спокойно, как о погоде.

— Иваныч, тебе нельзя. Доктор сказал…

— Как сказал, так и забудет, — перебил он меня. — Он хоть и немец, а понимание имеет, бумагу придержит покамест. А ты, Вася, сам гляди, хочешь — капитану доложи, что капрал Монастырский к службе не годен. Твоё право. Даже, наверное, долг твой.

И посмотрел на меня. Спокойно.

— Ничего я не видел, — сказал я. — И не слышал.

— Вот и славно, — сказал Иваныч.

На следующий день он вышел на утренний развод, в полной амуниции, с фузеёй, прямой, как сержантский протазан. Все думали, что это выправка, один только я знал, что прямой он был, потому что согнуться уже не мог.

Климов оглядел его долгим взглядом, нахмурился.

— В строю, значит? — спросил он.

— В строю, Гаврила Игнатьич, — кивнул старик.

— Ну и хорошо, — сказал фельдфебель, а вся рота сделала вид, что поверила.

Капральство снова стало двухголовым, как орёл на гербе. Иваныч стоял на капральском месте в строю, на фланге, я стоял на своём прежнем, солдатском. Только наряды расписывал я, счёт вёл тоже я, с Климовым говорил я. Вечером Иваныч подзывал меня, выслушивал, кивал, наставлял. Присматривал по мере сил, короче говоря. Фузею на плечо ему помогал закинуть Трифон, и всё капральство делало вид, что не видит.

А в конце октября пришла весть, что фельдмаршала Апраксина взяли под арест.

Полк снова ликовал, в корчмах пили за скорый суд, справедливый и неизбежный, и Федот, раскрасневшийся от выпитого, стучал кулаком по столу.

— Теперь-то за каждого ответит! За всех, кого в грязь положили, кто не дошёл! — грохотал он. — Немца побили, а он нас драпать погнал!

— Ответит, непременно ответит! — вторили ему остальные.

Один я не радовался, хоть и пил вместе со всеми. Потому что арест — это следствие, и дознание будет проводиться не только среди адъютантов и генералов, а по всей армии. Климов предупреждал не на пустом месте.

Ждать пришлось недолго, скоро в полк пришли бумаги, и полковая канцелярия шуршала денно и нощно, подчищая хвосты и тёмные делишки перед грядущей проверкой. Офицеров начали вызывать по одному, сначала штаб-офицеров, затем ротных. Поползли слухи один другого чуднее, ищут, мол, тех, кто про отступление знал наперёд, тех, кто болтал, про фельдмаршала, про измену, про здравие государыни.

А я лежал долгими бессонными ночами и вспоминал, что и где успел наболтать. Выходило изрядно.

Тут-то ко мне и пожаловал профос.

Полкового профоса звали Затевахин, и был он разжалован из офицеров, неизвестно, за какие грехи, но грехи, должно быть, серьёзные. Должность профоса, мягко говоря, непочётная, позорная, следить за чистотой, стеречь арестантов и сечь наказанных. Солдаты звали его прохвостом, и я не сразу разобрал, что это не брань, а так они называют должность.

Он явился к нашей квартире средь бела дня, якобы осмотреть отхожие места. Выбритый до синевы, в старом, но чистом мундире. Глаза цепкие, но блеклые, как у рыбы. Профос осмотрел двор, похвалил порядок и как бы между делом присел со мной рядом на завалинке.

— А я с вами давно познакомиться хотел, господин капрал, — сказал он. — Много про вас любопытного сказывают.

Выговор у него был не мужицкий, чистый, не соответствующий должности.

— Всякое брешут, слыхал, — сказал я, прикидываясь валенком.

— Когда брешут, а когда и нет, — улыбнулся он. — Порой всё же сходится. Под Егерсдорфом, сказывают, вы наперёд знали, где пруссак ударит. И про здравие Её Величества судили с большой верностью. Поправилась, как вы и говорили, дай Бог здоровья.

— Это кто ж сказывает? — нахмурился я.

— Люди сказывают, — холодно улыбнулся профос. — Я человек маленький, незаметный, а вижу многое. И слышу тоже.

— Удобно, — только и сказал я.

— К нам в полк аж из штаба армии проверяющие приехали, — сказал Затевахин. — Головы полетят, чины, это как пить дать. Ваканции, значит, освободятся. Понимаете?

— Понимаю, — хмыкнул я.

— Для кого беда, а для кого — возможность. Я вам честно скажу. Мне, вот, к примеру, горжет офицерский вернуть надобно, поручичий, — сказал он. — Одну верную бумагу подать, и вот он, опять на мне. А вы, капрал, с людьми общаетесь, всякое знаете. Болтунов пару назвать, их-то простят, болтун, эка невидаль. А потом и я за вас словечко замолвлю. Что думаете?

Я смотрел в его блёклые глаза и думал, что лестница у нас с ним одна и та же. Только я карабкался с самого низу, из мужиков, а он упал сверху, из поручиков, и где-то тут мы поравнялись. И он готов лезть обратно хоть по головам. И моя голова приглянулась ему первой.

— Я, господин профос, в капралах недавно, — пожал я плечами. — Да и в армии-то без году неделя. Болтунов вы, пожалуй, получше моего знаете. Сами говорите, человек маленький, незаметный.

Он поднялся, отряхнулся. Даже нашёл в себе силы улыбнуться, но холодно, фальшиво.

— Понятно. Ну, кто знал — с тех спросят. А кто знал и не доложил — вдвойне. Вы уж поберегитесь, господин капрал, — сказал он. — Надумаете чего, так где найти меня, знаете.

И пошёл прочь, насвистывая какую-то песенку, а я глядел ему в спину, пока он не скрылся за углом.

Я в тот вечер держался так, будто ничего и не случилось. Проверил караулы, отчитал Сеньку за прожжённый кафтан.

А утром, едва рассвело, во двор влетел денщик капитана Далевского.

— Капрал Гусев! К командиру батальона, немедля! — приказал он.

Спасибо, что не «с вещами на выход».

В этот раз к кабинету премьер-майора Рамзая я подходил один, без поддержки в лице старших товарищей, и оттого в животе поселилось неприятное сосущее чувство. Плохое предчувствие. Ещё и пока шёл, встретил бабу-латышку, идущую к колодцу с пустыми вёдрами, а на самом подходе к квартире премьер-майора из переулка наперерез выскочила чёрная грязная кошка. В приметы я не особо верил, но когда всё складывается к одному, невольно задумаешься.

Денщик Далевского шагал чуть впереди, так что я решил, что все эти плохие приметы предназначались ему. Такой же жулик, как и наш Никифор, а то и хуже. Другие в денщики и не попадают.

Штаб полка расположился в городской ратуше, потеснив местных чиновников. Денщик проводил меня до нужного кабинета, отошёл в сторонку. Обычно я дальше ротной канцелярии не ходил, это уже немного другой уровень. Ранним утром тут никого не было, и оттого вызов казался ещё более странным.

Я постучал, дождался разрешения войти, зашёл внутрь. Премьер-майор Рамзай сидел за столом, массируя виски, вид у него был усталый и измученный, отчего внутри у меня поднялась злая радость, которая тут же затихла, потому что я помнил — если Рамзай в дурном настроении, то жди беды. Капитан Далевский сидел тут же, на краешке стула, и при моём появлении встал.

— Разрешите идти, ваше высокоблагородие? — спросил он.

— Ступайте, Владислав, — сказал майор.

Далевский покосился на меня, я проводил его удивлённым взглядом. Мы с Рамзаем остались наедине, и премьер-майор какое-то время сидел, уставившись в столешницу, словно меня тут и не было. Я молча переминался с ноги на ногу, потом вспомнил, что не доложил о прибытии, но прошло уже несколько минут и это было бы не совсем уместно.

— Знаешь, зачем позвал? — не поднимая глаз, спросил Рамзай.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— И не догадываешься? — хмыкнул он.

— Никак нет, — соврал я.

Вариантов было несколько, и каждый из них не сулил ничего хорошего.

— И о проверке не слышал? — спросил он.

— Немного, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Некогда слухи собирать, капральство в узде держать надобно.

Зато премьер-майор, судя по его виду, с этой проверкой не знал ни покоя, ни отдыха. Расследование шло, и как известно, что наверху — то и внизу, и дознание шло как в свите фельдмаршала, так и в полках. А так как рыльце тут в пушку практически у всех, проверка могла накопать совсем не то, за чем приехала. Оттого все и носились, как ужаленные.

— Капральством вашим другой человек командует, — посмотрел на меня майор. — Тебя сверх штата назначили.

— Помогаю, ваше высокоблагородие! — ответил я чистейшую правду.

— Ну-ну… — буркнул он. — Рассказывай. Откуда про здравие государыни знал. И что поправится она. Свидетелей тому много было, увиливать не надо. Будешь увиливать — по-другому разговор пойдёт.

Увиливать я и не собирался, но и правду говорить тоже нельзя.

— Не знал, ваше высокоблагородие, верил! — выпалил я. — Верил, что поправится.

— Значит, решил увиливать… — тихо пробормотал майор. — Никто не верил, значит, а ты верил?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — ответил я. — Есть у меня иногда предчувствие!

— А что наш разговор тебе сулит, не чувствуешь? — скривился майор.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — снова соврал я.

— Перестань, Василий Петрович, дурака валять, — вмиг посерьёзнел майор. — В Тайной канцелярии будешь дураком прикидываться. Да и то — не поможет.

Я посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу. Вытянутое лошадиное лицо Матвея Лукича не выражало ничего, кроме вселенской скуки.

— Читай, Гусев, ты же грамотный, — он вдруг выудил из ящика лист бумаги.

Я, ничего не подозревая, взял листок в руки и почувствовал, как холодеют пальцы. Донос.

В то же утро я сказался больным, велел меня не беспокоить ни в коем случае, а сам принялся за батальонные ведомости. Корпеть над ними по ночам мне не хотелось, так что я взял запас перьев, чернил, чистой бумаги и принялся за работу, и очень скоро голова у меня заболела по-настоящему.

Тут бы и сам чёрт ногу сломил, в бумагах творился сущий бардак, и Рамзай не просто так называл своего писаря дураком. Так оно, похоже, и было, несмотря на то, что почерк у него был красивый. Писарь путал столбы и строчки, что-то зачёркивал и тут же писал сверху, дописывал сокращениями и непонятными аббревиатурами, и от попыток разобраться, где просто писарская ошибка, а где — улика для знающего человека, голова шла кругом.

Ещё и на душе от такого сотрудничества было мерзко, как будто бы я вляпался в дурно пахнущую субстанцию. И ведь в самом деле вляпался с этим доносом, двумя ногами в жир… Мысли сами собой переходили от ведомостей к доносу. Вариантов, кто его написал, было достаточно, в роте сотня человек, и далеко не со всеми я находился в хороших отношениях, особенно теперь, когда нашил золотые галуны.

Никого не бил, это само собой, хоть в карауле, хоть за нечищенное ружьё, разве что мог прописать шутливый подзатыльник кому-нибудь из молодых. На старослужащих я обычно даже голоса не повышал, разруливая всё спокойно и на словах.

И ведь даже принцип «кому выгодно» тут расследованию не поможет, потому что капрал я только по чину, а не по должности, и взамен меня капралом никого не назначат. Так что здесь сыграла исключительно личная неприязнь, и я не мог даже представить, кто из нашей роты способен на такую подлость. Мне попросту не хотелось верить, что люди, с которыми я стоял плечом к плечу под огнём неприятеля, могут отправить меня на жуткую смерть и пытки в подвалах Тайной канцелярии только потому, что я неприятен им как человек. Человек нраву буйного и непристойного, или как там было…

Не то чтоб я верил в людей. Я давным-давно в них разочаровался, и предательство даже самых близких вызовет скорее горькую усмешку, но лучше от этого всё равно не становилось.

Я попытался даже набросать список тех, кто мог бы желать мне смерти. Долго грыз кончик пера, закапал весь лист чернилами, но не смог написать даже одного имени. Дорогу я перешёл многим, но не настолько, чтобы за это убивать.

В итоге плюнул и принялся подбивать ведомости, так, чтобы комар носа не подточил. Подлог служебных документов, чтоб его.

Три дня я не покидал избы.

Хозяйке через Егорку передал, что занедужил животом, и чтоб меня не трогали, а сам обложился документацией и работал от зари до зари, прямо как в старые добрые времена, в авральном режиме, покуда цифры и буквы не начинали плясать перед глазами как чёрные мухи.

Раз в день ко мне стучался Егорка, приносил хлеба, каши в горшке, ещё чего-нибудь. Пытался докладывать последние новости, чем живёт капральство, но я слушал вполуха, пока ел кашу, и он больше новостями не докучал.

— Василь Петрович, может, дохтура тебе позвать? — обеспокоенно спрашивал он.

— Не надо дохтура, так отлежусь, — отвечал я, изображая больного.

— А чего пишешь-то?

— Письма, Егорка, — врал я, и эта ложь выходила легко.

Он уходил, а я думал, что врать своим выходит всё ловчее, и это явно не тот навык, которым следует гордиться.

Работа оказалась муторная, неприятная и тоскливая, как будто я голыми руками вычерпывал солдатский нужник. Требовалось сделать из этого дерьма конфетку, да такую, чтобы проверяющие проглотили её, не задумываясь. Главное, чтобы не попросили добавки.

Ведомость за отход читалась, как настоящий детектив. Вот тут две пушки бросили, потому что лошади пали от нехватки фуража, а фуража не хватало, потому что его разворовали ещё до взятия Мемеля. Вот тут списано пять пудов муки на роту, которая этой муки в глаза не видела. Вот тут солдат Акимов помер, не сказано, от чего, но я знал — он замёрз в одну из ночей во время отхода.

И мне предстояло всё это переписать набело. Так сказать, недуг позорный в подвиг определить.

Перо скрипело по бумаге, и под этот скрип позор превращался в славу. Брошенные в грязи пушки таким образом сгинули в бою, дескать, оставлены на позиции по причине убыли прислуги и лошадей от неприятельского огня. Разворованный фураж стал утраченным при спешном отступлении под натиском прусских гусар, а солдат Акимов теперь геройски пожертвовал собой, до последнего прикрывая отход товарищей.

Получалось складно и правдоподобно, я даже и не подозревал, что у меня открылся такой талант. Слова ложились одно к одному, и ведомости из вороха перепачканных бумажек превращались в реляции, которые не стыдно и государыне подать. Читаешь, и аж дух захватывает от геройства и доблести бравых солдат первого батальона Троицкого пехотного полка.

На второй день пришло искушение.

Встало за левым плечом, тихо, спокойно, вкрадчиво. Я сидел над столбцами убыли и понял одну простую вещь. Батальонные ведомости целиком в моей власти.

Кто там будет проверять, сколько именно муки утрачено «под натиском гусар»? Никто. При всём желании не получится, гусары опись трофеев не дадут. Впиши я десять лишних четвертей, двадцать, никто и не разберёт. А это уже можно легко обратить в звонкую монету у любого маркитанта. Или сукно. Или вообще — фузею, «утопленную на переправе», продать из-под полы, а за хорошую фузею дают столько, сколько я честным трудом не зарабатываю.

Я ведь при всём своём послезнании беден, как церковная мышь. Хожу в обносках, галуны покупал втридорога, да и с новыми заботами расходов прибавилось, тогда как капральское жалованье — курам на смех. А тут… Такая возможность выпадает нечасто, и я вновь почувствовал проклятый азарт. Это золотое дно, это шанс подняться, деньги нужны даже нижним чинам, даже офицерам…

Я уже потянулся обмакнуть перо в чернила, как вдруг остановился.

Потому что стало ясно, что вот она — черта. Сейчас я вынужден прикрывать чужое воровство под угрозой смерти. Тут я по принуждению, мне выкрутили руки. А вот если впишу хоть одну лишнюю четверть муки для себя — всё, финиш. Никто не принуждал, всё сам, по своей воле, в здравом уме и твёрдой памяти.

А кроме того, каждая лишняя строчка — это ещё одна удавка на моей шее. Рамзай и так держит меня за яйца, а припиши я сверху ещё воровство, это будет ещё один крючок, на который я попался, как тот карась. Рамзай, скотина, умный, ворует чужими руками, как раз-таки моими. А если я буду мараться ещё сверх того, ему будет только сподручнее держать меня на крючке.

Так что перо я отложил, прошёлся по избе из угла в угол, подышал, посмотрел на образок в красном углу, и вписал ровно столько, сколько было велено. Свою мохнатую лапу в казну запускать не стал, там и без меня хватает желающих.

Гордиться тут, конечно, нечем. Но черту я себе провёл и через неё не переступил, и то ладно.

К исходу третьего дня первый батальон у меня был чист, как стёклышко, и я унёс толстенные папки обратно в ратушу, премьер-майору Рамзаю.

Он полистал, поверхностно, не вдаваясь в подробности, кое-где поводил пальцем по строчкам, и на его лошадином лице проступило нечто вроде удовольствия.

— Хорошо… Не соврал Далевский, толковый ты парень, — сказал он. — Ступай пока, завтра за следующей папкой придёшь, писарь тебе подготовит.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я. — А с доношением что? Уговор был.

— Уговор в силе, — хмыкнул он. — Всему свой черёд, Василий Петрович, управишься с бумагами, там и поговорим. Ступай, говорю.

Ага, так и поверил. Из ратуши я вышел с ясным пониманием, что никакой печки для доношения не будет, покуда я жив и работаю на Рамзая. А как перестану быть ему полезен, тогда, может, печка и сыщется, но уже для меня самого.

Обратно я шёл и думал про второй батальон Троицкого пехотного полка.

Отступали мы все вместе, во втором батальоне творилось всё то же самое. Такой же бестолковый отход, потерянные обозы, пушки, умершие солдаты. Вся армия драпала одинаково, и воровали в ней одинаково, сверху донизу, от генерала и до последнего профоса. С одной только разницей, для первого батальона я хвосты подчистил, а вот бумаги второго батальона никто не трогал, на это я готов был поставить все свои деньги.

Потому что вторым батальоном командовал секунд-майор Морозкин.

Тот самый Морозкин, над которым втихую посмеивались за его доброту, мягкий и совестливый человек, который хлопотал за моё назначение, который во время эпидемии не уехал из полка, а остался со своими солдатами. Которого в батальоне уважали.

Не знаю, воровал ли он сам, скорее нет, не такой он человек, но батальон его драпал вместе со всеми, и убыль в бумагах та же самая, если не больше. А переписывать и подбивать под нужный результат некому.

И из того получалось, что когда проверяющие возьмутся за наши бумаги, Рамзай встретит их вылизанными до блеска ведомостями, где и комар носа не подточит, а Морозкин встретит как есть, и спросят не с Рамзая, а с Морозкина. С честного спросят.

Что самое поганое, помочь Морозкину я никак не мог. Чужой батальон, чужие бумаги, тут со своими-то разобраться. Да и как говорится, знают трое — знает и свинья, значит, всплывём все вместе, и я в том числе. Так что мне оставалось только сидеть и смотреть, как жулик выходит сухим из воды, а честный человек влипает на ровном месте.

Наш с Рамзаем союз работал только в одну сторону, это я видел ясно. Мою голову он сберёг только потому, что ему это выгодно, пока выгодно. А чужие головы премьер-майор наверняка считал лишь ступеньками.

Иваныч, само собой, почуял неладное первым.

На четвёртый день он подкараулил меня во дворе, когда я вышел глотнуть свежего воздуха, сходить до ветру и немного размять ноги.

— Как здоровьичко, Василий Петрович? — спросил он.

— Хвораю, Иваныч, животом маюсь, опять, вон, побежал, — неловко соврал я.

— Побежал, ага, — кивнул старик так, что я сразу понял — не поверил ни единому слову. — А бумаги тебе столько, значит, на подтирку, что целыми стопками таскаешь?

Я промолчал. Врать Иванычу не хотелось.

— От кого бумаги, Вась? — тихо спросил он.

— Не могу сказать, Тимофей Иваныч, — поморщился я.

— Не можешь али не хочешь? — допытывался он.

— Не могу, — сказал я. — И не выпытывай, не скажу. Тебе же спокойнее будет.

Он по-старчески пожевал губами, глядя куда-то в сторону.

— Гляди только, не вляпайся… — сказал он. — Ты парень умный. Умные далеко глядят, а под ноги смотреть забывают. Не влезь, куда не следует.

— Не влезу, Тимофей Иваныч, — ответил я.

— Уже вляпался, значит, — невесело усмехнулся Иваныч. — Я, Вася, давно служу, повадку эту знаю. Кому скрывать нечего, тот в глаза глядит, а ты, вон, в сторону косишь, точно Андрюшка наш. Ну, дело твоё. Только уговор — совсем припечёт, не гордись, скажи. Я, вон, догордился… До горба…

Знал бы он только, куда я уже влез, по самую макушку. И ведь Климов мне говорил ровно то же самое.

А что хуже всего, всё это время, пока я разбирался с документацией, капральство тянул на себе Иваныч.

Ему и стоять-то было нельзя. А он, пока я сочинял сказки про белого бычка, целыми днями снова был на ногах, разводил людей, проверял караулы, гонял на экзерциции, одним словом, делал всё то, что последнее время делал я. И три дня моей «болезни» обошлись его спине дороже, чем весь предыдущий месяц.

Я это заметил не сразу, но всё-таки заметил. Когда он в тот вечер садился к столу, медленно и страшно опускаясь на лавку, придерживаясь за столешницу обеими руками. Лицо у него на миг стало таким, что я не выдержал и отвёл взгляд, а он только оскалился.

— Ништо, Вася, у тебя работа нынче сидячая, у меня стоячая, — выдохнул он через силу. — Поглядим ещё, кому хуже…

И я понял, что эта грязная работа оплачивается не только моей совестью. Она оплачивается его здоровьем, которое и так не ахти.

А на следующий день в роту вернулся поручик Ефимов.

Он после Гросс-Егерсдорфа пропал, сказался больным и укатил в обозе куда-то в тыл, где потеплее да посытнее. Пока мы месили грязь и отбивались от прусской кавалерии, поручик отлёживался. А вот теперь, когда полк встал на зимние квартиры, изволил вернуться. Румяный, отдохнувший и с самого утра пьяный, в распахнутой шубе поверх мундира.

Как раз к утреннему осмотру, покуда мы все стояли на улице, жмурясь от яркого солнца и краснея от лёгкого морозца. Осмотр нашего капральства проводили мы с Иванычем, и поручик Ефимов остановился, как вкопанный, глядя то на меня, то на него.

— Та-ак… Я не понял… — протянул он и ткнул пальцем в Иваныча, а потом в меня. — Ты капрал? Или ты? Или двоится у меня?

От него разило перегаром, залитым свежей водкой на старые дрожжи.

— Ваше благородие! — Иваныч вытянулся перед ним, насколько сумел. — Командир второго капральства Монастырский! А это капрал Гусев, сверх штата!

— Непорядок… — буркнул Ефимов. — Порядок должен быть, а это непорядок… И вы вдвоём осмотр проводите?

— Так точно, ваше благородие! — ответил Иваныч.

— Так, а хера ли ты перед офицером стоишь, как потаскуха старая⁈ Смирно! — рявкнул поручик так, что с соседних крыш снялись и улетели перепуганные голуби. — Прямо встань, немощь горбатая, живот подбери! Плечи назад! Ты какой солдатам пример подаёшь, капрал⁈

Я даже и не заметил, как у меня сами собой сжались кулаки. Я бы этого офицера сейчас живо научил уважать старших, этого пьяного труса… Но за нападение на офицера — петля, без вариантов, не разбирая, кто тут прав, а кто нет.

— Виноват, вашбродь! — выпалил Иваныч, пытаясь распрямиться.

Если он распрямлял спину, то потом долго не мог её согнуть. А если сгибал, то потом долго не мог распрямить, и с каждым днём его осанка, его военная выправка, свидетельствующая о многих годах службы, становилась всё хуже, словно груз прожитых лет давил на плечи всё сильнее.

Ефимов же багровел всё сильнее, глядя на Иваныча, да и на весь строй, как на прилипшее к ботинку дерьмо. Хотя из всех здесь присутствующих именно он больше всех подходил под это описание.

— Разрешите обратиться, ваше благородие! — гаркнул я, образцовым строевым шагом приближаясь к нему и отвлекая внимание на себя.

— Чего тебе⁈ — рыкнул Ефимов.

— Разрешите уточнить! Вы же, наверное, устали с дороги? — уже тише, так, чтобы слышал только он, сказал я. — Разрешите проводить до расположения? Чарку водки поднести, так сказать, в знак уважения!

По правде говоря, я бы этому мерзавцу лучше голову раскроил поленом. Я покатал эту мысль в голове, понимая, ясно и чётко, да, раскроил бы без всяких мук совести.

Ефимов непонимающе глядел на меня, но на словах про водку не удержался и невольно облизнул мокрые губы.

— Устал, и правда… — сказал он. — А ты… Как тебя…

— Капрал Гусев, вашбродь! — представился я.

— Гусев… — он наморщил лоб, будто бы что-то припоминая. — Ну, веди. Вы же давно в городе? Если ещё и бабу найдёшь мне…

Ах ещё и бабу… Нет, если пойдём с ним в бой, первая пуля — ему.

Уходя, он ещё и погрозил всему строю пальцем, и Иванычу в том числе. Чарку водки и в самом деле пришлось поручику налить, и он, к счастью, после неё забылся тяжёлым пьяным сном, на лавке, не раздеваясь.

А вслед за поручиком к нам пригнали новобранцев. В тот же день, под конвоем. Серая унылая толпа, полсотни молодых ребятишек и сермяжных мужиков, с обритыми лбами, с котомками за спинами, в лаптях и лохмотьях, продрогшие, перепуганные. Гнали их, как скотину на ярмарку, и они так же покорно брели, озираясь по сторонам.

Климов отыскал меня во дворе чуть погодя, сверился с бумажкой.

— Радуйся, Гусев, в твоё капральство десяток душ определяют, — сказал он без всякой радости. — Из этих вот. Принимай пополнение.

— В моё? — не понял я. — У меня-то и нет никакого, Гаврила Игнатьич.

— Ну ты же понял! — буркнул Климов. — Принимай, размещай. Иваныч поможет. Покамест.

С новобранцами оказалось неожиданно труднее, чем я думал. Мало того, что они совершенно не понимали, где оказались, что делать и как себя вести, так ещё и нехитрую солдатскую науку постигали с таким трудом, будто это квантовая физика.

Опекать их приходилось на каждом шагу, точно курице-наседке.

Их, конечно, обучали чему-то на марше, в рекрутской команде, но спустя рукава, так что эти товарищи всё ещё путали право и лево, не умели шагать в ногу и путались в званиях. Ладно хоть ложкой мимо рта не промахивались.

Толковых из всего десятка оказалось трое — Алексей, Филимон и Тарас, остальные интеллектом не блистали, но оно и понятно, в рекруты сдают кого попало, а не самых лучших и грамотных. Точно как в китайской пословице, что из хорошего железа не делают гвоздей, а из хороших людей не делают солдат.

Но какими бы они ни были, эти новобранцы теперь служили в нашем капральстве, а значит, будут есть с нами из одного котла и стоять в строю рядом. Побеждать вместе с нами и погибать вместе с нами, так что я учил и опекал, обтёсывая деревенских дурней в подобие человека.

У каптенармуса за них даже пришлось поругаться.

Гаврилюк, наш каптенармус, человеком был неприятным и склочным, от него постоянно воняло какой-то мазью или настойкой, и он привык, что солдаты вынуждены перед ним унижаться, чтобы получить хоть что-то пригодное. Ротным имуществом заведовал он, и я достоверно знал, что эта скотина ворует во всю ширь, так, словно пытается скопить на виллу в Швейцарии.

— Ваше благородие, а тут дырка в кафтане… Это что, от пули? — промямлил один из новичков, Захарка, у которого ещё даже усы не росли. — Да и не по размеру он мне, я ж в нём утону…

— Не из благородиев мы, — отрезал Гаврилюк. — Бери, что дают, а то потом и такого не будет. Дырку зашьёшь, ремень потуже затянешь, и ничего…

Я как раз сопровождал молодёжь на склад, за обмундированием. Каждому рекруту полагались рубаха и чулки, штаны, камзол, кафтан, епанча, штиблеты и башмаки, шейный платок, треуголка, портупея, фузея со штыком, тесак в ножнах, лядунка для патронов, ранец за спину, сумка под сухари, фляга для воды. Всё, как водится, не новое, ношеное и не по одному разу, перешедшее по наследству от погибших солдат. Хотя новым рекрутам должны были выдать новое.

— Господин каптенармус, — сказал я. — Не по размеру кафтан. Поменять бы.

— Подошьёт, в городе портные есть, — отмахнулся Гаврилюк.

Я забрал драный кафтан у мальчишки, покрутил в руках. Он уже расползался по швам от ветхости, и даже на тряпки не годился, а этот жук пытался впарить его моим людям. Пожалуй, в армии ничего не меняется за сотни лет.

— Оплатишь портного ему? — хмыкнул я.

— Чего-о-о? — задохнулся от возмущения каптенармус.

— Вот и я так думаю. А ему чучелом ходить? Нормальное дай, говорю, — сказал я.

Захарка смотрел на меня, как на воплотившееся божество. Прежде всё общение с унтер-офицерами у него состояло из криков и зуботычин, по себе знаю. А тут хоть кто-то заступился.

— Много на себя берёшь, Гусев, не кажется тебе? — Гаврилюк вперил в меня пристальный взор, в котором ясно читалась угроза.

Он хоть и старше по званию, но я его не боялся. Да, жизнь он испортить может, но не настолько, чтобы я испытывал перед ним страх. Обозная мышь, тыловая крыса. Почти ко всем ему подобным в полку отношение было снисходительное.

— Не больше, чем ты хапаешь, господин каптенармус, — ответил я сквозь зубы, наклонившись к нему поближе. — Нормальное дай, или ещё раз повторить?

Гаврилюк посмотрел на меня, поморгал, молча развернулся, ушёл вглубь склада. Вернулся быстро, бросил на стол другой кафтан.

— Потом, когда мясо наест, за другим не приходите, — проворчал он.

Кафтан тоже оказался не новый, но хотя бы без пятен крови, дырок и расползающихся швов. Просто местами потёртый, пожалуй, даже лучше моего собственного.

— Так-то лучше, господин каптенармус, — сказал я. — Солдат, меряй, чего встал-то⁈

Большеват, но уже лучше. Хотя бы рукава не висят, как у Пьеро, и на чучело уже не так похож. Ещё не солдат, конечно, нет ни выправки, ни понимания, как себя вести, но уже и не крестьянский мальчишка в отцовских лохмотьях.

Я окинул Захарку внимательным взглядом, проверил ещё раз, всё ли он получил на складе, выпроводил его жестом. С Гаврилюком мы остались наедине.

— Моему капральству и не думай дерьмо втюхивать, понял? — тихо спросил я.

— Да ты что⁈ — рассмеялся Гаврилюк мне в лицо. — И что ты сделаешь?

— Узнаешь, — сказал я. — Думаешь, я не в курсе, сколько и чего у тебя тут на складе числится? И что где лежит? И сколько налево ушло?

Гаврилюк помрачнел, набычился.

— Ты сопляк, не понимаешь, как тут дела делаются, — сказал он. — Не тебе и судить.

Внушение, однако, подействовало, весь десяток рекрутов получил более-менее сносное обмундирование. Нажил себе ещё одного врага, но одним больше, одним меньше, для меня уже было без разницы.

Днём я возился с капральством, ночами продолжал подбивать ведомости для Рамзая. Спать приходилось урывками, по два-три часа в сутки. И когда я обнаружил себя проснувшимся на кипе бумаг, с лицом, измазанным в чернилах, и затёкшей спиной, решил, что продолжаться так больше не может. Ведомости и так были приведены в идеальное состояние, майор просто нагружал меня дополнительной работой, с которой не справлялся его писарь.

Утром я направился к ратуше, снова оставив капральство на Иваныча. Ладно хоть ветераны помогали и наставляли молодых точно так же, как наставляли меня и наставлял я сам Артемия и Матвея. Притирались друг к другу, передавали опыт.

В ратушу я ходил уже почти регулярно, видели это многие. За спиной уже шептались, что, дескать, Васька-то Гусев не просто так туда с бумажками ходит, перед Рамзаем лебезит заради своего капральства, пытаюсь, мол, Иваныча подсидеть, чтобы капральством рулить единоначально. Бред от начала и до конца, но слухи бродили. Кто их распускал — найти не получалось, точно как и доносчика. Старослужащие из капральства скорее сделали бы всё открыто, они и выражали своё неудовольствие открыто, не стесняясь ни меня, ни сослуживцев.

— Разрешите, ваше высокоблагородие? — постучал я и сунулся внутрь.

Уже без прежней нервозности. Как на нелюбимую работу заходил, на планёрку к шефу.

Рамзай пил чай, просматривая какие-то бумаги, не отрываясь от процесса. Парик с завитыми буклями съехал чуть назад, обнажая высокий лоб. Вид у майора был неважный.

— Заходи, Гусев, тут как раз тебе работы привалило, — сказал он, на мгновение поднимая взгляд и возвращаясь к бумагам.

— Вот я как раз об этом и хотел поговорить, — хмуро произнёс я, выкладывая на стол готовые папки.

— Вот как? — удивился майор, откладывая очередной лист.

— Так точно. Мне и в капральстве работы привалило, с пополнением, — сказал я. — Иваныч… То есть, капрал Монастырский… Сдал он сильно, в общем.

— Жаль, хороший унтер, — Рамзай невозмутимо отхлебнул чаю. — Своенравный, но толковый. Ты, значит, за него службу тянешь?

Я прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего. Не стоило это знать никому, особенно командиру батальона. Спишут старика, ещё раньше, чем сказал доктор, и всё.

— Дружен с ним? — спросил Рамзай.

— Так точно, — ответил я.

— За него просить хочешь, что ли? — спросил майор.

Ладно, чем чёрт не шутит. Рамзай хоть и негодяй, но я поработал на него достаточно, чтобы получить хоть что-нибудь в ответ.

— У него, кроме службы, и нет ничего, — пожал я плечами. — Пока служит — живёт, спишут по увечью — помрёт, сгорит, как свечка.

Майор побарабанил пальцами по столу, поправил съехавший парик, задумчиво глядя на меня.

— Ладно. Дальше за тебя писарь поработает, капральством занимайся, — сказал он. — Всё, иди.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я. — Доношение.

— Какое доношение? — картинно удивился премьер-майор. — Донести на кого-то хочешь?

— То самое, — мрачно сказал я. — В печку.

— Понятия не имею, о чём ты, — пожал плечами Рамзай. — А печку денщик с вечера топил. Ступай уже.

Я вышел, понимая, что премьер-майор и не думал сжигать доношение, оно так и лежит у него в ящике, как козырная карта в рукаве. И вытащить его он может в любой момент, даты на нём не указано.

Следующим утром всю роту построили на плацу перед ратушей, совершенно внезапно для всех. Среди бывалых пополз шепоток, что будем выходить в поход, но я не верил, да и многие не верили. Зима только началась. Но нас выстроили и ещё минут двадцать мурыжили ожиданием на морозе, и только потом из ратуши вышел Далевский с Ефимовым и Клеркером.

— Рота-а-а! Равняйсь! Смирно! — прокатилось над ротой.

Старики действовали как единый механизм, новобранцы терялись и путались. Захар потянулся почесать нос в строю и тут же получил локтем в бок от стоящего рядом Егорки. Я одобрительно кивнул. Смирно, значит, смирно.

Далевский кашлянул в кулак и достал из-за пазухи листок.

— Рота! За небрежение в исполнении своих обязанностей, воровство и нерадивость приказано! — громко объявил он. — Каптенармуса Гаврилюка, Семёна Семёновича! Разжаловать в рядовые!

По всей роте прокатился нестройный шум, не то облегчённый выдох, не то удивлённый вздох. Гаврилюка не любил никто.

Но Далевский не закончил. Он достал другой листок и шмыгнул носом.

— Капрала Монастырского, Тимофея Ивановича! — произнёс капитан, и я на миг похолодел.

Списывают старика.

— Произвести в чин каптенармуса! — объявил Далевский. — Капрала Гусева, Василия Петровича! Назначить командиром второго капральства третьей роты! Вольно, разойтись!

Вот тебе и кадровые перестановки. Нет, капральством и так уже фактически рулил я, но теперь это зафиксировано в документах. Но я всё равно испытывал небольшой шок от того, как всё сложилось.

Фельдфебель Климов сразу после построения собрал всех унтер-офицеров роты у себя в канцелярии. Поздравляли, пожимали руки, улыбались.

— Иваныч, поздравляю, с тебя простава, — ухмыльнулсяКлимов. — Я уж думал, всё, капралом так и помрёшь.

— Я и в капралы-то не хотел, — буркнул он, не слишком-то довольный своим назначением.

— С тебя, Гусев, тоже, — сказал фельдфебель. — Хоть ты уже и командовал, а сегодня вот, считай, обвенчали.

— А с Гаврилюком что будет? — спросил я.

— А что ему будет? Ну, может, батогов за воровство всыплют, — пожал плечами Климов. — Он в нестроевых теперь, ему-то что, ну будет обозом править, а не на складе в три горла жрать. Оно, может, даже и к лучшему, что так вышло. Хоть разок честный человек каптенармусом послужит. А то я сколько служу, такого и не видывал никогда.

Мы рассмеялись. Ну да, честный каптенармус всё равно что честный прапорщик, фигура почти мифическая.

Выходило вроде бы складно. Каптенармусом можно служить и с его увечьем, солдата в помощь, чтобы тяжести ворочал, и всё, никаких проблем. Зато у меня теперь забот ещё больше.

Из канцелярии мы с Иванычем вышли вдвоём. Молчал он до самого цейхгауза, подкидывая в широкой ладони связку ключей на кожаном ремешке, тяжёлую, будто разбойничий кистень. Климов отдал её в последнюю очередь.

— Сколько лет в строю, Вася, — вздохнул новоиспечённый каптенармус. — А и не думал, что при сундуках помирать придётся. Всё в бою вперёд всех лез, в первую шеренгу, а оно вишь как…

— Зато живой и в строю, — возразил я. — На нужном месте.

— Ну-ну, — хмыкнул он, отпирая замок и толкая дверь плечом.

Внутри пахло мышами и залежалым сукном. Иваныч постоял на пороге, оглядывая склад так, будто прикидывал, с какой стороны подступиться.

— Ты, Вася, подсуетился? — спросил он, не оборачиваясь. — За меня.

— Я, Тимофей Иваныч, — сказал я.

Хотя лучше было бы соврать. Но врать Иванычу я не любил, и так вокруг меня лжи столько, что скоро сам начну путаться в показаниях.

— У кого просил?

Я не ответил, он всё равно и так знал, просто хотел услышать от меня.

— Меня доктор по весне хотел в увечные списывать, — ровным голосом сказал Иваныч. — Кормят из милости, покуда не помрёшь, ни кола, ни двора. Теперь не спишут, тебе спасибо.

— Ну вот и…

— Только ты чужими руками это сделал, и руки эти теперь нас обоих крепко держать будут, — закончил он.

Иваныч медленно прошёлся по цейхгаузу, разглядывая его, словно поле боя.

— Принимай капральство, Вася. Три артели, три десятка. Своих ты знаешь, свои за тебя в огонь и в воду, как и ты за них. Рекрутов учи, держи в строгости, спуску не давай, им только предстоит людьми-то стать, смотри, кто на что годен, — деловито и быстро заговорил старик. — А стариков пока особо не трогай, но и послабления не давай, пусть служат, как служили. Старики на то и старики, что службу назубок знают.

Новость обежала полк ещё до того, как я дошёл до квартиры, солдатский телеграф работал исправно, не чета фельдъегерской связи.

Складывалось всё одно к одному, лучше и не придумаешь. Васька Гусев таскал в ратушу кипы бумаг. Каптенармуса сняли, взяли под следствие. На его место сел Иваныч, капральство отошло Ваське. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

И что самое поганое, формально всё сходилось. Недостачу у Гаврилюка взяли не с потолка, всё это было в тех самых ведомостях, которые я заполнял своей рукой. И приход с расходом по цейхгаузу тоже. Доносил я или нет — никого не волновало, бумагу писал я.

В капральстве по этому поводу особой радости не было. Григорий молча хлопнул по плечу, Кирилл сдержанно поздравил.

— Ну, заживём теперь, да, Вась⁈ — сунулся ко мне Никифор. — Теперь всех в бараний рог! Мы ж при силе!

— При какой ещё силе? — хмыкнул я.

— Так при твоей! — воскликнул он.

После обеда я выстроил всё капральство на заднем дворе, три десятка людей, три артели. Семеро своих, десяток новичков-рекрутов, бестолково топчущихся на месте. Пятеро стариков. И остальные, серая масса. Все даже стояли по-разному, капральство выглядело сшитым из четырёх кусков уродцем.

Говорить я решил недолго, речами тут не поможешь. Но донести свою позицию нужно.

— Служба прежняя, порядки прежние, — объявил я. — Кто службу знает, тому от меня беспокойства не будет. Кто не знает — научу.

— Научишь… — негромко фыркнул Ерёма. — В ратушу сбегай сперва, спроси, чему учить.

Федот смотрел мимо меня, сквозь меня, будто не замечая. Не поддержал, но и не осадил своего. Митька с Савелием поглядывали на дырку в заборе, Макар открыто ухмылялся.

Я медленно выдохнул, подошёл к Ерёме вплотную. Мужик это был кряжистый, на голову ниже меня, сплетённый из жил, ходил бить шведа ещё в прошлую войну.

— Повтори, — холодно сказал я.

И он повторил, громко, разборчиво, чтобы никаких сомнений не осталось.

— Рамзаев прихвостень ты, капрал, вот ты кто, — процедил ветеран. — Иваныча подсидел, чтобы над нами начальником встать.

Строй перестал дышать.

За подобные слова, сказанные унтер-офицеру при исполнении, артикул полагал немало. Мне достаточно было сказать два слова Климову, и Ерёму прогнали бы через строй, через всю роту. Он знал это не хуже меня, и потому сказал всё вслух, в лицо. Пожалуюсь — грош цена моему капральству, моей власти. Проглочу — то же самое.

Так что я его ударил. Хорошо ударил, прямо в душу, приложил от души, так, что Ерёма согнулся, хватая ртом воздух, а капральство наконец выдохнуло.

Плохой способ управления, сам знаю, но другого тут и не признавали. С такими, как Ерёма, все другие способы бессильны. Я смотрел, как он судорожно пытается вдохнуть, а сам думал о доносе. Как же там… Самовольно чинит над людьми расправы, сверх всякой меры строгость употребляет, ударить может кулаком, сапогом или даже прикладом… Ещё один пунктик в копилку.

Когда Ерёма наконец отдышался и встал обратно в строй, глянув на меня исподлобья, я заметил в его взгляде среди всего прочего проблеск уважения. Он и сам сделал бы так же.

— Капральство! Вопросы есть? — спросил я, обращаясь ко всем сразу. — Вопросов нет. Разойтись.

И казалось, началось всё довольно неплохо. Вот только следующим же утром я недосчитался одного из рекрутов, Захарки, из-за которого ругался с каптенармусом. Ушёл, собака, с тесаком и фузеёй, посреди ночи, как только увидел возможность уйти.

— Доложить надо, господин капрал, — сказал мне Федот. — По артикулу.

Побег вооружённого солдата — происшествие чрезвычайное, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, и я вполголоса матерился, стремительным шагом отправляясь докладывать о побеге отцам-командирам. Сопровождали меня Григорий, Трифон и Федот, служивший в одной артели со сбежавшим Захаром. Зря, пожалуй, этого сопляка отправили в артель к старослужащим, но решал это не я.

— Кто с ним последним разговаривал? — расспрашивал я на ходу Федота.

— А я ему чё, сторож? — грубил старослужащий.

— Не зли, Федот, — процедил я. — Твоя артель, ты в ней старший.

— Ерёма ему вчера сказал… Пару ласковых, — тихо пробубнил Федот.

— По поводу? — спросил я.

— Молодой за тебя заступился… Ерёма весь вечер гундел, мол, подлый удар у тебя, под дых, а молодой возразил, ну Ерёма и вспылил малость… — сказал Федот.

Я выругался, помянув всех, и Ерёму, и Захара, и всё капральство разом. Рядовым служить в разы проще, тут и спорить не о чем. Готов спорить, это не первый и не последний раз, когда капральство делает мне мозги.

В дверь фельдфебеля я постучал кулаком, нетерпеливо. Стучать пришлось несколько минут, и Климов вскоре выглянул полуголый, с помазком и бритвой в руках.

— Кто тут барабанит? — рыкнул он. — Чего надо?

— Рекрут сбежал, Гаврила Игнатьич, — мрачно проговорил я.

Климов поморщился и выругался тоже. Захлопнул дверь перед нами и через несколько секунд вышел, одетый, небритый и злой.

— Как же так-то, Вася, в первый день-то… — сквозь зубы бормотал он.

Ответить мне было нечего. Вот так. Захарка подставил всех своим побегом. Всех без исключения, и меня, и Климова, и всю свою артель.

Мы все понимали, что далеко он не убежит, в солдатской-то форме и с оружием. До первого патруля. Моё капральство пока обшаривало двор, сараи, овины, соседские избы, но это лишь для того, чтобы занять людей, скорее всего, Захар уже довольно далеко. За пределами городка, как минимум, если сумел проскользнуть мимо караулов.

— Ротному доложу, — сказал Климов, и мы пошли к капитанской квартире.

Далевский оказался более сдержанным в выражениях. Всего лишь один раз обозвал меня кретином, и всё.

Хотя, как по мне, кретином был Захарка. Бежать в чужой стране, в солдатской форме, с казёнными фузеёй и тесаком, с обритым лбом, который не скроешь, даже если переодеться… Кретин и есть. Нет чтобы дождаться марша, там шансы на успешный побег гораздо выше, он решил драпануть прямо сейчас. Сомневаюсь, что Ерёма бил его смертным боем или как-то унижал, просто вколотил немного уважения и разумения в бестолковку, но юный рекрут, видимо, обиделся на весь свет и решил попытать счастья на воле.

Вот только последствий он точно не учёл. По артикулу побег карался смертью. Но то по артикулу, а в жизни — как повезёт.

Капитан Далевский за всё время отвернулся от окна один только раз, будто там, за окном, мог показаться Захарка, сдающийся с повинной.

— В полк доложили? — спросил он, опираясь обеими руками на подоконник.

— Никак нет, ваше благородие, — ответил Климов. — Поди и часу не прошло, как убёг.

— Час… — хмыкнул ротный. — Значит, так. До темноты ищем сами. После темноты — рапорт в полк, со всеми вытекающими, и дальше уже этим делом занимается полковой суд. Господа офицеры, извольте поднимать людей.

Поручик Ефимов сидел в углу, у печки, зелёный с лица, как молодая капуста. От него несло вчерашним.

— Драть надо было… — выдавил он. — Как сидорову козу… Не бегали бы…

— Как раз вчера драли, ваше благородие, — сказал я.

Капитан и поручик посмотрели на меня, Климов безучастно смотрел в окно, всем своим видом показывая, что он не при делах.

— Ступай, капрал, — приказал капитан. — Собирай своих.

Фельдфебель Климов вышел вместе со мной и на крыльце придержал за рукав.

— Артикул, Вася, знаешь? — тихо спросил он. — Что за побег положено?

— Смертная казнь, — ответил я.

