Наоми мерит шагами узкие проходы Блока 24, останавливаясь, когда усиливается боль, чтобы опереться о нары и продышаться. Ей бы хотелось, чтобы страх можно было выдышать из себя, как боль. Она повидала столько женщин, прошедших через это, в ее последний год в Аушвице-Биркенау. И вот теперь ее очередь. Теперь она тоже производит на свет жизнь в лагере смерти.

Боль отступает, и она снова начинает ходить взад-вперед по утоптанному земляному полу под напряженными взглядами женщин, ожидающих своей очереди. Сколько бы нацисты ни старались, жизнь продолжается. Сколь бы низко они ни ценили женщин, которых держат в плену, ценность, которую сами эти женщины придают друг другу, помогает им выживать. Наоми знает, что рядом, наготове, заботливые руки, стремящиеся даровать ей утешение, поддержку и силу. «Ты сможешь, Наоми».

Она сможет, и ей это известно. Ей по силам дать этому ребенку жизнь. Удастся ли ей ее сохранить – другой вопрос, и он пугает гораздо сильнее боли. Наоми обводит взглядом мрачное помещение с голыми нарами в три этажа, на которых лежат беременные женщины, и грязными окнами, сквозь которые видны заборы под током и угрожающие сторожевые вышки.

Это не место для младенца.

Но ему суждено родиться здесь. И очень скоро.

Схватка скручивает тело Наоми, и она сгибается пополам, стараясь не закричать. Все происходит так быстро! Ее ребенку не терпится увидеть мир. Он настоящий грек.

Боль накатывает волнами, и теперь это не родовая схватка, а удар ножом в сердце от мысли, как все должно было произойти на самом деле. Она должна бы лежать в постели в Салониках, мать – сидеть рядом с ней, а ее возлюбленный Кристос нервозно расхаживать по спальне. Ласковое осеннее солнышко блистало бы на поверхности Эгейского моря, а она рассасывала бы кусочки домашней баклавы, которые придали бы ей силы и помогли малышу вступить в мир заботы и любви. Этого нового Деметриу встретила бы шумная и добродушная семья, а не страх и ужас Аушвица-Биркенау.

Однако нет смысла думать, как все должно было бы быть. Воспоминания о прошлом лишь усиливают скорбь, а мысли о будущем – страх. Надо сосредоточиться на настоящем. Наоми кладет ладонь на пульсирующий живот и думает о рождающемся младенце.

Женщина вбегает в барак со скоростью, какую редко увидишь в этой юдоли мучений и голода.

– Новости! – кричит она. – У меня новости. Грецию освободили!

Наоми вскидывает на нее глаза. Боль по-прежнему разрывает ее тело на части, но это не имеет значения.

– Освободили? – повторяет она. – Грецию?

Известие слишком хорошее, чтобы в него поверить, но женщина быстро кивает:

– Да! Сегодня сообщили по секретному радио.

– Освободили… – повторяет она опять.

Слова звучат для нее как древний заговор, шепот надежды. Ее страна свободна. Нацисты ушли из Салоник, их изгнали, одержали над ними верх. Как прекрасно!

Снаружи лает собака, кто-то вскрикивает, гремит выстрел. Наоми испускает стон. Какое значение имеет освобождение ее страны, когда сама она взаперти, за колючей проволокой ненависти? Свобода от нее в полутора тысячах километров, и ей их никак не преодолеть. А прямо сейчас, Господи помоги, она рожает ребенка.

– Тужься! – командует акушерка.

Наоми не хочет выпускать свое драгоценное дитя в грязь и ужас Аушвица, но у нее нет другого выбора, кроме как подчиниться. Она может лишь возносить молитвы да надеяться на те крошечные искорки доброты, за которые они все так отчаянно цепляются. Верить, что очень скоро свобода доберется и до их жуткого лагеря. Пока ее окружает любовь других узниц, Наоми сумеет продержаться и спасти своего малыша.

Салоники, Северная Греция

Наоми Деметриу скорчилась в тени, с быстро колотящимся сердцем глядя на дыру в заборе синагоги. Нацисты столько всего отняли у греческих евреев, но сегодня ей выдался шанс кое-что вернуть себе. Надо только набраться храбрости.

Она смотрела на ящик овощей, стоящий возле стены, буквально пожирая их глазами. Красные перцы и помидоры казались невероятно яркими среди холодной серости самой суровой зимы, что видели Салоники за долгие годы. Она почти ощущала их свежий аромат, почти чувствовала вкус в пересохшем рту. От голода в желудке заныло. Подумать только, какой суп они могли бы сварить с этим роскошеством! Скольких людей смогли бы накормить!

А нацисты бросят все свиньям.

– Не в этот раз, – решительно прошептала она.

Эсэсовцы отобрали их прекрасную синагогу, чтобы разместить в ней конюшню и, наивысшее оскорбление, свинарник. Двое охранников караулили входные двери; еще один обходил здание по кругу. Священный храм был таких размеров, что на каждый круг требовалось не меньше пяти минут – предостаточно времени. Все, что Наоми следовало сделать, – дождаться, пока горизонт будет чист, пролезть через дыру в заборе, пересечь двор и схватить ящик. Проще простого.

Но если они ее поймают, то, скорее всего, застрелят. И это еще если повезет. Если нет, они забьют ее до смерти, или натравят на нее собак, или отвезут в тюрьму гестапо и будут пытать, пока она не признается в предательстве, или шпионстве, или в чем угодно еще, что придет им в голову, лишь бы прекратились мучения. Наоми поежилась и оглянулась на своего спутника, прятавшегося под козырьком двери.

– Тебе не обязательно это делать, – шепнул Петрос.

Она указала на овощи:

– Но без них мы будем голодать.

Наоми не преувеличивала. Нацисты захватили Грецию в прошлом апреле и присвоили весь урожай, чтобы прокормить свои войска. Грекам выдавали карточки, обеспечивавшие скудный паек, и они едва выживали. Каждое утро на улицах находили мертвые тела, и родные покойных зачастую сами были слишком слабы, чтобы погрузить их на тележку, в то время как нацисты скармливали чудесные спелые овощи своим чертовым свиньям.

– Ты погляди на них! – Наоми дернула Петроса за рукав. – А теперь на нее.

Она указала на женщину, пришедшую к синагоге умирать. Ее пустые глаза смотрели в серое небо. От чего умерла эта бедняжка: от голода или от безнадежности? В Салониках в эту зиму трудно было сказать.

– Так будет и с нами, – слабо произнесла Наоми.

– Давай я заберу ящик, – предложил Петрос.

– Ты не пролезешь.

Дыра в заборе была слишком тесной для его широких плеч; лезть предстояло Наоми. Она сделала шаг вперед и сразу отступила, заслышав стук сапог по мраморным плитам. Ее сердце опять тревожно забилось, и Наоми обрадовалась, что крепкая рука Петроса подхватила ее.

– Я должна пойти, – прошептала она. – Ради Кристоса.

Она услышала, как Петрос тяжело вздохнул, а его подбородок коснулся ее макушки, когда он неохотно кивнул. Кристос был младшим братом Петроса и парнем Наоми. В прошлом году в бою он получил тяжелое ранение, и ему требовалась пища, чтобы набираться сил, – пища в этом самом манящем ящике.

Сапоги остановились, и Наоми, выглянув из укрытия, увидела эсэсовца, стоящего над мертвой женщиной. Он презрительно фыркнул и пнул ее ногой, отчего из рук женщины выпал сверток. Нацист двинулся дальше, но тут взревел мотор, и эсэсовский автомобиль подкатил к главным воротам. Охранник поспешил туда – посмотреть, что за важное начальство к ним пожаловало.

– Сейчас? – спросила Наоми.

Петрос сглотнул.

– Ты уверена? Если…

Но она уже сорвалась с места – чтобы не успеть передумать. Задержав дыхание, Наоми протиснулась в дыру и встала, ничем не защищенная, посреди некогда прекрасного двора величественной синагоги.

– Не покинь меня, Господи, – пробормотала она и бросилась вперед по мраморным плитам.

За эту голодную зиму она сильно исхудала и стала такой легонькой, что ступала совсем неслышно в своих мягких туфлях. Она потянулась к ящику и схватила его. В ноздри хлынули сладкие ароматы перцев и томатов, придавая ей сил, и уже через несколько секунд она передавала неслыханные яства Петросу. Сердце Наоми пело. Она справилась! Осмелилась войти в логово льва и забрать пищу, которую чудовища похитили.

И тут внезапно она услышала это: писк, жалобный и тихий, но не умолкающий. Растерянная, Наоми оглянулась. Звук раздался снова. Это не был окрик охранника или коллаборациониста. Нет, плакал ребенок.

Ее глаза метнулись к свертку на земле, и она увидела, что из любовно завернутого белого одеяльца торчат, подергиваясь, две крохотных ручки. Наоми непроизвольно охнула.

– Наоми, нет!

Петрос попытался схватить ее, но Наоми уже бежала назад к синагоге по опасной плоскости мрамора. Из-за здания доносился шум; там встречали высокого гостя. Эсэсовец мог появиться из-за угла в любую минуту. Если она не заберет ребенка, его затопчут до смерти, а этого она допустить не могла.

Тяжело дыша, она подхватила малютку с камней. Кровь пульсировала у Наоми в голове, но в ее объятиях ребенок затих, и она ощутила его сердцебиение, призывавшее поторопиться. Еще несколько шагов, и она опять протиснулась в дыру, чтобы передать Петросу свою находку.

– Ты рисковала жизнью, Наоми, ты…

– Отчитаешь меня потом, Петрос. Бежим!

Радость пузырилась у нее внутри, когда она держала на руках ребенка. Петрос подхватил ящик с овощами, и вдвоем они помчались по петляющим улочкам Салоник, стремясь оказаться в безопасности. Она справилась! Добыла им овощей, чтобы Кристос снова стал сильным. А еще спасла ребенка бедняжки-матери.

– Ты сумасшедшая, Наоми Деметриу! – воскликнул Петрос, когда они подбежали к входной двери его дома и ворвались внутрь. – Храбрая, но безрассудная. Что ты собираешься делать… с ним?

Одеяльце развернулось, открыв их глазам младенца – мальчика, притом необрезанного. Наверняка его мать была еврейкой, раз пришла искать утешения у стен синагоги, поэтому, вероятно, ей просто не выпало возможности провести церемонию. Все раввины в Салониках были заняты чтением молитв по бессчетным мертвецам.

– Сама не знаю, – призналась Наоми, заворачивая ребенка обратно.

Мать Кристоса вышла им навстречу.

Миссис Арити обняла Наоми, повосхищалась овощами и склонилась над малышом. Все испытывали радость и облегчение. На секунду Наоми представила охранника, пинающего мертвую женщину, и задумалась, что было бы с ней, если бы он ее поймал, но отогнала от себя эту мысль. Она была в безопасности, и сегодня на ужин их ждал сытный суп.

– Где Кристос? – спросила она.

– В постели.

Наоми знала, что ответ будет таким – как обычно. Кристос и Петрос записались в добровольцы, чтобы сражаться с итальянцами, когда те в 1940-м вторглись в их страну, и ушли на фронт, распевая военные песни. О, как Наоми гордилась своим прекрасным возлюбленным в тот момент! Всего шестнадцать лет – а уже такой высокий, и сильный, и готовый «размазать этих макаронников». Как и все они. Греческое радио сообщало об одной победе за другой; все выглядело так, будто греки успешно теснят захватчиков. Никому не победить греческих храбрецов, настаивали в новостях, и это была правда.

Пока не пришли немцы.

Гитлеровские танки пересекли их границу в тот же день, когда Петрос притащил Кристоса домой с поля боя – раненного и белого как смерть. Пуля пробила возлюбленному Наоми легкое, и в полевом госпитале ему сделали операцию. Та прошла успешно, но он ужасно ослабел и нуждался в отдыхе и восстановлении. Мать все устроила для него у них дома, но три дня спустя войска вермахта ворвались в Салоники. Они отняли у местных жителей жилье, их урожай и их лекарства, и почти год спустя Кристос все еще был опасно слаб.

– Этот малыш его развеселит, – решительно сказала Наоми и прошла к нему в спальню.

Ее любимый полусидел в подушках, накрытый одеялом по грудь. Он был бледный и худой, но при виде Наоми на его истощенном лице проступила улыбка.

– У тебя получилось!

Она наклонилась его поцеловать.

– Само собой.

– Я боялся за тебя.

– Со мной все хорошо. Я все сделала быстро. Никто ничего не заметил.

– Теперь-то уж, наверное, заметили.

– О да! Вот они разозлились! Но их жирные свиньи и так проживут, а у тебя будет чудесный наваристый суп, чтобы ты выздоравливал.

Он усадил ее на кровать и перевел взгляд на сверток:

– Это не овощи, Наоми.

– Нет. Его мать умерла, Кристос. Я не могла его бросить.

– Ну конечно, не могла. – Он поцеловал ее. – У тебя слишком мягкое сердце.

– В противном случае ты не любил бы меня.

– Если бы это сохранило тебе жизнь, то да.

Наоми покачала головой:

– Вы с Петросом одинаковые! Я же жива, видишь?

– И это чудесно! – согласился Кристос. Потом посмотрел на ребенка, и его лицо смягчилось. – Можно мне его подержать?

– Держи. – Наоми осторожно передала Кристосу младенца.

Он поглядел на Наоми, и его глаза увлажнились от слез.

– Ты спасла ему жизнь!

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Но все-таки это сделала ты. Значит… теперь он твой? – Кристос сглотнул и поправился: – Наш с тобой?

По спине Наоми побежала дрожь.

– Наш ребенок, Кристос?

– Наш ребенок, которого мы вырастим вместе.

– Только не вздумай вбить себе в голову эти глупости, братик, – перебил его Петрос, входя в комнату с кружкой козьего молока и детским рожком. – Мама говорит, что ребенка можно накормить вот этим, но мы не можем себе позволить еще один рот. Я уже отправил человека в приют, сказать, чтобы его там ждали.

Руки Кристоса крепче сжались вокруг спасенного младенца, и он перевел взгляд на Наоми, ожидая, что та запротестует. Она и хотела, честное слово, но знала, что Петрос прав. Молоко необходимо было беречь для Кристоса. Если они станут кормить им ребенка, ее любимый может умереть. В Салониках в 1942 году приходилось делать непростые выборы.

– Монахини лучше о нем позаботятся, – заверила она Кристоса, гладя мягкую головку малыша. – А у нас скоро будут собственные дети.

– Не очень скоро, – поправил Петрос. – Свобода сейчас важней.

– Но что такое свобода? – спросил Кристос задумчиво. – Она в том, чтобы управлять своей страной или просто своим домом?

Петрос в ужасе вытаращился на него:

– Это одно и то же! Ну же, Кристос! Неужели ты уступишь и позволишь Гитлеру забрать Грецию?

– Он уже ее забрал, Петрос! Так, может, пора перестать волноваться о том, кто всем руководит, и больше заботиться друг о друге?

У Наоми защемило сердце. В словах Кристоса была немалая доля правды, но, лежа в постели, он не видел, что творят с их страной немецкие оккупанты. Сначала они захватили в Салониках власть, потом их улицы, а теперь захватывали и дома – отбирали у людей их деньги и свободу, особенно у евреев. Пока что богомерзкие Нюрнбергские законы, по которым евреи считались «недочеловеками», в Греции еще не действовали, но именно еврейские дома в первую очередь реквизировали для нацистских офицеров, еврейские пайки сокращали, а мужчин-евреев хватали на улицах и заставляли работать на оккупантов. Немцы захватили контроль над рестораном родителей Наоми, в двух кварталах отсюда, поставили туда немецкого шефа и вынудили ее семью обслуживать заносчивую нацистскую клиентуру, почти не платя за это.

– У нас скоро будут собственные дети, – повторила она Кристосу, целуя его, прежде чем перевести взгляд на его старшего брата. – Я сама отнесу малыша в приют, Петрос.

Тот коротко кивнул:

– Хорошо. – Он уже собрался уходить, но на пороге остановился и оглянулся. – Мне очень жаль.

Наоми слабо ему улыбнулась. Петрос был суровым парнем, но в то же время и добрым. Он хотел, чтобы все они присоединились к отрядам андартов – повстанцев, – которые формировались в горах. Отряды вели партизанскую войну против нацистов, защищая деревни, и питались от земли. Жизнь там будет тяжелой, предупреждал Петрос, но свободной. Возможно, он был прав, но Петрос подходил для таких условий, а Кристос – пока нет.

Наоми отогнала эти тревожные мысли, снова взяла ребенка и стала кормить его из рожка.

– Ненавижу войну, – произнесла она печально.

– Я тоже, – согласился Кристос. – Я шел воевать, полагая, что меня ждет почет и слава, но все оказалось не так, Наоми. Война – это ужас, и страх, и… напрасные потери. Растрата денег, ресурсов страны, человеческих жизней. Все, чего я хочу, – жениться на тебе, кормить семью и растить наших детей. Почему мне не позволено сделать это?

Наоми понятия не имела, но знала: если задумается хоть на минуту, то не сможет сдержать ярость. А это никому не принесет добра.

– Они не помешают нам любить друг друга, – пообещала она. – Не помешают быть вместе. Мы не позволим.

Он прижался губами к ее губам, и Наоми растворилась в сладком поцелуе. До шестнадцати ей оставался еще год, и она не была уверена, что продержится столько, не отдавшись этому мужчине. Она прильнула к нему, и он застонал, но тут ребенок протестующе пискнул, и они отстранились, улыбаясь друг другу. В Салониках могло быть уныло, и трудно, и голодно, но кроме тягот там была и любовь, и она помогала им выжить.

Из кухни потянуло божественным ароматом овощного супа.

– Так и не терпится попробовать… – начала было Наоми, но ее прервал стук в дверь. Два удара, резких и коротких.

Она замерла. Первым делом ей пришло в голову, что раскрылось ее воровство, – в нацистской Греции ничто не проходило безнаказанным. Схватив Кристоса в объятия, пока в дверь продолжали стучать, она молилась, чтобы кража не привела к аресту.

Льеке Деметриу стучала в двери Арити, торопясь оказаться внутри, пока какой-нибудь солдат не пройдет по улице. Какой-нибудь другой солдат. Она оглянулась на молодого немца, возвышавшегося у нее за спиной, и поежилась.

Хельмут – ее друг, напомнила она себе. Он – сын партнера отца по бизнесу и гостит у них в доме. Ну, в некотором смысле…

Двое эсэсовцев в угрожающих черных формах промаршировали мимо, и Льеке опять постучала.

– Пожалуйста! Впустите меня.

Дверь распахнулась, и миссис Арити охнула при виде нее.

– Льеке?!

– А вы кого ждали?

– Нацистов, – последовал мрачный ответ.

Льеке почувствовала, как Хельмут сжался у нее за спиной, но заставила себя улыбнуться.

– Я принесла кое-что для Кристоса.

Она протянула сверток, перевязанный веревочкой, но тут из дальней комнаты выскочила Наоми.

Естественно, она здесь, подумала Льеке, и ее сердце упало. Ее младшая двоюродная сестра была забавной, но в то же время упрямой, своенравной и до невозможности красивой.

– Это мясо? – восторженно воскликнула Наоми.

– Баранья нога, – подтвердила Льеке.

– Ничего себе! Отличная работа, сестричка. Заходи.

Льеке сглотнула. Петрос Арити показался в коридоре, и теперь они все смотрели на нее. Больше всего на свете Льеке хотелось к ним присоединиться, но…

– Я не одна, – сказала она.

– А кто с тобой?

– Хельмут. – Льеке опять сглотнула; Хельмут выступил вперед и кивнул.

– Хельмут?! – охнула Наоми, и ее лицо скривилось от отвращения при виде юноши в униформе вермахта. – Немец?

– Все не так, как ты думаешь, – торопливо перебила ее Льеке. – Хельмут – наш друг.

Она покосилась на молодого человека, искренне прижавшего руку к груди. Возможно, отцу Льеке порекомендовали – ладно, приказали – принять его в дом, но он знал Хельмута много лет до войны, и тот был добрым, вежливым и веселым. К тому же он часто приносил им угощения вроде баранины, которую она отдала Арити, о чем сейчас уже почти жалела.

– Хельмут – враг, Льеке, – отрезала Наоми.

Петрос толкнул ее плечом, и она зажала рот рукой.

– Скажем так: Хельмут – представитель оккупантов, поэтому… поэтому…

– Я понимаю, – сказал Хельмут на ломаном греческом. – Я уже ухожу.

– Но ты же принес мясо! – запротестовала Льеке.

– И надеюсь, оно вам понравится. Хорошего дня.

Он щелкнул каблуками начищенных сапог и двинулся прочь.

Льеке проводила его глазами, не зная, как поступить. Наоми решила за нее – втащила сестру в дом и захлопнула дверь.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь? – рявкнула она.

Льеке ощетинилась. Ее кузина была невыносимой, но с этими огромными зелеными глазами и личиком в форме сердечка всегда выходила сухой из воды – что бы ни натворила. Их отцы были родными братьями, старшими в многочисленной семье, и оба в молодости поездили по Европе. Отец Льеке, Николаус, женился на Сигрид, элегантной студентке из Австрии, а отец Наоми, Исаак, на Агате – дерзкой польке. Оба привезли своих жен в Салоники, но если отец Льеке продолжил заниматься международной торговлей и построил для своей семьи большую виллу на берегу моря, отец Наоми предпочел завести небольшой ресторанчик в оживленном еврейском квартале. Семьи были близки, но их образ жизни кардинально различался.

– Я принесла для Кристоса баранину, – в свою защиту сказала Льеке. – Чтобы он поправлялся. Но если вы против…

– Конечно нет, – перебила Наоми и неловко добавила: – Спасибо тебе.

– На здоровье.

– Но…

– …но о чем ты думала, когда вела к нам нациста? – закончил Петрос за нее – настоящий андарте, каким стремился стать.

Льеке закусила нижнюю губу, твердо решив, что не даст себя запугать. Она знала, что права.

– Хельмут – не нацист. Он обычный германский солдат, делающий свою работу.

– Свою работу по захвату нашего города? Наших домов, и машин, и нашей еды? Не говоря уже о нашей свободе?

– Работу по поддержанию порядка, – парировала Льеке.

Своими зелеными глазами Наоми с осуждением оглядела сестру с головы до пят.

– Ты что, коллаборационистка, Льеке?

Та охнула, потрясенная.

– Нет!

Почему надо все видеть только черно-белым? Ее с детства приучали восхищаться Германией. То была страна Бетховена и Гете, родина знаменитых изобретателей и композиторов. Много лет они с Тоби, младшим братом, каждое лето ездили к родителям матери в чудесный курортный городок Карлсбад, и Льеке не могла поверить, что люди, прогуливавшиеся там в очаровательных платьях и шляпках, не самый цивилизованный народ на свете.

– Хельмут папин друг, – запротестовала она. – Он хороший. И он хочет помочь. Что в этом плохого?

– Повзрослей уже, Льеке! – воскликнул Петрос, такой же неумолимый, как Наоми. – Он враг.

– Тише, – шикнула на них его мать. – Не надо спорить. Этот юноша принес баранину для супа. Так что спасибо ему.

– Но мама…

– Спасибо ему, Петрос.

– Ладно, мам.

Петрос с недовольным видом склонил голову, но Льеке была признательна миссис Арити.

– Возможно, ты захочешь поздороваться с Кристосом? – предложила та. – Раз уж была так любезна и принесла ему вкусной еды.

Вежливость заставила Льеке согласиться, хотя она и чувствовала себя крайне неловко. Ее мама любила Кристоса, который приходил к ней на уроки немецкого, и старалась ему помочь после того ужасного ранения – потому и прислала баранину. Но он был парнем Наоми, и Льеке страшно смущалась, входя в его комнату в сопровождении кузины.

Она ахнула от изумления, увидев младенца у Кристоса на руках.

– Что это такое? – запинаясь, пробормотала она.

– Ребенок, – сухо ответила Наоми.

Льеке зыркнула на нее.

– Я понимаю! Но что он тут делает?

– Наоми стащила его вместе с овощами, – объяснил Кристос.

– Она очень храбрая, – добавил Петрос, заходя в спальню следом за ними.

Льеке постаралась не застонать.

– И что вы собираетесь с ним делать? – напряженно спросила она.

– Отнести в приют, – ответил Петрос.

– Я хотела его оставить, – обратилась к ней Наоми. – Бедняжке нужна мать.

– И отец, – вставил Кристос.

– Но Петрос говорит, мы не сможем прокормить еще один рот, – вздохнула Наоми.

– Не сможем, – подтвердил Петрос сурово. – Тебе пришлось украсть, чтобы прокормить нас, Наоми. Ты отнесешь его в приют.

– Я знаю, – согласилась Наоми, повесив голову. – Я просто не уверена, что смогу.

Льеке предоставлялся шанс ретироваться с достоинством.

– Я могу его забрать, – предложила она.

– Ты?!

Неприязнь в голосе Петроса ее задела.

– Почему нет? Я часто хожу туда помогать монахиням, поэтому хорошо с ними знакома.

