Хорошие мысли кому попало в голову не приходят. Мысль ищет такую голову, которая, во-первых, сможет ее оценить. Во-вторых, сможет ее реализовать. В-третьих, не свихнется. Правда, мысли иногда ошибаются и приходят в голову неподходящим людям. От этого все беды.

Но наша мысль была умненькая девочка.

Она долго-долго летала вокруг Земли, выбирая, куда бы ей приземлиться, и выбрала не блаженные Штаты, не жаркую какую-нибудь Малайзию, а Санкт-Петербург. В Петербурге был в ту пору медовый сентябрьский вечер, сумерки и огни, листья всех оттенков, вихри ветра. Мысль приземлилась, осмотрелась и отправилась выпить пива в бар «Корсар», что на улице Малой Морской. Там она заказала себе пива и завертела головой по сторонам. По стенам были развешаны картинки с пиратами, нарисованные карандашом и как бы потрепанные. Бар заполнялся народом.

В центре зала играл гитарист, которого звали Ян Владиславович Веселуха.

Вокруг него светился воздух благородным дымным ореолом, и сиял он, и почти не двигался, только руки ходили, одна — по грифу, левая, а другая, правая, так била-молотила вверх и вниз, словно бы Веселуха зверька какого мучил. Яну Веселухе было на вид лет тридцать пять, хотя на самом деле гораздо больше. Есть слова: «хорошо сохранился», но только Веселуха — не хранился.

Веселуха играл на гитаре вещь собственного сочинения, она называлась «Венецианский карнавал» и звучала по-разному в зависимости от настроения исполнителя. В тот день уже первые три аккорда прозвучали как «хрясь! и-эх!», и дальше пошло лихо. Гитарист с лютым мастерством вдавался во все завитки, кидало его в синкопы — жаркий нрав был у этой музыки, но при этом сам-то Ян Веселуха сидел как влитой, не тряс сивыми волосами с металлическим отблеском, не откидывался назад.

— А кто такой Ян Веселуха? — спросила любопытная мысль у Мирового Ума.

— Физик, — ответил ей Мировой Ум.

— А почему же он тогда играет в баре на гитаре? — удивилась мысль. — Он что, плохой физик?

— Перекрестись, он отличный физик! Он гениальный физик, если хочешь знать. Ему в голову приходили такие мысли!

Здесь было названо с полдюжины довольно известных в физических кругах концепций. Мысль зарделась; ей бы, конечно, хотелось оказаться в такой хорошей компании, но ее смущала практическая сторона дела.

— Меня смущает практическая сторона дела, — пискнула мысль, положив ножку на ножку. — Ведь если он — гениальный физик, а сам играет в баре на гитаре, значит, он русская рохля и не может извлечь прибыль из своего гения. Мало нашего брата сгинуло в безвестности, приходя в голову таким дуракам?

Веселуха играл, волнами расходились от него металлические вихри. Гитарист как будто был центром помещения, а вокруг вращалась вся окружающая жизнь, с вкусными запахами, салатами и разными людьми.

— Он не рохля и не дурак. Просто его лавочка прогорела, — ответил Мировой Ум. — А в баре на гитаре он тоже не просто так играет. Ты послушай.

Мысль вслушалась: от «Венецианского карнавала» хотелось пить дорогое вино и тратить деньги — в самый раз для бара. Бились рыбы в темных омутах, и герцог приводил свои войска в долину, и молния из тугих жарких туч била в ненасытную землю.

— Он что, всегда был таким?

— Его сделали профессором в двадцать восемь лет. В советское время продавцы в магазинах приносили ему со склада все, что там было. Женщины встают в позу, только завидев его на пути, — расхваливал Мировой Ум.

— Ну-ну, — хмыкнула мысль. — Тоже мне! Это ведь не он, а его мысли!

— Нет, дорогая, это его душа.

Мысль положила острые локотки на стол и вздохнула. Если все обдумать, то человек-то весьма и весьма сомнительный. А если не обдумывать, то теплые серые волны с серебристыми искрами, и хоть на Колыму за ним готова.

— Ян Веселуха. — повторяла она. — Ян Веселуха. Разве это русское имя — Ян?

— Ты, кажется, придираешься. — хохотнул Мировой Ум

— Ладно, а чем конкретно он занимается в физике? — спросила мысль.

— Временем, — ответил Мировой Ум и отключился.

Но ведь время — не стихия, не субстанция. В нем, как в доме, живут люди. Время не накормишь музыкой, даже такой благородной и уверенной. Время не зальешь светом призрачным. Нужно решить трижды триста задач и построить железный замок на бетонном острове. Об этом думал Веселуха, глядя своими серыми глазами на ночь, этого он желал всем сердцем, и грозная лилась музыка с его струн, как будто свежим и дымным ветром в грозу веяло. Вечер делался гуще и пьянее, и даже пираты на картинках опьянели — валялись под столами и прижимались к пушкам да мачтам. Снаружи был заманчивый и медовый сентябрьский вечер.

А мысль слушала его, и пила пиво, и закусывала мало.

Наконец, ночь вступила в свои права, народ разошелся. Свечи все потухли у картинок, и пираты стали в темноте творить свои пиратские непотребства (блевать на палубу, склонять головы на продажные груди).

Мысль поняла, что через секунду будет поздно. Она поднялась с дубовой лавки, оплатила счет, кинулась за Веселухой вслед и влетела ему в правое ухо.

Так по пьянке связала она свою судьбу с этим человеком, о чем не раз потом жалела.

— Ага, — сказал Веселуха в восторге, остановившись и глядя вверх, — зуб даю на холодец, что мне пришла в голову замечательная мысль. Теперь бы ее не просрать.

А мысль-то была, на взгляд неискушенного человека, довольно прозаична, и ничего в ней не было, казалось бы, сверхъестественного. Это была идея прибора для определения редких и рассеянных элементов в любом составе — твердом, жидком или газообразном, по излучению, которое исходит от этих элементов. Словом, не более чем новый тип рентгеновского флуоресцентного аппарата, простого и бесхитростного, с присущими ему рентгеновской трубкой, кристаллической дифракционной решеткой, отбирающей определенные виды излучения, и детектором, регистрирующим импульсы, исходящие от объекта излучения. Все это, плюс сам объект излучения, будь то вода, фальшивая банкнота или речной песок, должно было иметь взаимное расположение. Вот и все; мысль была, конечно, хорошая, она даже вполне тянула на изобретение. Но приди она в голову не Веселухе, а кому-нибудь другому, нечего было бы про нее говорить.

— Записывать! — скомандовал громким шепотом Михаил Николаевич Рябинин, лучший друг Веселухи. — Записывать, тять-перетять, ыть твою ллять! Где бумажка! Карандашик! Писать давай!

— Зачем писать, — хрипло отозвался Веселуха. Они шептались, чтобы не разбудить многочисленных детей Рябинина, а также жену и тещу, спавших тут же. — Давай сначала дернем по маленькой.

— Нет, давай писать! — голос Рябинина сорвался на суворовского петуха. — Пор-рядок должен быть, сять-пересять!

— Писать не будем, — пререкался Веселуха, — в Англии конституция неписаная, и вообще, все хорошее — неописуемо, а мысль изреченная есть ложь. Вот ты напишешь, и главное мы потеряем.

— Что же надо сделать, чтобы его не потерять? — ядовитым шепотом осведомился Рябинин.

— Закрепителя дернуть! — просипел Веселуха.

Рябинин выпустил изо рта клуб дыма и потушил окурок о купидона, голубевшею во мраке на столе. Он жил в большой комнате на шестом этаже в старом доме, а кресло, в котором теперь сидел Веселуха, было еще старее, чем дом, — в том кресле сидел еще предок Рябинина, угодивший при Бироне на плаху «за справедливый нрав» (за интриги и заговоры).

— Ты оффуел, — зловеще прошипел Рябинин, шаря по столу обеими руками в поисках карандаша и бумажки. — Тебя Родина не простит!

— Мастерство не пропьешь, — возразил Веселуха.

Наконец искомый карандашик был обретен; Рябинин стиснул его и принялся при неверном свете фонаря, на подоконнике, заносить концепцию Веселухи на бумажку. Так прошло десять минут; потом Рябинин вгляделся в написанное и чертыхнулся.

— Ну че, не нравится? — ехидно прошелестел Веселуха из недр кресла. — Я предупреждал, что так будет. Давай, неси закрепитель.

Рябинин ничего не ответил; он молча встал; пятеро детей, теща и жена посапывали в разных концах комнаты.

Поутру Рябинин долго будил заспанных детей и обливался с ними холодной водой. Он воспитывал их по-суворовски: учил, где какой музей и памятник, а за промахи бил липовой ложкой по лбу. Потом он тяжело вздохнул

В кабинете стлался слоями синий дым; Ян Владиславович сидел в кресле, утомленный, и пил темное пиво. Рябинин опять смущенно вздохнул и сел рядом.

— Ну, это, в общем, — сказал он. — Мне как бы на работу надо. Ты заходи, если что...

Веселуха поднял брови.

— На какую работу? Ты же теперь со мной работаешь.

— Так это же мы так, — удивился Рябинин. — Чисто теоретически.

Вчерашнее вспомнилось ему, как смутный сон: чем-то они вчера тут баловались, пили, плясали по кабинету. Какую-то красивую задачку решали.

— Ну, нет, — сказал Веселуха спокойно. — Понимаешь, я чувствую, что... — Веселуха щелкнул пальцами — Ну не могу я бросить такую красивую идею. Физически не могу. Жалко. Идея-то перспективная, я чувствую. — Веселуха залпом допил пиво и убрал бутылку, — понимаешь, я чую в ней что-то важное, с большими последствиями для... в общем, давай попробуем? А там посмотрим...

— Нет, ты точно оффуел, — сказал Рябинин жалостливо. — Мало тебе было одного раза? До сих пор долги платишь.

— Да ну! — махнул рукой Веселуха. — Тот раз не считается. Это же просто цех на заводе был. Завод гигнулся, а этот цех я вытащил. А тут, — Веселуха хлопнул руками по ручкам кресла, — ничего! Ровное поле!

— Вот именно, что поле, — пробурчал Рябинин. — Что тебя так восхищает? Нет уж, — твердо заключил он, — у меня пятеро детей и предки-дворяне, извини, друг, но тебе придется обойтись...

Конец предложения застрял у Рябинина в горле.

Он увидел в зеркале себя, постаревшего на двадцать пять лет, седого и бессмысленного. Вокруг метались печальные листья. Суровое время, если потерять тебя, то и сам в тебе затеряешься! Если убить тебя, то и ты нас убьешь. На что опереться? Какой дом построить, чтобы успеть тебя понять?

— Мы прогорим, — сварливо сказал Рябинин. — Тебе-то наплевать, а у меня дети малые. Я научу их танцевать румбу, выведу на Невским и скажу: «Люди добрые! Веселуха втянул меня в ужасную авантюру, обаял, завязал мне глаза, и вот теперь мои дети вынуждены кормить своего нищего предка».

— А я, — упоенно подхватил Веселуха, — буду сидеть в смрадной яме и питаться шкурками от картошки, которые мне будут бросать добрые люди.

— И все это — ради идиотской идеи, которая нагло втемяшилась нам в голову.

— Ради какой-то дурацкой мысли, которую мы из милости подобрали.

— И дали похмелиться.

— Все, хватит, — прервал его Веселуха, — пошли искать деньги.

Но деньги на дороге не валяются. И не всякий умеет извлекать их из окружающей среды. Не всякому дано снимать пенки с дистиллированной воды. Гений Веселухи и золотые руки Рябинина ничего не смогли бы тут поделать. Тут нужен глаз-алмаз, темное прошлое и неслучайные связи.

Необязательно? Но желательно...

— А не позвать ли нам Сашу Лукина? — сказал Веселуха небрежно.

Рябинин хихикнул.

— Так он к тебе и пойдет. Он же у нас банкир, — в это слово Рябинин влил много горькой иронии, и недаром.

Когда-то Александр Петрович Лукин был неплохим физиком. По мнению Рябинина, его уход в бизнес был предательством родного выпуска и всей физической науки. «Шустрый!» — с ненавистью говорил Рябинин. С такой ненавистью не говорят о чужих — только о своих, родных

— Я тебе еще раз говорю, что он к нам не пойдет, — терпеливо объяснил Рябинин. — Он не тот человек.

— Какой он человек, нам неважно, — молвил Веселуха. — Но он разбирается в финансовых потоках.

Труднее было бы найти вещь, в которой Лукин не разбирался. У этого человека было шило в одном месте. Он, как летучий Меркурий, опылял все темные сделки Севера и Запада. Четыре дня назад он пил водку с одним из сотрудников Комитета Бесценных Бумаг по случаю погашения облигаций городскою долга, и тот проболтался, что «на границе слышен шум моторов, виден блеск вражеских касок», — в общем, «все хорошо, да что-то нехорошо». Лукин нервно потер шею (галстук начинал натирать) и на следующее же утро сбежал с номинального места работы, заметая следы зелеными деньгами. Теперь Лукин сидел в кафе, положив ногу на ногу, облегченно отдувался и читал в газете «Спекулянтъ» про то, как всех его начальников схватили, повязали и пришили им уголовное дело. А с него спрос какой? Он человек маленький.

Лукин пил кофе, мир виделся ему в радужных красках. Рядом с ним лежал его маленький телефончик. «Интересно, кто первый меня перекупит? — думал Лукин. Он прикидывал свою будущую зарплату и сдувал пылинки с ботинок. — Ну, кто там звонит? Кого Лукин осчастливит своим беспокойным гением?»

— Здравствуй, Лукин, — сказали в трубке. — Это Ян Веселуха.

— А, да! — схватился Лукин. — Привет! Как ты там? Живешь?

— Ты мне нужен, — сказали на том конце. — Иди ко мне работать.

— Счас, — ответил Лукин легкомысленно. — Шнурки поглажу. А как ты догадался, что я безработный?

— Нутром почуял, — сказали там. — Ну, приезжай ко мне, обсудим!

— Ладно, — сказал Лукин, — давно не виделись.

Вспомнить, думал он беспечно, друзей, может, чем помочь. Ведь есть же на свете люди, которые... Как ему сейчас обрадуются! Зазавидуют. Ну, он не будет хвастаться. С этими мыслями мелкий жулик Лукин и вошел: Веселуха и Рябинин сидели за столом и смотрели на Лукина жалостливыми взглядами.

Лукину стало несколько не по себе.

— Пришел, — приветствовал его Веселуха. — Выперли из банка-то?

— Да я, собственно, там и не работал, — почему-то смутился Лукин.

— Выперли, — заключил Веселуха. — Безработный теперь. Кушать хочешь?

— Сколько дней не ел? — Рябинин посмотрел Лукину в глаза. — Только честно!

И навалил банкиру на тарелку килограмм тушеных овощей.

— Ты что, я столько не съем!..

— Идиот! — вскричал Веселуха. — Ему нельзя столько, он же голодал. Еще станет плохо по первости-то.

Лукин вертел головой и ничего не понимал. Шутки он тоже любит, но, похоже, эти ребята не шутят.

— Ладно, — продолжал между тем Веселуха, — ничего, поработаешь у нас, оклемаешься.

— Где — у вас? — спросил Лукин машинально и выпил водки.

— У меня на фирме, — заявил Веселуха. — Не вздумай отказываться! Я знаю, что ты гордый, но мы же не милостыню тебе подаем, ты нам на самом деле нужен. Ведь ты все-таки финансовый гений. Хорошо знаешь, где какая рыба и почем. Мы, конечно, не сможем платить тебе много, но на первых порах на еду хватит...

— Мама! — вскричал Лукин. — На какую еду!

— Ни какую захочешь, — пожал плечами Рябинин.— Вкус вкусу не указчик; один любит арбуз, а другой свиной хрящик.

И всунул Лукину в рот большой кусок. Тот почувствовал легкое головокружение.

— Вы что-то не так поняли, — попытался он поведать сквозь мясо. — Я не голодаю, и мне ничего от вас не нужно...

— Зато нам нужно, — сказал Веселуха. — Очень нужно.

Лукин проглотил кусок и посмотрел на Веселуху.

— Ты что, серьезно?.. — вымолвил он. — Ты... меня... приглашаешь работать к себе на свою маленькую дерьмовенькую фирмочку?

— Ее еще нет, — возразил Веселуха. — Почем ты знаешь, что она будет дерьмовенькая? Это зависит в том числе и от тебя. Нет, ты, конечно, можешь по-прежнему делать деньги из воздуха и бросать их на ветер. Но я советую тебе, просто ради прикола, попробовать поработать на реальный сектор.

Лукин расхохотался от души.

— Нет, Веселуха, — вымолвил он, в глазах его почему-то прыгали искры, — ты все-таки идеалист. Сейчас я все брошу... и пойду на тебя работать!

Он так сыто хихикал — поел на чужой счет, — что Рябинин от горькой зависти только крякнул.

— А спорим, что пойдешь? — сказал Веселуха. — Зуб даю на холодец, что пойдешь. И прямо сейчас.

Это было фирменное Веселухино словцо, обозначавшее полную и абсолютную уверенность.

— Что, шантажировать меня будешь? — засмеялся Лукин.

— Зачем?! — легкомысленно вытаращил глаза Веселуха. — Силой доводов, так сказать, э-э... красноречием исключительно.

Лукин хихикнул еще два раза. Веселуха подсел к нему поближе, доверительно к нему обратился и начал неожиданно грустным и хриплым, прямо-таки замогильным голосом:

— Неправильно ты живешь, Лукин. А знаешь, почему? Не потому, что ты мелкий жулик. И не потому, что аморальный тип. Нет, не поэтому. А потому, что руки твои не знают никакого ремесла. Ты не видишь того, с чем имеешь дело. Столяр видит свои кресла, садовод — выращенную картошку, футболист — мяч. А ты пинаешь воздух, окучиваешь пустоту, тешишь дырку. И сам ты есть отверстие мира, черная дыра, прогрызенная во времени. Я хочу оплодотворить твой талант реальным делом, применить тебя — может быть, ты оценишь, сколь много удовольствия может приносить такая работа...

Так или примерно так говорил Веселуха, и, конечно, никогда в жизни не убедили бы эти слова Лукина, если бы их говорил кто-нибудь другой, или если бы он видел их написанными в книге. Он бы просто не стал их слушать или читать. Но Веселуху Лукин слушал очень внимательно, опустив голову, как пришибленный. Ян Владиславович брал его за шкирку и волок с собой, сделать Лукин ничего не мог.

— Р-р-р, — тихо рычал он, как щенок.

— ...только полный придурок, — твердо и жизнеутверждающе заключил Веселуха, шмякнув кулаком по ладошке. — Лукин, мне кажется, ты злишься. На кого?

— Какого черта! — завопил Лукин. — Я тебе покажу! Я тебя на деньги кину! — пообещал он. — Тиран! Фокусник!

— Постой, он что, согласен? — не поверил Рябинин.

— Согласен! — разорялся Лукин. — Ему только дай — он на весь мир такое «согласие» наведет, помяни мое слово, Миша! Шпана с Мальцевского рынка!..

— А ты старушка-процентщица, — высказался Веселуха. — И вообще, оставим в покое личности, давайте лучше выпьем.

Выпить Веселуха был не дурак, особенно любил хорошие крепкие напитки — дрянь не пил, разбирался, и посмотреть на него было приятно: как он незаметно крутил рюмку за ножку, как вдыхал аромат, — и обсудить умел, впрочем, без снобизма.

— А, пирог! — закричал Рябинин радостно. — Здравствуй, Ирочка.

Это вплыла в комнату мадам Веселуха, в руках у нее был фирменный пирог с грибами. Но не за хозяйственность выбрал ее Веселуха, а за редкую красоту. Женщин Ян Владиславович обожал, но не уважал, может быть, потому, что они всю жизнь складывались перед ним в штабеля. Мадам Веселуха была на семнадцать лет моложе мужа, и это была его третья законная жена. Он подобрал ее, пацанку, провинциалку, на кафедре, как бриллиант в куче мусора, приодел, обучил хорошим манерам. Впрочем, мадам Веселуха была далеко не дура — в жизненном смысле.

— Да, это я, — сказала она кокетливо. — А почему вы сначала пирог заметили, а потом меня?

— Натурально, потому что он был впереди, — пошутил Веселуха. — Ира, пить будешь?

— Нет, пейте на троих, — отказалась мадам Веселуха.

И они выпили, и снова налили, и потом, ближе к полуночи, Веселуха взял гитару и под плеск осенних струй (ливень, холодный и рыжий, бил в окна, стоял стеной) сбацал что-то неровное, с оттягом, с синкопами — не то джаз, не то мазурку, а Лукин, который с горя напился, сплясал с мадам Веселухой на столе, среди хрусталя, прищелкивая пальцами.

«Это я-то дырка! — злопамятно думал он. — Ну, Веселуха, погоди, узнаешь ты у меня».

Ах, ночь петербургская, осенняя ночь! Листья слетают, сумерки тают, птицы кричат и витают. Грибами пахнет, сыростью постельной да банной одурью похмельной, в потемках приглядной. Бледные лица во тьме, как рубахи, груди волнуются, как море, в землю впивается горький ливень, сбивает с деревьев листья. Очень просто в такую ночь некоторые выпускают душу полетать — а она и не возвращается... держите крепче, закусывайте, жгите свечи.

Ах, ночь петербургская — печальная ночь. Прочь, ступай прочь!

В осенних думах восседал Ян Веселуха на столе с ногами, держа в руке бокал молодого божоле. В кресле скрутился калачиком господин Лукин, рассчитывая, сколько будет стоить аренда самого дешевого помещения. На полу, среди раскиданных цацек и болтов, сидел растерянный Рябинин и крутил носом.

— В чем дело? — спросил Веселуха.

— Кристалла нет, — объяснил Рябинин.

Кристалл для прибора был главнейшее дело. Без него можно было и не заморачиваться.

— Что, на весь Питер ни одного кристалла фторида лития? — не поверил Веселуха. — Что-то ты мне голову морочишь. Не может быть.

— Нету, нету, — отозвался Лукин из кресла. — Я весь город обегал. Ни на рынке, ни в супермаркете — нет. Даже в частных коллекциях нет. Увы.

И они уныло поникли головами. Веселуха прислушался к завыванию ветра, всмотрелся в осенний сумрак за окном и подумал: «В такой день хорошо играть свадьбы и заключать контракты». Плакать же в такой день совершенно ненужно и даже вредно: Нева может выйти из берегов. Веселуха вскочил со стола, взял длинную веревку, намотал ее на пояс и призвал:

— За мной.

Навстречу ветру ехали они, по набережной и через мост; Петропавловская крепость встала перед ними огромным хищным зубом; служитель пустил их внутрь, и они молча, только отдыхиваясь, дошли до самого верха. Дальше лестницы не было и балки кончились.

— Если друг оказался вдруг, — сказал Веселуха, стягивая пояс веревкой. — Первый я, за мной Рябинин, Лукин третий.

Шпиль был мокрый и скользкий, он сужался. Несмотря на дикий ветер, с подветренной стороны на Веселуху село три стойких комарихи и пили кровь. Болото внизу колыхалось и вздымалось, гнулись травы, зрели решения, ехали машины. На булыжной площади стояли, взявшись за руки, дети Рябинина, глядя вверх.

— Я наверху! — крикнул Веселуха, перекрывая гул ветра. — Начинаем!

— Пошел! — крикнул Рябинин Лукину.

Трое отлипли от шпиля и на истошном ветру завопили в три голоса на всю Россию:

— НУЖНЫ КРИСТАЛЛЫ ФТОРИДА ЛИТИЯ!

Вздохнули — и по новой:

— НУЖНЫ КРИСТАЛЛЫ ФТОРИДА ЛИТИЯ!!

На три голоса, за скользкий шпиль цепляясь, голову запрокидывая.

— НУЖНЫ КРИСТАЛЛЫ ФТОРИДА ЛИТИЯ!!!

Но не давала ответа Россия на запрос их неистовый и серьезный. То ли не было у нее кристаллов фторида лития, так нужных для дифракционной решетки нового прибора, то ли просто занималась она своим делом. И Рябинин повис на своей веревке, сокрушенно цыкая зубом, а Лукин пнул шпиль носком ботинка, а дети Рябинина внизу сели, взявшись за руки, на булыжник, — но не сдался Ян Веселуха. Он мотнул головой и заорал один — злобно и вдохновенно:

— Эй, вы! Срань болотная! Ишаки отвязные! Это ваш последний шанс продать ваши хреновы никому не нужные кристаллы фторида лития! Если я и соглашаюсь купить их у вас, то только из сожаления к вам, потому что больше дураков вы не найдете! Я жду три секунды и слезаю!

И вот тогда где-то всколыхнулись верхи бурьяна, забулькало болото, и раздался голос — слабенький и вроде женский:

— Ну бяритя, бяритя! приезжайте! так и быть, придадим! есть у нас алии кристалл, мы им агурцы саленыи придавливаям!...

— Мы должны говорить не о том, что нужно нам, — понял Веселуха, — а о том, что нужно нашему партнеру

Лукин только головой покачал. Ян Владиславович удивительно быстро делал выводы

— А теперь нам нужен кредит доверил, — сказал Веселуха. — Ты, Лукин, лично что можешь предложить? Ничего? Тогда зачем мы тебя держим?..

— Не так скоро, — сказал Лукин, вытряхивая комаров из ушей. — Есть у меня одна затейка... Только не удивляйтесь и не мешайте мне.

— Глупо, — пожал плечами Веселуха. — Кто и зачем будет тебе мешать, если ты принесешь нам деньги?

— А если это беззаконие? — вмешался Рябинин, враждебно глядя на Лукина.

«Разделяй и властвуй, — подумал Веселуха, — совок и жулик в товарищах».

— Если беззаконие, — сурово сказал он вслух, — тогда... деньги отберем, а тебя, Лукин, сдадим в ментовку.

Надушенный и одетый в хорошее пальто, Лукин стоял посередине Сенной площади, поигрывая золотой цепочкой. На цепочке, проносясь у него над головой и навевая крылами сон и мрак, носилась над городом гигантская моль, огромная и серая — страшная.

— Дамы и господа, — вещал Лукин без выражения, — объявляется скупка зимних вещей на прокорм гигантской моли. Данный вид потребляет в день: шуб норковых шесть единиц, полушубков овчинных десять единиц, шапок-ушанок мужских семьдесят пять единиц...

Собирался народ; менты с интересом поглядывали; скинхеды таились у стенки. Пара пропитых субъектов уже успели сбегать домой и толкнуть свои полупердончики; моль радостно приземлилась, сожрала мех и взмыла опять, натягивая цепочку.

— А что она будет есть, если не хватит? — спросила какая-то любопытная старушка.

Менты прислушались.

— Может напасть, — равнодушно сказал Лукин. — У нее вообще-то яички отложены. Скоро потребность увеличится.

На атом месте менты решили вмешаться.

— Гражданин! — скапали пни, обступал Лукина. — Давайте со своей молью куда-нибудь за город.

— За город никак нельзя, — сказал Лукин, — поскольку моль требует ухода, горячей воды и центрального отопления. Она нежная. И яички. А если по вашей вине моль умрет, — Лукин отступил на шаг и значительно поднял голову, — у вас будут крупные неприятности в связи с трехсотлетием города.

— Ты что ее, мужик, на трехсотлетие Петербурга откармливаешь? — поразились менты.

— Да, — ответил Лукин, — на ее крылья будет нанесена карта города, а в зубах она должна держать якорь. Но вы же видите, что насекомое живет впроголодь. Уже пыльца с крыльев осыпается.

Менты в замешательстве переглянулись, и Лукин понял, что его дело восторжествует.

Вечером того же дня губернатор кричал на подчиненных:

— Смотрите у меня! Вы там мне трехсотлетие не компрометируйте! Я ведь все вижу, как вы с животными обращаетесь! Чуть моль праздничную не уморили, позор какой!

Под моль было списано много денег из бюджета; вечером того же дня Лукин, по обоюдному согласию, пристрелил тварюгу из охотничьего ружья.

— Мысль была ничего, — одобрил Веселуха, — но хороши такие мысли только для эпохи первоначального накопления. И ты мне, титан Возрождения, больше эдак не крути! Знаем мы твои «надежные схемы».

— Не буду, — поклялся Лукин, а сам подумал: «Ты меня еще узнаешь, Веселуха!».

Шел первый снег — какое сладкое время для свиданий, для сделок, для конфликтов, для переворотов. И ведь знаем мы, петербургские жители, что не бывает в октябре настоящей зимы, что еще снег смоет черными дождями, но как хорошо бывает и как приятно, когда вдруг, замедляя темп, осадки начинают не капать, а вот именно оседать...

В эти дни Веселуха метался на собаках по Петербургу, пытаясь заключить первый контракт. Срок кредита подходил к концу, в конце декабря маячила смрадная долговая яма. Снежинки падали на красный язык Яна Владиславовича; его волосы цвета светлого металла стояли дыбом, и пригладить их не было никакой возможности. Веселуха источал чистейшее обаяние, он влиял, скакал и интриговал, но директора заводов были и сами не промах. Они подсидели красных директоров, они грабили некогда на большой дороге, учились в бизнес-школах и начинали позорными подметалами. Некоторые из них делали по четыре ошибки в слове из трех букв. Поэтому разговаривал с ними Веселуха так.

— Вашему заводу нужен рентгеновский флуоресцентный? — рявкал он.

— Зачем он нам? — кисло морщились эти консерваторы.— Мы же пластмассовые игрушки делаем.