— По артикулу, — кивнул фельдфебель. — А так за первый побег смертью не казнят. Велят сквозь строй прогнать, через тысячу человек. Шесть раз.

Шесть тысяч шпицрутенов.

— Не выживет, — сказал я, припоминая собственную порку.

— Был бы мужик крепкий, выжил бы, — сказал Климов. — Лично видел, как после десяти проходов выживали. А этот… Кожа да кости, соплёй перешибить можно.

Он помолчал, глядя, как над черепичными крышами пролетает пушистый утренний снежок.

— Одно ему спасение, кабы сам он явился, с повинной, — сказал фельдфебель. — Указы бывают. Кто из побега явится своей волей, тому полное вин отпущение. И попрекать не велено.

— Во время войны? — скептически фыркнул я.

— И во время войны тоже, — совершенно серьёзно ответил Климов. — Только один раз в жизни. Второго побега не прощают уж никому.

Десяток новобранцев я выстроил в избе у кожевницы, потому как разговор предстоял конфиденциальный и долгий, а на улице ударил лёгкий морозец. Вдова, поглядев на наши мрачные лица, ушла к соседке, прихватив с собой ещё и кошку. Стояли в тесноте, практически толпой, а не строем, но лучше уж так.

— Стоять вольно, отвечать правду, — сказал я. — Кто соврёт — всё равно увижу. Откуда партию гнали?

— Из Юрьева, ваше бл… Господин капрал, — сказал Тарас. — Владимирской провинции. С осени шли, с Покрова.

Два месяца пешком, получается. Я прикинул мысленно, километров этак с тысячу они прошагали.

— Сколько было в партии? Сколько дошло? — спросил я.

— Шесть десятков было, пятьдесят три пришло, — ответил Тарас.

— Семерых куда дели?

— Трое дорогой померли, четверо убежали, — чуть смутившись, ответил Тарас. — То есть, бежали-то больше, почти всех нашли, а эти с концами.

— Кто Захару земляк? — спросил я.

— Я, господин капрал, — робко ответил Филимон, ровесник сбежавшего. — С одной волости, деревни наши в семи верстах.

— Семья у него есть? — спросил я.

— Мамка вдовая, да две сестры, — шмыгнул носом Филимон. — Батьку их в позапрошлый набор взяли, сгинул где-то.

— А его-то самого как в рекруты? — хмыкнул я.

Филимон помялся, глянул на своих.

— Так это… Миром порешили. Вместо старостина сына, он у него единственный… — сказал Филимон.

Я матюгнулся сквозь зубы, и Филимон инстинктивно вжал голову в плечи, но ругался я не на него. Меня забрили так же. Обычное дело, по всей России так рекрутов и набирают. Сирых, убогих, кого не жалко, за кого никто не заступится. Миром порешили, и вот сопляк, которого фузея отдачей с ног сшибёт, топает в рекрутской команде, а здоровенный лоб лежит на печи и пироги ест.

— Так, дальше. Что в последние дни говорил? Спрашивал чего? Упоминал, может? — спросил я.

Рекруты переглянулись.

— Скок вёрст до дому, спрашивал, — подал голос Влас, здоровенный чернявый парень с кулаками-кувалдами. — Ему сказали, тыща с лишним. Он не поверил.

— Ещё что? — нетерпеливо спросил я.

— Спрашивал, что за побег бывает, — совсем тихо произнёс Филимон.

— У кого?

— Ему Арсений Кузьмич сказал, что за первый раз прощают, — сказал Филимон.

Я и не сразу понял, что так он назвал Сеньку. Ишь ты, выискался, Арсений Кузьмич.

Но картина в итоге сложилась целиком. Мальчишку сдали в солдаты вместо другого человека, мальчишку побили за то, что он заступился за своего капрала. Мальчишке сказали, что можно убежать, и за это ничего не будет. И мальчишка ушёл, точно так же, как уходят из дома подростки.

— Кто видел, как он уходил? — спросил я напоследок.

— Я видел, — сказал Влас. — Он с ружжом пошёл, к воротам, я подумал, его в караул назначили.

Ага, с самого утра, зелёного сопляка, который не то что устава караульной службы, право-лево не знает. Я прикрыл глаза ладонью, вздохнул, постоял секунду.

Через пять минут всё капральство стояло на заднем дворе, все три десятка. Мороз щипал за нос, от людей валил пар.

— Слушать сюда, — сказал я. — Захарка самовольно оставил расположение полка, с собой унёс казённые фузею со штыком и тесак с портупеей. Что казна за них не досчитается, то высчитают с роты. Рота высчитает с капральства, а капральство — с той артели, в которой Захар числился.

Артель Федота стояла молча. Круговая порука — вещь древняя, древнее любой армии. Начальства рядом нет, а вот артель рядом всегда, круглые сутки.

— До темноты все на розыске. Смены не будет, обеда не будет, — продолжил я. — Найдём дурня, будет и обед, и остальное, не найдём — пойдёт искать весь полк.

Кто-то из середины строя попытался возмутиться насчёт обеда, но его заткнули соседи.

— Напра-во! Шагом! Марш! –приказал я. — Ерёма, подойди.

Пошли с ним рядом, чуть позади строя.

— Твоя работа, — тихо сказал я.

— Моя, — не стал он отпираться. — Да я вполсилы ударил, он даже и не пикнул. Поучить хотел. Его, небось, дома батька сильнее стукал.

— Сирота он, — сказал я.

Ерёма покосился на меня и промолчал.

— Первым в цепи пойдёшь, учитель хренов. На весь день, — сказал я. — Устанешь — скажешь, переменим.

Роту вывели за городские ворота, полторы сотни человек, две подводы, собаки сами увязались следом. Настроение у всех было подавленное, Захарка, может быть, совершил то, о чём мечтали многие, но в то же время все понимали, чем это для него может кончиться.

Далевскому подвели лошадь, и он отказался взмахом руки, мол, рота идёт пешком, и он пойдёт пешком. Иногда понятия капитана о чести принимали очень странные формы, но он старался быть принципиальным и последовательным, и его можно было за это уважать.

Приметы продиктовали унтер-офицерам и отправили с посыльным по ближайшим мызам и корчмам. Солдат, росту малого, лет семнадцати, бритый лоб, волосы русые, усов нет, кафтан зелёный с красными обшлагами, с фузеёй и тесаком. Ориентировка на розыск, как она есть.

В двадцать первом веке его искали бы с квадрокоптерами и поисковыми собаками, переговариваясь по рации между собой. Здесь у нас было полторы сотни мёрзнущих мужиков, три офицера, две телеги и ни одной карты местности.

— Ваше благородие, — подошёл я к Далевскому. — Дозвольте сказать.

— Ну, — хмыкнул он.

— По дороге искать его без толку, по дороге патрули, он о них точно знает, — сказал я. — Если не совсем дурак, то вдоль дороги пойдёт, кустами, и на восход, к дому. А к вечеру замёрзнет, будет крышу искать. Надо крыши искать, какие в стороне от дороги стоят, риги, овины, сараи, и тому подобное.

Далевский задумался. Ефимов, качающийся в седле, сплюнул в снег.

— Шибко умный ты, капрал, — сказал поручик.

— Он охотник, Иван Пахомович, — вдруг заступился за меня Клеркер. — Зверя выслеживал, должно быть, и человека выследить сумеет. Извольте признать, что в сём предмете капрал поболее нашего разумеет.

Охотник, конечно, сильно сказано, любитель, не профессионал. Но кое-что и правда понимал.

— Делаем, как капрал сказал, — нахмурился Далевский. — Цепью идём, первый взвод по правой стороне, второй взвод по левой. Мызы досматривать все.

Рота растянулась широкой цепью. Строя не было, каждый шёл сам по себе, в двадцати шагах от соседа, самостоятельно выбирая путь, и я вдруг подумал, что так могла бы выглядеть атака рассыпным строем, когда каждый идёт сам по себе, самостоятельно выбирая цель. Здесь так не воевали. Пока что. Здесь брали массовостью залпа, а не метким огнём.

Мысль эту я отложил в долгий ящик, времени на неё не было. Тем более, что поручик Ефимов ехал вдоль цепи и орал на всех подряд, в основном, на молодых рекрутов, которые то и дело отставали. На стариков орать он побаивался, всё-таки пуля — дура, и в суматохе боя чересчур склочному офицеру всегда может прилететь от своих же. А вот рекруты стерпят, и Ефимов срывал на них злость. Мирона, который отстал, увязнув в глубоком снегу, он и вовсе хлестнул плёткой по лицу наотмашь, и на щеке парня тотчас же вспух красный рубец.

— Шире шаг, скоты! Бегом марш! — орал поручик.

— Вашбродь, по такому снегу бегом нельзя, — сказал я, выходя из цепи. — Через версту же падать начнут, а нам ещё искать и искать.

Ефимов грубо дёрнул поводья, разворачивая коня, и я приготовился получить той же плёткой. Мы встретились взглядами, у Ефимова злобно сверкнули глаза.

— Поручик! — к счастью, капитан Далевский оказался поблизости. — Извольте вести цепь. А людей увечить не надо, они мне ещё нужны.

Ефимов дёрнул повод и уехал вперёд, а через полверсты его стошнило прямо с седла, на глазах у половины роты. Вслух смеяться никто не стал, но я видел, как ухмыляются солдаты.

Подпоручик Клеркер ехал верхом рядом со мной и страдал, кутаясь в епанчу.

— Минус восемь градусов по шкале Реомюра, представляете себе? Я мерил перед выходом, — сообщил он. — А ветер такой, что кажется, будто все двадцать!

Понятия не имею, что за шкала такая, но подморозило сегодня неплохо. В целом, терпимо, но Клеркер, тонкокожий и тощий, заметно мёрз.

— Зима, ваше благородие, — пожал я плечами. — Ладно хоть плевок на лету не застывает.

— Ну, это решительно невозможно, — улыбнулся Клеркер. — Не бывает в природе таких температур.

Переубеждать не стал.

— А вот пальцев ног я уже не чувствую, да, — продолжил подпоручик. — Как вы полагаете, это дурной знак?

— Шевелите ими в башмаках, ваше благородие, — посоветовал я. — А ещё лучше —купите себе валенки.

Он покивал и закутался в епанчу ещё сильнее.

Захарку нашли часа через четыре, на заброшенной мызе.

Фуражиры наши эту мызу обходили стороной, брать там было нечего. Полуразрушенный дом без окон, каменный хлев, конюшня с обвалившейся крышей. На остатках стропил этой самой конюшни сидела и трещала сорока.

— Григорий, Трифон, Ерёма, за мной, — позвал я троих солдат. — Остальные в цепи.

Трифон бегло осмотрел хлев, Григорий заглянул в дом. Мы с Ерёмой пошли в конюшню, где было темно, холодно и сыро, Трифон с Григорием догнали нас спустя минуту. Свет падал через прореху в крыше косой белой линией. На полу посреди сгнившей соломы и старого навоза лежал снег.

Захарка нашёлся в дальнем деннике. Он лежал, зарывшись в прелую солому, и не шевелился, просто повернул голову, когда мы вошли, и смотрел испуганными огромными глазами.

Кафтан на нём заиндевел, шейный платок, натянутый до носа, от дыхания превратился в сплошную ледяную корку. Треуголку он потерял, обритый лоб, чуть поросший щетиной, припорошило снегом. Фузея лежала рядом, с открытой полкой, и порох на ней давно отсырел. Толку от такой фузеи не больше, чем от палки.

Захар плакал, тихо, беззвучно, только плечи немного подрагивали.

— Захар, — сказал я.

Он отреагировал не сразу. Поднял на меня взгляд, шмыгнул носом.

— Я домой хотел… — тихо проговорил он, еле шевеля губами. — По дороге пошёл, а потом… Я ж дороги не знаю… А по-русски тут и не говорит никто…

Тысячу вёрст. Зимой.

— Обратно чего не пошёл? — спросил я.

— Я шёл… — сказал он и заплакал уже вслух, по-детски, как мальчишка. — Да только мне Арсений Кузьмич сказал, что простят, а Ерёма сказал, что через строй пустят…

Я снял епанчу и накрыл мальчишку, он вцепился в полы белыми скрюченными пальцами.

— Дяденька капрал… — всхлипнул он. — Меня повесят?

— Не повесят, — мрачно проговорил я, чувствуя, как мороз забирается под кафтан.

Не соврал. Но и всей правды не сказал.

Арифметика простая, раз уж поймали сбежавшего — шесть тысяч палок, и он их не переживёт, тут и спорить нечего. Явился сам — прощён, и даже попрекать не велено, и разница тут в одном слове, всё зависит от того, как подать. От меня зависит. Главное, чтобы показания сошлись, а то лжесвидетельство здесь тоже карается, если по петровскому артикулу, то отсечением пальцев.

Григорий понял всё раньше, чем я успел додумать, повернулся ко мне.

— Ну, как писать будем, Вася? — тихо спросил он.

Я покосился на Ерёму. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня.

По артикулу мы должны были Захарку сдать, отправить через строй. Шесть раз, через тысячу человек. По совести же… Я смотрел на этого несчастного мальчишку, потерянного, заплаканного, и видел в нём того, кем мог бы стать я, попади я сюда не в тридцать шесть лет, а в шестнадцать.

— Значит, так, — сказал я, приняв наконец решение. — Встретили Захара, когда он возвращался в полк. Ясно всем? Вопросы, возражения?

Вот и лжесвидетельство упало в копилку моих проступков.

— Да ясно, как неясно-то… — пробасил Трифон и протянул мальчику фляжку. — На, малой, для сугреву хоть выпей.

— А я думал, у тебя устав вместо головы, господин капрал, — хмыкнул Ерёма. — Главное, чтобы сам не сболтнул ничего. Смотри у меня!

Он погрозил Захарке кулаком, и тот сжался весь, втянул бритую голову в плечи.

— Отставить! — рыкнул я. — Захар, ты меня понял, нет? Нашли тебя мы четверо. Ты возвращался в полк, ясно?

— Так точно, господин кап-прал… Ясно, — проблеял он.

— Всё, идём. А то нас потеряли уже, — сказал я.

Вышли с мызы, предъявили беглеца. По всей цепи прокатился вздох облегчения вперемешку с матерной руганью в адрес Захарки.

Ротный сам подошёл к нам навстречу, окинул мальчишку долгим презрительным взглядом.

— Ваше благородие! — поспешил я, пока Далевский не приказал чего-нибудь лишнего. — Вышел сам, с повинной, навстречу нам шёл! Сдаваться в полк!

Капитан посмотрел на меня. Не поверил, скривил лицо.

— Так это? — спросил у Захарки.

Григория, Трифона и Ерёму не спрашивал, за них всех ответил я.

Беглец шмыгнул застывшим носом и кивнул.

— Поручик, стройте роту, собирайте всех, — приказал капитан. — Возвращаемся.

Под взглядами сотни злых, голодных и замёрзших людей Захарка робел, практически прятался за мою спину. Попрекать не велено, конечно, да только пойди это объясни каждому, кто искал его на морозе, топая по целине.

А ещё рота будет видеть, что можно сбежать, и ничего за это не будет. Пожурят и отпустят. Так что побегут с удвоенной силой, лишь бы не тянуть солдатскую лямку. Может, стоило бы и выпороть Захарку в назидание остальным, да только таких, как он, порют розгами по мягкому месту, а не шпицрутенами по хребту.

Построились колоннами, повзводно, Захарка занял своё место в строю, пошли обратно к городу.

— Ну ты, Захарка, учудил… — тихо сказал Сенька.

— Отставить разговоры! — рыкнул я.

Не хватало ещё слушать эти упрёки и подколки. Лично у меня не было никакого желания, у Захарки, думаю, тоже.

Обратно добрались быстрее, благо, шли по утоптанной дороге, не по целине, торопились поскорее к тёплым избам и долгожданному обеду.

Побег Захарке простили. А вот утерю казённой треуголки, порчу имущества и нерадение в службе — нет. К тому же мальчишка обморозил ноги, пока шатался туда-сюда по округе, и к строевой службе, как сказал Карл Францевич, пока не годился.

Само собой, о происшествии быстро узнал весь полк, до последнего нестроевого. Долго судачили и пересказывали слухи, но в целом среди солдат мнение совпадало — правильно, что повинился и вернулся, не то всё равно поймали бы и запороли до смерти. Это значило, что наша ложь пока работает.

— Правильно, что мальчишку пожалели, — сказал мне Иваныч, когда я заглянул к нему в цейхгауз попить чаю и поболтать. — Хоть и дурак, а всё равно, живая душа…

Он не один был такой проницательный, Климов тоже всё понял.

— Гладко у тебя вышло, Вася, — сказал он на следующий день, разбирая ротные бумаги. — Даже слишком гладко. Сам вышел, повинился, аккурат когда вся рота подошла.

— Вы же сами подсказали, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Я тебе указ пересказал, — строго сказал фельдфебель. — А как ты его применил, уже дело твоё. Мне про то знать не надобно, да только среди офицеров тоже дураков нет.

Я бы с таким утверждением поспорил, но решил, что в этот раз лучше промолчать.

Капитан Далевский вызвал меня к себе дня через два, под самый вечер, когда рота уже отужинала. Он сидел без парика, в одном камзоле с белыми нарукавниками и переписывал набело какой-то документ. На одном краю стола стояла чернильница, на другом лежала стопка уже исписанных листов. Выглядел он скорее уставшим, чем грозным.

— Ваше благородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл, — доложился я.

— Заходи, капрал, — сказал он. — Твой рапорт я уже в полк отправил.

Он что-то старательно выводил на бумаге, но прочитать его почерк вверх тормашками я не мог. Просто стоял и ждал, когда он перейдёт к сути дела.

— Только вот смотри, капрал, — продолжил он, обмакивая перо в чернильницу. — Мыза, где беглеца нашли, от дороги в двух верстах стоит. Человек, который сдаваться идёт, в соломе не прячется. Он по дороге идёт, открыто. А вы с ним где встретились?

— Там и встретились, ваше благородие, — сказал я.

— Как он на той мызе оказался, ежели он, по твоим словам, обратно в полк шёл? — хмыкнул Далевский. — Заблудился, назад поворачивая?

— Заблудился, ваше благородие, — сказал я.

Далевский поднял на меня укоризненный взгляд.

— Капрал, если ещё раз надумаете мне соврать, придумайте, ради Бога, что-нибудь более правдоподобное, — ровным голосом сказал он. — Просто из уважения ко мне.

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Виноват, — согласился капитан. — Вот здесь подпиши. За себя и за бойцов своих, что с тобой были, свидетельство. Что рядовой Фомин добровольно явился. За бойцов крест поставь, они грамоты не знают, а ты знаешь, с тебя и спрос.

Я взял перо. Рука не дрожала, и я поставил три крестика, а под ними — размашистую красивую подпись, точно как в моём паспорте. Далевский уважительно хмыкнул, глядя на подпись, но ничего больше не сказал.

— Ваше благородие… А вы-то зачем это делаете? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я сморозил совершенную глупость.

— Затем, что дело уйдёт в полк. Спрашивать будут не с рекрута и не с капрала, в полку спросят, отчего это у капитана Далевского рекруты бегут в первый же месяц службы, — сказал он. — Потом спросят, чего это капрал не усмотрел, а фельдфебель не доложил. И мы до весны будем писать объяснения, а не учить роту стрелять. Ступайте, Гусев.

Я вышел на крыльцо, вдохнул морозного воздуха и подумал, что хуже было бы, если бы Далевский мне поверил. Вот и всё, никакого суда, никакого разоблачения. Просто человек, прекрасно знающий, что я лгу, подшил мою ложь к делу, потому что так удобнее для всех.

А вот поручик Ефимов столь проницательным не был, он просто чуял, что тут что-то не так, как животное. Пить стал он ещё больше прежнего, даже не посещая корчму, а просто посылая туда солдат, чтобы принесли ещё водки. В долг, разумеется.

После истории с побегом он вообще как с цепи сорвался, будто вся рота лично перед ним провинилась. И пусть он на разводах появлялся через раз, но если появлялся, то непременно искал, до чего докопаться, и обязательно находил.

— Гусев! Почему у тебя солдат расхристанный стоит? Почему ремень болтается⁈ — он подошёл на разводе к Тарасу и ткнул того кулаком в живот.

Ремень у него затянут был как надо, я сам проверял с утра. Но спорить с Ефимовым бесполезно, всё равно что спорить с погодой или диктором на радио.

— Виноват, ваше благородие, исправим, — отвечал я.

— Виноват он… Никакого порядка в роте нет, куда это годно… — ворчал похмельный офицер. — Это что за чучело стоит? Ба, да это же наш беглый! Как тебя там…

— Рядовой Фомин, ваше благородие, — выдавил Захар.

— Фомин… — прогудел поручик, подходя к нему вплотную. — Сам, значит, вернулся? С повинной?

Захарка стоял, чуть дыша, глядя прямо перед собой.

— Совесть проснулась, значит, совесть заела… — продолжал Ефимов. — В соломе нашёл, совесть-то?

— Никак нет, ваше благородие! — гаркнул Захарка.

— Никак нет… — передразнил Ефимов. — А отвечает складно. У тебя, Гусев, выучился?

— Так точно, ваше благородие, — спокойно ответил я. — Устав унтер-офицеру велит рекрутов учить.

Ефимов посмотрел на меня долгим мутным взглядом, на глубине которого плескалась злоба. Он был как собака, которая чует кровь где-то рядом, но не может дотянуться и отыскать, и от того бесился. Отыгрывался на подчинённых, на самых молодых и беззащитных. Тарасу влепил зуботычину за грязные штиблеты, Власу — за то, что тот был выше его на голову. Стариков не трогал и даже побаивался, только зыркал исподлобья, а вот на рекрутах отрывался.

Подпоручик Клеркер, стоявший рядом, только морщился и молчал. Характер у него был тихий, не боевой, и угомонить старшего по званию он не умел. Однако под Гросс-Егерсдорфом он дрался вместе с ротой, пока Ефимов торчал где-то в обозе, и офицером он был несравненно лучшим, чем поручик.

А с Захаркой нужно было что-то делать.

К строевой службе он пока не годился, Карл Францевич, осмотрев его ноги, поцокал языком и сказал, что пальцы-то на месте останутся, но вот месяц-другой парню лучше бы в башмаках не ходить и строевой подготовкой не заниматься. Стало быть, из строя Захарка выпал. А солдат вне строя, ничем не занятый, это бомба с прикрученным фитилём, готовое бедствие.

Так что я решил сделать, как мне казалось, умно.

Позвал вечером Федота и Ерёму на разговор, на двор, подальше от лишних ушей. Пришли оба, не торопясь, вразвалочку, всем видом показывая, что идут не по приказу, а по собственной воле.

— Федот, Ерёма, — сказал я. — Есть дело. Захарка ваш, из вашей артели. Возьмитесь за него. Человека из него сделайте.

— Это как? — не понял Федот.

— Да как и остальных, — пожал я плечами. — Ты не первый год служишь, знаешь. Чтобы он до весны понял, как это, в солдатах служить.

Федот пожевал губами задумчиво и покачал головой.

— Не, не возьмусь, — сказал он.

— Это ещё почему? — не понял я.

— Мороки много, а толку не будет, — сказал он. — Захарка у тебя в любимчиках же. Мы его поучим, а ты опять заступаться придёшь, не так, мол, учите. И выйдет, что мы дураки, а ты добрый весь. Не первый год живём.

Я помолчал. Вот тут он угадал верно. Я вообще не собирался заводить себе никаких любимчиков, наоборот, хотел ко всем относиться одинаково, по справедливости, но в отношении Захара чувствовал некую ответственность. Раз уж взялся опекать — придётся опекать, покуда малец не оперится хоть немного. Иначе сломается. Даже зиму не переживёт.

— Не приду, — сказал я.

— Слово? — спросил Ерёма.

Лучше было бы слово не давать. Но я иногда бываю чересчур уверен в себе.

— Слово, — кивнул я. — А ты послушай меня, Ерёма. В рапорте про то, почему мальчишка сбежал, про тебя ни слова нет. Далевский не спрашивал, я не сказал.

Ерёма нахмурился.

— Попрекать теперь будешь? — хмыкнул он.

— Не буду. Ты меня хулил при всём капральстве, я тебя не сдал. Ты мальчишку бил, и я тебя опять не сдал, — сказал я. — Дважды не сдал, Ерёма. Мне надо, чтобы из него солдат вышел до весны. Вот теперь бери и делай.

Федот молча поглядывал то на меня, то на него.

— Ладно. Сделаю, — спокойно сказал Ерёма, и эта готовность мне не понравилась. — Только ты сам просил, не забывай.

Три дня всё шло хорошо. Захарка носил воду, колол дрова, топил печки, чистил котлы, бегал по мелким поручениям. Артель на него покрикивала, но без злобы, как на меня когда-то покрикивал Иваныч. Я даже успел порадоваться, что придумал верно.

А на четвёртый день Захарка вышел к утреннему осмотру с разбитой губой.

Утренний осмотр проводил я с дотошностью естествоиспытателя, так что скрыть не получилось, хотя Захарка старался. Я осматривал каждого, то и дело озвучивая замечания, которые многим казались придирками. Побриться, начистить обувь, подтянуть ремень и так далее, в точности, как это делал Иваныч.

— Фомин! Что с лицом? — спросил я, останавливаясь напротив.

— Упал, господин капрал, — глядя прямо перед собой, ответил солдат. — Ночью за водой ходил, на льду оскользнулся.

Ага, поверил.

Захарка врал мне в лицо ровно, спокойно, в точности, как я его учил. Неделю назад, в промёрзшей конюшне, и он выучил этот урок на отлично. Способный оказался ученик.

— На лёд, значится, — хмыкнул я.

— Так точно, — ответил он.

— Ну-ну, — буркнул я.

А что тут ещё скажешь. Я продолжил осмотр, потом приказал всем разойтись, а вот рядовому Фомину приказал остаться.

Когда двор опустел, я ещё долго молчал, подбирая нужные слова.

— Сильно бьют? — спросил я.

— Никак нет. Учат, — сказал Захар.

— Кто? — спросил я.

— Никто. Я упал просто, — неловко соврал он.

Вот и весь разговор.

В тот же день я пошёл к Иванычу.

Тот в цейхгаузе навёл образцовый порядок, какого там не видывали, наверное, испокон веков. Всё увязано, аккуратно сложено, всё по описи. Читал он медленно, буква за буквой, писал ещё хуже, но и торопиться ему было некуда, так что всё потихоньку переписал в толстую тетрадь.

— Возьми в помощники мальчонку, — сказал я. — Пока совсем не замордовали. Считать научишь.

Иваныч посмотрел на меня поверх кружки с чаем.

— Бьют, что ли? — спросил он.

— Упал, говорит, — пожал я плечами.

— Знаю я, как солдаты падают. Мордой на кулак, — хмыкнул он. — Приводи, возьму, коли толковый мальчонка.

Он помолчал, глядя на стеллажи.

— Только и ты, Вася, пойми. Ты его второй раз уже выручаешь. Сперва из-под палок, теперь из-под кулаков, — сказал старик. — А третий раз, может, и не будет рядом тебя. Может, он бы получил разок своё, да и жил дальше, как все?

— Может, — сказал я.

Иваныч вздохнул.

Артель эту новость встретила молча, и это молчание оказалось красноречивее любых слов. Один только Ерёма подошёл ко мне, глядя исподлобья.

— Ты сам просил, капрал, — сказал он. — А я тебе говорил.

Ответить мне было нечего. Слово я дал и слово нарушил, как и было предсказано.

По делу Гаврилюка суд прошёл в конце недели.

Сентенцию объявили на плацу, перед всем полком, полторы тысячи человек стояли на морозе, и от людей валил пар.

Зачитывал полковой аудитор, и читал долго, то и дело ёжась от зябкого ветра. Читал он, среди прочего, и мои писульки.

Не от моего имени, само собой. Ротные и батальонные табели, приход и расход, ведомости по обмундированию за такой-то период, недостача такая-то. Я стоял и слушал, как аудитор вслух зачитывает то, что я сводил долгими ночами при свете свечи.

Гаврилюка вывели двое, чуть позже.

— Бить батогами, нещадно, — закончил аудитор.

Профос вместе с двумя солдатами разложили осужденного на утоптанном снегу, один сел на ноги, другой придержал плечи. Профос пока выбирал прутья, толстые, свежеобрезанные, с невозмутимой деловитостью.

А потом начали бить.

На седьмом или восьмом ударе Гаврилюк закричал, что виноват. Безо всякого раскаяния в голосе, просто потому что так положено. Бить, однако, не прекратили. Я стоял в первой шеренге и смотрел, потому что унтер-офицеру перед строем отворачиваться нельзя.

Моя собственная спина заныла точно так же, как ныла в первую неделю после сотни шпицрутенов, хотя прошло уже полтора года и, кроме белых полос, ничего давным-давно не осталось. Фантомные боли.

А ещё я стоял и думал, что сделал две бумаги, и одна, насквозь лживая, спасла мальчишку, который убежал и унёс казённую фузею. Вторую зачитывал аудитор, и человек, которого она касалась, теперь орал на снегу в двух десятках шагов от меня.

И я не мог решить, что из этого хуже.

После нескольких десятков ударов Гаврилюка подняли, накинули на него епанчу и повели в лазарет. Проходя мимо нашей роты, он поднял голову и нашёл взглядом меня. Не Иваныча, который занял его место, не Климова, а меня.

Ничего не сказал, даже не плюнул. Просто посмотрел с затаённой злобой.

Полк развели по квартирам, снег на месте экзекуции присыпали, и через полчаса не осталось даже никаких следов.

Вечером Иваныч прислал за мной Захарку.

Мальчишка приковылял к нашей избе, встал в дверях и старательно доложил, видимо, репетировал по дороге.

— Господин капрал! Каптенармус Монастырский велел передать, чтобы вы к нему зашли, как только стемнеет! — выпалил он.

— Ага, зайду, — сказал я. — Чаю попьём.

— Никак нет, — сказал Захар. — Он велел, чтобы вы свои бумаги взяли. Секретные.

Про «секретные» бумаги Захарка ляпнул при всём честном народе, вслух, и я едва не разбил себе лицо ладонью. Все взгляды до единого и так были прикованы к нему, а теперь и подавно, так что я накинул кафтан, взял треуголку и вытолкал его наружу. В избе хоть и не было никого, кроме моей артели, но всё равно. Вслух такое говорить не следует.

Человеком Захар, может быть, был неплохим. Но вот разведчик из него никудышный.

— Ты бы ещё на плацу про бумаги объявил, — прошипел я. — Пошли давай.

Пошли к цейхгаузу. Я — нетерпеливо и быстро, Захарка — с трудом ковыляя в своих опорках вместо уставных башмаков.

— А вы взяли, господин капрал? — спросил он. — Бумаги-то?

— А тебе что за дело? Меньше знаешь — крепче спишь, — оборвал его я.

— Ну, вдруг забыли… — пробормотал он.

Не забыл. После батальонных ведомостей мои конспекты, конечно, несколько утратили актуальность, в батальонных можно было найти что-нибудь гораздо более вопиющее. Но всё равно содержали достаточно сведений, которые могут потопить не только Гаврилюка.

В цейхгаузе Иваныч был один. На столе в жестяной плошке стояла оплывшая свеча, старик сидел над толстой тетрадью, потирая седые виски. Наше появление он даже не сразу заметил.

— Господин каптенармус! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я шутливо.

Захарка смотрел на меня вытаращенными глазами.

— Ну проходите, капрал Гусев, садитесь, — ответил Иваныч. — Захар, погуляй пока… Нет, отставить. Чаю нам согрей, принеси, а потом погуляй. Заварка вон, в ящике, сахар там же. Понял?

— Так точно! — выпалил солдат и поспешил выполнять.

Я уселся за стол напротив Иваныча, снял треуголку, хотя в цейхгаузе было довольно зябко.

— Звал, Тимофей Иваныч? — деловым тоном спросил я. — И что за секретные бумаги? Этот дуралей на всю избу гаркнул, точно на плацу.

Иваныч поморщился.

— Ну Фомин… Ну балбес… — выдохнул он. — Вот вроде и жалко его, и прибить порой хочется.

— В роту вернуть хочешь? — спросил я.

— Не, — махнул он рукой. — Я тебя по другому делу позвал. Ты же в прошлом году у Клеркера себе что-то переписал?

Я всё же надеялся, что это останется незамеченным.

— Ну было, — пожал я плечами.

— Покажи, — попросил он.

— Там… Непонятно написано. Один я прочитать смогу, — сказал я.

— Вот и объяснишь, — сказал он.

Я вздохнул и полез за шиворот, за ладанкой. Вытащил, снял, взял со стола перочинный ножик, аккуратно стал разрезать шов. Иваныч поглядывал на меня с любопытством. Я вскрыл швы с двух сторон, вытащил сначала серый комочек ладана, потом сложенный листок с девяностым псалмом. Потом извлёк свои записи, покрывающие весь лист мелким убористым почерком. Лист за год немного измочалился по краям и на сгибах, но чернила не расплылись, и всё по-прежнему читалось так, как и должно было.

— Ну и что тут? — спросил Иваныч, щуря глаза и вглядываясь в ровные строчки. — Цифирь сплошная.

— Она и есть, — кивнул я. — Вот, смотри, список ротный, за прошлый декабрь. Сто сорок душ. А тут за март. Сто сорок душ.

— Ну и чего? — не понял Иваныч.

— А того, что у нас десять человек до весны не дожили, а в списке так и остались, — сказал я. — Ещё и сбежали двое, а числились все на довольствии.

Иваныч поднял на меня глаза. Считал он быстро, быстрее меня, только с записью у него не всё ладилось.

— Двенадцать душ лишних, — сказал он.

— Так точно. Провиант, жалованье, порох, обмундирование, всё выдавалось, треть года, до самого выступления, — кивнул я. — То есть, не выдавалось, но ты понял.

Старик почесал в затылке, хмуро разглядывая столбики чисел.

— А тут чего за столбик? — спросил он.

— Кафтаны. Кафтан по регламенту служит три года, потом выдаётся новый, так? Вот, в том году на роту затребовано полсотни кафтанов, — сказал я. — Затребовано, отпущено, получено. Много ты в роте новых кафтанов видел?

— Ни одного, пожалуй, — хмыкнул Иваныч. — Все в старье ходят. Хотя нет. У Белова новый, но он сам сукно доброе купил, да на заказ пошил, за свои деньги.

— Вот и я думаю, что в старье ходят все, — сказал я. — А новое сукно на сторону, деньги в карман, занести кому следует. Не удивлюсь, если Белов доброе сукно покупал то, которое нашей роте и назначалось.

Иваныч только крякнул и подёргал себя за усы.

— И это не Гаврилюк придумал. Он только бумагу подписывал, да долю с этого имел, — сказал я. — Гаврилюк только нижнее звено в цепочке. Он ведомость составил, ротный писарь свёл, командир заверил. Потом в батальон, там три роты в одну ведомость сведут, затем в полк, там уже батальоны сложат. И на каждом этапе подписи. Кто-то вникает, кто-то нет.

Захарка принёс чай, поставил на стол, зыркнул на листок и был выпровожен за дверь.

— Далевский-то вникает, — сказал Иваныч.

— Далевский вникает, кто на лицо есть, кого куда отправить, — сказал я. — А имущество он не особо считает, не его дело. А вот три роты меж собой кто сводит…

Молчание вышло долгое. Иваныч смотрел на листок, потом на меня, потом опять на листок. Лицо у него сделалось такое, будто он проглотил горькую пилюлю. Я за это время успел допить чай.

— И на кого ты говоришь-то, Вася? — тихо спросил Иваныч.

— Ни на кого не говорю, — ответил я.

— Ты на Рамзая говоришь, — нахмурился старик.

— Я его не называл, — возразил я.

— Вася, я хоть и старый, а не слепой, — сказал Иваныч. — Он тебе как сотню палок выписал, так ты на него все грехи повесить готов. Ненавидишь ты его люто, а потому и меряешь всё от него же.

Я промолчал. Тут он попал в яблочко, мне даже крыть было нечем.

— Не верю я, не сходится, — продолжил старик. — Он дворянин потомственный, мыза у него под Ревелем, крестьяне есть, что ему эти кафтаны.

— Это бедняк от нужды ворует, — сказал я. — А эти… Эти из азарта.

— Ну-ну… А вот ещё кое-что. Он тебя не утопил, хотя мог, — хмыкнул Иваныч. — Магистрату тогда мог отдать, ты мне сам рассказывал. Доношение это, опять же. Ежели бы ты ему опасен был, тайну его знал, ты бы, Вася, ещё той зимой помер бы от какой-нибудь горячки, тихонько. Никто бы не почесался даже.

Ответить мне было нечего.

Я и сам об этом думал порой. И всякий раз упирался в эту же стену. Если Рамзай в доле с казнокрадами — я труп. Если я жив до сих пор — значит, он или не в доле, или я ему не опасен. Логика, мать её.

— А может, я ему живой нужнее, — сказал я. — Кто за ним хвосты в ведомостях подчищал? Я.

— Может и так, — пожал плечами Иваныч. — Только это, Вася, догадки одни. Никаких доказательств. И ты это сам понимаешь, потому и злишься.

Он отхлебнул остывшего уже чаю, закусил маленьким кусочком сахара.

— Я тебе, Вася, вот что скажу, — сказал он. — Ты мне цифирь свою показал, и спорить с ней я не стану, верная цифирь. Крадут, как есть крадут, и не Гаврилюк сие придумал, тут ты тоже прав. А вот кто наверху за ниточки дёргает — ты не знаешь. И я не знаю. И покуда мы с тобой точно не знаем, имён никаких вслух не говори. Ни мне, ни кому-то ещё.

— Ты поэтому меня позвал? — спросил я.

— Не только, — ответил он.

Старый каптенармус раскрыл свою тетрадь, послюнявил палец, полистал.

— Я читать не мастак, а писать и вовсе как курица лапой, — сказал он. — Но я тут в цейхгаузе всё пересчитал, вот этими вот руками. Всё, что на полках есть, до последнего башмака. И вот у меня своя цифирь есть. Пойдём-ка, покажу.

Он, кряхтя, поднялся из-за стола, взял свечку и повёл меня вглубь цейхгауза.

Порядок у него тут был образцовый, как в музее, всё по линеечке, по ранжиру, всё подписано, аккуратно свёрнуто. Сукно, кожи, башмаки, шляпы, и так далее.

— Сюда вот глянь, — он остановился постучал пальцем по кипе зелёного сукна. — Сорок два аршина по бумаге числится. Сорок два и есть, я перемерял. Да только ты его пощупай.

Я пощупал. Сукно было рыхлое, неприятное на ощупь, ворс лез во все стороны.

— Гниль сплошная, — сказал Иваныч. — А по бумаге доброе сукно. Мера сошлась, а вещь не та, вот тебе и вся хитрость. И недостачи никакой нет, придраться не к чему. Аршины-то все тут они.

Он прошёл дальше, посветил на полку с башмаками.

— А тут смотри. Числится семьдесят пар. И лежит тоже семьдесят. Только три десятка из них, вот, гляди.

Иваныч снял одну пару и сунул мне в руки, под свет свечи. Подмётки на башмаках были стёртые насквозь, дырявые, внутри виднелось что-то тёмное, засохшее.

— С покойников обувка, — невозмутимо сказал Иваныч. — Даже не мыли, так сняли, в кучу свалили, посчитали и записали как годные. Кто-то новые получил и продал, а эти обратно на полку положил. Числом-то сходится всё.

Я стоял с мертвецкими башмаками в руках и молчал.

— Вот тебе и разница между твоей бумагой и моей полкой, — сказал Иваныч. — У тебя по бумаге не хватает. А тут всего хватает. Только всё гнилое.

Мы вернулись к столу.

— Садись, сличим, — сказал старик.

За столом мы просидели до третьих петухов.

Я переписывал всё набело из своей бумажки. Сокращения разворачивал, столбики выстраивал так, чтобы понял и дурак — слева то, что по бумаге отпущено, справа то, что Иваныч руками нашёл, посередине разница. Иваныч диктовал по своей тетради, водя пальцем по цифрам, и время от времени останавливал меня, потому что писал я быстрее, чем он читал.

По итогам выходило, что за полтора года через один только ротный цейхгауз прошло столько сукна, кожи и холста, что можно было одеть заново целый батальон, и это без денежных статей, которые мы пока вовсе не рассматривали.

— Ты, Вася, понимаешь, что делаешь сейчас? — спросил Иваныч часа через три, глядя, как я макаю перо в чернильницу и вывожу ровные красивые строки.

— Приход с расходом свожу, — ответил я.

— Не придуривайся. Я не про то. Покуда грамотка твоя в тайнике лежала, её никто, кроме тебя, прочесть не мог. Хоть отними, а что написано — и не разберёшь. А теперь пишешь так, чтобы всякий понял, — сказал Иваныч.

Я отложил перо и размял пальцы.

Он, как всегда, был совершенно прав. Пока записи существовали в виде шифра, они были просто памяткой. Теперь они становились документом, которым можно кого-то утопить, или наоборот, за который топят. А Климов мне это ещё осенью говорил, бумага что ружьё, и попусту в людей не тычь. А теперь сам сидел и заряжал это самое ружьё.

— Спрячем. В надёжном месте, — сказал я.

— Ага, — кивнул Иваныч. — Значит, у меня спрячем, ко мне на склад никто не сунется. А если и сунется — я первым узнаю.

Он помолчал немного, очинил для меня новое перо.

— Ещё одно, Вась. Я потому тебя и позвал, не только из-за цифири, — сказал он медленно. — Человек ко мне подходил.

— Что за человек? — хмыкнул я.

— Маркитант. Шлёма, при полку торгует мелочью всякой, ты его знаешь, с обозом трётся. Табачок, водка, иголки, нитки, барахло всякое, — сказал Иваныч.

— Ага. И чего этот Шлёма хотел?

— Поздравить пришёл. С новым назначением, — сказал Иваныч, и в голосе у него никакой радости не звучало. — Штоф принёс, хороший такой, посидели с ним, поговорили за жизнь. А он мне потом и говорит, мол, тяжело, поди, господину каптенармусу с ветхим имуществом, его ведь списывать надобно. А списанное куда девать? По уставу или жечь, или на ветошь. А оно ведь, говорит, ещё и послужить может, ежели в добрые руки. И он бы, говорит, купил бы, как за целое. По совести, не обидел бы.

Я посмотрел на него, забрал перо.

— Прямо так и сказал? — хмыкнул я.

— Нет, конечно. Он всё вокруг да около ходил, полчаса коршуном кружил, я и не сразу понял, к чему он клонит, — сказал Иваныч. — Я, Вася, сколько лет живу, ни разу такой обходительности не слыхивал. Ни одного слова он прямо не сказал. Ежели б я донёс, так он бы завтра поклялся, что только про ветошь говорил, и ни слова боле.

— А ты чего?

— А я ему сказал, что ветхого у меня нет, всё в исправности, — пожал плечами старик. — Он посмеялся и ушёл, а штоф оставил.

Он сунул руку под стол и выудил оттуда пузатый тёмный штоф, полный, с целой печатью.

— Я и не открывал даже, — сказал он.

Мы оба посмотрели на этот штоф, но никакого желания откупорить и распить у меня не было.

— Не просто так он пришёл, — сказал я. — Знал, к кому идти.

— Ага.

— Знал, что место освободилось, и кто теперь на нём. И что тут можно делать, потому что раньше делал, с Гаврилюком. И на Гаврилюка он, видимо, тоже не сам вышел. Кто-то ему подсказал, иди, договоришься, мол.

Старик медленно кивнул.

— Расспросить его хочешь? — спросил Иваныч.

— Нет, — покачал я головой. — Спросишь — а он завтра исчезнет, и мы с пустыми руками останемся. Надо его не спрашивать, а смотреть, к кому ходит и с кем дела делает. Если вернётся к тебе, значит, велели вернуться.

— А ежели нет? — скептически нахмурился каптенармус.

— Значит, велели не возвращаться, — пожал я плечами.

Иваныч невесело усмехнулся.

— Копать будешь, значит, — вздохнул он.

— Буду, — сказал я.

— Дурак ты, Вася, — вздохнул Иваныч. — С виду вроде умный, а всё одно, дурак. И дураком помрёшь. Ты до чего додумался, за малым следить, чтобы на большого выйти, так?

— Ну так.

— А про то, что большому доложат раньше, ты подумал? — спросил он.

— Подумал. Да и хрен с ним, — сказал я. — Они, Тимофей Иваныч, не казну обирают, на казну мне с большой колокольни плевать, они роту обирают. Мне лично в карман залезли. Рекрутам сопливым, которым через полгода, может, в бою помирать, в карман залезли.

Иваныч не сказал ничего, молча убрал свою тетрадь, пододвинул свечу мне поближе.

— Ну дописывай тогда. Есть время ещё, — сказал он.

Дописать я не успел.

В городе забили барабаны.

Сперва один, где-то далеко, у ратуши, потом подхватили другие, ближе. И застучало по всему городку, вразнобой. Мы с Иванычем переглянулись.

— Сбор, — сказал он.

Я выглянул наружу. По улице уже бежали люди, хлопали ставни, ржали лошади, где-то кричали и матерились, в окнах друг за другом вспыхивал свет.

Сбор перед самым рассветом, на святках. По всем здешним правилам, по всем уставам и наставлениям, армия зимой стоит на квартирах и ждёт весны, чтобы начать новую кампанию. Зимой не воюют. Нет подножного корма, нет фуража, дороги заметены снегом, обозы вязнут, люди мёрзнут. Всякий генерал, у которого есть голова на плечах, ждёт весны.

Значит, у кого-то там наверху голова годилась только для того, чтобы носить шляпу.

Я запихнул недописанные листы за пазуху, схватил треуголку и побежал, на ходу накидывая епанчу.

Роту строили на площади при свете факелов. Люди выбегали из изб, застёгиваясь на ходу, ругаясь вполголоса. Кто-то напялил чужие башмаки, кто-то не нашёл в темноте шляпу. Никифор явился в одном штиблете и был отправлен обратно, искать и приводить себя в порядок. Климов ходил вдоль строя и считал по головам.

Далевский стоял у крыльца ратуши, одетый по-походному, хмурый, по лицу было видно, что он и сам узнал обо всём немногим раньше нас. Рядом с ним кутался в епанчу Клеркер, Ефимова нигде видно не было.

— Ну что, братцы, пруссака с Рождеством поздравить идём? — весело гаркнул Сенька из строя.

— Отставить разговоры! — рыкнул Климов, но по строю всё равно прокатились смешки.

Капитан Далевский развернул бумагу, подождал, пока шум затихнет.

— Рота! — объявил он. — Приказ по армии. Выступаем сего же дня, на рассвете. Провианту на десять дней, обоз малый, больных и увечных оставить на месте.

Строй загудел.

А я стоял в шеренге и упорно припоминал, когда наши войска вошли в Кёнигсберг. Не получалось. Этот приказ и для меня стал неожиданностью. Про него я помнил только то, что взяли город без крови, но если история вдруг пошла по другой колее, это могло значить только одно. Есть все шансы, что грозную прусскую крепость придётся брать. И непременно штурмом, потому как вести осаду зимой — самоубийство.

К зимнему маршу полк не был готов.

Никто не был готов, отцам-командирам и в голову не пришло бы шагать сотни вёрст сперва до городка Лабиау, на соединение с остальной армией, а потом до Кёнигсберга. Но раз уж пришёл приказ, все просто взяли под козырёк. Поворчали, может быть, что так не делается, но принялись исполнять.