– Ты помогаешь в христианском приюте?

– Я помогаю в приюте, да. Разве вероисповедание имеет значение?

Мать Льеке внушала ей, что помогать надо там, где требуется помощь, а не там, где это принесет тебе дивиденды.

– Будет здорово, если ты сможешь его отнести, – обратилась к ней миссис Арити.

– Ладно. Хорошо. Ну, тогда… отдайте мне его.

Наоми явно ревновала, когда передавала ребенка Льеке, но у нее с ее красавчиком-парнем и так очень скоро появятся дети, поэтому Льеке была рада забрать этого. Его маленькое тельце было таким теплым, и он посмотрел на нее своими большущими глазами, когда она потуже завернула мальчика в одеяльце. Преувеличенно вежливо попрощавшись, она с радостью сбежала из дома Арити.

Наоми торопливо собирала тарелки со столов клиентов-нацистов, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вывернуть остатки им на колени. Стараясь как можно выше держать голову, она усиленно избегала смотреть на кусочки стифадо. Она ни за что не станет доедать за нацистами, напомнила Наоми себе. Не нужно ей их стифадо, пусть оно и выглядит таким сочным, и ароматным, и… восхитительным.

– Ублюдки, – пробормотала она, но слюна все равно предательски набежала во рту.

Единственное, что было в этом хорошего, – им прислали нового шефа, и хотя тот был настоящим тираном, он все-таки позволял им забирать себе оставшиеся продукты. Наоми частенько баловала Кристоса питательными бульонами, и теперь, с приходом весеннего тепла, он заметно окреп.

– Кристос! – Она подскочила при виде любимого, как раз заходившего на кухню. Казалось, он материализовался прямиком из ее мыслей. – Что ты тут делаешь?

– Ничего себе прием! – пошутил юноша, но голос у него был напряженный, а пальцы, сжимавшие газету, побелели.

Петрос показался за ним с глазами мрачными, как грозовая туча, и Наоми спешно повела обоих наверх, где находилась квартира семьи.

Внизу в ресторане продолжалось обслуживание. Она слышала, как все громче играет скрипка матери – это означало, что нацисты требуют развлечений, пьяные от вина, которое им доставляли из Германии, Франции и Италии, потому что греческий виноград был для них недостаточно хорош – вот же гады! Эмоции Агаты выдавал ее драгоценный инструмент – сейчас она явно была в гневе. Это очень соответствовало настроению двух молодых людей перед Наоми.

– Что случилось? – требовательно спросила она.

– Нам приказано собираться, – ответил Петрос сердито, отобрав у Кристоса газету и взмахнув ею в воздухе.

Это была «Неа Европи», ненавистная нацистская газетенка, насильственно сменившая все греческие с наступлением оккупации. Информацию в ней строго цензурировали, и доверять ей было нельзя.

– Нам? – нахмурилась Наоми.

– Мужчинам-евреям до сорока пяти лет.

– Только евреям?

– Только евреям. И даже в шаббат, мерзкие ублюдки.

– Зачем?

– Для «добровольных» работ.

Наоми застонала. Нацисты уже много месяцев созывали «добровольцев», но греки были мастерами увиливать от работы, которая им не нравилась, и легко просачивались сквозь нацистские сети. Теперь, похоже, они решили привлечь евреев к самым тяжелым повинностям – а заодно разобщить население.

Веками греки-христиане и греческие евреи мирно соседствовали в Салониках. Синагоги строились наравне с церквями, и никого это не волновало. Да и что волноваться, если солнце светит, рыбы в сетях предостаточно, а на закате узо[1] так и льется в рюмки? Но вот пришли нацисты, умевшие разобщать людей и внушать им ненависть друг к другу. Наоми обуял страх.

– Ты не можешь работать, Кристос! – воскликнула она, обхватив себя руками.

– Мне уже гораздо лучше.

– Но ты ведь не поправился до конца. Тебе нужно еще несколько месяцев.

– Они это увидят и освободят меня от работ. Нет смысла оставлять в бригаде того, кто не может трудиться, правда же? Немцам важна производительность, это всем известно.

Наоми не была в этом уверена.

– Не ходи, – взмолилась она. – Спрячься.

– Спрятаться? – возмутился он. – Я не трус, Наоми.

– Я это знаю. Но дело не в храбрости, а в предусмотрительности. Нацисты не играют по обычным правилам.

Она подумала про Льеке. Вчера вечером тетя Сигрид пригласила их поужинать и понырять в море с их чудесной террасы, и это было восхитительно. Почти как в прежние времена, если не считать их гостя, Хельмута, проскользнувшего через гостиную к себе в комнату.

– У меня нет с ним ничего общего, – сказала ей Льеке.

– Вот и хорошо, – ответила Наоми, обрадованная тем, что у ее кузины все-таки есть здравый смысл.

Потом Льеке добавила:

– Я слышала по Би-би-си, что нацисты убивают евреев.

– Да, – печально подтвердила Наоми. – Они морят голодом наших братьев в Польше, бьют их и расстреливают.

– Нет, – настойчиво продолжила Льеке, – не только это. Они истребляют их, весь народ. Сажают в фургоны и травят газом.

– Льеке! Не может быть!

– Дедушка Тобиас тоже так сказал. Мол, это все британская пропаганда, чтобы солдаты лучше сражались.

– Но разве солдаты и так не сражаются изо всех сил?

– Да!

– Тогда…

– Тогда что, если это правда?

Они сидели на краю террасы, свесив ноги над водой, и брызги попадали на их загорелую кожу. Сестры переглянулись.

– Невозможно, – выговорила Наоми наконец.

– Невозможно, – согласилась Льеке.

Тут прибежал Тоби и обрызгал их; обе кинулись за ним, торопясь утопить свои страхи в прозрачных водах Эгейского моря.

Но страхи не тонут так легко.

– Не ходи, – повторила Наоми Кристосу, прижав его к себе изо всех сил, не желая отпускать. Но он лишь упрямо задрал голову, и она поняла, что Кристос не послушается.

Наоми так тряслась, что Льеке испугалась, как бы ее сестра не свалилась в наскоро вырытую могилу вслед за Кристосом, и протянула руку, чтобы ее удержать. Наоми с изумлением глянула на нее, а потом, благодарная, прислонилась к Льеке. Ее личико в форме сердечка было бледным, а глаза – красными от слез. Льеке невыносимо было видеть свою задорную кузину настолько убитой.

Она не одна была такой, потому что, пока их небольшая процессия проходила по еврейскому кладбищу в центре города, им попалось немало других женщин в черном, оплакивавших родных и любимых. После той ужасной субботы, которую в городе окрестили «Черной», на кладбище прибыло новых могил, и каменотесы трудились от зари до темна, выбивая имена погибших на памятниках.

– Мне очень жаль, – сказал Петрос. – Я должен был его защитить.

– Никто не смог бы защитить его от этих чудовищ, – решительно возразила Льеке.

– Даже Хельмут, – добавила Наоми, пожимая сестре руку.

Они слышали, что молодого солдата бросили в тюрьму. Льеке казнила себя за то, что отказывалась говорить с ним, и даже Петрос переживал, что сомневался в его дружбе, хотя у него были собственные трудности. Его зачислили в трудовой батальон – именно туда якобы записывали мужчин на площади, – и на похороны брата он явился в сопровождении охраны, которая сейчас дожидалась, чтобы отвести Петроса на работы.

– Нам всем надо бежать в горы, – прошипел он, когда они вышли за ворота кладбища. – А не надеяться на милость этих зверей.

– Надо, – согласилась Агата. – Мы не можем жить как рабы.

– Но и как дикари мы жить тоже не можем, – заметила Сигрид, прижимая руку к уху.

Льеке озабоченно глянула на мать. Ее ухо воспалялось уже не в первый раз, и сейчас она мучилась от боли.

– Пока все хорошо, – подтвердил ее отец, обнимая жену, – но когда придет зима, сложно будет сказать, кто более жестокий хозяин: природа или нацисты.

Все покачали головами.

Одна тетя Агата возразила:

– Нацисты.

В этот момент, словно в доказательство ее правоты, большая черная машина свернула к кладбищу, и из нее вылезли двое гестаповцев в кожаных плащах.

– Господин Николаус Деметриу?

Теперь уже Льеке пошатнулась, и Наоми придержала ее. Но кузине было не под силу помешать осуществиться злому року.

Отец Льеке сделал шаг вперед.

– Das bin ich, – сказал он на прекрасном немецком. «Это я».

Эсэсовцы удивились, но продолжали:

– Господин Николаус Деметриу, вы и ваша семья должны поехать с нами. У нас ордер на ваш арест.

– Арест? – Слово ударило Льеке, как кулак в живот.

Сигрид притянула к себе ее и Тони, так что Льеке оторвалась от Наоми и встала вместе с семьей перед гестаповцами.

– Только не дети! – взмолилась Сигрид.

Ее австрийский акцент заставил их еще раз сделать паузу – хотя снова ненадолго.

– Дети? – усмехнулся один, с головы до ног окинув Льеке взглядом. – Сколько им?

– Двенадцать и четырнадцать, – без промедления ответил Николаус.

Льеке открыла было рот, чтобы его поправить, но перехватила взгляд отца и осеклась. Всю жизнь ей внушали, что лгать нельзя, но под вражеской оккупацией обычные правила были неприменимы.

– Ладно, дети остаются. Но вот этот, – он схватил Тобиаса за руку, – поедет.

– Он же просто старик! – запротестовала Сигрид.

– Они тоже бывают опасными! – рявкнул гестаповец и затолкал Тобиаса в машину, смахнув красивую тирольскую шляпу с его седой головы.

Сигрид оттолкнула детей в сторону и, подобрав с земли шляпу, ласково надела ее обратно на отца. Льеке с гордостью смотрела на нее, но тут к ней обратился папа.

– Не пугайтесь, мои дорогие, – прошептал он, – это наверняка какая-то ошибка. Мы со всем разберемся и очень скоро вернемся домой. А пока, Льеке, ты за старшую.

Он что-то сунул ей в руку.

Она ощутила холод металла и, поглядев вниз, увидела ключ от дома.

– Папа… – начала было она, но его уже усадили в машину вместе с мамой и дедушкой, а потом дверцы с грохотом захлопнулись, и автомобиль сорвался с места, как будто для рейха важней всего в данный момент было запереть семью Деметриу в тюремной камере.

Льеке, ошеломленная, застыла на месте.

– Все будет хорошо, – сказала она Тоби. Но, господи помоги, она понятия не имела, что с ними станется на самом деле.

Она ощутила на плече теплую ладонь – рядом стояла тетя Агата и смотрела на племянницу необычно ласковыми глазами.

– Лучше вам пойти с нами, детка. Мы за вами присмотрим.

Льеке сжала в ладони ключ от дома. Вспомнила слова отца: Ты за старшую.

– Вы очень добры, – ответила она. – Но, думаю, нам лучше быть дома на случай, если появится какая-то информация.

Агата кивнула, и Льеке поняла, что поступает правильно. В конце концов, ей шестнадцать лет, что бы там ни подумали нацисты. Агата пообещала регулярно заглядывать к ним и помогать, Наоми добавила что-то милое, но слишком уж больно было смотреть на них, стоящих вместе, там, где только что стояли ее родители, поэтому Льеке поблагодарила родных, взяла Тоби за руку и решительно зашагала в сторону дома.

Вставляя в дверь отцовский ключ, она уже не чувствовала себя такой храброй. Хорошо, когда тебе доверяют, но Льеке вовсе не хотелось за все отвечать. Ей хотелось оказаться в безопасности: чтобы о ней заботились, подтыкали одеяло, а родители рядом тихонько переговаривались. Вместо этого она топталась в прихожей пустого дома, а Тоби смотрел на нее, не зная, что делать дальше.

– Нам надо поесть, – сказала она.

Льеке не чувствовала голода, но ужины были священным семейным ритуалом, поэтому она провела Тоби на кухню и заглянула в шкафчик, пожалев, что мать всегда делала больший упор на уроки, нежели на приучение ее к домашним обязанностям. Сигрид училась в Австрии в университете, когда Николаус женился на ней и увез в Салоники, и хотя ей нравилось в новой стране, она не придерживалась традиционного убеждения, что женщинам следует сидеть дома. Она настаивала, чтобы Льеке училась, а не осваивала на кухне рецепты долмадес и папуцакьи, чтобы кормить мужчин. И вот теперь Льеке в растерянности глядела на банки с крупами на полках. Она знала, что фасоль вроде бы нужно замачивать, а что потом?

– Меня мутит, – пожаловался Тоби. И правда, его лицо стало зеленым.

– Давай выйдем на воздух.

Льеке вывела его на террасу; обоих инстинктивно тянуло к бирюзовой воде. Однако сегодня безмятежность моря показалась им противоестественной, а люди, купавшиеся у берега, жестокими и бессердечными. Льеке хотелось закричать: «Вы разве не знаете, что произошло?» – мужчинам, рыбачившим со своих лодок, детям, нырявшим за раковинами, и женщинам, плававшим на мелководье с подушечками на шеях. Но, конечно, она этого не сделала. Трагедия была только их, Тоби и ее.

– Как мы будем жить? – спросил ее брат жалобно.

Льеке понятия не имела. Действительно, как? Их родителей увезли в тюрьму без смены одежды, без еды, даже без лекарств для маминого воспаленного уха, и она была бессильна им помочь. Хотя… Глядя на море, она вспомнила лицо гестаповца в тот момент, когда мама заговорила с ним на своем безупречном немецком. Вспомнила уважение, которое вызвал у нацистов австрийский акцент Сигрид, и некоторое послабление, к которому он привел. Поскольку мама говорила на языке оккупантов, ее усадили в машину как достойную гражданку, а не затолкали как рабыню. И она, Льеке, тоже так сможет.

– Я пойду и поговорю с ними, – заявила она Тоби.

– В гестапо?!

– Да. Я спрошу, где мама, папа и дедушка и можем ли мы как-то им помочь.

– Но Льеке, вдруг они и тебя заберут?

Она сглотнула.

– Не заберут.

Тоби посмотрел на нее, и Льеке увидела в его детских глазах скепсис. Он тянулся вверх и уже почти догнал ее по росту, но все равно оставался ее маленьким братишкой.

– Я обещаю.

Он покачал головой.

– Ты не можешь обещать, – сказал он слабым голоском.

Ее сердце упало. Тоби был прав. Если завтра она пойдет в логово врага, то может как улучшить ситуацию, так и сделать ее гораздо, гораздо хуже.

Наоми посмотрела на дом двоюродной сестры в конце променада. Она всегда завидовала Льеке, жившей на нарядной вилле на берегу, но в последние дни та выглядела пустой и заброшенной. Каждый раз, когда Наоми приходила повидаться с кузенами и приносила еду, которую Агата им выделяла из своих скудных запасов, то не могла дождаться возвращения к себе, в тесноту и шум.

– Неважно, насколько красива твоя паутина, – мудро заметила Агата как-то раз, – главное, насколько она прочная.

Ее мать обожала пауков, считая их самыми храбрыми и недооцененными из всех животных. Как неустанно они плетут свою сеть!

– Они упорные, – говорила мама Наоми. – Если паутина, которую они старательно сплели, рвется, они просто начинают сначала.

– Это тяжелая работа, – возражала Наоми, и мать щипала ее за ухо:

– Жизнь вообще тяжелая работа, дочь!

Наоми всегда считала, что это довольно мрачное мировоззрение, но в последнее время начала понимать, что ее мама имела в виду. Хотя, честно говоря, паутина Льеке держалась неплохо с учетом обстоятельств.

Дядя Николаус, тетя Сигрид и дедушка Тобиас до сих пор были в тюрьме, но из ужасного подвала гестапо их перевели в лагерь за городом. Льеке и Тоби разрешили навещать их каждое воскресенье и приносить еду, одеяла и одежду, какие удавалось отыскать. Наоми несколько раз ходила с ними, но ей невыносимо было видеть своих некогда жизнерадостных дядю и тетю такими подавленными, и она понятия не имела, как ее кузены с этим справляются.

С Белой Башни слева от себя она услышала команды на немецком: это сменялся караул – и встряхнулась от раздумий. Спанакопита у нее в корзинке остывала. Прибавив шагу, она подошла к дверям дома Льеке, но за несколько шагов услышала, как ее зовут по имени, и, оглянувшись, увидела худого привлекательного юношу, бежавшего к ней. На секунду ей показалось, что это Кристос восстал из мертвых, и Наоми едва не уронила корзинку, но, когда юноша добежал до нее, поняла, кто это.

– Петрос! Боже, Петрос, ты вернулся!

– Вернулся. – Он насмешливо поклонился, но движение было скованным. Его руки и ноги шевелились с трудом, ладони были натруженными и мозолистыми, а глаза, и раньше жесткие, стали похожи на камень на заострившемся лице.

– Как я рада тебя видеть! – Наоми поставила корзинку и крепко его обняла.

Он неловко постоял в ее объятиях, а потом вдруг обхватил с такой силой, что Наоми показалось, воздух покинул ее легкие. В следующий миг Петрос отстранился, и Наоми оглядела его с головы до ног.

– Работы были тяжелые?

– Ты даже не представляешь.

– Заходи в дом, расскажешь нам. – Она указала на двери Льеке.

Он отпрянул:

– Я не уверен, Наоми. Одежда вся грязная, и манеры я позабыл.

Наоми схватила его за руку.

– Не имеет значения! Никто больше не заботится о подобных вещах. Родители Льеке в тюрьме, и они с Тоби живут одни. Они очень изменились. Льеке даже ходила в гестапо спросить про мать и отца.

– В гестапо? Льеке? Это же безумие!

– Говорю тебе, она изменилась. Идем! – Петрос все еще колебался, но Наоми приподняла полотенце, накрывавшее корзину. – У меня спанакопита…

У него загорелись глаза, и на секунду Наоми увидела его прежнего – каким он был, когда они воровали у нацистов овощи. Крепко взяв Петроса за руку, она решительно подвела его к крыльцу и постучалась к Льеке.

Двоюродная сестра открыла им в фартуке поверх хорошенького платья и платочке на волосах. При виде Петроса она разинула рот, а он изумился ее домашнему одеянию. Наоми поторопила их обоих входить, чтобы скорее убраться с улицы, и тут выбежал Тоби. Голодными глазами он уставился на корзинку.

– Ты принесла еды?

– Пирог со шпинатом.

– Божественно!

Наоми подумалось, что раньше ее младший кузен с негодованием отвернулся бы от столь простецкого угощения; теперь же он поспешил накрыть на стол, отработанными движениями выставляя тарелки, приборы и стаканы с водой. Через несколько минут они вчетвером уже сидели за обедом, как взрослые. Томи с бешеной скоростью поглощал свой пирог. Мальчик быстро рос и нуждался в питании, так что Наоми отдала ему половину своего куска.

Вторая зима нацистской оккупации выдалась трудной, но не такой, как первая. Благотворительные организации по всему миру старались поддерживать население страны, и из далекой Канады приходили корабли с зерном. Наоми даже сходила в библиотеку больше узнать об их загадочных благодетелях и выяснила, что Канада – это страна, находящаяся на карте повыше Соединенных Штатов Америки. На фермах там выращивали отличный скот, на полях золотилась пшеница, а деревья давали сладкий сироп. «Сироп?» – вслух переспросила Наоми, и пожилой мужчина, читавший газеты, с неодобрением покосился в ее сторону (там же все равно печатали одну нацистскую чушь, поэтому какая разница?), но, судя по всему, это была правда. Канада обладала невиданными природными богатствами и, что еще важней, не была оккупирована. Наоми она показалась раем.

Покончив со своим (и с недоеденным Наоми) куском пирога, Тоби начал расспрашивать Петроса о работах, и они в мгновение ока опять оказались в оккупированной Греции.

– Они обращались с нами как с грязью, – хмуро рассказывал Петрос. – Даже хуже! Нам приходилось работать по двенадцать часов в день, под палящим солнцем, на самых трудных участках. Если кто-то падал, его хлестали кнутом, как будто это поможет быстрее построить их чертову железную дорогу. Или вообще расстреливали, а потом заставляли нас тащить трупы в наши жалкие хибары и хоронить, прежде чем разрешали лечь спать на голом земляном полу.

Наоми не отводила от него глаз. Она ни за что бы не поверила в его слова, не будь у него на руках ссадин и мозолей, а еще этого жестокого выражения в глазах. А у нее самой – кошмарных воспоминаний о том, как нацист хотел натравить пса на беднягу Кристоса.

– Они – само зло, – сказала она.

– Так и есть. Они не видят в нас людей, Наоми. Не считают евреев человеческими существами. Они хотят истребить нас с лица земли. – Он яростно ударил по столу ладонью. – Они давали нам в день по миске супа, да и тот, по сути, был просто водой. По ночам я мечтал о том восхитительном бульоне, который мама сварила из украденных тобой овощей.

Он накрыл ее руку своей, и Наоми почувствовала, что краснеет. До чего странно!

– И бараньей ноги, которую принесла Льеке, – торопливо добавила она.

– Хельмут принес, – поправила Льеке. – Он был нашим другом.

Петрос печально кивнул.

– Он помог Кристосу, когда… когда… – Слова застряли у него в горле.

У Наоми навернулись слезы.

– Помог, – согласилась Льеке хмуро. – И его за это арестовали. Я слышала, его послали на русский фронт, беднягу, так что теперь он, наверное, мертв. Мои родители в тюрьме, подозреваются в укрывательстве предателя.

– Мне очень жаль, Льеке, – ответил Петрос. – Еврейский совет обсуждает выкуп за наших людей, так что, возможно, твоих родителей тоже отпустят. Хотя плата такая высокая, что я не представляю, как мы ее внесем.

– Нашим кладбищем, – горько заметила Наоми.

Объявление опубликовали позавчера: нацисты забирают большое еврейское кладбище в центре города в оплату за «освобождение евреев». У них было не больше часа, чтобы попасть туда, прежде чем на кладбище подогнали технику, которая начала снимать с могил надгробия, чтобы затем использовать как строительный материал, словно это были просто камни, а не памятники любви и скорби.

– Мы не успели на могилу Кристоса, – призналась она, ощущая новый прилив боли и гнева. Я вас ненавижу! – раз за разом кричала Наоми людям, осквернявшим могилы, но те то ли не слышали, то ли им было все равно.

Петрос покачал головой.

– Теперь они лишают нас наших покойных! – Он вскочил на ноги, перевернул свой стул и стал пинать его ногами.

Остальные замерли в ужасе; прошло не меньше минуты, пока Петрос успокоился, выпустив пар.

– Простите. Но это же ужасно! Невыносимо, невозможно. Мы не имеем права с этим мириться. Так нельзя!

Он оглядел сидящих за столом, с усилием приходя в себя.

– Я ухожу в горы.

– К андартам? – восторженно воскликнул Тоби. – А мне можно пойти?

– Конечно. Тебе нужно пойти. Нам всем.

– Пока мама и папа в тюрьме? – возразила Льеке.

– Они будут рады, что вы в безопасности. И присоединятся к вам, когда выйдут на свободу.

Льеке встала, глядя Петросу в глаза.

– Они не «выйдут на свободу», если мы их бросим, Петрос. Они и недели не протянут без припасов, которые мы им относим каждое воскресенье.

Петрос сел на стул.

– Понимаю. Да. Это тяжело. Наоми? – Он устремил на нее свой огненный взгляд. – Ты можешь пойти. Коммунисты заняли огромные территории, где люди живут свободно, как греки, а не германские рабы. Они поддерживают евреев, зовут нас приходить. Не как нацистские ублюдки, мечтающие стереть наш народ с лица земли.

Наоми сглотнула. Искушение было велико. Она знала, что ее мать тоже думает об этом. Она слышала, как родители спорят поздно по вечерам, когда пьяные нацисты наконец убираются из ресторана».

«Мы в безопасности, – уговаривал жену Исаак. – Пока мы кормим немцев, они нас терпят».

«И тебе этого достаточно? – возмущалась Агата в ответ. – Чтобы тебя терпели?»

«Конечно нет, но ты же слышала новости – настоящие, а не то дерьмо, что печатают в «Неа Европи», – русские теснят их по всем фронтам. Союзники заняли Северную Африку, и ходят слухи, что в следующем году они могут высадиться в Греции. Или, может, в Италии. В любом случае нам надо продержаться лишь несколько месяцев, а это гораздо легче сделать под нашей собственной крышей, нежели в нехоженых краях среди диких животных – да еще и коммунистов, которые, давай смотреть правде в глаза, стремятся поработить нас не меньше, чем нацисты».

«Но не убить», – сухо отвечала Агата. И все повторялось снова.

– Я не могу уйти, – сказала Льеке, схватившись за спинку стула, чтобы тверже стоять на ногах. – Мы прожили здесь всю нашу жизнь. Уходить слишком тяжело.

– Вскоре станет еще тяжелее, – мрачно заметил Петрос. – Надо уходить, пока еще можно.

Льеке покачала головой, и Наоми встала на ее сторону.

– Спасибо, Петрос. Мы будем рады, если ты сбежишь, и, возможно, когда семья Льеке выйдет из тюрьмы, мы присоединимся к тебе.