— Будете смотреть, — гремел Веселуха, — чтобы в пластмассу свинец не попал, а то детки будут ее грызть, помирать, и ваши игрушки никто не будет покупать. А на вас все будут показывать пальцем и говорить: «Вон идет директор завода, который не знал, что в пластмассе был свинец».

Директора обалдевали от такого напора. В кабинете становилось нечем дышать. Веселуха бил графины с водой об пол. Директора чувствовали себя обязанными что-нибудь для него сделать. Мокрый молочный снежок засыпал лениво весь Питер сверху донизу. Страсти разгорались.

— Тут нам прибор какой-то хотят всучить.

— Что за прибор?

— Рентгеновский флюоресцентный спектрометр.

— А он нам что, жизненно необходим?

— Да на хрен он нам не нужен. Просто позвони им и скажи: «На хрен нам ваш спектрометр? Он нам не нужен». И они отстанут. Просто позвони им и скажи.

И вот Веселухин телефон наконец зачирикал. Веселуха долго слушал, что по нему сообщают, а потом ответил «Да», положил трубку и небрежно молвил:

— Господа... Мне кажется, у нас наклевывается контракт.

— Вот как! — удивился Лукин.

Он уже сторговал себе приличное местечко в одном из банков и уже воображал себе, как он скажет Веселухе: «Спасибо тебе за доверие».

— И что? — спросил Рябинин жадно. — Мы что, повезем прибор прямо им? Нет, пусть сами приходят! Прибор хрупкий. Пусть приходят сюда. Я не повезу прибор, нет, не повезу...

— Ишак ты отвязный, — нежно сказал Веселуха.

На следующий день они повезли прибор заказчику. Накануне долго торговались о цене. Веселуха исходил из себестоимости, Лукин — из рыночной цены, а Рябинин пытался сочинить цену «по совести». Наконец; все было решено, и вот они поехали на «Ауди» Лукина (Веселуха свою девятку продал) к заказчику.

Лукин вел хорошо, но немного резко. Веселуха сидел рядом и непрерывно курил, Рябинин трясся сзади, держа на коленках прибор, как котенка. Вот вдали показались огни завода-заказчика. Их встретил главный инженер. Веселуха взмахом руки пригласил Лукина и Рябинина: те аккуратно внесли прибор и поставили его на стол.

— Ой, какой маленький! — умилились лаборантки. — Спектрометры обычно — у-у-у!

— Двадцать четыре килограмма, — сказал Рябинин смущенно.

— А обеспечение ему какое? — поинтересовались программисты.

— Обычный ПК, — пожал плечами Рябинин.

Он стеснялся, но Лукин задал тон:

— Без разрушения и порчи образца! — вскричал он.

— Погрешность до пятого знака по всем элементам! — подхватил Рябинин.

— Сто анализов в сутки!

— Прост до неприличия!

— Работать может даже обезьяна!

Так они распинались; характеристики у прибора были и впрямь исключительные, поверить такому всегда трудно: не обманывают ли нас? Народ переглянулся; тогда к столу вышел главный инженер, хлопнул по крышке прибора ладонью (Рябинин вздрогнул) и спросил веско, глядя Веселухе в глаза:

— Хорошо, а на Западе сколько стоит такой прибор?

Народ затаил дыхание. Ян Веселуха вежливо ответил:

— Наш прибор не имеет аналогов ни в России, ни на Западе...

Все выдохнули и посмотрели на прибор с благоговением, а главный инженер, не желая показаться лохом, проворчал:

— Это все лирика, а вы продемонстрируйте, как он работает! Может, он и не работает вовсе.

Рябинин, волнуясь, поставил образец в кювету и начал анализ.

Прибор мигнул, тихо пискнул и анализировать не стал.

— Что это он у вас, сломался, что ли?

— Да, ежкин кот, — спроста сказал Рябинин в сердцах.

Ситуация назревала очень смешная, и уже кое-кто начал улыбаться, но Веселуха не дал ситуации созреть:

— Да! — вскричал он вдохновенно. — Прибор сломался. Если бы этого не произошло, вы бы много потеряли! А так у вас имеется редкая возможность понаблюдать, как мы на ходу вносим доработки в его технические характеристики!

— Работа над ним ведется непрерывно, — подключился Лукин. — Он становится все лучше и лучше!

Рябинин засунул руку в недра прибора и что-то там подкрутил: прибор согласно моргнул, пискнул и начал анализ. Рябинин засветился, как горный гном с самоцветами. Прибор был продан. Долговая яма миновала.

Острый снег сваливался в круглые сугробы; он лежал на каждой веточке, на всех мелких подробностях округи: на завитушках Расстрелли, на колоннах Росси, на младенцах, ангелах и демонах. Два бомжа тащили картонную коробку в пункт приема; в конце узкого длинного двора, перед кирпичным забором, махал голыми ветвями обтрепанный тополь.

— Вот наша резиденция, — сказал Веселуха.

Шаги отдавались эхом в пустых помещениях, оклеенных белой бумагой.

— На берегу пустынных волн, — сказал Лукин.

— Зато на окнах забрала железные, — заступился Веселуха.

— Перестройка, — отозвался Рябинин из угла.

— Чего?

— Перестройка, говорю, — сказал Рябинин. — Журналы восемьдесят девятого—девяносто третьего. Кто-то свалил.

— Пусть лежат, есть не просят, — указал Лукин. — С налогами хуже.

— Да ну, налоги, — махнул рукой Веселуха. — Налогов мы вообще платить не будем.

— Это как, интересно? — подбоченился Лукин. — Сами говорили — без схем!

— А тут никаких схем и не надо, — ответил Веселуха. — Я же временем занимаюсь. Ну, создадим на нашем участке поле того времени, когда были маленькие налоги.

— Да когда ж они были маленькие? — резонно возразил Лукин — И как это налоговой объяснить? Они же не физики

Трубы играли над Петербургом в миг, когда Веселуха вынес из здания с башнями лист, усеянный подписями и печатями. Все было составлено самодержавно. Остальные могли быть сколь угодно крепкими париями, но хозяином становился Веселуха, и, по сути, только он, хотя по форме весь этот торт назывался ЗЛО НПО «Амарант».

— А логотип? Какой у нас будет логотип?

— Это очень важно.

— Вот такой.

— Это гробик?

— Это кристалл!

— А я такой хотел, смотрите.

— Это глисты?

— Это рентгеновские лучи!!!

Когда проспались, поднимался серый день, снег таял, а второго прибора, законченного три дня назад, на столе не было.

Аспирант и менеджер по продажам Паша Ненашев в этот момент сидел у себя на кровати в общежитии Финэка, абсолютно оглушенный, держа себя за уши, и не знал, что делать.

С милым, конечно, и в шалаше рай. Но неженатым супругам Паше и Марине ужасно хотелось свой дом. И под это дело Паша взял большой кредит. Уже завезли стройматериалы, уже началась стройка, и тут друг Пашин по жизни и по совместному делу оказался не друг. Вражиной и подлюкой, можно сказать, обернулся Пашин друг.

По истечении пяти минут Паша Ненашев как настоящий менеджер принял решение.

— А толкнуть меня без покрытия, — сказал Паша. — В данный момент я — одни сплошные долги.

— И враги, — сказала Маринка, обнимая Пашу за талию.

— Да, враги и долги, — сказал Паша злобно. — И виноват я, кому, блин, поверил! Поэтому я — смотри — толкаю себя без покрытия. Вот я открываю идиотскую газету, которую тебе дали в метро.

Паша развернул газету.

— Теперь я закрываю глаза и тыкаю пальцем, где нужен менеджер по продажам.

— Не делай этого! — пискнула Марина в священном ужасе.

Но Пашин палец уже совершенно неумолимо уткнулся именно туда, где Паша и был, по-видимому, нужнее всего.

— Амарант, — прочел Паша, пожимая плечами. — Контора господина Шарашкина с грамоткой имени Филькина. Ну вот, Марина. В нашей стране вообще жить нельзя. Будем, значит, не жить, а как все.

Это был Пашин пунктик. Его отрочество пришлось на эпоху перемен. Даже относительное затишье, последовавшее за кризисом, вызывало в Паше скептическую усмешку. А уж теперь-то ему и вовсе не хотелось верить никому, кроме судьбы

— А если в этом амаранте все уголовники? — спросила Марина, прижимаясь.

— Блин, — сказал Паша. — Блин! Как все хреново!

Ради прикола Паша решил дойти-таки до этого «Амаранта»; это где же это нужен он, сам Паша, менеджер с опытом, да еще и стажировка за границей? Где это имеют наглость его хотеть? Вступив во двор и проплыв пять метров по пояс в снегу, Паша расхохотался. Все кругом было не просто хреново, но просто анекдотически хреново. Предельно, так сказать. Разило помойкой и бомжами, с Сенной доносились попсовые песни.

— И мое сердце, — подпел Паша. — Зам-мсрр-ло! О-о-о!!

И вот Паша вошел, принюхиваясь, в серое помещение, оклеенное белой бумагой. На столе стоял компьютер. К нему был присоединен средних размеров прибор. Рядом похаживал мужик. «Здесь чего-то не хватает, — подумал Паша. — Ах да. Надо повесить на стену карту области».

Нет, здешний воздух Паше положительно нравился. В нем не пахло наркотой. Но это не был и бумажно-кондиционированный дух офиса — дух неопределенный, ведь все бумаги пахнут одинаково, от страха перед разоблачением не потеют, вот так и кидают нашего брата. Здесь пахло определенно: свежими досками и штукатуркой. Потому что исподтишка шел ремонт.

— Так будет пахнуть дом, который построим мы, — сказал себе Паша и вошел внутрь.

Веселуха принял Пашу благосклонно, однако не стал скрывать от него возможных трудностей:

— У нас, Паша, партизанский отряд, — сказал он. — Работать в нашем коллективе — большая честь. Одновременно, не скрою, работа потребует от тебя полной самоотдачи. Денег не обещаю — только удовлетворение от тяжелого труда.

— Физического?

— Не исключено.

— Ну, ничего, — пожал плечами Паша (а что ему оставалось делать). — Главное — мне приятно работать с таким умным и опытным человеком, как вы. Самое главное в работе — это коллектив.

— Я могу и из окошка выкинуть, если что, — признался Веселуха. — Рябинин — отличный физик, но совок и ретроград, к тому же у него пятеро детей. Ну, а Лукин — просто мелкий жулик и к тому же не физик. А ты — физик?

— Я менеджер, — сказал Паша Ненашев гордо.

И был принят.

Цель высока, но есть близкие цели, без которых не будет той, высокой. Продали — хорошо; но как закрепить успех? Над этим не спал дней и ночей Ян Владиславович Веселуха, расхаживая по производству и завязывая рукава свитера на животе.

— Болезни роста — они по двум причинам бывают, — соображал Веселуха на ходу — Либо не хватает какого-нибудь важного вещества, либо оно нс усваивается. В результате одно растет, а другое — нет. Дети в наше время, как правило, выживают, а вот фирмы иногда загибаются, не прожив и года. Почему? Скажи мне, Паша, ты на фирмача учился.

— Потому, — утверждал Паша Ненашев, почесывая бородку, — что средства должны в фирму поступать мощным потоком, а не тоненькой струйкой. Каналы должны соответствовать друг другу. Если мы хотим быть маленькими, мы, конечно, можем каждого клиента ловить на отдельную удочку. Если же мы все-таки хотим расти, придется ловить клиентов сетями.

— Н-да? — недоверчиво морщился Веселуха. — Сетями, говоришь? Что-то уж больно красиво. Где ты это вычитал? В учебнике Макбрюннелла и Ко?

— Все об этом говорят! — ссылался Паша. — Велите купить широкие и частые шелковые сети и навесить на них бубенчики, чтобы клиенты запутывались в этих сетях стаями!

— За свой счет покупайте, — распорядился Веселуха. — А мне почему-то не нравится эта идея.

Рябинин и Лукин радостно моргнули глазом, сбегали в Апрашку и купили там огромную сеть. После обеда они долго елозили по крыше, закрепляя на ней сеть и навешивая на нее бубенцы и красные бантики.

— Хм, — сказал Веселуха, увидев их приготовления. — Зря это вы.

— Почему зря? — удивились все.

Веселуха не ответил. Он прошел в сумрачную залу, в которой, каждый под своей лампочкой, сидели сборщики. При виде директора они разинули рты и бросили работать. Их лица были равнодушны и белели кругом, как рубахи; каждый делал свое дело, каждый ждал шести часов, чтобы смыться.

— Вот почему, — понял Веселуха и покачал головой. — Ох, зря это они!

У него были недобрые предчувствия. Паша Ненашев только рукой махнул:

— А, Ян Владиславович, все будет хорошо. Справимся.

Но на следующий день, как только утро приподнялось из снежных перин, сотрудники «Амаранта» услышали бешеный, залихватский звон, или, как шутил Достоевский, «колокольчик-дарвалдай». Вот-вот, именно дарвалдай. Дарвалдаяло по всей крыше, — клиентов в сети было видимо-невидимо.

— Tu l'ai voulu, George Dandin, — высказал Веселуха Паше Ненашеву и Лукину, — теперь лезьте на крышу встречать, западные вы мои!

Клиенты на крыше поднимались на ноги и отряхивались от спега, а на их месте запутывались новые и новые. Лукин помогал отряхнуться дамам, Паша здоровался с мужчинами

— Нам нужен ваш прибор! — кричали они радостно, слетая с серого декабристского неба в сугробы.

— Нефть татарская! — барахтался в сетях товарищ в овчинной шапке.

— Вода минеральная! — отплевывалась от снега дама в платке.

— Экспертиза судебно-медицинская! — подавал Паше мокрую руку господинчик в черном пальто.

— И нам нужен, и нам! — приветливо вопили клиенты, устремляясь за Пашей гурьбой по лестнице.

Паша проскакал по коридору и распахнул дверь своего кабинета:

— Входите, господа!

Проклятые колокольчики все дарвалдаяли на крыше, и новые потоки клиентов топотали в коридоре, набивались в кабинет.

Паша Ненашев, не будь менеджер, не терял присутствия духа — посопел немного, а потом, перекрывая колокольчик, начал громко и решительно, заложив руки за спину, как премьер-министр:

— Господа!

— А-а-а! — отозвались клиенты.

— Приборов у нас хватит на всех, — обещаю.

Тут Паша сделал широкий жест.

— У-у-у! — запрыгали от радости клиенты.

— Мы удовлетворим все ваши пожелания, — обещал Паша далее, — научим вас всех с ним работать. И не только вас, но и всех, кто захочет к нам обратиться.

— О-о-о! — клиенты перли на Пашу, полчища их лезли в двери, глаза у них горели, они пахли жевательной резинкой, а некоторые чесноком.

— В общем, — округлил Паша вдохновенно, — все по очереди получат по прибору. Долго ждать вам не придется, ведь единственное, чего мы хотим в этой жизни — это чтоб вам было хорошо.

Тут колокольчик перестал дарвалдаять: сеть не выдержала наплыва добычи и слетела во двор, и поток клиентов на время прервался.

Ближе к вечеру Паша сидел за компьютером, занося клиентов в базу данных, и вдруг почувствовал на себе взгляд Веселухи.

— Хулиганничаем? — спросил Веселуха грозно.

— Помаленьку, — небрежно ответил Паша.

— Пошли со мной, — приказал Веселуха, схватил Пашу за руку и потащил в сборку.

Там, скорчившись под настольными лампочками, сидели сборщики приборов. Увидев Веселуху и Пашу, они, конечно, перестали работать и побросали детальки на пол. Кое-кто был с похмелья, почти все небриты, руки их двигались, как в меду.

— Ты собрался обеспечивать приборами всю Россию, — сказал Веселуха нехорошим голосом, — теперь посмотри на этих людей и прикинь, что я должен с тобой сделать.

— А это не мое дело, — беспечно пожал плечами Паша. — Это как бы не моя работа. Это же вы делаете приборы. А я делаю деньги.

Комнату тряхнуло, сборщики попадали на пол, треснуло стекло, и только ботинки Пашины мелькнули за окном.

— Ян, парень не виноват, — пробормотал Рябинин, осторожно заглядывая в комнату. — Он все сделал как надо, а ты не прав.

— Я не прав? — развернулся Веселуха.

— Конечно, не прав, — пискнул Лукин, вылезая вперед. — Продажи — это то, ради чего!.. Если мы не будем продавать, то на хрен тогда!..

— А на хрен он самодеятельность развел? — вскричал Веселуха. — Вы посмотрите на эти рожи! — Тут он указал на сборщиков, которые так и не работали, а сидели сложа ручки и с любопытством наблюдали за скандалом. — Посмотрите на эту рвань-пьянь, у них руки растут из жопы, они ничего не умеют, и других нет! Откуда я теперь все эти приборы возьму? Рожу я их, что ли?

— Значит, надо родить, — возразил Лукин твердо. — Клиент всегда прав.

— Да ты за кого? — пригляделся Веселуха к нему. — За клиента или за друга?

— За клиента! — гордо сказал Лукин.

Веселуха покачал головой.

— В чем-то вы, может, и правы, — буркнул он. — Но тогда ведь надо как-то заставить их работать.

— Как, как, — рассудил Рябинин. — Зарплату им повысить.

Сборщики обрадовались.

— Вон, глазки заблестели. Нет, нельзя им зарплату повышать, как ты думаешь?

— И правда, нельзя.

— Эй, ребята, сделаете два прибора к концу недели, премию дам.

— Очень нам надо корячиться, — сказали сборщики.

Рябинин вышел на середину комнаты и гаркнул по-суворовски:

— А ну, совести у вас нет! Мы же вас выгоним на хрен!

— Ваше право, а только быстрее работать мы не будем.

— Ну, что за люди, — брякнул Веселуха в расстройстве. — Вялые, как ботва! Вот россияне и вырождаются поэтому!..

— А при чем тут — вырождаются, — поднял голову самый молодой сборщик Кирюха с мутными глазами и бритой головой.

— Да при том! При том!.. У нашего прибора ведь такие свойства... — Веселуха махнул рукой. — Э, да что с ними разговаривать, они люди копченые. — И отцы-основатели удалились.

Среди сборщиков воцарилось унылое молчание, но в этой тишине ворочалась их разбуженная совесть, и странные мысли приходили им в голову.

— Вырождаются, — бурчал Кирюха. — В Чечню бы его, он бы там увидел.

— Вот именно, — поддержал его сосед. — А что он имел в виду про свойства, ты не понял?

— Может, он радиоактивный и на здоровье плохо влияет?

— Сдохнем тут все.

— Импотентами останемся.

Кирюха встал и переваливаясь отправился к начальству. Там Веселуха и Рябинин сидели под фонарем и настраивали новенький прибор. Рябинин любовно ласкал его и регулировал, а Веселуха тщательно всматривался внутрь и по временам дергал за ниточки в швах.

— Добрый день, — хмуро сказал Кирюха, сводя скулы. — Вы про какие свойства говорили?

— Ну, — сказал Веселуха, не прекращая работы, — я, вероятно, имел в виду тот побочный эффект, который происходит от наших приборов. Мужская сила и все такое.

— Что — мужская сила? — насторожился Кирюха.

— Ну, если любить наш прибор, — пояснил Веселуха, — то станешь секс-гигантом. А если не любить, то импотентом. Доступно? Только мужикам там не говори, а то у них крыша съедет.

— Как понять «любить»?

Веселуха оторвал глаза от прибора и окинул взглядом Кирюху:

— Ты прибору мстишь за свою эту самую Чечню. Сосед твой — за зону. Другие — за жизнь свою косую. А прибор вам ваш негатив будет возвращать. Сперва волосы выпадут. Потом хозяйство отвалится. И так далее.

— Ну, ну, Ян, — проговорил Рябинин с той стороны стола. — Не видишь. Кирилл тебе не верит. Он думает, так не бывает.

Кирилл между тем вовсе так не думал. Однажды в горах он видел, как по зеленой траве ходила Черная сваха и собирала души убитых воинов. Другой раз тянул из колодца ведро, а вытянул сам себя, похожего, как две капли воды. Многое он там видел, среди жирной зелени и пустых развалин, когда день остывал, затихая перед громом. На следующий день сборщики работали так, как будто вызвали друг друга на соцсоревнование. Если кто-нибудь из них ронял деталь, все втягивали головы в плечи. Рябинин бегал среди них, объясняя, что к чему: им захотелось это узнать.

— Вот такая система мотивации, — хохотал Лукин, внутренне поеживаясь и льстиво стирая пыль с прибора: мало ли что. — Полезли, Паша, опять сеть на клиента ставить!

Перед Новым годом Лукин свел концы с концами: к общему удивлению, концы сошлись. Фирма приносила прибыль.

— Эх, мошенники мы, — смущенно говорил Рябинин.

— Да где? В чем? — кричал Веселуха.

— Да не знаю, где, — кряхтел Рябинин, — а только не может быть, чтобы мы честно заработали столько денег. Я никогда в такое не верил и теперь не верю.

— Советские вы, Михаил Николаевич, — вздыхал Паша Ненашев.

— Слушай, Веселуха, — сказал Рябинин. — Нам бы химик нужен.

— Нужен, — согласился Веселуха. — Он бы нам методики писал. Задачки сочинял. В нефти понимал. А где нужно, и с клиентами бы помог Паше.

— Где же мы такого найдем?

— Где — не знаю, но нужен именно такой.

Как ни странно, сразу после Нового года такой химик был найден. Химик действительно понимал в нефти, не пил горькую и умел придумывать задачки.

Веселуха вгляделся в ворох выбеленных кудряшек и протер глаза.

— Что, женщина, что ли?! — изумился он.

Женщин Веселуха любил, но не уважал.

— Денежкина Наталья Борисовна, — сказал химик бодро

— Очень приятно, — кисло сказал Веселуха. — Н-ну... посмотрим. Вам чего-нибудь нужно для вашей работы?

— Пол под весы зацементировать, — благоговейно сказала Наталья Борисовна, кланяясь.

Раньше Наталья Борисовна работала на одну из тех нефтеналивных контор, что спаивают нашу экономику и заваливают акционеров золотом. Платили ей неплохо, да вот муж у Натальи Борисовны был военный человек. «Служивый», — как она объясняла. В молодости Наталья Борисовна питала неизъяснимую слабость до мундиров. И вот теперь муж вышел в отставку и поселился у своей мамы — в Питере, ну и дочку хотелось в хорошую школу отдать, — так объясняла Наталья Борисовна, оглядывая зорким взглядом свою комнату, вытирая пыль, разглаживая складки и расставляя склянки.

На следующей неделе Веселуха сказал Рябинину:

— Пойду посмотрю, что там новый химик делает. Хоть освоилась она с прибором или нет. Может, она не врубилась еще, как он работает.

И Веселуха пошел.

В лаборатории горел свет. Наталья Борисовна в халате поверх толстого свитера и в сапогах стояла у прибора. Одной рукой она ставила в кювету пробу ила для петербургского «Водоканала», другой рукой печатала на компьютере методику. К уху прижалась телефонная трубка, в которую Наталья Борисовна ворковала что-то очень сладкое и в то же время, несомненно, химическое:

— Да, татарская нефть, наверно, да... серы там много... да... Да, конечно. Вы можете к нам подъехать... Да, конечно, мы будем очень рады...

За столом расселась противнейшая и очень глупая тетка из Ханты-Мансийска; она поглощала шоколад и пила чай. От тетки распространялся запах чеснока. Она третий день училась работать на приборе. Никто не мог ее научить. Рябинин уже отступил, матерясь, и даже Паша, девизом которого было «Клиент всегда прав», только руками разводил, настолько глупа и противна была эта тетка.

— Вот, клиентов обучаю на приборе работать, — радостно доложила Наталья Борисовна Веселухе. — Мы очень быстро учимся!

Тетка жеманно прикрыла глаза и молвила:

— Тут еще проценты надо считать, а я не умею... мне это по специальности не требуется...

— Смотрите, — ласково подхватила Наталья Борисовна, — вот у нас пять и шесть десятых — это сто процентов. А восемьдесят процентов — это будет сколько?..

В этом месте Наталья Борисовна, не прекращая печатать, подхватила левой рукой с пола маленький тазик, в котором плескалась бурая жидкость, и лихо влила из тазика в пробирку ровно тридцать семь миллилитров.

— Восемьдесят процентов — это будет четыре, — брюзгливо сказала тетка.

— Нет, нет, — проворковала Наталья Борисовна, отбирая пробу, — вот смотрите...

Веселуха одобрительно хмыкнул и удалился.

Клиенты шли на Наталью Борисовну косяками. Они толклись у нее в лаборатории, наглые, требовательные; несмотря на то, что почти все они были химиками, руки у них росли из жопы; они ворчали по поводу гостиниц и надменно говорили: «А вот у нас в Нижневартовске!». Некоторые из них пахли перегаром, иные — жвачкой «Орбит без сахара». Они делали, что хотели, а хотели все разного, но все одинаково уезжали с прибором под мышкой и с аналитической методикой в зубах, и все они, даже самые тупые, умели работать на Веселухином приборе.

— Смотрите внимательно, — интимно говорила Наталья Борисовна, — я вам еще раз покажу, а потом запишу по пунктам...

— Как у вас на них терпения хватает! — восхищался Паша. — Знаете, у вас прирожденный талант продавать!

— Да ничего я не продаю, — стеснялась Наталья Борисовна. — Просто к нам все такие милые люди приходят, с ними так приятно общаться! Работать не мешают...

Умнейшая Наталья Борисовна очень хорошо чувствовала людей. От Веселухи разливались по всей фирме жаркие металлические волны. Она и сама, как спектрометр, чувствовала, когда в этих волнах больше медовой меди, когда — алюминия, а когда — свинца. Веселуха представал перед нею повелителем, обаятелем. Всегда ли сила и страх ходят рядом? Есть ли богатыри светлые и надежные, как некрашеная липовая ложка? Могучие деревья впиваются корнями в темные глубины, кроной уходят в безлунную бездну. Ян Веселуха, кто ты такой?

Нет, нет, стоп! Не демонизируйте Яна Владиславовича. Для красного словца мы так можем договориться до слова «ипостась»; а потом мы скажем «отнюдь», а там, глядишь, и «харизма» — а это слово не простое: оно происходит от древнего charms, а так в иудейских текстах иногда называли... Нет, лучше бросим от греха весь этот белибердяевский лексикон и скажем словами великого уоллстритовского спекулянта Лефевра: Веселуха надеялся там, где все боялись, и боялся там, где все надеялись.

Травы пробивались сквозь бетон, ветер кружился, листья набухали, серое небо голубело, а мир шумел и был широк. Глобалисты дрались с антиглобалистами, солнце повышалось и понижалось, газеты шуршали свежими страницами, а правительство объявило тендер на поставку химических приборов в лаборатории высших учебных заведений. Тендер означал в данном случае не то, что в строчке «Love me tender, love me sweet». В данном случае тендер означал штуку простую и бесхитростную: кто предложит ниже цену, тот и будет продавать вузам свои приборы. Студенты, выучившись работать на приборах той или иной фирмы, привыкнут к ней, как к родной: заманчивое предложение для любого поставщика.

Узнав о тендере, Веселуха прибежал на фирму, блестя, как горячий медный тазик, и принялся радостно бегать по кабинетам и объявлять работникам, что им придется некоторое время поработать без зарплаты.

— Это почему? — робко спрашивали работники.

— Потому что мы будем делать приборы для студентов! — говорил Веселуха с придыханием. — Представляете себе — химические лаборатории университетов, оснащенные нашим прибором!

Рябинин тоже сиял и прыгал — он любил деток; Денежкина, услышав, что ей не будут платить, сказала покорно и страстно:

— Я буду худеть! Может, влезу в ту юбку! Но мой кот — вынесет ли он?

Паша Ненашев отметил, что согласен с Веселухой не из-за каких-то чуждых ему студентов-технарей, а из-за рекламы родной фирме. Менее всего энтузиазма предложение Веселухи вызвало в Лукине: задача была непроста, а конкуренты — могущественны, и самым опасным был холдинг «Лилит».

Главой холдинга «Лилит» был господин Самецкий. Холдинг занимался производством сложной химической и медицинской аппаратуры, в том числе и спектрометров. До недавнего времени «Лилит» безраздельно господствовал на рынке, но вдруг горизонты омрачились: явился «Амарант». Рынок спектрометров был доходным и перспективным — отдавать его каким-то непонятным людям Самецкому не хотелось. Он навел справки; чем больше он знал, тем меньше ему «все это» нравилось. Теперь, когда объявили тендер, Самецкий забеспокоился всерьез. Неужели этот самый Веселуха посмеет с ним конкурировать? Самецкий направил на «Амарант» вооруженный глаз.

— А почему бы и нет, ведь у нас рыночная экономика, — нахально улыбнулся Ян Владиславович прямо в подзорную трубу. — А вы, господин Самецкий, шпионить бы постеснялись.

И Самецкий постеснялся, тем более что это не являлось его профессией. Был Самецкий из тех самых героев эпохи первоначального накопления, беспринципный авантюрист. Он имел дело и с чиновниками, и с бандюками — отнимал бестрепетно, клал на всех и ставил на себя. Впрочем, он охотно учился новым словам и понимал, что «прошли те времена, когда...» Лицемерие — последняя дань порока добродетели.

Наступило лето, ночи стали белыми, как молоко, вода в Неве — теплой, в запрудах заплескались русалки.

— Придется мне напять настоящего папарацци, — сказал Самецкий.