Выступили не на рассвете, как приказано, до рассвета не успели, вышли чуть позже, когда поднялось яркое утреннее солнце. День чудесный, как у Пушкина, и мороз тоже пощипывал лицо, вот только особой радости шагающим солдатам это не приносило. Если поход затянется, нам не избежать обморожений и смертей от холода.

Я и сам изрядно мёрз, а чтобы не мёрзнуть, старался активнее двигаться и подгонять капральство. Лучше уж потратить немного сил, чем еле плестись и замёрзнуть. В принципе, весь полк так и делал, так что шли бодро, обгоняя еле плетущиеся обозы. Самое то, чтобы растрясти жирок, подкопленный во время праздничных гуляний в Фридрихштадте.

— Ну, Виллим Виллимович, учудил, — ворчали солдаты, кутаясь кто во что горазд.

Полушубки, тулупы и даже рукавицы были среди солдат редкостью, от холода спасались, надевая нижнее бельё в несколько слоёв. Даже шапок не было, мы щеголяли в фетровых треуголках, и я начал гораздо лучше понимать наполеоновских солдат в бабьих платках и солдат вермахта, подкладывающих под одежду газеты. Генерал Мороз в этот раз был не на нашей стороне.

Только у офицеров имелись перчатки и шубы, да и то не у всех, свои собственные, не казённые. Далевский, например, мёрз вместе со всеми нами, кутаясь в уставную епанчу, а вот поручик Ефимов восседал на лошади в овчинной шубе, регулярно прикладываясь к фляжке, для сугреву.

На каждой днёвке жгли костры, иногда останавливались в деревнях. Там покупали сухие дрова, но порой приходилось и разбирать чьи-нибудь заборы. Ночевать предпочитали тоже в деревнях, благо, места здесь были населённые, и лучше уж поспать в овине или на сеновале, в тесноте, но под крышей, чем страдать под открытым небом.

В первый же день похода я подошёл к ротному обозу, где Иваныч правил телегой, закутавшись в длинный тулуп, свой собственный.

— Тимофей Иваныч! — окликнул я его.

Он хлопнул ладонью по месту рядом с собой, и я запрыгнул на телегу.

— Зябко, Вась? — усмехнулся он.

— Тепло, дедушка, — шутливо пискнул я.

— Чего хотел-то? Видел я, прямиком сюда ты шёл, — покосился Иваныч.

— Так узнать хотел, нету ли вещей у тебя тёплых, а то куда это годится? — сказал я. — Из наших, вон, один только Трифон не мёрзнет.

— Нету, Вася, нету. Обещались полушубки да рукавицы привезти, да толку с тех обещаний, — покачал головой старик. — Авось к весне привезут.

Я, конечно, понимал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но снабжение армии это дело интендантов, а не самих солдат.

— Может, купить где можно? — спросил я.

— Вестимо, — закивал Иваныч. — Вон, в хвост колонны пожалуйте.

К маркитантам и остальному сброду. В том числе там был тот самый Шлёма. Собственно, вот и повод немного с ним пообщаться.

— Токмо сегодня не ходи, — сказал Иваныч. — В первый день оно заметно шибко. Потерпи маленько, ребята-то, вон, терпят.

Замечание резонное, и первые два дня я не ходил никуда, а занимался тем, чем и должен заниматься капрал на марше, то есть, считал по головам, подгонял отстающих и следил, чтобы никто не садился замерзать насмерть.

Эту истину приходилось вколачивать всю дорогу, сел — считай, замёрз и помер, и я повторял это на каждом привале. Хоть приседай, хоть руки под мышки суй, хоть кругами ходи, а останавливаться не смей.

Старики только кивали, ничего нового я не изобрёл и не внедрил.

А на третий день всё равно один из молодых остановился и присел отдохнуть, не наш, из второй роты. Отстал на переходе, привалился в стожок и уснул. Нашли через час, уже окоченевшего, и умер он, судя по всему, тихо и спокойно, лицо было мирное и безмятежное.

Даже похоронить его не смогли, земля промёрзла так, что лопаты и заступы от неё отскакивали. Вместо этого оставили его в сарае у местного, вместе с двумя такими же бедолагами из второго батальона, с наказом похоронить по весне. За деньги, само собой, и латыш деньги взял, пересчитал и спрятал, не говоря ни слова. Полковой батюшка отслужил торопливо, мы с минуту постояли на морозе, стянув треуголки, да и пошли дальше.

За весь поход такое случилось ещё четыре раза. У троих солдат в роте почернели пальцы на ногах, ещё один отморозил уши.

Никто, ни один человек в полку, этому не удивился. Ни его высокоблагородие премьер-майор Рамзай, флегматично смотрящий на бредущих солдат с высоты седла, ни капитан, ни фельдфебель. Ни даже солдаты. Нормальная убыль, обычная цена зимнего перехода. Приказ выйти зимой был совершенно правильный, и это я отлично понимал, Фридрих оставил Восточную Пруссию в полной уверенности, что зимой сюда никто не полезет. А мы вот полезли. Замысел был блестящий.

Вот только платить за это приходилось замёрзшими мужиками и отмороженными носами. С другой стороны, лучше уж десяток закоченевших трупов сейчас, чем десять тысяч погибших от картечи весной.

На четвёртый день я пошёл-таки к маркитантам.

Их табор, как обычно, шёл в хвосте колонны, и тут никто от холода не страдал. Одевались все по погоде, и мужики, и бабы, и дети, шум стоял такой, как на Красной площади в базарный день. Это была самая оживлённая часть во всём полку. Пара десятков возов, саней, крытых рогожей и шкурами, дым от костров, гомон на четырёх языках, собачий лай, детский смех. Две бабы торговали горячим сбитнем прямо с саней, мальчишка лет десяти сноровисто разливал его по солдатским кружкам. Я не удержался, выпил горячего, чувствуя приятную истому, растекающуюся изнутри. Кругом пахло табаком, дымом, жареным мясом. Солдаты толклись тут же, приценивались, покупали, продавали, спорили, кто-то был уже выпивший.

Шлёму я нашёл почти сразу же, стоило лишь немного пройтись по округе.

Был это маленький юркий мужичок в шубе на три размера больше и лисьем треухе, натянутым по самые брови, он деловито раскладывал на откинутом борту телеги свой нехитрый товар — иголки, нитки, табак, кремни и огнива, пуговицы, мыло, сушёные яблоки и тому подобная копеечная мелочь.

— День добрый, — поздоровался я.

— И вам здравия, господин капрал, — ответил он, не отрываясь от своего занятия. — Табачку? Хороший табачок нынче, не как в тот раз.

— Не курю, — хмыкнул я.

— И правильно делаете, господин капрал, — быстро ответил он. — Мыло есть, хорошее, немецкое. Нитки, иголки, пуговки, всё, что в походе солдату надобно…

— Рукавицы нужны, — сказал я.

Шлёма поморгал секунду, а потом горестно вздохнул.

— Ой, рукавицы? Рукавиц таки нет, — ответил он.

— А у кого есть? — спросил я.

— Ой, кабы мне знать наверняка, господин капрал… — притворно вздохнул он. — Я простой скромный человек, торгую иголками…

Я прислонился плечом к его телеге и сложил руки на груди.

— Тимофей Иваныч про тебя говорил, — тихо сказал я.

Шлёма на миг остановился, а затем принялся дальше раскладывать иголки по ранжиру.

— Господин каптенармус — уважаемый человек, — сказал он. — Мы с ним посидели, поговорили за жизнь. Хороший был разговор, ни к чему не обязывающий.

— Конечно, — сказал я.

— А вы, господин капрал, тоже поговорить пришли? — спросил Шлёма.

— Нет. Рукавицы купить, — ответил я.

Он посмотрел на меня, очень внимательно, словно пытаясь разглядеть, что я за человек.

— Вон тот возок, крайний, — Шлёма показал рукой. — Иоганна спросите, скажете, что от меня. Только сперва цену узнайте, а уже потом говорите, что нужно вам.

— Я бы лучше у тебя купил, — сказал я.

— Я, господин капрал, торгую иголками, а не обмундированием, — сказал Шлёма. — Иголки, ежели их найдут у меня, никого не удивят.

Я хмыкнул и отошёл прочь, обдумывая эти слова. Нет, слова его ни к чему не обязывали и ничего не доказывали, но я не спрашивал, почему он не торгует вещами, я спрашивал о другом. Шлёма ответил на вопрос, который я не задавал напрямую.

Иоганн оказался долговязым сухим немцем, мрачным и молчаливым, выбритым до синевы, и свой товар он держал не на виду, а под рогожей, откидывая её ровно настолько, чтобы покупатель увидел требуемое, и не более того.

Лишних вопросов он не задавал, ему оказалось достаточно, что мне нужны рукавицы, и что я от Шлёмы, так что он спокойно продемонстрировал товар. Было тут всё, чего недоставало в полку, полушубки, тулупы, рукавицы на меху, шерстяные варежки, валяные колпаки под треуголку, толстые зимние чулки, одеяла и всё прочее, что необходимо солдату на морозе.

Полушубок у него стоил четыре рубля.

Мне сперва показалось, что я ослышался. Четыре рубля. При том, что солдат в год получал семь с копейками, и это до вычета на мундир, амуницию, артельный котёл и прочее, а на руки оставалось не больше двух. Два годовых жалованья за один полушубок. Длинный тулуп стоил шесть рублей. Три жалованья.

Рукавицы, простые, шерстяные, крупной вязки, за которые в любой русской деревне попросили бы пятак, у Иоганна стоили полтину.

— Дорого, — хмыкнул я, покручивая в руках пару варежек, которая едва ли проживёт один сезон.

— Мороз, — пожал он плечами. — Можно в долг. Ну или не покупай.

Возразить было нечего. Он не обманывал, он назначал ту цену, которую хотел, потому что только он один торговал тёплыми вещами. Кто-то заплатит и четыре рубля, и шесть, потому что лучше уж заплатить, чем свалиться и замёрзнуть насмерть. И что-то мне подсказывало, что у других маркитантов никаких тёплых вещей не найдётся. Картельный сговор, как он есть.

Я взял одни только рукавицы, одну пару, себе лично, и отдавая деньги, чувствовал себя невероятно паршиво. Тридцать пар, на всё капральство, купить я не мог, столько денег у меня не было. Купить можно было только себе, и в этом был весь смысл. Чтобы каждый купил только себе, а остальные смотрели и завидовали, а потом бежали покупать тоже. Или брать в долг, под процент, например. Схем по сравнительно честному отъёму денег у населения здесь тоже имелось великое множество.

Уже уходя и натягивая новые рукавицы, я обернулся и внимательно посмотрел на его возок.

— Кстати, а полушубки-то откуда? — будто невзначай обронил я.

Иоганн посмотрел на меня холодным рыбьим взглядом.

— Куплены, — сказал он равнодушно.

— А где?

— У продавца, — сказал он и опустил рогожу.

Рукавицы тем же вечером пришлось отдать Егорке, не то он рисковал остаться без пальцев, руки у него уже пошли пятнами. Егорка отказывался, но я приказал, а себе я намотал на кисти чистые портянки, точно боксёрские бинты.

К Лабиау вышли на восьмой день.

Городок это оказался маленький, с орденским замком, каналом и мельницей, и со всех сторон к нему сходились полки, обозы, казаки, артиллерия, поля вокруг города покрылись шалашами и солдатскими костерками до самого горизонта.

Троицкий пехотный полк встал в чистом поле, и мы принялись ждать дальнейших приказаний, пока генералы совещались в замке. Фермор, Румянцев, Салтыков, фамилии передавались из уст в уста, так что каждый знал, кто совещается, но никто не знал, о чём именно. Зато слухов и предположений было полным-полно.

— На штурм пойдём, ей Богу, — уверенно говорил Федот, грея озябшие руки в пламени костра. — Обозный сказывал, лестницы уже вяжут.

— Какие к бесу лестницы, там вал каменный в сорок сажен, — возражал Григорий. — Плевком тебя с той лестницы скинут.

— А я слыхал, король ихний сюдыть идёт уже, а с ним сто тыщ войску, — встревал кто-то из молодых.

— Ага, на слонах верхом.

За два дня в поле слухов народилось столько, что перестали верить даже в правдивые сведения. Кто-то говорил, что будем штурмовать, кто-то настаивал, что Кёнигсберг мы обложим и обойдём, чтобы идти дальше на Берлин. Мирные переговоры, прусский король помер, жив, попал в плен, идёт с войском, нас вернут на квартиры в Курляндию, в Россию. Что жалованье нам назначили вдвое обычного, и будто бы даже указ читали, только в соседней дивизии.

Сенька при мне пустил слух, будто в Кёнигсберге всякому солдату при вступлении полагается по кружке пива за счёт города, по старинному, мол, закону. К вечеру в это верил весь батальон.

Я снова помалкивал, не встревая в досужие разговоры, я помнил, что Кёнигсберг взяли без крови, и город на несколько лет стал русским, а великий философ Кант — подданным императрицы.

На третий день из замка пришёл приказ.

Выступаем в ночь, ротам быть готовыми к трём часам после полуночи, идти к замку Каймен, от него — к Кёнигсбергу, ружья держать заряженными, огня не жечь, вести себя тихо.

— Ну вот, — проворчал Федот. — Ночью только за одним к неприятельскому городу-то идут.

Я и сам так подумал.

Роту подняли в темноте, в самый холодный час, строились молча, без барабана, при свете звёзд, и светили они особенно ярко, как всегда бывает в сильный мороз. Над строем поднимался сплошной туман от людского дыхания.

— Заряжай, — негромко прокатилось по строю.

Я забил патрон, закрыл полку. Закоченевшие руки слушались плохо, и мы все только и ждали, когда нас уже отправят дальше.

По темноте мы шли пять часов, впереди — авангард с казаками, где-то сбоку тащилась артиллерия, ржали лошади, скрипели полозья, и больше никаких звуков, кроме топота сотен задубевших башмаков. От этого делалось не по себе, и идти ночью на крепость, которая считалась неприступной и могла больно огрызнуться, было откровенно страшно.

К предместьям, или форштадтам, если по-местному, вышли уже при свете дня. И встали.

Никто ничего не понимал. Пушки молчали, город молчал. Ни одного выстрела, ни одного барабана, ничего.

И только потом в городе зазвонили колокола. Сперва один, затем другой, потом трезвон начался во всех кирхах сразу, торжественный и праздничный, а мы стояли с заряженными фузеями и удивлённо переглядывались.

Вечером стало известно, что ещё накануне выступления в Лабиау приехала делегация от города и просила принять их под покровительство государыни Елизаветы Петровны, с сохранением прав и привилегий. Ключи от Кёнигсберга привезли туда же. Гарнизон из города Фридрих увёл ещё по осени, и магистрат справедливо рассудил, что тридцать тысяч штыков под городскими стенами это достаточный аргумент. Стены крепки, но защищать их некому, поэтому исход мог быть только один, и все тут хорошо знали, что бывает с городами после штурма, так что решили договориться по-хорошему.

И договорились.

В город мы вступали под звон колоколов. В Калининграде я прежде не бывал, как-то не довелось, так что теперь я, можно сказать, навёрстывал упущенное, занимался туризмом в составе организованной группы. За казённый счёт, мне ещё и доплачивали.

Местные бюргеры стояли вдоль улиц плотными рядами, в шубах и шляпах, глазея на нас с любопытством и страхом, городская стража у ворот отсалютовала нам ружьями, как своим. Из распахнутых окон выглядывали дети и девушки, разве что цветы и чепчики не бросали.

А я шагал с капральством и думал, что история всё-таки идёт своим чередом, раз уж город взят без кровопролития. Всё кровопролитие ещё только впереди.

На постой нас определили в две большие пустые конюшни в предместье, и мы, ко всеобщему счастью, снова ночевали в тепле. А потом 4-й Гренадёрский полк, Муромский и наш, Троицкий, определили на гарнизонную службу, охранять то, что мы после штурма должны были грабить.

Пива, как обещал Сенька, солдатам так и не налили.

Жители Кёнигсберга вели себя совсем не так, как обычно ведут себя жители захваченных городов, и это меня удивляло. На следующий же день в городе отслужили благодарственный молебен, а ещё через день весь город торжественно присягнул на верность Елизавете Петровне, в день рождения короля Фридриха. Славный вышел подарок.

Болтали, что генерал Фермор хотел идти дальше, к Данцигу, развить успех, но без высочайшего дозволения отправиться не смел и теперь ждал курьера из столицы.

А мы ждали новых приказов.

Нашему полку выпала честь нести караульную службу в городе, и пока остальные полки отдыхали в тёплых квартирах и гуляли в городских кабаках, мы тянули лямку на морозе.

А охранять тут было что, и не только пороховые погреба. Склады с обмундированием, магазины с провиантом, замок, в конце концов. И каждый хотел половить рыбку в мутной воде, чтобы свалить пропажу, например, городской казны, на вошедшую в город армию. Порядок поэтому должен был быть железный.

Мне, слава Богу, стоять с фузеёй на плече уже не приходилось, как командир капральства, я заступал разводящим, что в какой-то мере легче и проще, чем служба часового.

Так что у меня хватало времени поглазеть на Кёнигсберг. И во время обходов караула, и в свободное время. Офицеры предавались пьянству и разврату в обществе местных красавиц, особенно усердствовала гвардия, солдаты старались не отставать, пусть и в меньших масштабах. Унтер-офицеры, вроде нас, пытались поддерживать порядок в подразделениях. Или хотя бы видимость порядка.

В общем, работы хватало.

А ещё за время пребывания в Кёнигсберге я понял одну важную вещь. Воровство уровня пехотной роты — это ерунда на постном масле. По-настоящему большие дела делаются здесь, на уровне генерал-губернаторства, абсолютно законно с виду, но порочно по сути. Бумаги, переписанные тогда в цейхгаузе с Иванычем теперь казались мне детским лепетом.

Моё капральство поставили охранять склад с провиантом.

Армия готовилась к летней кампании 1758 года, и провизию с фуражом активно закупала, и тут крутились такие суммы, что украденные сорок кафтанов по сравнению с этим казались просто смешным недоразумением.

Самое смешное, что я всё это видел, но совершенно не знал, что с этим делать.

— Гаврила Игнатьич, ты хоть подскажи, как быть, — попросил я, заглянув в ротную канцелярию к нашему фельдфебелю вечером после караула.

— Ты о чём, Вася? — не понял он, разбирая ведомость.

— Рамзай моё капральство поставил склады с провизией охранять, — сказал я. — Воруют там, я тебе скажу, так, что я только диву даюсь.

— Мешками выносят, что ли? — нахмурился Климов.

— Не… Со складов-то и муха не вылетит, мои ребята службу знают, — сказал я. — Я про интендантов. Мутят они тут… А я и не знаю, чего делать-то, обкрадывают же нас. Аж зубы скрипят…

Климов пожал плечами.

— Тебе-то что? Ну заработают они с местными купцами, и чего? Это ладно, когда интендант — пройдоха, куда хуже, если интендант — простак, — сказал он. — Тогда весь полк в обносках ходит и гнильём питается, уж поверь старому.

Ушёл я от него в дурном расположении духа, потому что возразить было нечего, а согласиться я не мог.

Логика была простая и многим близкая, пусть лучше вор наверху будет сыт, и нам перепадут крохи, пусть тащат, лишь бы полку доставалось. Так рассуждали многие, и были по-своему правы.

Но я всё равно начал копать. Просто потому что иначе не мог.

Началось всё с того, что мне в руки случайно попал акт на списание. Я стоял в карауле разводящим, ждал смены у весовой, и ко мне подошёл писарь провиантской комиссии, молоденький, замёрзший, с папкой под мышкой, и попросил огоньку прикурить. Огниво с кремнем есть у любого солдата, так что я дал, а пока он возился со своей трубкой, папка выскользнула у него из-под мышки. Я поймал раскрывшуюся папку, помог собрать разлетевшиеся бумаги. Некоторые успел прочитать.

«Списать на естественную усушку и утруску против принятого числа семь сотых доли».

Семь процентов, если выражаться понятным языком.

Я вернул папку писарю, забрал своё огниво и до конца караула думал только об этих семи процентах.

Нормы усушки для меня оставались тайной, я понятия не имел, сколько положено списывать. Рожь в амбаре сохнет, это правда и от этого никуда не деться. Крысы едят, из мешков просыпается, теряется. Но семь процентов это явно перебор, когда зерно приняли на месте, свезли за версту от пристани и разместили в каменном магазине под замком и охраной. В один-два процента я бы ещё поверил.

Разница на списание, допустим, пять процентов. От партии в двадцать тысяч четвертей это, если по местным ценам, около полутора тысяч рублей, за одну бумагу. Без единого нарушения. Всё законно, комар носа не подточит.

С этого дня я начал подмечать.

Разводящему делать это было легко. Разводящий обходит посты, у ворот, у пристани, у весовой, никто его не гонит, потому что он там по службе, наоборот, я сам пользовался данной мне властью. Я слушал, считал подводы, запоминал лица и имена. Вечером, сменившись и вернувшись на квартиру, записывал всё в толстый гроссбух, купленный по случаю на базаре.

Гроссбух этот я даже не прятал, он лежал в моём ранце посреди других вещей. Во-первых, никто из артели не посмеет лезть в ранец капралу. Во-вторых, писал я латиницей, точно как смски на заре распространения мобильных телефонов. Тут и по-русски немногие могли читать, а транслит для всех выглядел сплошной абракадаброй.

За три недели караулов сутки через сутки я заработал хронический недосып и исписал гроссбух на треть.

А кроме того, успел поругаться с Ерёмой из-за очерёдности караулов, помирить Сеньку с остальной артелью и дважды отправить Никифора чистить нужники, потому что он дважды оставил пост, всего на минуточку, по его словам. Служба шла своим чередом, и никому в капральстве не было дела до моего гроссбуха.

Схем и способов за это время я узнал столько, что сам уже мог бы пойти по стопам великого комбинатора.

Например, провиант закупался у местных купцов по контрактам, по рубль двадцать за четверть ржи. На Альтштадтском рынке я спросил у первого попавшегося торговца, сколько стоит рожь, и сначала подумал, что ослышался или не понял по-немецки. С учётом курса выходило меньше рубля. И это в розницу. Разница в двадцать с лишним копеек давала четыре тысячи рублей с тех же двадцати тысяч четвертей ржи. На одном только контракте.

И сделать с этим ничего было нельзя, потому что контракт. Хочешь дешевле — ищи другого поставщика, а другого нет, потому что дозволение поставлять провиант для армии выдаёт та же самая канцелярия, которая этот контракт подписывает.

С курсом рубля к талеру тоже выходило смешно. Армия платила местным купцам талерами, а расчёт с казной шёл в рублях, и обменный курс назначала комиссия, и от реального курса он, само собой, отличался аж на десять копеек. И эти десять копеек с каждого талера кто-то спокойно клал себе в карман. С каждой сделки, с каждой монетки, как курочка по зёрнышку.

Верно говорят, укради булку хлеба — и тебя посадят, укради железнодорожный состав — и тебя повысят. Здесь тоже выходило, что воровали целыми вагонами. Ещё и прикрываясь законами, что никакое следствие не подкопается. А если начнёт копать — будет либо куплено за малую мзду, либо в Прегеле всплывёт ещё несколько трупов.

Особо даже не скрывались. Возле дома, где расположилась интендантская канцелярия, целыми днями стояли сани. Купеческие, не солдатские, и публика собиралась прилично одетая и терпеливая. Выходили из канцелярии с бумагами, содержимого которых я не видел, но догадаться было нетрудно. Разрешения на провоз товаров, дозволение торговать с армией, пропуска. Всё, разумеется, за отдельную плату.

Один раз я узнал в санях лисий треух, и Шлёма меня тоже узнал, улыбнулся и кивнул, степенно и вежливо, как старому знакомому.

Через месяц была исписана уже половина книги, вот только доказывать по этой книге было нечего. Гаврилюк попался на недостаче, а тут недостачи не было, тут всё было почти законно.

Мои же бумаги, которые я так долго и тщательно собирал по крупицам, здесь могли выстрелить, но не в ту сторону. Готовые и собранные доказательства казнокрадства, благодаря которым можно было бы засадить Рамзая, тут станут лишь мелким эпизодом и поводом повесить на него всё остальное. Настоящие виновники останутся чистенькими, а меня, как важного свидетеля, просто уберут.

Зачем я продолжал всё это записывать, я и сам не знал, но продолжал по инерции. Чтобы делать хоть что-то.

В феврале подпоручик Клеркер позвал меня в местный университет.

Он подошёл утром, на разводе, крайне смущённый, и долго ходил вокруг да около, прежде чем перешёл к сути дела. Дескать, в Альбертине здешние профессора за деньги читают приватные курсы русским офицерам, преподают математику, логику, фортификацию, и он записался слушателем. Да только за профессором надобно записывать, а сам Клеркер писал медленно и не очень чисто.

— А вы, капрал, пишете отменно, я видел, — сказал он. — Твёрдой рукою, быстро, разборчиво. Я бы, право, заплатил вам за труды.

— Не надо, ваше благородие, я согласен и так, — сказал я. — Самому интересно.

Клеркер широко улыбнулся и пожал мне руку, долго её встряхивая.

Здание, в котором читали лекции, было тесное, старое и холодное, аудитория — тёмная и угрюмая. Народу собралось десятка два человек, по большей части наши офицеры, кто в мундирах, кто в штатском, пара немцев-студентов, и я, сидевший рядом с Клеркером с чернильницей и стопкой бумаги. Не он один взял себе помощника, но других унтеров тут не было.

Профессор вошёл в аудиторию точно в назначенный час, был он маленький, узкоплечий, в парике и потёртом сером кафтане. Держался он с достоинством, даже некоторым превосходством, хотя на вид ему было не больше сорока лет.

— Магистр Кант, — шепнул мне Клеркер, и я едва не выронил чернильницу.

Я знал его как великого философа, но здесь и сейчас он читал нам фортификацию. Я даже и не подозревал, что его познания включают в себя и эту науку.

Читал он медленно и внятно, по-немецки, короткими ясными фразами, чтобы всем было понятно. Готов спорить, читай он на русском, народа было бы гораздо больше. Я торопливо записывал, тоже по-немецки. Про углы обстрела, про выбор места для укрепления и так далее.

Посередине лекции в аудиторию ввалился здоровенный поручик в расхристанной шубе, румяный с мороза, с широкой улыбкой на лице. Был он выше всех присутствующих почти на голову, раза в полтора шире, и, кажется, успел где-то выпить, пока добирался до Альбертины.

— Прошу прощения, виноват-с! — прогудел он и тут же протиснулся к одному из знакомых офицеров.

Магистр Кант, вынужденный прерваться, посмотрел на поручика с явным неодобрением, но ничего не сказал. Клеркер пробурчал что-то себе под нос.

— Не расслышал, ваше благородие, — тихо сказал я.

— Пропащий, говорю, человек, — фыркнул Клеркер. — Орлов, Григорий, из Обсервационного корпуса, из шуваловских… Забияка и бретёр, каких ещё поискать. Пустой человек, и, помяните моё слово, кончит он худо.

Я второй раз чуть не уронил чернильницу. Говорить о том, что этот пьяный забияка через несколько лет посадит на престол императрицу и станет графом, а затем и любовником этой самой императрицы, я не стал, хотя очень хотелось. Аж свербило.

Орлов лекцию почти не слушал. Скалил зубы, пересказывая какие-то шутки своему соседу, отчего магистр то и дело строго, но безрезультатно, на него поглядывал.

Отчитав лекцию, Кант вышел, не говоря ни слова, а вслед за ним стали выходить и слушатели.

— Ну что, господа, по бабам? — громогласно вопросил Орлов, и многие подобострастно засмеялись.

Надо признать, харизмой этот великан обладал выдающейся, сам по себе притягивал взгляд и умел вести себя в компании. Неудивительно, что такой человек пробился в фавориты.

— Идёмте, капрал, — приказал мне Клеркер.

— А как же по бабам? — картинно простонал я.

Подпоручик покраснел и толкнул меня к выходу, так что аудиторию мы покинули одни из первых.

Мы шли с ним по холодной кёнигсбергской улице, молча, и я думал о том, что по бабам сходить вместе с Орловым было бы очень полезно. Но, к сожалению, решительно невозможно. Мы с ним не ровня. Пока не ровня.

Да и потом, наверное, тоже не будем. Орлов станет фаворитом и графом. Кант станет всемирно известным философом. А мы с Клеркером, если не помрём на поле боя, сгинем в каком-нибудь дальнем гарнизоне.

Настроение от этого стремительно портилось.

А ещё через неделю убили Климова.

Пароли и отзывы на караул фельдфебель раздавал лично, потому что не доверял никому более. Разводящий приходил в ротную канцелярию, выслушивал пароли, а потом доносил их до часовых.

В тот вечер Климова в канцелярии не было, убыл по делам в замок, и пароли вместо него выдавал сержант Белов.

Пароль я получил, развёл караул, как положено, каждому из часовых повторил дважды на ухо, как повторял всегда.

А фельдфебель Климов вернулся в город затемно и пошёл, как обычно, проверять караул, по старой привычке. Часовым у склада провизии стоял Филимон, тихий неглупый парнишка, один из немногих новичков, кто усердно впитывал воинскую науку и старался делать всё как положено по артикулу.

Он и окликнул. Климов ответил.

Но только не тем паролем, который Филимону передал я, а старым, вчерашним.

Филимон окликнул ещё раз, предупредил, что станет стрелять, на что Климов, должно быть, обозлился, потому что пароль у него был верный, да и отношения такого старый фельдфебель к себе не терпел. Ну и Климов пошёл прямо на часового, оттаскать за ухо или ещё чего, но для Филимона он был просто тёмным силуэтом в ночи, так что парень окликнул в третий раз и выстрелил.

Он всё сделал правильно, по артикулу, безукоризненно. В точности, как его учили и я, и сам Климов.

Мы прибежали на выстрел через минуту.

Климов лежал на утоптанном снегу, ещё живой, но жизнь его быстро покидала. Пуля прошла через левую часть груди и прошла насквозь, и он удивлённо смотрел куда-то мимо меня. Наверное, даже и не понял толком, что произошло.

Филимон стоял столбом, обнимая разряженную фузею, и его колотила крупная дрожь.

— Он… Он не то сказал… Я же… Господин капрал, я ж по артикулу… — стуча зубами, бормотал он.

— Знаю, знаю, — ответил я и забрал у него фузею.

Ефимов, прискакавший последним и с трудом держащийся в седле, сходу обозвал Филимона убийцей и замахнулся плетью, но тут подоспел Далевский, взял его коня под уздцы и отвёл в сторонку.

Следствие управилось за два дня, тут и расследовать-то было нечего. Часовой действовал согласно артикулу и уставу, покойный фельдфебель Гаврила Игнатьевич Климов пароля на текущие сутки не имел по причине отлучки по служебным делам. Взысканий ни на кого не наложено, спрашивать не с кого. Никто ни в чём не виноват.

Хоронили старика через день, за городом, на отведённом для армии месте. Стылую землю пришлось полдня долбить кирками. Далевский долго стоял с непокрытой головой и молчал, Ефимов на похоронах не появился.

А я стоял и думал, что этот человек вместе с Иванычем научил меня всему. И драться, и шагать, и вести табели. Теперь даже и совета спросить не у кого.

Новым хозяином роты стал сержант Белов. Командир подписал приказ о назначении на третий же день, и ни у кого не возникло даже мысли возразить. Фёдор Никанорыч был теперь старшим из унтер-офицеров в роте, из дворян, и пусть за его плечами столько опыта не было, сколько было у Климова, солдаты его уважали.

А я, к собственному стыду, думал, что пароли в тот вечер задавал именно Белов, а старый фельдфебель был единственным препятствием на его пути к офицерскому горжету.

Тяжелее всего эту потерю переживал, как ни странно, Иваныч. Они вроде не особо ладили с Климовым, но они оба считались самыми старыми солдатами в роте, ветеранами, и теперь Иваныч остался один, последний из могикан. Остальные его сослуживцы, с кем он начинал, давным-давно уже лежат в могилах.

Мы пили с ним у него в цейхгаузе, я принёс штоф, чтобы помянуть убиенного фельдфебеля. Со мной Иваныч пить не отказался. Психотерапия нужна была обоим, а тут с методами разгрузки негусто.

— Вот так вот, Вася… Сколько войн прошёл, и ни одной царапинки, а тут вона как… — вздыхал каптенармус.

— Судьба, значится, такая была, — отвечал я, хотя на душе было неспокойно. Тяжело было.

Когда штоф уполовинили, я высказал своё подозрение.

— Белов-то небось нарочно новый пароль дал и Климову не сказал, — тихо процедил я. — В прапорщики метит.

— Чушь не мели, как положено, так и дал, — сердито сказал Иваныч. — Федя главным остался, это так. И в офицеры его произведут, как срок придёт, Гаврила ему не помеха всё равно был. Из сержантов можно прапорщиком уже стать, порядок такой. Федя и сам не рад, что роту на него повесили.

— Да кто бы обрадовался… — пробормотал я.

— Кто-то, может, и обрадовался бы, — пожал плечами Иваныч. — У кого в башке дурь одна.

Я представил на миг, что мне приходится утирать сопли не одному капральству, а целой роте, и невольно поёжился. Но если это необходимый этап на пути к офицерскому званию — придётся и через это пройти.

— И сколько Белову надо выслужить, чтобы в прапорщики перейти? — спросил я.

— Дык… — запнулся Иваныч. — Место освободится, и перейдёт, ежели офицеры полка не воспротивятся.

— А они причём? — не понял я.

— Голосовать же им, — сказал старик. — Это же не капральство отличившемуся солдату дать, это, считай, в офицеры произвести!

Он даже поднял вверх палец, подчёркивая важность события.

— Экзамен сдать надо поперва. Ну, Федя сдаст, он парень толковый. Потом представление на него командиры написать должны, решить, — продолжил Иваныч. — Принять или не принять его в общество офицерское. Ну, его примут, он из благородных, не из мужиков, да и в полку его уважают. Зря ты на него так.

Я даже почесал в затылке. Надо бы обдумать это всё на трезвую голову, после половины штофа мысли начинали путаться.

— А мужиков, значит, не берут? — спросил я, чувствуя, как угасает надежда.

— Берут, как же, — ответил Иваныч. — Просто не всякий мужик экзамен выдержит. Редко, но берут. А чин офицерский, это, считай, дворянство потомственное. И детям, и внукам.

— Вот как… — хмыкнул я.

Значит, вместе с горжетом в комплекте идёт ещё и дворянское звание. Со всеми привилегиями. Да, по здешним законам дворянин обязан служить государству, на военной или гражданской службе, двадцать пять лет, вольности дворянству Петруша номер три ещё не подарил. Надеюсь, и не подарит.

— И каков там экзамен? — спросил я как можно небрежнее.

Иваныч поднял на меня взгляд.

— Счёт, грамота, артикул, экзерциции… — перечислил он. — Только ты, Василий, не об экзамене думай, а об том, кто на тебя представление напишет.

— Так я и думаю, — сказал я.

— Не думаешь ты, а мечтаешь, — фыркнул каптенармус. — Офицеров в полку три десятка с лишним. Ты со сколькими хоть словом-то перемолвился?

Я задумался. Крепко задумался, уставившись в полупустой стакан. Подсчитал всех до единого, прикинул шансы. Офицеров, которые могли бы проголосовать за меня, можно было пересчитать по пальцам одной руки пожилого фрезеровщика.

— Ну трое, предположим, за меня будут, — сказал я.

— Вот. А офицеров три десятка, — ткнул в меня пальцем Иваныч.

Ответить на это мне было нечего, и я молча разлил остатки по стаканам. Выпили, не чокаясь, за помин души Гаврилы Игнатьича, а потом старик полез куда-то в темноту между стеллажами. Через минуту вернулся и положил на стол передо мной нож. Самый обычный, солдатский, с рукоятью, обмотанной ремешком.

— Гаврилы Игнатьича нож, — сказал Иваныч. — Забирай.

— Так его вещи по описи сдать положено, — нахмурился я.

— Ага. Бери, говорю, — кивнул старик. — Его в описи нет.

Я взял. Рукоять стёрта, пользовались ножом часто. Но металл хороший, наточен остро. Я покрутил нож в руках и сунул за голенище.

В дверь тихонько поскреблись, в проёме показалась голова Филимона. Он увидел штоф, чарки и Иваныча, попятился было, но я его окликнул.

— Чего тебе? — спросил я.

— Господин каптенармус, господин капрал… Там это… Строиться велят, — сбивчиво доложил он. — Приказ будут читать.

Мы с Иванычем переглянулись и пошли на построение.

Приказ был короткий. Троицкому пехотному полку надлежало сдать кёнигсбергские караулы Азовскому пехотному полку и следовать в Эльбинг, в гарнизон при провиантских магазинах.

Вышли в конце февраля, в самую мерзкую пору, когда днём уже начинает подтаивать, а ночью ударяет мороз. Дорога превращалась в застывшую скользкую кашу, по которой ноги разъезжались, а колёса не ехали. Шли вдоль залива, и залив лежал по правую руку серой ледяной громадой с тёмными пятнами промоин.

На третий день обозные вздумали срезать путь по льду, и Белов заорал на них так, что слышно было даже в хвосте колонны.

— По льду за два перехода дошли бы, — ворчал потом Макар. — Молодой сержантик-то, трусит…

— Отставить… — буркнул ему Иваныч в ответ. — Полыньи видал? Я вот видал. Правильно он всё сделал.

Я вдруг поймал себя на мысли, что за Белова заступился не я.

Эльбинг оказался городом странным, хоть с виду и не отличался от прочих немецких городков. Война его никак не затронула, он вообще числился польским, а полякам мы войны не объявляли. Корона польская, население прусское, рожь в магазинах русская, и мы — в карауле.

Служба тут была тихая и скучная, Эльбинг сделался перевалочной базой для всей нашей армии. Сюда свозили муку, фураж и солёное мясо, и всё это надо было просто охранять. Мы караулили амбары, пристани, склады, в точности как в Кёнигсберге, сутки через сутки.

Когда мы немного освоились и обжились в Эльбинге, сержант Белов затеял проверку амуниции, смотр.

Дело было правильное, после марша в роте недоставало всякого, и чем раньше это вскроется, тем меньше народа пойдёт под палки. Четыре капральства выстроились на дворе, со всей амуницией, ранцы велено было раскрыть, чтобы всё было на виду.

Я смотрел, как сержант неторопливо идёт вдоль шеренги, а за ним семенит ротный писарь. Белов порой останавливался, что-то спрашивал, делал замечания, всё по делу. Я стоял совершенно спокойно, у меня всё было чин чином, не подкопаться, да и в капральстве тоже порядок.

Напротив меня Белов остановился. Ранец мой лежал раскрытым. Смена белья, портянки, огниво, маслёнка, набор инструментов, подаренный прошлой зимой, шило, запасные кремни, свёрток с ложкой.

И книга.

Книгу я не прятал, потому что смысла в этом не видел. Никто в капральстве и не пытался в неё заглянуть, все давно привыкли, что я регулярно что-то записываю. Она так и лежала среди моего барахла, и за всю зиму никто ни разу не спросил, что это такое.

Белов спросил.

— Это что? — ткнул он пальцем.

— Книга, господин сержант, — ответил я.

— Вижу, что книга, — проворчал он.

Сержант присел на корточки, обтёр пальцы о полу кафтана, взял книгу и раскрыл посередине.

Я стоял навытяжку и слушал, как гулко бахает моё собственное сердце.

Белов полистал наугад, а когда поднял голову, лицо у него стало совсем другим.

— Не по-русски писано, — хмыкнул он.

— Так точно, господин сержант, — ответил я. — Слова русские, буквы латинские.

Лучше бы я молчал. Сержант захлопнул гроссбух, встал. Писарь за его спиной отступил на полшага, а вся шеренга замерла, глядя прямо перед собой.

— Вася… — тихо произнёс сержант. — Мы в чужой земле стоим. У тебя тут книга, писанная чужими буквами. В книге числа. Рисунки. Названия. Сам мне скажи, как это называется.

Он давал мне возможность произнести это самому, потому что если это скажет он, дороги назад уже не будет.

— Шпионаж, господин сержант, — севшим голосом произнёс я.

— Вот. Но ты же не шпион, Гусев?

— Никак нет, господин сержант. Дозвольте объясниться, — сказал я.

— Уж потрудитесь, капрал, — сказал Белов, протягивая мне книгу, но не выпуская из рук.

Из всего, что было в книге, безопасной была только треть от силы, всё остальное стоило даже больше, чем пойманный шпион. Шпиона сначала судят, а потом вешают, а за то, что в книге записано, просто убьют без суда и следствия, особо не разбираясь.

Я открыл книгу на середине, на ротных страницах.

— Вот, извольте. Февраль, десятое число, восемь пар портянок, из них две пары негодных, списать на ветошь. Ремень поясной лопнул один, у Ерёмы, починен ремнём с негодной сумы. Кремней роздано три десятка, осталось восемь, — водя пальцем по строчкам, прочитал я.

Белов промолчал.

— Хотите, проверить можем при вас, — сказал я. — Возьмите да и сосчитайте кремни.

Он кивнул писарю. Кремни пересчитали, всё сошлось.

— Давай дальше, — сказал сержант.

— Февраль, двенадцатое, мыза под Браунсбергом, хозяин Бернштейн, взято сена шесть охапок, возок дров, съестного не брали, расписок не дадено, — продолжил я.

— А это тебе зачем? — спросил он.

— Затем, что весной этот Бернштейн пойдёт в комиссию и напишет, что мы у него на постое были, взяли два десятка гусей, свинью и дочь обрюхатили, и спросят за это с роты, — сказал я. — И весной никто уже ничего не упомнит. А бумага помнит.

Он полистал ещё немного.

— Почему латынью? — спросил он наконец.

— Мне так быстрее, — пожал я плечами. — Ну и если кто чужой заглянет, так не поймёт ничего.

— Гаврилюк тоже книжку вёл, — сказал он.

— Он для себя вёл. А я на капральство своё, — ответил я.

Белов стоял и смотрел мне в лицо. На его лице отражалась напряжённая работа мысли.

— Ну ладно. А тут, в начале, что? — перелистнул он страницы.

— Кёнигсберг, — честно признался я. — Магазины, подводы, цены. Ерунда.

— Ерунда? — нахмурился Белов.

— Так точно. Ерунда, — сказал я. — Там сходится всё, до последней цифири, всё по контрактам.

Между прочим, чистейшая правда.

— Про Кёнигсберг вырывай. Сожжёшь сейчас, при мне, — сказал он и протянул мне гроссбух.

Пришлось подчиниться. Тридцать с лишним листов, три месяца работы, всё псу под хвост. Цены, фамилии, курсы. Информация важная, но ничего не доказывающая.

Мы прошли с сержантом в караулку, и я сунул листы в растопленную печь, и Белов смотрел, как они исчезают в пламени.

Я тоже смотрел, чувствуя только сожаление.

— Теперь слушай сюда, — сказал Белов. — Книгу оставь. Записывать будешь не на капральство, а на всю роту, понял?

— Так точно… — сказал я.

— Мне показывать будешь, каждую неделю, — добавил он. — И ещё. Запомни. Я книгу видел и никуда не понёс. Если кто другой увидит — я её тоже видел. Понял?

— Так точно, господин сержант, — ответил я.

Он не делал мне одолжения, он привязывал меня к себе. На короткий поводок.

— Пошли, капрал… — сказал он. — А, и ещё одно. У малого твоего башмаки не те, что в описи. Разберись. До среды время даю.

Как оказалось, он имел в виду Филимона.

Башмаки у него вместо тех, что выдал каптенармус, оказались какие-то старые, чуть ли не петровских времён, просящие каши. Он сначала врал и увиливал, но потом я приказал говорить, как есть.

В капральстве играли в кости. Ерёма, Федот, Никифор. Делать долгими зимними вечерами совершенно нечего, и все молодые подсаживались к ним по очереди. Филимона после того случая в карауле избегали, почти с ним не разговаривали, а вот старики продолжали относиться как прежде, так что он сел играть со стариками, и продул подчистую месячное жалованье.

Дальше всё пошло по накатанному. Занял, чтобы отыграться, продул снова, занял ещё, уже под отработку. Вскоре он делал всю работу для артели, чистил фузеи, латал обмундирование и носил воду, но по-прежнему оставался должен, потому что долг рос быстрее, чем он его отрабатывал.

А потом он начал продавать маркитантам то, до чего мог дотянуться, и, к счастью, начал со своих же башмаков, а не с краденых вещей.

— Ну и хера ли ты молчал, дуралей? — спросил я Филимона, когда выслушал всю историю целиком.

Он поднял на меня взгляд и вжал голову в плечи.

— Дык… Вы же тоже на меня… За тот случай…

Нет, в смерти Климова я его ни разу не обвинил. Даже за глаза. Парень делал своё дело, стоял в карауле, обязанности знал крепко, и оружие применил в точности как положено. Но всем этого не объяснишь, а то, что я относился холодно к нему, он принял за то, что я присоединился к бойкоту. А я ко всем относился холодно. Одинаково.

С того момента, как он выстрелил, в роте с ним почти не разговаривали, все, кроме Федота и Ерёмы. Эти даже за руку здоровались и к костру звали, да только за это нужно было садиться с ними играть.

Капральство я собрал после вечерней поверки, в пустом амбаре, подальше от лишних ушей.

— Игральные кости сдать, — приказал я. — Всех касается.

Солдаты переглянулись. Так было не принято. Но, чуть погодя, всё-таки подчинились.

— Ты чего это, господин капрал? — хмыкнул Ерёма, протягивая мне вытертые до блеска игральные кости.

— Ничего, — сказал я.

— Долг — это святое, капрал, — хмыкнул он, покосившись на Филимона.

— Да кто же спорит. Сколько должен-то? — спросил я.

— Семь рублёв. С полтиной, — ответил Ерёма.

— А в первый вечер сколько проиграл? — спросил я.

— Ну два рубля, — пожал плечами он.

— Допустим, — кивнул я. — Два рубля. Остальное, рост на рост, проценты. Жалованья ему идёт как раз рублей семь за год, на руки едва ли половина доходит. Значит, чтобы тебе долг отдать, надо ему служить два года и не есть ничего.

— А мне-то какое дело, — фыркнул Ерёма.

— Ты, Ерёма, его в холопы взял, — сказал я. — Такого я в капральстве не потерплю.

Ерёма побагровел, сжал кулаки.

— Он даже башмаки свои продал, — поморщился я. — Казённая, между прочим, вещь. На смотру её нет. Спросят с кого? С меня спросят. А я с вас спрошу, потому что не углядели.

Все молчали, потупив взор.

— А по артикулу играть на деньги и вовсе запрещено, — сказал я. — Про это все в курсе?

— Так ты и сам играл, — сказал Ерёма.

Ну было и было. Спасал Никифорову задницу от такого же неподъёмного долга. Сам чуть не оказался в долгах, но Бог миловал.

— Играл. И знаю, чем это кончается, — сказал я.

Порешили всё так, что башмаки выкупят Ерёма с Федотом за свои деньги, долг ужимался до двух рублей, проценты сгорали и долг переходил на всё капральство разом, чтобы Филимон отрабатывал не старослужащим, а мне. Деньги свои Ерёма получит в три присеста и из моих рук.

— Ну ты не капрал, Василий Петрович, а чисто приказчик, — проворчал Ерёма.

Возразить было нечего.