– Не ждите слишком долго, – бросил он, а потом, наклонившись к Наоми, неожиданно ласково и мягко поцеловал ее в лоб. – Прошу, Наоми, не тяни с побегом.

Он встал и вышел за двери. Шагая на длинных ногах, Петрос скрылся в темноте, на пути к свободе.

Был ли он прав? Наоми подозревала, что да, но у нее не хватало мужества последовать за ним, и в поисках поддержки она повернулась к кузине.

– Союзники подходят, – шепнула Льеке ей на ухо. – Сорок второй был ужасным годом, но следующий будет лучше. Мы будем свободны.

– Обещаешь? – спросила Наоми.

– Обещаю.

Но они обе знали, что обещать такое нельзя.

Дом содрогнулся от рева мотора, и Льеке с Тоби, подбежав к окну, прижались друг к другу при виде угрожающего черного автомобиля снаружи. Неужели их время пришло? Неужели они пережили долгую голодную зиму, чтобы быть арестованными в момент, когда весна наконец-то дохнула теплом на Салоники?

Дверца машины распахнулась, и они приготовились увидеть гестаповцев в кожаных плащах, но вместо них на землю ступил совсем другой человек, а потом еще двое, покачиваясь на слабых ногах и озираясь по сторонам в изумлении, не решаясь улыбнуться.

– Мама! – закричала Льеке. – Папа!

Они с Тоби кинулись к дверям, на крыльцо, навстречу родителям и деду, не в силах поверить, что те вернулись.

– Что они сказали? – тараторил Тоби, пока машина отъезжала. – Почему отпустили вас? Вы теперь в безопасности?

Ответ на последний вопрос Льеке знала и так: никто не был в безопасности в городе, где заправляли сумасшедшие, – но она оставила его при себе.

– Они ничего не объясняли, – ответил папа, – просто сказали, что мы свободны. Мы не стали спрашивать почему. Это не имеет значения.

– Вот уж точно, – подтвердила Сигрид, и они прошли внутрь. – Наконец-то мы дома, все вместе. И здесь полный порядок. Ты отлично справилась, дочка.

Она дернула за кончик косынки у Льеке на голове.

Льеке стащила ее с головы.

– Петрос ушел в горы, – объявил родителям Тоби. – Хотел, чтобы мы тоже пошли, но мы сказали, что не можем, пока вас не освободят. И вот вы свободны. Ура!

– И дома, – твердо добавил Николаус, со вздохом удовольствия опускаясь в кресло. – С какой стати нам жить в горах, когда у нас есть этот прекрасный дом, который вы так здорово для нас сохранили?

– С такой, что в городе новое начальство, – ответил Тоби. – Нацистская верхушка. Все говорят, они приехали внедрять новые Нюрнбергские законы. Я точно не знаю, что это такое, но для евреев они точно плохие.

Николаус поморгал, растерявшись, и Льеке жестом показала брату молчать. Сигрид усаживала Тобиаса на диван. Он выглядел совсем слабым и перепуганным.

– Не будем сейчас обо всем этом волноваться, – сказала Льеке, хотя волновалась постоянно. – Давайте я вас покормлю. Еды немного, но у нас остался хлеб и козий сыр и я могу открыть банку оливок из кладовой.

– Великолепно! – кивнула Сигрид. – А я схожу за шампанским.

Она поцеловала Льеке в щеку и переливчато засмеялась, уходя в сторону лестницы. Льеке прекрасно помнила этот смех, доносившийся со всех вечеринок в их доме, – сегодня он прозвучал сухо и непривычно.

– Давайте поедим на нашей террасе.

Обычно в это время года они на террасу еще не выходили, поскольку февральский ветер с моря оставался холодным, но Льеке бросилась снимать с вешалок пальто и расставлять стулья, потому что поняла: мечты мамы об этой террасе помогли ей продержаться в заключении и праздник в кругу семьи должен был вознаградить ее за страдания. Льеке старалась не обращать внимания, как ее родители прихрамывают и морщатся. Она усадила их на стулья и принесла для дедушки покрывало, а еще – его запасную тирольскую шляпу, потому что его любимая сгинула в тюрьме. Старик казался почти прозрачным и утирал слезящиеся глаза, когда они обнимали его.

Наконец все расселись, и Сигрид передала папе бутылку шампанского. Он улыбнулся и спросил:

– Может, Тоби, который все это время был хозяином дома, откроет ее?

– Вряд ли я был хозяином, папа, – ответил Тоби на это. – Все делала Льеке.

– Неправда! – запротестовала она. – Мы все делали вместе и…

– Тогда ты возьми, Льеке! – резко сказал отец.

Она вздрогнула. Папа никогда не повышал голос. Но тут Льеке увидела, как у него дрожат руки от тяжелой бутылки, и все поняла.

– С удовольствием! – воскликнула она с преувеличенной веселостью и подхватила бутылку – очень вовремя, ведь никак нельзя было допустить, чтобы шампанское разбилось. Это всего лишь дурацкая бутылка вина, – напомнила она себе, но все-таки это было нечто большее: символ того, что их семья была единой и однажды станет такой снова. Хотя когда это произойдет, трудно было сказать.

Сосредоточенно прикусив язык, Льеке сняла с бутылки проволоку – она много раз видела, как это делает папа, – потом потянула пробку, и та с радостным хлопком улетела в море. Пробка приземлилась на воду, и из бутылки хлынула пузырящаяся пена. Льеке запаниковала, что шампанского не останется, но Тоби уже подставлял бокалы, и она стала наливать в них ароматную жидкость.

– Видишь, – ласково обратилась она к нему, – мы все делаем вместе.

– И всегда будем, – торжественно ответил Тоби.

– За свободу! – провозгласил Николаус, успевший взять себя в руки.

Они чокнулись бокалами и отпили вина. Шампанское было сладким, и Льеке искренне наслаждалась им, хотя и боялась, что время за тюремными стенами исказило представление родителей о свободе – поскольку ее точно не было в Салониках весной 1943 года.

– Надеюсь, вам понравился ужин, – сказала Наоми на своем неуклюжем немецком, который волей-неволей освоила за последние два года, обслуживая оккупантов.

– Неплохо, – последовал грубоватый ответ. – Но я бы не отказался от чего-нибудь сладенького на десерт.

– У нас есть баклава, для старших офицеров, как вы.

– Эта липкая дрянь? Нет уж. Я предпочту кусочек тебя! – С этими словами он выбросил вперед руку и схватил ее за зад, сжав так сильно, что Наоми вскрикнула.

Агата немедленно подскочила к ним, отложив скрипку столь стремительно, что весь ресторан обернулся на нее.

– Какая-то проблема?

Мужчина побагровел.

– Да, есть одна. Этот ресторан – Scheiße. В жизни больше сюда не приду.

Он проследовал к выходу, пиная по дороге стулья, и оставил неоплаченным весьма внушительный счет.

– Scheiße – это ты, – буркнула Агата себе под нос.

Исаак пошел по залу, одаряя всех улыбками и угощая узо. Гости с радостью соглашались, и инцидент был исчерпан.

– Прости, мам, – сказала Наоми, пока Агата спешно уводила ее на кухню.

– Нет! – Мать схватил ее за плечи. – Не извиняйся передо мной, дитя! Здесь нет твоей вины. Ты красивая девушка. Мужчины всегда будут тебя хотеть, но это не означает, что ты должна подчиняться им. Если они пытаются отнять часть тебя, это их злодейство, и ты ни при чем. Поняла?

– Да, мама, – согласилась Наоми. Она заметила, что Льеке с любопытством косится в их сторону, и сразу же застеснялась, но Агата еще не закончила.

– Посмотри мне в глаза, Наоми, и скажи, что поняла. Твое тело принадлежит только тебе. Если кто-то попытается взять его без твоего разрешения, это будет преступлением против тебя. Ты должна чувствовать не вину, а гнев. Понимаешь?

Наоми сглотнула. Горящие глаза матери смотрели ей в лицо с дерзостью настоящей польки, и Наоми заставила себя сосредоточиться.

– Не вину, а гнев, мама.

– Правильно! – Агата бросила взгляд на желтую тряпочную звезду у нее на груди, большую и уродливую, как остроугольная лужа рвоты. – Ужасно, когда твоя страна в оккупации, да? Мужчины – некоторые мужчины – хотят оккупировать женщину, захватить в плен и держать, как нацисты Салоники. Не попадись такому мужчине!

– Кристос был не такой, – печально сказала Наоми.

Внезапно Агата схватила ее в объятия и начала осыпать поцелуями, словно градом, в макушку.

– Кристос не был. Мне очень жаль, что ты потеряла его, моя дорогая. Он был хорошим человеком, как и твой отец – хороший человек. Он позаботится о твоей безопасности. Но пока не появился другой Кристос, тебе тоже надо заботиться о своей безопасности.

Наоми подняла на нее глаза.

– Думаешь, будет еще один Кристос?

– Ну конечно! О, детка, конечно же будет. Просто должно пройти время.

Наоми скорчила гримасу.

– Кажется, все вокруг женятся и выходят замуж.

В еврейском квартале разгоралась свадебная лихорадка. В синагогах теснились невесты и женихи, многие устраивали групповые бракосочетания, чтобы втиснуться в плотное расписание раввинов. Ходили слухи, что нацисты собираются депортировать евреев на север, и никто не хотел уезжать один.

Агата мрачно усмехнулась.

– Это не свадьбы, детка, а паника. Тебе не нужен мужчина, чтобы заботиться о тебе, чтобы тебя «дополнять», – тебе нужен мужчина, который просто поддержит тебя, развлечет и будет любить.

– Просто? – рассмеялась Наоми сквозь слезы.

– И того же самого он захочет от тебя, – продолжала Агата, отказываясь смеяться. – А теперь пойдем, последние гости уходят, слава богу, и мы можем спокойно посидеть и выпить по рюмочке узо, если твой отец еще не весь его раздал.

Она поспешила в зал ресторана и начала снимать со столов скатерти, пока Исаак провожал последних посетителей к выходу и кланялся на прощание. Наоми прислонилась к стене, пытаясь усвоить все, что сказала мать. Она заметила, что Льеке за ней наблюдает, и слабо улыбнулась.

– Тетя Агата та еще штучка, – пошутила Льеке.

– Это точно.

– Но, думаю, она права.

Наоми рассмеялась.

– Как все матери всегда.

– Но не те, что растили нацистов.

– Да уж.

Наоми взяла кузину под руку. Здорово было жить в одном доме; Льеке оказалась на удивление забавной. Как официантка она справлялась не очень, но была трудолюбивой, а еще делала весьма остроумные замечания вполголоса об их посетителях-немцах.

– Идем, – сказала она, – посидим с остальными.

Обе семьи собрались за большим столом и разливали узо, который Исаак гнал в сарайчике за рестораном. Он щедро плеснул пахучего напитка в стаканы и передал по кругу кувшин холодной воды. Агата выпила свой узо до дна, одним махом, по-польски, и налила себе еще. Папа и дядя Николаус пили по традиции долго, маленькими глотками, а тетя Сигрид лишь пригубила свой, поскольку ей не нравился вкус аниса. Наоми и Льеке просто радовались, что их тоже допускают во взрослую компанию

– Вот и прошел еще один день, – сказал Николаус.

Все чокнулись стаканами.

– Но сколько еще нам осталось? – спросила Агата. – Они депортируют нас, все так говорят.

– В Польшу, – вставила Сигрид. – В твою страну, Агата. Ты всегда говорила, какой красивый город Краков.

– Правда красивый, – с горячностью подтвердила Агата. – Точнее, был. Ни один город не остается красивым под нацистским сапогом. Посмотри на Салоники!

Наоми выглянула в окно. Улицы были пустынны, поскольку нацисты ввели комендантский час, но за каждой закрытой дверью семьи тревожились о своем будущем. Их «особый квартал» не был огорожен, и соседи-христиане по-прежнему жили рядом, но на вокзале Барона Хирша воздвигли высоченный забор с двумя рядами колючей проволоки, и двое вооруженных охранников стояли у ворот – двух входных и одних выходных – к поездам. Пока составы не приходили, но все говорили, что они уже в пути. Евреев вот-вот репатриируют. Некоторые утверждали даже, что в новый Синай.

– Единственные по-настоящему прекрасные места на земле те, где можешь жить свободно, – сказал Исаак.

– Но точно не Польша, – ответила на это Агата. – Очень глупо верить, что они создают для евреев земной рай. Мы все слышали про гетто, лагеря и фургоны-душегубки…

– Это изобретение британцев, – воскликнула Сигрид. – Немцы – цивилизованный народ.

– Были цивилизованным народом, – вспылила Агата в ответ. – А теперь они фашисты.

– Да что ты вообще знаешь? Ты же не из Австрии, как я!

– И как твой отец – точнее, был до тех пор, пока ему не пришлось бежать, когда нацисты отобрали у него землю, а его хотели отправить в лагеря.

Сигрид прикусила нижнюю губу; Николаус встал и обнял ее за плечи.

– Сейчас все по-другому, – сказал он. – У немцев было время на организацию. Они предлагают сертификаты на земли в окрестностях Кракова. Я их уже видел. И говорил с верховным раввином: тот сказал, что в Польше действительно создают еврейские поселения. Так рейх станет Judenfrei, свободным от евреев, как они хотели, а у нас появится шанс начать с чистого листа.

– В Польше? – ахнула Агата. – Оккупированной Польше?

– Почему нет? На днях мне предложили выменять злотые по выгодному курсу, и я много их купил. У нас будут средства там обосноваться.

Агата проглотила третью рюмку узо.

– Дело не в деньгах, Николаус, точнее как раз в них. Они отнимут наши деньги. И ты дурак, если думаешь по-другому. Доверься им, и твои дни сочтены.

Тоби пискнул, и Льеке крепко его обняла. Наоми в каком-то смысле наслаждалась перепалкой между двумя их матерями, но ее кузены явно расстроились.

– Мы можем уйти в горы, – предложила она. Все поглядели на нее, и она поежилась от смущения. – Петрос говорит, там замечательно. Он живет в деревне Киликрис и говорит, что жизнь там течет по-старому, а андарте держат оборону. Если мы возьмем наши деньги и вещи и переселимся туда, то сможем построить дом и прожить в мире до конца войны.

– Хорошая идея, – согласилась Агата, стукнув рюмкой о стол. – Надо брать судьбу в свои руки, а не позволять этим сволочам нацистам решать за нас.

– Все не так просто, любимая, – сказал Исаак, накрывая ладонью руку жены. – Так называемые «свободные» деревни регулярно подвергаются рейдам СС. На прошлой неделе они побывали в Калаврите. Подожгли дома, чтобы выкурить оттуда людей, а потом поставили мужчин к стенке и расстреляли. Женщин заставили смотреть, и после расстрела…

Он неловко покосился на Наоми и Льеке.

Но Агата не стала сдерживаться:

– Они их изнасиловали. Видишь, Наоми, об этом я и говорила – мужчины присваивают нас себе самыми жестокими способами.

– Так зачем, – тихонько сказала Сигрид, – переселяться на новое место, если они могут достать нас и там?

– Андарте нас защитят, – парировала Агата.

– Как защитили Калавриту?

– Это единичный случай.

– Но он все-таки произошел.

Две женщины скрестили взгляды, словно рапиры. Наоми искоса взглянула на Льеке, нашла руку двоюродной сестры под столом и крепко сжала.

– Возможно, ты и права, – сказала Агата Сигрид. Все удивились, но она еще не закончила. – Возможно, нам не стоит уходить в горы. Но если мы окажемся там, то сможем убежать. Покинуть Грецию.

Исаак и Николаус, потрясенные, разинули рты.

– Покинуть Грецию?

– Почему нет? Если то, что говорят люди, правда, нас все равно отсюда прогонят, так почему бы самим не выбрать направление? Мы можем уехать в Афины, в итальянскую зону. Там не преследуют евреев.

– Да, – подтвердила Сигрид.

Грецию поделили между Германией, Италией и Болгарией, и ходили слухи, что в итальянской зоне порядки не такие суровые. Солдаты не так жестоки, а их командование отказывается преследовать евреев. Конечно, это были степени зла, но все-таки на что-то можно было надеяться.

– Или в Швейцарию. – Агата развернулась к мужу и Николаусу: – У вас же там брат! И он работает на правительство. Нейтральное правительство. Если сможем добраться до него, то точно будем в безопасности.

Исаак потер ладонью подбородок.

– Пожалуй, да. Мы определенно должны ему написать. Но как мы переведем пятерых детей через горы в Швейцарию?

– Я не ребенок! – возмутилась Наоми. – И могу помочь с Зои и Элиной.

– А мы с Тоби очень сильные, – подхватила Льеке. – Можем много миль пройти пешком. Ох, но…

Она неловко покосилась на родителей.

Наоми знала, что Льеке волнуется, достаточно ли те поправились после ужасного обращения в тюрьме, чтобы выдержать такой путь.

Сигрид подошла к своим детям и каждому положила руку на плечо.

– Не бойтесь, милые мои. Мы со всем разберемся. Так или иначе, мы пойдем по пути, назначенному Господом, как поступали наши предки со времен Моисея. И, как его, Господь защитит нас.

– Но, мама…

Сигрид остановила Льеке, наклонившись и поцеловав ее.

– Подумай, дочь. Отбрось эмоции и размышляй логически. Если бы нацисты хотели нас перебить, зачем стали бы отправлять в Польшу? Гораздо проще было бы покончить с нами здесь.

Агата встрепенулась:

– Ты права, Сигрид.

Сигрид поморгала, удивленная, но потом улыбнулась:

– Спасибо, Агата.

– Ладно. Садись. Давайте выпьем еще по рюмочке, как семья, а завтра, быть может, станет понятнее, как нам поступить.

Агата потянулась обнять Сигрид, и та охотно шагнула ей навстречу. Взрослые снова расселись за столом, разговор обратился к старым добрым временам, и мир был восстановлен.

– Путь, назначенный Господом? – шепнула Наоми Льеке.

Ее сестра состроила гримасу.

– Лично я предпочитаю назначенное Господом Эгейское море, но, похоже, выбора у нас больше нет.

– Завтра станет понятнее, как нам поступить, – сказала Наоми, повторяя слова матери и пытаясь вдохнуть в них ту же, что у Агаты, уверенность.

Но решения ускользали из рук, как свежевыловленные кальмары, и она понятия не имела, по каким извилистым путям Господь их проведет в будущем.

Льеке обводила глазами гетто возле вокзала Барона Хирша, не веря, что по-прежнему находится в своих любимых Салониках. Солнце вставало, цвела весна, как и вчера, но в этой глухой части города оно едва освещало узкие улочки и не согревало людей, теснившихся на них. Весь квартал обнесли прочным деревянным забором выше человеческого роста с двумя рядами колючей проволоки поверху. Мостовые были грязными от тысяч ног, топтавших утреннюю росу, со всех углов неслись жалобные стоны и крики.

Это был какой-то поток несчастья, и Льеке не хотелось присоединяться к нему. Она инстинктивно оглянулась на широкие ворота, но гестаповец-охранник пригрозил ей винтовкой.

– Я хотела бы выйти, – сказала она ему. – Я ничего плохого не сделала.

Он сморгнул, услышав ее идеальный немецкий, но рассмеялся на ее слова.

– Ничего? Ты родилась еврейкой. И не волнуйся, очень скоро ты сможешь уйти. Если будешь хорошей девочкой.

Он опять рассмеялся – будто закаркал – и ткнул ее в спину прикладом.

Тоби прижался к ней сбоку, и ради него Льеке заставила себя отойти. Охранник не последовал за ними – да ему и не надо было. Запертая за высоким забором, Льеке никуда не могла деться.

Ее мать шла рядом, тихо всхлипывая, и Льеке невыносимо было это видеть.

– Что нам делать, папа? – спросила она.

Он сглотнул, и Льеке увидела, что отец тоже с трудом держит себя в руках. Ее родители только два месяца назад вышли из тюрьмы, и пережитые страдания до сих пор их не отпускали.

– Может, поищем где-нибудь укрытие? – предложила она.

– Пожалуй.

Николаус огляделся по сторонам, но повсюду люди толпились у дверей или толкались, чтобы их впустили в и без того переполненные жилища. А в ворота валили все новые толпы.

– Давайте пройдем подальше, – сказал Николаус. – Может, там найдется что-нибудь.

Он взял Сигрид за одну руку, а Льеке – за другую. Тоби шел рядом с ней. Так, в одной сцепке, они могли пробиваться сквозь людской поток.

Впереди высилось гигантское здание госпиталя, знакомое Льеке по добровольным дежурствам во времена до оккупации. Его построили барон Хирш с женой в начале века, чтобы оказывать медицинскую помощь еврейской бедноте. Многие дома в этом районе тоже были построены знаменитым филантропом и его супругой, и очень долго окрестности кипели жизнью. Теперь же здесь царил безграничный ужас.

– Почему они так обращаются с нами, сестричка? – спросил Тоби. – Как понимать, что мы плохие уже потому, что родились?

– Тот человек просто очень злой, Тоби. Нет ничего плохого в том, чтобы родиться евреем.

– Но мы родились несчастными, – простонал мужчина рядом с ними.

Льеке вздрогнула и оттащила Тоби в сторону.

– Преследования – наша судьба, – продолжал мужчина заплетающимся языком. Льеке увидела, что он прижимает к груди бутылку узо. Мужчина протянул бутылку ей:

– Хочешь немного, красавица? Дам глотнуть, если выйдешь за меня.

– За тебя? – Льеке едва не расхохоталась во весь голос.

Мужчина наклонился к ней; его дыхание пахло анисом.

– Выходи за меня, – сказал он более внятно. – Я не хочу ехать на север один.

Он хотел схватить ее, но Льеке отпрянула, и мужчина ударился о стену.

– Значит, я для тебя недостаточно хорош? – протянул он, выпрямляясь. – Ну так я тебе докажу! У меня есть перспективы. Я сильный. И сообразительный. Я…

– …пьян, – отрезала Сигрид, преграждая ему путь. Она высоко держала голову; слезы на ее лице высохли. – Мы пойдем в ту сторону, – сказала она, отводя семью на боковую улочку. – Ни с кем больше не говорите, милые, – велела она Льеке и Тоби с заново обретенной уверенностью. – Просто идите вперед, и мы найдем, где расположиться.

Льеке мысленно взмолилась, чтобы мать оказалась права, но чем дальше они заходили в гетто, тем гуще становилась толпа. Очень скоро им пришлось пробиваться сквозь людской поток, не выпуская руки друг друга, – к такому они не были готовы.

– Сюда!

Группа женщин с детишками толкалась на крыльце дома неподалеку, и Николаус повел их туда же. Льеке огляделась. Здание было старым, полуразвалившимся. Раньше там располагалось кафе, судя по столикам и стульям, сдвинутым в стороны, запыленным и переломанным. Несколько семей жалось к стенам, но в дальнем углу было свободное местечко. Николаус провел их к нему и замер, увидев пролом в крыше, через который на единственный незанятый квадратик пола капала вода.

– Вы не могли бы подвинуться? – спросил он людей рядом.

– Куда? – рявкнул один из них. – Мы тут и так как сардины в банке.

Это была правда.

Льеке огляделась.

– Если мы передвинем сюда столы, то сможем сидеть под ними, – сказала она.

– Хорошая идея, – согласился Николаус, потирая руки.

– Или, – вставил Тоби, – если мы передвинем столы оттуда, то сможем сидеть там, где они сейчас стоят.

– Еще лучше, – воскликнула Льеке.

Вместе они стали двигать столы, но стоило им отойти, как четверка парней, только что вошедших в помещение, заняла место, которое они освободили.

– Стойте! – запротестовал Николаус. – Это наше!

– Уже нет, старик! – Один из парней вытащил нож.

Льеке вцепилась в руку отца.

Николаус обратился к остальным:

– Неужели дошло до этого? Греки бросаются на греков? И вы это допустите?

Парень фыркнул:

– Псы пожирают псов, теперь так.

Николаус выпрямил спину.

– Лично я не собираюсь становиться псом. Наслаждайтесь местом, которое вам не принадлежит. Идемте, дети.

Он провел их назад к столам, и они опять взялись за работу, расставляя их так, чтобы можно было поместиться снизу. Сигрид вытащила из сумки плед и расстелила на полу. Льеке поморщилась при виде того, как плед из тонкой шерсти в клетку ложится в грязь, но все равно была рада усесться на него. Под столом приходилось сгибаться в три погибели, но это была крыша над головой и ее семья находилась в тепле. Этого было достаточно – по крайней мере, на данный момент.

– А мы еще думали, что у Исаака и Агаты мало места, – натянуто усмехнулась Сигрид. Внезапно Льеке ощутила, как мать рядом с ней напряглась всем телом.

– Фатти! – воскликнула она, глядя на Николауса глазами, широко распахнутыми от горя. – Как сообщить ему, где мы все? Кто присмотрит за ним?

– Агата и Исаак все ему объяснят, – заверил ее Николаус. – И проследят, чтобы он был в безопасности.

– Пока их не пошлют за нами следом, – мрачно заметила Сигрид.