Вскоре нашелся и такой человек. Звали его Петя Варвар, было ему двадцать лет, но его уже не раз перекупали различные периодические издания. Несмотря на свои крайне молодые годы, красивый, двадцатилетний антиглобалист Петя мог изуродовать человека одним нажатием пальца на спусковой крючок фотоаппарата.

— Только не подходи близко к директору Веселухе, — предупредил Самецкий. — Снимай издали.

Петя кивнул и, перебирая ножками в белых сандаликах, подкрался к фирме поближе. «Амарант» располагался в здании бывшей швейной фабрики во дворах близ Сенной; видок у дома был жуткий, вокруг когда-то был асфальт, а теперь кое-где уже буйно прорастал репейник и бурьян. Окинув взглядом обстановку, Петя заметил полуголого мужика лет сорока в рваных штанах, который тащил через двор тяжелую коробку.

— Эй! — подозвал его Петя. — Хочешь сто долларов?

— Хочу, конечно, — сказал мужик.

— Тогда подсади меня вон на то дерево.

И Петя указал бомжу на обтерханный, перекрученный старый тополь, который впивался корнями в твердую землю неподалеку от них.

Мужик кивнул, подставил спину, и легкий Петя без труда вскарабкался на дерево, уцепившись за нижнюю ветку. Дальше ветки шли чаще, и Петя, перелезая с одной на другую, быстро добрался до самой вершины. Здесь он вытащил свой навороченный фотоаппарат и направил его прямо на «Амарант». Видимо, угол зрения был выбран удачно, потому что Петя замурчал от удовольствия. Но тут кайф ему спортили.

— Эй! — крикнул ему мужик снизу, стукнув по стволу тополя. — Деньги давай, у меня работа стоит!

Петя возмутился и надменно ответил:

— Моя работа важнее, ничего, подождешь.

Сто долларов, думал Петя, ему его месячный оклад, небось, предлагают, а он тут выёживается, тоже мне! И Петя беззаботно взлез еще чуть выше, сел в позу лотоса на тоненькой веточке и опять стал примериваться. Но проклятый мужик ждать не желал:

— Слушай, я последний раз говорю, давай деньги, а то я тебя оттуда скину!

— Интересно знать, как? — спросил Петя, не отрываясь от фотоаппарата.

— А вот так, — сказал мужик и пнул тополь ногой.

Огромное дерево надрывно затрещало, по всей длине образовалась продольная щель, и тополь стал со стоном и шелестом падать. Петя Варвар, обремененный фотоаппаратом на шее, ухватился за ту из веток, что была пониже, и завизжал, пытаясь слезть, но это ему не удавалось. Что-то хрустнуло, и Петя полетел вперед, прямо в стену «Амаранта». Папарацци зажмурится, вытянул руки (глупее ничего нельзя придумать, когда падаешь) и с воплем влетел в пусконаладку, приземлившись на новый прибор.

— Здрасьте, — недовольно сказал наладчик дядя Витя. — Это вы тут деревья ломаете?

Петя Варвар сидел на полу и хлопал глазами.

— Это я, — сказал, входя, тот самый мужик.

— Зачем, Михаил Николаич? — удивился дядя Витя.

— Да вот этого стряхнуть хотел, — указал Рябинин на Петю. —Думаю, что за фрукт на тополе висит?

— От осинки не родятся апельсинки, — пошутил дядя Витя.

Петя к этому моменту успел понять, что от его организма ничего не отвалилось. Он осторожно встал и потопал к двери, но Рябинин ухватил его за плечо:

— А сто долларов?

Когда Самецкий узнал, как позорно загремел Петя Варвар, он только плюнул:

— Эх, щенок! Но и мне впредь наука: «не гонялся бы ты, поп, за дешевизной». В этих делах нужен тонкий подход. Найму-ка я Койотову, она перелепи профессионал.

Юлии Койотовой было, наверное, лет двадцать восемь. Ее тонкий носик чуял ветер. По сторонам смуглого личика болтались выбеленные, выкрученные волосы. Мимо-юбка, голая кофта, каблуки, болтами прикрученные к длинным ногам. Одно время она работала журналисткой, да продала статейку сразу в две газеты, и ее поперли. Тогда Юлечка занялась промышленным шпионажем. Дело это для России новое, и гонорары у Юлии были... впрочем, какие — этого никто не знал.

— Ф-фу, — Койотова выпустила дым и положила ножку на ножку: конечности у нее были гладкие, как хвост у крысы. — Н-ну?

— Да тут, — буркнул Самецкий. — Надо тут про одного товарища проведать. Веселуха Ян Владиславович, фирма «Амарант».

— А-а, — хихикнула Койотова. — Я про него что-то слышала. Профессор... Новые хавы всякие...

— Он мне не конкурент, — прервал ее Самецкий, — это я так, на всяким случай.

— Не конкурент? — засмеялась Койотова ядовито. — Просто у вас большая доля рынка. А приборы у Веселухи с вашими ни в какое сравнение. Если у него цена будет ненамного выше вашей, то возьмут его прибор — это точно.

— Ерунда, — махнул рукой Самецкий. — Все тендеры простым откатом решаются, при чем тут, к бесу, цена и качество?

— При том, — Койотова потерла спинку, — что это вузы, а не подряд на дорогу и не размещение облигаций. Во-первых, они нищие. Во-вторых, они умные. У вас престиж — это так, прибамбас. А у вуза престиж — это бизнес. Поэтому они хотят прибор как можно лучше и как можно дешевле.

Самецкий подумал ровно одну секундочку и пропел:

— Ла-адно...

На следующее утро Койотова поднялась рано. Выбеленные волосики были спрятаны под огненно-рыжий парик. Шпионка надела балахон, отвинтила каблуки, влезла в шлепки и постучалась у дверей ЗАО НПО «Амарант».

— Туунт ваанм перевоончица не нужная? — нежным сопливым голосом спросила она.

— Нужна! — гаркнул Рябинин, распахивая дверь. — Ох, как нужна! Проходите, нужный вы наш человек!

Прожженная Койотова, у которой нервы были, как стальные тросы, якобы затрепетала и прислонилась к стеночке:

— Ох, вы меня так напугали, — призналась она доверительно. — Аж прям.

— Ничего, — ободрил Рябинин, волоча Койотову за руку на второй этаж, — наш директор вам понравится. Он у нас душка.

Койотова вертела головой по сторонам: обстановка тут у них просто нищая, как в собесе, даже хуже. Мать моя, подумала Койотова, умники несчастные, как их до сих пор не схавал какой-нибудь настоящий человек, ну, хоть тот же Самецкий? Лакомый кусок! Новые хавы в руках у абсолютных...

Дверь кабинета закрылась: Койотова очутилась посреди темной комнаты. Пылинки крутились в сером луче света, проникавшем сбоку из-за штор. Навстречу ей вышел сам директор Веселуха.

— Добрый день, — сказал он ласково. — Вы наша новая переводчица? Какие языки знаете?

Койотова облизнула губы. Голос у подлого профессора был густой, такого приятного вишневого цвета, — Койотова перестала понимать, где заканчивается она и начинается воздух.

— Я не переводчица, — сказала она хрипло, — я шпионка

«А-а-а!» — завопил кто-то внутри нее и сдох.

— Очень хорошо, — одобрил Веселуха. — Откровенность — это я люблю. То есть вы хотите на меня кому-то нашпионить? — уточнил он.

Койотова качнулась.

— Так, сядьте в кресло, — захлопотал Веселуха, — я щас.

Койотова услышала, как Веселуха раздвигает шторы: в комнату влился серый свет, запахло травой и землей неожиданно сильно.

— Водички, ах, от вас током бьет, пардон, как вас зовут, я ужасно

— Ада, — проговорила Койотова. — Не надо воды.

— Правильно, — подхватил директор откуда-то сзади (Койотовой казалось, что он обвевает ее крыльями), — чаю с бальзамом и печеньем

Что-то мигом забулькало, и через долю секунды Веселуха уже сидел напротив нее, а на столе круглились две чашки из фарфора с радужными переливами, и из чашек испарялся чай с бальзамом. Койотова схватила чашку и отхлебнула, но хотя она работала журналисткой, а эти дамы умеют пить горячее, язык так и обожгло.

— Пейте... как я, — вполголоса приказал Веселуха.

Он наклонил свою чашку, отставил и, взяв блюдце, бесшумно отхлебнул из него, как купчиха, не сводя глаз с Койотовой. Та последовала его примеру, и мир вновь стал реальным. Койотова ужаснулась. А этот тип посмотрел на нее — теперь, на свету, стало видно, что глаза у него яркого и красивого серого цвета, а волосы светлые с металлическим отливом — и сказал учтиво:

— Вообще-то ваше прошлое меня не касается, и я заранее прошу прощения за любопытство. Но мне ужасно интересно: кому такая очаровательная женщина хотела на меня нашпионить?

Из горла Койотовой вырвалось хищное фырканье, и она стащила с головы парик. Глаза Веселухи изумленно округлились:

— Но у вас же превосходные волосы, зачем, в такую жару... из-за меня, да?

Койотова хотела опять фыркнуть, но вместо этого произнесла трагическим тоном:

— Да, из-за вас... жестокий мучитель моего сердца! Я хотела нашпионить на вас Самецкому, главе холдинга «Лилит».

И странное дело: произнося эти слова, Койотова не испытывала больше никакого помрачения духа. Она говорила их вполне сознательно, а этот гад по ту сторону стола откинулся в кресле... у Койотовой засвербело во всех укромных местах, по телу разлилась теплая волна, но самое идиотское — губы ее растянулись в пленительную улыбку. А Веселуха, казалось, не испытал при этом известии никакой печали, он только сказал рассудительно:

— Ну и ладно, все равно это дело прошлое.

«Сволочь!» — подумала Койотова, собрала в кулак всю свою волю и спросила как могла жестко:

— Почему — прошлое?

Веселуха пожал плечами:

— Потому что нам действительно очень нужна переводчица.

Узнав о новой неудаче, Самецкий взвыл, растоптал ногами пять новых телефонов и изорвал в клочки свой платок из валансьенских кружев.

— Сука! — рычал он. — Ну, все, Веселуха, ты у меня поплачешь!

С этими словами он придвинул к себе старый телефон, лакированный и бордовый, с крутящимся диском, и стал набирать по нему номер своего человека из правительства Санкт-Петербурга. Номер начинался с цифры «три».

Когда Самецкий понял, что случилось, он немедленно взял себя в руки, дождался, когда к телефону подойдут, и сказал:

— Алло, это 333-33-33? Вызовите, пожалуйста, «неотложку», у меня палец в телефоне застрял.

Долго ли, коротко, в конце концов Самецкий вызвонил своего человека, объяснил ему в общих чертах, что нужно сделать с Веселухой и его фирмой, и вздохнул свободно: эти люди шутить не любили.

На следующий день, как только солнце заиграло на черной воде Фонтанки, а над тополями поднялась плавная пыль, в «Амарант» нагрянула Комплексная Проверка.

Многие считают инспекторов, осуществляющих такие проверки, ужасными людьми. В свое время правительство, обеспокоенное мнением о них, учредило конкурс литературных произведений па тему «Положительный образ налогового инспектора». Первое место по праву заняла старая мудрая Книга, в которой в качестве второстепенных героев фигурируют многочисленные раскаявшиеся мытари. Так вот: те люди, что нагрянули в «Амарант» прекрасным летним днем, тоже были в душе очень хорошими. А уж на вид! Дешевые хлопчатобумажные рубашечки, белые брюки, босоножки из ремешков и прочее — госпожа Денежкина сразу умилилась и сказала им:

— Мы давно вас ждали.

— А мы хотели сделать вам сюрприз, — слегка расстроился один из проверяльщиков.

Наталья Борисовна порозовела, вышла за дверь и шепнула Веселухе:

— Этим гостям надо угодить получше!

Но Веселуха был не такой человек, угождать людям, которые ему не по душе, он никогда не стал бы.

— А где у вас тут огнетушитель?

— Ну, где бы вы его повесили? — любезно поинтересовался Ян Владиславович. — Где он был бы наиболее уместен?

— Хоть бы вот в этом углу.

— Извольте.

Инспектор протер глаза: в углу действительно висел новенький огнетушитель последней модели.

— Но ведь его там не было, — уточнил он.

— Что такое «не было»? — прикинулся Веселуха. — Понимаю, что вам, в силу вашей профессии, время кажется набором дискретных точек: первый, второй квартал, наконец, «отчетный период». Я готов уважать вашу модель, но ведь в ее рамках достаточно трудно определить, висел ли здесь этот огнетушитель до того, как вы обратили па него внимание?

Мытарь прибалдел, и они отправились в бухгалтерию, где его товарищ тряс бухгалтера Розу Львовну. За плечами Розы стоял финансовый директор Лукин, улыбался и мигал голубенькими глазками. Вообще Роза Львовна и Лукин довольно справно дружили между собой — в деловом плане. Веселуха давно это видел и неоднократно прямо отмечал, что они «спелись», но ничего не предпринимал.

— Э-э... у вас туут неко-орые нарушения, — сказал мытарь, скосив глаза на Веселуху.

— Нарушения! — взвились Роза Львовна.— Покажите!

У нее росли усики, она носила эффектные костюмы ярких цветов.

- Этого не может быть, Роза Львовна — золотая женщина, — Лукин подскочил к мытарю.

Бухгалтер раскрыла пухлые губы.

— Золотая? — недоверчиво протянул мытарь.

— Да, — подтвердил директор Веселуха. — Ну... не золотая, а позолоченная местами...

Роза Львовна возмущенно остолбенела и закачала сережками.

— ...но зато вся хрустальная! — заключил Веселуха.

И на этих его словах Роза Львовна обратилась в огромную вазу — руки в боки, расписанную золотым, красным, сиреневым и черным. По верху еще шел зеленый ободок. Впрочем, «обратилась» — это не точное слово, Веселуха сказал бы иначе: Роза Львовна всегда была ваза — руки в боки, а момент прозрения окружающих объясняется тем, что солнце впустило три приветливых луча в комнату.

— Но мне все-таки кажется, что-то она скрывает, — нахмурился мытарь. — Тут дело нечисто. Там, в вазе, наверное, золото.

— Так это легко проверить, — улыбнулся Веселуха. — Попробуйте заглянуть в вазу!

— А если там золото? — мытарям показалось, что Веселуха хочет дать им взятку.

— Оно ваше, — посулил коварный директор.

Мытарь перегнулся через горлышко, второй, обуянный жадностью, не пожелал от него отстать, и в следующий миг сильные руки Яна Владиславовича склонили их за штаны внутрь.

— У-у-у-у! — загудела ваза на два голоса.

— Кто кричит громче, чем кот, застрявший в горшке из-под сметаны? — комментировал Веселуха. — Два кота, застрявшие в горшке из-под сметаны...

— Мы каемся! — воззвали мытари. — Мы хорошие! Мы не то, что эти фарисеи, лицемеры! Между прочим, пока все ларьки облазаешь, устаешь страшно! А тут еще все норовят подвергнуть запрещенным Конституцией жестоким и необычным наказаниям!

Веселуха притворно всхлипнул, обмахнулся платочком и велел:

— Доставить вазу с содержимым господину Самецкому, у меня духу не хватает распиливать такую красоту.

Отметим, что у Самецкого также не хватило духу; так и сидели мытари в тесной вазе, и быт их был суров.

— Эта фирма, — бормотал Самецкий, бегая по комнате кругами, — она держится исключительно на директоре. Как только с Веселухой что-нибудь случится...

Здесь Самецкий остановился и посмотрел на календарь. Первая цифра года на нем показывала «2»; девяностые годы прошли безвозвратно. Это Самецкого не остановило:

— ...Что-нибудь случится, — отчетливо и холодно повторил он, — «Амарант» лопнет. И уж по крайней мере — никакого тендера!

Вечером Веселуха со своей юной женой возвращались из театра через большой сад. Все кругом было тихо. С одной стороны сада высился музей, с другой была перекопанная улица, на которой шел ремонт, с третьей стояли полуразрушенные необитаемые домики из тех, что строили немцы после войны. Далеко у стены сидели влюбленные, еще дальше, совсем за деревьями, шел собачник с собакой, а больше в саду никого но было.

— ...современность — это хорошо, — говорила мадам Веселуха, — но нельзя же так переигрывать!

На щеках у нее были красные пятна от долгого сидения в духоте. Светло-зеленое платье, оживленный взгляд, грудь и шея белеют в находящем сумраке, — Веселуха смотрел только на жену и, наконец, остановился и стал ее целовать, сначала в губки, а потом во все места. Мадам Веселуха ахала и радостно барахталась в его объятиях.

Тут из мохнатых лопухов послышался легкий хлопок. Ян Владиславович беззвучно расцепил руки и повалился к корням высокого дуба, орошая тропинку и траву густыми каплями крови. Мадам Веселуха бросилась в кусты и там, лежа, вытянула из сумки мобильник.

— Алло! — зашептала она, прижимаясь к грязи. — Убийство!

Вспомнила про жену генерала Лохрина, обвиненную в убийстве мужа, и спешно добавила:

— Это честно не я!

— Эй, мать! — крикнул Веселуха от дерева. — Ты какой телефон набрала?

— Ноль два, — ответила перепуганная мадам Веселуха. — А что?

— Набери еще ноль три, — посоветовал Ян Владиславович и отключился.

Ну, тут понаехало товарищей с мигалками, понатоптали вокруг, как смогли, нашли оружие, нашли тепленькое место, где лежал киллер, но самого его, конечно, там уже не было. Потом приехали Рябинин и Лукин; врач не стал скрывать от них всей серьезности положения, а наоборот, как это у них заведено, брякнул что-то вроде:

— Очень мне удивительно, что он сразу не помер! Ну, ничего, не бойтесь, еще помрет.

Лукин заверил врача, что он не боится, а мадам Веселуха заплакала: ей вовсе не хотелось оставаться молодой вдовой.

— Ну, не реви, — сурово сказал ей Рябинин, засучив рукава. — Вот если бы ты за него по любви замуж выходила, можно было бы и пореветь. А так реветь нечего; да он и не помрет.

Эта уверенность Михаила Николаевича в том, что шеф останется жив, придала духу и всем остальным; мадам Веселуха решительно вытерла слезы и отправилась спать у стеночки и раздавать деньги врачам, а Лукин многозначительно вздохнул и шепнул Рябинину:

— Это из-за тендера. Я говорил ему, что не стоит ввязываться в это дело. Теперь-то он, наверное, понял, да поздно.

Рябинин в ответ только сложил губки: что-де тут размовлять.

— Я мстить, как бандюки в детективах, не умею, — сварливо сказал он. — Я технарь, а не «новый русский». Пусть милиция разбирается.

«Амарант» без Веселухи опустел и помрачнел. Сборщики в особенности, ходили, как замороженные, да и вообще работалось плохо, руки опускались. — Один Рябинин вселял во всех уверенность.

— Нефиг рассупониваться! — кричал он властно, — Работать! Все будет хороню с вашим шефом!

Наталья Борисовна Денежкина плакала, а руки ее так и мелькали — она, как многие женщины, умела одновременно горевать и работать, это хорошо описано у Некрасова.

На третий день из больницы позвонили и сказали, что Веселуха пришел в себя и желает дать некоторые распоряжении насчет стратегического развития фирмы, и добавили, что компаньонам следует поторопиться,

— Поторопиться! — кричал Рябинин, виляя между машинами по шоссе, — Как это понимать? Они что, хотят сказать, что Ян сейчас отбросит коньки?

Лукин хотел ответить, что это очень даже может быть, но не стал разубеждать Рябинина в его справедливом гневе.

В больнице сидели родственники и знакомые Веселухи: младший брат, сын от первого брака, теща, несколько приятелей и приятельниц разных сословий и состояний и, конечно, мадам Веселуха. Они голосили и утирались большим цыганским платком тещи, держась за разные его углы.

— Прекратить! — велел Рябинин, большими шагами направляясь к ним. — Вы думаете, Веселухе приятно слушать ваши вопли?

— Помирает! — взвыла теща. — Сейчас помрет. Ой, спасите Яна Владиславовича, господин Рябинин!

Рябинин только поморщился, врач открыл дверь, и они с Лукиным зашли.

Ян Владиславович лежал на кровати; в него со всех сторон были понатыканы трубочки и бутылочки. Лицо у Веселухи было грустное, из чего Лукин заключил, что ему, наверное, некомфортно.

— Как мне хреново, — просипел Веселуха, открыв правый глаз. — Какая сволочь этот Самецкий. Не мужик, а сплошные комплексы... Помираю, и хочу, чтобы вы...

— Никуда ты не помрешь! — решительно сказал Рябинин. — Ты просто притворяешься.

— Не притворяюсь, — Веселуха открыл оба глаза и навел мутные взоры на компаньонов. — Приказываю вам долго жить. Рябинин, читай Ли Якокку и Хайека. Лукин, но воруй. Новые разработки... у меня в компе, но там не все... найдете на листике...

Рябинин не нашел что ответить на эти горестные распоряжения и отвернулся вполоборота, а Лукин сказал:

— Это все из-за тендера, Ян, вели вычеркнуть нашу фирму из списка участников.

Веселуха закатил глаза, и врач, забеспокоившись, к нему придвинулся, но Ян Владиславович неожиданно внятно и определенно сказал:

— Только через мой труп.

— Все, хватит, — вмешался врач, — он устал. Кыш, говорю, скажите спасибо...

И он погнал Лукина и Рябинина прочь, выталкивая их в шею, но они услышали, как вслед им Веселуха вымолвил:

— Слышите! Завтра же мне отзвониться!

Должно быть, на лице у Рябинина отражались разные чувства, потому что родственники и знакомые кинулись ему навстречу и хором воззвали:

— Ну? Что?

— Порядок, — заверил их Рябинин. — Будет жить. Но как, черт возьми, я ему отзвонюсь? Среди всей этой аппаратуры мобильник не принимает.

Итак, «Амарант» принял окончательное решение участвовать в тендере. Здание было превращено в настоящую крепость, Рябинин, как потомственный дворянин, имевший разрешение на охотничьи ружья, призвал предка, и они долго советовались о том, как превратить фирму в настоящий магнатский замок. Хотя сам дом был в плачевном состоянии, подход к нему был только один, что весьма удобно для обороны.

Оставался один-единственный, коренной, решающий вопрос: как снизить цену?

— Мы, конечно, можем на это пойти, — пожимал плечами Лукин, — но в два с половиной раза!

— Дешевые приборы, — сказал Рябинин, откусив от бутерброда с медной проволокой. — Я разберу наш прибор и вытащу из него все лишнее.

— Как твой младший сын, — усмехнулся Лукин, — ложкой выковыривает из борща цветную капусту.

Рябинин уселся на стульчик, зажал прибор между коленками и принялся выдирать из него винтики и шпунтики. Дело шло туго. Вначале вместо новых дорогих кристаллов были вставлены старые — те самые кристаллы фторида лития. Потом Рябинин, следя, чтобы старые материалы были не менее надежны, чем новые, удешевил все второстепенное, убрал несколько датчиков, — сердце у него разрывалось, — и расчетная себестоимость прибора с торжественным скрежетом уменьшилась на семь процентов.

— Это смех один, — жаловался Рябинин Паше Ненашеву и Лукину. — Давайте скажем Веселухе, что это смех!

Веселуху уже перевели в палату. Он лежал, благодушный и радостный, мадам Веселуха сидела рядом и чесала директора за ушком, — как Рябинину не хотелось его расстраивать!

— Знаешь что, Ян, — объявил он, глядя под ноги, — тут тебе Лукин сейчас объяснит.

— Да, — сказал Лукин, — цена прибора должна быть меньше нашей в два с половиной раза.

— Ну и? — изумился Веселуха. — Что вас держит, снижайте!

— Да ты понимаешь, что такое снизить цену в два с половиной раза? — спросил Лукин язвительно.

— Зато продажи будут большие, — возразил Веселуха. — Это же тендер. Снизил — и пошел, контракт сразу на большие поставки... знай, ваяй, лепи.

Лукин отошел от директора на два шага, взглядом голубых мошеннических глаз его окинул и бровки пшеничные поднял: «Святая простота!».

— В чем я не прав? — нахмурился Веселуха.

— Есть такая вещь, называется «операционный рычаг», — доложил Лукин. — Это как изменение выручки от продаж влияет на общую выручку. Чем он больше, тем больше риск от небольших изменений цены. Скидочку пять процентов сделал — и фирма в заднице, доступно?

Веселуха помолчал.

— У нас он — большой, — сказал Лукин. — Что же ты молчишь, делай нужные выводы.

— Какие же? — послушно спросил Веселуха финансового директора.

— Пропадем мы с этим тендером, — вывел Лукин.

Генеральный директор посмотрел на него и сообщил доверительно:

— Знаешь, я когда в седьмом классе учился, мне страшно нравилась одна девчонка. Смотрю я на себя в зеркало и думаю: какой я урод, ну хоть бы волосы вились, что ли. Спросил у матери — отчего у одних людей вьются волосы, а у других — нет? Она мне говорит: у кудрявых серы в организме много... В общем, стал я серу из кабинета химии жрать, по чуть-чуть сначала — эффекта ноль, я взял и с горя наелся серой по уши. Когда мать пришла в нормальное состояние, учинила мне допрос: зачем, почему? Я ей и брякнул: «Хотел умереть кудрявым»

— Это к чему? — удивился Лукин.

— Пойми меня правильно, — сказал Веселуха. — Оборудовать вузы такими приборами — это очень важно. Стратегическое — не для фирмы, а... вообще. Студенты! Ну, загнется наша лавочка, в конце концов... Новую откроем.

Лукин подумал: «Ах, как я не люблю показуху!». А вслух выругался:

— Романтизм.

— Да нет, — не согласился Веселуха. — Просто я науку люблю больше бизнеса.

Рябинин запрыгал от восторга.

— Все равно романтизм, — выругался опять Лукин. — Хорошо, чуть-чуть дешевле он будет... но в два с половиной раза? Я не дам тебе продавать ниже себестоимости! Это не только твоя, это и моя лавочка, все дела... не позволю... Только полный идиот... стратегические цели от тактических... все дела... Считать... до последнего патрона... А-а-а-а!

Веселуха полюбовался на него, а потом сказал:

— Вот видишь, Лукин, какой ты стал молодец! За родную фирму — горой! Я же говорил, что работа в реальном секторе экономики принесет тебе пользу.

Лукин захлопнул рот и откланялся. Ему иногда трудно было понять, прислушался Веселуха к его мнению или нет; от этого Лукин каждый раз, выходя из кабинета начальника, трясся от злобы. Веселуха подавлял его вблизи, а вдали — раздражал безмерно.

— В заявке написано: «цена прибора», — сказал Паша Ненашев, поглядывая на Лукина и Рябинина. — Примерная цена должна быть шесть тысяч долларов. У Самецкого заявлено пять семьсот.

— Пять семьсот, — поднял палец Лукин, — плюс административный резерв. Подумайте, граждане, еще не поздно отказаться.

— По моему слабому разумению, — подала голос Наталья Борисовна. — наш прибор должен быть дороже, чем у Самецкого, чтобы было ясно, что он качественно другой.

— Там ценовая конкуренция, — возразил Паша. — Вузы все нищие.

— Но глазки-то заблестят, — покачала головой Денежкина. — Мы можем намекнуть, что готовы скинут цену, если кому-то не хватит

— Итак, пишем: шесть сто...

— Шесть! — выкрикнул Рябинин. — Шесть.

— Шесть пятьдесят, — предложила Денежкина. — Пиши!

— ...пропало, — махнул рукой Лукин.

«Связался с сумасшедшими», — думал он.

Так проходила подготовка к тендеру в «Амаранте»; а что же у Самецкого? А Самецкий метался по правительственным кабинетам, обещал и обольщал, пил кофе с образовательными чиновниками и деканами. В «Амаранте» тряслись над качеством, а у Самецкого все было на мази.

— Все равно я его сделаю! — потирал он лапки и трясся от злости.

И вот настал торжественный день...

В зале было полно народу; в тендере участвовало восемь фирм. Все они так или иначе позаботились об исходе. Самые красивые женщины — представительницы фирм, в том числе Наталья Борисовна Денежкина, ждали своей очереди на представление и вспоминали, что они должны сказать.

— Вы что, не взяли с собой никакого листочка? — удивился Рябинин.

— Нет, — помотала головой Денежкина. — Я по листику не могу, я могу только... так...

Наталье Борисовне нужно было живое общение, она хотела смотреть в глаза тем, кого убеждает.

Ведущий поднял руку:

— Начинаем!

Самецкий в зале захихикал: на что все это представление, если он принял все меры! Он — монополист и не позволит обойти себя какому-то Веселухе. Но глаза деканов были мутны, когда методист с его завода читала доклад; в этих глазах была тоска и обреченность.

— Опять как всегда, — услышал Самецкий. — Он вам сколько отката предлагал?.. нет, мне больше, он вас надул... А приборы-то так себе.

— Да хреновые приборы, ломаются, говорят, как спички, еще он их и не чинит ни фига...

— А я думал: может, чего новое будет... Меня студенты, на второе высшее которые, только про это и спрашивают: «А какая у вас лаборатория?». Придется Самецкого брать... Уж лучше бы я за границей...

— Неужели у нас никто не умеет делать нормальные приборы?-

Слегка оживились деканы только при оглашении цены, но тут же увяли:

— Ага, и чини их сам.,.

— Вот поглядим, что нам Веселуха предложит.

И тут на свет вышла Наталья Борисовна Денежкина!

— Наш прибор, — сказала опа, чтобы все слышали, — вакуумный, на жидких кристаллах...