Кости я забрал. Ночью, когда всё капральство уже спало, вышел к реке, где лёд уже чернел промоинами. Постоял немного, высыпал кости на ладонь. Бросил разок, просто так, на камень.

Выпало шесть-шесть, и я почувствовал, как сладко и знакомо потянуло в груди. Я постоял ещё немного, чувствуя, как оно ворочается внутри, а потом схватил кости и швырнул их в воду.

Маркитанты назавтра же продадут им новые, к гадалке не ходи. Но это будет завтра.

Вскоре в Эльбинг пришла весна. Сошёл снег, вскрылась река и по ней потянулись баржи с зерном и порохом. Прибывали транспорты, рекруты, чиновники в новых мундирах, а мы стояли в караулах и считали прибывающие подводы. Я ничего больше не записывал.

Двенадцатого апреля, в день космонавтики, полк выстроили на плацу.

Троицкий пехотный полк выводился из гарнизона и поступал в первую дивизию князя Голицына, в бригаду Мордвинова. Дивизия генерал-майора Румянцева выступала отдельно.

Повышение, можно сказать. Но что-то мне подсказывало, что повышение это выйдет нам боком.

Рота начала расходиться, а я стоял, пытаясь припомнить хоть что-нибудь про кампанию тысяча семьсот пятьдесят восьмого года.

— Гусев! — окликнул меня сержант. — Ты чего встал?

— Ничего, господин сержант. Иду.

— Господин-премьер майор в полк вернулся. Про тебя спрашивал, — сказал Белов.

— Ну и что? — не понял я.

— И про книгу твою спрашивал, — сказал сержант. — Хотя я ему ничего не говорил.

По улицам Эльбинга бежали ручьи, с крыш весело капало, солнце пригревало ласково, и даже ветер с залива прилетал тёплый и приятный, заставляя жмуриться от удовольствия, точно кот на завалинке. Словно и не было никакой войны.

Умом я понимал, что новая кампания начнётся уже совсем скоро, а вот верить в это не хотелось. Про Цорндорф я помнил только название и то, что рубилово там было крайне ожесточённое, а больше ничего, и это немного пугало, потому что если кампанию прошлого года я помнил хоть как-то, то здесь у меня никакого послезнания не было. Придётся воевать, как все, на равных с местными, без читов. Справедливо, но всё равно страшновато, я, в конце концов, не Джон Рэмбо.

Утешало меня только то, что одну баталию я уже прошёл, а как говорили бывалые, если одну прошёл, потом уже проще, потому что чаще всего погибают именно в первой баталии. Так что боевое крещение под Гросс-Егерсдорфом, из которого я вышел без единой царапины, давало мне возможность думать, что кто-то там наверху меня всё-таки оберегает.

Но это в бою. А в мирной жизни беды валились на меня одна за другой, и главной из этих бед пока оставался премьер-майор Матвей Лукич Рамзай, командир первого батальона Троицкого пехотного полка, и я теперь шагал к штабу, раздумывая, что ему опять от меня понадобилось.

Гроссбух, уполовиненный стараниями сержанта Белова и лишённый всех самых значимых записей, я тащил с собой.

В штабе кивнул караульному при полковом знамени, поздоровался с подпоручиком Зауэром из первой роты, козырнул капитану Воронину, командиру пятой роты второго батальона. Надо бы почаще здесь мелькать, перед офицерами, если я хочу дослужиться до прапорщика и пройти баллотировку.

Для них производство унтера в офицеры это не просто повышение отличившегося, вопрос стоит совсем иначе. Вопрос в том, согласны ли они принять безродного мужика в своё сословие, в дворяне, и даже если я выдержу экзамен, это ещё ничего не значит без согласия всех офицеров полка, начиная от полковника Бессонова и заканчивая последним из сопляков-прапорщиков.

Рамзая пришлось ждать, пока от него выйдет капитан Муравьёв, командир второй роты. Муравьёв скользнул по мне неприязненным взглядом, пока я стоял навытяжку, но ничего не сказал, а когда он ушёл, явно получивший от Рамзая хорошего пистону, я постучал в дверь.

— Заходите, — проскрипел майор, и я вошёл.

— Ваше высокоблагородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я.

Премьер-майор снова изображал полнейшее равнодушие, изучая собственные ногти. Парик завит с идеальной симметричностью, камзол наглажен, пуговицы блестят. Я невольно сравнил себя с ним и понял, что мне до такого образцового вида как до Китая пешком. Хотя вряд ли он сам занимается этим вопросом, скорее, гоняет в хвост и в гриву своего денщика.

— До меня дошли сведения, что вы, капрал, делаете некие записи, — после долгой томительной паузы произнёс он. — Неужели вам так недостаёт канцелярской работы?

— Никак нет, работы хватает, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Записи делаю для себя.

— Все необходимые записи делаются в ротных ведомостях, — сказал Рамзай. — Всё, что делается сверх того — заставляет думать, что вы собираете сведения для неприятеля. Дайте сюда вашу книгу.

Я положил гроссбух на стол перед ним, чувствуя, как на душе скребут кошки. Всё хорошее настроение мигом улетучилось. Стоило, пожалуй, предвидеть, что моя книга привлечёт внимание. Нужно было всё-таки её прятать, хоть под подушкой, хоть в соломе. Хотя и это непременно заметили бы, а капрал, прячущий большую книгу с записями не по-русски, внимания привлёк бы ещё больше.

Премьер-майор раскрыл книгу, полистал немного. Лицо его не выражало никаких эмоций, и оттого ожидание казалось ещё более томительным. Непонятно, чего от него ожидать.

— Русские слова латинскими буквами? — хмыкнул Рамзай. — Занятно… Сам придумал?

— Так точно, — ответил я.

— Какие языки знаешь? — спросил он.

— Немецкий знаю немного, ваше высокоблагородие, — честно ответил я.

Про остальные лучше не упоминать. Ко мне и так слишком много вопросов.

— И откуда простой мужик немецкий знает? — поджал губы премьер-майор. — Или ты всё-таки не простой?

— Дядька научил, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Всем бы такого дядьку… — сказал он, возвращаясь к чтению.

Я стоял, всем своим нутром ощущая исходящую от него опасность, хотя Рамзай оставался предельно спокоен. Он флегматично перелистывал одну страницу за другой, никак не показывая своего отношения к содержимому.

— Ладно, тут и впрямь одна ерунда, — он захлопнул книгу и небрежным жестом бросил её на стол.

Майор поднял на меня цепкий взгляд, прищурился.

— А мне докладывали, что у тебя там чуть ли не военная тайна, — сказал он. — Передок, смотрю, вырван был. Там что?

— Там по Кёнигсбергу было, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Мы как оттуда ушли, незачем стало записи держать.

— Ну-ну, — хмыкнул Рамзай.

Я, с его дозволения, забрал книгу и сунул под мышку.

— Разрешите идти, ваше высокоблагородие? — спросил я.

— Нет, — отрезал майор. — Нашёл, кто доношение на тебя состряпал?

Стыдно признаться, но я и не особо искал. Присматривался то к одному, то к другому, но ни одного подозреваемого не определил. Написать эту бумажку мог кто угодно и в то же время мне не хотелось верить, что её написал кто-то из капральства.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, разыскиваю, — сказал я.

— Плохо. Затевахина знаешь же? Что-то, он, собака, разнюхал, — хмыкнул Рамзай. — То ли сговорился с кем, то ли что, но не далее как позавчера про то доношение у меня спрашивал.

— Которое вы в печке сожгли, ваше высокоблагородие? — криво усмехнулся я.

— Про него. Ты ведь, капрал, меня за собой потянешь, — процедил Рамзай. — Если кто вдруг новое доношение начиркает и, например, Затевахину отдаст. Почему? Да потому что я первому доношению ходу не дал. Так что ищи, кто тебя так любит в капральстве. Хоть носом землю рой. Понял?

— Так точно, понял, — ответил я.

— Ну если понял, то ступай, Василий Петрович, — Рамзай посмотрел мне прямо в лицо. — Твоё счастье, что выступаем скоро. Не до тебя будет. Да и в походе всякое случиться может…

Он махнул рукой, прогоняя меня прочь, так что я поспешил убраться, размышляя над его последней фразой. Тут и дурак догадается, что майор имел в виду окончательное решение вопроса с доносчиком или тем, кто начал копать, но где был один — найдётся и другой, а валить налево и направо собственных сослуживцев по одному только подозрению — явно не мой метод. Надо обезопасить себя как-то иначе.

Вот только доносчики и завистники будут появляться, как грибы после дождя, как головы гидры. И чем выше я буду взбираться, тем больше их будет, это аксиома.

Так что единственным выходом было вскарабкаться как можно выше по карьерной лестнице, да заиметь знакомства с людьми, которые смогут защитить меня от подобных наветов. Жаль, в Кёнигсберге не удалось познакомиться с Орловым лично, с другой стороны, он бы и не стал со мной разговаривать, я всего лишь капрал, тогда как он уже поручик. Вот если бы у меня было офицерское звание…

Я вышел из штаба, постоял немного на крыльце, нахлобучил треуголку. Погода была прекрасная, а вот на душе у меня было серо и уныло, как в Петербурге поздней осенью. Майор дал ясный приказ — найти доносчика, и сейчас это будет гораздо труднее сделать, чем когда мы зимовали в Фридрихштадте.

До моего слуха донеслось ритмичное шарканье метлы, которое на миг остановилось, едва я сошел с крыльца. Я встретился взглядом с профосом, подметающим мостовую возле штаба, и Затевахин едва заметно улыбнулся. Я сделал вид, что не заметил, поправил шляпу и пошёл дальше, к нашим квартирам.

Мысли мои раз за разом возвращались к возможному доносчику. Это не обязательно кто-то из капральства и не обязательно из рядовых. Но исключать ничего нельзя.

Я решил присмотреться ко всем без исключения. Может, попробовать что-нибудь разузнать через парней в артели, всё-таки я тоже мог что-нибудь упустить, особенно в такой суматохе.

На квартиру я вернулся как раз к обеду, мне выпала редкая возможность пообедать вместе со своей артелью, а не второпях и урывками. Тут были все семеро, и Трифон как раз поставил на стол котелок с кашей.

— Ого, сам Василий Петрович к нам пожаловал! — воскликнул Сенька. — Проходите, садитесь, гостем дорогим будете!

Я бросил на него свирепый взгляд и он осёкся на полуслове.

— Случилось чего? — тихо спросил он.

— Пока нет, — сказал я.

— Господину капралу, наверное, господин сержант опять ценных указаний нараздавал, — сказал Никифор. — Угадал я?

— Не угадал, — отрезал я.

— Ну значит, опять в капральстве нелады, — сказал Григорий, запуская ложку в кашу. — Старики опять чудят.

— Тоже нет, — сказал я. — То, братцы, моя забота, не надо вам себе голову ерундой забивать.

— Зря ты так, Василий, — пожурил меня Кирилл. — Мы же помочь хотим.

Я посмотрел на каждого по очереди. Трифон флегматично жевал кашу, Егорка шустро работал ложкой, Косой лениво ковырялся в котелке, выискивая там кусочки мяса. Кирилл, Никифор и Сенька смотрели на меня.

— Спаси Христос, — вздохнул я.

Нужно было попросить помощи с поисками доносчика, умом я это понимал, тем более, что Кирилл фактически сам предложил. Но что-то меня остановило.

Молча доели кашу, выпили сбитня. Квартировать в городе порой скучно, но хотя бы голодать не приходится.

— Выступаем скоро небось, а, Василь Петрович? — спросил Сенька, жадный до новых слухов и сплетен.

— А как же, — хмыкнул я, попивая сбитень. — Просохнут дороги и опять пойдём. До самого Парижу.

— До Берлину, — поправил Кирилл.

— И до него тоже, — кивнул я.

Покончили с обедом, засобирались.

— Григорий, на пару слов, — сказал я.

Если в ком-то из артели я мог быть уверен на двести процентов, то это в нём. Григорий скорее сунет нож под рёбра, чем будет хитрить с доносами и прочими подобными схемами. В Трифоне я тоже был уверен, как в самом себе, но он вряд ли заметит подозрительное, даже если оно будет происходить у него под носом. А вот Григорию проницательности не занимать.

— Что такое? — хмыкнул Григорий, усаживаясь обратно за стол.

Я подождал, пока все остальные выйдут из избы.

— Кто-то на меня донёс, — тихо сказал я.

— По поводу? — нахмурился он. — Ты вроде ничего такого не делал.

— Ложный донос, Гриш, — сказал я. — Дескать, я себя царевичем величаю, солдат бью, караю без меры.

— Вздор какой, — фыркнул он.

— Вот. Вздор, да только разбираться никто особо не будет, — сказал я. — На дыбу поднимут, а там в чём угодно признаешься, хоть в убийстве Кенн… Князя великого.

— Ну, так оно, — сказал он.

— Помощь твоя нужна, Гриша. Кроме тебя, никому довериться не могу, — сказал я. — Присмотрись, кто такое сделать мог. Если не в капральстве, то в роте.

Он помолчал, поиграл желваками, глядя на меня. Поручение деликатное, непростое. Такое, что даже отказ я спокойно приму.

— Присмотрюсь, — кивнул он после недолгих раздумий. — Нам в роте доносчики не нужны.

Я кивнул и посмотрел ему в лицо.

— И ещё. Писали давно, ещё в Фридрихштадте. Кто-то несколько вечеров сидел, писульку эту сочинял, — добавил я.

Он сдвинул брови, будто бы что-то припоминая, помолчал, но потом словно отбросил посетившую его мысль.

— А есть эта бумажка-то? — спросил он.

— У меня нет, — покачал я головой. — А что, есть идеи какие-то?

— Да… То есть, нет, пока нет, — ответил Григорий. — Как чего нарою, непременно скажу. За это не переживай, найдём негодяя.

— Спасибо, Григорий, — я протянул ему руку и он её крепко пожал.

— Да пока не за что, Василий Петрович, — сказал он.

Как по мне — уже было за что. Как минимум, он не отказал в помощи. Он уже спасал мне жизнь, когда штопал после ножевого ранения, но тут помощь, наверное, выйдет даже значительнее.

Нужно найти не только человека, написавшего донос, лучше бы найти и сам донос, который наверняка спрятан где-то в бумагах премьер-майора. В байку про печь я не верил ни на грош. С момента доноса прошла целая зима, и то, что я до сих пор не подвешен на дыбе в каком-нибудь уютном подвальчике — не моя заслуга, а их недоработка. Рамзай придержал бумагу, доносчик, зная, как долго тут делаются дела, смиренно ждёт, но наверняка уже должен нервничать. Доношение такого рода — не пустой звук, подкидывая его в канцелярию, можно ожидать, что будет проделана хоть какая-то работа.

Значит, можно полагать, что скоро доносчик сделает ещё один ход. Пока мы шагали до Кёнигсберга и потом до Эльбинга — было банально не до того, но теперь, когда всё устаканилось, он точно не усидит спокойно. Тем более перед грядущим выступлением в поход.

Так что я смотрел, и смотрел внимательно. Приглядывался к каждому, как смотрит, как держит себя перед начальством, то есть, передо мной, что болтают за спиной. И в капральстве, и в роте, и в полку.

Прошка Семёнов, с которым мы, было дело, конфликтовали из-за писарской работы, со мной держался подчёркнуто уважительно, но холодно, за глаза ругал матерно, но слух про царскую кровь, наоборот, высмеивал, мол, куда этому Гусеву в царевичи, рылом не вышел. Да и доношение он бы написал куда грамотнее и красноречивее.

Гаврилюк? Ну, мотив у него определённо имеется, возмездия за батоги и разжалование он жаждет, как умирающий в пустыне жаждет воды, но доношение принесли Рамзаю задолго до того, как я вообще поцапался с бывшим каптенармусом. Присмотреть за ним определённо стоит, он своего отношения к моей персоне ничуть не скрывает, а стало быть, его друзья — мои враги. И если кто-то попробует с ним сблизиться, планируя что-нибудь эдакое, Гаврилюк может навести меня на верный след.

Алексашка Егоров? С ефрейтором из первой роты у нас отношения пусть и не приятельские, но вполне ровные и уважительные, у него нет ни одной причины желать мне зла, да ещё таким образом.

Кто-то из маркитантов, чьи схемы я разнюхивал, тоже сами собой отпадают. Эти могли бы нанять громил в городе, чтобы мне намяли бока ночью или прирезали тихонько, но не написать доношение от лица рядового солдата.

Старики из капральства… Признаться, они первыми пришли мне на ум, но чем дольше я обдумывал их участие, тем сильнее убеждался, что они так не сделали бы. Они бы тоже нашли другие способы мне насолить, без участия Тайной канцелярии.

Кто-то желал мне долгой и мучительной смерти. Да, матушка-государыня поклялась смертных приговоров не выносить, и слово своё держала, фактически отменив смертную казнь в империи, но в руках умелого палача можно погибнуть и от кнута. Да и пожизненная каторга или одиночное заключение где-нибудь в Петропавловской крепости или в Шлиссельбурге ничуть не лучше.

Поэтому я мог только догадываться.

Поход тем временем близился, как водится, начались бесконечные смотры снаряжения и проверка боеготовности, подразделения доукомплектовывались рекрутами, свежим пушечным мясом. Весна окончательно вступала в свои права, и кампания тысяча семьсот пятьдесят восьмого года приближалась широкой поступью вместе с распускающимися листочками на деревьях и цветущими цветами в городских садах.

Поиски успехом пока так и не увенчались. Григорий, когда я отводил его в сторонку, только пожимал плечами, уверяя меня, что делает всё возможное, и что в таком деле спешка может лишь навредить.

Прошёл май, началось лето. Мы ждали приказа выступать, полностью готовые к новым сражениям, но генерал-аншеф Фермор тоже не спешил. Приказ выступать пришёл только в середине июня.

Мы снова зашагали на запад, под барабанный бой и звуки оркестра. Доносчик так и не проявил себя.

Армия шагала через польские земли, через чужую страну, которая в этой войне не участвовала. С одной стороны, маршировать по мирной земле было проще, чем по враждебной, но с другой стороны, весь фураж нужно было или везти с собой, или покупать.

Вислу перешли тихо и спокойно, чуда не случилось. И теперь мы топали к Познани, где собиралась вся армия, сорок с лишним тысяч человек. Уже оттуда наш главнокомандующий Фермор планировал наступать на Бранденбург.

Нам, простым солдатам, было без разницы, откуда наступать. Наше дело маленькое, шагать, куда приказано, и стрелять, в кого приказано.

И мы шагали через Польшу, мимо здешних полей и садов, оставляя городки и усадьбы в стороне.

Предчувствие у меня было не очень хорошее. Собственно, другим оно и не могло быть, когда ты точно знаешь, что война продлится ещё несколько лет, и никаких особых успехов армии в этом году не светит.

И всё-таки гораздо сильнее, чем результаты наступления на Пруссию, меня волновал вновь оживший слух. Дошло даже до того, что в других полках прознали про «царевича».

В тот день я вновь пошёл к маркитантскому обозу, мы встали на ночлег рядом с гренадёрами Обсервационного корпуса, и они целыми артелями приходили к нашим маркитантам поторговать, ровно как и наши парни ходили к ним в надежде найти что-нибудь новое и интересное.

Обсервационный корпус, детище графа Шувалова, набран был сравнительно недавно, из кого попало, и среди регулярных полков отношение к нему было снисходительное и презрительное. Корпус, по большей части, состоял из необстрелянных новичков, вчерашних крестьян, и если в обычных полках старые солдаты быстро превращали молодых рекрутов в хоть какое-то подобие солдата, то в корпусе из новобранцев состояли целые полки. Со всеми вытекающими.

Вот и сейчас я стоял с кружкой кваса, наблюдая, как четверо гренадёров, рослых, как все гренадёры, окружили телегу Настасьи, разглядывая её нехитрый товар. Рядом со мной, за компанию, пил квас Егорка, на полторы головы ниже этих великанов, но я готов был поставить рубль против копейки, что в настоящем бою Егорка проявит себя не в пример лучше. В Егорке я не сомневался.

Гренадёры, ещё вчера крутившие хвосты коровам, оказались парнями шумными и неприятными.

— А это почём? А чаво дорого так? Ишь ты! А за полтину отдашь? — наперебой орали и спорили шуваловские.

Хотелось разогнать эту стаю пинками, отправить обратно к своим подразделениям, но здесь у меня власти не было.

К нам вдруг подошёл гренадёр в высокой шапке, из-за которой он казался ещё выше, молодой и тощий, как жердь.

— А вы какого полку будете? — спросил он.

Мы с Егоркой переглянулись.

— Троицкого, не видишь, что ли, — сказал Егорка.

Униформа русской пехоты не слишком-то отличалась от одного полка к другому, но определить можно было. По цвету тесьмы на шляпе, по гербу на лядунках, по пуговицам.

— Троицкого? А правду бают, что у вас царевич в полку служит? — без всякого стеснения спросил гренадёр.

Я поперхнулся квасом, закашлялся. Егорке даже пришлось похлопать меня по спине.

— Ты дурак? — прямо спросил я.

— Чё-ё-ё… — набычился он.

— Дурак, нет? — повторил я.

— Это кто ещё дурак… Эй, парни! — воскликнул гренадёр, и к нам тотчас же подошли те четверо. — Ну, кто тут дурак? Кого дураком назвал, а?

Нет, всё-таки точно дурак. Или чересчур уверен в себе, раз не видит золотых галунов у меня на рукаве. Что одно, что другое для солдата — плохо.

Я спокойно допил квас, поболтал в кружке осевшую на дно гущу, выплеснул в траву. Молча отдал пустую кружку Егорке, чтобы он унёс её маркитантке, поправил шляпу.

— Тебя дураком назвал. Опасные речи ведёшь, солдат, — сказал я. — Я вот ни про каких царевичей не слыхивал, и тебе болтать не советую.

Моё ледяное спокойствие сбило их с толку.

— А ты сам кто такой вообще? — попытался наехать на меня солдат.

— Во-первых, обращаясь к старшему по званию, нужно говорить «господин капрал», во-вторых…

Договорить я не успел, от Шлёминой телеги подскочил гренадёрский унтер и сходу влепил дерзкому солдату затрещину, от которой у него слетела шапка.

— Звиняй, капрал, — поморщился унтер-офицер, сержант. — Выучки им не хватает, деревенские повадки не забыли ещё…

— Пустое, господин сержант, — кивнул я. — Научатся, коли первый бой переживут.

— А ну, шагом марш отсюда, оглоеды! — рыкнул сержант.

— Дык мы не купили ещё…

— Оглохли что ли?

Даже команд с первого раза не понимают. Мы с Егоркой снова переглянулись, молча, и он, похоже, придерживался о гренадёрах Обсервационного корпуса того же мнения. Крайне невысокого.

Гренадёры понуро зашагали прочь, и мы с Егоркой проводили их задумчивыми взглядами.

— Ну наконец-то, — вздохнула Настасья. — А они ведь стащить хотели чего-нибудь, двое горланили, а двое у телеги ходили, высматривали!

Я покосился на неё. Крепкая, дородная баба, хитрая, как змеюка. Оттого и держится рядом с полком уже столько времени, сколько не держится иной рекрут. Я снова подошёл к ней.

— Ещё кваску, Василь Петрович? — улыбнулась она.

— Ага, плесни, — сказал я. — Хороший у тебя квас, ядрёный. Я вообще о другом спросить хотел.

— И мне кваску, — сказал Егорка.

Настасья плеснула от всей души.

— О чём спросить хотели, господин капрал? — спросила она.

— Чего этот гренадёр такое болтал, про царевича, — сказал я.

Она чуть поменялась в лице, но тут же натянула фальшивую улыбку.

— Ой, ну вы же сами сказали, что дурак гренадёр, — хихикнула маркитантка. — Вот и мелет чепуху всякую.

— Не на пустом же месте он это взял, — нахмурился я.

— Лучше Сеньку вашего спросите. Он у вас все сплетни в полку собирает, — отрезала Настасья.

Вообще, именно Сенька мне тогда и поведал о том, что болтают в полку. Что меня за глаза величают царским байстрюком, незаконнорожденным сыном императора, но с того раза мы об этом больше не разговаривали, по обоюдному молчаливому согласию больше об этом не вспоминать.

— Непременно спрошу, — сказал я, выдул вторую кружку кваса и вернул её хозяйке. — Бог в помощь, Настасья Кузьминишна.

Обратно к артельному костру мы шли молча, в глубокой задумчивости. Вернее, в глубокой задумчивости пребывал я, а Егорка просто держал язык за зубами, видя, что ко мне пока лучше не лезть с расспросами.

Слух носится уже даже не в пределах полка, а по всей армии. Не удивлюсь, если и до Петербурга добрались его отголоски. А это чревато последствиями, которые не разгрести ни одной лопатой.

Сеньки у артельного костра не оказалось. Андрейка Косой лениво подкидывал тонкие сухие веточки в огонь, Григорий правил штык, то и дело пробуя пальцем его остроту. Трифон лежал на расстеленной епанче с травинкой в зубах, и, завидев меня, начал подниматься, словно ему неловко было лежать в моём присутствии.

— Лежи-лежи, — махнул я рукой. — Сенька где?

— Умотал куда-то с Никифором, — пожал плечами Кирилл, штопающий рубаху. — Не сказали, куда.

Я скрежетнул зубами. Прямая обязанность капрала — знать, где находится каждый из подчинённых, в любой момент, когда бы ни спросили. И обычно у меня с этим никаких проблем не возникало, да и парни, если нужно было отлучиться, ставили меня в курс дела. Оба, значит, заслуживают внеочередного наряда. Никифор так и вовсе из нарядов не вылезал, успевая залетать с завидной регулярностью.

— Понятно… И когда вернутся, тоже не сказали? — спросил я.

— Не-а, — покачал головой Кирилл.

— Ну мерзавцы… — выругался я.

— А во втором батальоне солдаты как хотят ходют, без доклада, — попытался защитить своих Егорка.

Пусть даже эти двое над ним регулярно подшучивали, он всё равно их защищал. Потому что свои, из артели. И хоть я тоже был свой, но из-за разницы в чинах они всё равно были Егорке ближе, потому что такие же рядовые, как и он.

— Вот как переведутся во второй батальон, пусть ходят, куда хотят, — отрезал я. — Его высокоблагородие секунд-майор Морозкин солдат шибко балует.

— А тебе, значит, Рамзаев подход ближе? — хмыкнул со своего места Григорий.

— То другая крайность, — ответил я. — Как говорится, шо то херня, шо это херня.

Здесь, конечно, так ещё не говорили, но суть они точно уловили. Оба подхода одинаково вредны.

— А куда эти двое пошли, видел кто-нибудь? — спросил я.

Кирилл указал шилом куда-то в сторону полкового обоза. Да, стоило догадаться. Я поправил камзол, шляпу, окинул сердитым взглядом артель и пошёл. Егорку с собой брать не стал, у него хватало собственных дел. Прошёл мимо одной артели, мимо другой, в капральстве пока всё было в порядке, без происшествий, если не считать самовольной отлучки этих двоих.

Полк отдыхал после перехода, чтобы завтра снова отправиться в путь, и если год назад я упал бы без сил возле артельного костра, желая только, чтобы это всё поскорее кончилось, то теперь бегал кабанчиком по бивакам и обозам, словно и не маршировал вместе с капральством целый день. Привык, наверное.

Я кивал знакомым, здоровался с офицерами. Мне вдруг стало предельно ясно — я чувствовал себя здесь как рыба в воде, как винтик огромного армейского механизма, точно на своём месте. Сколько я уже здесь? Около двух лет, наверное, как раз тот срок, достаточный, чтобы освоиться полностью и считаться бывалым солдатом. Дедушкой, дембелем. Если бы тут существовала демобилизация.

У обоза я высматривал Сеньку с Никифором. Тут паслись нестроевые, звучал громкий смех, разговоры, пахло чем-то вкусным. Они не сбивали ноги в тесных колодках, по недоразумению называемых ботинками, они с комфортом ехали на телегах.

Чужой недобрый взгляд я скорее почувствовал затылком, чем заметил боковым зрением. Виду не подал, наоборот, остановился, будто бы поздороваться со знакомым, и только тогда оглянулся по сторонам.

Неподалёку от коновязи стоял бывший каптенармус, Гаврилюк, и пристально глядел на меня. Заметив мой взгляд, он отвернулся и продолжил чистить лошадь.

Двух дармоедов я нашёл за третьей от края фурой, на расстеленной рогоже, в компании двух нестроевых, артиллериста и капрала из наших гренадёров. Посередине глиняный жбан, кружки, нарезанные огурцы, краюха хлеба. Сенька как раз рассказывал что-то смешное, и все хохотали, вот только смех оборвался, как только меня заметили. С капралом я поздоровался за руку, остальных окинул сердитым взглядом.

Никифор поднялся первым, хотя был пьянее остальных, встал, пошатнулся, поймал равновесие, вытянулся смирно. Сенька поднялся за ним, и едва не своротил жбан.

— Василь Петрович… А мы тут это… — начал он, широко улыбаясь.

— Молчать, — оборвал я его.

Он замолчал. Нестроевые ускользнули с проворством казаков-пластунов, артиллерист и гренадёрский капрал поднялись и тоже тихонько нас покинули.

А я смотрел на своих солдат и думал, что злиться, в общем-то, не на что. Обычное дело, я и сам, бывало, выпивал так, будучи рядовым, с этими же двумя. Но загвоздка была в том, что эти двое ушли, не доложившись, и в том, что попались.

— В честь чего праздник? — хмыкнул я.

— Дык… — пожал плечами Сенька.

День гранёного стакана.

Руки чесались ударить обоих, одного и другого, чтобы мозги на место встали хоть ненадолго, но я понимал, что это не выход. Никифора, например, хоть бей, хоть колоти, ему всё едино, будет делать по-своему. Горбатого могила исправит.

— За мной шагом марш, — приказал я.

И пошёл, не оборачиваясь. Сенька и Никифор понуро поплелись следом. Никифор старательно изображал трезвость, словно восьмиклассник после дискотеки, Сенька вихлял по дороге и всё порывался объяснить, но я не слушал.

— Ты, Арсений Кузьмич, исповедь свою для полкового батюшки оставь, — оборвал я его. — Виноваты вы не в том, что вино пили, а в том, что ушли тайком и мне попались. Понятно?

— Так точн, гспдин капрал… — вздыхал Сенька, через минуту вновь пускаясь в пространные объяснения.

Перед нашим биваком остановились, чуть поодаль. Я резко развернулся и посмотрел на обоих по очереди.

— До конца марша друг дружку в наряде меняете, понятно излагаю? Сами решите, кто первый заступит, — сказал я. — Вечером, после ужина, оба подходите ко мне. Каждый день, пока идём.

— А это зачем… — вздохнул Сенька.

— Докладываться будете оба, за весь день. Где были, что делали, кого видели, — сказал я.

Проняло обоих. Побои пройдут за неделю, а вот докладываться каждый вечер на виду у всей артели — унижение долгое.

— Василий Петрович, ну в самом деле, ну… — заныл Сенька.

— Не запряг, не нукай, — проворчал я. — Всё, идите.

Они пошли. Сенька — насупившись, Никифор — прямо и спокойно.

— Никифор, — окликнул я.

Он остановился и обернулся.

— Не в обиде? — спросил я.

Никифор посмотрел на меня на секунду дольше, чем следовало, в пьяных мутных глазах промелькнуло что-то и тут же погасло.

— Господь с тобой, Василь Петрович, — улыбнулся он. — Всё по справедливости, как всегда.

Я кивнул. К костру вернулся отдельно от них, лёг спать почти довольный собой. Вопрос решён без кулака, телесных наказаний, унижения перед строем, ругани и крика. Да и наказание посильное, к тому же завтра проштрафиться может кто-нибудь ещё, и до конца марша они вряд ли будут ходить сутки через сутки, их место непременно займёт кто-нибудь другой.

На рассвете мы пошли дальше.

Дороги в Польше казались куда хуже прусских, немощёные, разбитые, колонна двигалась неравномерно. Но хотя бы обозы и пушки не застревали в грязи, а если колея впереди оказывалась чересчур глубокой, вытащить фуру не составляло труда.

Я шёл сбоку от колонны, поглядывал на своё капральство, подгонял отстающих, и думал, что вдоль дороги всё чаще попадаются деревни, в которых посреди бела дня были закрыты ставни. Поляки прятались от нас, пережидая, как непогоду.

К полудню нас догнал верховой, с приказом всем капралам явиться к командиру роты.

Мы и явились. Я, капрал Темников, капрал Жуков и капрал Шестаков, произведённый в чин после того, как сержант Белов возглавил роту.

Капитан Далевский ждал нас на обочине, вместе с Беловым и Клеркером. Тут же, на лошадиной попоне, была расстелена карта, прижатая с уголков чем придётся — лядункой, кисетом и найденным тут же камешком.

— Фуражиры требуются, — сразу перешёл к делу капитан. — Желающие?

Желающих не оказалось, и капитан нахмурился.

— Карту кто читать умеет? — спросил он. — Гусев, ты умеешь, не прикидывайся. Вот, значит, твои и пойдут. Остальные — разойтись.

Я с трудом удержал рвущийся из груди тяжёлый вздох.

— Значит, слушай сюда. От нашей роты одна партия, идут вот сюда, в сторону от дороги, вёрст на пять, — он ткнул пальцем в карту. — Брать зерно, овёс, скот. За всё платить, расписки получишь сейчас. За грабёж — под суд, лично прослежу. Понял?

— Так точно, ваше благородие, — сказал я.

— Вот, человек восемь отберёшь и отправишь, — сказал Далевский. — Всё, иди.

Пара человек в капральстве разумело польский, Макар и Митька, к ним за компанию ещё пяток молодых, а возглавил фуражиров Ерёма, но не за красивые глаза, а за способность выбить лучшую цену и торговаться за каждую копейку.

Уходили они весело и бодро. Без меня, я остался с полком.

— К вечеру свидимся, господин капрал! — крикнул мне Ерёма от подводы. — Кабанчика тебе привезём, да горелки местной! А может, сами всё сожрём и выпьем!

— Смотри, чтобы вас самих не съели! — крикнул я в ответ.

Он засмеялся и махнул рукой.

Больше я его в тот день не видел.

Полк прошёл ещё восемь вёрст и остановился на ночлег у ручья, я обошёл своё капральство, отправил двух молодых, сбивших ноги, к лекарю, выслушал издевательски подробный доклад Сеньки и Никифора.

Фуражиры не возвращались. Из первой роты вернулись, гружёные сеном, затем явились фуражиры второй роты, подгоняя перед собой небольшую отару овец. Наших не было.

— Вась! — окликнул меня Иваныч, который ждал фуражиров сильнее всех. — А наши-то где?

— Не пришли ещё, — хмыкнул я, оглядев лагерь, устраивающийся на ночлег.

— Ага… — протянул старик. — Не пришли.

Не вернулись они и после наступления темноты, так что я пошёл к Белову. Сержант ещё не спал, но уже собирался, и, выслушав меня, нахмурился и тяжело вздохнул.

— Не воюем же мы с поляками… — пробормотал он. — Восемь человек, говоришь?

— Ага, — кисло ответил я. — Искать надобно.

— Надобно… Пошли к Далевскому, — сказал сержант.

Далевский спал, но спал по-походному, одетым, так что собрался быстро, натянул сапоги и вышел к костру, хмуро глядя то на меня, то на Белова.

Ночь выдалась светлая, полная луна глядела на нас бледным оком, словно задумывая чёрные дела.

— Вечно у тебя всё не как у людей, Гусев, — сварливо буркнул капитан. — Поднимай капральство своё, берите оружие и марш на поиски.

— Есть, ваше благородие, — выдохнул я.

Как по мне, одного капральства будет маловато, если там и в самом деле поджидает неприятель. Но капитан счёл, что дело не стоит того, чтобы поднимать всю роту или докладывать выше, чтобы подняли батальон или полк. Польша же, не Бранденбург. С местными мы не воюем.

— Чем скорее отыщете, тем больше поспите, — сказал капитан. — Если до рассвета не найдёте… Возвращайтесь без них. К рассвету чтоб были здесь. Понял, капрал?

— Так точно, ваше благородие, — сказал я. — А если на неприятеля наткнёмся?

— Тогда возвращайтесь, полк по тревоге поднимем, — Далевский устало потёр глаза. — Только нет здесь неприятеля. Полякам мы войны не объявляли. Заблудились твои люди, вот и всё. Или горелку с крестьянами пьют. Надо было тебя самого с ними отправить…

— Разрешите идти, ваше благородие? — вытянулся я.

— Ступай уже… — ответил ротный.

Я пошёл поднимать капральство. Происшествие чрезвычайное всё-таки, так что я обошёл все наши костры, расталкивая солдат и приказывая собираться, достаточно было поднять одного-двух, остальные поднимались уже сами.

Вставали и строились с тихим ворчанием, мол, Ерёма потеряться никак не мог, значит, спит где-то пьяный. Мне в эту версию почему-то верилось слабо. Будь он один — ладно, такое и в самом деле могло бы произойти, но с ним ещё семеро, и это никак не вязалось с версией о пьянстве.

Да, земля тут не вражеская, но и не наша, так что произойти могло что угодно.

Я построил капральство, пересчитал, глядя на прорехи в строю.

— Братцы! Фуражиров надо искать идти. Время у нас до рассвета, пошли они вон в ту сторону, — сказал я. — В колонну по три становись. Шагом марш.

Шагали все с фузеями на плечах и полным боезапасом, без ранцев. Вокруг оглушительно стрекотали кузнечики или другие какие насекомые, в перелеске ухала сова. Огней не жгли, лунного света хватало, чтобы видеть дорогу. Мы отошли от основного тракта и двигались вдоль ячменного поля, и солдаты из крестьян то и дело нагибались к меже, дотрагиваясь до спелых колосьев.

— Господин капрал, а далёко идти-то? — спросил Филимон.

Его самого в фуражиры не взяли, а вот его земляки пошли с Ерёмой. Он, пожалуй, переживал больше всех остальных.

— Покуда не найдём, — сказал я. — Так что шагай себе, да по сторонам поглядывай.

Через пару вёрст пути никаких следов обнаружено не было. Только поле, по которому гулял прохладный ночной ветерок, и пыльная грунтовка, петляющая вдоль этого самого поля.

— Может, покричать? — предложил Егорка.

— А если неприятель? — резонно возразил Никифор.

Егорка умолк и потупил взгляд, шагая дальше вместе со всеми. Я и сам уже об этом думал, впрочем, сейчас мы хрен чего разыщем. Шансы отыскать наших фуражиров ночью стремились к нулю, придётся болтаться до рассвета, а на завтра топать, как зомби, вместе с полком, после бессонной ночи.

Я пытался припомнить, что было на той карте, которую мне показывал Далевский. Дорога, пара деревень, перелесок. Разумеется, фуражиры шли к ближайшей деревне, так что нам определённо стоило проверить её в первую очередь.

Когда до этой самой деревни осталось полверсты, я приказал рассыпаться и идти цепью. С интервалом в тридцать шагов, как раз чтобы видеть друг дружку в темноте. Все как-то разом подобрались, взбодрились, перехватили фузеи половчее, вглядываясь в приземистые крестьянские хаты. Словно там нас поджидали не мирные спящие польские крестьяне, а взвод прусских мушкетёров.

— Деревню окружаем, ищите наши телеги, — приказал я, и приказ по цепочке пошёл дальше.

Одного неполного капральства не хватило, чтобы деревню окружить, но в полукольцо взять удалось.

Крестьяне мирно спали в своих мазанках, крытых соломой. Дома казались ветхими и убогими, вросшими в землю по самые окна. Ворота и ставни везде были закрыты, но как только мы подошли к окраине, сразу же забрехали собаки, громко и заливисто.

— Не разбредаемся, — приказал я своим. — Быть начеку.

Я прошёлся и оглядел деревушку, чувствуя только отвращение и злость. Следов наших фуражиров тоже видно не было, но мы могли и просто не заметить.

В конце концов я подошёл к первой попавшейся хате и постучал кулаком по хлипким воротам.

— Хто там? Кого там чарци пшинесли? — хрипло отозвались с другой стороны.

— Это я, Гжегош Бженчишчикевич, — тихо сказал я, а потом добавил уже громче. — Открывай!

Пришлось заколотить ещё сильнее.

— Пся крев, зараз спушче пса! — крикнули оттуда.

— Открывай, не то хату спалю! — рыкнул я, снова начиная колотить в ворота.

Крестьянина я тоже мог понять, кому охота выходить посреди ночи к чужим солдатам, но мне было плевать на его страхи и трудности. Мне нужно было найти своих людей.

— Не тшеба, пан солдат, не тшеба! — торопливо ответил он.

Ворота открылись, передо мной показался заспанный тощий мужичок в одной только длинной рубахе. Смотрел испуганно, держался за дверь, и я сделал полшага вперёд, чтобы он не мог захлопнуть её у меня перед лицом.

— Другие солдаты были сегодня здесь? — спросил я.

— Так, пан солдат, так, — закивал крестьянин. — Видзели дзисяй, были ту, потарговали.

— Куда поехали? — спросил я.

— Поехали до двору пана Тарновского, — ответил он и едва заметно поморщился.

— Куда? — спросил я. — Что за пан?

Крестьянин пробормотал что-то невнятное, я не разобрал вообще ничего. Польский я и так понимал через слово.

— Пошли, — я схватил крестьянина за рубаху и вытолкал наружу. — Дорогу покажешь, куда они поехали.

— На Бога, пане жолнежу, пущьче! — начал он извиваться и умолять, а потом ткнул пальцем куда-то в сторону окраины. — Там пан Тарновский, там! Ниц венцей не вем!

— Вот и покажешь, — сказал я. — Если там наши, копейку дам.

Крестьянин тотчас же преобразился, выпрямился.

— Так, пане солдат, так, покажу, — закивал он. — Туда поехали.

Я созвал капральство, пересчитал всех, убедился, что все на месте. На поляка смотрели, как на диковинку, вполголоса обсуждали убогость местных избушек, сравнивали со своими, оставленными далеко на востоке. Сравнение выходило не в пользу местных мазанок, тут мнение совпало у всех без исключения, хотя и у нас хватало курных изб и крыш из соломы.

— Пане солдат, пан Тарновский то члек злы, завадяцки, — шёпотом сказал мне крестьянин. — Проше з ним остромне… Боньче юж з ним ласкавши, пане солдат.

Злы и завадяцки, значит. Бобр курва, яке быдло…

Усадьба пана Тарновского находилась ещё за версту от деревни. Обнесённая изгородью, с одноэтажным панским домом и хозяйственными постройками во дворе. Мы шагали строем, по неплохой дороге, вглядываясь в тёмные силуэты, крестьянин семенил рядом со мной. Почти у самых ворот усадьбы возвышался раскидистый старый дуб.

— Господин капрал! — воскликнул Федот, который шёл в первом ряду. — Господи помилуй, висельники!

— Стой! — рыкнул я.

На дубе и впрямь покачивались повешенные, и меня посетило неприятное предчувствие беды. Я сосчитал висельников. Их оказалось восемь.

Огни в усадьбе не горели, луна спряталась за облаками. Я вместе с крестьянином подошёл к дубу поближе, порылся в сумке, нашёл какую-то ненужную бумажку и поджёг её, чтобы хоть немного осветить повешенных. Всполох пламени высветил лицо одного из них, и я узнал перекошенное лицо Мирона, со шрамом на щеке. Я почувствовал, как изнутри поднимается волна глухой ярости.

— Пане солдат… — залепетал крестьянин.

Я молча порылся в сумке, достал обещанную копейку, протянул ему.

— Уходи. Сейчас же. Ты нас не видел, — сказал я.

Он взял монетку, часто и торопливо закивал, потом согнулся в поклоне, оглянулся по сторонам и побежал обратно к своей деревушке. Строй распался, солдаты моего капральства начали один за другим подходить к дубу, снимать шляпы, креститься. Тут висели все восемь фуражиров. Босые, почти голые, в одних только рубахах, которыми, видно, побрезговали.

Молча, без единого словечка, начали снимать повешенных.

Когда сняли всех и уложили под дубом, я посмотрел в сторону панской усадьбы.

— С поляками, значит, не воюем… — зло пробормотал я. — Значит, будет у нас сейчас не война, а специальная военная операция…

— Ты чего задумал, Василий Петрович? — спросил меня Григорий, поглядывая то на меня, то на ворота усадьбы.

— Сколько тут охраны, как ты думаешь? — спросил я.

— Самое большое — человек пять, — пожал он плечами. — Челяди ещё человек десять. Ну и сам пан. Дык ведь, нельзя же так. Не воюем мы с ними.

— Эта мразь, пан ихний, наших парней вздёрнул, как разбойников каких, — я сплюнул в траву. — А ведь мундиры и фузеи они точно видели. Знали, с кем дело имеют.

Солдаты смотрели на меня растерянно, и я чувствовал, что они сейчас готовы выполнить любой приказ. Прикажу уходить — заберём своих мертвецов и уйдём, и никто слова не скажет. Прикажу идти на штурм — пойдут, пусть даже это нарушение здешних правил войны и так далее. Хотя первым все писаные и неписаные правила нарушил пан Тарновский.

Вот только я не знаю, как я смогу смотреть им в глаза, если наши парни останутся неотмщёнными. Я посмотрел на лежащего Ерёму, на Макара, Митьку, тихих и спокойных, будто спящих. Как их так вообще угораздило… Ерёма казался мне человеком, способным вырулить из любой ситуации, а вот поди ж ты.

— Капральство! Фузеи заряжай, — приказал я.

Можно было бы просто спалить всю усадьбу вместе с обитателями, без шума и пыли. Запереть снаружи, поджечь. Но это не наш метод.

— Пана Тарновского живым взять. По возможности. Челядь не забижать, но если кто оружный кинется — стреляйте и колите без жалости, ясно вам?

— Так точно, — прокатилось по рядам.

— Штыки примкнуть, — скомандовал я.

Я искренне надеялся, что лить кровь не придётся, но умом понимал, что без драки тут не обойтись. Если местные сумели разоружить и повесить восемь человек, нас они встретят тоже не хлебом и солью.

Вопрос теперь был только в том, как преодолеть ворота. Усадьба была обнесена частоколом высотой в человеческий рост, лестниц и даже верёвок у нас с собой не было, а внутри нас наверняка ожидают выпущенные на двор собаки или вооружённая охрана.

— Хрен с ним, перелезаем, — сказал я. — За мной.

Я разбежался, ухватился за край забора, подтянулся, перемахнул через частокол, оказываясь во дворе усадьбы. Ко мне с заливистым злым лаем уже мчалась лохматая большая собака. Пришлось с размаху пнуть её тяжёлым башмаком в нос, и она, поскуливая, забилась куда-то под крыльцо. Вслед за мной через забор перемахнули ещё несколько человек, и тут же поспешили открыть ворота всем остальным.

На крыльцо выскочил растрёпанный мужик в распахнутом жупане, с фитильным мушкетом в руках. Выстрелить, слава Богу, не успел, Андрей Косой двинул ему прикладом со всей дури, и мужик рухнул, как подкошенный.

Штурмовать усадьбы мы никогда не тренировались, а зря. Всяк солдат должен знать свой манёвр, и если в полевом сражении большинство моих подчинённых знало, что делать, то сейчас многие растерялись. Ладно хоть наше численное преимущество не оставляло защитникам никаких шансов. Вокруг орали на двух языках, визжали какие-то бабы, боковым зрением я увидел всполох пламени — кто-то запалил конюшню, и внутри дико ржали панские лошади.