– Возможно, не пошлют. Нас приметили еще раньше.

– Может, и их тоже – за то, что приютили нас.

У Льеке по спине пробежал холодок при мысли о том, что связь с Хельмутом могла подвергнуть опасности ее двоюродных сестер. Ей вспомнилось лицо Наоми, когда она впервые привела немецкого солдата в дом Кристоса с бараньей ногой. Хельмут наш враг, Льеке, – сказала она тогда, и ее зеленые глаза блеснули яростью. Ирония заключалась в том, что Хельмут вовсе не был врагом, но определенно он навлек гнев врагов на них.

Льеке почувствовала, как Тоби прижался к ней, и обняла его за плечи, стараясь сохранять присутствие духа. Это было нелегко. Теперь, когда первый шок от ареста отступил, ее мозг начинал осмысливать последствия. Сначала их выселили из собственного дома, а теперь и из дома Наоми. Где они окажутся дальше?

Мимо разбитого окна прошагала группа людей, распевая песню. Льеке узнала расхожую народную мелодию, но слова были другие, и она прислушалась внимательнее. Όλοι μαζί στην Πολωνία! – пели молодые люди с принужденным весельем. «Поедем-ка все в Польшу!»

Льеке покосилась на отца, одной рукой обнимавшего мать, а другой придерживавшего нагрудный карман, где лежал кошелек. В нем – Льеке знала – были злотые, которые папа купил на днях. Если те, кто пел на улице, окажутся правы, папа принял верное решение. Да и вообще, что может быть хуже их нынешней ситуации?

Несколько часов спустя они все еще сидели под столом. Ноги Льеке затекли, но куда больше ей досаждал пустой желудок. Агата впопыхах сунула им с собой хлеба и оливок, но Сигрид хотела растянуть их на подольше.

– Мы не знаем, на сколько застряли здесь, – объяснила она, и ее голос дрогнул.

Николаус вышел «оценить обстановку» и вернулся мрачный со словами, что еды нигде нет. Лавки, обычно обслуживавшие этот квартал, распродали все свои запасы, а больше ничего через ворота не поступало – кроме непрерывного потока людей. С водой тоже были проблемы, сказал он, поэтому Льеке поставила на стол у них над головами кружку, чтобы собирать капли с крыши, и улыбнулась при виде четверки парней, которые с завистью косились теперь в их сторону. В кафе был туалет, но канализация не работала и оттуда ужасно воняло. Пошел дождь, и внутрь набилось еще больше народу в поисках укрытия.

Льеке прижимала к себе Тоби и вспоминала, как детьми они обожали под весенним дождем купаться в море. Официально купальный сезон открывался в первых числах мая, но им не хватало терпения дождаться, чтобы приступить к своему любимому развлечению. Она вспомнила, как они вылезали на террасу, дрожа от холода, и укутывались в пушистые полотенца, а мама наливала им горячий шоколад, густой и сладкий, и доставала из духовки свежие булочки. Отец дразнил их «глупенькими цыплятами», и все смеялись, потому что знали: цыплята не плавают. Казалось, это было давным-давно, хотя на самом деле с тех пор прошел всего год. Она и Тоби все еще оставались детьми, хотя больше себя ими не чувствовали.

Наступила ночь, которую им предстояло провести в кафе. Льеке спала урывками, страдая от необходимости отвоевывать каждый сантиметр пространства, чтобы перевернуться, и была едва ли не рада, когда из динамиков раздался треск, положив конец худшей ночи в ее жизни.

– Ахтунг, ахтунг, – разнесся по переполненному гетто резкий голос. – Власти рейха организовали транспорт для вашей перевозки на новую родину. Первый состав прибудет сегодня. Те, кто хочет получить заботливо предоставляемые фюрером участки земли на севере, должны подойти в здание вокзала незамедлительно. Незамедлительно!

Гетто заволновалось. Где-то снова зазвучала песня «Поедем-ка в Польшу», и люди начали шевелиться, включая ту четверку юнцов. Они быстро повскакивали с мест.

– Идем, – сказал главарь своим приспешникам. – Я в этой вонючей дыре больше не останусь.

– На север? Правда? – спросил один из них, глядя наверх, как будто загадочный север находился на небе. – А хорошая ли это идея?

– Конечно, хорошая. Самые быстрые и сильные доберутся первыми и перебьют слабаков и трусов, плетущихся в конце. Идемте!

Переступая через ноги менее уверенных насчет отъезда, которые так и сидели или лежали на полу, юнцы двинулись к дверям. Оставшиеся переглядывались; еще две группы последовали за ними.

– А мы пойдем, папа? – спросила Льеке.

Николаус огладил рукой бороду.

– Здесь оставаться все равно нельзя, – ответил он.

Это не был однозначный ответ, но Сигрид высказалась решительнее:

– Мы должны ехать. Начать с чистого листа. У нас же есть злотые, верно? Это неплохой старт.

Николаус слабо улыбнулся.

– Вчера люди покупали их по курсу куда выше, чем я получил снаружи.

– Вот видишь! Ты очень умный, муж. Но здесь мы их потратить не можем. Господи помоги, даже драхмы мы здесь не потратим. Мы в ловушке, и единственный путь для нас – на север. Так что туда мы и направимся.

– Но мама! – возразил Тоби. – Деду пришлось уехать из Австрии, потому что его там грозились убить.

– Нас отправляют не в Австрию, а в Польшу.

– Но по Би-би-си говорили, что там убивают…

– Хватит, Тоби! Не стоит верить в их ложь.

– С какой стати британцам лгать?

– С такой… с такой…

– Разве Би-би-си не всегда говорит правду? Они ведь так утверждают!

– Утверждать можно что угодно, – рявкнула Сигрид, но ясно было, что она колеблется.

Льеке больше не могла этого выносить. Ее родители всегда были такими собранными, такими уверенными. Все, чем занималась их семья, тщательно планировалось и делалось упорядоченно. Если они ехали на пикник, то в отдельной папке лежали билеты, в корзине – провизия, а в сумке – запасная одежда. Теперь у них не было провизии, почти не было одежды и уж точно не было билетов. Господи помоги, они даже не знали, как эти билеты раздобыть.

– Может, мы больше разузнаем на станции? – осторожно предложила она.

– Да! – Николаус сразу уцепился за ее предложение. – Я пойду посмотрю, что там делается.

– Я пойду с тобой, – подхватила Сигрид. – Получим информацию, тогда и решим. Льеке, карауль наше место. Тоби, сиди с Льеке. Мы постараемся вернуться как можно скорее.

– С едой? – обнадеженный, спросил Тоби.

– Если получится. Вот. – Сигрид протянула ему остатки хлеба Агаты. – Не двигайтесь с места, или следующей ночью нам негде будет спать.

Льеке не была уверена, что спала и в эту ночь, но крошечный прямоугольник пледа был сейчас их единственным домом, и она рада была остаться с Тоби, пока их родители протискивались по запруженным улицам. Правда, стоило им уйти, по гетто разнесся грохот, и шаткие здания затряслись.

– Бомба! – закричал кто-то, и Льеке прижала Тоби к себе. Но взрыва не последовало – вместо него раздался скрип тормозов, и в гетто Барона Хирша поняли, что это было.

– Поезд! Первый состав пришел! – закричал кто-то.

Тоби бросился к окну.

– Ты что-нибудь видишь? – позвала Льеке с одеяла.

– Только самый верх, над крышами, – отозвался Тоби. – Поезд длиннющий… конца не видно.

Он вернулся к ней, и они вдвоем продолжали слушать стук вагонов, подкатывавших к станции.

– Похоже, он увезет очень много народу, – заметил Тоби, когда бесконечный поезд остановился.

– Ему придется, – мрачно ответила Льеке, поскольку все гетто устремилось к станции, торопясь сбежать от притеснений, голода и страха. Им оставалось лишь молиться, чтобы родителям удалось раздобыть билеты.

– Мы уходим в горы – сейчас же! – заявила Агата семье, пока они шли домой из гетто Барона Хирша.

Наоми кивнула, радуясь уверенности матери. Она пришла в ужас, увидев элегантных Николауса и Сигрид среди вопящей толпы людей за высоким забором, и была уверена, что эта черная пропасть – точно не ворота в новый Синай. К тому же они были не только евреями, но и греками и не желали строить новую жизнь в Польше.

Наоми помнила Краков по поездкам к дедушке с бабушкой в детстве. Город был красивый – в смысле архитектуры, – но показался ей холодным. И суровым. Там не было радости и расслабленности, свойственных Греции, и Наоми всегда радовалась, возвращаясь домой. Своим домом она считала Салоники, и пускай в горах им придется нелегко, они будут свободны.

По пути домой они заглянули к Тобиасу, отцу Сигрид. Он был потрясен новостями о родных, но Агата заверила его, что они поедут на север и пришлют за ним, когда обоснуются на новом месте. Ему лучше не высовываться, тянуть время и ждать от них вестей – со временем все образуется.

– Но вестей не будет, правда, мам? – шепнула Наоми ей на ухо по дороге к дому.

– Сомневаюсь, моя дорогая. Мне очень жаль. Но бедняге Тобиасу недолго осталось, и я хотела дать ему надежду.

– Ложь во спасение?

– Именно.

– По сравнению с обманом нацистов?

– Да, вот это настоящий обман. А теперь идем, надо собираться и отправляться к Петросу в Киликрис.

Дорога предстояла долгая и тяжелая, тем более с маленькими девочками, но даже Исаак, до глубины души потрясенный судьбой брата, согласился, что выбора у них нет. Они с радостью ушли бы в горы прямо тогда же, но пришел немецкий офицер и потребовал, чтобы его обслужили. Откажись они, он поднял бы тревогу. Поэтому всей семье пришлось, фальшиво улыбаясь, до конца дня подавать своим врагам еду и напитки. Продержаться им помогала разве что музыка Агаты да мысль о том, что вскоре они вырвутся отсюда.

Но потом стемнело, небо залила луна, и стало понятно, что ночью через горы им не пройти. Тем не менее они решили загрузить тележку поклажей и выдвинуться в сторону гетто Барона Хирша, как только солнце покажется из-за горизонта. Охранникам, которые могут их остановить, они скажут, что отправляются на депортацию, но потом свернут на боковую улочку и покинут город.

Со временем они переберутся в оккупированную итальянцами Албанию, где евреев преследуют не так жестоко, и на поезде доедут до Швейцарии, к старшему брату Исаака. Агата отправила к Петросу гонца – они надеялись, что тот встретит их на полпути и поможет преодолеть самую трудную часть подъема. Если они до него доберутся.

В ту ночь во всем доме спали только Зои и Элина. Наоми помогала родителям паковать теплую одежду, продукты и немногочисленные семейные реликвии, за которые они позднее смогут купить себе все необходимое для выживания. Они погрузили багаж на тележку, на которой Исаак обычно перевозил мешки с мукой и рисом, и поставили ее возле дверей ресторана, готовые отправляться. Потом взломали замок, которым немец-шеф запирал кладовую, и прихватили кое-какие вкусности, рассчитывая подкупить ими охранников, если те захотят их остановить.

К трем часам утра со сборами было покончено, и Агата велела Наоми хотя бы немного поспать, чтобы набраться сил. Та послушно улеглась рядом со спящими сестрами и попыталась отдохнуть, но ей не давала покоя пустая кровать Льеке, и она задумалась о том, где ее кузина сейчас. По-прежнему заперта в гетто? Или сидит в поезде, направляясь на север, а может, еще куда? Ей вспомнилось, как Льеке шептала ей на ухо про новости по Би-би-си и сбежавшего заключенного, который настаивал, что в Польше в лагерях массово истребляют евреев. Они тогда в это не поверили, отказались верить, но что, если?..

Наоми отогнала эту мысль, слишком невыносимую даже сейчас, когда она лежала в своей постели. Одно она знала наверняка – в горах им будет безопаснее, и ее так и подмывало скорее встать и идти. Она смотрела на небо сквозь щели в ставнях, мечтая, чтобы звезды скорее померкли и вышло солнце, но незадолго до рассвета по улице загремели сапоги и разнеслись резкие крики:

– Raus!

– Нет! – Агата в ярости заметалась по дому. Вбежав в комнату дочек, приказала им быстро вставать и надевать самую прочную обувь.

Они поспешили исполнить ее приказ.

– Не волнуйтесь, – успокаивала Наоми младших сестер. – Мы сейчас убежим. Мы выберемся отсюда.

Но из чердачного окна они уже видели гестаповцев на соседней улице – те колотили в двери и кричали, приказывая жителям отправляться в гетто Барона Хирша. Если они окажутся в общей толпе, под охраной, то никак не смогут свернуть на боковую улицу и покинуть город. Надо идти в противоположном направлении… но как?

– Нам не выбраться, – ахнула Наоми, не сводя глаз с нацистов, тычущих прикладами в двери домов.

– До нас еще не добрались, – рявкнула Агата ей в ответ. – Но надо торопиться. Идем, идем, идем!

Наоми не могла сказать, что пугает ее больше: настойчивые призывы матери или крики гестаповцев снаружи. С колотящимся сердцем она взяла сестер за руки и помогла им спуститься в ресторан. У дверей уже стояла груженая тележка с их вещами, тяжелая и неповоротливая.

– Мы не можем ее взять, – сказала Агата. – Хватайте все по мешку, и бежим.

Исаак взял самый тяжелый мешок и выглянул наружу. К счастью, нацистов поблизости не было.

– Скорей! – поторопил он дрожащим голосом. – Все чисто.

– Проверь перекресток, – прошипела Агата, указывая туда, где их улица пересекалась с более широкой, шедшей перпендикулярно, – по ней еще можно было убежать от врага.

Исаак кивнул и, послав ей воздушный поцелуй, кинулся вперед. Наоми забросила мешок за спину и завязала тесемки, не спуская глаз с отца. Он добежал до перекрестка и замахал им рукой.

– Бежим, девочки! – Агата подтолкнула Зои, Элину и Наоми к дверям, но стоило им выйти наружу, как по улице прогрохотали два гестаповских мотоцикла. Агата затащила дочерей назад и захлопнула дверь ресторана. Исаак остался на улице, но гестаповцы, спрыгнув с мотоциклов, начали обход с противоположного конца, поэтому он успел убежать и свернуть в переулок, примыкавший к их черному ходу.

– Молодец, – одобрила его Агата и через кухню провела детей на задний дворик. Ворота там были заперты, а ключ хранился в ресторане, но гестаповцы уже стучали в парадные двери и нельзя было терять время.

– Отойдите!

Агата схватила с земли камень и ударила им по висячему замку. Он выдержал, но подалась доска, к которой он крепился, и в заборе открылся небольшой проем. Агата еще раз ударила камнем, и отошла еще одна доска. Наоми оторвала обе доски от перекладины; Исаак помогал ей с другой стороны.

В доме гестаповцы уже стучали сапогами по ступенькам. Они обыскивали спальни, и оставалось лишь молиться, чтобы они не выглянули в окно и не увидели, как хозяева убегают.

– Скорей! – шептала Агата. – Давайте, давайте, давайте!

Исаак схватил Зои за обе руки и протащил через проем в заборе. Наоми подхватила Элину, протолкнула ее следом за сестрой и пролезла в дыру сама. Но в этот момент распахнулась задняя дверь и во внутренний дворик вышел нацист. Его глаза сузились в щелки, а рука с револьвером взлетела вверх.

– Halt!

Наоми посмотрела на Агату. Солнце вставало, и фигуру ее матери заливал свет. Она была похожа на золотую статуэтку со своими светлыми волосами и огнем в янтарных глазах.

– Беги, дочь, с моим благословением! Живи!

Агата поцеловала ее, подтолкнула в спину, а потом, развернувшись, пошла на вооруженного гестаповца. У Наоми защемило сердце, но она знала – мать никогда ее не простит, если она откажется спасаться. Гестаповец при виде Агаты отшатнулся – такой яростью дышало ее лицо, – и Наоми успела нырнуть в дыру в заборе. Отец уже уводил ее младших сестер вперед по дороге и махал ей рукой, торопя присоединиться к ним. Она поранилась о сучок и выругалась себе под нос, но, со стоном боли, освободилась и побежала.

– Скорее, Наоми! – позвал Исаак.

Но она услышала, как солдат что-то крикнул матери и невольно обернулась.

В неровной дыре в заборе она увидела маму: та, гордая, с прямой спиной, шла навстречу нацисту, раскинутыми руками преграждая ему путь. На конце его ненавистного револьвера вспыхнула искра – пуля вырвалась из дула, прошла навылет через ладонь Агаты и попала ей точно между глаз – яростных, дерзких янтарных глаз.

– Мама! – закричала Наоми.

Агата упала на землю в центре их заднего двора. Солдат перевел пистолет на Наоми, и той пришлось бежать. Любой ценой она должна была оправдать мамино самопожертвование.

Наоми помчалась, как ветер, но второй гестаповец возник из-за угла. Расстояние между ними быстро сокращалось; Наоми напомнила себе, что главное – не смотреть в сторону отца, чтобы не выдать его и сестер. Она бежала изо всех сил, но рука в перчатке стиснула ее плечо и низкий голос воскликнул:

– Hab dich! – «Поймал».

Это была правда. Он поймал ее, маму убили, и она была совсем одна.

– Τρέξτε! – закричала Наоми по-гречески, призывая их бежать и молясь, чтобы отец ее услышал. Они ничем не могли ей помочь, но могли хотя бы спастись сами. Мысль о том, что Зои и Элина в безопасности в горах, послужит ей утешением. Если у нее останется способность думать.

Она подняла руки и услышала, как нацист усмехнулся.

– Ich habe hier eine Wilde, – услышала она его слова, обращенные к товарищу – человеку, который убил ее мать, – и подумала, что хотела бы им соответствовать. Хотела бы быть той самой «дикаркой», отчаянной и свободной, живущей в горах с коммунистами и готовой отомстить захватчикам.

– Bring sie ins Baron-Hirsch-Lager, – ответил второй, и сердце Наоми упало.

У них почти получилось. Но теперь, кажется, она последует за кузиной. Притом совсем одна.

Аушвиц-Биркенау

Каждый вдох был пыткой, но Льеке отчаянно втягивала воздух, чтобы продолжать жить. Ее конечности затекли от тесноты в вагоне, куда набились сотни других несчастных, источавших острую вонь пота и отчаяния. Вода в ведре давно закончилась, и всех мучила жажда. Льеке и не представляла, что жажда может быть такой всепоглощающей; она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать в теле последние остатки влаги.

Поначалу люди вели себя тихо, потрясенные тем, как их в одночасье лишили свободы, достоинства, человеческого лица. Потом нахлынула ярость. Мужчины колотили в стены и кричали в крошечные окошки. Женщины рыдали, плакали дети, начались ссоры – пленники набрасывались друг на друга от растерянности и страха. Однако очень быстро они поняли, что конвою наплевать на их жалобы – они их даже забавляют, – и протесты сменились глухой тоской.

Поезд все катился и катился, дороге не было конца. Никто уже не беспокоился, в какой ад нацисты могут их везти, потому что сама поездка казалась адом. Льеке прикидывала, что они провели в пути около двух суток, но, возможно, и трое. Время утратило привычные очертания.

Они были в Югославии – это она знала точно, потому что поезд останавливался на границе, и все в вагоне зашевелились, надеясь, что их выпустят. Напрасно. Двери лишь слегка приотворились, и люди, устремившиеся вперед, наткнулись на охранников с каменными глазами.

– Кто-нибудь из вас знает немецкий? – крикнул один из них.

Отец Льеке протиснулся вперед; он едва шевелил руками и ногами, но говорил, как всегда, гладко:

– Я знаю. Чем могу быть полезен?

Льеке охватила гордость за отца, когда старший из конвоиров, удивившись, слегка поклонился ему, прежде чем опомниться и грубо фыркнуть:

– Нам нужен переводчик. Иди вдоль поезда и говори этим тупым свиньям, что по двое мужчин из каждого вагона могут вынести отхожие ведра и набрать воды. Больше никому не выходить.

Папа развернулся вглубь их собственного вагона и назначил двоих человек, после чего медленно двинулся по составу, вагонов в котором было не меньше сорока, переводя приказ нацистов и, надеялась Льеке, разминая затекшие конечности. Двое охранников сопровождали его, и ей стало страшно, что при малейшей оплошности папу застрелят. Но те только кричали своим пленникам, что они покидают греческую территорию и обязаны сдать все драхмы «властям» под страхом смерти.

– Смерть уже никого здесь не пугает, – простонала женщина рядом с Льеке, и ее тут же избили за то, что она посмела выразить свое горе. Ее лицо превратилось в кровавую массу, и Льеке подумала, что очень скоро ее желание расстаться с жизнью может исполниться, но сначала она будет страдать. Все они будут страдать.

Поезд опять резко затормозил, и Льеке покосилась на двери, стараясь разглядеть, что же там, за ними. Она много раз за эту ужасную поездку зажмуривала глаза и пыталась представить их дом, террасу, прекрасное Эгейское море, расстилающееся по обеим сторонам. Представить ощущение, когда прыгаешь в воду, которая играет солнечными бликами, а рядом смеется Тоби, и рыбки бросаются врассыпную, но у нее не получалось. Предыдущая жизнь, семнадцать счастливых лет, за считаные часы превратилась в далекий сон. Все поглотила тьма этого вагона.

Снаружи раздавались крики охранников и лай собак. Она инстинктивно сжалась от этих звуков, но когда откатилась дверь, потянулась к ней – к свету и свежему воздуху, – и ей показалось, что ее разрывают на части.

– Мы уже приехали, сестричка? – хриплым от жажды голосом спросил Тоби.

Льеке повернулась к нему и увидела, что губы брата такие же запекшиеся и сухие, как у нее.

– Не знаю, Тоби. Очень надеюсь.

– Всем выйти! Raus! Raus!

Конвойные выгоняли их из вагонов. Порог находился в двух метрах над насыпью, и многие падали на ослабевших подкашивающихся ногах, но эсэсовцы гнали остальных прямо по их телам. Льеке ощутила, как ее нога ступила в податливую плоть, и увидела на земле ту избитую женщину. Она знала, что потом будет ненавидеть себя, но времени, чтобы помочь бедняжке, не оставалось, потому что их гнали вперед, и ей оставалось только держать Тоби за руку и беспомощно озираться.

Вокруг ничего не было.

Совсем ничего.

Поезд остановился посреди бескрайних равнин Югославии, и во все стороны простирались плоские поля, тянувшиеся до самого горизонта. Вот он, вид, о котором она так мечтала, – но он нисколько ее не утешил, потому что было ясно: если эсэсовцы не собираются просто прикончить их и закопать, то на место они еще не прибыли.

– Zehn Minuten. Dann wird jeder erschossen, der nicht wieder drin ist.

Льеке охнула. Люди недоуменно оглянулись на нее, но отец уже переводил:

– У нас десять минут, потом все, кто не успеет вернуться, будут расстреляны.

– Что мы успеем за десять минут?

– Размять ноги, подышать.

– А вода? – воскликнул кто-то, и вся толпа застонала.

Николаус обратился к охраннику, который указал на высокую траву чуть в отдалении.

– Там есть ручей, – перевел Николаус.

Люди бросились бежать, спотыкаясь и толкая друг друга, чтобы скорее добраться к желанной воде. Льеке поглядела на мать, но молодой охранник протягивал Николаусу кружку с водой – свежей, из своей фляги, – и они вчетвером, не сходя с места, получили благословенный нектар, пока остальные сражались, чтобы глотнуть из тонкого ручейка. Льеке не знала, что чувствовать – облегчение или вину.

– Просто пей, дорогая, – сказала Сигрид, гладя ее по голове. – Нам надо заботиться о себе. Только тогда мы сможем помочь другим.

Льеке печально кивнула и выпила воду. Охранник налил ей еще кружку, и она автоматически улыбнулась и поблагодарила его, прежде чем вспомнить, что этот человек и ему подобные и есть причина, по которой она здесь и терзается от жажды.

– Почему вы так с нами обращаетесь? – спросила она его на немецком.

Он остолбенел.

– Вы говорите по-немецки?

– Да. Каждое лето я ездила в Карлсбад к бабушке с дедушкой – пока им не пришлось бежать.

– Льеке! – вскричала Сигрид.

Охранник неловко затоптался на месте, непривычный видеть в евреях людей вместо безликой массы.

– Транспорт сейчас не найдешь, – ответил он.

– А воду? – прищурилась Льеке. В былые времена она стремилась избегать конфликтов, но нынешняя ситуация казалась такой несправедливой, что молчать было невозможно.

– Льеке! – в отчаянии воскликнула ее мать. – Идем, надо вернуться в вагон, чтобы… хм… чтобы поезд не уехал.

Чтобы нас не расстреляли, – мысленно поправила ее Льеке. От собственной дерзости у нее кружилась голова, но она не хотела подвергать опасности семью, потому вернула кружку охраннику с вежливым «спасибо» и неохотно забралась в вагон. Вонь немедленно ударила ей в ноздри; все тело содрогнулось при мысли, что придется и дальше ехать в темноте и давке. Остальные тоже возвращались; охранники гнали людей, как скот, подталкивая отстающих прикладами в спину и даже стреляя им в ноги, чтобы те бежали быстрей.