(Рябинин решил оставить как было, тем более что это мало помогло при снижении цены.)

— ...прост в обращении, а главное — любую поломку вам исправим, гарантийное обслуживание пять лет...

Солнце взошло в глазах деканов, головы поднялись, — за окном стояла в жаре сладкая сонная улица, по ней летал тополиный пух, под окнами факультета, где происходило действо, тусовались абитуриенты, пытаясь надышаться перед смертью, — юные технари со всей России, кто из Томска, кто из Тюмени. Перед высоким крыльцом остановилась девятка, и из нее выбрался Веселуха

— ..а я хочу второе начало термодинамики. — донеслось до него

— А я хочу...

В зале между тем был ажиотаж. Деканов не остановила даже цена Веселухиного прибора, которая была чуть выше, чем они могли себе позволить. — не остановил и откат, обещанный Самецким. Видимо, нашелся кто-то один хитрый и порядочный, а остальные не пожелали от него отстать. К тому же, почти все знали, кто такой Веселуха, а многие были знакомы с ним лично. Права была Койотова: престиж — это их бизнес.

— Нам — все! — орали они. — Все — нам!

— Веселухин прибор!

— Мы готовы по семь!

— По восемь! — выкрикнул кто-то.

— Пусть Веселуха выйдет, покажется!

Самецкий заскрипел зубами.

— К сожалению, — развела руками Денежкина, — наш директор- э-э_ приболел.

— Нет, я здесь, — сказал Веселуха из заднего ряда, встал и помахал руками. — У кого есть ко мне вопросы?

Самецкий не вынес этого зрелища.

— А-а, падла! — вскричал он, выхватил пистолет и...

Но не промах был декан того самого славного университета, где расцвел Веселухин гений. Несмотря на преклонные года — а в молодости декан партизанил, — прыжок его был верен и точен, и выстрел пришелся в потолок.

— Какие страсти, — комментировал Веселуха, не садясь, — просто девяносто третий год...

— Тысяча семьсот? — обернулся к нему кто-то.

А Самецкого уже вязали, и он бессильно что-то бормотал, — трудно ему даже с его связями будет выпутаться из этого положения! Деканы волной нахлынули на Веселуху, чиновники, которым Самецкий пообещал откат, в растерянности ушли, не зная, к какому берегу прибиться в данной ситуации. На улице погода портилась, бились краями друг об друга жаркие тучи, тугие молнии поблескивали в вершинах деревьев, но дождь не шел. На рынке бабы в грязных шлепанцах продавали черешню.

Только одно омрачало радость: фирма, как и предсказывал Лукин, оказывалась в глубокой жопе.

— Что же мы будем делать? — заломила руки Наталья Борисовна.

— По миру пойдем, — объявил Веселуха.

И пришлось им пойти по миру — искать денег...

— Вы любите поляков? — спросил Ян Веселуха у своих подчиненных, скромно глядя в сторону.

— Нет, — брякнул Паша Ненашев. — Пан без штан. С голой жопой, но в короне. Гонор. Пши, вши, ржщ, Марина Мнишек.

Рябинин и Лукин поперхнулись и посмотрели на директора, но Ян Владиславович только заметил:

— Ну, если уж считать, кто кому больше навредил, у поляков гораздо больше поводов не любить Россию. И тем не менее, — Веселуха поднял палец, — заметьте! первым иностранным партнером нашей фирмы станет, скорее всего, именно поляк.

— Как его зовут? — поинтересовался Паша Ненашев. — Пржстрчковский?

— Пап Здислав Шквара, — ответил Веселуха резко. — Между прочим, начинал, почти как мы — все сам, на свои деньги. Пригласил нас, между прочим, к себе в Торунь. Прием нам устраивает за свой счет. И это — после того, как Екатерина раскурочила Польшу на три части, а Николай и прочие сволочи подавляли любую попытку возродить государственность! Стыдно тебе должно быть, Павел Петрович!!

Пришел в Петербург август, стало темнеть по ночам. На грядках сох укроп, над Невой мутной звездой стояло по вечерам рыжее солнце. В последних лучах наливались соком вишни, молодая картошка стала стоить пять рублей за килограмм, да и все, что растет естественным способом, подешевело, в том числе и заводы.

— С этого завода разбежались даже крысы, — сказал Веселуха Рябинину, глядя вверх.

Сзади Нева катилась, приближаясь к излучине, по бокам, куда ни кинь взгляд, были сараи, хрущобы, а между ними — сухие тропинки и жирная, пыльная зелень. Впереди возвышалось огромное здание, сваренное из железобетонных балок и стекла. Внутрь заходить не хотелось. Там, внутри, стояли огромные темные помещения, не наполненные ничем, кроме воздуха, а по полу сквозняки гоняли мусор.

— Директор был дурак, — рассказывал подрядчик. — Параноик. Все ему казалось, что рабочие шпионам секреты выбалтывают. Придет в цех, встанет у человека за спиной и курит. Кто сможет работать в таких условиях? Продукция получалась низкого качества. Вот завод и развалился.

Так прошли они по пустынным помещениям снизу вверх и сверху вниз и только когда они второй раз спустились на первый этаж, Веселуха обратил внимание на то, что в одном из цехов горел свет за прикрытой дверью и туда по серому бетону вела утоптанная тропинка из следов.

— А кто это у вас там? — указал Веселуха.

— Не знаю! — удивился подрядчик.

Веселуха на цыпочках подкрался к двери, заглянул туда и открыл рот: в большой комнате с низким потолком стояли рядами компьютеры, и, уткнувшись в экраны, за ними сидели вполне бойкие молодые люди в джинсах и темных очках. То там, то тут негромко названивали на разные голоса мобильники. В углу, наверху, бубнил телевизор. Ян Владиславович тихонько притворил дверь и увидел, что с оборотной стороны на нее наклеен лист: «Инвестиционная компания ГУРУ».

— Молодцы. Пусть сидят.

Веселуха выпустил дым изо рта. Дым сплелся в кольцо, и перед ними материализовалась точная копия будущего завода. Завод работал. Мимо него мчался горячий ветер с залива, а небо было сиреневого и оранжевого цвета. И все были свободны и счастливы.

Сквозь строительный сор — жирные капли цемента, железные стружки, крошку — прорастал пустырь зеленой травой; подрядчик с маслеными глазами смотрел на Веселуху и думал, что Веселуха не знает цен.

— Вы думаете, я цен не знаю? — ехидно сказал Веселуха. — Пятьдесят!

— Кудах-там-там! — всплеснул руками подрядчик. — Кудах-там пятьдесят! Да сто как минимум!

— Где, Паша, наш генеральный план? — сурово сказал Веселуха.

— Вот он, — Паша извлек план из заднего кармана джинсов.

— Мы вам дадим! — не в лад пообещал подрядчику Рябинин.

Глаза у подрядчика совсем замаслились. Он бегло оглядел генеральный план, причмокнул розовым язычком и улыбнулся.

— Ну, а сроки? — спросил он.

— Сейчас август, — сказал Веселуха. — К декабрю завод должен начать работу. Я понимаю, что это невозможно. Ввиду данного обстоятельства, — Веселуха заложил руки за пояс, — внутрь каждого часа вливаю вам по семьдесят две дополнительные минуты. И работайте надежно. В дело надо душу вкладывать.

Тут Веселуха обратился к Лукину

— А ты, пожалуйста, проследи за ним, чтобы все было честно и как следует быть и чтобы мне не приходилось, как Петру Великому, вникать в каждую мелочь.

— Обещаю, что все будет, как следует быть, — поклялся Лукин и повел разговор с подрядчиком дальше.

Он вел его бойко, в уверенных словах и непонятных терминах, и Веселухе вскоре стало скучно их слушать. Он ушел и увел с собою Рябинина, и только Паша Ненашев поодаль стоял и прислушивался. Разговор этот тихий ему крепко не нравился, но тем-то и хороши все преступления, что до их совершения ничего криминального еще нет.

— Тут такие деньжищи, брат! — восхищался Рябинин, ходил под сенью балок и пахал кроссовками песок. — Лукин, сколько тут денег?

— И-и!!! —закатывал честные голубые глаза Лукин. — У-у!!!

Лукин бил себя в грудь, и грудь отдавалась, как пустая бочка. Шило ерзало у него в попе. Раздражение копилось в нем слишком долго. Жизнь летела мимо, а он пахал на Веселуху, как будто так и надо!

«Мне неймется! — говорил он сам себе, и похаживал короткими ножками, вальяжным шагом, и мечтал. — Веселуха у меня узнает! Я — птица другого полета. Сокола нельзя запрягать в телегу», — взвивался Лукин.

Он наворачивал круги и спирали вокруг завода; там неподалеку был заброшенный колодец, и Лукин, как гордый демон, присаживался на его край — ножка на ножку, но сидеть долго не мог, вскакивал и вглядывался в черную воду:

— Ну чем, чем я хуже Яна? Почему он выигрывает честно, а меня тянет жульничать? Я презираю этого человека. Я ему ужасно завидую!

А осень вступала в свои права, правда, безветренная и ясная, но холодная. Рябины было много — к суровой зиме, и что-то над домами вечером просвечивало такое розовое и сиреневое.

В такие-то дни и повалили в «Амарант» новые клиенты — физические лица.

Веселуха, конечно, уже и сам догадывался, что придуманный им прибор — не просто рентгеновский флуоресцентный спектрометр. Об этом он пытался поведать ученым на той самой памятной конференции в Норвегии. Дело шло к чему-то необычайному. Если бы этот прибор сделал не Веселуха, может быть, все бы и обошлось. Но автором прибора был Ян Владиславович. Поэтому словно какой-то ветер поддувал с темных полян, и ситуацию заносило в сторону далеко не безобидную.

— Говорят, ваш прибор на здоровье хорошо влияет, — говорили физические лица, обмахиваясь платочком.

— А мужа он вернуть может?

— А орехи можно им колоть?

Госпожа Денежкина любила клиентов и не могла пойти на обман:

— Мы не знаем, — отвечала она, — как прибор влияет на здоровье. Мужа он вам сам по себе не вернет, если только вы не используете его для шантажа или еще как-нибудь. Орехи колоть нашим прибором можно, но тяжело, дорого и непродуктивно...

Физические лица послушно кивали, но Денежкиной не верили. Они прокрадывались в отдел маркетинга, где, не поднимая на них глаз в темных очках, сидел за компьютером Паша Ненашев.

— Вы знаете, — умоляюще лепетали физические лица, — Павел Петрович! У нас такие проблемы...

Паша Ненашев бесстрастно теребил бородку:

— Наш прибор решит все ваши проблемы, — говорил он клиентам. — Особенно вот эта, усовершенствованная, модификация.

— Да кто вам сказал, что наш прибор мясо жарит? — допытывался Рябинин.

— А вот, — показывали клиенты пальцем через рынок, — на заводе «Нефтеорганика» в Сибурске работает тетя Маша, она на нем работала и случайно заметила...

Совестливый Рябинин вздыхал и кряхтел. Он ходил вокруг прибора в багровых осенних сумерках (пахло грибами и поздней, холодной водой) и в машине, перебирая волосатыми руками по рулю «девятки», всюду он раскладывал так и сяк и думал: в каких же терминах описать многостороннее воздействие прибора. Рябинин мучался. Он ничего не мог понять.

— Слушай, Ян, — сказал он как-то, — надо бы опровергнуть все эти слухи. А то мы получаемся какие-то мошенники.

Веселуха наморщил нос: «Всех мошенников мы уже выгнали!».

Рассказ об угрозе захвата со стороны холдинга «Эдип-комплекс» Ян Веселуха начал с темы Бетховена «Судьба стучится в дверь». Все акционеры сразу поняли: Веселуха не намерен терять времени, а намерен обороняться с применением технических средств. После него выступил Рябинин, и, сложив ручки на животе, объяснил, что «как только голову поднимешь — враги поднимают голову», помянул не в тему «Лилит» и Самецкого, но закончил бодро:

— Победить «Эдип-комплекс», — сказал он и потряс кулаком, — это бодрит, как выпить с утра кувшин ледяной воды! И мы обязательно выпьем!

Акционеры поняли диковинную метафору так: «если я чего решил, выпью обязательно». Так и вышло: когда остались лишь избранные, Веселуха сосредоточенно смешал в стакане джин и тоник с лимоном и подал Паше Ненашеву.

— Понял, — сказал Паша и впитал.

Холдинг «Эдип-комплекс», решивший захватить «Амарант», возглавлял серьезный человек господин Пиратов. Это был идеальный бюрократ. По общим признаниям, хозяйство он вел отлично и даже честно, если не считать того, что основные деньги Пиратов зарабатывал с помощью дорожных подрядов. Заужая дорожное полотно на пять сантиметров (поди, проверь!), Пиратов получал такие деньги, что ему хватало расплатиться и с чиновниками, благодаря которым подряд отдавался именно ему, и с рабочими, и с поставщиками, да и себя Пиратов не забывал. У него были маленькие плотные ушки, ручки и ножки, а одевался он в модных дорогих магазинах. Впрочем, вкуса у Пиратова не было, что, конечно, позорило его в глазах Веселухи. Чего стоило одно название холдинга: «Эдип-комплекс». Оно дорого стоило Пиратову: до него в кулуарах его называли, натурально, Пиратом, что хотя бы может как-то польстить мужику, а теперь к нему навеки прилипло имечко Эдип: слепой, закомплексованный, не умеет отгадывать загадок.

И вот теперь этот самый Эдип, то есть Пиратов, сидел за столом и захлестывал бумаги петлей своей подписи. Рабочий день руководителя холдинга был расписан по минуткам, поэтому Пиратов всегда успевал все, что планировал. Впрочем, может быть, он просто планировал слишком мало. Холдинг Пиратов составлял, как московский князь собирал земли русские: там купить, там запугать, там отобрать...

— Деньги рекой, — сказал Пиратов. — Так и текут. Самое время купить «Амарант».

Заместитель Пиратова, которого совершенно случайно звали тоже Пиратов, ответил шефу:

— Совершенно с вами согласен.

Пиратов-старший вгляделся в очередной документ, вывел на нем петлю, встал из-за стола и прибавил:

— Веселуху возьму к себе техническим директором. Он умный, но такие люди не должны быть хозяевами. Это недоразумение. Мы должны навеки взять этого человека под свою опеку, чтобы ему никогда не приходилось думать о низменных вещах.

— Совершенно с вами согласен, — сказал племянник и заложил волосы за уши.

Пиратов-старший подошел на коротеньких лапках к племяннику и сказал:

— Займемся этим делом завтра! Послезавтра я еду на новый бетонный завод, и к завтрашнему вечеру весь «Амарант» должен быть нашим.

— Непременно, — ответил заместитель.

Назавтра же зеркальную гладь начала морщить зыбь. Уже ранним утром все сотрудники «Амаранта» увидели, как по крыше завода ходят бесстрастные рабочие с пилами и рулетками и примериваются.

— Кто вам дал право пилить завод? — возмущенно вскричал Рябинин, выбираясь на крышу. — Прекратите немедленно!

— По распоряжению генерального директора холдинга «Эдип-комплекс» господина Пиратова, — козырнул один из рабочих, — велено купить и отпилить одну десятую вашего завода.

Тут у него в фартуке зазвонил мобильник, он поднес его к уху и поправил сам себя:

— Пятнадцать процентов.

— Какое вы имеете право, — Рябинин стал отбирать у него пилу. — Завод не продается!

Пиратов, услышав это, расхохотался:

— Ну и люди у Веселухи! Они что-нибудь понимают в акционерных обществах?

— Вряд ли, — сказал заместитель.

В общем, ситуация назревала грустная-прегрустная, как доложил Петя Варвар редактору журнала «Специалист».

— Пиратов купит Веселуху с потрохами, — мотнул он головой. — Может быть, до обеда, но думаю, что скорее часам к четырем.

На Пете был махровый шарф, ботинки с тяжелыми подошвами, и был он без шапки. Утренние сумрачные аллеи вздрагивали от полицейских разворотов его «Ауди».

— Дайте мне освещать это дело, — присовокупил Петя Варвар.

Он хотел сказать: «Дайте мне срубить на этом капусту». Петя обожал всякие слияния и поглощения. Будь его воля, он бы устраивал их сам, только для того, чтобы посмотреть на круги по воде и содрать бабки со всех сторон-участников.

— Освещай, — махнул рукой редактор «Специалиста» и, когда Петя, крутнувшись, выбежал, грустно повернулся к ведущему журналисту Кате Рунновой и сказал:

— Жалко Яна Веселуху. Симпатичный мужик на самом деле.

Редактор «Специалиста» считал, что к сорока годам мужчина обязан вырастить пузо, посадить печень и построить жену с тещей. Самому ему было еще тридцать восемь, но он уже успел все это совершить, особенно насчет пуза — красивое, круглое и желто-розовое, веселое, оно вываливалось из штанов, и рубаха на нем не сходилась.

— Веселуха — это такой белесый, мордатый, — уточнила Кати Руннова. — Физик. Да, ничего, — объективно согласилась она. — Прогрессивный. Я на него давно смотрю... Он мне тоже нравится.

— Средний класс, — с придыханием сказал редактор.

Надо сказать, что средний класс был для журнала «Специалист» не просто целевой аудиторией, но объектом поклонения. Редактор так и видел их: молодых, прогрессивных, успешных, облитых рассветным сиянием, с кружкой хорошего кофе и «Специалистом» в руке. На изучение их привычек, нравов и потребительских предпочтений уходила половина бюджета «Специалиста».

— Ходят слухи, — поведал редактор, поворачивая бульдожью шею к Кате, — что Веселуха отправил свою жену за измену в средние века, а любовника — в блокаду.

— Он ведь ученый, зачем он бизнесом занялся? — пожала плечами Катя Руннова. — Сидел бы. Съест его теперь Пиратов.

Поглощение для них было делом свершившимся, слишком хорошо они знали нравы бизнес-сообщества. Агрессивная неожиданная атака, когда противнику не дают опомниться, поддержка властей, — несчастную жертву валяют по полу за косичку и хорошо еще, если не заводят уголовное дело.

Сквозь голые деревья лился свет сквозной, яблоки с крепким стуком падали с ветвей, птицы кричали, в последний раз перед зимой глядя круглыми глазами на Родину. Журналисты толпой, как стервятники, слетелись к заводу и ждали исхода. Паша Ненашев вошел в кабинет к Веселухе и доложил:

— Уже семнадцать процентов.

Веселуха взял душераздирающий септаккорд си-ре-фа-ля-бемоль, разрешил его в спокойный ре-мажор и посмотрел на Пашу. Воздух вокруг директора сиял.

— Ну, как знаете, — сделал морду Паша и выбежал к людям.

Топая, как белый охотник, подскакал к Паше Петя Варвар, выпучил пронырливые глаза и таинственно зашептал:

— Тыща баксов, и я изображу вас невинной жертвой.

— Погоди хоронить, пацан, — предостерег Паша.

— Торгуетесь, что ли? — обиделся Петя Варвар. — Смотрите, напишу, что вы не менеджер!

— Не пили пока ничего, — дружески посоветовал ему Паша. — И не мечись, как какашка в проруби, если хочешь стать опытным журналистом.

— Да ведь все ясно! — завопил Петя, размахивая шевелюрой. — Вопрос в сумме!

Паша мотнул головой. На крыше Рябинин и Денежкина держали за локти рабочего и не давали ему пилить, а тот махал пилой:

— Двадцать пять процентов!

Обстановка накалялась, толпа росла. Журналисты и представители общественности дрожали, курили и кусали сухие травинки.

— Посмотрите, какая там толпа, — сказал Паша.

Веселуха сидел спокойный и расслабленный и ел оливки.

— Херово, — продолжил Паша. — Вас это не тревожит?

Он верил в шефа, но помнил, как тот себя вел, когда Лукин попытался взять власть в свои руки. Веселуха исполнил на гитаре начало арии князя Галицкого «Только б мне дождаться чести на Путивле князем сести» — это была ирония в адрес Пиратова.

— Не ждите до последнего момента, — попросил Паша Ненашев.

Самый кайф именно в том, чтобы дождаться последнего момента, все российские государи управляли именно так, — как Паша этого не понимает?

А захватчик Пиратов в этот момент методично ходил по кабинету, — теплый воздух из электронагревателей обдувал его со всех сторон, как ветра мыса Горн.

— Тридцать пять процентов, скоро ватерлиния, — пошутил он. — «Титаник» тонет. А что Веселуха, он уже дал интервью журналистам?

— Не дал, — ответил заместитель, он же племянник. — Только дал себя сфотографировать. Сидит у себя в кабинете по слухам, ест маслины.

— Рябчиков жуй, — Пиратов сложил губы в трубочку и покрутил хвостом. — А... что этот Ненашев там бегает туда-сюда?

— Неймется, — объяснил заместитель.

Им было видно в бинокль, как за Невой тонул завод Веселухи. По крыше бегали представители сторон, обвиняя друг друга. Госпожа Денежкина применяла всякие цыганские хитрости — прятала пилу, которой рабочие пытались распилить завод, путала проценты, — но доля все равно неумолимо росла. Однако росла не только доля: время тоже не стояло. Легкие тени удлинялись; по двору среди толпы взметались сухие скрюченные листья, пыльные и ломкие. А Веселуха в прохладном кабинете и в ус не дул: ел себе маслины, а косточки выкладывал перед собой на стол.

— Сорок процентов.

Рябины красной много на ветвях; за лесом еле теплится солнце. Космический, гранитный холод. Петя Варвар, топая, ворвался в редакцию «Специалиста», сел на компьютер, как коршун на пень, хлопая крыльями, и пошел тарахтеть. Редактор, колышась, встал за его спиной.

— Нехорошо, — сказал он зловеще. — Поглощение еще не состоялось, а ты уже пишешь о нем как о свершившемся факте.

— Я хочу успеть быстрее всех, — возразил Петя Варвар, честно глядя редактору в глаза.

— А спорим, что никакого поглощения не будет? — редактор неожиданно для самого себя протянул Пете влажную ладошку.

Петя закудахтал и захлопал себя по бокам.

— Как это не будет, если Пиратов купил уже сорок три процента?

«Как это не будет, — хотел он сказать, — если мне уже заплатили?»

— А если не будет? — спросил редактор весело.

Петя Варвар самоуверенно хмыкнул:

— А если не будет, можете меня уволить.

— Заметано, — сказал редактор. — Со своей стороны, если поглощение состоится, я уйду сам, а редактором «Специалиста» сделаю тебя.

Что заставляло толстопузого редактора так говорить, он и сам не знал, — внутри него что-то прерывисто вздыхало, бродило в его просторном чреве, где-то в нутре. Он чуял необычное. Но, кажется, больше никто не разделял его оптимизма. Наталья Борисовна Денежкина попискивала, как маленькая птичка, зато производственник Рябинин крошил кулаками кирпичи и вообще представлял живописное зрелище. Красные листья залепляли ему лицо, он уходил за завод, чтобы его никто не заснял, падал в сухую сурепку и ломал ее.

— Нас купят! — орал он на Веселуху. — Ты сволочь, а нас купят!

Веселуха не обижался; он спокойно приглядывался к другу, и Рябинин замирал, глядя на сорок пять оливковых косточек — нет, сорок шесть лежало перед ним, сорок шесть процентов завода уже было куплено Пиратовым. Холодное солнце садилось за острова. Пиратов взад-вперед ходил по кабинету, и движения его были все быстрее. Он, конечно, торжествовал, но одновременно все больше волновался.

— А что Веселуха?

— Он в горе, — польстил племянник. — Он не может справиться с собой-

Но у Пиратова появилось чувство, что как раз он, Пиратов, бизнесмен, не владеет своей волей. Чья-то другая, более мощная, забрала его и действовала их. На крыше, суровой и холодной, сухой, ветер гремел, а госпожа Денежкина заворачивала воротник:

— Господь-то, он все видит! — надрываясь, говорила Денежкина рабочим.

— Мы выполняем приказ, — говорили рабочие, почесывая затылки.

— Тем более стыдно! — разорялась Денежкина.

Веселуха сидел собранный, наигрывал на гитаре что-то неописуемое и только по временам позволял себе пару оливок из баночки. Косточек было столько, сколько процентов успевал Пиратов откусывать от завода. С запада вздул ледяной ветер. Паша Ненашев, проклиная всех начальников, выскочил в очередной раз во двор. Там встретили его нахальные и утомленные глаза. У госпожи Денежкиной дубленка сбилась на сторону и была видна лямка лифчика.

— Никогда больше! — сказала она несчастным голосом. — Он мне все нервы истреплет, так ему и передайте!

В журнале «Специалист» тоже никто не расходился по домам. Петя Варвар и редактор шлялись кругами, сталкиваясь нервными взорами, а Катя Руннова печатала все быстрее и быстрее. Туча накрыла Питер. Поблекло небо. Решалось дело. Зрелые бурые желуди лежали в ледяной траве. Веселуха сидел в кабинете. Рассеянно перебирая струны гитары, директор смотрел на сорок девять маленьких оливковых косточек. Сорок девять процентов акций купил Пиратов. Ян Владиславович наслаждался каждым мигом, как последним. Но тут ему помешали. В кабинет ввалились конфиденты. Их лица были ужасны.

— Шеф! — выдавил Паша Ненашев. — Что вы с нами делаете?

Веселуха поднял голову, посмотрел на Пашу с веселым удивлением, и Паша вдруг понял, что пока директор не съест еще одну оливку, Пиратов не получит большинства голосов.

— Так что же вы нам голову морочили? — ахнула Наталья Борисовна, расстегивая дубленку дрожащими руками. — Зачем испытывали наше терпение?

«Если друг оказался вдруг», — сыграл Веселуха, поправил чуб и взглянул в окно.

Там, за окном, собрался и полил осенний дождь-водохлест, морозный дождь, и все поля, отдыхая от того, что в них сидело, вбирали в себя воду и пьянели от нее. Корабль Пиратова утонул в бурю, и только гнилые щепки всплывали в пенистых волнах. Веселуха собрал прессу и сыграл им «Гоп-стоп».

Но самый громкий резонанс получился от Рябинина. Он очень устал за день, шмыгнул в черный ход, по дороге ело попадая усталыми руками в рукава, но тут появился Петя Варвар. Петя был в панике: он боялся, что редактор и впрямь выгонит его и поэтому в поисках сенсации метался втрое быстрее, чем обычно. Он налетел на Рябинина, они упали, и Петя, приближая свою антиглобалистскую мордочку к его губам, выдохнул:

— А какова вообще цель существования вашей фирмы?

Он ждал сенсации, и она воспоследовала:

— Во-первых, занятость рабочих, а во-вторых, отчисления в бюджет, — сказал Рябинин сурово.

Это словцо поминали потом Рябинину до самой его смерти.

Кучу бумаги исписали на той неделе про Яна Владиславовича Веселуху и в Питере, и в Москве. Если бы все это писал один человек, ему не хватило бы и ста лет. Теми первыми статьями можно было бы выложить огромное поле. Веселуха не любил потом вспоминать их. Они были приторны и безвкусны, как всегда бывает, когда ключик подходит к замку точь-в-точь, когда влюбляются без всякого расчета, внезапно и кратко. Потом тошно вспоминать об этом, особенно, если расстались мирно, и тем более, если не расстались.

Первым, конечно, успел журнал «Специалист». В пятницу на планерке редактор журнала сел, выставив вперед одну основательную ногу и подобрав под себя другую, и важно сказал:

— Ну, что я скажу? Статья Кати Рунновой умна, но далека от совершенства краткости... Коротенькая заметка Пети Варвара коротка, но дебильна. И так далее весь номер... Достоинство во всех этих статьях только одно: все они посвящены господину Весе... представителям среднего класса.

Здесь редактор не выдержал и прыснул. На сем обсуждение номера было закончено; вслух редактор говорить больше ничего не стал, потому что высказывать такие вещи вслух было бы неуместно. Но по его цветущему виду и по лихо закрученной плюшке, которая лежала рядом со стаканом горячего чая на редакторском столе, и по румянцу тридцатилетней Кати Рунновой, и по фотографиям Веселухи, в неумеренных количествах развешанных по стенам, было ясно, что журнал «Специалист» куплен на корню. Причем куплен не деньгами, а чем-то нематериальным, отчего происходящее выглядело особенно по-идиотски.

— Журналистика — жесткая вещь, — говорил важный Петя Варвар. — Мы же не можем так, за бесплатно!..

— Не можем, — вертел головой фотограф Эннушкин. — Но очень хотим...

— Если мы будем больше писать о представителях среднего класса, — оправдывался редактор лицемерно, поглаживая животень, — нас будут больше читать.

Номер истекал медом, но никому не показалось слишком сладко. В закусочной «Идеальная пышка» на Невском, где средний класс прямо-таки гнездился, особенно по утрам, в придачу к номеру брали еще и по кремовой булочке, а кое-кто всыпал в свое «Капуччино», «Эспрессо» или «Борджиа» еще и сахар. Но жратва застревала у рта: повесть о Веселухе с продолжением заинтересовала средний класс неимоверно. Синхронно шелестели страницы.

— А этот Ян Веселуха, — томно сказала одна дама другой даме на моднявой тусовке, где бомонд и пять перемен блюд, — он что?

— Он красавчик и сексуален до чертиков, — прощебетала другая дама. — Про него стоит написать в вашем журнале, только осторожно, мужчины такие обидчивые.