— На двор всех волоките! — рявкнул я.

Лично я не успел ни выстрелить, ни поработать штыком, всё кончилось гораздо быстрее, чем я ожидал, как только изнутри открылись ворота, и всё капральство оказалось во дворе, сопротивление прекратилось. По сути, кроме того мужика с мушкетом, никто и не сопротивлялся, и мы теперь вытаскивали заспанных перепуганных людей прямо из их постелей.

Пана Тарновского среди них не было.

Пан Тарновский вышел к нам сам, в расшитом кунтуше и с обнажённой саблей в руке. Оказался это грузный красномордый тип с обвислыми усами, он матерился на польском и свирепо вращал глазами, разыскивая того, кто повинен в разорении его усадьбы. Я сделал шаг ему навстречу.

— Пся крев! Вы, разбойники! Содомиты! Курвы! Иметь вас в гузно, что вам тут нужно⁈ — рычал он, мешая польские и русские слова. — Прочь с моего двора!

— Ты — Тарновский? — спросил я.

— Пан Тарновский! Шляхтич! А ты — московитское быдло! Вы за всё заплатите! — рычал он, не обращая внимания на наставленные фузеи.

Одно моё слово — и его расстреляют, как ростовую мишень, и он это заслужил. Но с поляками мы не воюем.

— Саблю брось. С нами пойдёшь, — сказал я.

Вместо ответа пан Тарновский взмахнул саблей крест-накрест. Удивительно быстро для его комплекции, и я вспомнил все те байки про польскую саблю, крестовую школу и знаменитую дуэль пана Володыевского.

— Поди сюда, хлоп! На ремни распущу! — брызгая слюной, проорал поляк.

— Ты моих людей повесил, — сказал я.

— Воров! Разбойников! И ещё раз повесил бы! — сказал он.

Ну, он сам признался.

Я вскинул фузею и выстрелил пану Тарновскому в колено. Я солдат, а не дуэлянт.

Пуля прошла прямо через коленную чашечку, нога его подломилась, Тарновский завыл и рухнул наземь, корчась от боли. Саблю не выпустил, и мне пришлось ударить его по руке прикладом, чтобы он разжал пальцы, а потом выбить её ногой.

— Будешь выделываться — второе прострелю, — процедил я. — Ты убийца и мерзавец, тебя будут судить, а потом повесят, как ты повесил моих людей.

В ответ Тарновский обозвал меня курвой и плюнул мне на башмак. Пришлось вытереть плевок его же кунтушем, расшитым золотом.

— Григорий, Федот! Ищите наши телеги, — приказал я. — Хотя плевать, любые телеги. Запрягайте лошадей, грузите этого борова. В полк увезём, пусть там с ним разбираются.

Во дворе усадьбы закипела работа. Челядь стояла перепуганной кучкой под охраной Егорки, остальные шарили по усадьбе и постройкам. Нашлись и наши телеги, и мундиры, и фузеи, и всё остальное. Попытки расспросить пана, что же всё-таки произошло, и почему он так поступил, успехом не увенчались. Пан и в самом деле оказался злой. И завадяцкий тоже.

Он, впрочем, уже не орал, только тихо скулил на телеге. Первую помощь ему оказали, рану перевязали обрывком его же одежды, и, на всякий случай, крепко связали. Лежать ему пришлось на одной телеге с нашими мертвецами, лицом к лицу с теми, кого он приказал повесить.

На другой телеге везли мешки с зерном, реквизированные в его же амбаре. Под расписку, само собой. Впрочем, пограбить в усадьбе я милостиво разрешил, запретив только трогать челядь, и каждый из солдат теперь тащил в лядунках и карманах какой-нибудь трофей. Себе я не взял ничего, удовлетворившись одной только местью.

В полк мы прибыли за два часа до рассвета, благо, обратно шли не пешком, а ехали на телегах, и кто-то даже умудрился поспать на ходу.

По прибытию я сразу же послал за Беловым и Далевским, вернее, отправил одного из молодых с докладом, и оба не заставили себя долго ждать. Капитан, увидев связанного шляхтича и мёртвых солдат, молча перекрестился.

Этим же утром, едва рассвело, меня вызвали в шатёр к командиру батальона. Денщик Рамзая, забитый и тихий солдатик по имени Максимка, числившийся в первой роте, пришёл и растолкал меня, не обращая внимания на мои попытки увильнуть от разговора и поспать ещё.

— Его высокоблагородие вызывает! Немедля! — бурчал он.

А мне после такой ночки хотелось только одного — чтобы все от меня отстали.

Он, однако, своего добился. Хотя я и сам понимал, что такой вызов игнорировать никак нельзя.

— Дай хоть штиблеты надену, Максимка, едрить тебя… — ворчал я, медленно одеваясь, пока он вертелся рядом и поторапливал меня.

Пошёл я за ним, только когда привёл себя в порядок. Не образцовый, но приличный. Не стоит показываться на глаза командиру батальона с грязными башмаками. Разговор и так предстоял не самый приятный, это я чуял нутром.

Всё-таки я нарушил прямой приказ капитана Далевского, который предписывал мне возвращаться в полк при обнаружении неприятеля. С другой стороны, неприятель этот был всего лишь польским шляхтичем с парой охранников, и мне хватило бы даже артели, чтобы захватить усадьбу.

Максимка зашёл в шатёр первым, доложил, вышел, кивнул мне, мол, заходи.

— Ваше высокоблагородие! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — произнёс я, глядя, как Матвей Лукич Рамзай надевает парик и поправляет его перед зеркалом, чтобы букли с двух сторон смотрелись одинаково.

— Вас хоть за смертью посылай, — проворчал он. — Гусев! Тебя пристукнуть надо.

— Виноват, ваше высокоблагородие! — выпалил я.

Пристукнуть было за что. Но лучше бы обойтись без этого.

— Может, и не наветом та писулька была, а? — испытующе посмотрел на меня Рамзай. — Как там было? Капрал наш Василий Гусев человек нраву буйного, самовольного, расправы чинит сверх всякой меры…

Я застыл смирно, глядя, как муха бьётся о потолок шатра, не зная, как ей отсюда вылететь.

— Пан Тарновский, конечно, виновен, — сказал Рамзай, и у меня немного отлегло. — Запел, как соловей, профос его как орешек гнилой расколол. Восьмерых напоил, ограбил и повесил, собака. Вот только ты стрелял в него зачем?

— Палец дрогнул, ваше высокоблагородие, — продолжая разглядывать муху, сказал я.

— Как удобно-то, — хмыкнул Рамзай. — А он иное говорит.

— Брешет, — уверенно сказал я.

Опасно, конечно, врать Рамзаю в лицо. Всё-таки я угрожал пану тем, что прострелю и второе колено, и тому есть свидетели. Но и признаваться в содеянном не хотелось.

— Он шляхтич, Гусев. Дворянин. Его слово против твоего, — напомнил Рамзай.

А я, значит, собака безродная, презренное быдло. Я, однако, замечал в поведении Рамзая некоторые странности, косвенно доказывающие то, что он верит в моё царское происхождение. Прежде всего, со мной он был удивительно осторожен в выборе слов и обхождении вообще.

Рамзай наконец закончил с буклями, напялил треуголку, выставил идеальную симметрию, поправил шейный платок, полюбовался на себя в зеркало.

— Пошли, — приказал он.

Мы вышли из шатра, я пошёл вслед за премьер-майором, который шагал, заложив руки за спину. Шли к большой палатке возле штаба полка, где под охраной двух часовых на ящике сидел наш пленник. Ногу ему забинтовали, но выглядел пан Тарновский всё равно скверно, на сером лице то и дело показывалась гримаса боли.

— Вот он! Курвин сын! Хлоп, мерзавец! — оживился шляхтич, завидев меня, и ткнул в мою сторону пальцем.

В глазах плескалась злоба пополам с шляхетской спесью.

— Доброе утро, ясновельможный пан. Как ваша нога? — участливо спросил я.

— Гусев, — рыкнул премьер-майор.

— Молчу, ваше высокоблагородие, — сказал я.

Тарновский багровел от гнева, надуваясь, как пузырь, но мы с Рамзаем прошли в палатку, оставив его остывать снаружи.

В палатке нас уже ждали, капитан Далевский стоял возле складного стола, злой, как чёрт, секунд-майор Морозкин ходил из угла в угол, сержант Белов стоял, пытаясь побороть одолевающий его сон. В уголке с пером и чернильницей сидел наш ротный писарь.

Пана Тарновского внесли на том же ящике, на котором он и сидел. Поставили напротив меня, очная ставка, значит. Чьё враньё покажется убедительнее.

— Ну, пан Тарновский, говорите, — сказал Рамзай.

— Я, урождённый шляхтич герба Слеповрон, требую суда по чести, — вскинув подбородок, заявил он. — Этот… Этот хлоп… Ворвался в мой дом, а когда я сдался на милость, выстрелил в меня, безоружного, и грозил выстрелить ещё. Я требую, чтобы холопа судили за увечье, нанесённое дворянину.

— Во как, Гусев, слыхал? — ехидным голосом спросил Рамзай.

— Палец дрогнул, ваше высокоблагородие. Он на меня с саблей шёл, вот у меня рука и дрогнула, — сказал я. — Тому свидетели есть.

— Брехня! — Тарновский даже подскочил на ящике, но тут же охнул и сел обратно, хватаясь за ногу. — Он мне в лицо смеялся! Обещал вторую ногу прострелить! Мне! Дворянину!

— Сочиняешь, пан, — бросил я.

Рамзай, Морозкин, Далевский и Белов, урождённые дворяне, смотрели на меня неодобрительно. Писарь быстро глянул на меня исподлобья и украдкой ухмыльнулся.

Свидетели того, как я и в самом деле обещал прострелить ему вторую ногу, имелись, но мужики будут молчать хоть под батогами, тут я готов был хоть биться об заклад.

Тарновский, однако, сам рыл себе яму, шляхетской спеси у него оказалось больше, чем мозгов.

— Да что вы слушаете это быдло⁈ — вскинулся он. — Мужичьё, лапотники! Из-за пары сбежавших хлопов, из-за разбойников…

— Солдаты. Это были солдаты. В одинаковых мундирах, при фузеях, с бумагами от русской армии, — холодно поправил его Морозкин. — И вы приняли их за разбойников?

— Они вели себя как разбойники! Требовали зерно, скот! Угрожали моим людям! — окрысился шляхтич.

Я стоял смирно, всем своим видом демонстрируя ледяное спокойствие. Я прав, а он — нет, и будь он хоть польским магнатом, хоть избранным королём, правоты это ему не прибавит.

— И вы приказали их повесить, — процедил Рамзай.

— Я наказал воров! Я защищался!

— Да или нет? — тем же тоном спросил премьер-майор.

— Да! — выпалил пан.

Перо тихонько скрипело по бумаге.

— Фузеи и мундиры затем в усадьбе нашлись, так? — продолжил майор.

— Так… — кивнул Тарновский.

— С этим разобрались. Пока что. Теперь по действиям капрала Гусева, — сказал Рамзай. — Пан Тарновский показывает, что капрал Гусев преднамеренно выстрелил ему в колено… Писарь, не спи! Записывай!

Вот и бумага. Происшествие забудется, а в бумаге останется, что преднамеренно стрелял.

— Я возражаю, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Твои показания тоже запишем, капрал, — отмахнулся Рамзай.

— Палец дрогнул, — настаивал я.

— Ещё раз эту чушь услышу — сам тебе ногу прострелю, обе две, — пригрозил Рамзай.

Непохоже, чтобы он шутил.

— Тебе, Гусев, какой был приказ дан? — спросил Далевский.

— Найти фуражиров. При обнаружении неприятеля вернуться в полк и доложить, ваше благородие, — ответил я.

— А ты что сделал? — капитан старался держать себя в руках, но получалось не очень.

— Нашёл фуражиров. Повешенных, — глядя ему в глаза, сказал я. — Голых. Босых. Эти уроды даже башмаками не побрезговали. Счёл, что имеющихся сил достаточно для задержания виновных.

Далевский провёл рукой по лицу, вздохнул.

— Счёл… Ты кто такой, чтобы считать, достаточно у тебя сил или нет?

— Капрал, ваше благородие, — сказал я.

Капитан поиграл желваками.

— Тебе сказано было, неприятеля увидел — вернись. Что неясно? — рыкнул он.

— Пан Тарновский не неприятель, — сказал я. — Мы с поляками не воюем.

В палатке сразу же стало очень тихо.

— То есть, ты, заведомо зная, что это не неприятель, приступом взял усадьбу нейтрального шляхтича? — спросил Далевский.

— Он повесил восьмерых моих людей. Я забрался в логово преступника, ваше благородие, — сказал я.

Меня принялись раскручивать по всей строгости, засыпать вопросами, уточнениями, загонять в ловушки. Кто первым вошёл во двор, кто поджёг конюшню, сколько людей было у Тарновского, кто стрелял, что взяли из дома.

Вот за последним я уследить никак не мог. Да и не желал. Грабили мы награбленное, так что никаких угрызений совести за взятые ложки и перстни я не испытывал.

— Имущество пропало из дома? — спросил Далевский.

— Не могу знать, ваше благородие, за всеми не уследишь, — пожал я плечами.

— Воры! — подал голос шляхтич. — Всё вынесли, что не приколочено!

— Помолчите, пан, — скривился Рамзай.

У пана у самого рыльце в пушку.

— Итого у нас восемь трупов, раненый дворянин, разграбленный дом. За одну ночь, капрал, вы нам устроили внешнюю политику, — процедил капитан Далевский.

Вызвали Федота, Григория, Алексея, расспросили в подробностях. Подтвердили они мои слова, что сперва нашли повешенных, что оружие и вещи обнаружились в усадьбе, что Тарновский сам признался, что людей повесил.

Про мой выстрел ничего не сказали, дескать, темно было ночью, непонятно, кто и как стрелял. Слышать слышали, но ничего не видели.

Тарновский кричал, брызгал слюной и требовал суда над «этим быдлом», но чем больше он кричал, тем спокойнее становились офицеры. В конце концов Рамзай приказал его увести, и двое караульных утащили его тем же образом, как и принесли.

Поляка вынесли, моих фузилёров отослали прочь, и я остался один. Вот теперь начиналось настоящее разбирательство.

— Разжаловать тебя надо. И под суд отдать, — произнёс Далевский. — Ты это понимаешь?

— Так точно, ваше благородие, — ответил я.

— Ежели бы вернулся, как положено, я бы роту поднял, и пошли бы туда все, как положено, — добавил капитан. — А теперь средь шляхты будут болтать, что русские солдаты самовольно имения жгут. Пся крев…

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Вечно ты, Гусев, виноват, — проворчал Далевский. — Думать надо сперва, а потом делать.

Я хотел возразить, что обдумал всё достаточно, и что Тарновский мог улизнуть от наказания, но не стал.

— Под суд нельзя, — задумчиво сказал Рамзай. — Нам сейчас только большой политики не хватало. Тарновского передадим выше, пусть там решают, повешенных похоронить, казённое вернуть. Что из панского растащили — тоже вернуть.

Надо было пана самому повесить, на том же дубке.

— А с Гусевым что? — спросил Далевский.

— Выпороть хочется, — сказал майор, и у меня заныли шрамы на спине. — Но нельзя. А то весь полк решит, что мы его наказываем за то, что он своих не бросил.

— Взыскание записать, — предложил Морозкин.

Секунд-майор посмотрел на меня.

— Вот только скажи мне, капрал. Что, если бы ты там десяток своих людей положил? — спросил он.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Ну? Капрал?

— Не положил, — буркнул я.

— Я не это спросил. Если бы там вместо двух гайдуков полсотни было? — хмыкнул секунд-майор.

Да хоть крылатые гусары всей хоругвью, я бы сделал это снова. Увидел бы повешенных, Ерёму, который ещё прошлым утром хохотал и обещал привезти мне кабанчика, Митьку, который вывалил синий язык набок, и снова пошёл бы на приступ. Без разрешения командиров.

— Ефимка, пиши, — сказал Далевский. — Капрал Василий Гусев, при разыскании команды, не возвратившейся с фуражировки, обнаружив восемь нижних чинов, умерщвлённых через повешение, вместо возвращения согласно данному ему приказанию самовольно предпринял вооружённые действия супротив усадьбы шляхтича Тарновского…

Перо заскрипело по бумаге. Каждое слово ложилось тяжёлым булыжником в мой послужной список.

— Про фузеи допиши, — сказал Морозкин.

— … при каковом действии Тарновского ранил, людей его обезоружил, казённое оружие и имущество возвратил, — продиктовал капитан.

— Взыскание, — напомнил Рамзай.

— Объявить капралу Гусеву строгий выговор, — добавил Далевский.

Перо царапнуло бумагу, Ефимка писал быстро и ровно. Вот и всё, люди забудут, а бумага останется.

— Свободен, капрал, — мрачно произнёс Далевский. — Ещё раз что-то такое выкинешь… Так просто не отделаешься.

— Есть, ваше благородие, так точно, — ответил я.

Снаружи, в паре шагов от палатки, стоял профос Затевахин, опираясь на свою метёлку. Всё слышал, как пить дать.

— Счастливый ты человек, Василий Петрович, — сказал он. — Другого бы через строй прогнали.

Мне остро захотелось ему врезать, стереть эту паскудную ухмылочку с его лица. Но, пожалуй, хватит на сегодня разбирательств. Поэтому я просто прошёл мимо, ничего Затевахину не говоря.

Капральство выстроил сразу же, как только вернулся. Как раз пора было проводить утренний осмотр, и я проводил, чисто механически, совершенно не вникая и не придираясь, как должен придираться унтер-офицер. Лица у всех были осунувшиеся, вид усталый, на меня они смотрели с уважением и жалостью одновременно.

Я медленно шёл вдоль строя, проверяя каждого, заглядывая в лица.

— Не разжаловали? — тихо спросил Григорий, когда я остановился напротив него.

— Нет. Строгий выговор, — сказал я.

Капральство выдохнуло с облегчением, всё сразу, одновременно. Тут же со всех сторон посыпались вопросы, будто я дал разрешение.

— А с паном что? А как артели перераспределят? А что с добычей делать будут?

Самый правильный вопрос задал, как ни странно, Егорка.

— Василий Петрович… А правильно мы поступили хоть? — спросил он.

Ясного и однозначного ответа на этот вопрос у меня не было. И да, и нет.

— А пёс его знает, Егорка, — сказал я. — Что сделано, то сделано.

— А снова пошли бы, Василий Петрович? — спросил он.

Слушало всё капральство. Затаили дыхание, замерли.

— Пошёл бы, — сказал я.

Ни одобрения, ни осуждения я не увидел, просто приняли к сведению.

Повешенных похоронили в братской могиле, батюшка отпел наскоро, а я смотрел, как на них падают комья земли, и думал о ночном штурме. С военной точки зрения прошло всё блестяще, с политической — настоящая катастрофа, дипломатический скандал. Но внутри я всё равно ощущал тихую гордость, потому что я сам всё спланировал, приказал, и всё получилось.

Выступила армия только утром следующего дня. Пана Тарновского отправили куда-то под конвоем, и вся эта история словно отправилась в ящик стола вместе с тем доношением. Как ещё одна козырная карта в рукаве моего оппонента.

Артели пришлось уплотнить, перетряхнуть. Минус восемь человек в капральстве как раз минус одна артель, и теперь их стало три. Пополнения пока не предвиделось.

Я пересчитывал людей, привыкая к новым цифрам, армия шагала дальше на запад, к Одеру. Скоро и местность стала чуть другой, всё чаще на пути попадались брошенные дворы, фуражиры наши больше не ходили малыми командами, казаков гоняли взад и вперёд на разведку, офицеры начали лично проверять караулы. Близилась враждебная, чужая земля.

Вся армия притихла, подобралась, ощущая немецкое присутствие поблизости. В один из вечеров армия поднялась на длинный пологий увал и встала. Вдали, за низкими зелёными лугами, блестела широкая вода, искрясь в закатных лучах. Одер. Дошли.

Всадники промчались по низине галопом, и по колонне тут же пополз слух, что впереди казаки видели прусские разъезды. Сержант Белов широким шагом прошёл вдоль строя, порыкивая на солдат, мол, подтянитесь, строй держите. Я приказал своим проверить кремни, сам тоже проверил свою фузею, оглядел капральство. Внутри ощущалось непонятное томление, хотелось одновременно и чтобы всё поскорее кончилось, и чтобы не начиналось вообще.

В моём капральстве порядок был образцовый, люди делали всё сами, почти без моих указаний. Вымуштрованы как следует. Но одна только муштра не гарантирует успеха.

На дальнем гребне, едва различимые в дымке, показались другие всадники, в чёрном. Я заметил, как один из них остановился и разглядывал нас в подзорную трубу. Он глядел на нас, я глядел на него, понимая, что мирного решения не будет.

Казаки и калмыки уже несколько раз встречались с пруссаками, с переменным успехом. До нас пока дело не дошло.

Армия маневрировала, и это значило, что нам приходилось каждый день шагать по чужой земле. Здесь воюют не фронтом, а манёвром, никому и в голову не придёт, что можно перекопать Европу от моря до моря сплошной сетью траншей. Здесь предпочитают кружиться в смертельном танце, пока один из противников не подставится и не займёт к генеральному сражению менее выгодную позицию. Кто займёт высоту или удобную лощину, кто кого перехитрит, тот и победил. И так будут воевать ещё лет этак сто.

Шагали мы сперва к Франкфурту. Армия соединилась у Познани, постояла там несколько дней, нервируя местное население, а потом двинулась на Франкфурт-на-Одере. Пока шагали — пришло известие, что город заняли прусские войска, двадцатитысячный корпус, с которым тягаться нам было не по силам, и армия повернула к северу. К крепости Кюстрин, расположенной на правом берегу Одера.

Старики болтали, что крепость эта неприступна. Построенная на слиянии двух рек, отремонтированная и усиленная перед самой войной, окружённая болотом, она и в самом деле была крепким орешком, но нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики. Вернее, русская армия.

Про Тарновского и фуражиров забыли уже через день, на марше хватает других забот. И у солдат, и у унтер-офицеров, и у командования. Сержант Белов ходил хмурый и злой, рыча на солдат и капралов по поводу и без, он всё больше напоминал старика Климова и всё меньше напоминал себя прежнего.

Раньше он был рубахой-парнем, много шутил и улыбался, а теперь груз ответственности давил и угнетал. Он и не скрывал, что хочет поскорее получить офицерский горжет, чтобы пить и играть в карты в офицерском собрании с равными ему по происхождению, с дворянами. А для скорейшего производства ему нужен был подвиг, а для подвига — битва. Зарабатывать чин он будет на нашей же крови.

Покровитель, который мог бы выдвинуть Белова на вакантное место прапорщика, у него имелся, подполковник Мейендорф приходился ему каким-то дальним родственником через жену, хотя вспоминать о родстве не любил ни тот, ни другой.

Но службу сержант тянул исправно, честно.

Мы, четыре капрала, регулярно получали от него на орехи.

— Совсем Федя озверел, — тихо сказал капрал Жуков. — Спуску никакого не даёт.

— И правильно, что не даёт. Чужая земля, — возразил ему старый капрал Темников.

Мы сидели вчетвером, унтер-офицеры третьей роты, с трофейной бутылкой вина, купленной у знакомых казаков. Вечер был тихий и спокойный, после очередного перехода, и мы позволили себе немного расслабиться после отбоя.

Капрал Шестаков, ветеран шведской войны, молча опрокинул в себя стакан вина.

— Не привык он с целой ротой управляться, — сказал я, мысленно примеряя на себя ситуацию, где мне пришлось бы командовать ротой.

Сто человек с лишним. Тут с капральством-то порой не знаешь, как управиться.

— Поскорей бы ваканция открылась, да в прапорщики его произвели, — вздохнул Жуков. — А то засиделся он в сержантах. Пора и честь знать.

Вслух он не сказал, но за его словами чувствовалось горячее желание самому получить новый чин. Я бы рассказал, что скоро, после Цорндорфа, вакансий будет столько, что некого будет офицерами ставить, но смолчал, как обычно. Не нужно им это знание.

Я пригубил немного вина, тёмно-красного, как кровь на земле. Предпочёл бы лучше баночку светлого пива, но тут выбирать не приходится.

— Будут ваканции. Пруссак ещё наделает, — мрачно сказал я.

— Типун тебе на язык, Василий, — фыркнул Темников.

Это они и без меня понимали, просто не хотели озвучивать очевидное.

— А пусть и наделают, — беззаботно сказал Жуков. — Нам же лучше. Я вот три года капралом хожу. Я, может, в офицеры выйти хочу, человеком стать.

— Это учиться надо, Жора, — сказал Шестаков. — Грамоту знать, артикул. А не только палкой людей гонять.

— А то я не знаю? — вспыхнул Жуков. — Хошь сказать, не гожусь?

Выпитое вино играло в крови, парень раскраснелся, не то от вина, не то от праведной злости.

— Охолони, — сказал Темников, и командир четвёртого капральства сел на место.

Я-то меру знал, пил потихоньку. Остальные унтеры такими мелочами не грузились. По-хорошему, надо было позвать Иваныча, надо было позвать ротного фурьера, Семёнова, но что один, что другой, на марше были постоянно заняты. Подпрапорщика Бабкина другие унтеры недолюбливали, и потому звать не стали. Вина, в конце концов, было не так много, чтобы делить его с теми, с кем не хочется делиться. На четверых получалось многовато, на семерых — ни о чём.

До Кюстрина осталось совсем чуть-чуть, буквально пара переходов, и по всему полку витало ощущение близкой схватки.

Прусские разъезды встречались всё чаще, рыская вокруг нас, как хищники, но лишь наблюдая за нашим передвижением издалека. На рожон они не лезли, от наших казаков сразу же уезжали, а преследовать неприятеля слишком долго — значит, нарваться на неизбежную засаду, так что казаки и калмыки просто отгоняли их на короткое время, а прусская конница возвращалась снова, как голодные волки, выглядывающие из лесной чащи.

Мы переправлялись через очередной безымянный ручей. Берег левый, берег правый, как в стихотворении, и на первый взгляд — ничего сложного, но на поверку препятствие оказалось значительное, тем более, что брод через этот самый ручей был один.

А раз брод всего один — пришлось растянуться. Наш полк ещё и шёл в арьергарде, прикрывал всех остальных, и мы топали самыми последними. Сержант Белов ещё и проявил инициативу — дескать, наша рота прикроет, и командиры любезно разрешили это сделать. Знали, что Белову нужен подвиг, что он выслуживается как только может, а прикрывать всё равно кто-то должен был.

Вот мы теперь и стояли у кромки воды, пока мимо ползли телеги и шагали колонны. Брод здесь был неглубокий, по колено, но поток довольно сильный, и идти приходилось медленно, обозы практически ползли как черепахи. Мы стояли с фузеями наготове, внимательно поглядывая по сторонам, два капральства на одном берегу и два капральства на другом, по обе стороны от дороги.

— Василь Петрович, когда уже пойдём-то… — изнывал Сенька, страдая от июльской жары. — Можно хоть отойти харю сполоснуть?

— Можно телегу с разбегу и козу на возу, — рыкнул я, и по шеренгам прокатились смешки. — Стой в строю, как прикажут, так и пойдём.

Стояли двумя шеренгами, обливаясь потом на жаре, солнце сегодня припекало особенно сильно, и если первому капральству повезло стоять в тени, то нам пришлось стоять на открытом месте.

Я и сам уже мечтал стянуть шляпу и обмахнуться ею, но капрал должен показывать пример своим солдатам, так что приходилось терпеть.

Белов ходил вдоль берега, поглядывая назад, на поле и небольшую рощицу, мимо которых мы прошли, если откуда-то и появятся пруссаки, то только с той стороны. Как назло, одна из телег застряла посреди брода, и сколько бы возница не нахлёстывал несчастную кобылу, вытянуть фуру она не могла.

— Гусев! — окликнул меня сержант. — Помогите им!

— Есть! — отозвался я. — Трифон, Савва! Подтолкните!

Двоих, наверное, не хватит. Но я отправил самых сильных из капральства, и двое солдат, шлёпая башмаками по воде, устремились к фуре.

— Гусары! — воскликнул вдруг какой-то солдат из третьего капральства, и мы все повернулись на крик.

От берёзовой рощи в нашу сторону намётом шёл полуэскадрон гусар, в этот раз не чёрных, а в ярко-красных доломанах.

— К бою, — приказал Далевский, сидя верхом на лошади на другом берегу.

— К бою готовьсь! — проорал Белов.

Я заметил на его лице широкую улыбку, словно он только этого и ждал.

— Цельсь! — приказал я.

Обе шеренги вскинули фузеи, но без команды не стреляли. Как назло, наше и третье капральства оказались ближе всего к неприятелю.

— Выше цельтесь! Ждём! — приказал я, глядя, как приближаются всадники с саблями наголо.

Застрявшую фуру наконец вытолкнули, обозы поехали дальше, нестроевые испуганно глядели на приближающихся гусар.

Я глядел на приближающиеся полсотни всадников с нетерпеливым волнением внутри, хотелось поскорее дать залп, чтобы конная лава споткнулась, остановилась, рассеялась. Но было ещё рано, и здесь нужна была выдержка, чтобы выстрелить в нужный момент. Не раньше и не позже.

— Пали! — проорал я.

Прогрохотал слитный залп, всё перед нами затянуло белым вонючим дымом. Первое капральство тоже дало залп, через пару секунд после нас. С той стороны тоже начали стрелять, мимо вжикнула пуля, и я машинально чуть пригнулся, хотя она уже прошла мимо. Гусары палили из пистолей, гарцуя на конях метров за сорок от нас, пока мы торопливо перезаряжали фузеи.

Прусский лейтенант громко лаял команды, перекрикивая даже грохот выстрелов, и ударить в сабли он приказал как раз перед тем, как мы закончили забивать пыжи.

— Товьсь! — проорал я. — Цельсь!

Пришлось поторопиться.

— Пали! — приказал я, как только все из моих солдат вскинули мушкеты.

Залп заставил пруссаков отвернуть. Рядом ещё залп дало капральство Шестакова, сержант Белов ходил гоголем по бережку, прямо и открыто глядя то на неприятеля, то на последние фуры, пересекающие ручей. Дым рассеивался на ветру, отошедшие гусары перегруппировывались, не оставляя попыток побольнее нас ужалить.

В ручей как раз заехала последняя телега, возница усердно нахлёстывал кобылу, подгоняя её вперёд, по следам других телег.

— Ждём, братцы, ждём! — пророкотал сержант, скаля белые зубы.

Пруссаки гарцевали метров за триста, в ложбине, надёжно прикрывающей их от наших выстрелов.

— Гусев, за фурой! Переходите! — приказал Белов.

— Бегом! Марш! — скомандовал я, и моё капральство устремилось к броду.

Прикрывать наш отход осталось первое капральство и сержант вместе с ним.

— Фузеи выше, порох не мочите! — напомнил я, последним заходя в воду.

Прямо в башмаках и штиблетах, а куда деваться. Бурный поток практически сразу попытался сбить с ног, ступать приходилось осторожно, шаркая подошвой по дну.

Сзади снова послышался грохот копыт, гусары перезарядили пистоли и снова ринулись в бой, пока на том берегу оставалась только четверть роты. А стрелять с другого берега получится, только если гусары подойдут к самой воде. И мы из ручья ничем помочь не могли, да и приказ был простой и ясный — переходить на тот берег.

— Шире шаг! — приказал я, то и дело оборачиваясь назад.

Капральство Шестакова вынуждено было стоять, потому что если пойдут и они — пруссаки расстреляют их в спину, а то и ударят в сабли.

Дали залп, в ответ послышались разрозненные выстрелы, и сразу же — крики раненых. Я оглянулся, чувствуя злость и бессилие, увидел, как гусары палят из пистолетов по нашим.

Белов орал что-то, показывал на пруссаков, и тут случайная пуля пробила ему шею. Я успел только выматериться себе под нос, развернулся и побежал обратно. Белов схватился за горло, шейный платок в считанные секунды напитывался кровью. Я подхватил его перед самым падением, сержант только хрипел и булькал, испуганно хлопая глазами.

— Отходим, отходим! — крикнул я.

Шестаков поймал мой взгляд и кивнул, пруссаки тем временем снова улепётывали к перелеску.

Сержанта пришлось взвалить себе на спину, идти через брод он не мог. Переправились удивительно быстро, на том берегу уже поджидали фельдшеры и Карл Францевич. Ранен был не только Белов, несколько солдат тоже поймали пули, но сержанту досталось сильнее всех. Я сдал его на руки лекарям, а сам выстроил капральство и по привычке всех пересчитал. Ну, хотя бы у меня без потерь, но всё равно, мелкая стычка с прусской кавалерией, во-первых, задержала нас, а во-вторых, потрепала роту.

Армия пошла дальше к Кюстрину, а сержант Белов умер в лазарете на следующее утро.

Вся рота, мягко говоря, пребывала в шоке. Человек внезапно смертен, и эта внезапность многих выбила из колеи, и пусть Белов не так уж долго руководил третьей ротой, к нему успели привыкнуть. Служил он давно, служил честно, и в полку пользовался заслуженным уважением. Он сделал всё совершенно правильно, организовал прикрытие и отход в образцовом порядке, и всё равно погиб.

После скорых похорон всех унтер-офицеров вызвали к командиру роты. Каптенармуса, фурьера, четырёх капралов, подпрапорщика. Мы выстроились в одну шеренгу напротив наших офицеров — Далевского, Ефимова, Клеркера и Жохова.

Капитан разглядывал нас с таким видом, будто поднял с земли старую тряпку и обнаружил под ней копошащихся червей. Я стоял рядом с Иванычем и глядел на стол, где лежали бумаги. Приказ о производстве в чин.

— Итак, господа унтер-офицеры, — мрачно произнёс Далевский. — Нам нужен сержант.

Мы ждали продолжения. Всем и так было понятно, для чего нас вызвали всем составом, но узнать заранее, кого поставят сержантом, было решительно невозможно. Только предположить. Иваныч не потянет физически, Семёнов трусоват, Бабкину сержантский чин ни к чему. Я капралом служил слишком мало, как и Шестаков, Темников, хоть и стар, но малограмотен, капральство — его потолок. Я бы поставил на Жукова, парень он амбициозный, чего не скрывал.

После истории с паном Тарновским я вообще не рассчитывал на повышение в чине. Спасибо, что вообще не разжаловали.

— Я готов, ваше благородие! — выпалил Жуков.

— А потянешь? — хмыкнул Ефимов, глядя на него исподлобья.

— Так точно! — ответил молодой капрал.

— Что есть ранжир? — спросил подпоручик Клеркер.

— Э-э-э… Ну, по порядку выстроить… — Жуков хотел даже почесать в затылке, но вовремя спохватился.

— Тридцать умножить на пятнадцать? — спросил Далевский.

Жуков занервничал, облизнул пересохшие губы.

— Гусев? — капитан переадресовал вопрос мне, и я вздрогнул от неожиданности.

— Четыреста пятьдесят, ваше благородие, — ответил я, не задумываясь.

— Что есть ретирада, Гусев? — спросил Клеркер.

— Ретирада есть организованное отступление, ваше благородие. Да у нас в полку такого слова нет, — сказал я.

Офицеры заухмылялись, особенно Далевский. Хотя мне было не до смеха. Я имел в виду, что наше отступление обычно проходит как бестолковое бегство, а не то, что мы в Троицком полку такие герои, что никогда не отступаем.

— Запомню, — сказал он.

Жуков покосился на меня, широко раздул ноздри.

— Предлагаю Гусева в сержанты, господа офицеры, — сказал подпоручик Клеркер. — Грамотен, храбр, в бою отличился не единожды.

— В капралах-то без году неделя, — фыркнул Ефимов.

— Поротый, с выговором, — ожёг меня взглядом прапорщик Жохов.

Далевский встал, прошёлся немного вдоль нашей шеренги. Посмотрел на Жукова повнимательнее, на Шестакова. Напротив меня остановился и заглянул мне в лицо.

— Принимайте роту, сержант Гусев, — холодно произнёс он.

— Есть, ваше благородие! — ошеломлённо выпалил я.

— Разойтись, — сказал капитан. — Все вон.

Мы всей кучей покинули офицерскую палатку, а я не мог поверить в случившееся. Жуков торопливо ушёл к своему капральству, остальные принялись наперебой меня поздравлять и желать удачи.

— Ну вот, Вася, хотел наверх — полезай, — хмыкнул Иваныч, потрепав меня по плечу. — Федя тоже наверх хотел.

В командиры второго капральства вместо себя я порекомендовал Григория. Мне же теперь вместо двух десятков с небольшим предстояло отвечать за сотню человек, и с такими коллективами управляться мне до этого не приходилось, отчего я немного робел и нервничал. Да и мне вспоминались мои собственные подозрения, что Белов поднялся на смерти Климова. Теперь, выходит, на смерти Белова поднялся я.

На следующий день мы наконец вышли к крепости Кюстрин. Вышли на пригорок, с которого открывался вид на Одер и ещё одну реку, название которой я забыл, остановились, глядя на островерхие крыши.

— Кюстрин, господин сержант! — окликнул меня кто-то, и я даже не сразу понял, что это обращаются ко мне.

Осада началась, а вместе с ней — моя сержантская служба. Протазан мне достался от Белова, казённый, второй галун пришлось купить и пришить, а вот умения управлять сотней великовозрастных разгильдяев у меня не было, и потому приходилось обучаться в процессе. Словно меня посадили за штурвал пикирующего самолёта и оставили одного в кабине.

Ладно хоть Иваныч помогал советом, служил он давно и службу знал отлично, но у него хватало и своих забот.

У меня забот, впрочем, было гораздо больше, и я невольно проникался уважением к покойному Гавриле Игнатьевичу, который успевал абсолютно всё. В том числе отдохнуть, тогда как у меня времени едва хватало, чтобы сделать необходимый минимум. Белова я тоже стал понимать гораздо лучше.

А наша армия постепенно занимала правый берег. Позиция для осады у нас была отвратительная, это было понятно даже мне. Топкие низины, окружающие город, оставляли не так много вариантов. А все проходы между болотами, ручьями и рукавами реки были пристреляны здешним гарнизоном, тогда как у нас в армии не было даже приличной осадной артиллерии.

Левый берег был занят пруссаками, так что даже окружить Кюстрин не получалось. Поэтому армия встала только с одной стороны. Кто-то болтал, что крепость забита добром, склады заполнены под завязку. Оружием, провиантом, фуражом, короче говоря, всем необходимым для успешной военной кампании. И потому солдаты рассчитывали всласть пограбить в городе. Если его, конечно, удастся взять, в чём многие сомневались.

Бастионы и земляные валы Кюстрина, хоть были и не слишком высокими, издалека всё равно казались грозным препятствием. И всё же основной преградой на пути служила вода.

Инженеры и разведчики проводили рекогносцировку, пока мы располагались вокруг крепости. Я разводил караулы, назначал людей в наряды, занимался ротным хозяйством, выслушивал упрёки Далевского и Ефимова, сам рычал на капралов и рядовых. Жопа в мыле, рожа в грязи…

Я порой ловил на себе косые взгляды сослуживцев. Слишком быстрый взлёт, в военное время вполне нормальный, всё равно заставлял людей глядеть на меня косо, особенно тех, кого я обошёл на повороте. Хотя в это время такого хватало, и даже более стремительные карьеры встречались. Кирилл Разумовский, например, из деревенского пастушка к двадцати двум годам стал гетманом Малороссии.

Круг общения у меня тоже переменился. Нет, я по-прежнему заглядывал иногда к своей артели, перекидывался парой слов с Кириллом, Сенькой, Трифоном, периодически разделял с ними трапезу, но гораздо чаще моими собеседниками становились другие унтер-офицеры, из нашей роты и из чужих.

Но с ротой я более-менее справлялся. С трудом, с помощью других унтеров, но справлялся, хоть и чувствовал себя снова чужим среди своих, точно как в те дни, когда только-только прибыл в полк с рекрутской командой.

Свою собственную рекогносцировку я тоже проводил. И чем дольше я глядел на стены Кюстрина, тем меньше мне нравилась вся эта затея.

Траншеи заполнялись водой, стоило лишь немного копнуть, к городу сапу не подвести. Город сидел в болоте, как большая раздувшаяся жаба, и мы скоро тоже заквакаем от постоянной сырости, мокрых башмаков и влажного душного воздуха, от которого все мы обливались неприятным липким потом.

Из твёрдой земли тут только гати и мостки, да узкие дамбы, где телега-то проедет с трудом. И сунься по ним днём, в открытую, прусские артиллеристы сметут первым же залпом.

Проломить валы было нечем, осадную артиллерию не протащить по польским дорогам, а полевые пушки против здешних бастионов — что о стенку горох. Была, правда, батарея шуваловских гаубиц, секретных, и из них можно стрелять навесом, но пролома они не сделают.

Вот и выходило, что брать крепость по науке решительно невозможно. А обложить со всех сторон и уморить гарнизон голодом не позволяла река и пруссаки на левом берегу. Берег они держали крепко, мосты и броды стерегли, и любую попытку переправиться они мигом пресекут. Одер, конечно, река не самая глубокая, не Волга и не Днепр, но всё равно — преграда.

Значит, оставалось только жечь город. Выкуривать гарнизон огнём в надежде, что он сложит оружие и запросит пощады.

Вечером второго дня мы с капралом Темниковым обходили караулы. Старый капрал служил давно, глаз имел намётанный, и мы с ним остановились за кустами, глядя на предместье и валы.

— Гиблое место, Василий Петрович, — вздохнул он, пожевав чёрно-белый ус. — Народу положим до чёрту.

— Болото, чтоб его, — сплюнул я в траву.

— Да не только в нём дело. Гляди-кось, — он ткнул пальцем в сторону одного из ручьёв.

Молоденький безусый казачок как раз сунулся к воде, напоить лошадь. На открытое место. С валов тотчас же бахнуло, раз, другой, и рядом с ним взметнулись фонтаны грязи. Казак, к счастью, успел коня завернуть и ускакать прочь, под прикрытие, перепуганный до смерти, но целый.

Темников тоже сплюнул.

— Видал, а? Всё пристреляно, до вершка, — сказал он. — Сунемся днём — поляжем. И ведь отправят, потому как иначе не выйдет никак.

На третий или четвёртый день после прибытия начальство наконец решило, с чего начать. И начать они решили с предместья.

Обычно защитники выжигают предместья дотла перед тем, как укрыться в цитадели. Просто чтобы усложнить жизнь осаждающим. Но в этот раз получилось не так.

Называлось восточное предместье Курцфорштадт, и пруссаки его, вопреки обычаю и здравому смыслу, не сожгли, а закрепились там, в домах, откуда простреливали все подходы к единственной дороге.

Стало быть, предместье это нужно было взять, выбить оттуда пруссаков, самим занять дома и дворы, расположить там гаубицы, и уже оттуда начать обстрел. Так рассудило высокое начальство, и рассудило, в общем-то, верно. Вот только они будут просто тыкать пальцем в карту, а идти на штурм предстоит нам, простым солдатам.

На штурм предместий отрядили пять тысяч человек под командованием генерала фон Штофельна, и нам посчастливилось быть включёнными в этот отряд. Задачу спустили полковникам, полковники озадачили майоров, те — капитанов. Ну а теперь очередь дошла и до нас, капитан Далевский собрал унтер-офицеров у себя, хмуро поглядывая на четырёх капралов и сержанта.

— Предместье надлежит взять, — сообщил он. — Пойдём двумя колоннами, по гати. Ты, Гусев, и вы двое… Поверху идёте, по сухому. А вы двое, значит, низом пойдёте, вот здесь, где осока. Дальше люди Муравьёва пойдут, то его забота уже…

Артиллерия в это время ударит по городу, отвлечёт гарнизон. А мы под грохот пушек пойдём на предместье, моля Бога, чтобы пушкари на стенах испугались достаточно сильно, чтобы не вдарить по нам из всех стволов.

Идти нам придётся в первых рядах. Конкретно мне — с первым и вторым капральствами, по гати, поверху, под шквальный огонь засевших в домах пруссаков.

— Есть, ваше благородие, — отчеканил я.

А что тут ещё сказать.

Темников поморщился.

— Ваше благородие, а нельзя ли обойти? Людей ведь положим, — сказал он.

— Нельзя, — ответил капитан. — Болото кругом.

На том все возражения и кончились.

— Выходим с рассветом, — добавил капитан.

Обходить и впрямь было негде, идти придётся в лобовую, прямо на огонь, по единственным сухим местам, и я сильно сомневался, что там получится идти колонной под барабанный бой.

Далевский ещё раз прошёлся по чертежу, где чьё место, где будет стоять резерв, как отходить, если не возьмём предместье с наскока. Командир он был толковый, этого не отнять, и пусть в мирное время он меня порой раздражал, то в военное служить с ним было честью. Не чета поручику Ефимову, который только и мог, что морщиться от громких звуков и тихонько рыгать в кулак.

Ночью я почти не спал. Ходил и проверял, всё ли готово, гонял караулы, распекал сонных капралов. Иваныч выдал в роту лишний боезапас, по дюжине патронов на брата, и я велел сменить кремни всем, у кого они хоть чуточку истёрлись. Лучше перебдеть, чем остаться потом с бесполезным куском металла вместо фузеи.

— Ну, Вася, ты вперёд-то завтра шибко не лезь, — напутствовал меня Иваныч, когда мы остались с ним вдвоём у патронных ящиков. — Другие пусть в первой шеренге геройствуют, понял?

— Понял, — буркнул я.

— Ни хрена ты не понял, — вздохнул Иваныч. — Твоё дело теперь — роту погонять, а не в неприятеля палить. Ты зачем фузею вместо протазана взял?

— На кой-хрен мне в городе протазан, — проворчал я. — С ним и не повернёшься нигде.

— Да чтобы тебя свои же видели, дубина! — он даже шутливо постучал мне по треуголке. — Это капральство ты взглядом окинул, и вот они все, слева направо. А рота? Сто с лишним душ!

Признавать его правоту не хотелось, пусть даже старик был кругом прав. В городском бою даже фузея со штыком может сыграть злую шутку из-за своей длины, не говоря уже о длинном протазане, с которым и в двери-то не войдёшь.

— Вперёд не лезь, — строго сказал Иваныч. — Али ты в штыковую собрался? Белов, вон, тоже поперёк батьки в самое пекло…

Я помрачнел. Про Белова он зря упомянул, мне и так было не по себе от того, как он погиб. Глупо погиб, схлопотал пулю на ровном месте, и вот я теперь вынужден вести роту в бой по узкой тропке, простреливаемой со всех сторон. Капралом оно всё-таки как-то проще.

Капралом я отвечал за три десятка, вернее, теперь уже за два, и то маялся, переживал за каждого погибшего, а смерть восьмерых человек разом вообще выбила меня из колеи. А тут сотня. И вернутся из предместий завтра не все, это к гадалке не ходи.

Паскудство натуральное. Командует ротой Далевский, а отвечаю за них я. Его даже не пожурят, если он вдруг положит половину личного состава, бабы, мол, ещё нарожают, ничего страшного. А мне такой принцип был противен.

Уже потом я обходил роту и подошёл к костру своей артели. Мужики ещё не спали, сидели у костра, глядя в огонь и тихонько переговариваясь.

— Бают, склады там от добра ломятся, — мечтательно протянул Сенька. — Возьмём город, озолотимся.

— А я слышал, там вино целыми бочками, — поддакнул кто-то из темноты. — Богато немец живёт.