Льеке заметила, что молодой охранник стоит чуть поодаль, задумавшись, но в следующий миг его начальник крикнул, что десять минут прошли и «доходяг и лентяев надо расстреливать», так что юноша поднял винтовку вместе с остальными. Льеке поспешила отойти от дверей и устроиться поближе к семье.

– Это ужасно, – всхлипнула она.

Сигрид обняла дочь одной рукой, а второй притянула к себе Тоби.

– Ужасно, – согласилась она. Что еще ей было говорить?

Наоми смотрела в разинутую пасть собаки, в ужасе замерев от вида ее острых клыков, с которых капала слюна. Чудовище вот-вот могло на нее напасть.

– Вылезайте! – крикнул охранник.

Ее разум, оглушенный после нескольких суток темноты и изматывающей, невыносимой жажды, рисовал перед Наоми Кристоса, на которого точно так же собирались натравить пса. Как она вылезет из поезда, если ее ждет такое? Она попыталась вжаться обратно в толпу, которая давила в спину, торопясь скорей выбраться из вонючего переполненного вагона. На секунду Наоми захотелось самой подставить шею под собачьи клыки и отправиться вслед за Кристосом, вслед за мамой. Поезд был настоящим адом, но эта голая земля, откуда выкрикивали приказы, выглядела еще хуже, так какой смысл идти туда? Однако страх удержал ее – страх да, возможно, глупое сердце, не желавшее смириться. Удар, еще удар. Оно хотело биться дальше, сколько будет возможно.

Дедушка Тобиас рядом с ней присел на порог вагона, чтобы спрыгнуть на насыпь, до которой было не меньше двух метров.

– Шевелись, старик, пока нас всех не перестреляли, – возмутился кто-то в толпе.

Наоми взорвалась.

– У вас что, совсем нет уважения? – обратилась она к грубияну, уперев руки в бока. – Вы такой же, как они?

Она указала пальцем на охранников.

Мужчина повесил голову.

– Нет. Простите.

Он спрыгнул на насыпь и протянул руку, чтобы помочь Тобиасу, а потом заботливо передал ему его трость.

Наоми спрыгнула следом за ними, стараясь не смотреть на овчарку, гремевшую цепью, которая одна и сдерживала ее.

– Идемте, мистер Эгнер. Похоже, надо становиться в строй. Вот туда… о!

Конвоир взмахнул кнутом, отогнав Наоми от дедушки Льеке.

– Женщины в одну сторону, мужчины – в другую.

– Но ему нужна помощь, – запротестовала она на своем ломаном немецком.

– У него есть палка, – рявкнул конвоир. – Хотя нет, уже нет.

Он выбил трость у Тобиаса ударом кнута.

Тобиас пошатнулся; красивая шляпа упала с его седой головы. Наоми бросилась поднимать, но какая-то женщина возраста ее мамы оттащила ее в сторону.

– Не вмешивайся, милая, – сказала она Наоми.

– Но мистер Эгнер…

– …уже нашел провожатого.

Она взмахнула рукой, и в свете прожектора Наоми увидела рядом с Тобиасом юношу, который предложил старику свое плечо. По крайней мере, в мире еще были достойные люди. Значит, стоило и жить дальше, так ведь?

Беги, дочь, с моим благословением. Живи! Последние слова, сказанные ей матерью, эхом отдались в утомленном мозгу Наоми, и она заставила себя ставить одну ногу перед другой по пути к кирпичным воротам в пугающей железной ограде. Два строя, мужской и женский, шли бок о бок, и она видела Тобиаса, сопровождаемого заботливым спутником, и могла обратиться к нему со словами поддержки.

– Там будет пища, мистер Эгнер. И душ, вот увидите. Вы бы хотели вымыться, правда? Я точно да.

Никогда в жизни Наоми еще не чувствовала себя настолько грязной. С головы до ног ее покрывала корка из запекшегося пота, пыли и субстанций, о которых не хотелось даже думать. Она мечтала о воде – чтобы вымыться и попить, – и когда они проходили под аркой ворот, ей померещилось, что она видит перед собой манящее, сверкающее на солнце Эгейское море.

Пораженная, Наоми огляделась по сторонам. Лагерь был страшным – плоская грязная равнина без единой травинки, деревца или кустика, одни лишь деревянные бараки, разбегающиеся во всех направлениях. Прогремел гонг, и из бараков начали доноситься крики и брань. Не прошло и минуты, как стали появляться группы людей с наголо обритыми головами и в безразмерных полосатых тюремных робах. Люди строились на плацу, подернутом рассветным туманом. Они стояли, сгорбившись, в странном оцепенении, со стеклянными глазами, и на мгновение Наоми показалось, что она угодила в фильм ужасов.

– Эй вы! Шевелитесь.

Их колонна ускорила шаг, направляясь к центральной площади, где человек в униформе опять распределял людей, командуя идти направо или налево.

– Головы выше, – прошипел голос из строя узников, вышедших из первого барака. – Притворяйтесь сильными.

Это был странный совет, но произнесли его очень настойчиво, так что Наоми решила послушаться: выпятила грудь, как учила ее мать, и представила себе, что сопровождает Агату на сцену с ее скрипкой, а не проходит перед нацистскими ублюдками в морозном свете зари.

– Направо.

Она повернула направо, как ей велели, оглядывая исподтишка тех, кто шел рядом. Все выглядели здоровыми, сильными и молодыми. В отчаянии Наоми поискала глазами деда Льеке и увидела, что его отправили налево. Юноша, который поддерживал его, свернул направо, а без опоры Тобиас качался и едва не падал.

– Мистер Эгнер!

Он оперся рукой о стену барака, чтобы не свалиться, и, оглянувшись, приподнял над головой тирольскую шляпу с улыбкой на лице.

Наоми помахала ему рукой.

– Увидимся внутри. И найдем Льеке, правда? И тетю Сигрид тоже.

Она увидела, как он одними губами повторил имя дочери, а в следующий миг его уже подтолкнули к дальнему углу плаца, в то время как Наоми отправили к зданию, на дверях которого большими буквами было написано «баня». Наконец-то!

Однако эта баня отнюдь не была роскошной. Прихожая оказалась ледяная. Женщин загнали к вешалкам и приказали раздеться догола. Наоми охотно стащила с себя грязную одежду, вот только охранники были мужчинами, и она испытала мучительную неловкость, представ перед ними обнаженной. Из раздевалки их погнали в другую большую комнату, на этот раз с душевыми лейками в стенах. Наоми встала под одну, но вода, хлынувшая ей на голову, была такой холодной, что у нее перехватило дыхание.

– Мойтесь! – кричали охранники.

Выбора не было, и Наоми, схватив обмылок, начала намыливаться с ног до головы.

Из душа она вышла вся красная, со стучащими зубами, но ей не дали даже полотенца – просто велели встать в длинную очередь. Сначала она не видела, куда эта очередь идет, но потом те, кто стоял впереди, начали возвращаться, и Наоми с ужасом поняла, что у них обриты головы – женщины лишились своих чудесных волос, а голая кожа скальпов у них кровоточила. Она дотронулась до своей густой темной шевелюры, пропустила пальцы сквозь шелковистые кудри. Кристос обожал ее волосы. Он любил гладить их и напевать ей песни. Говорил, что у их детей будут такие же локоны, как у нее, но теперь у Наоми не было Кристоса, и детей не было тоже, и…

– Сядь!

Машинка была ржавая и тупая. Она дергала за волосы и царапала кожу. Человек, бривший новоприбывших – Наоми не могла сказать, какого пола это измученное существо, – шепнул ей на ухо извинение, но потом покосился на охранника, топтавшегося рядом, который всем грозил кнутом, и решительно повел машинкой по голове Наоми. Когда пытка машинкой закончилась, другой заключенный собрал волосы Наоми в мешок, а ее саму отправили дальше, сбривать волосы с лобка.

– Но зачем? – спросила она.

– Вши, – шепотом ответили ей. – Иди.

Наоми встала в следующую очередь, лишенная всего, что делало ее собой.

– Не всего, – пробормотала она еле слышно, сцепив зубы. – Они не могут забрать мое сердце. И мой дух. Паук продолжает плести паутину.

– Руку.

Она сморгнула и протянула руку, прежде чем увидела иглу. Наоми попыталась отдернуть ладонь назад, но мужчина крепко держал ее запястье, и вырваться не получилось. Татуировщик нанес на ее розовую кожу номер: 39882. Вот и все, – подумала она, слабая от усталости и голода, прижав руку к груди. Она больше не Наоми Деметриу, любимая дочь, улыбчивая сестра, задорная кузина. Она – номер 39882. Безликая, безымянная, одинокая. Может, все-таки стоило броситься в пасть тому псу.

Льеке нырнула в дверь конторы и выдохнула с облегчением. За окном строй измученных женщин тащился на работы под ветром и дождем, в грязи, но она работала в помещении. Здание конторы, расположенное поблизости от зловещих ворот Биркенау, снаружи мало чем отличалось от остальных, но внутри было тепло и чисто. Естественно, комфорт предназначался для эсэсовцев, но Льеке и Сигрид тоже пользовались им и прекрасно сознавали разницу, повышавшую их шансы на выживание.

Лагерь был громадным. В наспех сколоченных переполненных бараках стояли дощатые нары с тонкими соломенными матрасами, и на двух или трех женщин приходилось в лучшем случае одно одеяло, почти не защищавшее от ночного холода. Одежда была ужасной. По какой-то причине эсэсовцы заставляли новоприбывших сдавать свои вещи и выдавали им чужие. У старых заключенных имелись полосатые робы – а под ними по несколько «организованных» рубашек и свитеров, – но их запасы давно закончились, и новеньких наряжали в разношерстные обноски с чужого плеча, не заботясь о размерах.

В этом смысле Льеке и Сигрид тоже повезло. Работа бок о бок с эсэсовцами означала, что они должны выглядеть презентабельно, чтобы не задевать их тонкие чувства, потому они получили синие юбки и белые блузки. Эти юбки и блузки раз в неделю забирали в стирку, а им самим позволялся душ – невиданная роскошь в Биркенау, где вода считалась ценным ресурсом.

Однако главной привилегией служащих конторы была уборная позади основного здания. Она не шла ни в какое сравнение со сверкающим чистотой туалетом для эсэсовцев в правом крыле, но была относительно приличной и обеспечивала уединение. Льеке никогда не подумала бы, что будет радоваться простой дыре в полу, но для других женщин предназначалась уличная цементированная канава, над которой приходилось присаживаться. По утрам на ее посещение выделялось всего несколько минут, и многие заключенные падали, потому что их не держали ноги, или же их сталкивали туда, если они слишком задерживались. Тем, кто упал в канаву, приходилось карабкаться по скользким скатам, покрытым испражнениями, а если охранник попадался особенно жестокий, он каждый раз хлестал бедняжку кнутом, когда у нее не получалось подняться, пока она не падала и не тонула в нечистотах. В первый день в лагере Льеке стала свидетельницей такого эпизода и с тех пор всегда, всегда терпела, пока не доберется до конторы, чтобы справить нужду.

Она поспешила к своему столу, признательная за то, что у нее есть крыша над головой, поскольку в Биркенау снова лил дождь. Был уже апрель, и должно было светить солнце, даже в северной Польше, но оно отказывалось выходить. Возможно, в этом ужасном месте оно вообще не появлялось.

– На сегодня большой список, тупица. – Охранник рассмеялся, швыряя ей на стол толстую пачку листов.

Льеке поежилась. В конторе она была защищена от капризов погоды, зато сталкивалась с внутренними процедурами лагеря. Их работа заключалась в регистрации заключенных – прибывающих и убывающих. Звучало просто, но покинуть Аушвиц-Биркенау можно было только в виде дыма из кирпичных труб в дальней части лагеря, и от количества «убывающих» кровь стыла в жилах.

В конторе имелось два отдела: Lebendabteilung, отдел живых, и Totenabteilung, отдел мертвых. В первом основной задачей служащих было заполнять на машинке бланки Häftlingspersonalbogen, или личные дела, которые наскоро набрасывались вручную по прибытии. Их распределяли на хранение по номерам трудовых бригад. На втором отделе лежала душераздирающая обязанность собирать дела тех, кто числился мертвым, и проводить по бюрократической процедуре. Льеке и Сигрид, господи помоги им, получили назначение именно туда.

Льеке провела пальцем по документу перед ней – Todesliste, или списку мертвых. Каждое утро в такие списки заносили тех, кто умер за ночь. Работа Льеке и Сигрид заключалась в том, чтобы найти соответствующие личные дела, перечеркнуть основные сведения – имя, место рождения, профессию, родственников – красными чернилами и отпечатать свидетельство о смерти. Свидетельства отправлялись в Standesamt, бюро регистрации граждан соответствующего региона, а также властям, приславшим заключенного в Аушвиц-Биркенау.

Люди умирали от болезней – сыпного и брюшного тифа, малярии, простуд. Но то была легкая смерть. Гораздо хуже были «самоубийства», когда человек сам, обезумев от ужасов Биркенау, бросался на проволочное ограждение под электрическим током. Причиной смерти могла стать и «попытка к бегству» – это означало, как очень скоро узнала Льеке, что охранник забил его до смерти или застрелил.

Но хуже всего была «СП».

– Что это такое? – спросила Льеке в первый день на работе.

– Тс-с! – Девушка за соседним столом в ужасе огляделась: двое эсэсовцев постоянно караулили их, и служащие жили в вечном страхе побоев или, еще хуже, перевода в трудовую бригаду. – Это значит «специальная программа», – прошептала она. – Особое обращение.

– Специальная?

– Газ, – прошипела девушка. – А теперь, пожалуйста, тихо! Мы об этом не говорим.

Ее соседка так испугалась, что больше Льеке не задавала вопросов, но слово «газ» до конца дня звучало у нее в ушах. Аббревиатура «СП» появлялась на бланках постоянно, и в контору регулярно поступали списки тех, кто назначался на «СП», бесконечно длинные и без личных номеров.

В конце концов Льеке все объяснила Мала Циметбаум, хорошенькая разносчица писем и посылок, приходившая к ним почти ежедневно. Кроме почты она приносила с собой улыбки – такая же редкость в Аушвице-Биркенау.

– Газовые камеры, – шепнула она Льеке на ухо, когда они вместе сидели в туалете – единственном месте, куда охрана не заходила.

– Газовые камеры?

– Большие комнаты, как душевые, только из леек идет не вода, а газ. Отравляющий газ.

– Но… но…

– Знаю, – печально сказала Мала. – Мы должны…

Но тут охранник застучал кулаком в дверь, и им пришлось спешно выходить, так что многое осталось недосказанным.

– Мы будем оформлять смерти, – вздохнула Сигрид, когда их наконец отпустили из конторы назад в барак. Тот находился неподалеку, но они шли медленно, несмотря на сырость и холод, чтобы немного передохнуть от бездушных бюрократических форм, свидетельствовавших об окончании чьей-то жизни.

– Ты знаешь, что означает «СП», мама? – прошептала Льеке. От ужаса у нее сел голос.

Сигрид кивнула и наклонилась к ней:

– По Би-би-си говорили правду, Льеке.

Льеке замерла, пытаясь осознать эти слова, но ее мозг не мог охватить столь немыслимого зверства.

– Это не может быть правдой.

В ответ Сигрид указала на дальнюю часть лагеря, где четыре гигантские трубы изрыгали в закатное небо черный дым.

– Это правда. По крайней мере половина людей, приехавших с нами на поезде, не добрались до барака, дорогая.

Льеке, ошеломленная, уставилась на мать.

– Ты говорила, они так не поступят, мама. Говорила, никто не станет перевозить людей за столько миль, просто чтобы их убить. Говорила, это будет безумием.

– Это и есть безумие, – грустно кивнула Сигрид. – Но это правда. Мне очень, очень жаль.

Льеке не стала продолжать, чтобы не внушать матери чувство вины, но с того дня при виде двух страшных букв, «СП», в ней вспыхивали гнев и ненависть. А еще осуждение в собственный адрес. Как она может сидеть на удобном стуле в теплой конторе и печатать фамилии людей на аккуратных бланках? Как может носить удобную одежду и сидеть под крышей, когда другие в обносках возятся в грязи под безжалостным дождем? Как может говорить на немецком, некогда языке ее матери, а теперь языке репрессий и насилия?

А потом стали попадаться знакомые имена.

В то утро Льеке почувствовала, что у нее физически горят пальцы, когда она отвернула верхнюю страницу и увидела список номеров. Они были такие безличные! Если смотреть только на них, легко было забыть, что каждый номер означает жизнь – мать, дочь, возлюбленную, подругу. Каждая цифра на странице говорила о человеке, который умер в поту и боли не леченной лихорадки, утонул в нечистотах или корчился под ударами, пока его сердце не остановилось. Каждая небрежная пометка «СП» означала человека, которого загнали в темную комнату и медленно, сознательно отравили, пока он царапал ногтями бетонные стены с легкими, разрывающимися от боли, слезящимися глазами и истерзанной душой.

– Сегодня большой отбор, – предупредил их начальник, – поэтому все должны работать быстро. Мы отстаем, и если вы, тупицы, не справитесь, то будете следующими.

Льеке схватила список и побежала забирать личные дела из Lebendabteilung. Выбора не было. Его не было никогда – кроме выбора умереть, который она делать не хотела.

Она знала, что ее отец и Тоби живы – по крайней мере, добрались до лагеря. Он нашла их личные дела, когда выполняла другое поручение: Николаус Деметриу, 109564; Тобиас Деметриу, 109565. Их зарегистрировали под этими номерами, но она не смогла выяснить, в какую они попали трудовую бригаду, потому что бригадами занималась другая контора, находившаяся, по словам начальства, в Гауптлагере – основном лагере. Николаус и Тоби могли работать в кабинете, как они с матерью, на стройке или вообще умереть… В этом случае они увидели бы их номера в Тодеслисте, и потому каждое утро было для Льеке и Сигрид пыткой.

Льеке остановила себя. Слишком много думать о списках означало довести себя до безумия, а безумие означало смерть. Нацисты управляли ее рассудком почти так же ловко, как ее телом, и она могла только продолжать, бланк за бланком, стараясь держаться и терпеть.

– Тридцать девять тысяч двести пятнадцать, – бормотала она, снимая личное дело с полки. – Тридцать девять тысяч двести сорок шесть.

Номера были опасно близки к ее – 38912, – и, конечно, она посмотрела на имена. Те были греческие – прекрасно и трагически греческие. Она провела пальцем до места рождения в первом деле: Салоники. Вот и настал этот момент. Она регистрирует смерти своих сограждан. Она, как падальщик, питается их останками.

Льеке оперлась рукой о стену, чтобы не упасть, но вездесущий охранник тут же щелкнул затвором ружья, и у нее не осталось выбора, кроме как двигаться дальше по списку: 39247, 39251. Номера шли один за другим, греческие девушки гибли десятками. Льеке заставляла себя не смотреть на имена, не уверенная, что сможет вытерпеть, если найдет знакомое. 39274, 39299. Но вот она закончила и смогла унести личные дела на свой стол, чтобы начать на машинке заполнять бланки. Теперь от имен было никуда не деться, но, по крайней мере, она сидела.

Сигрид увидела, какое у нее лицо.

– Может, я их возьму? – спросила она, а шепотом добавила: – В чем дело?

– Греческие имена, – так же шепотом ответила Льеке.

Сигрид побледнела.

– Не Деметриу?

– Не знаю.

– Заполним их вместе.

Так они и сделали: со скорбными лицами и слезами на глазах. Им попадались имена, которые они знали: мясник, раввин, женщина, которая приходила к ним делать уборку. Среди них хотя бы не было Деметриу, но во второй половине дня поступили списки с пометкой «СП». Льеке не знала, выдержит ли еще. Каждое имя в этих списках было греческое, и они все продолжались – настоящий парад мертвецов. Льеке все больше замирала, ее пальцы немели. Она сама онемела. А потом увидела это. Не Деметриу. Эйгер.

Она вскинула глаза на мать.

– Что? – спросила Сигрид. – Что такое, Льеке?

– Дедушка Тобиас, – всхлипнула она. – «СП».

Наоми проснулась от солнечного света, пробивавшегося в щели между досками Блока 24. Она лежала, наблюдая, как лучи танцуют на силуэтах женщин, стиснутых на нарах рядом с ней, и думала, как ей повезло. Да, она голодна, мучается от жажды и живет в грязи. Да, каждая клеточка ее тела болит и каждый сантиметр кожи покрыт царапинами и ссадинами. Да, ее мама мертва, а отец с сестрами неизвестно где, но… Она жива, и Льеке жива, и этот короткий момент принадлежит ей – прежде чем начнется очередной мучительный день. Поэтому она счастлива.

– Подъем, бездельницы!

За секунду до колокола их капо – худая жестокая женщина – двинулась вдоль рядов нар, без разбора колотя дубинкой по опорным балкам и по ногам, торчавшим за край. Раздались протестующие голоса, но все стали спрыгивать с коек и выходить на улицу, на перекличку. Впервые за долгое время рядом с Наоми за ночь никто не умер, но перед ней две девушки тащили посеревший труп, и Наоми в благородном порыве предложила им свою помощь.

Девушки подняли на нее удивленные глаза и улыбнулись. Она почти забыла, как улыбаться, пока не встретилась с кузиной прошлым вечером, но теперь улыбка возникла сама собой.

– Соболезную вашей утрате, – сказала она.

– Это была моя сестра, – слабым голосом ответила одна из девушек.

– Она больше не страдает, – попыталась утешить ее Наоми.

Это было правдой – хуже места все равно не могло существовать, – но мало чем помогло бедняжке. Греки умирали сотнями, непривычные к резкому странному языку конвоиров, холоду и тяготам строительных работ. Даже с наступлением весны им не становилось легче. Глаза, некогда устремлявшиеся к солнцу и сверкающему бликами Эгейскому морю, видели теперь только грязь, отчего греки становились еще более уязвимыми перед болезнями и наказаниями, из которых состояла повседневная жизнь в Аушвице.

Вчера состоялся «отбор» – внезапная перекличка под наблюдением коменданта со стальными глазами в новехонькой форме. Тот ходил вдоль их жалкого строя, тыча пальцем в тех девушек, которые казались ему «непригодными». Наоми стояла, будто шест проглотив, с непроницаемым выражением – как у Агаты – на лице, и комендант прошел мимо, слава господу. Несчастных, на которых он указал, увели в Блок 25.

– Его называют Смертный Приговор, – заметила одна из узниц. – Позже их заберет оттуда грузовик, а потом…

Она пошевелила пальцами в воздухе, изображая дым. По ряду пробежал короткий смешок, и кто-то негромко рассмеялся. Будто смерть была шуткой – здесь она, по сути, давно уже ею стала.

Наоми отогнала эту мысль, занимая место в строю. Бог не покинул ее, так ведь? Он послал ей Льеке, и теперь, несмотря ни на что, у них была надежда. Наоми заставила себя поверить в это и отогнала остальные мысли.

– Тридцать девять восемьсот восемьдесят два! – крикнула капо. Это был номер Наоми.

– Здесь! – ответила она.

– Шаг вперед. – Это и правда шутка? Она сделала шаг, не представляя, что ее ждет. У нее задрожали колени.

– Тебя переводят.

– Переводят?

– Да, безмозглая. Сказали, ты идешь в Эффектенкоммандо.

Она указала на группу, собиравшуюся на другом краю плаца. Женщины там стояли прямей, чем остальные заключенные, и у них было немного больше плоти на костях. У некоторых даже начали отрастать волосы.

Наоми разинула рот, уставившись на них.

– Иди же!

– Слушаюсь.

Наоми побежала к своей новой бригаде, пока капо не передумала, под яростный шум женщин из барака, подтверждавший, что бог на ее стороне. А может, подумала она с признательной улыбкой, не бог, а Мала Циметбаум. Она пообещала перевести ее в бригаду получше, и, возможно, ей удалось.

– Тридцать девять восемьсот восемьдесят два? – Новая начальница смерила ее взглядом с ног до головы.

– Да, мэм.

– Выглядишь не очень, но мы тебя отмоем. Вставай в строй.

Женщины уже шли с плаца, и Наоми поспешила присоединиться к ним. Многообещающее замечание «мы тебя отмоем» отдавалось у нее в ушах, и она с удовольствием прибавила шагу. Из всех бытовых неудобств Аушвица-Биркенау ей больше всего досаждала грязь. Глина липла к ногам в жутких деревянных сабо, пропитывала влажную одежду. Выгребные ямы источали зловоние, а в ее дурацкой юбке не по размеру невозможно было нормально присесть, к тому же столько женщин страдали от дизентерии, что по ночам кто-нибудь, не сумев сдержаться, пачкал нары испражнениями. Она сама превратилась в ходячую уборную и ничего не могла с этим поделать. До этих самых пор.

– Куда нас ведут? – спросила она соседку.

Взрослая женщина, полька, острый взгляд которой до боли напоминал Наоми Агату, нервозно покосилась на конвоиров, но они шли к воротам Биркенау, где арестантский оркестр играл разительно контрастирующие с лагерной обстановкой джазовые мелодии, и музыка заглушала их разговор.