После осторожного визита на завод стало ясно, что рассказов про дезодорант и крем от загара от Веселухи не дождешься, и рекламу под него пихать бессмысленно; с другой стороны, сочинив дело в духе «Моя первая любовь» или «Звезды пророчат удачу в бизнесе», журнал «Моды и Меридианы» рисковал получить от Веселухи по заячьей мордочке. По той же причине пришлось опустить и романтическую историю о жене. Требовалась выдумка и фантазия: каждая байка должна быть прибыльной, с одной стороны, и не нести убытков — с другой. Наконец, светские таланты восторжествовали: вышло на диво умеренно и достойно для данного журнала.

Ян никогда не пьет плохих напитков; в баре мы увидели коньяк «Хеннесси», джин «Маримонда» и водку прекрасной отечественной фирмы (...). При взгляде на эту мощную фигуру поневоле становится понятно, что Веселуха — завсегдатай спортивных залов и умелец на татами, прямо как наш дорогой (...). Кабинет директора обставлен в стиле (.,.), и весь завод представляет из себя прекрасное воплощение мужественного духа от Zassi и Poka Ne Zarabotal. Немногословность, уверенность в себе, ветер с запада, или, лучше сказать, с северо-запада, ибо Ян — настоящий варяг, который пахнет водкой, морозом и можжевельником, — запах, разработанный фирмой Vonnuci специально для русских мужчин (...).

Глянцевые страницы лениво подцеплялись наманикюренными ноготками. Подруги вздыхали и терли друг другу спинки. Потом они накладывали ночной крем на сытые лица и дружно вздыхали:

— Эх! Вот мужик настоящий, чувствуется! И богатый, и на работе орел, и любовник, наверное, классный!.. А мы...

— А нас...

Веселуха, блестящий и шикарный, снился им во сне; и студенткам, покупавшим журнал на семерых, он тоже снился.

Не верьте людям! Верьте людям! Человек человеку волк! Человек человеку брат! А верим мы все равно только тем, кто внушает нам симпатию, хоть тресни, и хотя многие из-за этого полегли и некстати забеременели, лучше и надежнее способа все равно еще не придумано. Хорошо, если симпатия есть, но если она отсутствует, это не смертельно, потому что есть еще и наука — лучшая в мире, самая сложная и самая неточная. В этой науке и проводили свое время Паша Ненашев и те, кого он набрал себе в помощники для формирования имиджа компании «Амарант».

— Мне нужны люди со вкусом, — заявил он, глядя в телекамеру, — с каким — все равно: настоящий Вкус только один. Если же у вас есть любимые пристрастия и принципы — спрячьте их в дупло, в мох, куда угодно, и пусть они влияют на вас тайком. Вот, например, Алисе нравится время НЭПа, она рада бы одеть весь Питер в лисьи шкурки с головами, облить кровожадными духами и увешать, как елку. Но она сдерживает себя — правда, Алиса?

Тут телекамера переехала на Алису: она как раз выходила из лимузина во вьюгу, поставив на подножку высокий ботинок с острым каблуком; в руке у нее был золотой поводок, на котором она держала симпатичную маленькую хрюшку.

— Правда, — приятным хрипловатым голосом согласилась Алиса, — ну а теперь — реклама!..

Экран облился сиреневым дымом, заскакали кони, и перед жителями Санкт-Петербурга предстал ночной Троицкий мост, новехонький, только что отремонтированный, весь в огнях. На перилах, поджав ножки, сидели рыбаки, и среди них улыбающийся Веселуха с удочкой. Директор смотрел прямо на петербуржцев.

— Хорошие новости, — пояснил он. — Взяли недавно анализ воды из Невы — ни свинца, ни олова, ни мышьяка. Вода чистая, как в 1900 году, — сам туда ездил, проверял. Это рыбаки питерские захотели, чтобы в Неве рыбы больше стало.

Камера опрокинулась и наехала на красивую волну, темную и в отблесках фонарей: ближе, ближе. Стало видно, что это не отблески, а спинки рыб.

— И золота в Неве больше, чем в других реках, — говорил поверх всего Веселухин голос, — потому что город у нас — золотой.

Ослепительный закат над крепостью. Конец ноября, снега еще нет, а катки залиты прозрачным хрустальным льдом. Небо над деревьями темное, причудливых оттенков вишневого и фиолетового: так город подсвечивает.

— Мне не нравится эта реклама, — сказал Веселуха Паше. — Ну хоть ты что — не нравится. Юмора в ней как-то мало.

— А тут юмор и ни к чему, — обиделся Паша. — Алиса вам сейчас все объяснит. Алиса, объясните директору.

И Паша поспешно удалился.

Алиса Мозель теперь заведовала всей рекламой «Амаранта»; ее отдел располагался за городом, в пятнадцати километрах на восток, в новом деревянном доме посреди поля. Летом поле косили, и рекламщики угощали косарей пивом, валялись на сене с ноутбуками и, в общем, работали довольно лениво. Осенью поспели плоды и грибы, и рекламщики перестали работать вообще. Ну а зимой нужно греться изнутри. Алиса похаживала между ними с банным веником на поясе и хлестала им нерадивых девчат и парней, а сама поглядывала на небо, в котором вот уже двадцать пять лет отражалась ее еврейская красота. Черные брови, и густые кудри, и стройные ноги от шеи, и маленькие розовые ушки: даже ватник не портил Алису, и даже полы она мыла элегантно. Правда, роскошь шла ей больше. Зная это, Алиса старалась не быть бедной.

— Стерва, должно быть? — поинтересовался Веселуха у Паши, впервые увидев девушку.

— Да нет, — ответил Паша равнодушно, — не очень. Стервоточинка маленькая есть, но это от тяжелой жизни, а внутри она сладкая, как медовый пряник.

Теперь она стояла перед директором, несколько слишком близко, как это принято у южан, и от нее пахло сандаловым деревом.

— Так получилось, — начал Веселуха без предисловий, — что лицо нашей фирмы связывают со мной. Мне это, конечно, не нравится, такая публичность, но уж раз это нужно для бизнеса, объясните мне, пожалуйста, какова наша целевая аудитория, и кого я должен играть, чтобы ей понравиться.

Алиса умела и любила ходить на высоких каблуках, и не падала с них лет с тринадцати, но от Веселухи исходили волны, как будто тепло отражалось от металла или как будто луна тянула за собой море, — и Алиса чуть покачнулась.

— Ну, — сказала она, глядя прямо в серые глаза директора, — целевую аудиторию мы разделили на несколько частей. Некоторым из них нравятся Большие начальники, некоторым — Свои парни, некоторым — Настоящие мужики, и так далее. Уверяю вас, что играть вам никого не надо. Ваш образ легко интерпретировать и так, и сяк. Его можно крутить очень по-разному.

— Сядем, — предложил Веселуха. — Выпьем.

Приятное тепло превратилось в легкий жар и трепет: наливая коньяк, Веселуха невзначай дотронулся до Алисиного локона.

— Ведь это, в сущности, обидно, — продолжал Веселуха. — То есть любого человека можно интерпретировать как угодно?..

Алиса взглянула из-под ресниц: директор на нее откровенно любовался. Это плохо, но еще хуже было то, что смысл слов терял значение, а в уши лез только звук и голос Веселухи. Алиса откинулась поглубже на диван, скрестила руки (она знала: руки у нее худоваты, локотки — костлявы), и каркнула:

— Как угодно тем, кто на него смотрит.

Нет, побоку все маневры, не помогут они: в комнате повисла откровенная тишина. Не смотрите, Ян Владиславович, в сторону, никакая реклама не сможет вас переделать. Ваш образ ни в какие рамки не лезет. Хотя, как честный человек, вы и ушли к окну. Но то, что вы не лиговская шпана, — это вам не поможет. И вам, Алиса, тоже — как ни жмитесь, как ни прячьте коленки, можете даже крикнуть вульгарным нэпманским тоном: «Я не такая, я жду трамвая». Что бы такое сказать, чтобы это не прозвучало как намек? — думали оба, и ничего на мысль не приходило, а тишина компрометировала с каждым мгновением хуже всяких слов. Наконец, пришел Паша Ненашев, и поучительная ситуация закончилась

На следующее утро, простояв в пробках три часа, она припылила в свой родной отдел. Дизайнеры и рекламщики лежали на деревянном полу и отдыхали, задрав пузо. Над ними висел лозунг:

«С харизмой рождаются, а имиджем занимаются. В. С. Черномордин».

Алиса хрюкнула, свистнул ее хлыст: рабы вскочили и сели в егозы лотоса.

— Я видела Веселуху. — сказала плантаторша. — Это золотой человек. Работать с ним — одно удовольствие. Мало кому так везет. Если вы будете жрать водку, вместо того чтобы работать, я вас всех уволю и наберу новых.

— Так новые будут трезвые, Алиска, — подал голос один из рабов, — а мы по крайности опытные.

Алиса повернула острый носик и увидела Веселуху опять: он стоял на поле, на стерне, подернутой морозом, весь покорный, а руки прятал за спиной, но по тени было видно, что в руках у директора ровно тринадцать роз. Прощай, карьера, подумала Алиса и, не теряя ни минуты, вылетела в трубу на метле. Зима была у ворот. Лес стоял прозрачный, сухие, почерневшие от дождей травы стояли по обочинам дорог.

— Даже птичка не срет в гнезде, — бормотала Алиса, развивая космическую скорость, — все-таки мужчины идиоты. Компрометировать! Подлец!

— Ты еще скажи — «сволочь», — посоветовал Веселуха с земли

Он сидел у черного лесного ручья, прикрывая веником ботинки. Алиса резко развернулась и полетела прочь; Веселуха задумчиво смотрел ей вслед, она не оборачивалась. Алиса взяла курс вверх, в выцветшее небо, дышать становилось все труднее. Наконец, Веселуха потерял ее из виду. Там, под облаками, неожиданно пошел мелкий безобидный дождик, больше похожий на легкий снег, тающий у самой земли. Лес был тих. Алиса остановилась, захлебываясь. Воздух на этой высоте был так густ, что его можно было бы резать на ломтики. В отчаянии Алиса сломала свою метелку и полетела вниз, сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее. Она пробила головой облака и рухнула прямо на руки Яну Владиславовичу. Розы скрыли их поцелуй

— Дайте мне подумать, — попросила Алиса.

— Что тут думать в этих делах? — удивился Веселуха. — Женщине мысли не к лицу.

— Да? А как же я на вас работаю?

— Вкус, — сказал Веселуха, — прирожденные таланты...

Алиса грустно рассмеялась.

— Меня уже пять раз перекупали разные конторы. Я шантажистка, стерва и, если строго, проститутка. Я сливала информацию. Воровала.

— Кушать было нечего? — удивился Веселуха.

— Нет, — Алиса согнулась и поправила юбку, Веселуха погладил ее ножку. — По-крупному воровала. Жульничала в карты. Просила помощи у нечистой силы.

— Вот это нехорошо, — не одобрил Веселуха.

— Моей жизнью, — продолжала Алиса, — управляет расчет и инстинкты. Расчет, направленный на удовлетворение инстинктов. И еще, я увольняюсь от вас. Если я не уволюсь, я застрелюсь. Потому что продавать еще и это — свыше моих сил. Я желаю всю жизнь быть независимым человеком и не жить ради других. Вам, с вашим взглядом на женщину, этого не понять...

Веселуха поморщился и прервал ее движением руки. Он указал ей на черный незамерзший поток, который вился по лесу. В нем, как соломинки в коктейле, лежали серые сухие осинки и выцветшие листья крутились в водоворотах.

— Вы говорите что-то невероятное, — сказал Веселуха весьма спокойно. — Вон все вокруг уже успокоилось, скоро снег будет. А у вас март на душе, сквозняки, солнце из-за туч. Не сезон, Алиса. Простите.

Он подал ей руку; они встали и пошли из леса, следуя линиям электропередачи.

— Вы говорите таким учительским тоном.

— Вы поглупели от любви и стали такой, какой и должна быть женщина.

— Вы развлекаетесь.

— Вы сами себе придумываете безвыходные ситуации.

— Вы...

Они уже шли по полю; Алиса взглянула на лес: небо над ним было полосами, розовой, сиреневой и серой, выглядело это эффектно; потом Алиса поглядела на Веселуху. Да он мне подыгрывает, подумала она, тая, как масло на солнце. Веселуха тоже расплывался.

— Ну, пойдемте, что ли, в кабак какой, — смирилась Алиса. — Там обсудим.

Они дошли до железнодорожной станции; там был кабак, хотя и совершенно без изысков, просто бетонный сарай без окон, в котором висели елочные фонарики и стояла продавщица за стойкой из свежего дерева.

— Ну, — сказала Алиса, глядя, как Веселуха курит, медленно затягиваясь, — давайте обсудим!

Но Веселуха не хотел говорить. Он сыграл бы, да гитары с собой не было, и ассортимент напитков был небогат, а лиц не было видно в полумраке. Оставалось одно.

— Давайте лучше станцуем, — предложил Веселуха.

— В уме ли вы, — возмутилась Алиса.

— Да, в уме, — усмехнулся Веселуха. — Хотя и без ума от вас.

— Наверно, это я сдурела, — нервно рассмеялась Алиса.

Они встали. С торжественным грохотом упали две отскобленные лавки. Они встали, и Веселуха подал ей руку, тоже очень торжественно.

— Я не умею, — хрюкнула Алиса.

— Джаз, — шепнул Веселуха, — вы танцуете точно так же, как и все остальные танцы. В джазе главное — синкопы. По сути, это та же мазурка, только развязнее и ближе друг к другу. Нда... не бальная мазурка из девятнадцатого века, а та, которую плясали еще... к примеру... при легендарном короле Казимире...

Веселуха щелкнул пальцами, полилась музыка, и они пошли выделываться; круль Казимеж упал бы в обморок или отдал бы им всю Литву за такой джаз. Первый русский джазмен Владимир Маяковский задушил бы их в объятиях. Продавщица и трактористы хлопали и посмеивались, глядя на то, как Веселуха хлопал Алису по тугой попке, и как она, наученная инстинктом, прилегала к его мощной груди. Была какая-то правда в их движениях, какое-то «как следует», «наконец-то» и «напоследок».

— Это стихия, — иронически бормотала Алиса в полупустом вагоне, положив голову на Веселухину грудь. — Это разврат.

— Это не разврат, — возразил Веселуха.

— Со мной — все разврат, — отрезала Алиса и уснула.

«А со мной — ничего не разврат», — подумалось Веселухе.

Весь день шел снег. Сначала он шел понемножку, задувал, заметал, и был весь такой морозный, мелкий, сухой, как мука. Но небо выцвело, и хлопья стали слипаться.

Большой «КамАЗ» затормозил в полумиллиметре от Алисиного сапога; огромные совы, хлопая крыльями, снялись с башенок Алисиного дома, когда она вошла во двор, и осыпали ее мокрым снегом.

Ей почему-то казалось, что он должен прийти в тот вечер. Весь проспект был в рекламах. Алиса спустилась вниз и, поминутно оглядываясь, зашла в магазинчик, который находился в подвале ее дома. Там горел яркий свет, полки ломились от изобилия товаров.

— Дайте мне охотничьих колбасок, — попросила Алиса, — и много пива.

Продавщица отвесила килограмм колбасок, и тут протянулась сзади рука Яна Владиславовича и отдала продавщице денежку.

— Здрассте, — сказала Алиса манерно, закидывая лисий хвостик на плечо и мысленно представляя себе, какое у нее сейчас выражение лица.

Это выражение Алиса скопировала от своей еще детсадовской подружки Любы. Она поднимала уголки рта и глаз, и хотя улыбки как таковой не было, все лицо как будто подтягивалось вверх в неуловимом проявлении доброжелательности.

— Да, пиво, — в замешательстве чувств сказал Веселуха, — это то, что нам нужно. К вам, Алиса.

— Ко мне никак нельзя, — возразила Алиса. — Я же не могу. А вдруг нас...

«снимают скрытой камерой».

«Наплевать на них».

«Будут смеяться и смотреть. Вам что, а мне...»

«У них пленка засветится».

Алиса была не дура; действительно, на противоположном углу перекрестка, на доме, прямо за рекламой, на обледенелой завитушке около пятого этажа сидел Петя Варвар с камерой. Пока Алисины окна были темны, он дремал, но этот свет, который он отличил от тысячи огней той ночи, разбудил его.

— Тэ-эк, — сказал Петя, наставляя камеру на окно.

Веселуха и Алиса между тем пили пиво и мирно беседовали. Иногда пиво располагает к дреме. Журнал «Моды и Меридианы» не советует мужчинам пить пиво перед тем, как залюбить свою жену или там кого, но он не всегда прав.

— Ну, а теперь для тех наших друзей, кто снимает нас на камеру, — сказал Веселуха. — Они верят, что человек — это то, что о нем думают в данный момент... Представьте себе, Алиса, что я — серый волк.

Алиса по мере сил представила. Веселуха, в свою очередь, представил себе Алису как лису.

— Порядок, — сказал Веселуха. .

Петя Варвар наутро долго клял горькую судьбу: на пленке были запечатлены отношения между симпатичной лиской и серым волчарой из мультика «Ну погоди».

Потом, заполночь, Алиса и Веселуха уселись курить. Петербург выглядел, как в первый день творения. Из бездонного красного неба сыпал снег на нашу сторону.

— Что же вы молчите? — спросила Алиса.

— Да это еще ничего, — напомнил Веселуха. — Некоторое время я вообще молчал.

— А почему? — жадно спросила Алиса.

Веселуха посмотрел в окно, залюбовался, думая, как бы ему округлить, да так ничего и не сказал. Временами в нем просыпалась тень прежнего отвращения к человеческой речи.

— Невежливо не отвечать даме! — дерзко сказала Алиса.

— Да, действительно, — опомнился Ян Владиславович. — Хорошо. Я молчал по нескольким причинам. Во-первых, я не знал, чего от меня ждут, когда спрашивают. При вопросе всегда ждут какого-то определенного ответа, иногда это просто, как в случае «который час?», но меня-то спрашивали о более сложных вещах. Во-вторых, я не знал, сколько времени готов ждать ответа мой собеседник. В-третьих, я не знал, как начать, в-четвертых, я не знал, как продолжить, в-пятых, я не знал...

— Как закончить, — прервала Алиса. — Шутки со мной шутить изволите?

— Изволю, — ответил Веселуха и поцеловал ее в плечико.

Алиса вздохнула, как котенок.

— Значит, помощи не жди, — прошептала она. — Меня мучает этот вопрос, вы понимаете или нет? Вас ведь тоже мучили различные вопросы?

— Никогда, — отмел Веселуха. — Меня никогда не мучили вопросы. Не было такого. Я сам их мучил: разделял на составные части, собирал из нескольких вопросов один большой. К вопросам, знаешь ли, не стоит относиться серьезно.

— А к серьезным вопросам? — прищурилась Алиса из-за стола.

— Тем более! — развел руками Веселуха. — Они просто прикидываются. Ну, если тебе совсем не избавиться от этого вопроса... Кстати, от какого?

Алиса открыла рот, и тут вопросы налетели на нее гурьбой, как снежинки или летучие мыши.

— Понятно, — сказал Веселуха. — В общем, попробуй что-нибудь сделать... есть ведь мой прибор, он может тебе помочь. Впрочем, я бы на его месте не стал тебе помогать.

— Но мне очень нужно, — возразила Алиса. — Я ужасно мучаюсь.

— Да вам только дай, — сказал Веселуха, подошел к ней близко-близко и стал ее тискать.

В общем, ответ на этот вопрос был Алисе очень нужен, хотя сама она не считала, что какой-то теоретический вопрос может быть настолько жизненно важен для нее. Принципы не могут быть жизненно важными, по крайней мере, в обычной жизни (не на войне, например), считала она. Но Веселухин спектрометр не спрашивал у клиентов, как мама у капризного ребенка: «Тебе этого правда хочется или так себе?». Он видел насквозь, какие у клиентов потребности и насколько они насущны. «Насколько» он мерил количественно. То есть он был не только всеобщий удовлетворитель, но еще и всеобщий измеритель даже того, для чего мер и весов человек не знает. Раз Алисе был очень нужен ответ на этот вопрос, прибор решил ей ответить. И заработал. Утром, войдя в кабинет, Алиса обнаружила, что он работает очень давно и нагрелся. Посмотреть, что за задачу ему дали, было невозможно.

— Что-то замороченное, — признал вызванный на подмогу сборщик Кирилл. — Теперь его нельзя выключать, пока он не решит.

— Ах, вот как, — хихикнула Алиса. — А если ответа нет?

— По идее, тогда он будет утешать тебя всякими подарками судьбы, — ответил Кирилл. — Везуха тебе попрет, короче.

— Насколько большая везуха?

— Смотря по тому, насколько грандиозный вопрос он для тебя не сможет решить, — пожал плечами Кирилл.

Алисе понравился этот подход, и она уже втайне мечтала, чтобы прибор не смог справиться с данной ему задачей, и на нее, Алису, стали сыпаться всякие кайфы. Однако вопрос по-прежнему мучил ее; так, пытаясь ни о чем не думать, Алиса залезла в Интернет и стала проглядывать Форум журнала «Специалист» на тему Веселухи. Правда, высказывания были в основном о фирме, а не о личности.

Соборное сознание не дало Алисе ничего, кроме одной маленькой догадки: ей захотелось увидеть мадам Веселуху и побеседовать с ней. Алиса толкала все двери подряд.

— Мне это необходимо для того, чтобы работать дальше, — оправдывалась она перед Веселухой, — В профессиональном плане.

— Съезди, проведай, — согласился Веселуха. — Спроси: «Как дела? Пока не родила?».

Алиса кивнула и в следующий момент уже стояла на мосту в Лондоне и крутила головой по сторонам.

— Ну, столпились! — сказала она. — Разъезжайтесь!

— А вы не меня ищете? — окликнули Алису из кареты.

— Ну, если вы мадам Веселуха, то вас, — ответила Алиса.

Ветер задувал и поднимал пыль, из-за туч вышло солнце. Алиса заметила на противоположном берегу острое строение с огромными часами; часы были годные, то есть показывали год, — на них стоял 1650-й, но Алиса заподозрила, что ее дурачат: ведь строение было все из алюминия и стекла, а часы — электронные.

— Любовника моего изделие, — похвалилась мадам Веселуха, — сэра Генри Рейнсборо. Он меня содержит, а я его люблю. Якобы муж мой пропал без вести на войне, сгинул без пенсии.

Алиса пригляделась к мадам Веселухе: брови у нес были выщипаны, глаза сияли, одета она была по моде, и серый ветер сдувал пудру с ее шиньона. К тому же было заметно, что она «тяжелая»; мадам проследила Алисин взгляд и бесцеремонно кивнула:

— Да, живот! Отправил меня сюда с животом и без единого слуги. Как прикажете устраиваться?

— Мне кажется, что вы неплохо устроились, — осторожно заметила Алиса. — В плане... не бедствуете.

— Вы себе не представляете, моя милая, — мадам Веселуха положила ей руку на плечо, — сколькими условностями окружена здесь женщина! Скажем, если у вас, пардон, критические дни, — глаза красавицы увлажнились от воспоминаний о двадцать первом веке, — вам не разрешат делать масло и вообще выполнять какую бы то ни было ответственную работу...

Она, впрочем, говорила так, как будто все это для нее не важно, — обе женщины смотрели туда, откуда дул ветер. Ветер этот пах морем, повелителем этого острова, и корабли с контрабандой взрывали волны носами.

— Хорошее время, — сказала мадам Веселуха серьезно, и Алиса вдруг поняла, что она не дура. — А еще хорошо смотреть на все это с балкона. Я вижу подробности. Пахнет то травами, то дерьмом, то спиртным; все про всех все знают, и даже музыка совершенно по-другому воспринимается. Знаете, я бы сказала, что она воспринимается так, как ее понимает мой муж. Только теперь я поняла тоже.

Алиса слушала ее с изумлением, глядя в те же дали, что и она. Там пенные барашки в волнах крутились и тихие всплески торговых барок слышались, а за рекой шла стройка. Алиса чувствовала, что сейчас мадам Веселуха доберется до того, что и ей, Алисе, будет интересно.

— На картины можно смотреть сколько угодно и когда угодно, книгу читать не сначала, откладывать, переставлять фрагменты.

— Я так делала в детстве, не хватало терпения подряд читать, — кивнула Алиса.

— А музыку можно слушать только подряд. Это время в нашей жизни, которое не сжать и не растянуть. Не ускорить и не замедлить. Вот так, — торжественно заключила мадам Веселуха, — мой муж и заставляет людей обмирать. От него эффект, как от музыки. В ваш век, когда телевизор переключают с канала на канал, когда внимание у людей рассеяно, когда скорость жизни столь велика, что не хватает терпения на самые простые жизненные дела — еду, детей, в ваш век Веселуха наполняет время прежним смыслом. Он делает время постоянным, он показывает, что его невозможно сэкономить — что оно идет так же, как и в те дни, когда от Москвы до Лондона было два месяца езды...

— А что мне-то делать? — ляпнула Алиса.

Она чувствовала себя дурочкой рядом с мадам Веселухой, хотя та была на голову ее ниже, а старше дай-то Бог на три года, не говоря о несравнимом Алисином жизненном опыте, при том, что мадам Веселуха всегда жила за счет мужа. Воздух кругом стал прозрачен и пуст, из-за тучи просияло сильное солнце.

— А вам, сударыня, — сказала мадам Веселуха прежним, легкомысленным тоном, — не следует делать масло в критические дни и задумываться над сложными вопросами, когда вы влюблены...

— Почему вы решили, что я влюблена? — изумилась Алиса.

— Дитя мое, — мадам Веселуха улыбнулась и наклонила головку на бочок, — я не умею влиять на всех людей без разбора... наоборот, я склонна подчиняться первому, кто захочет мною командовать... но я всех вижу насквозь. Идите и не ломайте себе голову, вы сами увидите, в чем дело. Некоторые вещи делаются постепенно, например, никакое ускорение не отнимет от беременности ни одного месяца...

Мадам Веселуха погладила себя по круглому животу. Корабль на всех парусах шел по Темзе; на берегу кабак ходил ходуном — в нем пьяные матросы плясали жигу на пятках, и тряслись серые небеса, и музыка лилась, и электронные часы показывали время.

Все, что сделано — сделано, сколько бы времени ни прошло с тех пор и как бы мало мы в итоге ни откусили от большого пирога. Пусть вырастили мы одну луковку, эта луковка зачтется. Этот факт успокаивает, однако, только тех, кто и так втайне спокоен. Рембо бросил писать стихи, когда ему было девятнадцать, а Хемингуэй не смог примириться (примениться) с потерей творческой потенции и в шестьдесят лет. В заднице у него было шило, ему хотелось вечно скакать. О таких людях говорят: «вот, он любит перемены». Да, как же! Наоборот, перемены им ненавистны. Они вообще не любят времени. Не считаются с ним. Ночью они не спят, а играют в карты или работают. В три часа пополуночи будят свою женщину. Пьют — с утра. Купаются в проруби (не Иордани, что хоть как-то извиняло бы их). В восемь лет хотят начать самостоятельную жизнь, в семьдесят желают быть столь же бодрыми, как в семнадцать. Мир — круг, а они глубоко квадратны, они романтики, их небоскребы торчат над сонными долинами, застревая в небе, как рыбьи косточки в горле. Веселуха был не таков, о чем мы и пытаемся рассказать. «Итак, все, что сделано — сделано», — как говорил Рябинин о своем младшем сыне, который никогда не заканчивал начатое, а бросал его на полдороги.

Однако есть, увы, такие дела, которые не сделаны, если они не сделаны до конца. Не наденешь на себя недошитые штаны. Недоверченная дырка не является отверстием. И за недописанные упражнения Рябинину-младшему ставили двойки. А кое-кому может показаться, что вся его жизнь есть один больший носок, который можно связать только целиком — иначе не считается. На время, как на Смольный, нельзя посмотреть с разных сторон: с какой ни посмотри, умилишь те же бело-синие завитушки и три маковки.

Президент России Владимир Борисович Тугин превыше всего ценил мудрых советников и хорошие законы. Раннее утро стояло над Москвой, безветренное, морозное. Солнце озаряло Кремль, в гладких зеркалах среди брызг зари отражался сам господин Тугин, — он сидел в кресле, ловко закинув ножку на ножку, — и Альберт Ферг, с которым мы уже встречались.

— Насколько точны эти ваши сведения? — спросил озабоченно Тугин.

— Весьма, — печально подтвердил Ферг. — Если американцы выберут эту бабу, Айн Раф, судьба великой державы окажется в лапах грязных игроков с востока.

— Это не мусульмане, насколько я понимаю, — возразил Тугин. сдвинув пшеничные бровки. — Они въехали в Запад и прониклись всеми его привычками.

— Настолько, — подтвердил Ферг, — что их ставленница в Америке — черная женщина... да еще лесбиянка.

— Да ты что, — подивился Тугин.

— А почему министром обороны стала мисс Зара Тустра? — сказал Ферг. — Этой девчонке нет и двадцати пяти. Только поэтому.

Тугин развел руками:

— Мне все это кажется дикостью.

— Честно признаться, мне тоже, — пробурчал Ферг, поглаживая трехдневную щетину. — Я даже не знаю, какие слова выбрать для масштаба происходящего, чтобы одновременно не напугать людей.

— А что — пугать, не пугать, — возразил Тугин спокойно. — Бояться не нужно, нужно адекватно оценивать обстановку. Давать равномерный ответ, — вы меня понимаете?

Кабинет Президента был убран не в роскошном стиле прошедшего десятилетия, и уж тем более ничто не напоминало время запоя и застоя — водку, золото, нефть и уран. Это был скорее кабинет директора высокотехнологичной, может быть, японской корпорации. Свет, льющийся непонятно откуда, стекло, скромность, алюминиевые трубки.