Я постоял чуть поодаль, помолчал. На их месте я бы сильно губу не раскатывал. Но мысль о добыче греет любого солдата, и если кому-то надо помечтать о сундуках с серебром, то пусть мечтают. Шанс разбогатеть на войне у простого солдата и в самом деле был. Мизерный, но всё-таки был. Впрочем, шансов погибнуть или остаться калекой тут гораздо больше.

— Не спится, господин сержант? — спросил меня Кирилл, заметив наконец в темноте.

— Вас, оглоедов, стерегу, — буркнул я. — Уснёшь тут… Сами спали бы, завтра силы понадобятся.

— Страшно, Василий Петрович, — тихо сказал Егорка.

Мне тоже было страшно. Но я старался не подавать виду. Остальные тоже, это было заметно, видно по лицам и позам, слишком сосредоточенным, или наоборот, слишком вальяжным.

— Само собой, Егорий, — хлопнул я его по плечу. — Товарищей держись, и всё путём будет.

— Тут колонной под барабан не пройдёшь, — проворчал Косой.

— Верно. Поначалу колонной, а потом рассыпаться придётся, у домиков-то, — сказал я. — Да только всё одно, друг друга держитесь. Как в лесу под Егерсдорфом, помните?

— Помним, Василий Петрович, — сказал Трифон.

— Вот и хорошо, что помните, — сказал я. — Придётся тем же макаром идти, цели выбирать самостоятельно, палить не по команде, а как только прицелишься верно. В складках местности укрываться, от огня неприятельского прятаться, может, и в грязь лицом, как в траншею, падать.

— Мы пулям не кланяемся, — важно произнёс Сенька.

— И хорошо, ежели в строю, — сказал я. — А там строя не будет.

Помолчали, подумали. Здесь так не воюют. Здесь идут прямо на пули, чеканя шаг и держа строй, ровными коробочками, а если строй рассыпался — подразделение разбито. Но я готов был спорить, егерская тактика и рассыпной строй должны уже где-нибудь применяться, вооружение это позволяет.

Утро выдалось туманное и душное, сырость висела в воздухе, отчего рубаха неприятно липла к спине. Но туман — это хорошо, туман скроет наше передвижение, так что надо бы успевать, пока он не рассеялся, и я поднял роту ещё до восхода солнца, в предрассветных сумерках.

Проверил каждого, прошёл вдоль шеренг, заглянул в лица. Рота была готова выступать.

— Ну, братцы, дело нам предстоит нехитрое, — сказал я, прохаживаясь вдоль строя в ожидании офицеров. — По гати пройти, пруссака выбить, домишки занять. Друг друга держитесь, порох не мочите, команды слушайте внимательно. На одном месте долго не стойте, пушки у них пристреляны. Вопросы? Вопросов нет.

Ничего пафосного и героического я говорить не стал, им эти речи ни к чему, нам главное, добраться живыми и, желательно, невредимыми до Курцфорштадта, чтобы там закрепиться и начать обстрел крепости.

Офицеры выехали верхом. Далевский на пегой кобыле, мрачный и злой, за ним Ефимов, что удивительно, трезвый и чисто выбритый. Подпоручик Клеркер, сидевший в седле, как собака на заборе, поглядывал на крепость, окутанную туманом, как на любопытный экспонат. Прапорщик Жохов нёс в руках ротное знамя, пока что свёрнутое.

Капитан никаких речей говорить не стал, я доложил ему о готовности, он скупо кивнул и приказал выдвигаться.

Добрались до стартовой позиции, Далевский съездил и доложил начальству. Не успел он вернуться, как загрохотали пушки за нашими спинами, батареи ударили по городу, все разом, и полевые орудия, и шуваловские гаубицы. Над крепостью начали подниматься дымы, навесом пролетели зажигательные, и попали удачно, через полминуты из-за стен повалил чёрный густой дым. Гарнизон ответил тоже, с валов захлопали выстрелы, вспышки, ядра прошли над нашими головами, взрывая болото позади нас фонтанами бурой грязи.

Началось.

— Шаго-о-ом! Марш!

И мы пошли. Со стен палили непрерывно, заглушая даже барабанную дробь. Гать была узкая, тесная, и пройти по ней могли четыре человека плечом к плечу. По обе стороны от неё — болото в зарослях камыша и осоки, сама гать скользкая, разбитая телегами и обозами, паскудная. Колонна вытянулась длинной зелёной змеёй, потихоньку приближаясь к Курцфорштадту, где нас уже поджидали пруссаки.

Заметили нас быстро, пусть даже туман не до конца рассеялся. Крепость грохотала, палила из всех стволов, отвечая нашим батареям, но и для нас нашлись гостинцы. Первое ядро ударило с недолётом, в двадцати шагах от первой роты, забрызгивая всех жидкой грязью. Второе пролетело над головами с неприятным воющим звуком.

А вот третье ударило по колонне.

Я не видел толком, что там стряслось, но по звуку — тяжёлому влажному шлепку, вслед за которым сразу же завыли раненые, понял, что досталось кому-то крепко. Колонна застопорилась, сбилась с шага.

— Не стой! — заорал я. — Обходи! Вперёд марш, не стоим!

Стоять на пристрелянной гати будет только самоубийца. Надо было идти, и идти быстро, проскочить этот проклятый участок.

Обходить приходилось, шлёпая по воде, и весь строй рассыпался, как я и предсказывал. Кто-то оскальзывался и шёл дальше, раненые пытались ползти назад, убитые… Этим уже всё равно, и мне врезалось в память, как расплывается тёмная вода вокруг лежащего неподвижно солдата.

В предместье пруссаки пока что молчали. Подпускали нас поближе. Я на их месте сделал бы точно так же.

Я шёл в голове колонны, с фузеёй в руках, протазан остался там, в лагере. Впереди виднелись крыши и заборы, за которыми угадывалось чьё-то движение. Сердце колотилось, как бешеное, губы пересохли, но снаружи я сохранял ледяное спокойствие, потому что сержант обязан его держать. Дрогнет сержант — побежит вся рота.

— Подтянитесь! Шире шаг! — крикнул я, обернувшись назад.

Крепость грохотала и дымила, старательно огрызаясь и пытаясь заткнуть наши пушки, но нам было не до того. У нас была одна забота — добраться до этого чёртова предместья и выбить оттуда пруссаков.

Встретили нас, как подобает гостеприимным хозяевам. Слитным мушкетным залпом из укрытия, из окон, из-за заборов, из-за поленниц, почти в упор.

Мы были к этому готовы, насколько это вообще возможно, но всё равно, вспышки выстрелов застали меня врасплох. Наша колонна подошла на полсотни шагов, вернее, нас подпустили на это расстояние, прежде, чем вдарить со всех стволов, и рой свинца ударил по первым рядам. Я услышал, как рядом кто-то коротко охнул, будто поперхнулся, кто-то заорал дурным голосом, хватаясь за живот. Пуля чиркнула меня по рукаву, обожгла, но не зацепила, и я ошалелым взором смотрел то на своих людей, то на мелькающие впереди синие мундиры.

— Пали! Первая шеренга, пали! — заорал я.

Дали жидкий залп, всё затянуло белым дымом, за плетнями кто-то вскрикнул, но я особо не надеялся на результат. Пруссаки сидели в укрытиях, а мы торчали на открытом месте, как на ладони.

На других улицах тоже начиналась пальба. Нестройная, злая. Другие колонны подтягивались к окраинам Курцфорштадта, сходу начиная палить в ответ на прусские залпы.

— Шире шаг! — рявкнул я.

Чем скорее доберёмся до плетней, тем больше шансов у нас пережить этот день. А он, хоть и едва начался, уже успел отличиться. И не в лучшую сторону.

Мы пока ещё двигались колонной, как и прежде, вбитые многочасовой муштрой рефлексы не позволяли солдатам броситься врассыпную и поломать строй. Под огнём, а строй держат, и я невольно испытал гордость за третью роту, словно это я сам натаскивал каждого.

Пруссаки успели дать ещё один залп, уже не такой слитный, но нам всё равно хватило. Первую шеренгу скосило, остальные их перешагнули и пошли дальше, как ни в чём не бывало.

Штурм не должен быть таким. Людей надо беречь, а не отправлять на пули в полный рост. Ладно хоть не цепью на пулемёты, и то хорошо.

— По укрытиям! Рассыпаться! — проорал я, едва мы добрались до первых домов.

Тут и пруссаки подоспели в своих синих мундирах. Выстрелить третий раз они не успели, мы подошли раньше.

Русской штыковой атаки боится вся Европа. Во всяком случае, так мне помнилось из истории, что в рукопашном бою нашим солдатам не было равных нигде в мире. Вот и сейчас пруссаки, едва столкнувшись лицом к лицу с нашими солдатами, предпочли сразу же отойти, и крайние дома сдали нам почти без сопротивления. Размен всё равно пока не в нашу пользу, своими залпами из укрытий они положили изрядно народу.

Рота подтягивалась к плетням и заборам, занимала позиции, растекалась по округе, и я очень скоро осознал, что не вижу всей роты. И, скорее всего, они не видят меня.

Пули продолжали свистеть, пруссаки постреливали из укрытий, крепость бахала, как часовой механизм, и ядра пролетали над крышами Курцфорштадта. Нет, строем здесь идти нет никакого толку, положат всех в считанные минуты.

— Рота! Огонь по готовности! — приказал я. — Цели выбирайте сами!

Я сам высунулся из-за плетня, поймал на мушку синий мундир и потянул за спуск. Фузея привычно лягнула в плечо, но что стало с пруссаком, я не увидел, его скрыли клубы дыма. Выстрелы зачастили, как лопающийся попкорн. Орали капралы, поднимая людей в бой, спереди доносились лающие команды на немецком.

Забивая новую пулю в ствол, я вспомнил, что должен командовать, а не палить из фузеи. Ротные офицеры двигались где-то сзади, а действовать нужно было уже сейчас.

— Влас, Алексей! — крикнул я. — К той поленнице, живо! Косой! Федот! Прикройте их!

Всей ротой управлять я не мог. Но я мог управлять её частями, и таким образом продвигаться дальше. Одна часть роты подавляла пруссаков огнём, другая продвигалась вперёд, третья прикрывала их, и так по очереди, дом за домом, двор за двором.

Так и двигались. Своим капралам я эти указания передал, а они уже претворяли их в жизнь, не по артикулу, а по здравому смыслу. В петровском, кстати, артикуле прямо было сказано, что держаться его, как Святого Писания, не нужно, а действовать лучше по обстоятельствам и разумению, воспринимая устав как свод рекомендаций. А вот в следующей редакции, наоборот, отходить от устава строго воспрещалось.

И мы теперь действовали скорее вопреки уставу. Если бы мы наступали так, как предписывал устав, то взять предместья мы могли бы только числом, завалив неприятеля трупами.

А так у нас хотя бы получалось продвигаться, и даже без особых потерь. Медленно, но неотвратимо. Учились прямо в процессе, на ходу, разве что второе капральство обладало хоть каким-то опытом после штурма панской усадьбы. Тарновский невольно помог нам в учёбе, и теперь полученные навыки мы применяли в настоящем, серьёзном бою.

Потому что пруссаки огрызались достойно. Порой весьма и весьма больно.

Серьёзным препятствием на нашем пути стала усадьба с каменным забором. Ещё не крепость, но уже вполне серьёзное укрепление, и наше продвижение остановилось.

Пруссаки палили из всех стволов, белый дым поднимался клочьями. Мы не отставали, палили в ответ, и от запаха жжённого пороха свербило в носу. В глотке сушило, каждый скушенный патрон прибавлял ещё немного сухости. Я делал два дела одновременно — прицельно стрелял по синим прусским мундирам и управлял ротой, насколько это вообще было возможно.

И всё-таки продвижение остановилось. С этим нужно было что-то делать.

Между нами и тем забором было пустое пространство, и преодолеть его не получалось. Простреливалось оно с нескольких сторон сразу, и потому с нашей позиции мы не могли заставить пруссаков прекратить огонь.

Я высунулся на мгновение и огляделся. Где-то рядом прожужжала немецкая пуля, и я снова укрылся за изгородью. Свою пулю не услышишь, это я знал точно, но и рисковать лишний раз не стоит.

Решение пришло быстро, как напутствовал меня в своё время фельдфебель Климов, надо не думать, а соображать, и в бою соображалка у меня работала на пределе мощности.

— Филимон! Влас! Антип! Иван! Сергей! — крикнул я, выхватывая взглядом нескольких солдат. — В обход, огородами! Мне нужно, чтобы они там заткнулись! Филимон за старшего, бегом марш!

Пятёрка солдат скрылась за плетнём, чуть пригибаясь на бегу. Остальные пока продолжали палить вразнобой, выбивая каменную крошку из забора и стен усадьбы.

Я ждал, внимательно вслушиваясь в каждый звук. Немного непривычно было вот так раздавать указания и ждать результата, я предпочитал делать всё сам, но это исключительно плохое качество для командира и начальника. Главное умение начальника — правильно делегировать задачи, а не служить затычкой в каждой бочке.

А ожидание для меня оказалось невероятно трудным, куда труднее, чем бой врукопашную или целый день шагистики на плацу. И ладно, если бы я видел, что делают солдаты, но и этого удовольствия я оказался лишён. Зато прусские пули то и дело пролетали над головой.

Страха я не чувствовал, что удивительно. Только азарт, подкатывающий изнутри и заставляющий кровь играть, азарт игрока, азарт охотника. Я даже ощущал себя немного пьяным, хотя сегодня не пил ни капли, и я знал, что это опасное ощущение в бою, но ничего не мог с этим поделать. Все прошлые стычки проходили слишком быстро, чтобы это чувство появилось, под Гросс-Егерсдорфом, наоборот, нас слишком долго мариновали в резерве, и в бой мы вступили уже под конец. А вот теперь, когда над головой жужжали пули, я чувствовал, что способен свернуть горы.

Возможно, это был один из моих способов бороться со стрессом, которого вокруг хватало с лихвой.

Вскоре в той стороне, куда я послал солдат, захлопали выстрелы, и я внимательно вслушивался в то, как они звучат. Кажется, беспокоиться было не о чем.

Пруссаки из усадьбы словно бы стали меньше стрелять по нам. Может, мне просто показалось, но Филимону и остальным парням удалось оттянуть неприятеля на себя. Значит, и нам пора.

— Рота! В атаку! — проревел я.

Мы выскочили из своих укрытий, как черти из адского пламени, бросились к забору, торопливо преодолевая открытое место. Пруссаки тотчас же начали по нам палить, но уже не так плотно, да и я услышал среди пальбы очередной приказ отступать, отданный на немецком языке.

Ворота были забаррикадированы всяческим хламом, и поэтому нам пришлось преодолевать забор, перелезая через него с фузеями и в полном обмундировании.

— Ур-р-ра-а-а-а!!! — горланили все, и я тоже, вселяя натуральный ужас в неприятеля.

Вот они, дикие московитские орды, в очередной раз вышли из своей чащобы, чтобы научить просвещённую Европу хорошим манерам. По-другому в Европе, видимо, не понимают.

Усадьбу заняли, пруссаки отходили всё дальше и дальше, уже почти и не цепляясь за укрытия и выгодные позиции.

Филимона и остальных я увидел тут же, во дворе, целых и невредимых, и невольно испытал некоторую гордость за правильно отданный приказ. Чему-то, значит, я уже научился.

На этом подворье мы снова остановились, но не потому, что неприятель слишком яростно отвечал, а потому что пришёл приказ от капитана Далевского. Вскоре явился и сам капитан с остальными офицерами.

— Молодец, — скупо похвалил он меня.

Сработано, значит, и в самом деле неплохо.

Усталость пришла только сейчас, когда мы прогнали неприятеля в крепость. Курцфорштадт был взят, над самым высоким зданием гордо реял русский флаг, по которому из крепости стреляли пушки, без какой-либо военной необходимости, просто из природной вредности.

Я занимался тем, что подсчитывал потери и осматривал роту, пока солдаты под шумок разоряли дома и подворья. Убыло убитыми и ранеными девятнадцать человек, и третья рота первого батальона Троицкого пехотного полка теперь не набирала и сотни солдат. Кого-то, конечно, ещё поставят на ноги и вернут в строй, но всё равно, некомплект значительный.

Праздновать ещё было рано. Взяли только предместье, да и здесь работы ещё хватало, сама крепость же оставалась целой и почти невредимой, регулярно постреливая по нам из пушек, гораздо активнее, чем наши же пушкари.

Как только предместье зачистили, по главной улице прямо к воротам выехал парламентёр, один из штабных офицеров. Верхом на мерине, с белым флагом, как положено. Не сдаваться, само собой, требовать капитуляцию у гарнизона крепости. Стрелять защитники перестали, и мы разглядывали валы и бойницы, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь, что будет полезно при штурме.

Напротив крепостных ворот парламентёр остановился. Лошадь его нервно переступала с ноги на ногу, сам парламентёр ёрзал в седле, глядя на стену. Не хотел бы я сейчас оказаться на его месте.

Прочие офицеры и сам генерал фон Штофельн крутились чуть позади, в тылу, напряжённо следя за посланником. Пруссаки на контакт не шли.

Парламентёр помахал флагом, покрутился у ворот, обернулся к нам. Снова подъехал к воротам, покричал на немецком. Ему даже не ответили.

Меня терзало нехорошее предчувствие, но всё обошлось, убивать человека с белым флагом пруссаки не стали, даже когда он повернулся к ним спиной и поехал обратно к нашим позициям.

— По-хорошему, сталбыть, не хочут… — сказал капрал Темников.

Всю ночь наши артиллеристы устанавливали орудия.

Под прикрытием домов и заборов, в огородах и дворах. Всё по науке, по артикулу, как положено, шуваловские гаубицы подтянули, как только наступили сумерки, в темноте, чтобы устроить гарнизону неприятный сюрприз. Можно было, конечно, бить и с прежних позиций, но здесь, в Курцфорштадте, позиция была наилучшая для обстрела навесом. Отсюда простреливалась вся крепость, от одной и до другой стены.

Нам же, простой пехоте, выпала честь обустроить позицию для расчёта гаубицы, и я из сержанта снова превратился в прораба. Найти лопаты, оборудовать место, распределить людей на работы. Следить, чтобы солдаты не разбежались грабить то, что осталось от предместья.

Солдатам, впрочем, было не до грабежа. Они валились с ног от усталости, не только после боя, но и благодаря тяжёлой работе. Те же самые гаубицы требовалось затащить на позиции, и сил одних только расчётов не хватало. Мне, конечно, не приходилось лично впрягаться или толкать застрявшие орудия, но головной боли хватало и без этого.

Утром, на рассвете, на Кюстрин упали бомбы.

Обстрел начался, зажигательными боеприпасами, навесом, шуваловские гаубицы закидывали их за стены и валы, непосредственно в город. Со стен отвечали, но безрезультатно, просто не давая нам расслабиться. Беспокоящий огонь со стен не прекращался ни на минуту, а вот наша артиллерия работала не так часто, но гораздо результативнее. После нескольких выстрелов из-за стен повалил густой чёрный дым.

После ещё двух часов обстрела над городом взвился ещё один столб дыма.

Мы же пока бездельничали. В основном. Эта осада казалась мне во всём неправильной, нетипичной, и так оно и было. Если Мемель мы брали по науке, то здесь приходилось действовать по наитию, и даже самому маркизу де Вобану пришлось бы поломать голову, чтобы взять эту крепость.

Поэтому Кюстрин закидывали бомбами, выжигали как могли, надеясь, что гарнизон сложит оружие. Город постепенно разгорался, как разгораются дрова в печке, огонь перекидывался с одного здания на другое, дым валил густыми клубами, а ночью над стенами висело красное зарево.

Поначалу мы радовались каждому попаданию. Гаубицы гулко бахали, снаряды пролетали над нашими головами и падали на город. Потом стало совсем не смешно, особенно, когда ветер доносил до нас истошные вопли и крики.

Пожар они тушили всем миром, как могли, но без особого результата, тем более, что наши гаубицы подкидывали новых и новых снарядов за стены. Гарнизон огрызался как только мог, швырялся ядрами в несколько раз чаще, но это тоже было отчаяние обречённых.

У кюстринского гарнизона могла быть только одна надежда — что сюда подойдут основные прусские силы во главе с королём Фридрихом, и он вынудит нас снять осаду. У нас, наоборот, надежда была на то, что гарнизон сложит оружие раньше, чем сюда подойдёт Фридрих.

Пожалуй, из всей армии только я один знал наверняка, что эта осада успехом так и не увенчается, и, наверное, поэтому особо и не старался. Дат я не помнил, но то, что Кюстрин мы так и не возьмём, кажется, осталось в памяти. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин.

А вот насколько далеко отсюда этот самый Цорндорф, я и понятия не имел. Карты мне не показывали, а расспрашивать бесполезно. Никто не знает.

Вскоре появились и первые слухи о Фридрихе.

— Король ихний, говорят, сюда идёт, а с ним сто тыщ войска, — пересказывал Никифор с чужих слов.

Я как раз подошёл к костру, на котором доварилась каша.

— Говорят или идёт? — спросил я.

Никифор глянул на меня исподлобья и отвернулся.

— За что купил, за то и продаю, господин сержант, — сказал он. — Сказывали, сюда идёт, осаду снимать.

— Врут небось, — сказал Григорий. — Им-то откуда знать, нешто им прусский штаб докладывает?

— Может и врут, — покладисто согласился Никифор. — Да только всё одно боязно.

Тут с ним не поспорить. И правда боязно. Позиция у нас тут уязвимая, армия рассеялась по округе, рассредоточившись вокруг города, и если сюда придёт армия, даже не стотысячная, а хотя бы одна бригада, нам придётся туго.

— А ты не бойся, Никифор, пусть пруссак тебя боится, — сказал я, и тот поморщился, будто я сказал что-то неприличное.

— Как скажете, господин сержант, — сказал он.

Я постоял у костра ещё немного, снял пробу с каши, оглядел артель, где теперь хозяйничал Григорий. Моё присутствие скорее терпели, и в позах, и в лицах я видел стойкое желание, чтобы я поскорее ушёл. Чтобы можно было и дальше спокойно заниматься своими делами.

— Ну, хлопцы, бывайте, — сказал я.

А Фридрих и в самом деле топал сюда ускоренным маршем.

Кюстрин горел, как горят хорошо просушенные дрова, весело и жарко. Порой можно было даже различить языки пламени, вздымающиеся над стенами, и палить со стен стали чуть реже, но палить не прекратили. Сопротивление оказывали яростное, такое, что я невольно задумывался о том, кто в этой войне прав.

Хотя простому солдату или даже унтеру раздумывать о таком не по чину, наше дело исполнять приказы, какими бы они ни были. Здесь, в восемнадцатом веке, воюют из-за полной ерунды. Нашему царю показали фигу, умрём все, как один.

А слухи о приближении короля Фридриха и в самом деле курсировали по осадному лагерю от одного костра к другому. Чем дальше — тем больше. Если верить каждому, то прусского короля видели везде одновременно, почти как Юру Шатунова, по всей стране. И армия его фанатов непременно следовала за ним, всякий раз прибавляя в численности. В Пруссии и мужиков-то столько нет, сколько выдавала Фридриху народная молва.

Я тем временем пересчитывал своих мужиков.

Девятнадцать человек выбыло убитыми и ранеными, из них в строй вернётся человек восемь, если, конечно, переживут лечение в руках наших фершалов и Карла Францевича. Пятерых уже зарыли на пригорке, где обустроили общую могилу, в единственном месте, где можно было копать и не наткнуться на воду после двух минут рытья. Остальные либо отойдут позже, либо их спишут в увечные.

Ещё один солдат, Тихон, простудился после того, как свалился в воду и весь бой провёл в мокрой одежде, другой подвернул ногу, когда перескакивал через забор. Патронов пожгли целую кучу, Трифон вообще сломал фузею, когда саданул прикладом пруссака, и тот треснул вдоль. Приклад, а не пруссак.

Короче говоря, не бой, а сто рублей убытка. Если бы мы взяли крепость — другое дело, но Кюстрин продолжал сопротивляться даже когда пожар фактически уничтожил весь город. Обиднее всего было понимать, что я-то сделал всё правильно, командовал ротой, задачу выполнил, а в итоге армия так ничего и не добилась. Пук в лужу, а не осада.

Нет, в военном отношении эта крепость была несомненно важна, она служила воротами в Бранденбург, запирала дорогу на Берлин. Но взять Кюстрин, чтобы эту самую дорогу открыть, пока не удалось.

И вся наша армия ждала, провожая обеспокоенными взглядами курьеров и адъютантов.

— Бают, во Франкфурте он уже, — сказал мне капрал Жуков.

— В Силезии он, с австрияками дерётся, — возразил ему Шестаков. — Как их побьёт, так и сюда отправится.

Мы сидели унтер-офицерским составом у костра, понемногу выпивая, чтобы отвлечься от опостылевшей службы.

— Слухи всё собираете, — проворчал Иваныч, помешивая палочкой угли в костре. — Как бабы базарные, а не солдаты.

— Не слухи, мне верно сказывали, — обиделся Жуков. — Сюда он идёт, с армией, осаду снимать.

— Ну и пусть идёт, нам-то что, — сказал я. — Пусть об этом у генералов голова болит.

Я просто не видел смысла сидеть и трястись из-за того, что сюда идёт прусская армия. Мы всё равно ничего не можем изменить с наших позиций, только достойно встретить короля, так, чтобы навсегда отбить у него желание воевать с русской армией. Столкновение неизбежно, и поэтому отношение к нему у меня было двоякое. С одной стороны, конечно, страшновато, а с другой… Чему быть — того не миновать.

Подобные разговоры звучали почти у каждого костра. Офицеры старались их пресекать, чтобы не раздувать в армии панику, но и сами вполголоса болтали между собой, что скоро сюда заявится прусский король и погонит нашу армию поганой метлой.

Всё это очень скверно влияло на боевой дух, а ещё больше на него влияли беженцы из Кюстрина. Тянулись они по одному, по двое, закопчённые, несчастные. Уходили как за Одер, так и на эту сторону, через наш лагерь, и мы им не препятствовали, пусть уходят.

Зрелище, конечно, было страшное и печальное.

Горожане просили милостыню, проходя мимо нас, тащили на себе то, что уцелело в пожаре и что удалось унести с собой. Какая-то старуха, кряхтя и охая, несла на себе две длинные шубы, тётка, шугаясь каждого солдатского взгляда, прижимала к себе какой-то свёрток. Старик хромал через наш лагерь с пустой картинной рамой в руках. Мать с тремя малыми детьми, держащимися за руки, просила хлеба у каждого встречного на ломаной смеси немецкого и русского языков.

У нас хоть с продовольствием было не особо, мы всё равно подавали. Жалко было, тем более, что мы сами спалили их дома. Никто из солдат этого не хотел, но город сгорел, и теперь беженцы покидали его, оставляя за стенами Кюстрина только пепел. А стены всё ещё оставались неприступны.

— Вот же… И для чего дома им пожгли… — глядя вслед ковыляющим беженцам, пробормотал Сенька, непривычно тихий и подавленный.

— Ладно дома, сколько там по складам добра было… — вздохнул Никифор. — Вчера видал, как бахнуло? Порох там был, наверное…

Порох там и в самом деле рванул, удачное попадание из наших гаубиц пришлось аккурат по складу с пороховым зельем, и рвануло так, что земля дрогнула под ногами. Над городом вздулся огромный клуб дыма, медленно расползаясь по небу тёмным пятном. Только и это особого успеха не принесло, стены как стояли, так и продолжали стоять. Чёрные, обгорелые, но неприступные.

Ждали ещё день, другой, пожар в городе затихал сам по себе, потому что гореть внутри стен было уже нечему. Даже и гаубицы стреляли всё реже, потому что никакого толку от пальбы не было. Со стен, впрочем, палить не перестали, пруссаки оказались упорные, злые.

А потом слухи о приближении короля подтвердились.

Ночью прискакал курьер на взмыленной лошади, и к утру по всему осадному лагерю поползли шепотки, мол, Фридрих уже совсем рядом, переправился через Одер где-то ниже по течению и двигался к нам, быстро и налегке.

Генералы засуетились, адъютанты забегали, как ужаленные, вестовые передвигались исключительно галопом, у штабной палатки с утра до вечера толклись офицеры. По всему выходило, что решение уже принято, единственно верное, снимать осаду. Иначе мы окажемся зажаты между крепостью и подходящей прусской армией, а это верная смерть.

К полудню приказ дошёл и до нас. Осаду снимаем, отходим.

Никто не расстроился. Скорее даже наоборот, всем уже осточертела эта осада, бесполезная и бестолковая, и уходить от этих обгорелых стен, об которые наша армия обломала зубы, стало практически облегчением. Другое дело, что уходили мы не домой, в тыл, а навстречу прусскому королю с армией. Но об этом мы старались не думать.

Артиллерия снималась первой, шуваловские гаубицы закрывались обратно чехлами, к ним вновь приставили часовых. Пушки цепляли к передкам, грузили зарядные ящики. У меня, впрочем, хватало собственных забот, сержантское дело нехитрое, но хлопотное. Сворачивать лагерь, грузить, навьючивать, строить, пересчитывать. Раненых, кто идти не мог, грузили на телеги вместе с остальным скарбом.

Я гонял капралов, те гоняли солдат, и к вечеру рота была готова выдвигаться. Но выдвинулась армия всё равно только на рассвете. Длинными колоннами, обозы тянулись с осадных позиций прочь от дымящегося Кюстрина, разворачиваясь на север, туда, где по расчётам штаба, нам следовало встретить короля. Шли настороженно, словно почуяв дикого зверя, подобравшись, поглядывая по сторонам. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин, и мы шли теперь именно к нему.

Кюстрин оставался за нашими спинами, обгорелый, чёрный, так и не взятый, и мне подумалось, что приходили мы сюда совершенно зря. Столько трудов, столько жертв, разрушений, город сожгли дотла, и всё зря, дорога на Берлин как была закрытой, так и осталась.

Затевахин подошёл ко мне на марше, будто невзначай. Прошёлся немного рядом со мной, игнорируя косые взгляды солдат. Я делал вид, что его не замечаю.

— Как поживаете, господин сержант? — спросил он наконец.

— Вашими молитвами, — буркнул я.

Говорить с ним у меня не было никакого желания. Профос был человеком скользким и неприятным, как дерьмо на подошве. Палач, надзиратель за экзекуциями, чистильщик отхожих мест, должность у него была непочётная и презираемая всеми, и конкретно Затевахин полностью заслуживал такое отношение к себе.

И просто так он никогда не подходил.

От всех он держался особняком. От солдат потому что раньше был офицером и они ему не ровня, от офицеров — потому что разжалован и уже он им не ровня. Ну и должность у него такая, что никому не хотелось лишний раз с ним общаться, чтобы не прослыть доносчиком или пропитаться запахами отхожих мест. К кострам он не подсаживался, в артелях ему были не рады, наоборот, солдаты его побаивались, и он это знал.

— Чем обязан, господин профос? — спросил я, всем своим видом показывая, что не желаю с ним общаться.

— Вспомнил, что забыл вас поздравить, господин сержант, — сказал он.

— Это с чем же? — фыркнул я.

— Как это? С новым чином, — сказал Затевахин. — Мои поздравления, господин сержант. Ловко это у вас получилось.

Я покосился на него. Затевахин с самым беззаботным видом шагал рядышком.

— Что ловко? — не понял я.

— Как что? Белова подвинуть, — сказал профос. — Ловко у вас это выходит. Сперва Иваныча. Потом Белова. К цели своей, так сказать, напролом идёте! Точно как покойный батюшка ваш.

— Сомневаюсь, что вы о нём знали хоть что-нибудь, — процедил я.

Понятно, на что намекает, собака такая. Если бы вокруг не шагал весь полк, я бы двинул ему в морду за такие намёки.

— Чего подошёл-то? По делу говори, — сказал я.

Затевахин жестом пригласил меня отойти в сторонку. Я покосился на роту, идущую, как ни в чём не бывало, и приглашение принял, мы с Затевахиным немного отстали, отошли к обочине, двигаясь медленным прогулочным шагом, а не походным.

— Ну да, ты человек деловой, попусту болтать не любишь, — улыбнулся профос. — А я же по-простому подошёл, по человечески. О будущем побеседовать.

Я на секунду даже забыл, как дышать. Но короткий взгляд на профоса дал понять, что он никакого понятия не имеет о том, откуда я прибыл.

— И какое тебе дело до моего будущего? — выдавил я.

Затевахин сорвал травинку на обочине, пожевал, выплюнул.

— Ну как же… Ты ведь наверх метишь, я же вижу. Да что там, все видят, — сказал он. — В сержанты вышел за два года, в бою отличился, ротой командовал, офицеры хвалят. Глядишь, и в прапорщики выдвинут, коли вакансия сыщется. А она сыщется, после встречи с Фридрихом-то, как не сыскаться…

Я промолчал. Тут он был кругом прав, не поспоришь. Вакансий будет уйма, и не только в роте. Только профос здесь причём?

— Вот… Не советую, — сказал он.

— Чего не советуешь? — хмыкнул я.

— В офицеры лезть не советую. Не по чину тебе, не по выслуге. Не по тебе шапка, — тихо сказал он. — Оставайся где есть, сержантом.

Я остановился и повернулся к нему. Он тоже встал, спокойно и кротко глядя мне в лицо.

— Это с чего бы? — тихо рыкнул я.

Затевахин вздохнул, посмотрел по сторонам. Мимо нас уже шагал второй батальон.

— А с того, Василий Петрович, что ты из мужиков, безродный, поротый, да и слушок про тебя нехороший ходит. Чушь, конечно, а не слушок, ты это сам знаешь, да только… Пока ты внизу, сержантом, это так, забава солдатская, у костров зубоскалить. А наверх полезешь, на виду станешь, тут им и всерьёз заинтересуются, как пить дать. Особенно, если кто поможет.

Он паскудно улыбнулся одними губами. Так, что мне захотелось разбить их в кровавую кашу. Но я сдержался, хоть и стоило это мне значительных усилий.

— Ты, что ли, поможешь? — фыркнул я.

— Помогу, — кивнул он. — Я человек маленький, а вижу много. И слышу. И знаю. Одна верная бумага, Василий Петрович, человека вернее пули прикончить может.

— Ну и чего надо тебе? — скривился я.

— Немного совсем. Сиди тихо, в прапорщики не лезь, начальства избегай, служи как служится. А я уж со своей стороны подсоблю, чтобы слушок тот дальше костров не пошёл, — сказал он. — Чтобы служба у тебя, Василий Петрович, спокойная была.

Я посмотрел на него, как на кусок дерьма, по недоразумению одетый в зелёный мундир русского солдата. Угрожает, значит. Сам на будущие вакансии лыжи мылит. Ну уж нет… Прохвост он и в Африке прохвост.

— Не-а, — протянул я, глядя профосу прямо в лицо.

— Нет? — прищурился он.

— С первого раза не доходит, профос? — хмыкнул я. — Повторить? Или ещё как пояснить?

Он покачал головой, поцокал языком.

— Зря, Василий Петрович, зря… — сказал он. — Я же с добром к тебе…

Я усмехнулся. Знаю я такое добро. Это даже не сделка, это пустая угроза, попытка взять на понт, и я буду не я, если поведусь на такое предложение. Я бы вообще никаких дел с этим человеком предпочёл не иметь. С гнильцой человек, причём с такой, что написана прямо на лице.

— Пошёл вон, — сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не выразиться иначе.

Направлений, куда можно было его послать, хватало с лихвой.

Он снова улыбнулся одними губами, отряхнул мундир, поморгал.

— Как знаешь, сержант, — сказал он. — Хозяин — барин. Только запомни, я по-хорошему предлагал.

Затевахин повернулся и побрёл прочь, теряясь среди повозок и колонн. Я немного посмотрел ему вслед, понимая, что нажил ещё одного опасного врага. Но и соглашаться было нельзя.

Да и пёс с ним, одним врагом больше, одним меньше.

Я принялся догонять роту, увидел повозку, которой правил Иваныч, забрался рядом с ним на козлы.

— Чего хмурый такой, Вася? — покосился на меня Иваныч.

Я только махнул рукой, глядя на лошадиную задницу.

— Нам пруссака бить скоро, а ты квёлый такой, — проворчал каптенармус. — Не дело это. Говори давай. Говори, полегчает.

— Профос подходил, — сказал я.

— И чего надо ему? — хмыкнул старик.

— Чтобы я тихо сидел. В прапорщики не лез, не выслуживался, и всё такое, — сказал я. — А он взамен, значит, спокойную службу обещал.

Иваныч сплюнул в сторону, поморщился.

— Ну, Затевахин, ну, шельма… Сколько знаю его, всё торгуется, — сказал он. — Поосторожнее ты с ним, Василий, он только с виду безобидный.

— А поздно уже, — пожал я плечами. — Я его послал.

Иваныч задумчиво пожевал губами.

— Ну и правильно, — сказал он после недолгой паузы. — У такого в долгу ходить… Хуже смерти участь. Только в оба теперь гляди, понял?

— Да и так…

Марш продолжался. Мы шли на север, вдоль Одера, оставляя непокорённую крепость всё дальше за спиной, и чем дальше мы шли, тем сильнее ощущалось разлитое в воздухе напряжение, как перед большой грозой.

Казаки сновали по округе чаще обычного, мотались туда-сюда в поисках неприятеля, и в какой-то момент сразу несколько взмыленных казаков промчались мимо колонны по направлению к штабу.

Утро выдалось жаркое, знойное. В такой день совсем не хочется умирать, да и вообще драться не хочется, в такой день нужно лежать на пляже с бутылочкой холодного пива в руке и глазеть на красоток в купальниках.

Жаль, нашего желания никто не спрашивал.

Армия вышла на широкое поле с перелесками по краям, всхолмлённое, и по колонне от головы к хвосту прокатилось, как выдох, одно короткое слово. Пруссаки. Я посмотрел вперёд, за реку, за дальний гребень, где утреннее солнце блестело на тысячах прусских штыков. Синие мундиры, знамёна, пушки. Ещё далеко, но достаточно близко, чтобы вселить страх в наших солдат. Ровные линии прусских полков резко контрастировали с нашим бардаком, и я невольно подумал, что различий между нашими армиями гораздо больше, чем кажется, несмотря на то, что сейчас все сражаются как раз на прусский манер.

Я почувствовал, как свело пустое брюхо, но не от голода.

Фридрих перешёл Одер. Король пришёл, да здравствует король.

Пруссаки маячили на горизонте, то скрываясь из виду, то появляясь вновь. Над армиями висело густое облако пыли, августовская жара высушивала землю и нас заодно. Мы хватались за ружья, ждали команды строиться, я с тревогой поглядывал на Далевского, на других офицеров.

Команды не поступало.

По солдатским рядам поползли обеспокоенные шепотки.

— Отставить разговоры! — рыкнул я.

Помогло, но не слишком надолго. Мы все напряжённо вглядывались в горизонт, где на солнце поблескивали штыки, кавалерия двигалась пёстрой лавой, медленно катились пушки. Как синяя грозовая туча на горизонте, готовая вот-вот разразиться страшной бурей.

— Идём дальше! — прогремел приказ.

Солдаты в недоумении косились на офицеров, на горизонт, но приказ есть приказ, и мы потопали вперёд. Манёвры, чтоб их. Фермор с Фридрихом теперь как два шахматиста, и партия началась, настало время тактики, а не стратегии. Не знаю, насколько хорошим тактиком был генерал Фермор, но ни у кого не возникало сомнения, что в роли полководца прусский король смотрится гораздо убедительнее.

Вот Фермор теперь и маневрировал, пытаясь выиграть время и занять более выгодную позицию. Не дать пруссакам прижать нас к Кюстрину, к Одеру, не позволить поймать на марше, подтянуть обозы.

— Щас опять полдня прошагаем… — ворчал кто-то в строю. — Драться уж сил не будет…

— От меткого стрелка не бегай, умрёшь уставшим… — произнёс я. — Подтянитесь, братцы, скоро уж всыпем пруссаку, как следует всыпем.

Мои попытки подбодрить солдат, судя по их виду, работали не очень хорошо. На всякий случай я вновь пересчитал всю роту по головам, пока все шагают в колонне. Четыре капральства, двадцать пять человек у Шестакова, двадцать два в моём бывшем капральстве, двадцать четыре у Темникова и двадцать шесть у Жукова. Девяносто семь на лицо, сто сорок по списку. Полк уже понёс потери в этой кампании, не слишком значительные, но заметные.

И что самое неприятное, больше всего потерь понесло как раз моё бывшее капральство. Моей вины в том не было, это всё пан Тарновский, повесивший восьмерых фуражиров, но неприятный червячок сомнения и самокопания всё равно подтачивал меня изнутри.

— Сержант! — окликнул меня командир роты. — Патроны розданы?

— Так точно, ваше благородие! — откликнулся я.

Далевский подъехал ко мне, смерил внимательным взглядом.

— Сказывали, резерв за рекой отрезан, — тихо сказал он. — Его превосходительство генерал-поручик Румянцев там. Не придёт, стало быть. Будем сами справляться.

— Справимся, ваше благородие, — ответил я.

А сам чувствовал, как ужас холодными когтями сжимает и перекручивает кишки.

При Гросс-Егерсдорфе корпус Румянцева, куда входили и мы, тоже пребывал в резерве, и фактически переломил ход сражения, пройдя через лес и ударив прусской армии во фланг. Теперь наш резерв отрезан и придти не сможет. Козырь из рукава теперь не достать, на этот раз из леса никто не выскочит.

Далевский посмотрел мне в лицо, сухо кивнул и тронул поводья, разглядывая колонну идущих солдат.

Марш выдался сложным. Не потому, что нам далеко нужно было идти, а из-за постоянных остановок, поворотов, разворотов, и всё это под палящим солнцем. Больше всех страдали, пожалуй, казаки из нашего авангарда и охранения, эти вынуждены были мотаться туда-сюда по здешним полям, высматривая, где и как движется Фридрих.

Весь день мы маневрировали поблизости от Цорндорфа, прусской деревушки, от которой, на самом деле, уже давно остались одни только остовы печей и пепел, казаки и калмыки, рыскавшие по округе, давно разграбили её и сожгли. Наша армия соединилась тут с Обсервационным корпусом, который в осаде участия не принимал.

К вечеру стало понятно, что затеял Фридрих. В лоб он на нас не полез, всё-таки прусский король не дурак, он обошёл нас стороной, забирая всё дальше к северу и пытаясь зайти к нам за спину, и Фермору пришлось разворачивать всю армию кругом. Пруссак заходил в тыл, и нам теперь надо было перевернуться, как шашлыку на углях.

Местность здесь для драки была скверная, изрезанная оврагами, топкими низинами, с одной стороны вообще превращающаяся в натуральное болото с камышами. С другой стороны — глубокие балки, поросшие кустарником, через которые ни пешком не пройдёшь, ни пушку не протащишь. Мостки, перекинутые через ручьи, наши сапёры разбирали сами, как только хвост колонны пересекал ручей. С одной стороны, конечно, хорошо, пруссак не сунется, а с другой — мы сами запирали себя в ловушке.

Армия ворочалась на этом пятачке между болотом и оврагами, как слон в посудной лавке, тяжело и неуклюже.

Сведения о неприятеле приходили разрозненные и противоречивые. Дескать, Фридрих отдыхает после переправы, или он двинулся на восток, или вообще повернул обратно, испугавшись такой силищи, как наша армия. Казаки наши находили только следы, но не армию короля, и от этого делалось ещё страшнее, чем если бы пруссаки стояли напротив.

Хуже всего было то, что соседствовать нам опять пришлось с Обсервационным корпусом. Шуваловцы были хороши только на бумаге, и, может быть, на строевых смотрах, а вот в настоящем бою им бывать не приходилось. Капитан Далевский, проезжая мимо их нестройных рядов, презрительно сплюнул.

— С такими соседями в оба гляди, сержант, — бросил он мне. — Побегут, как пить дать. И нам фланг оголят.

— Авось и не побегут, ваше благородие, — сказал я, но сам в сказанное не верил.

Тут и бежать-то было некуда. Мостов не осталось, и наша армия встала на острове посреди топей и оврагов. Позиция вроде бы крепкая, но и отступить не получится. Победа или смерть, других вариантов нет.

Нас гоняли на этом пятачке до самых сумерек, и так, и этак перестраивая полки. Люди вымотались вконец, злые, голодные, уставшие, сомлевшие от жары. Я и сам едва держался, но мне нужно было ещё и приглядывать за ротой, покрикивать на капралов, следить, чтобы не растянулись, не побросали чего в этой суматохе.

Пока топтались, мне на глаза попались наши обозы, составленные рядком как вагенбург. Повозки, лазаретные фуры, зарядные ящики, маркитантские телеги. И среди прочего — телеги с бочками. Там же крутился мой старый знакомый Шлёма.

— Вода в бочках? — окликнул я его.

— Вода жизни, господин сержант,aqua vitae! — расплылся он в улыбке.

— Охренели водку к полю боя тащить? — рыкнул я.

Солдаты на эти бочки смотрели, как на святой Грааль. Внимательно, жадно.

— Сие, господин сержант, для полкового медикуса припас, чистейший спиритус, — сказал маркитант. — Дозволение есть его тут держать, от его высокоблагородия подполковника.

Я выругался сквозь зубы, покосился на роту, в которой большинство солдат принюхивалось к запаху спирта, точно как голодные акулы к запаху крови. Прикрытия у этого обоза никакого не было, и если что случится, если солдаты до него доберутся, то быть беде. Кому-то может и не хватить дисциплины, чтобы удержаться и не попробовать чистейший спиритус, ещё и на халяву. Убрать бы эти бочки от греха подальше, но сержанта никто не послушает, не дорос я ещё подполковнику возражать.

К ночи по колоннам и рядам пополз ещё один слух.

Дескать, пруссаки на нас шибко злы за разорённый Кюстрин и Неймарк, за сожжённые деревни и вытоптанные поля, и сам Фридрих приказал пленных не брать. Резать всех подряд, до последнего, без пощады.

— В полон даже брать не будут… Эх, угораздило же… — причитал Алексей.

— Брешут поди, не по-людски это, — без особой уверенности возражал ему Трифон. — Это ж какая баталия, если пленных не брать, не по-христиански…

— Может и не брешут, — мрачно сказал Григорий. — Мы им полстраны разорили.

— Значит, и сами пощады не дадим, — сказал я, и по рядам прокатилось глухое согласное ворчание.

Я пытался припомнить хоть что-нибудь про Цорндорфское сражение. Без особого успеха, несмотря на многолетнее увлечение историей. Но что-то мне подсказывало, что сражение будет кровопролитным и жестоким, раз уж обе стороны готовы резаться до последнего. Вот тебе и галантный век. Это он для кого надо галантный, а простому русскому солдату рыцарского обращения ждать не стоит. Или хотя бы просто приличного.

До зондеркоманд и концлагерей ещё далеко, конечно. Но просвещённая Европа уже готова явить свой настоящий лик.

С другой стороны, мы, конечно, сами накликали беду, разорив город и окрестности, и Фридрих теперь шёл к нам не просто драться, а мстить. Ничего не поделаешь.

Позицию нам наконец определили, уже под вечер, и армия наконец встала, зажатая между болотом и оврагами. Ощетинилась во все стороны пушками и рогатками, и на поле под Цорндорфом разожглись костры. Начали варить кашу, наконец-то можно пообедать. Кто-то чинил амуницию, кто-то размеренно водил бруском по штыку, поминутно проверяя остроту пальцем, кто-то просто глядел в огонь потухшим взглядом.