– В Канаду, – сказала та на ломаном немецком, использовавшемся в лагере.

Глаза Наоми широко распахнулись.

– Канаду? В ту богатую страну рядом с…

– Нет, дурочка! Мы просто зовем ее так, потому что там полно добра. Конечно, оно не для нас предназначается, хотя, если быть половчее, можно и себе кое-что урвать, соображаешь?

Наоми ничего не поняла, но звучало восхитительно. Идя к воротам из ненавистного лагеря, она бросила взгляд туда, где ее предыдущая бригада разбирала лопаты, чтобы снова копать твердую, как камень, землю Биркенау под фундамент новой постройки. Одна из женщин заметила ее в строю и погрозила кулаком. Наоми в ответ жизнерадостно помахала рукой и развернулась в сторону дороги – судя по всему, ведущей в Канаду.

Пеший марш занял некоторое время, но солнце согревало ей лицо, а живые изгороди по обеим сторонам бурлили весенней жизнью. Ее соседка, представившаяся Сарой, вне лагеря оказалась разговорчивее и сказала Наоми, что ей «здорово повезло». Она и сама это ощущала. Наоми зачарованно глядела на деревья в зеленых листочках и птиц, порхавших в голубом небе. Птицы никогда не залетали в Биркенау, явно чуя смерть в облаке дыма от крематория, накрывавшего все вокруг, и теперь душа Наоми парила в небесах вместе с ними.

Наконец они пришли в другой лагерь, состоящий из основательных кирпичных зданий, окруженный стеной и забором с такими же грозными сторожевыми вышками. Ворота из кованого металла украшала поверху надпись Arbeit Macht Frei, и Наоми горько усмехнулась, прочитав ее. Затем, к ее величайшему изумлению, бригада свернула влево, на отдельную территорию за собственным забором, и подошла к громадному ангару, кишащему охранниками.

– Пять минут на переодевание, – рявкнула их капо.

– Переодевание? – спросила Наоми у Сары.

– В этом дерьме в Канаде не ходят, – осклабилась та. – Иди за мной.

Они прошли через тамбур и свернули налево в раздевалку. У каждой из женщин был свой крючок, на котором висела одежда, и Сара подвела Наоми к соседнему с ее.

– Чьи это вещи? – спросила Наоми.

– Твои.

– Но они должны принадлежать…

– Она умерла, дурочка. Переодевайся скорей. Это твой шанс, смотри, не проворонь его!

Наоми сняла грязную одежду, но тут капо опять выкрикнула ее имя. Она приблизилась, замирая от страха при мысли, что уже все испортила, но, чудо из чудес, женщина протянула ей полотенце и мыло – настоящее мыло! – и указала на душевую в углу:

– Мойся!

Просить Наоми дважды не пришлось: она заскочила под душ, не беспокоясь о том, что вода холодная, и кинулась отмывать каждый сантиметр тела. Очень скоро ее опять окликнули, и пришлось возвращаться и надевать одежду покойницы, но Наоми чувствовала, какой розовой и свежей стала ее кожа, когда натягивала ее. Ее восхитило прикосновение выстиранной белой блузки и длинной темной юбки, которая пришлась ей впору. В конце она повязала на бритую голову красную косынку и, выходя из раздевалки следом за Сарой, чувствовала себя почти что прежней.

– Ты на блузках, – скомандовали ей, когда дверь распахнулась и заключенные вступили в просторный зал.

У Наоми отпала челюсть при виде груды чемоданов, сваленных в центре, и гор одежды вдоль стен. Посередине ангара в ряд стояли столы, и ей указали на рабочее место напротив Сары.

– Что я должна делать?

– Ты новенькая, да? – Охранник был высокий, ненамного старше ее, по-арийски подтянутый, тщательно подстриженный и выбритый.

– Да.

Он окинул ее, свежевымытую, взглядом с головы до пят, и внезапно Наоми опять почувствовала себя обнаженной, как в душе пару минут назад – хотя и наполовину не такой счастливой.

– Ты не знаешь, что делать? – требовательно спросил он.

– Не знаю. Но я очень быстро учусь.

– Правда? Очень хорошо.

И снова он окинул ее взглядом, но на этот раз улыбнулся. Такого Наоми никак не ожидала и автоматически улыбнулась в ответ. Он протянул руку и схватил ее за запястье, чтобы рассмотреть вытатуированный номер.

– Приятно познакомиться, тридцать девять восемьсот восемьдесят два. Я – унтерштурмфюрер Вайс, и я отвечаю за ваш отряд.

Он опять улыбнулся, но за дверью застучали сапоги, указывая на приближение начальства, и Вайс отдернул руку. Он протянул ей небольшой инструмент – распарыватель для швов.

– Твоя задача – искать в куче блузки и проверять швы и карманы на предмет тайников. Хитрые ублюдки прячут свои ценности, а они нужны нам, поняла?

Она глуповато кивнула.

– Хорошо. Деньги сюда. – Он указал на большой сундук в середине зала. – Украшения – в соседний. Когда наберется десять блузок, собираешь их и относишь в дальний угол, – он махнул головой в сторону больших проволочных корзин, стоявших там, – они отправляются в рейх, чтобы одеть нуждающихся. Все ясно?

– Да.

– Великолепно. Тогда приступай, тридцать девять восемьсот восемьдесят два, и не беспокойся, я за тобой присмотрю.

Он благосклонно кивнул ей.

Сбитая с толку, Наоми побежала к Саре, но неприятный разговор сразу забылся, стоило ее пальцам погрузиться в массу чудесных тканей. Там была мягкая байка и накрахмаленный хлопок, плотный лен и скользкие шелка. Гибкие кожаные ремни, размягченные от годов доставлявшей хозяйке удовольствие носки. Элегантные брюки и шелковые пижамы. Жакеты до сих пор сохраняли форму тел, на которые их надевали. Наоми взяла из груды атласное неглиже, так и кричавшее о томных утрах в роскошной постели; потом платье из парчи, достойное приема у иностранного посла; потом фартучек в цветочек, на кармане которого детской рукой было вышито Мама.

У нее защемило сердце при мысли о том, что она копается в человеческих жизнях: их воспоминаниях и мечтах, продвижениях по службе, за которые они боролись, вечеринках, на которых танцевали, обедах и ужинах, которые готовили друг для друга.

– Одежда мертвых женщин, – пробормотала она.

– Да, – резко подтвердила Сара, уже прижимавшая стопку блузок к своему животу. – И твой шанс на жизнь. Отбрось-ка сантименты и приступай к работе.

Конечно, она была права. Наоми надо было выкопать у себя в душе глубокую яму и похоронить в ней все чувства. Им было не место в Аушвице, и они только подвергли бы ее опасности.

– Блузки, – повторила она себе и, стиснув зубы, принялась за работу.

Очень скоро Наоми вошла в ритм: перебирала чужие вещи в поисках блузок и уносила к себе на стол, чтобы проверить. Охранники постоянно маячили за их спинами с винтовками наперевес. Наоми чувствовала себя голой под их взглядами, да еще и унтерштурмфюрер Вайс все время слонялся поблизости. Но бригада трудилась, не покладая рук, потому что нельзя было допускать перерывов в столь важном деле, как ограбление евреев.

Наоми подумала об обещаниях, которые нацисты давали им в Салониках – все эти сказки про «переселение» и «новую родину», обмен злотых и жалкие подложные сертификаты на землю. Оказалось, все это служило лишь одной цели: сделать так, чтобы они по доброй воле сели в поезда, идущие в Аушвиц, где их лишат всего – достоинства, надежды и жизни. Теперь эти же самые нацисты отправляли их вещи к себе в Германию: одевать немецких женщин в блузки евреек, которых они так презирают. В ее глазах то была вершина ханжества, и Наоми ненавидела немцев за него.

Она подумала про Льеке, которая у себя в конторе оформляла умерших.

– Это ужасно, – сказала она ей прошлым вечером. – Но там сухо, тепло и чисто. Все остальные, с которыми я общаюсь, могут погибнуть, а я нет.

Наоми тогда возмутилась практичностью двоюродной сестры, но не могла не признать, что та права. Теперь ее правда касалась и самой Наоми. Единственный человек в Аушвице, которого ты можешь спасти, – это ты.

– Такова реальность, – напомнила она себе. Она в Канаде. Прочные ботинки женщин из ее барака наверняка «организовались» отсюда, как и кое-какие продукты. Они притаскивали их постоянно – колбасу, сухофрукты, твердый сыр, завернутый в марлю. Теоретически еду тоже надо было сдавать, но Наоми видела, как другие женщины из бригады суют ее себе в рот или прячут на теле. Во время короткого перерыва, когда все побежали в общий туалет, она видела, как одна из них натягивает на себя пять пар трусиков.

– По паре для каждой из моих подруг, – улыбнулась она Наоми. – Ты тоже попробуй.

Наоми поклялась себе, что так и сделает. Не сегодня – слишком уж страшная тут охрана, а руки у нее еще не такие ловкие, как у более опытных работниц, но в будущем обязательно. Она будет таскать отсюда вещи, будет приносить в свой лагерь, будет помогать другим – Сигрид, и Льеке, и тем, кого еще они вплетут в свою паутину. Тонкую, но прочную.

Подкрепившись супом, куда более сытным, чем все, что она ела до сих пор в Биркенау, Наоми продолжила работу. День тянулся долго, но задача у нее была простая, и она отлично справлялась – лишь бы доказать, что Мала не напрасно пошла на риск ради нее. Тем не менее Наоми обрадовалась, когда прозвучал финальный свисток и им велели возвращаться в раздевалку. Лагерная форма ждала ее на крючке, заскорузлая от грязи, но Наоми знала, что носить ее будет недолго. Завтра ей предстоит вернуться в Канаду, страну изобилия, и потому она высоко держала голову, идя на выход.

По сторонам от дверей стояли охранники: они ощупывали и обыскивали женщин, проверяли руки и рты, иногда требовали задрать юбку или рубашку в поисках спрятанных сокровищ. По строю пробежал тревожный шепоток, когда женщине в пяти трусиках велели задрать юбку, но та натянула поверх краденого белья толстые черные панталоны, так что усталый охранник не стал ее задерживать и пропустил.

Трусость на этот раз послужила Наоми на пользу, поскольку она не проносила никакой контрабанды, но когда она проходила мимо поста, один из охранников преградил ей путь.

– Новенькая?

– Да.

Он скривился:

– Вид у тебя подозрительный, жидовка. А ну, обыщите ее!

Другой охранник схватил Наоми и оттащил в сторону. Там стоял длинный стол, и он похлопал по нему.

– Одежду.

– Но…

– Одежду!

Выбора не было, и Наоми стянула с себя вонючую юбку и блузку. Женщины в строю косились на нее, но быстро отводили глаза. Те, кто стоял ближе, сомкнули ряды, защищая ее от лишних взглядов, но от охранника, стоявшего рядом, защититься было нельзя.

– У меня ничего нет, – сказала она, широко разведя в стороны руки.

– Вы все так говорите. – Он подошел ближе. – Вы, евреи, все грязные свиньи. Развернись.

Он толкнул ее лицом к столу.

– А теперь наклонись.

– Пожалуйста, я…

– Хватит!

Наоми в ужасе оглянулась – к ним подходил унтерштурмфюрер Вайс. Наверное, он был старше охранника по званию, потому что тот отступил, отсалютовав. Наоми выдохнула с облегчением.

Но тут Вайс сказал:

– Она одна из моих. Я сам, – и наклонил ее к столешнице. – Не волнуйся, я осторожно, – шепнул он ей на ухо.

Звучало это утешительно, но тут его рука раздвинула ей ноги, и это точно не было осторожно.

– Получай удовольствие, Наоми! – выкрикнул кто-то из строя. Ей подумалось, что, наверное, кричала Сара. – Получай удовольствие, детка.

Ее тело горело от унижения и страха. О каком удовольствии могла идти речь? Она посмотрела на свою одежду, лежавшую на столе: теперь ей отчаянно хотелось натянуть ее, ощутить покрытую экскрементами ткань на коже. То, что минуту назад казалось величайшим оскорблением, теперь превратилось в защиту.

Прикосновение Вайса не было резким, но «обыскивал» он ее с настойчивостью, от которой у Наоми все зашлось внутри. Она сжалась от боли и внезапно у нее в голове зазвучала музыка, быстрая и яростная: звуки отскакивали от туго натянутых струн скрипки с дерзостью и гневом.

– Мама, – прошептала она в доски столешницы.

Ей привиделась Агата на крошечной эстраде в углу ресторана: с прямой спиной, поднятыми руками, извлекающая страстные мелодии из своего инструмента. Она всегда понимала, когда мать злится, по взлетам и провалам мелодии, как будто струнам передавались мамины чувства. Сейчас Агата была вне себя.

Наоми вспомнила, что мать сказала ей, когда нацист попытался облапить ее в ресторане: Если кто-то попытается у тебя что-то взять без разрешения, это будет воровством. Преступлением против тебя. Ты понимаешь?

Я понимаю, – ответила ей Наоми, но в действительности не понимала – до этого момента.

Вслушиваясь в мамин голос, Наоми крепко зажмурила глаза и вцепилась в дерево ногтями, пока «обыск» не закончился и Вайс не отступил.

– Ты говорила правду, – воскликнул он запросто, будто за карточной игрой. – При тебе ничего нет. – Он кивнул на ее вещи: – Одевайся.

Сморгнув и с усилием разогнувшись, Наоми увидела под своей уродливой блузкой другую – из мягкого розового шелка.

– Я…

– Скорей! Не заставляй бригаду тебя ждать, тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

Дрожащими пальцами она надела блузку. Ткань буквально ласкала кожу, но ее прикосновение ощущалось как упрек. Вайс продолжал смотреть на Наоми, поэтому она торопливо натянула юбку, повязала поверх роскошного наряда уродливый самодельный кушак, а сверху набросила свою рубашку. Что-то выпало из кармана розовой блузки и упало на пол. На секунду Наоми показалось, что это пуля, и она отшатнулась, но тут предмет распался на две части: это был тюбик помады дивного розового оттенка, как цветы гибискуса в Салониках.

– Красивая, – сказал Вайс. – Как ты. Бери.

Он толкнул помаду к ней со своей странноватой улыбкой.

Она взяла тюбик, и холодный металл коснулся ее пальцев. Вайс подтолкнул ее к строю, а Сара, выбросив вперед руку, притянула к себе:

– Иди-ка обратно, милочка.

Наоми подчинилась, растерянная от пережитой боли, унижения и извращенной доброты. Теперь она знала: пути назад нет. У нее нет больше дома, кроме того, что остался в памяти. Того, где играла яростная скрипка.

Тобиас… Сердце Льеке пропустило удар при виде имени в утреннем списке умерших. Тобиас Д… Вдруг это Деметриу? Возможно. Ее глаза перескочили на номер: 110393. Нет. Нет, это не ее брат. Он – 109565. Правда же?

Льеке знала оба номера – брата и отца – наизусть, но внезапный страх заставил ее усомниться в собственной памяти. Она поспешила к шкафу с личными делами, чтобы проверить. Обернувшись, Льеке заметила, что Сигрид следит за ней из-за своего стола. Мать тоже увидела имя и теперь ждала, когда дочь вернется с известием, которого они обе боялись.

Дрожащими руками она перебирала папки, отыскивая 110393 и молясь, чтобы там не было драгоценного имени, Тоби Деметриу. Раньше она порой сердилась на младшего брата за его бесконечное «сестричка». Иногда он ужасно ее раздражал. Теперь же она скучала по нему каждую секунду. Ей хотелось взять его за руки, увидеть, как он доверчиво смотрит ей в лицо. Она скучала даже по его бесконечным вопросам и просьбам поиграть, почитать ему или вместе пойти купаться. По последним – больше всего.

При воспоминании об их последнем купании дома с террасы в студеной февральской воде она с трудом удержалась на ногах. С тех пор прошло всего четыре месяца, но они казались вечностью. Они так злились, что вынуждены покинуть свой дом, так возмущались, что нацисты их выгоняют, – но зато семья была вместе. Они не понимали, какая это ценность, пока их не лишили ее. Теперь Льеке что угодно отдала бы, чтобы провести с братом хотя бы час, и ей невыносимо было думать, как он, должно быть, без нее страдает.

– Папа за ним присматривает, – заверяла ее мать снова и снова, и, конечно, это была правда, но присматривать за Тоби всегда было работой Льеке, и она ненавидела себя за то, что у нее больше нет такой возможности.

Цифры расплывались у нее перед глазами, превращаясь в бессмысленные знаки на листе, хотя за каждой стояла человеческая жизнь. Насколько им с Сигрид было известно, в этот ад отправили около пятидесяти тысяч жителей Салоник, но еще страшнее было думать о том, как мало из них осталось в живых. Многих греков, в том числе дедушку Тобиаса, сразу направили в левую колонну – к «СП», как нацисты называли немедленное уничтожение. Из их собственного транспорта, доставившего в Аушвиц-Биркенау около двух тысяч восьмисот греческих евреев, лагерные номера получили лишь около пятисот мужчин и двухсот женщин. Остальные две тысячи сто человек были убиты в газовых камерах вскоре после прибытия.

Множество людей, которых Льеке видела в Салониках каждый день – посещавших кафе и магазины, катавших детские коляски по променаду, купавшихся в Эгейском море, – сгинули бесследно. И ради чего? Они никому не мешали, просто жили себе в родных краях, очень далеко от проклятого Третьего рейха. И все равно они навлекли на себя гнев Гитлера, который тот считал достаточной причиной, чтобы тысячами отправлять их в крематории в своей безумной паранойе.

110393. Ее пальцы сомкнулись на папке, и Льеке достала ее. Горло перехватило; пальцы оставили на картоне влажные следы. Она посмотрела на имя: Тобиас Далидакис.

– Далидакис! – воскликнула она и кивнула матери, чтобы та знала: в утреннем списке плохих новостей нет. Нет для них двоих. Для по меньшей мере пятидесяти других семьей эти безликие цифры означали молчаливую скорбь – если, конечно, еще осталось кому скорбеть.

Льеке принялась методично отыскивать папки с остальными номерами на полке с личными делами живых. Снова имена салоникских евреев. Мужчинам и женщинам из Салоник было особенно трудно выжить в Аушвице: многие не понимали немецкого и языков других заключенных, а после средиземноморского тепла тяжело переносили польскую зиму. В Салониках жизнь текла свободнее и неторопливее. Если на обед заглядывал друг, он мог задержаться до вечера; если совещание затягивалось, заказывали узо, и оно превращалось в дружеские посиделки. Дни там проживали, а не отсчитывали. Здесь же каждый шаг подчинялся окрику, свистку и беспощадному распорядку.

Цифры расплывались у Льеке перед глазами, и внезапно она осознала, что плачет. Столько людей умирало каждый день, и каждое утро новые фамилии умерших напоминали ей, насколько хрупко ее собственное существование. Пока что ей везло, но везение в Аушвице-Биркенау было изменчивым, и однажды, если этот кошмар так и будет продолжаться, она может увидеть в списке имена брата или отца. Может, проснувшись, обнаружить мертвую маму рядом на нарах, а может пойти повидаться с кузиной и узнать, что та умерла.

Льеке стало немного легче при мысли о Наоми – такой дерзкой и независимой, – и она решительно вытерла глаза, после чего сняла с полки последние папки, пока охранник не сделал ей выговор за медлительность. Она не могла представить Наоми мертвой – столько в ней было жизни. Воссоединение с ней очень обрадовало и Льеке, и ее мать. Теперь им было чего ждать в конце дня – было к кому пойти, – и это делало кровавую бюрократию смерти более переносимой. Хоть и ненамного.

– Доброе утро!

Льеке услышала жизнерадостный голос, и радость у нее на сердце стала шире, потому что пришла еще одна девушка, привносившая свет во тьму.

– Доброе утро, Мала! – Ей захотелось обнять симпатичную бельгийку, но охранники не допускали подобных проявлений дружеских чувств, поэтому она ограничилась тем, что помахала рукой, едва не уронив при этом стопку папок.

– Дай я помогу. – Мала взяла верхнюю половину и помогла Льеке донести папки до стола. – У меня новости, – шепнула она.

У Льеке заколотилось сердце.

– Хорошие?

Мала кивнула. Снаружи заскрипели тормоза, возвещая прибытие машины администрации, и их охрана ненадолго отвлеклась. Сигрид воспользовалась возможностью к ним присоединиться.

– Я узнала, где ваши родные, – сказала Мала. – Тобиас и Николаус Деметриу в Гауптлагере.

– В Гауптлагере? Там очень плохо?

Мала покачала головой.

– Лучше, чем в Биркенау. Бараки из кирпича, в них тепло и сухо. Там больше персонала из СС, поэтому в лагере чище. Там даже есть дерево.

– Дерево! – вздохнула Льеке. Когда-то деревья совсем ей не нравились, но в голом Биркенау начали казаться прекрасными. Название «Биркенау» означало «березовая роща», но, по обычной здесь иронии, единственным деревом в лагере были бараки, в которых держали заключенных.

– С ними все хорошо? – спросила Сигрид.

Мысли Льеке снова вернулись к брату и отцу.

– Да. Они работают в Schneiderarbeit.

Сигрид ахнула и схватила Льеке за руку. Шнайдер означало шитье – портновское мастерство. Работа была великолепная, поскольку они наверняка трудились в чистоте и под крышей.

– Но они не умеют шить! – возразила Льеке.

– Теперь, очевидно, умеют, – сухо ответила Мала.

Льеке переглянулась с матерью, на мгновение исполнившись насмешливого скепсиса в отношении портновских способностей своих мужчин. Потом она вспомнила, что от этих способностей в лагере зависит их жизнь, и насмешливость как ветром сдуло.

– Они еще и переводят, – сказала Мала, – когда в лагерь прибывают новые составы из Греции, но мне кажется…

Вошел начальник конторы, и они, прыснув в разные стороны, замерли возле рабочих столов. Салютовать заключенным не полагалось, но они должны были стоять неподвижно перед своим начальством, как будто, с горечью подумала Льеке, их и вовсе нет. Обычно Льеке это возмущало, но сегодня она была настолько полна радости и облегчения, что даже порадовалась возможности покрасоваться перед руководством.

Они живы, – пело у нее внутри. – Моя семья жива, и вы ничего мне не сделаете.

Один из офицеров объявил:

– Транспортов из Салоник больше не будет. Немецкая зона свободна от евреев.

Он выжидающе посмотрел на них, будто они должны были порадоваться уничтожению своего народа. Когда этого не произошло, он нахмурился.

– Соответственно, ваши услуги в конторе больше не требуются.

Радость Льеке рассеялась без следа. Она подумала, какой глупой была, позволив ее себе – подумав на секунду, что у нее есть оружие против нацистов.

Она больше не требуется. Даже в хорошие времена услышать такое было бы обидно, в Биркенау же эти слова означали смертный приговор. Льеке поглядела на папки с личными делами в отделе живых, уже представляя себе, как какая-то другая девушка достает ее личное дело с полки и относит в отдел мертвых. Мала рядом толкнула ее локтем, но какой смысл был держаться? В ее услугах не нуждались.

– Поэтому, – продолжал офицер, – вас переводят в Гауптлагерь. Завтра.

Гауптлагерь? Льеке качнулась, задев Малу. Гауптлагерь, где находятся папа и Тоби? Ее судьба раскачивалась, как маятник, и у Льеке начала кружиться голова. Там будет дерево, подумала она чуть ли не в истерике, и кирпичные бараки, и, возможно – возможно! – встреча с семьей.

Или… Ее сердце упало. Наоми. Ей придется расстаться с Наоми. Бросить двоюродную сестру одну.

Впервые Наоми не отвернула головы от высоких стен Гауптлагеря Аушвица, когда ее бригада проходила мимо. Вместо этого она посмотрела прямо на них. Льеке была где-то там, как и тетя Сигрид, дядя Николаус и кузен Тоби. Она ощутила приступ горькой зависти к Льеке, рядом с которой находилась вся семья, но потом мысленно отругала себя за глупость. Льеке и Сигрид могли быть рядом со своими мужчинами, но не видеться с ними, не обнимать, не проводить вместе вечера. Они были близко и одновременно невероятно далеко.

Но Льеке хотя бы имела возможность по ночам лежать рядом с матерью на нарах и ощущать тепло ее тела. Вчера Наоми сбежала от них в свой барак, не попрощавшись толком, потому что не вынесла бы этого прощания. «Дурочка», – сказала бы ей мама и была бы права. Наоми злилась на себя за то, что пропустила последнее объятие, прежде чем оказаться совершенно одной. Единственное, что ей оставалось, – вернуться в Блок 24 с нарами, полными закаленных славянок и вечно унылой горсткой соотечественниц.

Мы должны держаться вместе, – сказала ей Льеке. – Через стены, заборы с электрическим током и караульные башни.