Ферг посмотрел на Президента с сомнением.

— Не в обиду, Владимир Борисович... но вы как только воцарились, сразу взяли такой тон... Россия — супердержава, верность традициям... А сил у нас нет. Ну, не то чтобы совсем нет, я не паникую, вы поймите меня правильно. Что-то есть. Но это все краткосрочное, конъюнктурное, и так медленно, ненадежно. Для того, кто знает об истинном положении дел, выбранный вами тон выглядит как блеф.

Тугин искоса взглянул на советника:

— А многие ли знают?

— Я и парочка моих врагов, — ответил Ферг. — Но это неважно. Важно другое: вы-то сами понимаете, какие делаете авансы?

— Да, абсолютно, — твердо сказал Президент. — Альберт, вы же прекрасно знаете, что рынок — это и психология. Важно держать удар. Важно казаться, а быть — не так важно.

Альберт Ферг иногда восхищался Президентом. Разница между ними состояла именно в том, что Тугин все принимал всерьез. Ферг, конечно, тоже чувствовал и долг, и ответственность, но все же он был игрок, а Тугин этим жил.

— Случись то, о чем вы думаете, — медленно сказал Тугин, глядя в окно на дальние заснеженные поля, — мы все равно ничего не сможем сделать. В такие минуты нам остается только молиться и не творить глупых подлостей, чтобы дух народа мог проявиться в полной мере... Людей вот мало хороших! Вот вы ездили в Петербург; кого-нибудь нашли?

— Все наши уже здесь, в Москве, — развел руками Ферг, — и протухли от долгого соприкосновения с тухлятиной. А те, что не протухли, пьют муравьиную кислоту в качестве профилактики. Одного, правда, нашел: это ведомый вам Веселуха, бизнесмен, создатель приборов, удовлетворяющих потребности до того, как они возникли.

— До того, — подивился Тугин. — Это что же, догоним и перегоним Америку? А откуда блага?

— Блага но берутся ниоткуда. Прибор помогает им воссоединиться в нужной пропорции, — поклонился Ферг.

— И что же, — продолжал Тугин растерянно, — что, вы предлагали этому человеку приехать к нам? Почему вам это пришло в голову? Мне это, право, странно. — Тугин посмотрел на советника: Альберт Ферг сидел прямой и холодный. — Мне почему-то кажется, — продолжал Президент, пристально на него глядя, — что эта встреча для вас была очень важна.

Ферг промолчал; Тугин почувствовал, что равновесие и тепло уходят из его живота.

— Не темни, — приказал он уже с некоторой тревогой. — Смотри у меня!

Ферг повернул голову и сказал:

— Время покажет.

Время покажет! Ох, покажет вам время!

В большой инвестиционной компании «Гуру», в самой дальней и неуютной комнате сидели брокеры — покупали и продавали. Солнце повышалось и понижалось, ветер дул в разные стороны, гулял по коридорам, как ручей, спускался по дубовым ступеням. В широкое окно с перекладиной брокерам было видно, что делается в мире. Помимо этого, перед каждым из них был экран, на котором маркером, мелом были изображены японские свечи, и пять таблиц различных финансовых инструментов, менявших свои показатели; еще один большой экран, говоривший по-американски, торчал в углу комнаты.

Но и этого брокерам было не довольно. Ровно в десять утра в торговый зал вбежал Аналитик, выхлебал из чашечки кофе, посмотрел в его гущу и принялся причитать:

— Доу-Джонс продолжил падение. Российский рынок акций корректируется. Moody's пересматривает решение о поднятии рейтингов России. Ходят слухи. Лично я считаю, что это боковой тренд. Просто коррекция. Рынок оттолкнется и снова пойдет вверх... Маржа... Тенденция...

Так он шаманил минуты три, и в конце сказал, мигая круглым черным глазом:

— В листинг всех российских бирж вошли новые акции, и я обращаю ваше особенное внимание именно на них! Советую! Это акции так называемого холдинга «Амарант».

— Ага! — хором воскликнули брокеры. — Ну, и что же нам с ними делать?

— Покупать! — сказал Аналитик.

Тогда самый толстый брокер, похожий на портрет декабриста Якубовича, поманил Аналитика к своему компьютеру, завязал вокруг его шеи угловатую красную кривую и сказал:

— Ну, падла! Омманешь — убыо.

— Я вам не американский менеджер, — возмутился Аналитик, выплеснул гущу, подхватил чашку и улетел, хлопая крыльями.

Где ты, далеко ли ты, сладостный час, вершина? Увы, не бывает подъем бесконечным! И самый пик есть, как писал Пушкин, «миг последних содроганий». Не торопите его, всходите на эту гору постепенно. Но летают вокруг спекулянты, стрекулисты, раздувают пламя своими черными крыльями Забрызгал свет и ветер вздул, он пах морозом и водкой, — ждите рассвета, ждите последнего мига, славы ждите!

— Несет нас вверх! — высказался Веселуха на собрании акционеров. — Кто-то мудрый тащит вверх рынок. И я ничего не могу сделать? — прибавил он. — Что за радость такая — вверх нас тянуть?

— Может, кто дрожжей подбавил? — спросила с места госпожа Денежкина.

Вот уж кого богатство не испортило и не изменило, да она и не была богата. Все так же ходила она в выбеленных кудряшках, так же умела враз делать десять дел, и так же считала весь мир необыкновенно обаятельным.

Директор встал у окна и сказал всем очень веско, так что отозвалось далеко:

— Раньше мы шли по знакомым дорогам, а теперь нас несет за реку, на темные поля. Остается только взлететь. Предупреждаю, что делаем это не мы. А я ничего не могу сделать! — опять вырвалось у него, как будто кто за язык тянул признаваться, что это не его волей свершается.

— Воля ваша, — возразили представители общественности с галереи. — а только Питер преобразился. И я вам, не заходя в Интернет, скажу, что деятельность вашей компании благотворно сказывается как на окружающей среде, так и на людях!

Все посмотрели в окно. Там, действительно, разворачивалась бурная деятельность. Улицы были убраны от снега, но осыпаны не крутой солью, а гранитной крошкой, отчего весь город был не скользким, а праздничным и белым. Плакат «Масленица, весна» висел поперек Невы. Даже в небе блеск появился иной, и гарь уже не раздражала ноздри. Народ кругом работал повсюду, там и тут крошился бетон, железяки гнулись, все частным образом и в общем волокли не обструганные доски, и тут же стругали их — опилки и стружки ниспадали, словно локоны. Пахло свежими огурцами, и пахло девичьими косами вымытыми, и свежим хлебом, и свежим деревом. Блондинки посветлели и посвежели, брюнетки стали еще таинственнее.

— О, Веселуха! — простонали акционеры. — Не уменьшай нам дивиденды! Скорее их увеличивай! У нас проклюнулся нюх!

...тут постучалась госпожа Койотова, просунула голову и скромно сказала:

— К вам губернатор и чиновники за дальнейшими приказаниями.

— Вот, — побагровел Веселуха, — я не поклонник Ницше и не боярин, но тут слова иного не найти: холопы! Они из ангела способны тирана воспитать. Ну, иди, Паша; подобные зрелища не для твоей юной, невинной души. Не развращайся и не учись этому, когда вырастешь, дитя мое...

Паша ушел, дивясь про себя.

Распоряжения Веселухи в последнее время все чаще касались Петербурга, его внешнего вида, его блеска не поддельного, но подлинного, и город несказанно похорошел. Также много живости придавали ему представители других рас и народов, как российских, так и зарубежных, съезжавшихся в Петербург покупать Веселухин прибор. Хотя филиалы холдинга «Амаранта» открылись теперь и в других городах, все же многие считали для себя необходимым побывать в Петербурге и преисполниться его культурой.

— Чтобы мы знали, чего хотеть, — объясняли дамы из Владивостока, — чтобы не хотеть чего попало.

— Мы преград не знаем! — объявлял бойкий мужик из Костромы, держа прибор под мышкой. — Костер, колодец и мельницу! С вьюгой распрощаемся, солнышко взойдет. Веселей!

— Чтобы сберечь то, что есть хорошего, и избавиться от плохого, — застенчиво переводили красивую китаянку. — И поскорее!

Паша Ненашев и в особенности Алиса вскоре заметили, что покупатели считают прибор, Веселуху и их фирму источником не только материального и душевного комфорта, но и некоторой позитивной идеологии, которая от них, потребителей, в свою очередь чего-то требовала.

— Теперь придется за город переехать, — рассуждал один, — у нас денег-то немного, ну ничего, квартиру продадим, поработаем получше...

— Вот, купил, теперь учиться пойду, — говорил неученый парень.

И голос провинциальной учительницы из Белоруссии:

— Я счастлива...

Что-то было во всем этом таинственное и не очень веселое. Тайны не бывают вообще слишком веселыми, хотя бы потому, что для их разгадки нужно быть серьезным. Нужно управлять задачей. Этого никто не мог по причинам вполне объяснимым.

— Несет нас на пороги, на водопады, — как говорил Веселуха. — И я ничего не могу сделать! Я могу только расслабиться и получать удовольствие.

Но и этого Веселуха уже, пожалуй, не мог, потому что рынок каждый день уносил его по бездорожью вверх еще на пять пунктов, и только тщетно выпивал директор каждый день с утра и вечером по несколько рюмок коньяку.

— Я сопьюсь, — утверждал он Алисе, хотя допьяна в эти дни не пил, — они взвинчивают, скоро мы ахнемся, если так дальше будет продолжаться, я сопьюсь, право.

— Спился бы, если бы человеком был, — отвечала Алиса из сонной постели, перевертываясь с боку на бок.

— А то я не человек? — подозрительно спрашивал Веселуха, косясь в зеркало.

Но там отражался тот же Веселуха, с волосами цвета светлого металла, с серыми горячими глазами. И гитара не замирала в его руках, слушалась его по-прежнему.

— Если я не человек сейчас, я им и не был, — успокаивался Веселуха.

Сердце его разгоралось.

На Масленицу губернатор и чиновники уговорили Рябинина и Пашу предложить Веселухе пригласить в Петербург президента Тугина и его свиту.

— Пусть Владимир Борисович увидит, как похорошела его родина, — осторожно утирая рты блинами, предложили сановники. — Может быть, он решит перенести столицу к ним. И губернатор Москвы Мусин-Трушкин утрется.

— Вас хорошо кормят, — сумрачно ответил Рябинин. — Еще и тесать ваше самолюбие — нет уж! Впрочем, я доложу о вашем желании.

Паша и Рябинин и не ожидали, что Веселуха согласится на это предложение; но Ян Владиславович, видимо, подумал, что Альберт Ферг может обидеться, если не сделать уж совсем никакого официального жеста, и согласился.

Тотчас президент дал ответ, что приедет на Прощенное воскресенье, и начались приготовления. На шоссе от аэропорта к городу было выстроено пять огромных каменных ворот; честнейшие из гаишников были поставлены там в памперсах, дабы не приходилось им отлучаться и долго бегать. Мороз еще не ушел из города, хотя немного ослабел, и погода стояла превосходная: ясная и солнечная. Самые красивые девушки репетировали для президента Тугина русский народный танец.

— Это будет торжество русской национальной идеи, — утверждал губернатор Рябинину. — Наше сотворчество, кульминация наших усилий.

— Ну-ну, не очень-то, — отвечал суровый Рябинин, запахивая пальто и отстраняя его.

Он ехал осматривать объекты, многие из которых были построены не вполне согласно прежним физическим законам. Ворота, например, стояли на основании из ивовых прутьев, а сверху на них был нахлобучен огромный остролистный венок, вырезанный из нержавеющей стали. Рябинин распорядился заменить его на настоящий лавровый, для чего ОМОН извел в городе весь лавр. Последний листик, которого не хватало для пышного венка, был выхвачен лично губернатором из супа у своей жены.

— Что же, — пытаясь отдышаться морозным воздухом, спрашивал Рябинин, — доволен ли будет господин Тугин, по вашему мнению?

— Да, — ответил губернатор, кивая и оглядывая округу, — все было облизано, солнце заходило поздно за синие заборы, за бревна и паруса, — его высокопревосходительство не может не быть доволен.

Недаром всякий русский человек способен, пролежав тридцать три года на печи, проврав и проворовавшись, вдруг преобразиться, как по мановению волшебной палочки, и стать — нет, не честным и добродетельным, но рваться к славе, махать молотом, действовать, творить и вытворять. В сущности, жизнь русского человека есть смена зимы (пиво, баня, преферанс при свете лучины) и лета (пахать, косить, молотить, колотушками провожать — и ни капли). Так и Петербург — так и вся Россия мгновенно перешла из стабильного состояния в нестабильное, сделала стойку.

Утро выводило ночь из сугробов. Солнце грело, по серединам улиц бежали ручьи, снежные шумные горы были свалены и таяли, снег сбрасывали с крыш, тарахтели сосульки. Наступило Прощенное воскресенье, и по лесам проступили весенние запахи. Преображенный Петербург ожидал приезда его высокопревосходительства Президента России Тугина.

А тот уже сидел в самолете, выглядывая из-за голубой занавески и, затаив дыхание, взирал, как близится земля. Машины блестели на стоянках вымытыми крышами, снега были необыкновенно белы и лились ручьями нежные огуречные запахи корюшки

— Как меня встретит Родина? — с усмешкой пошутил он Фергу, сидевшему рядом. — Я давно здесь не был!

Толпа, волнуясь, наблюдала за тем, как подали трап. Милиционеры в памперсах замерли по сторонам расчищенной дороги — вперед вышли Веселуха, Рябинин и губернатор. Сердце у губернатора совестливо билось: он, признаться, побаивался Тугина и его справедливости. Президент слетел по трапу, пожал руки губернатору, Веселухе внимательно заглянул в глаза, сделал шаг вперед — и замер.

Город, раскинувшийся внизу, под холмом, был чудо как хорош. Блестели шпили Адмиралтейства и Петропавловки; по высоким тугим мостам волнами ходили машины. В наснеженных реках солнце прогрело черные проруби. Нарядные люди приветствовали Президента поклонами.

— О! — воскликнул Тугин, вдыхая свежий ветер. — Господа, вы на славу поработали!

Оценив шутку, губернатор и чиновники засмеялись, а Веселуха понял, что Президент хотел сказать что-то более возвышенное, но постеснялся. Краска играла у Турина на щеках; он был поражен и смущен. Веселуха держался несколько в стороне, почтительно кланяясь вместе со всеми — в пояс.

И летели машины по Московскому сквозь пять ворот, украшенных лавровыми венками, и под каждыми воротами Тугин слегка пригибался, хоть и был невысокого роста: он хотел этим показать, что он-то проедет, а вот чин его — чин властителя великой державы — может и не пройти.

— Блеф, говоришь, Ферг? — вполголоса обратился Тугин к своему советнику, заметив его иронические усмешки. — А вот полюбуйся-ка на это; это не блеф, это Веселуха с губернатором весь Питер вот так отделали! Впрочем, нет, — Тугин протер глаза, — мне не верится! А ну как все это потемкинские деревни? Эй, останавливай!

— Никак нет, не велено, — испугался шофер.

— Тормози, тебе твой главнокомандующий приказывает.

Шофер затормозил. Весь кортеж затормозил, да так, что кое-кто чуть в лобовое стекло носом не въехал. Губернатор понял, в чем дело, щеки его покраснели, как морковка.

— Ой, Ян Владиславович! — перепугался он. — А вдруг да чего не так?

Веселуха не ответил ему: он видел, как Тугин выскочил из машины, как легким шагом подошел к стене, посмотрел на дорогу. Нигде не было ни пятнышка, и новенькие ограждения вдоль дороги сияли каждым завитком. Тогда Тугин знаком велел всем выйти из машин (собравшийся народ весело приветствовал своего Президента), подозвал Веселуху и сказал ему, кося взглядом но углам по своей привычке:

— Э-э... Ян Владиславович. Я... рад, что в России не перевелись такие люди, как вы. В вас есть гений, и я вам завидую.

Тугин всегда говорил на людях только то, что мог бы сказать человеку и лично, отчего все его обращения приобретали интимный, хотя и чуть слишком сентиментальный тон. Может быть, это было потому, что Президент довольно долго жил в Германии.

— Спасибо, — сказал Веселуха, — за доверие, надеюсь употребить свой гений на благо Родины и вас, Владимир Борисович.

После чего Тугин призвал Ферга, снял с него орден (другого такого ордена под рукой не оказалось, да больше в России и не было кавалеров этого ордена) и перевесил его на Веселуху.

— Я просто не знаю, как еще выразить свое почтение, — вполголоса и взволнованно пробормотал Тугин. — Ей-богу, в наше время, когда...

На этом Тугин махнул рукой, усмехнулся опять, сел поскорее в свою машину, чиновники тоже спешно расселись, и кортеж свистнул дальше. Вся импровизация заняла не более трех минут.

А дорога была уже усыпана цветами, транспаранты были натянуты через дорогу, и на них были не реклама и даже не приветствия государю, а просто слова: «Масленица, весна» — больше ничего. Но эти слова и были приветствием, и рекламой они же были в полной мере. Цыгане и таджики разоделись в лучшее, от блинов и пирогов шел пар. Въехали в центр города, где машинам ездить было уже нельзя, и все пересели в санный поезд: тут-то началось веселье! Тугин глядел на Родину влюбленными глазами. Костры горели на перекрестках, веселый народ вывалил праздновать и смотреть на Президента, губернатора и (не в последнюю очередь) на Веселуху.

— Вот они! — восхищенно кричали женщины. — Ой, смотрите!

Сытые кони встали у высокого крыльца; все другие, кто не ездил встречать в аэропорт, вышли кланяться Тугину. Президент взошел быстрее всех; он был заметно взволнован и поражен, но вел себя, как обычно. За ним тенью следовал Ферг. Веселуха, как мы уже упомянули, держался в отдалении. Здесь нахлынули на Тугина журналисты, и он был принужден сказать несколько слов в их микрофоны.

— Я поражен, — сказал он честно, но спокойно. — Мне никогда не приходилось видеть такого преображения. Главное, что и люди стали какими-то другими. Чья это заслуга, я еще не понял, но я разберусь, — пообещал он шутливо, — со всеми разберусь.

— А вы проверите, как были израсходованы средства? — прилетел, как снежок, взъерошенный Петя Варвар в шапке-ушанке.

Он был похож на снегиря.

— Лично тебя проверю! — пригрозил Президент, развернулся и пошел дальше, свита поспешила за ним.

В большой зале стол был накрыт на множество людей. Блюда были изысканны и красивы: нежная зелень, и гусь в яблоках, и, конечно, блины. По красной икре было выложено черной икрой: «Жизнь удалась». Тугин пожелал, чтобы по правую руку от него сел Ферг (и за ним питерские чиновники), а по левую — Веселуха и вся команда фирмы «Амарант». Так и было сделано; потом губернатор тряхнул прической, встал и произнес:

— Мы рады приветствовать в преображенной Северной столице нашего дорогого Владимира Борисовича Тугина! Звезды благоприятствуют взаимной симпатии, — губернатор обаятельно улыбнулся и скрюченными пальцами водопроводчика покрутил бокал, — мы готовы к труду, мы дадим рост ВВП на будущий год сто процентов, и не машите на меня рукой, господин Ферг, сделаем!

Общий смех; Ферг снисходительно улыбнулся.

— И вот, — продолжал губернатор вдохновенно, — чтобы все было хорошо, ведь все это сделал не я, а все это чистая заслуга господина Веселухи, — так выпьем за Россию, и за Петербург, и за Президента — за всех разом, и чтобы все так дальше бы и шло!

— Ну, дай Бог, — пожелал Тугин, и все потянулись чокаться.

Зазвенели бокалы, заходили круговые чаши, и люстра над столом согласно дрогнула, блестя гранями. Ветерок сочился сквозь створки деревянных дверей, стелился по паркету дворца; Алиса в шикарном платье с голой спиной улыбалась беззаботно, и Рябинин уже раскраснелся и навалил на тарелку любимой еды, и редактор «Специалиста» хохотал, а розово-желтое брюхо его тряслось, застенчиво выглядывая в щели рубахи. И солнце уже шло к закату, заливая сады и дворцы золотым блеском.

Но предательский ветерок, сквозняк, дух, что сочился сквозь створы, но то странное дуновение, поползновения с запада — оно росло, и вот уже Алиса голой спиной почуяла его, и спина покрылась мелкими мурашками. Алиса накинула оренбургскую шаль. И вот уже не только Алиса — многие стали украдкой поглядывать в окно, а там солнце садилось в залив за крепостью, желтой дымкой, краснее и краснее, — и ветер окреп, подтаявшие размякшие сугробы подернулись сверху ледяной коркой, сумерки тьмой находили на город, день уходил. А с запада, с той стороны, откуда сочилось, поддувало, заливало, выло, крепчало, — оттуда неверной мглой, медленно и верно, находил циклон, разделяя небо надвое багровой линией, как будто отмечая на карте свои завоевания. То была черно-синяя туча, и в ней просветом висел белый месяц.

Еще пили и ели во дворце, но уже веселье приняло несколько натянутый характер. Старались не смотреть в окно, как будто там творилось что-то неприличное.

— Погода, кажется, портится, — заметил Тугин наконец среди общего разговора.

— Ничего не портится! — возразил кто-то льстиво. — Право, это ничего!

— Ничего, конечно, — с фальшивой бодростью подхватил губернатор, — это просто ночь идет на чистое небо...

— Это у нас так всегда, просто вы забыли, — заверил Рябинин.

— Как может испортиться погода, если вы здесь! — хором принялись уверять чиновники. — Ведь весь день был солнечный в знак нашего будущего сотрудничества!

Луч солнца, рыжий, последний, блеснул из-под тучи, как глаз из-под бровей.

— Вот видите! —закричал редактор «Специалиста». — Все хорошо! Эгей, солнце! Масленица, весна!

И тут грянул гром, раскатисто и недвусмысленно. Все вздрогнули. Положение было обозначено. Грозная тень надвинулась на стол, улыбки сплыли с лиц, пирующие замолчали.

— Ну и что, — сказал в общей тишине Веселуха. — Погода, к примеру! Будто не было у нас красного дня! После солнца гром — да это же самый признак весны и есть. Разве гром гремит зимою?

Еще как гремит! Он грянул и еще раз, и молния сверкнула, но вместо дождя с неба посыпался снег, и серым мраком заволокло окна. Все совершалось как-то необыкновенно быстро, и все почувствовали это. Тугин бросился к окну, многие последовали за ним: там дул гневный, пронзительный ветер с запада, ели под окном дворца гнулись и трещали, машины сносило, слепой снег бил в окна, одна из рам распахнулась, и в зал, кружась, влетела злая метель.

— Скорее закроем! — закричала Наталья Борисовна Денежкина, и они с Алисой кинулись закрывать окна, но закрыть было трудно, женщин сносило, и только Веселуха смог захлопнуть наконец рамы.

— Светопреставление, — пробормотал губернатор в замешательстве.

Все были потрясены; тревожный шепот разлился в зале, за стол никто не садился, Президент стал пробиваться сквозь толпу к Веселухе.

Но тут в зал вбежали Паша Ненашев, менеджер по продажам, и господин Ферг. На обоих просто лица не было.

— Господа! — закричали они. — Скорее, скорее, идите, смотрите!

— Что такое? — воскликнул Президент, и толпа, взволнованно переговариваясь, устремилась в соседнюю залу.

Там горел свет; а в углу на старинном треножнике стоял большой телевизор с плоским экраном. И как море, застывшее в один миг, остановились все — в дверях, по углам, на полу, — замерли в потрясении.

Там, в телевизоре, занимая весь экран, стояла перед микрофоном пожилая полная афро-американка. Глаза у нее были пустые и бешеные, как ветер в Сахаре. Челка сбилась на лоб, а над верхней губой росли маленькие страстные усики.

— Я, новый президент Америки Айн Раф, — возвещала она с экрана, — намерена днесь и впредь считать главным врагом американского народа ту страну, что самим своим существованием ставит под сомнение стабильность нового миропорядка. Ни для кого не секрет, что я говорю о России.

По залу пронесся горестный вздох; все с ужасом посмотрели на Президента Тугина, а тот в гневе и изумлении не сводил глаз с экрана.

—... массовые нарушения прав человека, а также развязанные Россией ценовые войны, — вещала ставленница террористов, — заставляют нас... Россия — единственная страна, которая стоит на пути великого примирения Запада и Востока...

— Сумасшедшая! — Ферг, обычно сдержанный, схватился за голову руками.

— ...если Президент Тугин не подчинится и не продаст нам акции своей корпорации за ту цену, которая сложилась на рынке, а цена эта весьма невысока, что бы сам он ни говорил, — то мы сделаем из России ядерную помойку... единственное назначение ее жителей — тяжелый физический труд... долой имперские притязания, долой дискриминацию, а также белых мужчин, не желающих спать с мужчинами и животными...

В этот момент электричество вырубилось. Может быть, ветром снесло провода, может, молния попала в подстанцию. Все, подавленные и как бы оглушенные, вернулись за круглый стол и в гробовом молчании расселись. Лакеи внесли свечи и расставили их так, чтобы люди видели лица друг друга. За окнами мела страшная метель.

— Граждане, — начал Тугин, встав. — Вы все свидетели того, что случилось, пока мы праздновали Прощенное воскресенье. Мне — всей России! — ставят ультиматум. — Тугин нервно взмахнул руками, и его тень на стене повторила его движение. — Никогда не согласимся на ту унизительную роль, которую готовит нам мировой жандарм. Никогда! — повторил Тугин. — Чего бы нам это ни стоило! Чего бы ни стоило, вы поняли? Мы найдем адекватный ответ!

Тугин отодвинул стул и скорым шагом покинул залу. Свита бросилась за ним, задержался только Ферг. К нему подбежал Веселуха и тихо спросил его:

— Что вы намерены делать?

Ферг покачал головой и ответил отрывисто;

— Кажется, господин Президент не понимает, о чем идет речь. Какой может быть адекватный ответ на такие речи? Как он собирается его искать? Я предупреждал его, что он может принять собственные мечты за близкую реальность. У России нет сил ответить.

— Что вы хотите сказать? — ахнул Веселуха.

Альберт Ферг опустил глаза:

— Я политик, Веселуха. Увы. Нам придется думать лишь о том, как бы продать Россию подороже и как бы не пропить деньги, полученные от продажи. Приглашаю вас подумать над этим вопросом вместе со мной.

— Вы — подлец, — ответил Веселуха. — У меня нет слов.

— Э-э, — криво усмехнулся Ферг. — Не подлец я, а просто знаю, в отличие от вас, как дело обстоит... Веселуха, подумайте!

И Ферг улетел вслед за спитой — последней снежинкой улетел в ночь, и гости разошлись, только посреди мотели стоял, возрастая в возмущении, Ян Владиславович Веселуха. У него не было слов.

Солнце над полями, в тысячах окон банки и офисы поднимаются легко и плавно, холодный ветер. Но на самом деле как ужасно тяжелы эти вавилонские башни, сколько в них хрустящего стекла и несгибаемого металла!

Тугин сидел в кресле и пытался принять решение. Ему дали двадцать четыре часа. По истечении этого срока ему предстояло ответить, будет ли он продавать Россию и почем; но думать ему мешали. Кабинет-министры и Ферг постоянно бегали с докладами и грузили Тугина информацией — сколько боеголовок, как неутешительно вообще состояние армии — как будто такие аргументы могут его в чем-то убедить! Он только щурился на всех них, но сам был уже далеко — там, где не знают ни оскорблений, ни почестей.

Мешал Тугину и телевизор. По нему транслировали в основном министра обороны Америки Зару Тустру, смазливую девчонку лет шестнадцати.

— Мы — успешные менеджеры, а Тугин — неуспешный, — пищала Зара Тустра, встряхивая черненькими косичками. — Поэтому мы можем скупить акции его корпорации, не дожидаясь банкротства. Это в порядке вещей. При нас всем россиянам будут выплачены пенсии и пособия.

— Сволочь, — прошептал Тугин и переключил на другой канал.

Там показывали российскую провинцию; люди уже собирались кучками, махали руками и не знали, чего ждать.

— Да что ж, так нас и продадут? — возмущался в камеру мужчина с девочкой на руках. — Эй, московские, в вас честь-то осталась, ай нет?

В этот самый момент Тугина и осенило. Он встал, подскочил к дверям и заорал не своим голосом:

— Ферг!

— Здесь! — вырос из-под земли советник.

Он был, как всегда, безупречен и холоден, и очки без оправы поблескивали.

— Ферг, — молвил Тугин несколько виновато, вытирая потные руки о платок, — я принял решение. Оно, э-э... может показаться тебе несколько нестандартным. Но согласись, что ситуация призывает к нестандартным решениям.

Ферг насторожился.

— Я намерен вызвать на дуэль кого-нибудь из администрации Айн Раф, — сказал Тугин твердо. — Если я одержу победу, она должна будет уйти.

Альберт Ферг выдохнул.

— Но повод? — спросил он.

— Меня назвали неуспешным менеджером! — взорвался Тугин. — Мою страну хотят купить!

— Дуэль с варварами? — переспросил Ферг. — Ведь в этой стране не было дворянства.

— Ничего! Дуэль, кулачный бой, ковбойская перестрелка... мне дела нет.

Ферг посмотрел ему в глаза. Тугин не спал ночь, и лицо у него было довольно усталое.

— Вы хотите погибнуть?