После ужина всем раздали по чарке водки, для храбрости, и я свою выпил, даже не чувствуя вкуса. Прилива храбрости не ощутил, но в голове чуть зашумело, и тревога немного отступила, но никуда не делась, лишь чуть-чуть притупилась. Всё же тревожился я не только за свою шкуру, мне приходилось думать обо всей роте сразу. Девяносто семь штыков, не считая офицеров и унтеров.

Пересчитывал я всех, регулярно, как учил меня Иваныч. Двадцать пять у Шестакова, двадцать два у Григория. Шестаков спокойно и сосредоточенно точит тесак, Григорий проверяет кремни у капральства. Мой взгляд он заметил, кивнул. Темников вполголоса отчитывает какого-то молодого за оборванные пуговицы, у него двадцать четыре бойца, у Жукова — двадцать шесть. Жуков наигранно посмеивается, но было всё равно видно, что ему не по себе перед битвой.

Я прошёлся и пересчитал ещё раз. Сначала цифры не сошлись, но потом от ручья вернулся водонос и всё стало ровно. Патроны розданы давным-давно, но я на всякий случай выдал ещё, забрал излишки у раненых и нестроевых и распределил по капральствам. Стрелять придётся много, так что лучше бы позаботиться о боеприпасе.

Солдаты же пока заботились о себе. Перематывали портянки, меняли кремни, чистили ружья. Я заглядывал в сосредоточенные лица, понимая, что завтрашний день переживут не все. Каждого я знал в лицо и по имени, знал кто из них храбр, а кто труслив, на кого можно положиться, а кого хоть плетями бей. И ясное холодное понимание, что завтра их станет меньше, ни на минуту меня не покидало.

Когда вся рота была посчитана и дел на сегодня больше не осталось, я присел на ящик у обоза. Пальцы сами полезли за пазуху, я достал старый замусоленный Псалтырь, перешедший мне от Никодима. Света костров хватало, чтобы видеть буквы, и я раскрыл его наугад. Тридцать четвёртый, псалом Давида. Я читал чуть расплывшиеся строки и не видел текста, я думал о том, что спокойной службы, обещанной мне профосом, нет и быть не может. Хоть на сержантском, хоть на офицерском месте.

— Василий Петрович, вслух почитаешь? — попросил Егорка, заметив меня с книгой.

Я посмотрел на него. Подтянутый, аккуратный, молодцеватый, уже не похожий на того сопляка, пришедшего вместе со мной в рекруты. Настоящий мужчина, бравый солдат.

— Почитаю, — кивнул я. — Садись.

Вокруг нас постепенно собрались остальные, притихли, стянули шляпы. Я читал негромко, как для себя, но слушали все, и слушали внимательно, думая каждый о чём-то своём. Слова были старые, наполовину непонятные даже здешним, но каким-то неведомым образом от них становилось чуть легче на душе. Мужики шевелили губами вместе со мной, крестились порой. Здесь вера была неотъемлемой частью жизни, и мне вдруг вспомнилось первоначальное значение слова «церковь». Не домик с крестом на крыше в форме луковицы, а объединение людей. Вот и мы тут сидели рядом, плечом к плечу, и умирать завтра пойдём тоже плечом к плечу. А поодиночке все пропадём.

Дочитал, закрыл книгу, убрал обратно за пазуху. Солдаты разошлись молча, каждый к своему костру, а когда большинство разбрелось, ко мне подсел Иваныч. Уселся рядом, покряхтел, держась за спину, протянул мне флягу.

— На хоть, горло смочи, — сказал он. — Не казённое, своё. По глоточку можно, для сугреву.

Я взял фляжку, отхлебнул. Горло зажгло, внутрь ухнул горячий комок, растекаясь приятным теплом по телу. Я поморщился, крякнул, вернул флягу Иванычу.

— Страшно, да, Вась? — тихо спросил старик.

— Ну а как же, — вздохнул я.

— Вот и мне страшно. Всю жизнь воюю, а всё одно, каждый раз, как в первый, — признался он.

Помолчали немного, вслушиваясь в перекличку часовых и ржание лошадей в темноте. Костёр потрескивал, разбрасывая оранжевые искры.

— Ты это… Если завтра меня, ну, мало ли что вдруг, ты это… Не убивайся, я-то пожил уже, повоевал, грех жаловаться, — сбивчиво заговорил Иваныч. — Это ты молодой, тебе ещё жить да жить, ты на штыки грудью не лезь, понял? Выживи завтра. Чтоб было кому потом старика вспомнить.

— Ты это брось, Тимофей Иваныч, — хмыкнул я. — Не родился ещё тот пруссак, который тебя в бою одолеет.

Старик горько усмехнулся. В бой вступать ему больше и не придётся, во время битвы он будет торчать при обозе, с остальными нестроевыми.

— Может и так, — сказал он. — А всё одно, вперёд не лезь. Зазря не подставляйся, не геройствуй, и без тебя героев хватит. Ты сержант теперь, твоё дело ротой командовать, а не в строю из ружья палить.

— Да знаю, — проворчал я.

— Всё-то ты знаешь. А всё равно лезешь, — ответил он. — Ладно, спать ложись, завтра день долгий. И я пойду.

Он поднялся, опираясь на моё плечо, и побрёл к своей повозке, а я немного посмотрел ему вслед.

Потом лёг и я, прямо на земле, не разуваясь и не снимая амуниции, с оружием в руках. Сон долго не шёл, и я глядел в августовское небо, густо усыпанное звёздами, вспоминая прошлый год и Гросс-Егерсдорф. В какой момент я превратился из обычного городского жителя в солдата и командира? Наверное, как раз там. Прошлая жизнь казалась теперь каким-то далёким сном, мимолётным видением. А вот вонь пороха и лязг железа — это было здешнее, настоящее, и ничего другого и никого другого у меня теперь больше не было. Только эти девяносто семь разгильдяев, храпящих вокруг. Они, наверное, и стали теперь моей семьёй, хотя вслух я этого бы ни за что не произнёс.

Незаметно для себя я всё-таки задремал, снилась какая-то дрянь, то бывшая жена в гусарском мундире, то Никодим в лесу под сосной, то я косил наступающую армию из станкового пулемёта. Проснулся с колотящимся сердцем, взмокший, ещё до рассвета.

— Ты, Василий Петрович, во сне воевал или наряжался? — спросил меня Сенька из темноты.

— Чего? — не понял я.

— То патронов требовал, то ленту новую, да ругался матерно, — захохотал он. — Вот и думаю, воевал или наряды мерил!

Объяснять я ему ничего не стал. Некогда стало объяснять, потому что ударили барабаны, сперва в одном полку, потом в другом, и дробь покатилась по всему лагерю. Заиграли флейты, загорланили унтеры, забегали офицеры, несмотря на то, что небо ещё только начинало светлеть.

— Рота, подъём! — заорал я. — В ружьё!

Мужики поднимались один за другим, кряхтя, зевая, торопливо строясь и поминая пруссаков недобрым словом. Заспанные и помятые, через несколько минут они все уже были готовы к бою. Я оглядел построенную роту, и снова почувствовал, как в горле встал ком.

Армия поднималась, полк за полком. Пушки выкатывались на позиции, офицеры разъезжали вдоль фронта на лошадях. Я заметил наших офицеров, капитана и субалтернов, серьёзных и сосредоточенных.

Светало быстро, из серой мглы понемногу показывалось поле, а на дальнем его краю угадывалось движение прусских полков. Они строились нам навстречу, ровные, как по линейке.

А потом со стороны пруссаков ударили пушки.

Первое ядро плюхнулось в болото с громким плеском, забрызгав первую шеренгу второго батальона жидкой грязью. Над прусскими позициями друг за другом мелькали вспышки и курился белый дым, началась артиллерийская подготовка.

Сначала все ядра уходили в молоко, но пристрелялись они быстро, и уже вторые-третьи залпы принесли свои плоды. Над строем прокатились истошные вопли.

— Держать строй, стоим! — рявкнул я.

Наши пушки ударили в ответ, пытаясь заткнуть прусскую батарею, но у Фридриха позиция была куда выгоднее нашей.

Сердце гулко бахало в груди, я стоял, сжимая протазан и глядя на далёкие прусские ряды. Король нас обманул, перехитрил. Его армия маршировала почти всю ночь, чтобы обойти нас и выйти с юга, так что весь план баталии изменился. В этом плане мастерству Фридриха можно было только позавидовать, он фактически перевернул доску. Всё по Сунь Цзы, хотя я сомневаюсь, что прусский король его читал.

Совсем рядом плюхнулось ядро, по нашей роте прокатился дождь из комьев земли, и кто-то даже вскрикнул от неожиданности, подумав, наверное, что это осколки.

— Стоим! — напомнил я.

Без приказа куда-то идти — сущая глупость, и моей задачей, как сержанта, было эту глупость пресекать, так что я оглядывал свою роту внимательным взором. Построены мы были в две шеренги, и я мысленно возносил хвалы Господу, что какому-нибудь лампасу не вздумалось построить нас в каре. А то одного меткого попадания хватило бы, чтобы уполовинить роту.

Артподготовка тем временем продолжалась. Одно из ядер прошло по пологой траектории и покатилось по земле, как шар для боулинга, и мальчишка-барабанщик из первой роты попытался остановить его ногой.

— Стой! — рыкнул на него фельдфебель, но было уже поздно.

Ядро оторвало мальчишке ногу и покатилось дальше, лишь немного замедлившись, а барабанщик рухнул наземь с истошным воплем. Мы все поморщились, глядя, как его спешно уносят в тыл, на операционный стол Карлу Францевичу.

Другое плюхнулось точно в стык между нашим полком и Обсервационным корпусом, убив сразу нескольких человек. Ещё одно попало точно в лошадь одного из офицеров, того выбило из седла, но уже через несколько секунд офицер встал, ошарашенный, но совершенно невредимый, чего нельзя было сказать о его лошади.

Стоять под обстрелом и изображать из себя хладнокровного унтер-офицера, сделанного из стали, оказалось неимоверно тяжело. Я стискивал зубы, чтобы они не стучали от страха, сжимал протазан так, что белели пальцы. Грозно зыркал по сторонам, заставляя людей оставаться на местах. Время тянулось, как густая патока, медленно, будто насмехаясь над нами, вынужденными стоять под огнём.

Можно было только надеяться, что в прусских шеренгах творилось в точности то же самое, и что наши пушки бьют метко, а не просто портят воздух.

Больше всех от огня страдало правое крыло армии, расположенное как раз напротив прусской батареи. Их косило ядрами, на место павших тут же вставали новые солдаты, и дошло уже до резервов, хотя бой, по сути, ещё и не начинался. Наш полк, Троицкий, располагался в центре, во второй линии, и поэтому достреливали до нас нечасто, но этого всё равно хватало, чтобы артподготовка вселяла страх.

Я снова пересчитал своих. Девяносто пять, двоих убило шальным ядром, оба стояли друг за другом, и ядро вынесло обоих. На их место тотчас же шагнули другие, и всё. Пока горевать было некогда, не до того.

Периодически я косился на солнце, замеряя, сколько оно успело проползти по небу. Казалось, что мы стоим под огнём уже целый день, хотя проклятое солнце едва сдвинулось со своего места.

— Господи, помилуй мя грешнаго, Господи помилуй, Господи помилуй… — забормотал один из солдат Шестакова, начал мелко и часто креститься.

Он даже не успел договорить молитву, на прусской батарее мигнула вспышка, и ядро угодило прямо ему в ноги, подбрасывая вверх, как изувеченную куклу. От ужаса у меня перехватило дух, но я тут же опомнился, увидев брешь в нашем строю.

— Строй держать, негодяи! — рявкнул я, и на место убитого встал следующий.

Я заметил испуганные и тревожные взгляды солдат и буквально нутром почувствовал, как ещё на шаг отдалился от них. Превратился в командира, в страшного унтера, которого боятся больше, чем неприятеля.

Первая линия, Кексгольмский полк, что стоял перед нами, страдал гораздо сильнее. Они ближе к пруссаку, они в низине, и прусская артиллерия избивала его, как только можно. Нашим соседям, Казанскому полку, повезло больше, их от пушек пока закрывал гребень холма, и прицельно по ним не били, к ним прилетали только случайные ядра.

Построение бестолковое, на самом деле, не предназначенное, чтобы встречать армию с юга. Фермор не знал, откуда ударит пруссак, и поэтому выстроил полки так, чтобы быть готовым отражать удар с любой стороны. По сути, заперев нас между болотом и оврагами. Отступать некуда. Можно только идти вперёд и побеждать, но я сильно сомневаюсь, что именно в этом состояла стратегия Виллима Виллимовича.

Я нашёл в себе силы пройтись вдоль наших рядов, напустив на себя самый беззаботный вид, будто гулял по набережной с барышней под руку, а не шёл под артиллерийским огнём. Потому что иначе рота подумает, что всё потеряно, побежит, за ней — полк. За полком — армия. И пусть я знал, что гораздо лучше и безопаснее будет укрываться в складках местности, рассыпаться, лечь, всё равно шагал гордо и прямо, и от солдат требовал стоять прямо.

Одному из своих даже так и сказал.

— Кому кланяешься, Фома? Пруссаку кланяешься⁈ — рыкнул я, проходя мимо первого капральства. — Прямо стой, смирно!

Солдат покосился на меня, кивнул, и на какое-то время перестал вздрагивать и приседать при каждом выстреле. А я пошёл дальше, думая, что и сам бы рад зарыться в землю, чтобы ни одно ядро не достало, лечь, окопаться, накрыться с головой и хотя бы в мыслях оказаться как можно дальше отсюда, где бахают пушки и воняет скотобойней.

Капитан Далевский сидел в седле, напряжённо вглядываясь в прусские линии, его лошадь испуганно стригла ушами и переступала на всех четырёх ногах. Он мимоходом взглянул на меня, коротко кивнул, и я понял, что ему тоже страшно, как и мне, и что он точно так же старается не подавать виду.

Зато прапорщик Жохов стоял с ротным знаменем и корчил странные гримасы, пытаясь совладать с собой. То хватался за шпагу, то фыркал и утирал вспотевшее лицо ладонью, то выдыхал и стоял ровно пару мгновений, чтобы снова приняться за старое.

Я обошёл всех, выравнивая строй, неизбежно ломающийся под артиллерийским огнём. Раненых утаскивали назад, к фельдшерам и хирургу, убитых не трогали, если только они не мешали строю, в котором осталось уже девяносто человек. И это при том, что легко раненые, например, посечённые летящими камнями или осколками, вставали обратно в строй.

Капралы тоже делали свою работу, но выравнивать роту всё равно приходилось мне. А если не выравнивать, то строй развалится, превратится в неуправляемую толпу. Пока люди стоят плечом к плечу, каждый на своём месте, зная, что делать и кого слушать, можно не волноваться. А как только каждый из них окажется предоставлен самому себе, то пиши пропало.

А потом среди канонады стало слышно барабанную дробь, и из густого белого дыма показались прусские линии. Они шли ровно, чётко под барабан, в ногу, как на параде, а впереди и между батальонами ехали верхом офицеры. Я, завидев такую наглость, сильно пожалел, что у меня нет винтовки. Далековато для прицельного выстрела, конечно, но сбить с лошади, наверное, удалось бы.

По нашим шеренгам пополз обеспокоенный шёпот, и мне снова пришлось прикрикнуть на солдат. Пруссаки идут, а не непобедимый римский легион. Все они — такие же люди из плоти и крови, и точно так же падают, если в них выстрелить или проткнуть штыком.

Кексгольмский полк, стоявший в первой линии, ждал, пока неприятель подойдёт поближе. Я увидел, как офицер взмахнул шпагой, и первая линия дала слитный залп, а следом за ней и вторая. Всё затянуло белым пороховым дымом, и больше ничего было не разглядеть, можно было только слушать бой, как впереди кричат раненые и бахают ружья.

— Без команды не стрелять! — зычным голосом напомнил капитан Далевский. — Ждём!

Я, честно говоря, уже устал ждать. С начала боя прошло едва ли пара часов, а я уже вымотался так, что готов был рухнуть на месте. Поскорее бы всё закончилось.

Над нашими головами засвистели пули, не нашедшие своей цели в Кексгольмском полку, и я выругался сквозь зубы. Пуля — дура, и дура опасная. Впереди, за пеленой дыма, стреляли с таким остервенением, что выстрелы сливались в сплошной треск, а мы стояли и ничего не могли поделать без приказа. Впереди погибали люди, а мы просто ждали, когда настанет наш черёд погибать.

Из дыма начали появляться первые люди, раненые, хромающие, кто-то без оружия, без шляпы. Они ковыляли к нашим шеренгам, несколько человек бежали, потеряв голову от страха. Вслед за ними выскочил растрёпанный подпоручик верхом на лошади.

— Назад! Встать в строй, мерзавцы! Запорю! — орал он, кашляя от дыма.

Один из бегущих мчался прямо на нашу шеренгу, петляя, как заяц в поле, и я шагнул ему навстречу, подсекая древком протазана. Паникёр упал, а я схватил его за шиворот, поднял и пинками отправил обратно, заметив на миг одобрительный взгляд подпоручика.

Пропускали только раненых, паникёров разворачивали обратно, и я на секунду подумал о заградотрядах. Вот только здесь это жизненная необходимость, потому что если пускать всех, наш строй неизбежно сломается, и в эту брешь вслед за бегущими могут выйти пруссаки. В конце концов, могло выйти и так, что это мы бы стояли в первой линии, а кексгольмцы разворачивали наших паникёров обратно.

Пушки тем временем продолжали палить, но огонь перенесли дальше, по второй линии и нашему тылу. Ещё одно ядро врезалось точно в середину шеренги, проделывая большую брешь в строю. Минус четверо меньше, чем за секунду, и трое насмерть, а ещё один навсегда останется калекой, если вообще переживёт этот день. На их место тут же шагнули другие, даже без команды.

Капралы тоже свою работу делали. Держали строй, затыкали дыры, подбадривали солдат, когда палкой, когда шуткой. Особенно усердствовал Жуков, мелькая вокруг своих людей, как наседка рядом с цыплятами.

— Гляньте-ка, братцы! — Андрейка Косой ткнул пальцем куда-то в сторону леса, и мы все посмотрели туда.

Там, где дым чуть рассеялся, было видно, как штабные покидают поле боя, большой свитой, торопливо и украдкой, как воры в ночи.

— Это что за новости? — хмыкнул Григорий.

— Никак, его высокопревосходительство изволит диспозицию сменить, — задумчиво протянул подпоручик Клеркер.

— Отставить разговоры! — гаркнул капитан. — Куда его высокопревосходительство пошёл — не вашего ума дело, он далеко, а пруссак близко! Вот с пруссаком сначала и будем разбираться!

— Может, ранило фельдмаршала-то? — тихо предположил кто-то из второй шеренги.

— Неясно сказано вам? Отставить команда была! — рыкнул я.

Хотя и мне самому происходящее очень и очень не нравилось. Армия без командира всё равно что без головы, как автомобиль без водителя. И без главнокомандующего, который будет смотреть с высоты на поле боя и вовремя реагировать на изменение обстановки, битва превратится в избиение, ведь Фридрих-то как раз за баталией наблюдает. И непременно воспользуется шансом наголову разбить нашу армию.

Что-то мне подсказывало, что это не простая смена диспозиции. Штаб куда-то подевался, а вместе с ним подевались и адъютанты, и посыльные, которые рыскали по полю от штаба к полкам, передавая приказы и указания. Новых приказов полки больше не получали, так что вынуждены были теперь действовать самостоятельно. У нас за старшего, выходит, остался бригадир Кокошкин, под началом которого дрались мы вместе с Казанским пехотным.

Значит, будем драться сами, насколько это вообще возможно. Пока драка кипела там, впереди, на первой линии. И первая линия уже начинала пятиться назад. Пруссак ломил, мы гнулись… Ещё немного, и побегут, как пить дать, и это видел не только я. Далевский нервно ёрзал в седле, всем сердцем желая прийти на помощь кексгольмцам, да и остальные тревожно и нетерпеливо вглядывались в клубы густого дыма, ожидая только одной команды.

Работы мне тоже прибавилось. Вернуть в шеренгу тех, кто непроизвольно пятится назад или оглядывается в сторону обозов, снова пересчитать людей, пока не началась свалка, выровнять интервалы между рядами.

— Друг друга из виду не терять! — напомнил я. — Без команды не палить!

Штыки у всех были примкнуты, сталь поблескивала на солнце. Мы ещё не сделали ни одного выстрела, а я уже вымотался, как собака.

Первая линия всё-таки дрогнула и побежала врассыпную, кто куда. Пруссаки пошли дальше, уже не сплошной стеной, а в беспорядке, гурьбой, охваченные азартом победителя.

Капитан Далевский оглянулся куда-то назад, кивнул, выхватил шпагу.

— Рота! — гаркнул он. — Плутонгами!

Договорить он не успел, случайная пуля выбила его из седла. Кто-то из молодых дёрнулся, чтобы прийти к нему на помощь, но капральская палка его остановила. На помощь капитану из-за наших спин бросились трое нестроевых.

— Строй держать! — рыкнул я.

Поручик Ефимов растерянно оглянулся по сторонам, неуверенно вытащил шпагу, поднял над головой.

— Первый плутонг, огонь! — крикнул он.

Голос его дрожал, мне пришлось повторить команду, гораздо громче.

Вот, наконец, и для нас нашлось дело. Солдаты дали залп по приближающемуся прусскому строю, всё вокруг затянуло вонючим дымом.

— Заряжай!

— Второй плутонг, огонь!

Пруссаки успели дать залп и по нам тоже, вокруг злыми шершнями зажужжали пули, первая шеренга поредела, на место убитых и раненых шагнули другие солдаты.

Справа и слева от нашего полка тоже шёл бой. Из-за дыма ничего видно не было, но по звуку — бой ожесточённый, ружья хлопали одно за другим, кричали раненые, лязгало железо. В воздухе висел отвратительный запах крови, гари и жжённого пороха, словно здесь взорвали скотобойню.

— Заряжай!

— А-а-а, меня убило!

— Шайзе!

— Мамочка-а-а!

В свалку это ещё не превратилось, но беспорядок перекидывался и на наши ряды.

С правой стороны послышались истошные вопли и дробный топот копыт, наша кавалерия наконец-то ударила по выдвинувшимся прусским частям. Дым перед нами немного рассеялся, и я увидел, как прусская пехота перезаряжает мушкеты.

— В штыки! Вторая линия — вперёд! — прогремело над полем.

Я начал подгонять своих, выравнивая шеренги, втайне радуясь, что дело наконец дошло до штыковой, потому что стоять под огнём в разы тяжелее, чем идти и резать неприятеля. Теперь всё зависит от нашей выучки, нашей доблести, а не от простого везения — пройдёт снаряд мимо или же размажет тебя в кровавую кашу. Теперь главное — дойти до пруссаков прежде, чем они перезарядятся.

— Вперёд, сукины дети, вы что, хотите жить вечно⁈ — рявкнул я на замешкавшихся солдат второй шеренги.

Штыки, остро наточенные вчера вечером, покачивались перед строем стальной стеной, в штыковой атаке нашим войскам не было равных. Шли быстрым шагом, но не бегом, чтобы линия не развалилась, переступая через тела.

После двух часов под артиллерийским обстрелом идти в атаку было даже в радость, и я даже почувствовал внутри давно позабытое ощущение азарта, словно я поставил на кон всё, что у меня было, пошёл ва-банк. Теперь пан или пропал, всё или ничего. Баталия вселяла в меня точно такое же возбуждение и радость, какие вселяла крупная ставка.

Там, в дыму, пруссаки уже начали пятиться.

Прусские линии гнулись, мы быстрым шагом спешили к ним, чтобы ударить в штыки и заставить их бежать до самого Берлина. В крови бушевал весёлый азарт, прежде невиданный, ощущение близкой победы пьянило, но куда больше пьянило ощущение власти. То, что люди готовы убивать и умирать по моему приказу, кружило голову сильнее любого наркотика.

Сквозь дым виднелись сражающиеся кексгольмцы, перемешавшиеся с пруссаками, мы пока ещё сохраняли подобие строя, но уже тоже растянулись и рисковали строй поломать.

— Рота! Выровняться! Капралы, доложите, сколько в строю! — рявкнул я.

Приходилось перешагивать через тела, брошенные ранцы и оружие, и оттого шагать в ногу оказалось затруднительно.

— Двадцать один! Восемнадцать! Двадцать четыре! Двадцать три! — отозвались капралы.

Восемьдесят шесть человек в строю, значит. Ладно, я ожидал гораздо больших потерь. С другой стороны, мы ведь даже ещё не столкнулись с неприятелем.

Ефимова нигде видно не было, сколько я ни высматривал его в дыму, прапорщик Жохов с ротным знаменем приотстал, но мне не по чину его подгонять. Всё разваливалось, и мне это сильно не нравилось. Из офицеров рядом находился только подпоручик Клеркер, злой и сосредоточенный, с обнажённой шпагой в руке, верхом на коне. Никаких команд он не отдавал, так что пришлось снова брать всё в свои руки.

— Подтянись! Шире шаг! — проорал я.

Без толку, чем дальше мы шли, тем становилось хуже, строй рассыпался на глазах, к тому же мы добрались до кексгольмцев и те невольно с нами перемешались, но солдаты должны слышать мой голос. Просто чтобы не забывать, что я рядом.

— Бегут! Пруссаки бегут! — прокричали откуда-то спереди.

Кто-то из кексгольмцев бросился догонять, своим я не позволил. Нельзя превращаться в толпу, здесь не просто так воюют строем. А для рассыпного строя пока не время и не место.

До прусских рядов мы не добрались.

Земля задрожала, и я сперва подумал, что это ещё один артиллерийский залп, но потом вспомнил Гросс-Егерсдорф и мысль промелькнула молнией.

— Рота, сто-о-ой! — прогремел я. — Сомкнуть ряды, передние на колено! Штыки вперёд!

— Отставить! Не останавливаться, вперёд! — рявкнул Ефимов, появившийся откуда-то сзади.

Тут строй сломался окончательно. Одни выполняли мою команду, другие — команду поручика, люди путались в приказах, мешали друг другу.

Из дыма навстречу нам выбежал кексгольмский солдат с тесаком в руке, с ошалелыми глазами. Вслед за ним выскочил прусский кавалерист и походя рубанул его палашом. Затем появились и другие. Целая конная лава.

Встретить неприятеля фронтом мы уже не успевали.

— Огонь! — заорал я изо всех сил, чтобы хоть как-то облегчить нашу участь.

Вот тут-то я и узнал, что такое настоящий ужас. Всего на мгновение, пока рота не дала залп и кирасиры не скрылись за облаком дыма, затем ужас трансформировался в безудержную ярость.

Я пытался собрать людей в кучу, сомкнуть ряды, успеть до того, как кирасиры ударят по нам. Не успел.

Всадники на полном скаку врывались в бреши, рубили палашами, люди шарахались в стороны, натыкаясь друг на друга. Хаос, как он есть, и лишь немногие пытались держать подобие строя и встречать неприятеля штыком. Я работал протазаном, как пикой, пришлось вступить в бой самому, потому что управлять подразделением в этот момент было попросту невозможно.

Мимо промчалась лошадь без седока, за ней — волочащая мертвеца, застрявшего в стремени. Кирасиры проскочили через наш строй, как горячий нож через масло, и я огляделся по сторонам. Рота развалилась на части, около половины осталось со мной, небольшая группа отходила назад со знаменем, около которого крутился на коне Клеркер, отражая удары сразу двух кирасиров, пытающихся захватить знамя. Часть людей исчезла в дыму, Ефимова нигде видно не было.

— Назад! Отходим! — прокричал я.

Даже заряжать фузеи было некогда. Отходили организованно, ощетинившись во все стороны штыками.

Поискал взглядом капралов. Григорий тут, рядом, Шестаков, которого сбила лошадь, ковылял внутри строя, опираясь на фузею. Двух других видно не было.

— Темников где? Жуков где? — спросил я.

— Жуков у знамени, Темникова зарубили, господин сержант! — отозвался кто-то из солдат.

Я выругался. Ладно, и так управимся.

Мы отходили назад, туда, как мне казалось, должно быть безопасно, чтобы спокойно перезарядить ружья и построиться. За дымом виднелись наши, кажется, казанцы, и я приказал взять правее, чтобы не выскочить прямо на них.

А потом я увидел, как казанцы поднимают фузеи.

— Огонь! — визгливо приказал кто-то из-за их спин, и я судорожно вдохнул, понимая, что стрелять они собрались по нам, приняв нас в дыму за пруссаков.

Я не успел ничего ни сделать, ни приказать, громыхнул залп, и пули, предназначенные для немцев, просвистели над нами. Несколько человек из первой шеренги упали наземь.

— Свои, свои! — заорали солдаты. — Троицкие!

Крик потонул в грохоте пушек и стонах раненых. В прошлом году мы смеялись над тем, как пруссаки стреляют по своим же, теперь нам было не до смеха.

— Ложись! — заорал я.

Казанцы дали ещё залп. У страха глаза велики, а в такой суматохе и подавно.

— Не вставать! Ползём! Туда, в ложбину! — приказал я, указывая протазаном.

Ни о каком строе уже не могло быть и речи. Мы ползли мимо убитых и раненых, мимо павших лошадей, по грязи и крови, прочь из сектора обстрела. Сердце бешено колотилось, и я думал, как быстро может всё поменяться на поле боя. Вот мы, воодушевлённые, идём на врага, как триумфаторы, а вот мы ползём через болото в жалкой попытке спастись от огня своих же перепуганных соседей.

Ползти пришлось довольно долго, и там повезло, что к нам не нагрянула кавалерия и не затоптала нас лошадьми, мы уползли в ложбину, прикрывающую нас и от пруссаков, и от казанцев.

— Фузеи проверить, зарядить, — приказал я, бегло осматривая остатки роты.

Я насчитал четыре десятка вместе с легко ранеными, и сперва даже не поверил, что людей осталось так мало. Пересчитал снова. Это уже не рота, а взвод. Понятное дело, что большая часть потерялась по дороге или отошла с Жуковым, но всё равно, зрелище жуткое. Чумазые, грязные, оборванные солдаты сидели в ложбине, торопливо заряжая фузеи, а я думал, что делать дальше.

Вариантов, на самом деле, не так уж много. Искать своих, прорываться к полку. Иначе очередной налёт кавалерии нас просто раздавит, в такой баталии малые подразделения не живут. А нас в этой ложбине — малая горстка, и мы нихрена не спартанцы.

Я ещё раз посмотрел на остатки роты. К нам прибились ещё и чужие — три кексгольмца, гренадёр, сопляк-барабанщик с одними только палочками и молодой капрал из шуваловских. Сорок шесть человек в строю, если считать и их тоже. Ладно хоть пруссаки к нам не присоединились в этом хаосе.

— Пойдёте с нами, это приказ, — сказал я. — Кто драться не может — тащите раненых.

Возражений не нашлось ни у кого. Поодиночке тут можно только бесславно и бестолково погибнуть, и все это понимали.

Я высунулся, пытаясь рассмотреть хоть что-то в густом вонючем дыму. Кругом творилось настоящее безумие, пушки и мушкеты палили без остановки, вдалеке гарцевали кавалеристы, кричали раненые и умирающие, офицеры и унтеры выкрикивали команды на русском и немецком. Никогда я ещё не видел такого ожесточённого побоища. Вокруг умирали люди, и в воздухе пахло смертью.

Но и оставаться на месте, как зайцы под кустом, было нельзя. Здесь нас тоже может настичь кавалерия.

— Друг друга из виду не выпускать! — приказал я. — Все за мной!

Снова приходилось строить из себя супермена, полностью уверенного в своей правоте, лишь потому, что приказы неуверенным робким голосом никто слушать не будет. А если не будут слушать — сгинем все, и я тоже. Они шли за мной, чтобы выжить, и я вёл их за собой, чтобы выжить.

Я повёл остатки роты туда, где, как мне казалось, должен был находиться Троицкий полк. В дыму всё перемешалось, в хаосе битвы армия развалилась на отдельные случайные отряды, сражающиеся с неприятелем сами по себе, а не как часть единой структуры.

Иногда, когда ветер развеивал дым, можно было различить обозы и опрокинутые телеги, солдат, бегущих к ним. Вот и мы шли в ту сторону, но не бегом, а быстрым шагом, держась рядом друг с другом. И даже так часть людей умудрилась отстать и потеряться.

Возвращаться за ними я запретил, пусть это было и тяжело, возвращаться — значит потерять и всех остальных.

Вместо обозов мы вышли к артиллерийской позиции, потому что приняли орудийные передки за часть обоза и свернули к ним. Вокруг царила разруха, лежали убитые лошади-тяжеловозы, горели зарядные ящики, одно из орудий лежало опрокинутым на боку. Несколько канониров торопливо пытались развернуть гаубицу.

Один из артиллеристов испуганно выставил перед собой тяжёлый банник, едва завидев нас.

— Свои! Троицкие! — я поспешил его успокоить, и он с тяжёлым вздохом опустил дрын.

— Ох, братцы… — выдохнул он.

Артиллеристов тут осталось пятеро при трёх орудиях, двух секретных шуваловских гаубицах и одном единороге. На них кавалерия тоже налетела, и едва батарею не разгромила, но сюда вовремя подоспели наши гусары и пруссаков прогнали. Вот только от батареи осталось всего-ничего, кого-то посекли, кто-то убежал. Остались эти пятеро, простые канониры. Всех командиров убили, даже капралов не осталось.

— Мы идём искать своих, — сказал я. — Айда с нами. Вам здесь не удержаться.

— Не можем, господин сержант, — ответил канонир. — Орудия секретные, неприятелю оставлять никак нельзя.

Я выругался себе под нос.

— Рота, становись, — приказал я.

Чумазые усталые солдаты покорно встали в строй. От всей роты осталось три десятка человек, и это вместе с пришлыми. Двадцать девять, если быть точным. Остальные убиты, ранены или потерялись. Я прошёлся вдоль строя дважды, пересчитывая людей и заглядывая в лицо каждому. На лицах читался страх, но в то же время я видел, что эти люди в меня верят. В то, что я способен вытащить их из этой передряги.

И я мог попытаться.

Можно было бы попробовать вывести людей. Бросить пушки, перейти через открытое место. Но пока там носится кавалерия — это верная смерть. Мы и досюда дошли исключительно потому что двигались через ложбину.

А здесь, на батарее, есть хоть какие-то укрытия. И здесь есть картечь, которой можно угостить пруссака.

— Пока остаёмся здесь, — сказал я.

Восторга на лицах я не увидел. Наоборот, смотрели угрюмо, устало. Никому не хотелось умирать за какие-то там гаубицы. Да и вообще умирать не хотелось.

— К полку дороги пока нет, пойдём через открытое место — кирасиры порубят, — объяснил я. — А здесь укрыться можно хоть как-то. Вот здесь и останемся.

Громкие речи о патриотизме и необходимости погибнуть за матушку-государыню тут были неуместны. Да я и сам в них не верил, зато верил в то, что на этой батарее мы сможем выжить. И люди это тоже видели.

— Вопросы есть? — спросил я.

— Никак нет, господин сержант, — ответил за всех Григорий.

Собственно, в основном его капральство и удержалось около меня. Не в полном составе, но всё равно. Трифон здесь, Егорка, Никифор, Филимон.

Я подошёл к приблудным, которые стояли с краю, посмотрел на них.

— Если уйти к своим решите, я пойму. Если останетесь и поможете, благодарен буду, — сказал я.

— Останемся, господин сержант, куда мы сейчас-то, — сказал гренадёр.

— Звать как? — спросил я.

Троих кексгольмцев звали Сашка, Архип и Степан, гренадёра звали Фёдором. Барабанщика, которому всучили фузею вместо палочек, звали Митькой, а шуваловский капрал представился по фамилии, Волковым.

— Я, стало быть, сержант Гусев, — представился я в ответ. — Коли здесь остались, меня слушать будете.

Возражать не стали. Старшим над этими приблудами, само собой, я поставил Волкова.

— Фузеи проверить, зарядить, — приказал я. — По укрытиям рассыпаться, передки кругом составьте. Первый залп по команде, затем огонь по готовности, цели выбираете сами. Выбивайте офицеров и унтеров в первую очередь. Разбейтесь на пары, один стреляет, другой заряжает. Приступайте.

Задачи были понятны всем, даже пришлым.

— Засаду готовишь, Василий Петрович? — тихо спросил Григорий.

— Вроде того, — сказал я. — Андрей! Помоги им пушку развернуть!

— Это гаубица! — обиделся канонир.

Как по мне — хоть картечница.

Солдаты занимали позиции, чётко поставленные задачи всех успокоили. В такой ситуации гораздо проще, когда тебе говорят, что делать, и можно ни о чём не думать. А мне теперь приходилось думать за всех.

Сам я тоже взял фузею вместо протазана. Чужую, к сожалению, но принцип везде один и тот же.

— А долго тут сидеть будем, господин сержант? — спросил Никифор.

— Пока не надоест, — ответил я.

— Уже надоело, — ухмыльнулся он.

— Пруссаку пока драться не надоест, — сказал я.

Хотелось есть. Пожалуй, даже жрать, и мы перекусили сухарями в момент передышки, хотя некоторые отказались. Некоторые верили, что на пустое брюхо больше шансов выжить, если тебя ранят в живот.

А потом в дыму снова мелькнули синие мундиры.

Мелькнули и снова скрылись из виду, чтобы вернуться спустя пару минут, но уже организованным строем. Навскидку — человек шестьдесят-семьдесят, остатки пехотной роты, чей командир ехал верхом рядом с ними. Шли строем в четыре шеренги, напрямую к нам.

— Не стрелять! Поближе подпустим, — сказал я, укрываясь за опрокинутой телегой.

Снаружи батарея казалась брошенной, я и артиллеристов заставил укрыться. Одна из гаубиц смотрела как раз на приближающийся строй в синих мундирах.

Мои солдаты занервничали, спокойствие сохраняли совсем немногие — Григорий, Егорка, Трифон. Остальные поглядывали на превосходящие нас силы с заметным испугом, и я прекрасно понимал их чувства.

— Не бздеть, нас мало, но мы в тельняшках, — проворчал я, глядя, как у одного из кексгольмцев стучат зубы от страха.

Пруссаки ускорились. Я глядел на синие мундиры, треугольные шляпы, покачивающиеся штыки. Для прицельной стрельбы ещё далековато.

— Гаубица… Огонь, — приказал я.

Канониры ткнули запальником в отверстие, раскрыли рты, заткнули уши. Бахнуло так, что земля дрогнула под ногами, и я понял, что своих-то предупредить забыл, оглушило всех, да и у меня в ушах зазвенело. Но оно того стоило, картечь прошлась по прусскому строю, как веником, едва ли не половину посекло, и теперь они громко орали по-немецки. Выжившие ускорились ещё сильнее, чтобы не попасть под новый залп.

Гаубицу принялись перезаряжать. Пруссаки остановились, вскинули ружья.

— Рота, огонь! — проорал я как можно громче.

Защёлкали фузеи, почти как игрушечные по сравнению с гаубицей, я сам тоже выстрелил, прицелившись в чудом уцелевшего офицера. Фузея толкнула в плечо, офицер упал с коня, лошадь взбрыкнула и поволокла его, раненого, куда-то прочь через всё поле.

— Заряжай! Огонь по готовности! — приказал я.

К чести пруссаков, они не побежали. Заполнили бреши в строю, торопливо перезаряжая ружья, дали ответный залп. К ним подходили подкрепления, и это меня немного тревожило.

Я носился по нашей позиции от одного укрытия к другому, стараясь быть везде и сразу, раздавая указания и советы бойцам. И потому увидел, что левый фланг у нас почти не защищён, а вдалеке, в дыму, носится эскадрон прусских гусар, который может зайти к нам с этого фланга.

С фронта же подошла ещё одна рота пруссаков, и вдарить картечью по ним было нельзя, плотный огонь попросту не давал перезарядить гаубицу.

Я вдохнул и выдохнул сквозь зубы, оглядел остатки своей роты. Кто-то должен занять оборону на фланге, кто-то надёжный. Поставить там, в стороне от основных сил, десяток человек, чтобы пруссаки не могли нас обойти. Если не поставить, к нам зайдут в тыл. Если поставить, они останутся без укрытий и без возможности быстро отойти. Нужно было только отдать приказ.

Я посмотрел на Егорку.

— Егорка, поди сюда, — приказал я.

Он даже в бою умудрялся сохранить подтянутый и молодцеватый вид. Ко мне он добрался короткими перебежками от укрытия к укрытию, пригибаясь под пулями. Рухнул рядом со мной за телегу, широко улыбнулся.

— Господин сержант! — воскликнул он.

Внутри шевельнулось неприятное чувство, которое я быстро задавил. Кроме него, никто не справится.

— Вон там, слева, ложбина. А за ней — гряда, — сказал я. — Нужно её занять и удержать, прямо сейчас.

Он высунулся и посмотрел.

— Понял, господин сержант, сделаем! — снова улыбнулся он.

Можно было бы послать, например, Никифора. Он ближе к тому флангу, он служит дольше, физически крепче. Но приказ держаться ему доверить нельзя.

— Десять человек с тобой, ты старшим, — продолжил я. — Выберешь сам, кто с тобой пойдёт.

— Есть, господин сержант, — спокойно ответил солдат.

Я хлопнул его по плечу.

— Собирай людей, сюда веди, — сказал я.

Он кивнул и начал выбирать себе подчинённых, вызывая по именам. Добровольцем никто не вызывался, Егорка назначал сам. В основном, молодых, понимая, что старики подчиняться ему не станут. Филимона, Тараса и прочих, кто служил ещё меньше, чем он.

Десяток набрался быстро, такими же перебежками собрались около меня, пока над головами свистели пули. Нужно было объяснить всем, что делать, потому что каждый солдат должен знать свой манёвр.

— Орлы! Фланг нужно прикрыть, вон ту гряду. Там гусары болтаются, так что без геройства, по коням палите, шагов с пятидесяти, не дальше, а то не попадёте, — сказал я. — Знаю, так не воюют, но иначе не выйдет, сомнут. На штыки не встречать, огнём встречайте из укрытий. Если укрытий нет, то хоть на землю ложитесь. Отступающих не преследовать, если уйдут, то сюда назад вернётесь, если в обход двинут, то за ними приглядывайте. Задача ясна?

— Так точно, господин сержант, — сказал Егорка.

Остальные тоже заверили меня, что всё поняли.

— Повтори, — сказал я, чтобы убедиться наверняка.

Егорка повторил в точности, ещё и от себя добавил, но добавил верно, что палить надо в первую очередь по офицерам и унтерам.

— Верно. Всё, пошли, — приказал я.

— За мной! — приказал Егорка своему десятку, и они, низко пригибаясь, побежали к ложбине.

У батареи осталось двадцать три человека вместе с артиллеристами, жалкая горстка. Я посмотрел Егорке вслед, как они уходят в дым, высунулся из укрытия, взглянул на пруссаков, на сержанта с протазаном, шагающего перед строем. Эти мерзавцы не сдавались, батарея с секретными орудиями была для них желанной добычей.

Я взвёл курок и прицелился в сержанта, такого же как и я. Синий мундир хорошо было видно на фоне зелёной травы, и целиться было одно удовольствие, так что я прицелился как следует и нажал на спуск. Фузея ударила в плечо, громыхнул выстрел. Когда дым рассеялся, прусский строй своего сержанта уже перешагнул.

Мои солдаты стреляли беспрерывно, не залпами, а по одиночке, но благодаря тому, что каждый стрелял не просто «в ту сторону», как это бывало в строю, почти каждая пуля находила цель. Выстрел, смена позиции, перезарядка, выстрел.

Артиллеристы наконец смогли перезарядить гаубицу, но без команды не палили. Боеприпасов мало, каждый заряд на вес золота, и растрачивать их впустую я запретил.

— Капрал! — крикнул я Волкову. — Займись пушками!

— Это гаубицы! — воскликнул один из канониров.

Волков кивнул. Одна, заряженная, стояла и смотрела на строй пруссаков, ждала отмашки, другая была опрокинута набок, и лафет у неё был поломан, за ним укрывались стрелки. Единорог нужно было повернуть, и этим занялись кексгольмцы под началом Волкова.

Пруссаки тем временем дождались подкрепления и пошли снова. Одна рота палила частыми залпами, другая, пользуясь прикрытием первой, короткими перебежками начала приближаться к батарее. У залпов оказался простой и понятный ритм, как у молотобойца, так что мы укрывались во время выстрелов и стреляли сами из укрытий, пока пруссаки перезаряжались.

— На месте не сидеть! Меняйте позиции! — рычал я. — Впустую порох не жечь, прицелься, потом стреляй!

Над батареей висел пороховой дым, и пруссаки палили туда, где вздымались новые облачка дыма. Вот только нас там уже не было, мы меняли укрытие после каждого выстрела. Сражайся мы по артикулу, плотным строем, плутонгами, нас давным-давно подняли бы на штыки. Или просто расстреляли издали. А так у нас оставались шансы.

Я чувствовал себя загнанной в угол крысой. Отступать нам уже поздно, остаётся только сопротивляться, и мы сопротивлялись изо всех сил.

Егорка тем временем вёл свой десяток на указанную позицию. Солдаты перебегали через ложбину по двое, залегали в траве, в кустах, и со стороны казалось, что там вообще никого нет. Зато гусары, маячившие вдалеке, обратили внимание на канонаду, которая тут не прекращалась, и отправили небольшой разъезд.

Я смотрел туда, не отрываясь, даже перестал стрелять по неприятелю, здесь пока справлялись капралы. Вот несколько гусар на рысях скачут сюда, вот один из солдат вскидывает фузею. Его товарищ кладёт руку на ствол, стрелять ещё рано. Гусары приближаются. Егорка приказывает открыть огонь, и солдаты стреляют по лошадям.

Одного залпа хватило, чтобы разъезд отвернул, потеряв половину всадников. Вернутся, это непременно, но если бы я не отправил людей на фланг, гусары ворвались бы к нам в тыл.

— Господин сержант! Ещё попёрли! — крикнул Волков.

Я выглянул и посмотрел на фронт, где пехота в синих мундирах строилась для атаки. Навскидку — человек сто, может, чуть больше. Соотношение явно не в нашу пользу, пусть не сорок на одного, но тоже серьёзно. Вот теперь можно и из пушки бахнуть. То есть, из гаубицы.

— Картечью! Пали! — приказал я.

Артиллеристы только этого и ждали. Ткнули пальником, присели. Гулко бахнуло, я, к счастью, успел закрыть уши и раскрыть рот. Строй пруссаков изрядно поредел, но своего намерения они не оставили, их офицер взмахнул шпагой и пруссаки пошли на нас, как на параде.

— Единорог готов! — крикнул канонир.

— Пали! — гаркнул я.

Вдарил единорог. Натиск пехоты он тоже не остановил, но если бы не пушки, нам бы пришлось туго. Как только дым немного рассеялся, снова защёлкали фузеи. Офицеров уже выбили, я видел, как их утаскивают назад, строем командовали теперь только пара капралов, которые маячили позади, за солдатскими спинами, так, что не достанешь.

Они подошли вплотную, к нашему импровизированному вагенбургу, завязалась рукопашная. Пришлось и мне взяться за протазан, куда более полезный в такой ситуации.