Звучало здорово, но когда Наоми, подняв голову, посмотрела на угрожающую стену и колючую проволоку, увидела караульного, следящего за ней с зоркостью ястреба, то задумалась, удастся ли хоть кому-нибудь из них выбраться отсюда. Выживать день за днем уже было достижением, но они все равно оказались в ловушке. Если нацисты проиграют, то уничтожат все улики. Если победят – у них будет все время мира, чтобы освободить землю от евреев полностью.

«Неужели мы правда такие ужасные?» – хотелось ей закричать в лицо охранникам, но ответ пришел бы в виде пули из ружья, а этого она не хотела. Даже сейчас, даже одна она не хотела закончить так.

Их бригада свернула за угол к Канаде, и она автоматически направилась в раздевалку. Со временем ей удалось обменять свою русскую форму на более удобную одежду, и раз в неделю им позволялось мыться, чтобы они не испачкали драгоценные вещи, предназначенные для рейха, но по вечерам все равно приходилось переодеваться в свое, а от вшей и грязи в Биркенау спасения не было. Рабочая одежда никогда не покидала Канаду, и ее регулярно стирали, поэтому Наоми всякий раз испытывала облегчение, натягивая ее.

Хотя потом и приходилось снимать…

Наоми обыскивали еще трижды, и все три раза это делал Вайс собственноручно. Он часто проходил у нее за спиной, когда она работала, наклонялся шепнуть на ухо ободряющие слова, прижимался к ней. Иногда приносил ей немного еды, «чтобы поддержать силы». Она знала, что должна быть признательна, но каждая крошка казалась ей договором с дьяволом. Иногда Наоми боялась, что сойдет от страха с ума, а бывали моменты, когда она желала этого, потому что слишком много сил уходило на поддержание здравого рассудка.

Она заняла свое место в гигантском ангаре. Наверное, ночью прибыл новый транспорт, потому что мужчины затаскивали в двери тысячи чемоданов и открывали их перед горой тряпья. Аппетиты рейха в отношении краденого были ненасытными. Наоми гадала порой, что думают немецкие фрау насчет происхождения их дорогой одежды. Некоторые девушки прятали бумагу и ручки, попадавшиеся им в багаже, и писали записки «эта одежда принадлежала убитым евреям». Записки они совали в карманы, прежде чем унести вещи на отправку – так, по крайней мере, немки будут знать правду.

А может, они уже знают? Может, в Германии люди радуются каждой смерти? Неужели такое возможно? Наоми подумала про Льеке: как та рассказывала про свои каникулы в Карлсбаде, про тамошнюю изысканную публику, их тонкий вкус в одежде, о ресторанах и опере. Могут ли такие люди и правда получать удовольствие, нося одежду мертвецов? Радоваться, что их соотечественники безжалостно убивают женщин и детей? Наоми очень сомневалась.

По крайней мере, она надеялась, что это не так.

Прошло не больше часа рабочей смены, когда Наоми вдруг осознала, что Вайса нигде не видно. Его перевели? Она взмолилась, чтобы так и произошло, хотя и без особой надежды. Бог, похоже, перестал прислушиваться к их молитвам. Возможно, жирный дым из труб крематория отгонял его, как местных птиц?

Наоми отругала себя за святотатство, но в Аушвице-Биркенау сохранять веру было так же сложно, как сохранять жизнь. Естественно, ближе к полудню Вайс показался, гордо ступая в своих начищенных до блеска сапогах. В его форме что-то неуловимо изменилось.

– Доброе утро, герр унтерштурмфюрер, – почтительно поздоровалась женщина на конце стола.

– Герр оберштурмфюрер, – поправил он ее, осклабившись.

Боже, его повысили! И теперь он шел в сторону Наоми, а ей ничего не оставалось, как опустить пониже голову и работать. Пальцами она ощупывала швы очередной блузки, ища драгоценности, но всем телом ощутила его присутствие, когда он приблизился.

– Отличная работа, – вкрадчиво заметил Вайс. – У тебя хорошо получается, тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

– Спасибо, – запнувшись, пробормотала Наоми.

– Хотя дополнительное обучение тебе не повредит.

– Обучение?

В Аушвице никого ничему не учили; либо ты справлялся с задачей, либо тебя расстреливали.

– Обучение, – подтвердил он покровительственным тоном. – Ко мне в кабинет, пожалуйста.

У него есть кабинет? Ноги Наоми дрожали, но выбора не было. Если запротестовать, ее убьют. Множество девушек в лагере мечтает присоединиться к бригаде Канады; охранники могут избавиться от нее и взять кого-то другого. Она не имеет значения. У нее нет ни имени, ни фамилии, ни чувств; она всего лишь мелкий незаметный винтик в гигантской машине рейха. Ей остается лишь погибнуть или…

Она почувствовала руку Сары на своей и услышала ее шепот:

– Держись, милая. – Но что та имела в виду? Вайс уже вел ее вдоль стола, приглашая в боковую дверь. И как сопротивляться такой власти?

Он закрыл дверь за Наоми и медленно обошел ее по кругу.

– Ты хорошенькая, тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

Она с кривой усмешкой провела рукой по щетине, отраставшей на голове под красной косынкой.

– Ты не в лучшей форме? Ничего страшного, крошка. Давай-ка раздевайся.

– Простите?

– Одежда не принадлежит тебе, тридцать девять восемьсот восемьдесят два. Снимай сейчас же!

– Но…

– Неподчинение? – Его рука скользнула к кобуре на поясе.

Дрожа, Наоми заставила себя снять рабочую одежду, которую она с таким удовольствием надевала сегодня утром.

– Хорошо. – Он почти простонал это слово. – А теперь я попрошу тебя наклониться.

Он указал на стол.

– Это не моя вина. А твоя. Я же не могу доверять еврейке, правда?

– Вы можете доверять мне!

– Боюсь, что нет. У меня приказ, видишь ли. – Он опечаленно потряс головой, и его голос стал жестче. – Наклоняйся!

Наоми на подкашивающихся ногах подошла к столу и взялась за край. Когда-то, еще в детстве, она упала на муравейник – насекомые осыпали ее и кусали, а она кричала от боли. Много лет она считала тот случай самым страшным в своей жизни, но боль от укусов муравьев не могла сравниться с ужасом, охватившим ее сейчас, в этом кабинете. Когда Вайс раньше обыскивал ее, тяжелее всего было смириться с тем, что это делается прилюдно, сейчас же она мечтала о присутствии других женщин рядом.

Его пальцы сомкнулись на ее бедрах, а дыхание стало прерывистым. У Наоми подступили слезы, но она подавила их. Она не доставит этому животному удовольствия видеть ее плачущей. Надо хотя бы мысленно отгородиться от него. Улететь далеко-далеко. Пускай ее тело в его руках, ее мысли принадлежат ей одной.

Должны принадлежать. Она постаралась представить Салоники, семейный ресторан, сестер, играющих на полу, отца, приветствующего посетителей, и мать, сидящую на краешке эстрады со скрипкой в руках. Вайс навалился на нее, давя всем своим весом и рыча, как зверь, а потом она почувствовала боль – будто тысяча ножей пронзили ее изнутри, – боль насилия, унижения, боль первого раза, который должен быть прекрасным, но уже никогда не будет.

Даже скрипка матери не могла отвлечь ее от этой боли. Наоми цеплялась за край стола, и у нее перед глазами вставал Кристос, на которого хотели натравить собаку, и человек, который из милосердия застрелил его, за что наверняка уже лишился жизни. Кристос должен был стать ее мужем. Она должна была жить с ним, готовить на крошечной кухоньке ужин ко времени, когда он возвращается с работы, прибирать в доме, чтобы ему приятно было приходить, целовать его и ложиться с ним в постель, наслаждаясь любовью, а не мучаясь в руках насильника.

Гнев оказался более действенным лекарством. Плохие воспоминания сохранялись лучше, чем хорошие. Наоми представила себе похороны Кристоса; представила, как Петроса уводили на работы. Представила тетю Сигрид и дядю Николауса в машине гестапо, Льеке и Тоби, навещавших их по выходным. В ее ушах раздался шум гетто, а за ним пришла изматывающая жажда поездки на север. Они думали, что оказались в аду, но ад состоял из множества кругов, и каждый был хуже предыдущего.

– Хорошая девочка! – донесся из тумана голос Вайса, мягкий и почти добрый. – Неплохо ведь было, да?

Она почувствовала, как он отстранился, услышала, как звякнула пряжка ремня. Он обошел стол и уселся напротив нее – с улыбкой!

– Одевайся. – Он по-прежнему говорил необычно ласково.

Она схватила свою одежду и с облегчением натянула назад, хотя вся ее кожа горела огнем.

– Конфетку? – Он протянул ей стеклянную вазочку.

Наоми не представляла, как отказаться, и потому взяла одну и положила в рот. Чарующая сладость распространилась по языку. Она поглядела на дверь, но Вайс не торопился ее отпускать.

– Как твое имя?

– Имя?

– Ну да. Я же должен знать твое имя, раз мы теперь… хм… близки.

Он одарил ее еще одной своей странной улыбкой, будто считал, что они пошли на это вместе. Как будто она должна была радоваться случившемуся, есть конфеты и одобрительно принимать его внимание.

Может, и правда должна?

– Наоми, – пробормотала она.

– Наоми. Как мило. А я Раймунд.

Раймунд. До чего обыкновенное имя! И обыкновенный мужчина. Наоми поглядела на него и увидела мальчишку, над которым могла бы смеяться в школе. Но сейчас никто не осмелился бы посмеяться над ним.

– Повтори, – потребовал он.

– Раймунд, – выдавила Наоми.

Он опять улыбнулся.

– Прекрасно. Ты будешь рада, что я выбрал тебя, Наоми. Очень рада. Но, к сожалению…

Он преувеличенно вздохнул.

– Тебе надо возвращаться на работу. Приказ, сама понимаешь. Касается нас обоих. На, возьми еще конфетку.

Она не хотела брать. Но, боже помоги, они были такие вкусные!

– Спасибо.

Наоми сунула конфету в рот, сделала реверанс и бочком двинулась к выходу.

– И вот еще! Тебе.

Он выдвинул ящик стола и, достав оттуда что-то, вложил ей в ладонь. Наоми посмотрела – в ее руке сверкал бриллиант. Он был большой, очень красивой огранки. Она плохо разбиралась в драгоценностях, но у тети Сигрид было кольцо с похожим камнем, и все восхищались им, так что, наверное, бриллиант был хороший. К тому же Раймунд многозначительно на нее смотрел, очень довольный своим «благодеянием», так что не стоило проявлять неблагодарность. Она пробормотала вежливое «спасибо».

Он расцвел в улыбке.

– А теперь иди, Наоми.

И она пошла – назад на свое рабочее место, с острой болью внизу живота, чем-то липким, текущим по ногам, сладостью на языке и бриллиантом в ладони. Слезы опять подступили к глазам, и снова она их подавила. Раньше она легко плакала, от радости и от грусти, но больше не станет. Она отказывается плакать – отказывается показывать нацистам хоть какие-то чувства.

Неплохо ведь было, да? По крайней мере, все прошло быстро, и у нее появился бриллиант. Правда, какой от него толк в Аушвице? Наоми предпочла бы еще одну конфету.

Возможно, тете Сигрид он понравится, – подумала она и ощутила острую вспышку счастья, прежде чем вспомнить, что ее тетку и Льеке перевели и у нее никого нет. Никого, кроме Раймунда.

Сколько еще кругов ожидает ее в этом аду?

– А ну вставайте, идиотки! Сегодня реорганизация.

Наоми, сонная, поднялась на перекличку. По всей территории Биркенау маршировали колонны мужчин. Похоже, мужской лагерь переводили в новые бараки, и для женщин оставалось теперь вдвое больше места.

– Вы, – обратилась капо к заключенным, – за мной. Нас переводят в новый барак. – Она скользнула взглядом по строю. – Без этих бестолковых новеньких.

– Вот и прекрасно, – ответила Наоми. – Смогу больше приносить своим из Канады.

– Только если останешься в живых, чтобы их добывать, тридцать девять восемьсот восемьдесят два, – злобно бросила капо. – Блок двадцать четыре делают госпитальным.

– Что?

– Будешь жить среди больных. В такой жаре микробы размножаются быстро. Удачи!

Она засмеялась – словно ворона закаркала – и ушла, уводя женщин за собой. Всех, кроме беременной, которая стала такой огромной, что почти не могла шевелиться.

Наоми криво усмехнулась, глянув на оставшуюся, а потом перевела глаза на группку гречанок, забравшихся на нары. Это были самые сильные из ее соотечественниц, но и они едва держались; брюшной тиф наверняка заберет их всех.

– Вставайте, – позвала она, когда барак опустел, – здесь надо прибрать.

В двери им швырнули несколько ведер и тряпок, а еще бутыль хлорки. Наоми пошла набрать воды. Очередь, правда, оказалась очень длинной, и водопровод, как всегда, плохо работал, так что она отсутствовала довольно долго. А когда вернулась, Блок 24 преобразился до неузнаваемости. Все нары теперь были заняты больными, и в воздухе носились жалобные стоны.

Наоми едва не уронила свои ведра.

– Я не могу здесь оставаться! – воскликнула она.

Женщина в белой блузке подошла к ней со списком в руках.

– Ты у нас?..

– Наоми Деметриу. – Она показала запястье. – Тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

– А, гречанка! Мне жаль, что вас бросили здесь.

– Оставили умирать? – Наоми почувствовала, как внутри нарастает гнев. – Ну и пусть! Лично я собираюсь дожить до освобождения.

Женщина высоко задрала одну бровь.

– Очень хорошо, Наоми Деметриу. Я – доктор Янина Венгерская. Я работала терапевтом в Варшаве, а теперь отвечаю за этот так называемый госпиталь. Ты принесла воду. Это замечательно. Давай-ка наведем здесь порядок, как полагается.

Наоми кивнула. Возможно, госпитальный барак – это не так уж и плохо. Она взяла тряпку и одно из ведер и начала изо всех сил драить и тереть. Беременная русская попыталась вымыть окна, но гречанки так и сидели, сжавшись, на своих нарах. Стыдясь их лености, Наоми работала еще усердней.

Около полудня она увидела молоденькую женщину, подошедшую к их печальной группке. Та попыталась с ними заговорить – сначала на немецком, потом на польском. Наоми, ошеломленная звуками маминого родного языка, бросилась вперед.

– Они не грубиянки, – сказала она, пытаясь вспомнить польские слова. – Просто не понимают. Они из Греции.

– Я вижу. – Женщина протянула ей руку: – Я Эстер. Приятно познакомиться.

Наоми отставила ведро и пожала протянутую ладонь.

– Наоми. Номер тридцать девять восемьсот восемьдесят два. – Она скривилась при виде татуировки у себя на запястье. – Я тоже гречанка, но моя мама была полькой, так что у меня преимущество перед моими бедными подругами. Я бывала у бабушки с дедом в Кракове, и местный климат не стал для меня таким шоком.

Женщина покосилась на окно, за которым сияло солнце, и Наоми негромко рассмеялась.

– Сегодня прекрасный день, – согласилась она, – но когда мы только приехали, был сплошной ужас. У себя в Салониках мы никогда не видели столько дождей.

– Завидую!

Наоми вспомнила о доме, где солнце светило почти всегда, и внезапно как будто опять оказалась в отцовском ресторане. Воспоминание, которое не удавалось вызвать во время атак Раймунда, возродилось при встрече с Эстер.

– Тебе надо будет приехать к нам погостить, когда все закончится, – улыбнулась она.

Эстер прищурилась на нее.

– Думаешь, это закончится?

Наоми пожала плечами.

– Так или иначе, но закончится обязательно, и какой смысл думать о плохом?

Эстер взяла ее за руки.

– Благослови тебя Господь, Наоми! Ты права.

Вероятно, так оно и было, хотя поддерживать в себе иллюзию становилось все трудней. За солнечным светом Наоми внезапно привиделась Агата, лежащая мертвой у них на заднем дворе.

– Хотелось бы мне сказать это моей маме, – печально вздохнула она. – Она всегда называла меня глупышкой, и, пожалуй, была права. Но иногда быть глупой – благословение.

– Наоми! Мне ты вовсе не кажешься глупой.

– Поверь, я прилагаю к этому массу усилий, потому что, если хоть на минуту посмотреть на это место трезвым взглядом, можно сойти с ума.

– И правда, – согласилась Эстер. – Я тоже сбегаю отсюда.

– Сбегаешь? – Наоми вытаращилась на нее. – Каким образом?

Эстер покраснела.

– Не на самом деле. В мыслях.

Значит, Наоми не единственная искала спасения в воспоминаниях.

– И куда ты бежишь? – спросила она.

– К лестнице, ведущей к собору в моем родном городе.

– К собору? – удивилась Наоми. – Ты разве не еврейка?

Эстер ткнула пальцем в желтый треугольник на своей тюремной униформе.

– Еврейка, конечно, но собор находился поблизости от госпиталя, где я работала, и потому я приходила туда, садилась на ступеньки и ела свой обед. Потом как-то раз юноша присел со мной рядом и тоже стал есть.

– И вы заговорили, а потом влюбились!

Улыбка Эстер стала шире, и с ней растянулись спекшиеся трещины на губах.

– Ну, не так быстро. Мы оба были очень застенчивые. Но да.

– Очень романтично. А как его зовут?

– Филипп.

Она произнесла это с такой любовью, что Наоми показалось, будто она сама уже знает этого Филиппа. К тому же дивная, восхитительная обыденность их разговора была для нее как целительный бальзам. Хотя, конечно, никаких бальзамов в Биркенау не водилось.

– А он… он тоже здесь? – нерешительно спросила она.

Эстер покачала головой:

– Нет. По крайней мере, насколько мне известно. Я постоянно представляю его себе и думаю, что, раз это мне удается, он еще жив. Глупо, да?

– Вовсе нет. – Наоми ухватилась за ее идею. – Если ваши души связаны, то могут обращаться друг к другу.

– Ты правда так думаешь?

– Я знаю, – твердо ответила она, стремясь утешить эту симпатичную женщину. – Но, если тебе нужны подробности, я могу поговорить с Малой.

– Малой?

– Малой Циметбаум. Ты ее не знаешь? – Эстер покачала головой. – О, Мала восхитительная. Она работает в почтовом отделении и может… раздобывать письма.

– Письма?

– Да. Вчера она принесла мне письмо с фотографией моей семьи. Правда, без мамы.

Снова эта тень… но Наоми отогнала ее.

– С папой и моими сестрами. Они убежали, когда пришли нацисты. И теперь в Швейцарии. В безопасности.

– Это чудесно! И они написали тебе? Сюда? И письмо дошло?

– О да. Письма доходят. Начальство принимает почту, потому что заключенным шлют деньги и продукты. Конечно, евреям их не отдают – по крайней мере, очень редко, – но мне повезло. Спасибо за это Мале. А как твоя фамилия?

– Пастернак. По мужу. Филиппу.

– Если он тебе писал, Эстер, Мала найдет письма. Я завтра с ней поговорю, обещаю.

– Ты так добра!

– Что угодно ради любви. – Мысли Наоми опять вернулись к Кристосу, лишившемуся не только жизни, но даже своей могилы. Они встречались всего год, но она его любила. Была готова разделить с ним жизнь. Будь она постарше, они поженились бы, как Эстер и Филипп, но им не так повезло.

– Любви здесь не хватает, – кивнула Эстер с печальной улыбкой.

– Зато охраны хоть отбавляй, – сказала Наоми, испытывая странное желание поделиться своими мыслями. – Я работаю в Канаде, и иногда охранники проявляют к нам доброту, особенно если им покажется, что ты нашла что-то интересное. Один из них как-то подарил мне помаду. Смотри! – Она выпятила губы.

Эстер нахмурилась:

– Сколько тебе лет, Наоми?

– Шестнадцать, – ответила она, задрав подбородок. Пару недель назад у нее вроде бы был день рождения, но когда точно, она не могла сказать. Дни потеряли здесь значение, и месяцы тянулись, долгие и пустые.

– Не разговаривай с охраной, – предупредила ее Эстер, – даже если та кажется доброй. Все здесь из СС или гестапо – члены нацистской партии. Это благодаря им Гитлер пришел к власти. Благодаря их поддержке его безумных идей о расовой чистоте нас с тобой теперь считают «недочеловеками» и обращаются с нами как со скотиной. Благодаря им…

– Я поняла! – Наоми вскинула руки, будто сдаваясь.

Эстер остановила себя.

– Прости. Я что-то разошлась.

– Со всеми бывает. – Наоми обняла Эстер и с удивлением заметила, что у нее из глаз текут слезы. – Ой… не плачь!

Эстер смахнула их ладонью.

– Вечно со мной так. Не могу сдержаться. То расплачусь, то меня начинает тошнить.

– Все дело в этом месте, – сказала Наоми, снова обняв ее.

К ним подошла еще одна женщина, озабоченно глядевшая на Эстер.

– Ана, – сказала Эстер, посмотрев на нее, – познакомься с Наоми. Она принесла нам воды.

– Вижу. Спасибо, Наоми. – Ана улыбнулась, но не отвела глаз от Эстер. – Либо плачешь, либо тебя тошнит? – прищурилась она.

Эстер кивнула.

– Это просто голод, Ана, и усталость. – Наоми заметила на лице женщины постарше страх, и Эстер, кажется, тоже, потому что внезапно добавила: – Правда же?

– Ну конечно, – торопливо согласилась Ана. – Так и есть. Ну а теперь не вымыть ли нам нары? Можно взять твое ведро, Наоми?

Наоми с радостью согласилась, и они втроем взялись за работу.

– Ана – акушерка, – сказала Эстер Наоми. – Очень хорошая. Она будет руководить здесь родильной палатой.

Наоми оглянулась на беременную русскую, которая упоминала, что где-то в лагере есть акушерка, и вспомнила детский крик, который они с Льеке слышали как-то ночью.

– Дети! – воскликнула она, зачарованно глядя на Ану. Она была старая, наверное, как дедушка Тобиас, и миниатюрная, вся в морщинах и с седой головой, но взгляд у нее был зорким, а улыбка – широкой.

– Дети, – подтвердила Ана. – Они – Божье благословение всем нам.

Она отвела их вглубь барака, где для ее палаты выделили несколько коек. Наоми позвала русскую присоединиться к ним. Рядом собралось еще несколько женщин с торчащими животами. Одна стояла, уперевшись ладонью в поясницу – жест был настолько узнаваемым, столько раз виденным Наоми в родных Салониках, что она едва не охнула.

– Они выглядят такими… нормальными.

Конечно, это была неправда. В Биркенау не было ничего нормального. У этих матерей были обриты головы, и они походили на скелеты, но в их выпирающих животах таились надежды и новая жизнь. Они заставляли смотреть в будущее – которое трудно было разглядеть из-за лагерной ограды.

– Какая замечательная у вас работа! – сказала Наоми Ане.

Та вздохнула.

– Не очень-то. Я помогаю младенцам появляться на свет, но не могу сохранить им жизнь. А если нет, то зачем это все?

– Но ведь даже один день жизни ценен! – ответила Наоми.

Ана усмехнулась, потом потянулась к Наоми и поцеловала в щеку.

– Ты права, девочка. Безусловно, права. Я об этом забыла. Спасибо Господу, что он послал мне тебя, чтобы напомнить.

Она перекрестилась – жест был непривычный, но на удивление успокаивающий.

– Я слышала, как кричит новорожденный, – призналась Наоми. – Как-то вечером мы с двоюродной сестрой вышли на улицу и услышали детский плач, и… он подарил нам надежду. Тут ее редко найдешь.

– Теперь, когда есть ты, ее станет больше, – сказала Ана, и Наоми ощутила внутри теплоту.

Но потом Эстер спросила:

– Здесь с тобой кузина? Как замечательно!

Наоми вздохнула.

– Была со мной. Теперь ее нет, и моей тети тоже.

– Нет? – Глаза Эстер наполнились грустью.

– О, они не умерли! – торопливо поправилась Наоми. – Ну, насколько мне известно. Их перевели в Гауптлагерь. Я… я скучаю по ним.

– Конечно, ты скучаешь. – Эстер обняла Наоми, и эта внезапная ласка согрела ее, как теплая ванна. – Но не волнуйся, – продолжала она. – С этого дня у тебя есть мы.

Она снова принялась тереть голые доски, и Наоми, схватив тряпку, присоединилась к ней, но последние слова продолжали музыкой отдаваться у нее в ушах. У тебя есть мы. Из уст Эстер эти слова прозвучали так естественно! Внезапно Наоми попала в маленький кружок любви, который мог – о да, мог! – помочь ей продержаться среди ужасов Аушвица.

– Союзники заняли Сицилию!

Ошеломительная новость распространялась по Аушвицу подобно реке, вышедшей из берегов; заключенные переговаривались, перешептывались… Она поступила по секретному радио и разлетелась во все стороны: о ней с радостью сообщали соседкам по нарам, сидя в уборных, идя в строю рабочих бригад. Охранники щелкали хлыстами, обрушивая их на бритые головы, но узницы продолжали ликовать. Вермахт потерпел поражение в Северной Африке, и теперь союзники захватили часть Европы. Пускай малую часть, но следующей будет Италия. Все это знали. А после Италии…

Льеке быстро вспоминала европейскую географию: на стене туалета кто-то набросал примерную карту, на которой хорошо было видно, как близко Италия к Австрии и Швейцарии, за которыми лежит Германия – сердце рейха, где находится человек, низвергнувший их всех в ад. Возможно, они не доживут до конца войны – только безумный оптимист мог поверить, что заключенные дотянут до освобождения, – но кто-то выживет, и этого уже достаточно. Союзники придут, мир узнает, что творилось в Аушвице, и справедливость восторжествует. Эта мысль давала всем надежду.