— Не ваше дело! — закричал Тугин. — В стране объявлено чрезвычайное положение, и спрашивать меня о причинах моих поступков вы не имеете права!

— Самоубийц не хоронят в ограде церкви.

Тугин указал Фергу на дверь:

— Исполнять, не рассуждать, — сказал он негромко. — Сейчас же переговорите с администрацией Айн Раф, с кем угодно, и чтобы о моем решении было объявлено уже через час.

Ферг пошел исполнять, но у дверей еще помедлил.

— Вам не идет, — сказал Тугин насмешливо. — Вчера, когда вы торговались по телефону о цене нашей корпорации, вы выглядели куда естественнее.

Ферг повернулся и выбежал, а Тугин остался; он встал резко, подошел к окну, вернулся, присел за стол и написал на листке несколько слов; написал, опять подошел к окну. Там, у Кремлевских ворот, остановилась чья-то частная машина, и охрана усиленно пыталась не пропустить этого человека без пропуска. Водитель вылез из машины, снял шапку — его волосы рвал солнечный ветер, асфальт серый был местами забросан снегом. Тугин медленно повернулся: рыжие тени, блики, лучи. Двенадцать лет строили, двенадцать лет — мимо! — «Акции вашей корпорации»... Черт! — Тугин сел в кресло и замер. Кровь шуршала у него в ушах, как мыши в сене.

Лето в столице Корпорации — Петербурге — началось необыкновенно тихо. Вообще кругом воцарилась мертвая тишина густого синего цвета, как вода в Марианской впадине. Солнце тоже было яркое-яркое, расцвеченное слегка розовым и сиреневым. Кому-то с таким солнцем было проще. Вставай, каждый день как последний, вставай над тихой рекой — дождь не шел, и в окрестностях Северо-Запада пахло дымом.

Маки цвели одновременно с флоксами, лето не кончалось уже так давно, что все перестали думать о зиме, небо, как в Италии, было густое и не хмурилось. С моря дул ровный ветер. У собора Спаса-на-крови сидели художники, — навел и стер, круче, туже извивы. Чтобы прогнать тоску, Веселуха работал дни и ночи. Всю эту эпопею он рассматривал как один большой эксперимент, который был поставлен, конечно, для того, чтобы сделать выводы. Он обобщал прошедшие два года, и по временам ему казалось, что он поймал смысл, что он понял, в чем правда и суть, — и что он должен сделать, — и не раз уже сходились все расчеты, но при проверке Ян Владиславович обнаруживал, что куда-то вкралась ошибка. «Шиш, — думал он, — я решу эту задачу или хотя бы докажу, что...» А времени не было; Веселухе теперь приходилось быть таким, каким его хотели видеть. Ночью он ворочался, и корсет общих мнений скрипел на нем и лязгал.

— Не морите себя работой, — советовал ему Паша Ненашев.

Несколько слов о нем: он как раз построил себе и Марине дом в деревне, и они переселились туда жить. Марина хотела ребенка, но Паша говорил, что, хотя времена заметно улучшились, заводить его все же рано, поскольку «в этой стране нельзя ни в чем быть уверенным». Еще Паша обрезал свой хвостик, и теперь прическа у него была, как у пажа, зато отрастил усики и бородку. Должность «исполнительного директора» требовала от него примерно того же, чего пост министра иностранных дел, да он и был им — для Корпорации. Так вот:

— Не морите себя, — говорил Паша. — Понимаю, что все это вам в удовольствие, однако...

— Да какое теперь удовольствие, — махал рукой Веселуха.

За окном текла волнистая Нева, прозрачные струи убегали в море.

— Какое удовольствие, Паша, — безрадостно говорил Веселуха.

— Вы же спасли Россию, — возразил Паша, — вы — любимец народа. Хотя Джек Мортара до сих пор так и не понял, чем Российская держава отличается от Корпорации...

— Тем, что она не продается и не покупается, — хмуро ответил Веселуха.

— Нам, в сущности, все равно, что будут думать о нас, — сказал Паша Ненашев тихо, занимаясь своими делами, — что подумают, то и будет. Слава — это не «когда тебя знают», это «когда тебя не знают», или, вернее, знают, но не тебя, а то, что о тебе думают.

Пахло сеном, сквозь сено пахло молоком, сквозь молоко было видно звезды на небе и еще несколько вишен в щелях сарая.

Больше ничего не было видно, потому что за забором начиналась темнота.

В этой темноте за воротами был полет птиц, в овраге крысы и коты, на кустах жирные дрозды. А на злом репейнике выросли две совушки, у них были колючие перышки, шеи длинные, головушки острые.

А на холме, среди ночных благоуханий, над рощей, сидел некто с гитарой в руках и играл «Венецианский карнавал». Яблони склонялись над ним, махали ему яблоками на прощание. Ян Владиславович играл не так, как в ту ночь, когда к нему пришла мысль. Тогда он бил-молотил, упорно, с веселым мастерством, как дрова рубят, страсть по всем правилам, крутые завитки и лесенки. Теперь Веселуха играл с оттягом, и рука его вибрировала после каждого аккорда, играл, как играют в самом конце или самом начале века: насмешливо, с оглядкой, и в то же время выразительно.

— Кажется, он что-то решил, — сказала мысль.

— Ну, нет, — возразил мысли ее хозяин, Мировой Ум. — Такое решение не считается. То, что он задумал, просто невозможно.

— Что же он задумал? — спросила мысль.

Круги, обертоны. Все заставить звучать. Что-то схватить в самый последний момент, как играют в начале или конце времени: все прозрачно, обыкновенно и вместе с тем благодатно. Весна в природе. Звон серебра. Затакт — и — раз. Скромно (вопрос) и просительно: твердо (ответ) и насмешливо. Веселуха играл, не откидываясь назад и не встряхивая сивыми волосами с металлическим отблеском. Серые глаза смотрели в ночь. А вокруг него светился воздух теплым сиянием, и вращался притихший мир, со всеми запахами и звуками.

— Н-да, — сказала мысль, — кажется, я знаю, что он задумал.

— Вот именно, — сказал Мировой Ум. — Другого выхода, конечно, нет; но ведь этого выхода тоже нет, по крайней мере, прецедентов не было...

— А себя ему не жалко? В смысле, свою личность?

— Песни западных славян, — прыснул Мировой Ум. — Индивидуальная жертва. Ты же их знаешь. Их личность в том и состоит.

— Тогда, может быть, действительно сделать так, как он решил? — задумчиво сказала мысль. — Это, по крайней мере, красиво.

— Ну что ж, — согласился наконец Мировой Ум, — пусть будет так.

Советский военлет Валерий Черемша сидел на «губе». Сидел он, лежа на заправленной казенной койке, расслабленно вытянув большое тело поверх синего верблюжьего одеяла, смятого, но не далее чем полчаса назад красиво «отбитого кирпичиком». На нем была любимая кожаная куртка — расстегнутая и на голое тело. Ноги его, босые, с подвернутыми до середины икр бриджами, закинуты были на блестящую кроватную спинку. Он с отвращением курил дрянную «Гуцульскую» сигаретину, засунутую по самое «не могу» в видавший виды мундштук, и выпускал к крашеному охрой потолку безобразные клубы кислого, вонючего дыма. Краска на потолке растрескалась. Обычно загадочные криптограммы трещин сегодня совершенно недвусмысленно сообщали Валерию, что ближайшее будущее его незавидно. Еще бы! Вчера он вдрызг разругался с комэском Петром Золотаревым, очень славно дал ему в рыло и обозвал Дерьмовозовым. Пока душевные и телесные раны командира не затянутся, хорошего курева не видать, знал Черемша.

Но арест он заработал вовсе не за драку. По правде сказать, он его вообще не «зарабатывал» — имел как данность: ежедневную и непреходящую. Он уже порядком пообжился на гауптвахте: владел именной камерой с умывальником, шкафом для личных вещей, радиорепродуктором, редко пустующим буфетом и даже бывал навещаем по ночам фигуристой сестричкой Люсей из санчасти. Что поделаешь, служба есть служба — летное лихачество, хоть и высококлассное, надлежит примерно наказывать. Во избежание тиражирования. Поскольку ведущим асом и лихачом эскадрильи безоговорочно был признан он, Валерий Черемша, летать раз за разом под Троицким мостом на потеху разнокалиберным делегациям приходилось тоже ему. И, соответственно, получать впоследствии привычные девять суток гарнизонного ареста...

Делегации посещали эскадрилью не так чтобы часто. Но зато когда заявлялись... тут уж не шали: вынь да подай им знаменитое черемшинское мастерство! Валерия (и камеру) к очередному начальственному набегу принимались готовить еще накануне. Отменяли подачу к ужину спирта, выметали окурки и объедки, приказывали побриться и начистить сапоги, которые, как известно — второе, если не первое лицо военнослужащего. Посетители, зашедшие посочувствовать прославленному мастеру и ветрогону, заставали его придирчиво конспектирующим труды классиков марксизма или с упоением колотящим боксерскую грушу, доставаемую специально для этого момента из-под койки. И тогда они — то старые большевики, то усатые ветераны Конармии, то делегаты очередного партсъезда, то коминтерновцы, а то и просто наркоматовцы или военные шишки — умилялись и брались давить на комэска. Мол, не мешало бы отпустить парня, видно же — вину он осознал!.. Под их могучим напором Золотарев, воскликнув «Эхма!» и отчаянно махнув рукой, сдавался. Валерий обретал свободу. Платить за нее приходилось обычно показательным воздушным эквилибром.

Черемша, оседлав верный «Фоккер-Д-7» с гигантскими алыми звездами на плоскостях, лихо влетал под исторический мост, едва не задевая крыльями за каменные быки. Мотор самолета громогласно гудел (к корпусу самолета были прилажены особые дощечки, с треском ударяющие о пропеллер — для усиления звука), посетители хохотали навзрыд от гордости за мастерство смелого сокола Страны Советов, хлопали друг друга по облитым вытертым черным хромом плечам и утирали мутные слезы счастья обветшалыми пыльными шлемами с синей ситцевой звездой. Иногда еще палили в воздух из знаменитых «комиссарских» маузеров — 7,63-миллиметровых «Боло» конструкции 1896 года.

После красивой рискованной посадки Валерия Черемшу поздравляли, ласково, но по-отечески строго журили за ненужный риск... затем арестовывали и препровождали на «губу». Там его уже ждали 250 граммов водки, обильная закуска и послушное, горячее тело медшлюшки Люськи.

Остервенело тиская ее начавшие рано увядать, весьма объемистые прелести, Черемша изо всех сил старался забыть о том, что сегодня, как и в прошлый раз, как и многократно прежде, он лишь ловко сымитировал свой давний, принесший едва ли не всесоюзную славу, трюк. Трюк, разрешение на который он тогда шутливо испросил, помнится, у молоденького милиционера, дежурившего на мосту. Нынче под мостом были туго натянуты два тонких, но прочных стальных троса, по которым скользили специальные направляющие втулки. Втулки крепились к концам крыльев аэроплана еще на пароме, стоящем вне видимости наблюдателей, с которого Черемша и взлетал, разгоняемый катапультой. Преодолев опасный участок (это можно было делать хоть бы и с закрытым глазами, и даже вовсе спящим), Черемша нажимал скрытый от постороннего взгляда рычаг. Втулки отстегивались, и освобожденный самолет эффектно взмывал ввысь. Пока ошеломленные зрители следили за ним взглядом, тросы на всякий случай притапливались в Неве.

Один из наиболее известных мирных подвигов советской военной авиации был ловкой мистификацией. Собственно, «губа» являлась всего лишь дополнительным, увеличивающим надежность сохранения звеном, ограждающим тайну от случайного раскрытия. В подпитии Черемша бывал ненужно говорлив.

...Он докурил сигарету, сплюнул горькую слюну в дюралевую плевательницу, Очередной «подвиг» совершен вчера, незадолго до драки с командиром, и, значит, минимум неделю Черемша будет обречен провести в четырех стенах. Ночная же рыбалка, обещанная Золотаревым (как и качественный табак, напомнил себе Валерий еще раз, копаясь в мятой сигаретной пачке), — недостижимая мечта минимум на месяц.

Ах, как он любил ночную рыбалку! Наверное, за то, что отдаленно напоминала она ночное же пилотирование с последующим бомбометанием. Широкая лодка с карбидным фонарем на корме медленно скользит по мелководью. Слепящий свет, направленный вглубь, выхватывает фрагменты затянутого колышущимися водорослями дна, похожего на заколдованный лес. В руке — многозубая острога на длинной ручке. Рыбья мелочь Черемшу не интересует. Только крупные хищники: судаки, щуки. Появляется полосатая спина. При известном воображении ее можно принять за вражеский бронепоезд, раскрашенный в маскировочные цвета. Ослепленная рыба замирает. Она в шоке. Острога вздымается («Открыть бомболюки!»). Удар! (Взрыв!) Пароксизм последней, яростной рыбьей жажды быть... И замечательное продолжение рыбалки потом, на берегу, возле костра, где уха, водочка, неторопливые мужские разговоры «за жизнь».

Пропустить такое удовольствие из-за единственной зуботычины! И бил-то ведь за дело. «Знаешь, ты уже не тот, что прежде, Валерка, — сказал комэск на полном серьезе. — Спекся ты, куклой стал на веревочках!»

На веревочках!.. Дьявольщина! И у Люськи, как назло, «праздники»... Черемша снова закурил. Последнюю «гуцулочку», между прочим...

В дверь постучали. Кричать: «Войдите!» или же «Пошли вы в гузно!» не имело смысла. Несмотря на некоторые вольности, позволенные Черемше, гауптвахта гауптвахтой оставалась: камера замыкалась снаружи. Он сел на скрипнувшей койке и все-таки хрипло пошутил: «Не заперто!». Дверь распахнулась. За нею стояли двое незнакомых мужчин. По-над их широкими плечами барражировала побитая золотаревская физиономия, производящая многоцветной от обширного синяка поверхностью некие движения. Гримасы в результате движений получались не смешные, но зловещие.

— Собирайся, Черемша, — сказал негромко первый мужчина.

— Поторапливайся, Черемша. — сказал еще тише другой. — Машина ждет.

— Валера, это товарищи из Центра, — запоздало сообщил Золотарев беспомощным голосом человека, понимающего, что на друга надвигается беда, отвести которую он не в силах. — У них приказ. Ты убываешь в их распоряжение.

Черемша считал себя смелым человеком, но у него вдруг нехорошо екнуло сердце. Кажется, впервые в жизни.

Он медленно открыл глаза. В дверь кабинета действительно стучали. Не требовательно, как во сне, а осторожно, подобострастно даже, но, однако же, — настойчиво. Черемша надавил пальцами на веки (вчера допоздна разбирали с Ольгой, женой и секретарем, заявления и жалобы избирателей; а пишут много — Герой, депутат, комбриг, что ты!), помассировал круговыми движениями и пружинисто вскочил с кожаного дивана, на котором прикорнул после завтрака. Мельком взглянул в зеркало, но потом вернулся и посмотрел еще раз, внимательно. «Крепкая фигура, рабочие руки, решительные, но спокойные движения. Светлые мягкие волосы, почти всегда лежащие на лбу, сильный нос, резкие черты от ноздрей к губам, ярко очерченные губы и упрямый подбородок. Глаза! Построение их, орбиты — очень напоминают могучий глаз сильной птицы; вокруг — преждевременные морщины; взгляд пристальный, метает молнии». Верно, не врут писаки, хоть и умалчивают благоразумно о выражении брюзгливости, все чаще искажающем в последнее время «сильные» черты. Ибо количество незримых поводков, за которые нынче дергают «куклу на веревочках», возросло многократно. Он «спекся». Окончательно.

Дудки! Черемша протер лицо «Шипром» и прошагал к двери. Распахнул. За нею, совсем как в недавнем сне, стояли двое незнакомых мужчин. По-над их широкими плечами барражировала не побитая золотаревская (тьфу ты, черт, почему золотаревская? Антошин звали комэска, Антошин!), а гладкая адъютантская физиономия, производящая розовой упитанной поверхностью некие движения. Гримасы в результате движений получались не зловещие, но смешные.

— Здравствуйте, Валерий Павлович. Я Шамсутдинов, — негромко представился первый мужчина, тот, что повыше. У него было нордическое, совершенно не подходящее к татарской фамилии лицо и гибкая фигура, чрезвычайно туго перетянутая в талии офицерским ремнем с револьверной кобурой. — Вы уже готовы, Валерий Павлович? — спросил он.

— Я Толедо, — сказал еще тише другой мужчина, отвечая на молчаливый вопрос черемшинского взгляда. Он был совершенно неприметен, несмотря на стальной звон фамилии. Этакий «человек толпы», существующий, казалось, помимо нее, обособленно — лишь по чистому недоразумению. Впрочем, он тоже был вооружен. — Машина у входа, Валерий Павлович.

— Валерий Павлович, это товарищи из «Этажерки», — запоздало сообщил адъютант. — Помните, вы собирались полетать? Сегодня возобновляются испытания И-180.

— Мы, весь коллектив наш, конечно, против именно вашего участия. Больно уж капризная машина, — зачем-то сказал Шамсутдинов.

Черемша презрительно посмотрел на него: щенок, кому же лететь, если не мне — асу из асов, испытателю из испытателей? Кроме того, он всегда считал себя безусловно смелым человеком.

Но сердце вдруг нехорошо екнуло. Кажется, впервые в жизни.

— Тебе, Черемша, поручено задание, важность которого и секретность невозможно переоценить, — сказал человек в полувоенном френче, назвавшийся товарищем Джаггернаутовым. — Артачиться и качать права не советую — приказ исходит от Самого.

В помещении стоял дымно-табачный слоистый полумрак позднего декабрьского вечера, завершающего напряженный рабочий день курящего советского человека. Полумрак подчеркивался светом настольной лампы, высвечивающей небольшой овальный участок стола, руки, затянутые в тонкие лайковые перчатки, и грудь черемшинского собеседника. Лицо товарища Джаггернаутова, оставшееся вне света, казалось неясным пятном. Голос его был неприятен. Окна кабинета выходили на серую стену без окон, по которой скользили бледные лучи прожекторов. Безликая стена и кусок тела товарища Джаггернаутова были единственными предметами, несущими хоть какую-то информацию о внешнем мире, доступными Валерию в настоящий момент. Еще в автомобиле, едва тот тронулся, подлец Толедо сделал Валерию укол, погрузивший его в беспамятство, и он знать не знал, где находится. В себя он пришел только что и толком еще не оклемался.

— Гордись, Черемша! — задушевно-проникновенным тоном с ноткой высокого трагедийного пафоса сказал товарищ Джаггернаутов. — Ты полетишь в ИНДИЮ!

— В Индию? — недоуменно переспросил Валерий, послушно не повышая голоса. Поразительно, от собственного слюнтяйства даже не стало противно. Нет, он был явно не в своей тарелке.

— О нет, — сказал Джаггернаутов все так же мягко. — Ты не понял, Валера. В НАСТОЯЩУЮ ИНДИЮ. В ту самую, которую искали, да так и не нашли мореходы и землепроходцы древности. Все эти Колумбы, Никитины и прочие да Гамы — они ведь всего лишь удовлетворились тем, что первое попало под руку. Мы, советские люди, не таковы. Нас тропиками, дикарями с золотым кольцом в носу и таинственными храмами посреди джунглей не купишь. НАСТОЯЩАЯ ИНДИЯ — это не просто богатая древними драгоценностями страна, это — подлинный пуп Земли. Кто владеет ею, тот владеет миром; боженька, прихватив под мышку сатану, может отдыхать. И мы нашли ее! Согласно последним данным пролетарской науки, путь в нее лежит через воздушный бассейн, а единственный вход, так называемая «фрамуга», расположен на высоте пяти с половиной тысяч метров над Северным магнитным полюсом. Ах, черт, Валера, как это было утомительно, сверхутомительно — систематизировать громадное количество разрозненных, с первого взгляда, фактов, собираемых полярными экспедициями последние сто лет. Зато верно рассортировав их, отделив ничтожные крупицы истины от нагромождений выдумок и нелепиц, мы обрели заключительные штрихи к истинной картине мира. А ведь все началось с обыкновенного любопытства. Имярек писал для юношества книгу о покорении Арктики, и у него были вопросы, но не было ответов. Почему погиб «Орел»? Почему потерпела крушение «Италия»? Куда летел Амундсен на самом деле, и не был ли пресловутый поплавок его гидросамолета подброшен поисковым экспедициям специально? Имярек уцепился за пушистый хвост этих загадок, как блоха или репей цепляется за хвост собаки. Он стал копать. Он прослыл чудаком. А потом к нему пришли серьезные люди, которых не меньше, нежели его, интересовали подобные вопросы... и завертелось. Знаешь, каких трудов стоило заполучить в Советский Союз Умберто Нобиле?.. А выбить разрешение на экспериментальное уничтожение ледокола «Челюскин»?.. А папанинцы-каманинцы?.. Впрочем, отставить, я зарапортовался; с ними-то как раз никаких проблем не возникло...

Похоже, мужик крепко свихнулся, подумал Черемша, к которому мало-помалу возвращалась обычная уверенность в себе. Он больше не слушал дурацкую болтовню Джаггернаутова. С грозным апломбом любимца великой страны он лязгнул, перебивая психа на середине фразы:

— Эй, товарищ, я привык видеть лицо собеседника.

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказал Джаггернаутов, ничуть не смутившись и не обидевшись. — Впрочем, как знаешь.

В дыму произошло не вполне понятное дергающееся движение. В световой овал вплыли верхняя часть груди, затем шея, затянутая высокой и тугой стойкой со множеством крошечных пуговиц, а затем и лицо.

Черемша прерывисто вздохнул и едва удержался от сильного желания присвистнуть.

Безгубый рот скривился, крючковатый нос — дырявый, словно изъеденный коррозией — задвигался из стороны в сторону, и Джаггернаутов сказал:

— Четыре года назад я сгорел в танке, Валера. Насмерть. Ф-фухх! Редкостное все-таки дерьмо эти карбюраторные движки!.. Н-да, знал бы ты, как это больно — сгорать заживо... — Веки без ресниц, словно бы перепончатые, рывком опустились, но не сумели прикрыть изъязвленные дыры глазниц.

Снова произошло прерывистое движение, и горелая образина товарища Джаггернаутова уплыла вверх — в обжитой дымный сумрак. На свет появилась упакованная в лайку кисть с двумя большими пакетами из плотной серой бумаги. Пакеты были совершенно одинаковыми и отличались лишь надписями. На одном была крупная синяя цифра 1, нанесенная через трафарет, а на другом — 2.

— Жаль, что ты не любознателен, Валера. Я мог бы рассказать тебе такое... — сказал горько Джаггернаутов. Вздохнул. Помолчал. Встрепенулся и отрывисто бросил: — Значит, вкратце. Твоя основная задача: долететь. Приземлиться либо приводниться. Высадить пассажиров. Выгрузить оборудование. Вернуться. Держи. Это инструкции. Вскроешь в воздухе. Когда поймешь, что пора вскрывать.

— А я пойму? — усомнился Черемша, все еще находящийся под впечатлением, оставленным ему внешностью бывшего танкиста.

— Да, — просто и негромко сказал Джаггернаутов, но в неприятном голосе его была такая сила, что Черемша поверил ему сразу и безоговорочно.— А теперь проваливай, — сказал Джаггернаутов.

Черемша встал с медицинского вида кушетки, на которой, оказывается, все это время сидел (она на мгновение стала видна, а затем исчезла — будто не было), и пошел прочь от стола с зеленой лампой и спаленным насмерть в танке, а сейчас вполне живым и говорящим «покойником».

За время их беседы стало еще темнее; дым, кажется, сгустился до полной осязаемости. Черемша бестолково бродил вдоль стен, постоянно натыкаясь на длинные гимнастические скамьи, составленные в шаткие высокие штабеля. Двери не было.

— Что ты там ищешь, Черемша? — донесся из страшного далека голос Джаггернаутова. — Дверь, что ли?

— Дверь, конечно, — раздраженно (только что с вершины штабеля, который он пнул, сорвалось ядро для спортивного метания и пребольно ударило его по колену) отозвался Черемша.

— Напрасный труд, — сообщил погорелец. — Ее там нет. Тебе придется прыгать в окно, летчик. Иди на свист. — И он засвистел каким-то загробным булькающим свистом — негромким, но отчаянно царапающим черемшинские нервы

Черемша со вкусом сказал несколько сочных фраз и подчинился целеуказующему звуку.

Чтобы подобраться к окну, пришлось пройти непосредственной близости от товарища Джаггернаутова. Черемша скосил глаза, и до него дошел смысл фразы о буквальной постановке того на ноги. Джаггернаутов был калекой. Он сидел в огромном инвалидном кресле, изготовленном из толстого бамбука, отделанного слоновой костью, черепаховыми панцирями и литой бронзой. Ободья колес «каталки» топорщились ужасающими серпообразными клинками, кажется, тоже бронзовыми, и, без сомнения, великолепно отточенными. Спереди и сзади под колеса были подложены башмаки, предохраняющие кресло от самопроизвольного перемещения. Башмаки были надеты на ноги, отрезанные по самый пах и обмотанные по срезу толстым слоем окровавленных, но уже крепко заскорузлых бинтов. Ноги лежали беспокойно, подергивались и слабо дымились из-под бинтов и башмаков — этот дым и висел в комнате, понял Черемша.

— Мои собственные, — прокомментировал Джаггернаутов. — Никак не решусь выбросить. Привязанности, черт бы их побрал... Чего встал, летчик? Сигай в окно, не трусь.

Черемша, совершенно уже обалдевший, послушно забрался на широкий подоконник и потряс облупленную раму. Высота, с которой придется прыгать, была не ясна. Его пробрала легкая дрожь. Рама почему-то не открывалась.

— Учти, там верхний шпингалет заедает, — сказал Джаггернаутов.

Черемша посетовал на собственную недогадливость, сдвинул шпингалеты (ничего не заедало в верхнем из них, напротив, штырь скользнул, как хорошо приработанный поршень авиадвигателя), ударил ладонью по оконному переплету и шагнул в неизвестность.

— Валерий Павлович, — осторожно тормошил его Толедо, — просыпайтесь, Валерий Павлович. Приехали.

Черемша сгреб его за грудки, встряхнул раз, и другой, рыкнул:

— Ты что это, паскуда, а?! Чем ты меня уколол, г-гаденыш?

Толедо промолчал. Голова его моталась. На прикушенной губе набухла темная капля, стекла на подбородок тоненькой струйкой.

— Валерий Павлович, прекратите, он всего лишь выполнял приказ, — сказал с переднего сиденья Шамсутдинов. — Выходите, вас ждут.

Черемша, блеснув гневным глазом, полез из машины. Толедо спокойно утер кровь платком, поднял что-то с пола автомобиля и последовал за ним.

— Вы забыли инструкции, — сказал он и протянул Валерию два больших пакета из плотной серой бумаги.

Пакеты были совершенно одинаковыми и отличались лишь надписями, нанесенными через трафарет. На одном была крупная цифра 1, а на другом — 2.

Приближалась северная граница СССР. Черемша уже давно отдыхал, всецело доверившись совершенно секретному автопилоту-умнице, и не без удовольствия беседовал с Ингой. Звукоизоляция, да и теплоизоляция кабины «Альбатроса», не оставляли желать лучшего, поэтому Валерий давно расстегнулся и говорил, не повышая голоса. Немного огорчало его лишь то, что под бесформенной меховой одеждой невозможно было толком рассмотреть тело девушки. Для начала Валерий выяснил, почему все-таки ее взяли штурманом. Все просто, ответила Инга, она, помимо авиационной профессии, имеет другую — не менее, а может, и более важную для экспедиции: лингвист, специализирующийся на ряде восточных и северных языков. Языков она знает восемнадцать, включая несколько вымерших. Для чего нам вымершие языки, лениво поинтересовался Черемша. Разговаривать с туземцами, разумеется, сказала Инга, пожав плечом. Черемша немедленно вспомнил анекдот о двух летчиках, попавших в лапы дикарям. «Да, бледнолицый небесный воин смел! Он умрет, раз выбрал не трах-тарарах, а смерть... но умрет он через трах-тарарах!» Отсмеявшись (ах, как славно Инга смеялась!) они принялись наперебой рассказывать друг другу забавные истории из жизни. Глядя на веселую красивую девушку, Валерий чувствовал себя помолодевшим на добрый десяток лет. Ого, изумился он, я, кажется, начинаю влюбляться.

Инга раскраснелась, ей стало жарко, она расстегнула парку. Увидев под пуховым свитером ее небольшую, но высокую, задорно торчащую грудь, Валерий подумал, что если о серьезной влюбленности говорить пока рановато, то о некотором возбуждении — самое время.

— Смотри, смотри, Валерий! — вдруг воскликнула Инга восторженно. — Железный Занавес! Как здорово!

Впервые о Железном Занавесе Черемша услышал, будучи еще совсем пацаненком, когда работал сборщиком аэропланов в Нижнем, и решил, что его разыгрывают. Учась в Серпуховской высшей школе воздушной стрельбы и бомбометания, он прочел о Занавесе в популярном географическом журнале и подумал, что досужих щелкоперов, беззастенчиво дурящих народ подобными байками, стоило бы, пожалуй, крепко поучить уму-разуму. Увидев же грандиозную стену, опоясывающую СССР по границам, въяве, он до немоты поразился величию народа, сотворившего такое чудо. И благоговел перед Занавесом до сих пор.