Первый пруссак заскочил на опрокинутую пушку и тут же получил штыком в грудь от Никифора, затем, ругаясь по-немецки, полезли остальные. Я ткнул протазаном в лицо коренастому солдату, Трифон рядом со мной ударил противника штыком в горло. Один из артиллеристов снова взялся за банник, пока остальные торопливо перезаряжали орудие, но фехтовальщик из него вышел неважный, какой-то усатый старик заколол его штыком, чтобы в следующее мгновение свалиться с разбитой головой. Схватка шла ожесточённая, мы рвали друг дружку едва ли не зубами, и я сам махал протазаном с усердием боевой машины, не знающей усталости.

Единорога перезарядили как раз вовремя, и Волков отдал приказ стрелять сразу же, волна картечи смела задние ряды наступающих пруссаков. Остальные начали отступать, и всё затихло так же внезапно, как началось, но я знал, что это ненадолго. У нас минус четверо и один канонир, у пруссаков потерь гораздо больше, но это утешение слабое.

— Кремни проверить! — прохрипел я. — Патроны! У кого сколько?

— Пять осталось!

— Семь!

— Кончились, господин сержант!

Убитых и раненых пришлось немного обобрать, патроны поделили по-братски, точно как и остатки воды во фляжках. Жажда мучила всех без исключения, порох на губах и языке сушил горло. Ничего не поделаешь, когда в суматохе скусываешь патрон зубами — порох непременно лезет в рот.

— Мимо стрелять запрещаю, всем понятно? — пошутил я, оскалив зубы в широкой ухмылке. — Давайте, братцы, каждый ещё по десятку немцев убьёт, авось и пропетляем…

Солдаты не отвечали, сидели в укрытиях, тяжело дыша. На шутки сил не было даже у Никифора. На фланге немного постреливали, но гусары ещё не решились ударить в полную силу, не зная наверняка, сколько человек им противостоит. Знай они, что на том направлении их поджидает всего десяток солдат, они давно бы опрокинули их и заняли батарею. Но фланг пока держался, Егорка делал всё правильно.

Порыв ветра разметал клочья дыма, мы увидели в тылу опрокинутый обоз, тот самый, маркитантский, со спиртом. Его, точно муравьи, облепили солдаты. Бочки рубили топорами и тесаками, черпали котелками, наливали в шляпы, пили из сложенных ладоней, будто из родника, а не из бочки со спиртом. Вокруг носился и что-то орал офицер, и ветер доносил до нас обрывки его бесполезной ругани.

Солдаты смотрели на этой, как заворожённые, и я скорее почувствовал что-то, чем понял.

— Не сметь, — глухо процедил я.

Первым шевельнулся Никифор, не отрывая взгляда от того обоза.

— Не сметь, — повторил я чуть громче и злее.

Он сорвался и побежал, за ним подскочили ещё трое, я тоже вскочил, подсёк одному из них ноги древком протазана, солдат растянулся на земле.

— Стой, сука! — взревел я, но Никифор бежал, петляя, как заяц.

Ещё двое солдат бежали за ним, но не для того, чтобы остановить. Чтобы присоединиться, залиться спиртом и отключиться от этого ужаса, окружающего нас с самого утра.

Бежать за ними не было смысла, не догоню. Бегать я никогда не умел и не любил. Стрелять в спины тоже нельзя, каждый патрон нужен здесь, да и в любом случае это свои. А если я покину батарею, её покинут и все остальные. Ладно, с этим разберёмся позже.

Я сплюнул в траву, пнул под рёбра несостоявшегося беглеца, окинул остатки своего воинства свирепым взглядом. Слов не требовалось, каждый понимал всё и так.

— Пруссаки идут! — объявил Волков, на миг выглянув из укрытия.

Не иначе, увидели бегство наших солдат и решили, что защитников на батарее не осталось.

В этот раз, правда, их было меньше, может, полсотни человек, и в этот раз они шли не плотным строем, а перебегая малыми группами от одного укрытия к другому и используя складки местности. Учатся, сволочи, кто-то у них из командиров дружит с мозгами.

— Огонь! — рявкнул я, бросая протазан и вновь хватаясь за фузею.

Пруссаков было много, и потому нам хватало целей. Пока укрывались одни — мы стреляли по другим, и пусть по движущимся целям попадать куда сложнее, чем по шагающему строю, мы попадали. Не так уж здесь далеко.

Однако и нас стало меньше, а брешей в обороне, наоборот, больше, бегство Никифора оголило довольно большой промежуток. Парами уже не работали, палили по одиночке, растягивались по батарее в тонкую линию. А где тонко — там и рвётся.

Пруссаки пытались зайти сразу с нескольких сторон, вынуждая нас распылять силы. На батарею ворвался пруссак с тесаком, зарубил артиллериста, который лишь неловко вскинул пальник перед собой, сам получил штыком в грудь. Туда сразу же стянулись люди Волкова, отбросили неприятеля назад, пока с другой стороны работали парни Григория, отражая натиск врага.

— Степан ранен! — крикнул кто-то.

Ситуация становилась всё тревожнее. Я стрелял, выцеливая прусских командиров, солдаты стреляли, кололи и рубили, но неприятель как пёр буром, так и продолжал переть, раз за разом откатываясь назад и снова возвращаясь в бой.

На левом фланге тоже завязался бой, уже по-настоящему, гусары перестроились для нормальной атаки и накатывались теперь на позицию Егорки. Его десяток потерь пока не понёс, люди отстреливались как могли, палили по коням, а не по всадникам, делая всё, чтобы кавалерия не обогнула их и не зашла батарее в тыл. Пары залпов хватило, чтобы свалить нескольких лошадей, и эскадрон потерял скорость и отвернул.

Я увидел, как часть прусской пехоты переключилась на этот фланг и начала обходить, Егорка скоро окажется зажат между ними, как между молотом и наковальней. Это плохо.

С фронта на нас тоже попёрли, помочь Егорке у нас не было никаких шансов, самим бы уцелеть. Мы палили с такой скоростью, какой не достигали ни на одной тренировке, кто-то даже начал забивать пулю не шомполом, а ударом приклада о землю, вопреки всем артикулам. Я, по-хорошему, должен был вмешаться, но на это не было времени. Я и сам стрелял и перезаряжал, заряжал и снова стрелял, не успевая ещё и командовать остатками роты.

— Что с пушками? — крикнул я.

Слишком уж давно они молчат.

— Гаубица всё! Единорог… Ща… Единорог готов! — откликнулся старший канонир.

Я покосился на фланг. Там снова завязался бой, и если Егорка отступит, гусары ворвутся сюда одновременно с пехотой, и нас изрубят быстрее, чем мы успеем сказать «гитлер капут».

Но Егорка держался. Палили часто, палили точно, словно с ним на фланге были не зелёные новички, а матёрые петровские вояки, помнящие Полтаву или даже Нарву.

— Единорог! Огонь! — приказал я.

Картечь влупила по фронту, пусть не по плотному строю, но всё равно по пруссакам, и урожай определённо собрала. Я высунулся из-за телеги, чтобы выстрелить по врагу, и тут меня в грудь с силой ударило, да так, что я рухнул наземь, судорожно хватая ртом воздух, полностью выбитый из лёгких.

— Сержанта убило! — крикнул Волков.

Я хотел крикнуть, что жив, но не мог выдавить ни слова, не мог даже вдохнуть.

— На месте стоим! — рявкнул Григорий. — По немцу пали!

До Егоркиной позиции тем временем добралась пехота, и по горстке храбрецов начали стрелять с двух сторон. Я успел увидеть только, как они разворачиваются, чтобы дать отпор, а потом всё затянуло плотным пороховым дымом.

Хотелось послать кого-нибудь к ним на помощь, но если снять хоть одного с батареи, пруссаки захватят орудия. Да и я не мог издать ни звука, только тихо сипел. Я осторожно ощупал себя, крови не было, хотя боль накрывала меня волнами, каждый вдох давался через силу, и дышать приходилось поверхностно, мелко и часто. Но я был жив, и это главное.

— Живой! — крикнул кто-то. — Живой сержант!

Но сражаться я пока не мог. Даже встать пока не мог, хотя моя помощь точно бы пригодилась. Вокруг свистели пули и кричали люди, бахали ружья и лязгала сталь. Небо уже темнело, опускались сумерки, хотя я не знал, из-за дыма это или мы и впрямь дрались уже весь день.

Вскоре всё стихло. Стреляли теперь только где-то вдали, да и то это были не залпы, а скорее одиночные выстрелы, хотя я не радовался. Может, это всего лишь передышка. Я встал, цепляясь за край телеги и скрипя зубами от боли, оглядел остатки своего воинства. На их лицах помимо крайней степени усталости читалось неподдельное уважение — не каждый сможет встать после попадания пули. Целых и невредимых у меня осталось всего пятеро, ещё трое легко ранены и могут сражаться. Остальные ранены тяжело или убиты.

Я молча раздал остатки патронов, я не верил, что всё закончилось. Не могло закончиться, не настолько пруссак труслив, чтобы оставить нам батарею, когда нас тут едва ли десяток, а их — целые полчища.

— Егора позовите, — тихо выдавил я.

Громко говорить я не мог.

— Его-о-ор! — гаркнул Трифон.

Тишина.

— Пусть возвращаются, — сказал я.

Гусар нигде видно не было. Парни свою задачу выполнили.

Спустя несколько минут из дыма вышли трое, ещё двоих несли ранеными. Последним шёл Филимон, по всей видимости, приняв командование.

— Удержали, господин сержант, — выдохнул он.

Я посмотрел на него и кивнул. И мы батарею, похоже, удержали. Пруссаки отходили в сумерках, на поле опускалась вечерняя прохлада. Я сел, прислонившись спиной к опрокинутой гаубице, прикрыл глаза и вздохнул.

— Егор где? — спросил я.

— Убит. Последним отходил, вытащить не смогли, — сказал Филимон. — А вы-то как уцелели? Я слышал, что тоже убило.

Я сунул руку за пазуху, пошарил там немного. Вытащил старый Псалтырь, в обложке которого застряла круглая свинцовая пуля. Самому не верилось, и я даже ковырнул пулю ногтем.

— Это вас, господин сержант, Никодим уберёг, — сказал Трифон. — С того свету, значится.

Не зря, выходит, я этот Псалтырь целый год таскал. Вот только на душе всё равно было тяжело. И от того, что я отправлял людей на смерть, и от того, что не знал, чем закончится баталия. Победили мы вообще или проиграли.

Темнота опустилась на поле под Цорндорфом. Тишина — нет.

Хрипели умирающие, стонали раненые. Издалека доносились редкие выстрелы из мушкетов, один раз прозвучал даже пушечный выстрел. Солдаты перекликались между собой, выясняя судьбу подразделений и своих товарищей, унтеры и офицеры выкрикивали приказы, пытаясь собрать людей.

Страшнее всего кричали раненые лошади. Если от криков на русском и немецком языках ещё можно было отстраниться, то жалобное ржание — как ножом по сердцу.

— Ранетым помочь надобно… — сказал один из кексгольмских, единственный уцелевший из их троицы, двое других были ранены.

Он встал на ноги, опираясь на ствол фузеи, и я легонько стукнул его древком протазана.

— В полный рост не маячь, — проворчал я.

— Так не стреляют же! — сказал он.

— А выстрелят — поздно будет, — сказал я.

Возразить ему было нечего, и он, испустив тяжёлый вздох, пошёл к своим раненым, низко пригибаясь и придерживая шляпу.

Грудь болела при каждом вдохе и выдохе, ребро поломано. Оттого я не мог говорить громко или кричать. Приходилось тихо ворчать, чтобы все затихали и прислушивались, и тем удивительнее было понимать, что солдаты и впрямь затихают и слушают. Одиннадцать человек, если считать легко раненых и приблудных. Всё, что осталось от целой роты.

— Стой, кто идёт! — гаркнул часовой, поставленный всего пару минут назад.

Не зря поставил.

— Свои! Обсервационного корпуса полевая артиллерия, поручик Смирнов! — ответили из темноты.

— Пропустите, — приказал я.

В конце концов, неприятелю игры с переодеваниями сейчас ни к чему.

— Вы тут, что ли, батарею сберегли? — спросил поручик, усталым взглядом окидывая нашу позицию. — А вы чьих будете? Кто командир?

Я поднялся во весь рост, вопреки собственным приказам.

— Троицкого полку третья мушкетёрская рота, ваше благородие, — сказал я. — Сержант Гусев.

— Ну вы, сержант, даёте, — цыкнул зубом офицер. — Гусев? Троицкого полку? Запишу. Так, а тут что? Опрокинута просто? Ага…

Он осматривал батарею так, словно мы должны были вернуть её в целости и сохранности. Нет, так-то оно, конечно, понятно, ответственность за вверенное имущество, к тому же секретное, никуда не делась. Но осадочек у меня оставался.

— Ваше благородие! А вы, случаем, не знаете, где наши? Троицкие, — спросил я.

Поручик махнул рукой куда-то в сторону. Примерно туда, где виднелся обоз, или около того. В любом случае, язык до Киева доведёт, найти своих теперь уже не проблема. Вот если бы тут опять гарцевали прусские гусары, тогда да.

Надо идти и искать, раз уж здесь наша помощь больше не требуется.

— Ну, братцы, пора нам, значит. Так, раненые… Кто идти не может, понесём, носилки сейчас сделаем… — сказал я.

— А с убитыми что? — спросил Филимон.

— Пока ничего, ими уже с утра похоронная команда заниматься будет, — вздохнул я. — И не дай Бог в эту команду попасть.

— Завоняет к утру-то, — сказал Трифон.

— А ты не нюхай, — сказал я. — Епанчу давай лучше, на носилки.

К нам подошли уцелевшие артиллеристы, капрал Волков, кексгольмцы.

— Ну, дай вам Бог, братцы, — протянул мне руку Волков. — Не дали погибнуть и орудия сберегли.

— Сочтёмся, — бросил я, пожимая руку.

Ещё раз оглядев позицию и пересчитав солдат, я отдал приказ выступать. Шарахаться ночью по полю боя, конечно, не самая лучшая идея, но и оставаться нельзя. Всё ещё неясно было, кто победил в сражении, мы или пруссаки. Главное, что батарея осталась за нами.

Следы побоища виднелись везде, насколько хватало взгляда. Не только мёртвые тела и зовущие маму раненые. Брошенные фузеи, ранцы, потерянные шляпы, порванные барабаны, повозки, пушки, вскрытые сумки и всё тому подобное. Тут же виднелись и первые мародёры, стаскивающие сапоги с мертвецов и заглядывающие им в рот в поисках золота. Никто их не шугал, что с бою взято — то свято, но присоединяться к мародёрам я своим людям запретил.

Вскоре показался обоз, тот самый, разграбленный. Вокруг него тоже лежали люди, но не убитые или раненые, а упившиеся до отключки. Никифора там видно не было, и на всякий случай этот обоз мы обошли стороной, во избежание неприятных эксцессов. Я не был уверен, что сумею удержать своих.

Чуть погодя Трифон увидел полковое знамя. Мы вышли сначала ко второму батальону, тоже изрядно потрёпанному, оттуда нас отправили дальше. Остатки третьей роты нашлись почти на том же месте, где мы стояли утром, и зрелище это было печальное. Перемазанные в грязи и крови, с пустыми взглядами, люди сидели у огня, почти даже не разговаривая. От третьей роты, на первый взгляд, осталась едва ли половина личного состава.

Парни присоединились к своим под невесёлые расспросы и приветственные возгласы, а я отправился искать начальство, чтобы доложить о прибытии. Капитан Далевский оказался жив, хоть и тяжело ранен, пуля попала в бедро и раздробила кость. Доложить ему, правда, не получилось, он спал беспокойным тяжёлым сном человека, потерявшего литр-другой крови, а в ближайшем будущем рисковал потерять ещё и ногу. До самой задницы, как я ему пророчил.

Жохов погиб в бою, так и не отдав знамени налетевшим гусарам, подпрапорщик Бабкин, выхватив знамя у Жохова, тоже получил саблей по голове и теперь потихоньку отходил в мир иной. Знамя отбил подпоручик Клеркер, но и он не остался невредимым, лишившись трёх пальцев.

Единственным из ротных офицеров, кто остался цел и невредим, оказался Ефимов, он же и принял командование, так что уже через несколько минут я стоял у его палатки. Я ожидал увидеть его вусмерть пьяным, точно как те солдаты, дорвавшиеся до обоза со спиртом, но Ефимов был неожиданно трезв, хотя и зол, как цепной пёс. Вид у него был помятый, но было видно, что в этот раз он нигде не терялся, а пребывал в самой гуще сражения.

— Ваше благородие! — сказал я. — Сержант Гусев, вернулся с остатками роты!

— Явился… — проворчал он. — Ну, живой, и слава Богу. Всю роту собрал?

— Не могу знать, ваше благородие, — ответил я.

— Почему к знамени не пошли? Где шлялись? — уставился он на меня.

— Кавалерия нас отрезала, ваше благородие. Не было возможности прийти, пошли к расположению полка, — сказал я. — Затем вместе с шуваловскими отразили атаку неприятеля.

— Шуваловские… — поручик хотел сплюнуть со злости, поморщился, но не стал плевать в собственной же палатке. — Дерьмо, а не полки. Иди, сержант, ротой занимайся, людей по полю собирай, через час жду доклада.

Я вышел, вдохнул прохладного ночного воздуха, поморщился от боли в рёбрах. Надо бы сходить к фельдшеру, перевязать их потуже, но им пока не до меня, нескончаемый поток раненых тянется к ним с самого утра, и наши медики только чудом ещё не валятся с ног.

— Унтеров ко мне, — приказал я, и мой приказ передали дальше.

Первыми пришли Иваныч с Григорием, потом приковылял Шестаков, которого днём сбила лошадь, но он старался держаться бодро, словно эти ушибы ему нипочём. Последним явился капрал Жуков, спасший сегодня вместе с Клеркером ротное знамя. Совершённый подвиг словно придал ему сил и уверенности, и он стоял напротив меня, улыбаясь в лицо, словно и не дрался целый день с неприятелем. Капрал Темников погиб, фурьер Семёнов тоже погиб.

— Надобно, господа унтер-офицеры, поисками заняться, — сказал я. — Может, хоть раненых кого вытащить удастся.

— Так вытащили уже, кого могли, — пожал плечами Жуков.

— То-то на поле куда ни шагни — за ноги хватают и помощи просят, — процедил я. — Приказано искать, значит, будем искать.

Ослушаться приказа никто не посмел, выделили людей в поисковые команды, отправились обратно в темноту, на поле, где ещё недавно гремели выстрелы и лилась кровь. Я шёл, опираясь на протазан и поглядывая по сторонам. Жуткое зрелище, особенно в ночном полумраке.

Мы оказались не единственными, кто отправил такие же поисковые команды, из второго батальона тоже отправились поисковики, мы перекликались в темноте, шли открыто, чтобы отчаявшиеся раненые могли нас услышать и дать о себе знать.

Спустя несколько минут мы вышли к тому месту, где развернулась битва за ротное знамя, оно к нашей позиции было ближе всего. Вёл Жуков, окликая своих пропавших по именам, периодически оглядывался на меня, мол, некого уже искать.

— Вот тут, значит-с, и зарубили прапорщика нашего, Царствие ему небесное… — показал капрал.

Промелькнула гаденькая мысль, что со смертью Якова Андреича открылась вакансия, но я быстро затолкал эту мысль подальше, чувствуя отвращение к самому себе. Совсем не так я представлял себе дорогу наверх.

— Потом, значит-с, Бабкин знамя подхватил, чуть ли не из рук у пруссака, — продолжил Жуков. — Ладно хоть отбили…

— Ну вы даёте, Жора… — тихо сказал я.

Отбить своё знамя — подвиг, круче которого только захват чужого знамени. Заметный, всем понятный. А вот грязная работа редко когда бывает замечена.

— Братцы! Не дайте сгинуть! Христом-богом прошу! — простонал из травы раненый.

— Держись, солдат…

Раненых укладывали на носилки и волокуши, переправляли в тыл, раненых пруссаков не трогали. До них дойдёт позже. Может быть.

Убитых тоже оттаскивали в сторону, складывая в одном месте, чтобы похоронным командам потом было проще. Но в первую очередь мы разыскивали тех, кто не сумел сам добраться до расположения роты.

Порой в темноте стреляли, пару раз даже бахнула пушка, картечью поверх голов. Пруссаки прекрасно могли нас слышать, и пытались напугать нас, хотя ни разведкой, ни диверсиями мы не занимались.

Считал я машинально, мысленно ведя две колонки — убитые и раненые, и результат меня не радовал. Ещё утром все эти люди стояли в строю, смеялись и шутили, а теперь… Пусть даже считать неподвижные тела оказалось проще.

Так, шаг за шагом, мы добрались до той ложбины, которую защищал Егорка. Уходили оттуда в спешке, так что кто-то мог выжить и остаться там. Никто не выжил.

Егорка нашёлся на последнем рубеже обороны, с фузеёй и шомполом в руках, в большой тёмной луже крови. Я посмотрел на его бледное чумазое лицо, на остекленевшие глаза, тяжело вздохнул. Присел рядом, прикрыл ему глаза, чувствуя только сплошную апатию. Я жив только потому что погиб он, и осознание этого факта давило меня, как тяжёлая могильная плита.

Но если бы вместо Егорки здесь был кто-то другой… Совсем не факт, что батарею получилось бы удержать.

Неподалёку лежали ещё тела. Наших солдат, прусских гусар, мёртвых лошадей. Живых в этой ложбине не было никого, но я всё равно немного задержался здесь. Снял с остывшего уже Егорки нательный крест, простой, латунный. Чуть погодя снял свой, из нержавейки, сунул ему, словно бы обменялся. В суеверия про чужую судьбу я не верил, да и в прочие тоже, а так выходило, что мы будто побратались. Пусть и один из нас был уже мёртв.

Я вспомнил вдруг, как писал для него письма его возлюбленной Дуняше. Теперь придётся написать ещё одно, но уже не от него, а про него.

Мертвецов оттащили в сторонку, вернулись в расположение, я доложил Ефимову результаты. Из девяноста семи человек целыми и относительно невредимыми остались сорок девять. Шестнадцать убито, шестнадцать тяжело ранены, ещё семеро ранены легко и могут стоять в строю. Девять человек пропали без вести, дозваться или найти их не получилось, скорее всего, попали в плен. Или просто их трупы невозможно опознать.

— Хорошо, Гусев… — ответил поручик, устало потирая мешки под глазами. — Трофеями займись.

— Утром, может? — осторожно предложил я.

— Я неясно сказал⁈ — рыкнул Ефимов. — Утром, может, опять под пулями помирать.

Пришлось вместо отдыха заниматься трофеями. Нет, самому ворочать и складывать чужое барахло мне не приходилось, но я вынужден был всё это организовывать, когда организм просто требовал отдыха.

Фузеи складывали в кучу, отдельно собирали тесаки, сумки с патронами и барабаны.

— Господин сержант, я знамя нашёл! Не нашенское! — крикнул мне один из молодых.

— К штабу его неси, — приказал я.

Пушки приходилось тащить тоже самим, впрягаясь в передки по несколько человек и одновременно толкая сзади. Лошадей перебили, а тащить как-то надо, и мы тащили. Кому повезло не попасть в команду с пушками, теперь быстро шарили по карманам и сумкам убитых пруссаков, набивая собственные карманы мелочью и табаком. Я не препятствовал, но и не одобрял, просто отворачивался в сторону, пока какой-нибудь солдат стаскивал сапоги с очередного трупа. Единственное, что я не разрешил обирать и добивать раненых. Ну и своих не трогали.

Самому же мне шариться по карманам было не по чину, я только ходил и надзирал, изредка переговариваясь с другими унтерами, своими или из других рот.

От них и узнал примерные потери в других ротах.

Троицкий полк потрепало не так сильно, как, например, Кексгольмский. Но нам хватало. Почти сорок процентов личного состава выбыло убитыми и ранеными, а это по нынешним временам потери изрядные, это, в конце концов, не Первая мировая.

Офицеров тоже повыбивало, по большей части, младших. Кроме Жохова, погибли в нашем полку ещё прапорщик Рахметов, прапорщик Полянин, подпоручик Славянов, поручик Сидоркин. Капитана Жевленёва из второго батальона вообще разметало по полю картечным залпом. Вакансий открылось множество. Вот только никакой радости от этого не возникало.

Трофеи собрали, насколько смогли, вернулись к расположению. Немного не по себе было от того, что солдаты возвращаются к кострам с серебряными часами или хорошими ножами, а я возвращаюсь с одним только латунным крестиком.

У одного из костров сидел поддатый Никифор и щедро угощал всех желающих чужим табаком. Живой, невредимый, в то время как его успели записать в без вести пропавшие.

— Встать, — негромко приказал я.

Моего появления он не заметил, но когда обернулся и увидел меня, на его лице застыл испуг. Неподдельный, самый натуральный.

Вся рота притихла, без всякой команды. Никифор вскочил, вытянулся смирно, бегающий взгляд искал поддержки хоть у кого-нибудь из роты, но не находил.

— В-Василий Петрович! А я же! Я же вас искал! Господин сержант! — затараторил он, на ходу сочиняя для меня сказку.

Я молча смотрел на него, хмурым тяжёлым взглядом. Очень хотелось ударить, втоптать в эту цорндорфскую грязь, разбить рожу в кровавый фарш. Но нельзя. Хотя кулаки сжались сами собой, и даже боль в груди отступила куда-то на задний план. Для всех вокруг эта расправа стала бы прямым и очевидным доказательством, что сержант Гусев есть человек нраву буйного и самовольного, над солдатами будто генерал и государь, приказывает без нужды и карает без меры, и далее по тексту.

— Нас же дымом отрезало! Поля боя я не оставил! И неприятеля не подпускал! Василий Петрович! — тараторил Никифор.

Сердце кольнуло неприятной вспышкой. Эти слова я уже слышал. Вернее, читал. Кто бы мог подумать…

— Не оставил, говоришь? — хмыкнул я. — И неприятеля к посту не подпускал?

Никифор на миг заткнулся, хлопая глазами, и мне стало ясно, что это вовсе не совпадение. Пригрел же змею на груди…

— Так точно, господин сержант! — воскликнул он.

— Ты, собака, из боя сбежал, паскуда, своих бросил… — сквозь зубы зашипел я, чувствуя, как закипает злоба внутри. — Дезертиров вешают, Никифор, по артикулу так… На первом же дереве.

Глаза у него забегали, он испугался по-настоящему. Не знаю, что он успел наплести тем, с кем сидел у одного костра, но солдаты отодвинулись от него, как от прокажённого.

— Не бросал я, братцы, клянусь! — воскликнул он, оправдываясь скорее перед сослуживцами, чем передо мной. — Дымом отрезало нас, позицию из виду потеряли! Вы же сами там были, сами знаете, что там творилося сегодня!

Были. Знают. И потому никакого сочувствия к дезертирам не испытывают.

— А что повешение, так то военный суд рассмотреть должен! — торопливо добавил он.

Я уже искал глазами верёвку и подходящее дерево, как вдруг к нам подбежал полковой адъютант.

— Сержант Гусев? За мной в штаб, немедля! — приказал он.

— Есть, ваше благородие, — машинально ответил я, не отрывая взгляда от Никифора.

Тот смотрел на меня в ответ. И, наверное, впервые за всё время не отводил взгляда.

— Григорий! Под караул его, оружие забрать. Дружков его тоже, — бросил я напоследок.

Я пошёл за адъютантом, мыслями оставаясь ещё там, у костра. Никифор тревожил меня куда больше, чем вызов на ковёр к начальству.

Куда ни кинь — всюду клин. Оставлять без наказания его нельзя, но и судить — эта скользкая мразь объявит, что я просто пытаюсь отомстить за донос. Да и бумагу придётся приложить к делу, и военный суд начнёт разбираться и в содержимом бумаги, и в том, почему Рамзай её скрыл.

Я даже пожалел, что спас его тогда от Алексашки Егорова. Привык, что обычно на добро платят добром, но, видимо, зря. И стало понятно, почему Григорий никак не смог мне помочь в поисках, Никифор для него точно такой же свой, из артели, так что Григорий просто самоустранился, чтобы не помогать ни ему, ни мне.

Адъютант вёл меня прямиком к штабной палатке, быстрым энергичным шагом, я плёлся за ним, чувствуя только боль в груди.

У палатки он остановился, заглянул внутрь, спросил дозволения. Только после этого мы вошли оба.

Вокруг зарядного ящика, служившего подобием стола, сидели трое — полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и премьер-майор Рамзай. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял поручик Ефимов. Взгляды всех четверых сошлись на мне, и я подумал, что в этот раз у меня никаких защитников не будет.

— Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл, — тихо доложился я, вытягиваясь смирно и пытаясь не морщиться от боли в рёбрах.

Они сидели чистенькие и ухоженные, с завитыми буклями и вычищенными туфлями. Я стоял напротив них, шатаясь от усталости. Я не то что грязь, я даже чужую кровь смыть не успел. Внутри снова поднималась чёрная волна презрения и ненависти к ним, издали наблюдающим за баталией. Они привыкли лить чужую кровь, а не свою. И проливали без всякого сожаления.

— Гусев, Гусев… — пробормотал Бессонов. — Догадываешься, зачем вызвали?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — выдохнул я.

Были несколько мыслей, как хороших, так и плохих, но ни один вариант не стоил ночного вызова прямо после боя.

— Во время наступления вы самовольно отдали роте приказ остановиться, — ледяным тоном произнёс подполковник Мейендорф. — Было такое?

— Так точно, — сказал я.

— Поручик Ефимов приказал продолжить движение? — спросил Мейендорф.

Ефимов шмыгнул носом и кашлянул в кулак.

— Так точно… — ответил я.

— Выходит, вы отдали команду вопреки приказу своего офицера? — спросил Мейендорф.

— Ваше высокоблагородие, во время…

— Отвечайте на поставленный вопрос, сержант. Да или нет? — перебил подполковник.

Я вздохнул.

— Так точно, отдал команду, — сказал я.

Без толку оправдываться, вся рота это видела. Впрочем, как и видела конницу, ударившую по нам сразу после этого приказа.

— Поручик, вы что скажете? — спросил Мейендорф.

— Дык… Рота наступала, я командование принял, когда Далевского подстрелили, — пожал плечами Ефимов. — Сержант приказание отдал остановиться, я команду отменил, потому как нельзя останавливаться было. Вот только половина людей его послушала, а половина — меня, и строй развалился. Вот кавалерия по нам и ударила.

К чести поручика, ни слова лжи он не произнёс. Так всё и было, за вычетом того, что кавалерия уже летела на нас, а не выжидала, когда строй развалится.

— Так было, Гусев? — спросил Мейендорф.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Топот кавалерии услыхал, времени на объяснение не оставалось. Пришлось так. Не на марше же конную атаку встречать.

— Допустим… Вот только дело унтер-офицера — обеспечивать выполнение офицерского приказания, а не раздавать приказы самому. Вы это понимаете, Гусев? — сказал Мейендорф.

— Вряд ли, — вставил Рамзай.

— Понимаю, — сказал я.

— Ну, Бог с ним, с приказом… Вы же, сержант, роту оставили, — сказал полковник Бессонов, и на его лице застыло брезгливое выражение. — Знамя оставили.

Вот это уже серьёзно. За такое можно и под трибунал.

— Мы там… Умирали. Пока ты, Гусев, шлялся где-то, — тихо буркнул Ефимов.

— Нас… Нас дымом отрезало, — я невольно повторил слова Никифора. — Кавалерия роту рассекла, пришлось отходить. Не бежали, организованно шли, по нам казанцы два залпа дали, к знамени уже не выйти было. Собрал кого сумел, попытался к расположению полка вывести.

Офицеры внимательно выслушали мои оправдания, переглянулись между собой.

— До темноты бродил? — хмыкнул Рамзай.

— Никак нет. К батарее вышли, там остаться пришлось, — сказал я.

— Какой ещё батарее? — нахмурился Мейендорф.

— Шуваловской, секретной, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Там и остались. На открытом месте нас бы кавалерия посекла. А потом уже и непонятно стало, где рота.

Отцы-командиры смотрели на меня, на Ефимова.

— Субординацию нарушил, — произнёс Бессонов.

— Не в субординации дело, Пётр Петрович, — возразил ему Мейендорф.

Завязался вялотекущий спор, который я почти не слушал, мысленно возвращаясь к Никифору и его доношению.

Отдать под суд — всплывёт доношение. Отпустить — уже завтра вся рота будет знать, что приказ можно спокойно нарушить, и что за это ничего не будет. Никифор заслуживал наказания по всей строгости, вопрос только в том, как его подвести под это наказание.

— Гусев! — рыкнул премьер-майор Рамзай. — Вы слушаете? Речь не о галунах! Речь о военном суде!

Я встрепенулся, понимая, что и в самом деле прослушал половину сказанного.

— Виноват, ваше высокоблагородие, — сказал я. — На ходу сплю уже.

Усталость и в самом деле давила со страшной силой, я буквально мечтал принять горизонтальное положение, хоть на голой земле, хоть на перине.

— Вы, кажется, несерьёзно относитесь к обвинениям, сержант, — сказал полковник.

— Очень серьёзно, ваше высокоблагородие, — сказал я.

Договорить не успел, в штабную палатку вновь сунулся адъютант.

— Пётр Петрович… Тут поручик какой-то, не наш… — сказал он.

— Впусти, — распорядился полковник.

Вошёл артиллерийский поручик, уже знакомый мне Смирнов, широко улыбаясь командирам Троицкого пехотного полка. Он поздоровался, оглядел собравшихся, отдельно посмотрел на меня.

— Ваше высокоблагородие! Уполномочен командованием корпуса передать вам благодарность! — произнёс артиллерист.

Командиры переглянулись снова.

— Благодарность? — хмыкнул полковник.

— Так точно! За помощь в удержании батареи при наступлении превосходящих сил противника! — отчеканил Смирнов. — Орудия секретные, неприятелю оставить никак нельзя! Я гляжу, вы уже сержанта поощрить вызвали?

Рамзай сориентировался первым.

— Расскажите-ка, поручик, — сказал он. — Больно интересно из ваших уст послушать.

— Охотно расскажу! — улыбнулся Смирнов. — Кабы не Троицкий полк, не было бы нашей батареи. Прислугу выбило, офицеров выбило, горстка солдат осталась, а вот сержант ваш на подмогу пришёл.

— Да, Гусев у нас такой, — хмыкнул полковник.

— Этого знать не могу, а вот что он оборону организовал и неприятеля до темноты к батарее не подпускал, об этом свидетельствую, — сказал Смирнов. — Гаубицы сохранил, вот что главное, а то за эти гаубицы с нас его сиятельство граф Шувалов лично бы головы снял.

Упоминание всесильного графа подействовало отрезвляюще на всех, даже на Ефимова.

— В общем, благодарность, — поручик вытащил из-за пазухи сложенную вчетверо бумагу и протянул полковнику. — Полку вашему и сержанту. От начальника артиллерии Обсервационного корпуса.

Прониклись, это было видно, даже Бессонов закивал, лично забирая бумажку и подслеповато щурясь на мелкие строчки.

— За сим откланяюсь, господа. Дел по горло, — виновато улыбнулся поручик.

— Да-да, ступайте… — рассеянно сказал Бессонов.

Смирнов хлопнул меня по плечу, улыбнулся во всю ширь и вышел, вновь оставляя меня наедине с командирами. Он даже и не понял, что только что перевернул всё с ног на голову.

Бессонов прочитал реляцию, передал Мейендорфу, тот тоже прочитал, отдал Рамзаю.

Несколько секунд в палатке висела тягучая звенящая тишина. Первым её нарушил Ефимов, поручик шмыгнул носом.

— Приказ он, однако, всё равно нарушил, — сказал Ефимов. — Должен быть наказан.

Я покосился на него. Поручик хотел выгородить себя, чтобы никто не мог сказать, что это его приказ развалил строй.

— Непременно, — сказал Рамзай. — Но это объясняет, почему он задержался до темноты и к знамени не вернулся.

Мейендорф жестом затребовал реляцию обратно, перечитал ещё раз.

— Сколько пушек было? — спросил он.

— Гаубицы, ваше высокоблагородие, — поправил я. — Две гаубицы и единорог. Кабы не они с картечью, порубили бы нас. Пруссаки навалились, пехота, гусары, отойти никак нельзя было.

— Сколько пруссаков? — спросил подполковник.

— Не могу знать, не менее двух рот, — сказал я. — И гусар полуэскадрон.

Офицеры недоверчиво переглянулись.

— А вас сколько было? — спросил Бессонов.

— Двадцать девять вместе с канонирами и приблудными, — ответил я.

Взгляды стали ещё более недоверчивыми.

— И вы с тремя десятками людей остановили две роты неприятеля? — хмыкнул Рамзай.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — равнодушно сказал я.

— В реляции так и написано, — взмахнул листком Мейендорф. — Оснований не доверять начальнику артиллерии корпуса нет.

— Это нам пригодится, — протянул командир полка. — Про обоз разграбленный и без нас напишут, расследование будет, головы полетят. А мы, значит, про подвиг сержантский историю наверх подадим.

— Так вопреки приказу же… — тихо буркнул Ефимов.

— За приказание это — строгий выговор, — решил Бессонов. — За оставление знамени… Будем считать, что было так, как говорит сержант. В рапорт действия при батарее запишем.

— Есть строгий выговор, — выдохнул я, понимая, что обошлось без суда и следствия, а могло закончиться всё гораздо хуже.

— Всё, ступай, — небрежным жестом отпустил меня Бессонов.

— Ваше высокоблагородие, разрешите… Господина премьер-майора… На пару слов, — попросил я.

Рамзай удивлённо вскинул брови.

— Пожалуйста, — хмыкнул Бессонов. — Адъютанта сюда позовите. Идите, майор, видно, дело серьёзное.

Мы вышли из палатки, отправили полкового адъютанта внутрь. Рамзай уставился на меня с брезгливым выражением лица.

— Ну, сержант, — холодно процедил майор.

— Ваше высокоблагородие, нашёл я того, кто доношение написал, — тихо сказал я.

— Вот как… Ну и кто? — хмыкнул он.

Я кратко пересказал ему всю историю с Никифором. Как он сбежал из боя ещё с двумя солдатами, а потом, у костра, обмолвился словами из доноса.

— Из боя он дезертировал, значит, повесить надлежит, — сказал я. — По решению суда.

— Если всех, кто в бою струсил, вешать, никакой армии не останется, — процедил Рамзай. — А что до суда, он на суде как раз «слово и дело» крикнет, тебя за собой потянет. А ты меня потянешь.

Он задумался, потирая выбритый подбородок.

— Пока под караулом держать. Про доношение ни слова, даже ему. Посмотрим, что его дружки скажут, которые с ним убежали, там и решим, — сказал Рамзай. — Всё, иди. Роту к отходу готовь.

— Есть, ваше высокоблагородие… — проворчал я.

На отдых я уже и не надеялся.

Ещё день армия стояла на позиции. Утром после битвы прусское войско встретила не разбитая армия, а полки, готовые драться, и король Фридрих не рискнул вновь затевать баталию. Будь у него пара свежих дивизий, он, может, и рискнул бы, но их не было ни здесь, ни за Одером.

Так что у нас была возможность отдохнуть, похоронить павших, собрать раненых, собрать пропущенные трофеи и орудия. Рассказ о нашем подвиге у батареи передавался из уст в уста, обрастая вымышленными подробностями и превращаясь в красивую сказку, как мы буквально горсткой солдат защитили шуваловские гаубицы чуть ли не от полной дивизии пруссаков, а я лично палил из всех орудий.

Я эти рассказы не поправлял и не пресекал, чёрт с ними. Люди всё равно будут болтать, так пусть лучше болтают о подвиге, а не о том, как был разграблен наш собственный обоз со спиртом.

Ещё через пару дней армия начала отходить.

Организованно, колоннами, с авангардом и арьергардом, с обозами. Прошли через Гросс-Камин, забрали там ещё часть обоза, через Ландсберг. Это нельзя было назвать бегством, но и на триумфальный марш это похоже не было. В битве у Цорндорфа явного победителя не оказалось, тактически вышла ничья, а вот стратегически, похоже, победил Фридрих. Всё-таки это он, а не мы, добился своей цели, не пустил нас в пределы Бранденбурга. Мы отходили прочь, в Померанию.

Офицеров выбило много, в нашей роте вообще из офицеров осталось только два субалтерна. Далевский ехал в обозе, сражаясь с горячкой, Ефимов исполнял обязанности командира роты. Клеркер, оставшийся без пальцев, замещал его, насколько это было возможно, а так все офицерские обязанности выполняли унтеры. И я в том числе.

На офицерский горжет я даже и не рассчитывал. Строгий выговор отодвигал меня далеко назад в очереди, а в полку и так хватает сержантов и фельдфебелей, служивших по двадцать лет.

Во время отхода меня снова вызвал к себе премьер-майор. Поздним вечером, когда вся армия уже устроилась на ночёвку.

Рамзай, впрочем, не спал, обложившись бумагами, и моё появление с докладом проигнорировал. Пришлось ждать, пока он соизволит дочитать очередной документ.

— Гусев… Подумал я, что с твоими дезертирами сделать, — сказал Рамзай. — Вернее… Он же не к пруссакам сбежал, и не с поля боя, значит, не дезертир.

— Он позицию оставил, из-за него брешь открылась. Люди погибли, — хмуро сказал я.

— Верю, — кивнул майор. — Но по бумаге это не дезертирство. Стало быть, обойдёмся без суда, разберёмся сами. Тысячу палок каждому, и всё, за пьянство при неприятеле и самовольную отлучку. Не на марше. Когда встанем где-нибудь.

Обычно я даже слушать не мог про шпицрутены, сразу подкатывало отвращение, тошнота. Но в этот раз я не испытал ничего.

— Теперь доношение, — сказал Рамзай, извлекая из стопки бумаг тот самый лист.

Так и не спалил, сукин сын. Мне, к счастью, хватило выдержки, чтобы промолчать.

— Не было никакого доношения, — сказал майор, бросая лист в пламя жаровни.

Я смотрел, как обугливаются края, как разгорается весёлое пламя, но никакого облегчения не испытывал. Где одно — там и другое. Рамзай, кажется, эти мои мысли уловил.

— Он, конечно, может снова донести, — сказал он. — Но уже под своим именем, как наказанный за пьянство солдат, и за каждое слово отвечать придётся. И всё же провоцировать не надо, понял меня?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Вот и хорошо. Ступай, — сказал Рамзай и поворошил пепел маленькой кочергой, так, чтобы ничего от листа не осталось.

Больше он меня не вызывал и ни о чём со мной не разговаривал, а Никифору и его двоим товарищам по несчастью предъявили обвинение в самовольном оставлении позиции и пьянстве, с отсрочкой наказания на неопределённый срок.

Армия же шагала прочь от Цорндорфа и Кюстрина, с каждым шагом отдаляясь от прусских владений. Снова начались бесконечные бестолковые манёвры, долгие днёвки, контрмарши. Я помогал Ефимову управляться с ротой, вернее, управлялся сам, пока тот валялся в обозе пьяный или страдал с похмелья. Как только настоящая опасность отступила, он снова запил, почти каждый день требуя от меня то написать подробный рапорт о действиях роты, то составить новую ведомость, то объяснить порядок караульной службы.

Я отвечал на все вопросы и выполнял все эти дурацкие задания, полагая, что поручик Ефимов просто докапывается до меня из личной неприязни.

Покуда меня не вызвали в батальонную канцелярию, где, кроме Рамзая и Ефимова, присутствовали все офицеры батальона, в том числе тяжело раненый Далевский, которого принесли на носилках. Я недоумевающе смотрел на них, они же смотрели на меня оценивающе, как на молодого жеребчика на ярмарке, разве что в зубы не заглядывали.

— Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл! — произнёс я.

— Радуйтесь, сержант, — холодным тоном произнёс Рамзай. — Принято решение о вашей аттестации на чин прапорщика.

Я на секунду опешил, но быстро вернул себе самообладание.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие, — уставной формулой ответил я, заметив, впрочем, что решение принято только об аттестации, а не о производстве в чин.

Майор поворошил бумаги на столе, некоторые из них были мне уже знакомы.

— Не осрамите высокое звание, а, сержант? — ухмыльнулся Рамзай.

— Никак нет, не осрамлю, — ответил я.

— Ну вот и посмотрим сейчас… — пробормотал он, начиная читать справки и реляции. — Храбр, в команде исправен, грамоте учён… Так, это Гросс-Егерсдорф… При осаде Кюстрина капральство отличилось… Ага, вот и шуваловские благодарят… Лично, между прочим!

Я стоял смирно, почти не дыша. Лишь бы дебет с кредитом сошлись, а то взысканий у меня тоже как у дурака фантиков.

— Возражения у кого-нибудь имеются? — спросил Рамзай.

— Не возражаю, — тихо сказал Далевский.

— Возражений нет, — сказал Клеркер.

— Поротый, — сказал Ефимов. — Самоуправством своим известен.

Остальные офицеры промолчали или помотали головами, выступая скорее массовкой. Решать не им.

— Поротый… — хмыкнул Рамзай. — Драчлив, самовластен… Человек нраву буйного, самовольный и начальству неподобный, так, Гусев?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— А как же усадьба панская? А приказ господина поручика? От знамени отделился? — криво улыбнулся майор.

Я промолчал. Ответить было нечего.

— А вот ещё от профоса справочка, — сказал премьер-майор.

Я похолодел, вспоминая слова Затевахина об «одной верной бумаге».

— Гаврилюк разжалован, Гусев капральство получил. Климов убит. Белов убит. Гусев сержанта получил. Одно происшествие за другим.

Выходило так, что я строил себе лестницу наверх из чужих смертей и несчастий. Отчасти так оно и было.

— Ваш вердикт, господа офицеры? — спросил Рамзай.

— Командовать способен. Подчиняться — нет, — сказал Ефимов.

Остальные высказались примерно так же.

— Идите, сержант, далее ваше присутствие не требуется, — отпустил меня Рамзай.

Я вышел, как оплёванный, не сказав ни слова.

Марши и манёвры продолжались, я и думать забыл об этом вызове, хватало других дел, держать роту в узде куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Через пару недель, когда полк встал на постой в очередном прусском городке, нас выстроили на убранном поле для объявления приказов. Я стоял на фланге, приглядывая, чтобы никто не болтал в строю, и краем уха слушал, как старых рядовых производят в капралы, а старых сержантов — в обер-офицеры. И даже не услышал, как полковой адъютант зачитал мою фамилию. Опомнился, только когда Григорий толкнул меня локтем в бок.

— … за оказанное в баталии отличие, исправное содержание команды и спасение артиллерийских орудий, произвести в прапорщики…

Я шагнул вперёд из строя, даже не веря, что это происходит со мной. Но медный горжет и шпага оказались вполне реальными.

— Займите своё место в строю, господин прапорщик, — холодно сказал Ефимов.

На миг я растерялся, позабыв, где должен стоять прапорщик, но быстро сориентировался. Иваныч маякнул из строя.

Я встал на новое место, чувствуя, как бешено колотится сердце, адъютант продолжил зачитывать новые назначения, но я его уже не слушал.

— Поздравляю, ваше благородие, — тихо окликнул меня Иваныч.

— Поди к чёрту, какое я тебе благородие, — зашипел я.

— Самое что ни на есть благородное, — широко улыбнулся старик. — Теперь иначе никак.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.