Строго говоря, гофрированная, металлического блеска стена, вздымающаяся прямо по курсу на некотором расстоянии, железной не являлась. Ее составными частями, неразрушимо спаянными воедино, были всего лишь отблески сознаний, чувств, воли людей, населяющих страну. Вокруг всякого государственного образования от начала времен и до времен нынешних, знал из надежных источников Черемша, вздымается свой Занавес, но Железный — только вокруг СССР.

Валерий, как всегда, проморгал момент, когда Занавес приобрел структуру. Казалось, только что сверкал он безразличными гофрами под низким декабрьским солнцем, готовым нырнуть за горизонт, — и вот уже ожил! Десятки, сотни словно бы огромных лиц, создающих ткань Занавеса, предстали перед летчиком. И каждое, каждое было лицом реального человека! Все они смотрели на территорию Отечества, и души их были открыты настежь. В них было все: восторг, жалость, деловитость, благоговение и презрение. И ненависть тоже была. Основную массу составляли лица вполне довольные, разве что чуть напуганные. У Черемши никогда не хватало слов, чтобы описать все эмоции, демонстрируемые ими, да он и не пытался. Для этого существовали специальные люди, целые отделы с приданными эскадрильями лучших самолетов и дирижаблей, непрестанно облетающими государственную границу. Валерий не охал, узнавая об аресте новой партии высокопоставленных шпионов или врагов народа. Они действительно были врагами страны — здесь они признавались в этом честнее и вернее, чем в застенках НКВД. Самое смешное, думал Черемша, что даже те, кто пытаются Занавес прорвать, тоже входят в его ткань. И на их месте вовсе не дыры — такой же монолит, как везде.

Занавес рывком приблизился, и самолет пронзил его, в пену взбивая винтами отражения чьих-то душ. Оригиналы в этот момент умирали, знал Черемша.

— Ты когда-нибудь видел себя? — прерывая его мысли, спросила Инга.

— Нет, — ответил он. — И немало этому рад. Считается, что человек, увидевший подлинное свое лицо, больше не жилец на этом свете.

— Как жаль, — тихо проговорила девушка. — А я видела. Вот только что... и знаешь, Валерий, оно улыбалось!

У Черемши захолонуло сердце. Девчонка... сколько же ей осталось? — день? Неделя? «Ах, дьявол! — подумал он с остервенением, — как же так?., почему так... так несправедливо? Знать — об этом — наверняка!» Он отвел глаза, пряча сочувствие, способное больно обидеть гордого человека. «Бедняжка!»

— Слушай, Валерий, — сказала Инга, и голос ее дрогнул от отчаянной решимости, — а ведь я все еще... ну, девственница. Не хочется уми... уходить... вот такой, ущербной.

Она поднялась с кресла. Парка осталась висеть на кожаной спинке. Шапка упала на пол. С невообразимой грацией она избавилась от стеганых штанов и унтов, через голову стянула вязаный свитер, кошкой выскользнула из бледно-розовых утепленных рейтузов. Шерстяные носки порхнули, как две голубки, опустились на приборную доску. Она улыбалась.

Откинутое пилотское кресло с трудом вмещало их. Они сплелись, свились, сомкнулись, они тяжело дышали и смотрели друг на друга — любовник на любовницу, муж на жену, самец на самку, — не отрываясь и не закрывая глаз. Солнце давно скрылось. Полыхало северное сияние. Она сказала: «Глупо, конечно, то, что я хочу спросить, и все же: тебе было хорошо?» — «Было и есть, — ответил он. — И будет. Я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Вот покурю и продолжу». — «Покурим вместе? У меня есть кое-что получше ‘‘Казбека”». Она пролилась сквозь его объятия и возникла возле вороха своей одежды. Гибко наклонилась. Он не отрывал от нее жадного взгляда. Ему сразу неистово захотелось ее еще. Она зашуршала бумагой, вернулась с двумя самокрутками. «Туркестанский табачок. Никогда не пробовал?» — «Нет. — Он привлек се к себе. — Потом попробую». Она тихонько взвизгнула. Через мгновение они дышали, двигались и жили в унисон. Северное сияние бесновалось в одном ритме с ними. Из брошенных наушников раздавался подобный хору цикад треск радиопомех.

Даже он был ритмичен.

Да-же о-н.

Да-же о-н.

Да-же о-н.

Да-же...

Черемше словно плеснули ледяной водой на спину. Он проснулся, осмотрелся. Жрать хотелось — жутко. Инга прикорнула у него на груди, северное сияние погасло; впереди, на фоне черного неба бурел и клубился продолжительный облачный фронт в виде растопыренной уродливой пятерни, сгребающей брызги звезд в раздутый мешок особо темной тучи. Наверное, там же лежало исчезнувшее северное сияние, а возможно, и солнце. «Альбатрос» спустя мгновение влетел в облачность, став еще одной жертвой загребущей руки. Из наушников донеслись странные, куда-то зовущие и тревожно будоражащие сердце звуки и слова. Где-то в другом мире и в другом времени они могли бы быть песней. Но не здесь. Демонический голос, демоническая музыка:

Черемша поспешно щелкнул тумблером, вырубая радио. Нельзя. Нельзя ему это слышать...

Ему стало зябко. И он тотчас осознал: пора вскрывать конверт. Малейшее промедление смертельно опасно.

Как он ни ухищрялся, стараясь не беспокоить девушку, пока вытаскивал конверты из планшетки, Инга проснулась-таки. «Я оденусь?» — «Угу, давай». — «А ты?» — «Позже!» — Он торопливо рванул бумагу. Разрыв прошел точно посредине цифры 1.

В конверте оказался еще один конверт. Обычный, почтовый. В нем шелестело что-то сухое, ломкое, кажется, травянистое. Стебли какие-то или, быть может, сосновая хвоя. Плакатным пером на нем было начертано: «Черемше. Вместо прочтения — сжечь!» Идиотизм, идиотизм!.. Валерий крутанул колесико зажигалки, поднес пламя к уголку конверта. Вспыхнуло быстро и ярко. На колени просыпался светлый пепел. «Альбатрос» нырнул в воздушную яму. Все. Все? Ой, не думаю!

Он быстро оделся, вскрыл две банки гречки со свининой и термос с чаем. Нарезал хлеб большими ломтями. Ели молча. Ждали чего-то. И что-то произошло. По позвоночнику пробежала мельчайшая дрожь. Неприятная, словно вызванная нашествием искрящих и бьющих электрическими разрядами стальных букашек. В тот же момент сзади громыхнуло.

— Стреляли они там, что ли?! — разъярился Черемша. — Кретины!

Он вскочил и бросился к пассажирам.

Шамсутдинов, распятый на треугольной раме из дырчатых квадратных труб, которой Черемша определенно не видел при взлете (ее еще не было, видимо, собрали уже в воздухе) и которая перегораживала сейчас все внутреннее пространство грузового отсека, был недвижим. Толедо окунал в темную, глянцевито блестевшую на дне алюминиевой миски лужицу гусиное крылышко и рисовал на стенках самолета отвратительные каракули. Валерию показалось на мгновение: это — кровь; потом до него дошло, что цвет вовсе не тот. Костров раскачивался, стоя на коленях, взад-вперед и подвывал: «Иду! Иду! Идем!!! Войду! Войду! Войдем!!!»

— Сергей Мироныч, вы не пострадали? — Черемша тронул его за плечо. — Войду! Войду! Войдем! — провыл ему в лицо Костров. — Иду! ИДУ-У!!! — Валерий Павлович, — деловито сказал Толедо, не отрываясь от кошмарной своей работы, — ступайте-ка вы отсюда. Вам сейчас нужно быть в кабине. Через пару минут я допишу пароль, мы влетим во «фрамугу» и автопилот откажет. Поторопитесь, или мы все погибнем. А Ринат все равно болен, неизлечимо. Мы ему дали морфия, и он ничего сейчас не чувствует.

— Кроме наслаждения, — вдруг сказал по-бабьи тонко Шамсутдинов, встряхнув головой. — Кроме восторга, Черемша. Кроме эйфории. Оргазма. Кроме блаженства, Черемша. Кроме...

Валерий в ужасе бежал.

...Он ухватился за штурвал, изо всех сил сжал его. Гадство, гадство! Руки чуть подрагивали. Вот некстати. Инга спросила: «Кто?»-— «Шамсутдинов», — ответил Черемша. «Значит, на обратный путь все-таки решили оставить Сашу. Ему будет трудно». — «Костров останется там? А... а ты?» — «Да, — сказала Инга. — Костров останется. И я. Только не говори им. По плану штурман обязан вернуться и проделать во «фрамуге» с Сашей... или Ринатом... проделать то... Но я не смогу, во-первых, и не хочу, во-вторых. И еще, — прошептала она. — Я всерьез опасаюсь, что настоящие цели экспедиции страшны; преступны. Кто остановит безумие, кроме меня?» — «Можешь объяснить, что происходит?» — Черемша в упор посмотрел на нее. «Попытаюсь...» — сказала она.

Перед самолетом возник огромный, пылающий ослепительно-белым светом треугольник. Внутри него ветвились, словно по стеклу, серебристо-морозные древовидные узоры. Свободен от узоров был только силуэт распятого в середине треугольника стройного, широкоплечего человека, имеющего, впрочем, на месте лица переплетение желтых мерцающих каракулей подобных тем, что рисовал Толедо. «Альбатрос» проломил узорчатую пленку, с натугой пролетел сотню метров и завис в центре слабо светящегося ледяного тетраэдра. Почему-то создавалось впечатление, что вершины тетраэдра направлены не только вовне, но и внутрь. Осколки пленки, затягивавшей «фрамугу», кружились вокруг, легко проникая сквозь стенки кабины и сквозь тела людей. В местах, где они соприкасались с кожей, возникало на мгновение ощущение угловатого отверстия, в которое задувает холодный ветер. Наружу осколки не вылетали. Тетраэдр вращался одновременно двигаясь навстречу, как бы изворачиваясь по мелкой резьбе на самолет. Кружилась голова. Зверски хотелось есть.

Инга, покачиваясь, будто танцуя, подошла к Валерию, не выпускающему штурвал из рук (выпустить его означало катастрофу, отчетливо понимали оба), и принялась кормить ржаным хлебом. Хлеб, то приторно-сладкий, то лимонно-кислый, таял во рту. Было очень вкусно и сытно. Некоторые кусочки Инга отправляла в рот себе.

— ...Мы, — говорила она, — Джаггернаутов, Ринат, Саша Толедо, я, другие люди, которых ты не знаешь — ваши не слишком отдаленные потомки. То есть не совсем потомки. Тела у нас, разумеется, современные. Перемещение живых организмов из будущего в прошлое невозможно. Перемещается только часть сознания, шельт, и только в тело недавно умершего человека. Смотри.— Она протянула Черемше свои красивые, полные руки запястьями вверх. Поперек запястий пролегали короткие безобразные шрамы. — Подлинная Ингебора, девушка-авиатор, девушка-штурман, вскрыла себе вены, мучимая несчастной, неразделенной любовью к известному киноартисту. Подлинный Толедо утонул в Ялте. Подлинный Шамсутдинов скончался вследствие врожденного порока сердца. Вот так-то, Валера... — Опа умолкла на мгновение, оледенев лицом. Оттаяла, тряхнула коротенькими кудряшками, спокойно продолжила: — Кое-какие неодушевленные объекты переместить сюда удалось тоже: двигатель «Альбатроса», например, полимерные смолы для пропитки корпуса, приборы навигации, оптико-волоконные кабели, чертежи...

...Потомков совершенно не устраивала ситуация, сложившаяся в мире к началу XXI века, и они ломали головы, как быстро и с минимальными затратами изменить ее в пользу России. Обнаруженная из космоса «фрамуга» была мала, как детская игрушка, и непонятна, как детский лепет. Тем не менее ее принялись напряженно изучать. Примерно в то же время некий чудаковатый писатель обратился к своему школьному другу, генералу госбезопасности, с просьбой порыться в закрытых архивах, оставшихся со времен арктической экспансии СССР. Генерал, по иронии судьбы как раз курирующий исследования полярного феномена, пошел ему навстречу. Перебирая архивы НИИ ВВС, писатель наткнулся на ссылки, как будто указывающие на существование засекреченного проекта, связанного с авиационными перелетами через Северный полюс. И поделился открытием с генералом. А тот, разом почуяв запах дичи, подключил к архивной работе штат молодых, толковых офицеров и молодых толковых ученых из не афишируемого Института проблем времени.

16 мая 1928 года на подмосковном полигоне стрел экспериментальный танк. Весь экипаж погиб — танк вспыхнул, как порох, — за исключением командира, Ивана Джаггернаутова. Но и его уход в иной мир был делом предрешенным: 60% поверхности тела танкиста со странной и даже страшноватой фамилией превратились в уголь. Меньше всего пострадали ноги, но и их пришлось ампутировать, — началось заражение крови. Через шесть дней он умер, а через полторы минуты после окончательной остановки сердца ожил снова. И пошел на поправку. Инвалидность ничуть не повлияла на его характер, решительный, твердый, настоящий коммунистический. Свежеиспеченный военный пенсионер пробился в состав создаваемой тогда Первой советской Индийской полярной экспедиции. С особым вниманием, строгостью и рвением относился он к ведению архивов. Его сподвижникам было невдомек, что внутри бывшего танкиста со времени чудесного воскресения поселился ментальный оккупант из будущего.

А в будущем, как и ожидалось, стали обнаруживаться любопытные документы. Сперва всплыло слово ИНДИЯ. Затем — семь томов официальных папок под грифом «Особо секретно», озаглавленных «Первая советская Индийская полярная экспедиция». А также ворох рукописных и печатных раритетов различного возраста, разной степени сохранности, где присутствовали даже египетские папирусы. И даже связки индейских узелковых письмен. К сожалению, папирусы невосстановимо испортились, рассыпались трухой, а узловатые веревки спутались в ком, с которым справился бы, верно, один лишь Александр Македонский. Попутно выяснилось, что в подготовке «Первой Индийской» участвовали не только путешественники, военные и ученые, но и практикующие мистики, шаманы, прочие оккультисты. С 1934 года ее возглавлял С. М. Костров, для всего остального мира павший жертвой террора.

12 августа 1937 года с аэродрома Щелково стартовал 4-моторный самолет И-209. Экипаж возглавлял Герой Советского Союза Леваневский. Объявлено было, что самолет совершает трансполярный перелет, цель которого — США. Но цель была — ИНДИЯ. Вскоре связь с самолетом прервалась. Никто и никогда не узнал, достиг ли И-209 ИНДИИ или погиб уже там. В отличие, по-видимому, от американской экспедиции 1944 года, возглавляемой майором ВВС Уинстоном Фростом; ибо США — там, в будущем — процветали прямо-таки бесстыдно.

Данными папок решено было воспользоваться. Во «фрамугу» пошел автоматический летательный аппарат, способный передавать изображение, звук, некоторые параметры окружающей среды. На треугольной раме в его шаровидном брюхе был распят живой кот. Однако все металлические части зонда, имеющие площадь поверхности более трех с половиной квадратных дециметров, при вхождении во «фрамугу» испарились. Кот обнаружился сидящим на ледяном торосе в сорока километрах западнее, дрожащим от лютого мороза, но, тем не менее, тщательно вылизывающим свои гонады. Второй зонд был чуть меньше, почти не содержал металлов; вместо кота полетела морская свинка. «Фрамуга» была преодолена успешно, но передача прервалась, едва начавшись. После расшифровки «обрывка» сигнала выяснилось, что он является чрезвычайно плотно сжатым пакетом информации, передаваемой зондом в течение нескольких суток; и означала она следующее: время в ИНДИИ движется в тысячи раз быстрее, чем на Земле. А «фрамуга» вдруг катастрофическими темпами принялась сжиматься.

— ...Когда мой шельт отправляли сюда, она была уже с мышиный глазок, — сказала Инга...

ГБ совместно с НИИ проблем времени, понимая, что терять в случае неудачи уже нечего, а приобрести в случае успеха можно весь мир, осуществили заброску в прошлое массированного десанта специалистов и безопасников. Материализовался десант в августе-сентябре 1937-го. Джаггернаутов, ставший к тому времени вторым человеком в проекте после Кострова (на предыдущего заместителя быстренько навесили всех собак, обвинили в гибели Леваневского и, почти не мучая, шлепнули), посодействовал приему новых сотрудников. Ценных тем более, что многие из них прибывали отнюдь не с пустыми руками...

В момент, когда была проглочена последняя хлебная крошка, тетраэдр растаял, и в глаза Черемше ударило солнце. «Альбатрос» летел (опасно низко, шестьдесят метров по альтиметру) над ядовито-зеленым, сплошным лесом. Кажется, тропическим. Черемша взял вверх. Самолет послушно задрал кургузое рыло к изумрудному небу. Спустя десять минут они неслись кверху поплавками над точно такими же джунглями, а недавняя земля превратилась в зеленый небосвод. Валерий осторожно перевернул машину. Альтиметр, отплясывавший только что без всякого толку, вновь показал шестьдесят метров. Инга захохотала. Валерий ее восторга не разделял, но улыбнулся тоже. Среди зелени блеснуло крошечное озерцо. Доверившись отменным летным качествам «Альбатроса», своим чутью и опыту, Черемша смело повел самолет на посадку.

Потомки продолжали ругаться и жестикулировать, не забывая попутно заниматься своими странными делами. Валерий же, пораженный внезапно полнейшей апатией ко всему, бродил босиком по теплой воде, и серебристые шустрые мальки принимались щекотать ему ноги, стоило остановиться. В зеленом небе, точно над головой, блестело круглое серебряное окошечко. Наверное, такое же озерцо. Местное светило, висящее, как монгольфьер, посередине между зелеными небом и землей, заметно раскачивалось вправо-влево. Одуряюще пахло цветами, коих были вокруг — множества превеликие.

Валерий наступил на что-то острое, наклонился, пошарил в донном песке, подняв облачко мути, привлекшее целые полчища мальков. Выпрямился. В руке его лежал потрясающей работы каменный, полупрозрачный, кажется, нефритовый, обоюдоострый нож с рукояткой в виде злобно ощерившегося пернатого змея. Валерий сунул нож за пройму подвернутых до колена подштанников, потуже обмотал ее вокруг ноги и застегнул на выщербленную пуговицу. Все остальное полярное обмундирование он давно уже сбросил — жарко! «А мы ребята-ежики, за голенищем но-жи-ки», — фальшиво спел он вполголоса.

Гавкнул выстрел. Другой.

Валерий, поморщившись, оглянулся на круто, до стрельбы, повздоривших потомков. Толедо раз за разом палил Инге под ноги, вынуждая ее пятиться. Она взвизгивала после каждого выстрела, вздымающего султанчики песка, и громко и непристойно ругалась, сопровождая слова столь же непристойными жестами.

Черемша, раздраженно сплюнув, побежал разбираться.

Когда он наконец добрался до вершителей мировых судеб, Костров стоял на колеснице, распростертый внутри смонтированной из труб рамы, как бы стремясь воздетыми полными руками обнять этот крошечный мирок, и громко хохотал. Толедо возился с бежево-серым прибором на треноге, провода от которого тянулись к раме с привязанным Сергеем Мироновичем. Инга плакала, зажимая рукою кровоточащее плечо. Завидев Валерия, Толедо молча бросил ему медицинский пакет стандартного армейского образца. Черемша принялся перевязывать девушку, чья нежная кожа была глубоко расцарапана срикошетившей пулей или камушком.

Раздался оглушительный треск. Костров заорал. В голосе его слышалась невыносимая мука. Валерий непроизвольно оторвал взгляд от бинтуемой раны. Сергей Миронович полыхал ярким белым огнем, колеса боевой повозки, выбрасывая в воздух высокие фонтаны щебня, крутились; Валерию на миг почудилось, что перед нею гарцует огромный крылатый конь вороной масти, крик пылающего Кострова сорвался на почти ультразвуковой визг, и колесница, увлекаемая призрачным скакуном, сорвалась с места, круто забирая в воздух... Чудовищный громовой раскат сотряс пространство.

— Ну вот и все, — устало сказал Толедо, пытаясь отыскать взглядом быстро исчезнувшую, растворившуюся в зеленом небе метафизическую упряжку. Губы его поползли наискосок в уродливом подобии улыбки. — Наша взяла. Конец мировому империализму!.. Валера, помоги разобрать оборудование, когда закончишь перевязку.

Черемша затянул концы бинта, подошел к Толедо и тяжело ударил его кулаком в висок.

Невидящим взглядом Черемша смотрел на приборы. Он поглаживал одной рукою потерянный Ингой шерстяной носок, невзначай обнаруженный им под штурманским креслом, и ему казалось, что он гладит нежную рыженькую шубку на ее лобке. Он вспоминал почему-то только это — ее аккуратный лобок, да еще, пожалуй, пухлые губы с зажатой в них дымящейся самокруткой. И яркую вспышку, в которой девушка исчезла, устремляясь к неведомому. Неся миру Любовь.

Дверь, ведущая в кабину, медленно открылась. Толедо, гнусаво и нечленораздельно завывая, шатаясь, блестя выпученными глазами, полуголый, испачканный краской, с пистолетом в левой руке и омерзительно липким гусиным крылышком в правой, прохромал к приборной доске и уставился вперед, опершись локтями на штурманскую панель.

— Эй, поосторожнее, — прикрикнул на него Валерий, без особой, впрочем, надежды, что тот его услышит.

Толедо рывком обернулся. Проговорил сдавленно:

— Пойдем, Черемша. Жги пакет «два» и — пойдем. Всего-то делов: выстрел сделать да рубильник поворотить. Не обязательно даже в меня попадать... но лучше... ты лучше попади, Валерий Павлович!.. страшно мне, понимаешь? Я ведь не такой крутой, как ты. Мне и наркота не помогает. А ты... Я знаю, ты сможешь. Ты сильный мужик! Все вы тут... пассионарии, блин!.. — Он бросил Валерию на колени пистолет. — Я бы и сам... да только в распятом виде несподручно, понимаешь. А это тебе на память. — Он помахал гусиным крылышком и безразлично выронил его из пальцев. Крылышко мокро шлепнулось на пол. — Дарю!

Пока Валерий привязывал Толедо к треугольному каркасу, тот со счастливой улыбкой пел: «Ухожу! Ухожу! Уходим!!! Выхожу! Выхожу! Выходим!!!» Вдруг он замолк, улыбка, словно макаронина, втянулась вглубь его черного рта, и он сказал:

— Знаешь, Черемша, кем была малышка Ингебора там, у нас? Ни в жизнь ведь не поверишь, — мужиком! Представь, монахом-расстригой! Башковитым таким расстригой, языки разные тот расстрига знал... все о любви толмачил — совсем как она здесь. «Он келью покинул, пошел воевать»... пардон, добро и Божий свет проповедовать. Тут-то мы его и ангажировали, полиглота нашего. Не отказался в страшное время культа личности погрузиться, не-ет! Мучеником думал стать. А стал, вишь как, бабой! Так что ты у нас сейчас вроде как мужеложец, Черемша. — Толедо глуповато хихикнул. — А настоящей-то бабой я был! Вилы, а?! — Он даже взвизгнул от удовольствия. — Хочешь, Черемша, меня напоследок поиметь? Я не про...

Валерий выстрелил.

Параллельным «Альбатросу» курсом с могучим ревом проносились стремительные крылатые машины, похожие на наконечники копий. Разворачивались вдалеке и возвращались к небесному тихоходу. Их действия совершенно недвусмысленно указывали на желательность посадки гидросамолета в указанном ими районе. Черемша не возражал.

Посадочная полоса была искусственно подготовлена к приему: засыпана ровным, матово-голубым снегом. Или чем-то вроде снега. А вокруг снеговой дорожки зеленела свежая, чистая летняя трава. Черемша посадил машину и, не дожидаясь остановки моторов, направился к выходу. Его уже не удивило, как в первый раз, исчезновение из рамы тела, а со стен — иероглифов. Он приказал себе быть хладнокровным, быть готовым к чему угодно, зная, что мир стараниями экспедиции изменился кардинально и что с момента вылета на Большой Земле промчались десятилетия...

И все-таки при виде встречающих у него отвисла челюсть.

Здоровенный круглолицый киргиз — яркие толстые губы, тугие щеки, висячие усы и глазки-трещинки — был облачен в поповскую рясу, туго перетянутую военной портупеей. На плечах его возлежали белогвардейские золотые погоны с двумя просветами и тремя косыми крестиками. Поп-офицер. Как минимум, полковник. Фуражка с высоченной тульей несла золото-эмалевую кокарду: шестикрылый серафим с чрезвычайно строгим лицом, окаймленный стилизованными стрелами молний. Выпяченную борцовскую грудь киргиза осенял крупный православный крест, а пояс оттягивал огромный пистолет из серо-желтой нержавейки в полуоткрытой кобуре.

По бокам полковника возвышались румяные воины-иноки рангом пониже, ростом повыше и со славянскими лицами, а за спиной выстроился почетный караул из рядовой братии саженной вышины; блестящие лаком и сталью карабины с примкнутыми штыками — у ноги. Да еще поодаль стоял большой черный автомобиль, в котором маячило несколько — два? три? — смутных силуэтов.

Случись Черемше наблюдать такое зрелище в прошлом, он принял бы его за богато костюмированную комедию-буфф. Или за маскарад подозрительной направленности. Да только сейчас ни маскарадом, ни буффонадой не пахло.

Главный поп расплылся в улыбке и хорошо поставленным голосом нараспев, отчетливо «окая», молвил:

— Не Черемша ли ты Валерий Павлович, возлюбленный сын мой?

Черемша хмуро кивнул.

— Возрадуемся, братие! — взревел безупречным оперным басом поп. — Сокол, летавший к Свету, воротился!

Грянул туш. Братие скупо возрадовались, чеканно выполнили упражнение с оружием, взяв его «на караул» и снова замерли, устремившись лицами  ввысь. Гвардейские иноки в ногу шагнули к Черемше, крепко ухватили его под белы ручки. Главный поп троекратно облобызал давно не бритые щеки ошарашенного Валерия и отступил в сторону.

— Идем, сокол, — сказал один из гвардейцев в ранге, кажется, прапорщика. — Покамест отец-настоятель с экзархатом о твоей судьбе совещаться станет, в пещерах посидишь, покаешься. Ну, а дале... А дале — видно будет.

— Келью ему посуше выберите, да накормить-напоить не забудьте, — деловито напутствовал их полковник. — Ибо герой!

— Истинно так, святой отец, — отрывисто рявкнули гвардейцы, согласованно поворотившись к полковнику.

Черемша, скованный их чугунной хваткой и не успевший своевременно отреагировать на мгновенную перегруппировку свято чтящих устав иноков, проскоблил носками унтов по земле. Главный поп величаво кивнул, мол, идите-идите, Бог с вами, и размашисто их перекрестил.

— Слушайте, братия, — спросил гвардейцев Черемша, когда они вошли в длинную кирпичную казарму и сжимавшие его руки чуть ослабли, — просветите хоть: в какие такие пещеры вы меня волочете? За какую провинность?

— Дак, знамо, в какие, — солидно ответил прапорщик, — на губу. Ты чай, сокол, грешил в прежней жизни — скоромное ел, когда пост, али прелюбодействовал, так? А раз так, каяться надобно.

— Воистину, — сказал второй инок высоким и пронзительным голосом.

— Я не умею, — попробовал возразить Черемша.

— Не беда, сокол, научишься. Какие твои года?.. Жить еще да жить. Всему научишься.

— Воистину, — подхватил второй.

...Дверь медленно-медленно закрывалась — словно иноки ждали от него чего-то и не спешили уходить. Черемша скользнул рассеянным взглядом по узкой, строго заправленной койке, из-под которой выглядывал бок боксерской груши, по буфету, фаянсовой раковине с латунным краном, столу, стулу, спохватился и крикнул в уменьшающийся просвет:

— Эй, божьи люди, чья хоть власть-то в мире нынче?

— Дак, любови! — донеслось из-за двери. — Любови, сокол!..

Осенью 1972 года не стало Ивана Антоновича Ефремова.

Почва для произрастания толков и слухов о нем была обильно унавожена. Например, письмо:

Отнюдь не единичное письмо.

На подобные «сигналы» в не столь отдаленные времена реакция однозначна:

Есть мнение, лучше об Иване Антоновиче после его кончины — ничего.

М-да? А если — хорошо?

Нет! Тем более нет! Есть мнение! Вы просто не владеете информацией — там тако-ое!

Какое — «тако-ое»?

После узнаете. Или не узнаете. Не вашего ума дело. А кому следует, тот в курсе.

Екклезиаст: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: ...время насаждать, и время вырывать посаженное...»

Дождались! Откуда не ждали, правда. Ну, не из КГБ же! Вот еще!

Но все-таки, наверное, Бог есть — из машины, всяко!

Письмецо. В конверте. Погоди, не рви!

Загадка смерти Ивана Антоновича Ефремова? Загадка обыска в его квартире? Загадка...

Ай, бросьте!

Вы еще всерьез воскликните: загадка убийства... скажем, отца Меня! Или: тайна покушения на... скажем, Листьева. Или: секрет популярности... скажем, Полишинеля и прочих народных дурачков.

Тест (на разумность):

Если восклицаешь всерьез — лучше промолчи, за умного сойдешь.

Если промолчал — значит, не дурак, но не друг и не враг, а так...

Но вот если не промолчал, избегнув восклицаний всерьез? Тогда как?

Помнится, наше всё, то бишь Пушкин, отказал грибоедовскому Чацкому в уме. Дескать, бисер мечет...

Ну да не все и не навсегда у нас свиньи!

Или?