– Как долго, по-вашему, это займет? – спросила Льеке новых коллег по работе в тот вечер, когда они услышали новость.

В Гауптлагере сотрудницы Politische Abteilung – Политического отдела – сидели в подвале Stabsgebäude, штабного здания. И хотя подвал не шел ни в какое сравнение с кабинетами эсэсовцев наверху, условия там были значительно лучше, чем в Биркенау. У них имелся водопровод, кирпичные стены защищали от палящего солнца, и спали они в прохладе. У каждой на нарах была собственная койка с настоящим матрасом и одеялом. Неслыханная роскошь! В бараке выделили даже комнату отдыха со старенькими стульями, где заключенные проводили вечера, и именно там они перешептывались сейчас, обсуждая текущее положение.

Сотрудницы отдела представляли собой смешанную группу разных возрастов и национальностей, объединенную бюрократией смерти: все знали немецкий язык, а в условиях лагеря это было преимуществом. Сегодня всем не терпелось поговорить о будущем, но показывать радость было нельзя. Их капо, фрау Грюнвальд, холодная женщина с оттопыренными ушами, работала личной секретаршей оберштурмфюрера Кирхнера, главы политического отдела, так что обо всем доносила ему. Кирхнер надзирал за первыми экспериментами со смертельным газом, «Циклон-Б», и регулярно наезжал в Биркенау лично насыпать отравляющий порошок в газовые камеры, поэтому никому не хотелось привлекать к себе его внимание. Фрау Грюнвальд занимала отдельную комнату в дальнем конце подвала, и дверь к ней всегда была закрыта, но они не могли рисковать, что их подслушают, особенно сегодня, когда речь шла о победах союзников.

– Времени может понадобиться много, – прошептала Хайди, вращая большущими голубыми глазами. – Нацисты не сдадутся без боя.

Хайди была чешкой и работала вместе с Льеке в Тотенабтайлунг, располагавшемся в сыром темном подвале, где никак нельзя было забыть, что они оформляют смерти. Благодаря Хайди работа становилась хоть немного терпимее, да и эсэсовцы не жаловали их неуютный угол, так что девушки часто оставались одни и могли разговаривать почти нормально.

Хайди рассказывала Льеке про свою родную Прагу, где жила с родителями и пятью сестрами.

– Мы были ужасными хулиганками, – говорила она. – Вечно задавали жару маме и папе.

– Были? – уточнила Наоми.

– И есть, – торопливо поправилась Хайди. – И будем.

В ответ Льеке рассказала подруге про свой дом в Салониках на берегу моря, свою спальню и террасу. Про Тоби. Описывать дом было одновременно приятно и горько, но это помогало ей выживать, словно у нее еще оставалось будущее.

Возможно, так и выйдет. Возможно, будущее придет.

– Американцы вступили в войну, – сказала Берта, и ее глаза сверкнули.

Она была еврейка из Словакии, высокая и худая; ее недавно перевели в политический отдел из Блока 10, где над людьми ставили эксперименты. Немецкие «ученые» подвергали заключенных ужасным процедурам во имя прогресса медицины. Шесть месяцев Берте вводили в матку сперму, пытаясь добиться беременности. Ее живот распух, и ученые пришли в восторг, но оказалось, что у Берты инфекция, и в конце разочарованные доктора просто выкинули ее. К счастью, кто-то прознал, что она была до войны адвокатом, и ее отправили в контору, а не в газовые камеры.

Повезло мне или нет? – иногда спрашивала Берта, когда боль в животе становилась невыносимой. Но она хотела жить. Они все хотели, особенно сейчас.

– Американцы все решают, – продолжала Берта. – У них не меньше танков, чем у Гитлера.

– И не меньше самолетов, – вставила Сигрид. – Может, они станут бомбить Аушвиц. Они ведь должны знать, что мы здесь. Должны знать, сколько евреев увезли сюда. Значит, они в курсе, что мы живы. И обязательно придут. Остановят это. Они должны вытащить нас из этой грязи и мучений, из бесконечной, ужасной бюрократии смерти!

Сигрид чуть не плакала, и Льеке, протянув руку, погладила ее по колену. Мать ненавидела свою новую работу: сообщать «арийским» семьям, что их родные скончались в Аушвице, выдумывать невинные причины смерти и предлагать выслать им прах за внушительную сумму в двести марок. Некоторые принимали предложение.

На прошлой неделе Льеке подозвал охранник; он проводил ее в старый крематорий недалеко от конторы. В этом здании Кирхнер впервые опробовал страшный «Циклон-Б» на русских военнопленных в 1941-м. Хотя с тех пор в Биркенау построили новые крематории, больше и вместительнее, старый так и торчал мрачным напоминанием в углу Гауптлагеря. Льеке пришла в ужас, но ее просто подвели к двум большим бочкам с серой массой пепла и фрагментов костей, приказав пересыпать содержимое бочек в урны. Эти безвестные останки подписывали именами чьих-то любимых, ставили дату смерти и отправляли скорбящим родственникам, а их марками пополняли казну рейха.

– Кажется, при вступлении в партию хирурги вырезают у них сердце, – охнула Берта, когда Льеке вечером рассказала, чем занималась. – И заменяют шевроном на форме.

Когда-то она была хорошей женщиной, заверяла их Берта. До войны имела собственное адвокатское бюро, растила двух дочек и устраивала праздники в своем квартале. Но в Аушвице закону не было места, ее девочки попали в газовые камеры, а инъекции нацистов отравили ее изнутри.

– Если мы победим, я сама буду делать им инъекции, – отрезала она теперь. – Смертельные.

– Когда мы победим, – решительно вмешалась Хайди. – Это лишь вопрос времени.

Но время в Аушвице-Биркенау будто остановилось, и они все сомневались, что доживут до момента, когда союзники, пройдя через Италию, доберутся до Польши, чтобы их спасти.

– Жаль, что они не освободили Грецию, – скорбно заметила Сигрид.

Она была уверена, что союзники высадятся там.

– Британцы обожают Грецию, – повторяла она последние несколько недель. Но, похоже, Италию союзники любили больше.

– Они говорят, что итальянцы перейдут на нашу сторону, – прошептала Льеке, нервозно оглядевшись и проверив, что дверь фрау Грюнвальд плотно прикрыта.

– По-твоему, новый союзник надежнее тех, что с самого начала были на нашей стороне? – проворчала Сигрид.

– Просто они ближе к Германии, мама. И не оккупированы.

– Пока. Но что будет с Грецией? Что будет с Афинами и остальной частью итальянской зоны?

– Может, их освободят?

– Может. – Голос Сигрид был полон недоверия, но она опять болела: вернулось воспаление уха, мучившее ее в прошлом.

Обычно она снимала боль лекарствами, но в Аушвице не было лекарств, и Льеке знала, как отиты досаждают ее маме. Иногда, просыпаясь по ночам, она слышала, как мать плачет по Николаусу, и еще острее ощущала свою беспомощность. Она переговорила с Малой, которая приходила к ним два вечера назад, и та принесла болеутоляющее.

– Где ты его взяла? – пораженная, спросила Льеке.

Ответ привел ее в восторг.

– У Наоми.

– Так с ней все хорошо?

– Прекрасно, – улыбнулась Мала. – Она – одна из лучших контрабандисток в Биркенау. Что угодно может раздобыть из Канады.

– Как? – резко спросила Сигрид.

Даже Мала вздрогнула.

– Ловкость рук? – предположила она.

– Или же попустительство охраны, – простонала Сигрид. – Моя бедная, бедная племянница! Мала, ей всего шестнадцать!

– Но она помогает нам всем!

Сигрид по-прежнему плохо себя чувствовала. Болеутоляющие помогли, но они быстро закончились, и даже новость о возможном освобождении не порадовала ее. Льеке в глубине души ждала, когда прозвонит гонг к отбою и фрау Грюнвальд покажется из дверей. В темный подвал пролился свет, сопровождаемый ароматами лаванды и водки. Кирхнер щедро благодарил капо за доносительство, и все они поморщились при виде нее.

– А ну спать! – крикнула она.

Стуча зубами от холода, они мгновенно полезли на нары. Хайди, самая близкая подруга Льеке на новой работе, улыбнулась ей, желая спокойной ночи, но она была очень тихая и застенчивая, и Льеке тосковала по Наоми и ее сердечным объятиям. Ей не хотелось думать о том, чем приходится заниматься двоюродной сестре, чтобы выжить, и о том, как это в будущем повлияет на нее. Будущее в лагере было недоступной роскошью; просто дожить до завтрашнего дня считалось достижением.

Льеке легла в постель. Для одеяла было слишком жарко, поэтому она зарылась головой в подушку, стараясь не слышать чужого дыхания и храпа спящих. Попыталась представить союзнические войска на Сицилии, но ей не приходилось там бывать, и это оказалось тяжело. А теперь еще и мама заплакала, так что думать стало вовсе невозможно.

Проблема – точнее, одна из проблем – заключалась в том, что они были мучительно близко к Николаусу и Тоби. Портновский цех, где трудились их мужчины, располагался по соседству с конторой, но был отделен от нее высоким забором с караульной вышкой. Когда Мала впервые сказала им, что родные совсем рядом, Льеке с мамой побежали к стене, но им под ноги тут же ударили пули. Одна задела большой палец на ноге Льеке, и рана служила постоянным напоминанием о том, что, несмотря на сравнительно приличные условия в новой конторе, жизнь в Гауптлагере Аушвица такая же невыносимая, как в мрачном Биркенау.

Они до сих пор не сумели повидаться с Тоби и Николаусом, отчего обе страдали. Время от времени от курьеров, проходивших через их кабинет, поступали обрывки сведений, но так было только тяжелей. В уборных было маленькое окошко, позволявшее заглянуть на другую сторону, но оно располагалось слишком высоко, так что они видели в нем только небо, а подтянуться на руках, чтобы посмотреть за забор, ни Льеке, ни Сигрид не могли. Теперь, когда Сигрид заболела, Льеке казалось, что, повидав сына и мужа, мать непременно пойдет на поправку и вновь обретет былую стойкость. Но как это устроить?

Наоми стиснула зубы и наклонилась. Раймунд больше не заставлял ее раздеваться – просто задирал юбку и хватал. Каждый раз это было шоком, но теперь она научилась погружаться в собственные мысли. Каждый раз, когда Раймунд зазывал ее к себе в кабинет, она прикидывала, что еще у него попросит.

Он прекрасно умел удовлетворять ее просьбы; казалось, ему это даже нравится. Возможно, для него то была форма обмена, своего рода плата. Для нее… Наоми чувствовала себя дешевкой, как девицы из борделя, устроенного за воротами Гауптлагеря для эсэсовцев и немецких заключенных высокого положения. Но зато она помогала тем, кто был рядом с ней, по-настоящему помогала, и это дорогого стоило.

Ана и Эстер взяли ее под свое крылышко, как птенца, и ей нравилось приносить перышки в их гнездо. Ежевечернее возвращение «домой» из Канады стало радостным. Она входила в их часть Блока 24 и чувствовала, как ее затопляет любовь. Пафосно, она это признавала, и тем не менее. Даже злобная капо, Клара, постоянно караулившая внутри со своей подручной Пфани, таскавшейся за ней повсюду, как верный пес, не могла развеять атмосферу заботы в импровизированном «родильном доме» в дальнем углу барака. Ана так хорошо справлялась со своими обязанностями, а Эстер так ласково ухаживала за их пациентками, что и Наоми чувствовала себя рядом с ними безопасно и спокойно. Блок 24 был оазисом мира в самом сердце войны, и Наоми благодарила Бога, что он перенес ее сюда.

– Отыщи акушерку, – посоветовала тетя Сигрид в вечер перед их расставанием. Хотела ли она просто, чтобы племянница обзавелась подругами, или понимала, что Наоми могут потребоваться услуги Аны? Хотя Сара объяснила ей, что вещи, которые делает с ней Раймунд, могут привести к беременности, этого пока не произошло, и Наоми не знала, радоваться ей или печалиться. Славная русская родила девочку, но кормила ее всего неделю, пока у нее не пропало молоко, после чего малютка умерла. Мать несколько дней спустя последовала за ней, не вынеся горя.

– Не уверена, что у меня достало бы сил перенести такую потерю, – сказала Наоми, когда они выносили тело несчастной из барака.

– Я тоже, – вздохнула Эстер, прижав руку к округлившемуся животу.

По иронии судьбы молоденькая медсестра недавно поняла, что тоже беременна – ребенком, которого они с Филиппом зачали в более счастливые времена. Живот уже был виден, и Эстер часто сидела, поглаживая его и разговаривая с драгоценным малышом внутри. С виду это было прекрасно, но и тревожно; Наоми знала, что Ана каждый день молится, чтобы союзники пришли раньше, чем ребенок появится на свет. Наоми тоже пыталась молиться, но достучаться до Бога из лагеря было, кажется, невозможно.

Тем временем среди радостей и трагедий Блока 24 она завела подруг – настоящих подруг. Хотя Наоми по-прежнему скучала по двоюродной сестре и атаковала Малу вопросами, не видела ли та ее, она не чувствовала себя одинокой. Она не обсуждала с Аной или Эстер то, что происходило с ней в Канаде, но в этом не было необходимости. Их забота и молчаливое сочувствие стирали события рабочего дня из памяти Наоми, позволяя спокойно засыпать и просыпаться собой прежней.

Да и не так уж все было плохо. Раймунд посылал за ней не каждый день, и она к нему даже привыкла. Сара сунула ей какой-то крем, чтобы «было не так больно», и он помогал. Физически. А эмоционально… что ж, эта сторона компенсировалась подарками. Пока что ей удалось раздобыть для родильного дома дезинфицирующие средства и солому для матрасов. Она раздобыла четки для католички Аны – забавное ожерелье из больших бусин, доставившее доброй акушерке много радости. Она несколько раз обняла Наоми, получив подарок, а по внутреннему счету Аушвица эти объятия значительно перевешивали липкие прикосновения Раймунда.

Через несколько дней Наоми заполучила бритвы. Она сказала Раймунду, что они нужны, чтобы «больше нравиться ему»; это звучало как полная чушь, но ее отговорка сработала. Женщины в бараке так и накинулись на них, потому что приближался «день санобработки» и куда легче было самим побрить интимные места, чем позволить криворуким мужчинам-заключенным это сделать.

– Когда-нибудь в Берлине проведут по нам отдельное исследование, – пошутила Эстер, и Наоми рассмеялась – по-настоящему.

В эти дни в Аушвице-Биркенау смех слышался все чаще: в новостях передавали, что союзники освободили южную Италию и итальянцы, подписав перемирие, перешли на их сторону. Вместе с британскими и американскими войсками сражалась дивизия греков, и им, если верить сообщениям, удалось занять мысок итальянского сапога.

К несчастью, нацисты захватили Рим и оставили за собой север, сделав Муссолини марионеточным правителем. Они заняли также итальянские зоны Греции, хотя, когда Мала сообщила эту новость, расстроилась лишь Наоми – больше гречанок в Биркенау практически не осталось. Наоми сидела в одиночестве, размышляя о том, что евреи в Афинах подвергаются тому же жестокому обращению, что в Салониках. От этого ей стало еще грустнее.

– Надо их предупредить, – сказала она, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Но рядом была Ана, и была Эстер, и они стали расспрашивать ее про жизнь в Греции, так что она, увлекшись рассказом, успокоилась.

– Евреев из Афин они сюда уже не пришлют, – сказала Эстер. – Они слишком заняты сопротивлением союзникам, чтобы отвлекаться на депортацию еврейского меньшинства.

Наоми решила, что она права, да и, в конце концов, что она могла сделать? Зато своим новым подругам она помогала. Сегодня, решила Наоми, цепляясь за край стола, она попросит у Раймунда свитер побольше, для Эстер, чтобы прикрыть ее торчащий живот. Приближалась осень, и вечера становились прохладными. Теплый свитер сбережет и Эстер, и ребенка.

Свитер, – повторяла она про себя, пока Раймунд двигался в ней. Свитер, свитер, свитер. Эти мысли не так утешали, как яростные звуки скрипки, но они помогли ей продержаться до конца, а на большее в ее ситуации рассчитывать не приходилось.

Льеке прокралась в госпиталь и нервозно огляделась по сторонам. Внутри было темно; в последние две недели в Аушвиц пришла осень, окрасив обвислую кожу заключенных в голубоватый цвет, отчего стали почти видны кости. Каждый день Льеке мысленно благодарила Наоми за подарок – шелковую блузку, такую мягкую и на удивление теплую под ее не подходящей к погоде одеждой. Однако и она не спасала от мороза, пробегавшего у Льеке по спине всякий раз при мысли о дубинке фрау Грюнвальд.

Правда, сегодня она была рада приходу холодов и тумана, скрывавшего ее, пока она перебегала от одного кирпичного барака к другому по пути в госпиталь. Охранники сидели у печек в своих каморках и на караульных башнях. У них были теплые шинели, ботинки на толстой подошве и шапки, наверняка связанные их немецкими фрау, щеголявшими в нарядах, отнятых у заключенных, которым приходилось мерзнуть и дрожать. Эти женщины еще и были недовольны! Холод не имел права пробирать настоящих арийцев – пусть морозит только евреев.

Льеке напомнила себе не злиться, потому что злость заставляла спешить, а она не могла себе этого позволить. Ей надо было повидать маму, и она пошла на риск – перемещалась по территории лагеря после наступления комендантского часа. Льеке кралась по проходу, заглядывая на нары в поисках Сигрид.

Боль в ухе у ее матери стала такой сильной, что как-то утром она упала в обморок за рабочим столом, и фрау Грюнвальд отправила ее в госпиталь. Там Сигрид хотя бы могла отдохнуть, но воспаление не проходило, а каждый день в госпитале был игрой со смертью. В случае внезапного отбора мама запросто могла оказаться в грузовике, отправляющемся в Биркенау, и Льеке даже думать не могла о том, что Сигрид отправят в газовую камеру.

– Пожалуйста, мама, будь здесь! – бормотала она, проверяя нары ряд за рядом.

Люди на них выглядели настоящими скелетами, скорее полумертвыми, нежели полуживыми, и надежды на выздоровление у них было очень мало. Врачи делали что могли, но могли они немного в отсутствие даже самых примитивных медикаментов. Они как будто строили дом из соломы – вот только каждая соломинка, падавшая на землю, была чьей-то женой, сестрой или матерью…

– Мама!

Сигрид сидела на нарах прямо перед ней; рядом стоял врач. Льеке бросилась вперед, и мама попыталась ей улыбнуться.

– Это доктор Василевский, – с трудом проговорила она, вынужденная прикрыть глаза от усилия.

Льеке стало страшно – страшнее даже, чем в тот раз, когда ей удалось перехитрить недалекого охранника.

– Мама, тебе больно?

– Она очень храбрая, – сказал доктор Василевский по-немецки с сильным польским акцентом.

В этом Льеке не сомневалась, но ей было невыносимо, что эта храбрость нужна маме сейчас. Ее мать должна была бы принимать гостей в роскошном вечернем платье, пожимать руки высокопоставленным особам, представлять их друг другу, смеяться заливистым смехом, сопровождавшим все детство Льеке. А не валяться в лагерном госпитале и не быть «храброй».

– Вы можете что-нибудь сделать, доктор?

Тот тяжело вздохнул и быстро огляделся по сторонам.

– Кое-что могу, но придется потерпеть.

– Я и так терплю, – сказала Сигрид почти что с былой решимостью.

Льеке взяла ее руку и крепко сжала.

– Что же? – спросила она врача.

– У твоей матери мастоидит. Смотри, тут образовался нарыв – это воспалилась височная кость. Воспаление тяжелое.

Он осторожно повернул голову Сигрид, и Льеке увидела пульсирующую шишку за левым ухом.

– Вы можете его удалить?

Он сглотнул.

– Могу вскрыть, да, но… – В Аушвице всегда было какое-нибудь «но». – У меня нет операционного стола и нормального способа простерилизовать инструменты. Наркоза тоже нет, кроме этого. – Усмехнувшись, он махнул рукой в сторону бутылки французского вина.

– Я вытерплю, – сказала Сигрид сквозь стиснутые зубы.

Доктор поднял обе руки.

– А еще мне запрещено оперировать евреев.

– Значит, вы не станете… – начала было Льеке.

– Значит, ты не станешь болтать об этом, а твоя мать не издаст ни звука, пока будет идти операция, – перебил врач. – Вы сможете? – обратился он к Сигрид.

Она яростно закивала и потянулась за вином.

Льеке сжала мамины пальцы еще крепче.

– Ты уверена, мам? Он будет тебя резать – да еще там, где больнее всего. Ты точно сможешь не кричать?

Сигрид хрипло усмехнулась.

– Мы думали, что не сможем проехать в вагоне для скота пять дней и ночей без воды, но смогли. Думали, не выживем на супе из гнилой брюквы и черством хлебе, но выживаем день за днем. Думали, никто не перенесет известия о смерти собственного отца в газовой камере, но и это я перетерпела.

Гнев придавал ей сил. Она дернула Льеке за руку:

– Я делаю это, чтобы остаться с тобой, дочь, и чтобы однажды увидеться с нашими дорогими Николаусом и Тоби. Маленькая операция – пустяки! К тому же, – она подняла бутылку, – я уже полгода не пила. Ваше здоровье!

Она сделала долгий глоток, потом еще один.

Доктор Василевский пошел за инструментами, а Льеке, встревоженная, присела на край маминой койки, мечтая о том, чтобы отец и Тоби были рядом и могли ее поддержать. Много раз они пытались заглядывать во двор портновского цеха, но фрау Грюнвальд всегда была настороже и повсюду стояла охрана, поэтому почти невозможно было подкараулить время, когда мужчин отпустят на перерыв. Единственное, что было в их силах, – оставаться в живых и молиться, чтобы Господь когда-нибудь их воссоединил.

Льеке прижалась к Сигрид всем телом – к ним уже шел доктор Василевский с большим ножом. Он зажег самодельный фитиль и подержал над пламенем лезвие ножа, пока оно не начало обжигать ему пальцы. Металл слабо светился в темноте.

– Но вы же ничего не увидите! – воскликнула Льеке. Врач что, сошел с ума? Как позволить этому безумцу резать мамин череп?

Но нет, доктор Василевский задернул вокруг них занавеску и взялся за небольшой фонарик, чтобы подсветить ухо Сигрид.

Он тронул пальцами нож.

– Готовы?

Сигрид глотнула еще вина.

– Готова.

Она выпрямила спину и, отставив бутылку, взяла другую руку Льеке, разворачивая ее лицом к себе.

Льеке посмотрела матери в глаза. Она не хотела быть здесь. Не хотела присутствовать при операции, не хотела находиться в госпитале, не хотела торчать в этом лагере. Но то, чего она хотела, больше не имело значения; главное было – сколько она сможет вынести.

– Мы справимся, – заверила она мать.

Нож доктора Василевского глубоко вошел в уродливую шишку, и Льеке почувствовала, как мама изо всех сил вцепилась в ее ладонь. От боли ей самой захотелось закричать. Она постаралась сосредоточиться на глазах Сигрид, лишь бы не глядеть на гной, текущий из раны, и пот, капающий со лба хирурга; не слышать, как нож скребет о кость. Откуда-то снаружи донесся собачий лай, потом человеческий крик и выстрел – обычная музыка Аушвица. В недрах госпиталя раздавались стоны и мычание больных, тихий шепот медсестер, последние вздохи умирающих.

У Сигрид закатились глаза, и она выпустила руки Льеке.

Та ахнула:

– Она умерла?

Доктор покачал головой:

– Потеряла сознание. Пожалуйста, придержи ее.

Льеке сделала, как он велел, хотя и боялась, что ей не хватит сил. Доктор прижал к ране кусок тряпки и привязал еще одним. Потом уложил Сигрид на нары и сказал, что она отлично справилась. Мама, хотя ее глаза были по-прежнему закрыты, слабо улыбнулась.

– Можно еще вина? – пробормотала она.

Льеке огляделась по сторонам, но доктор уже выливал остатки вина себе в глотку, торопясь избавиться от напряжения после только что сделанной операции.

– Спасибо, – сказала она ему. – Большое спасибо вам.

– Операция прошла хорошо, – ответил врач, смущенно улыбаясь. – Но заживать будет еще какое-то время. Вам надо отдыхать, Сигрид, чтобы тело восстанавливалось.

Он мрачно усмехнулся и отставил пустую бутылку.

Льеке стало жаль доктора: ему приходилось лечить людей в лагере смерти.

– Я о ней позабочусь, – пообещала она ему.

– Удачи вам. Правда. – Он выключил фонарик и раздернул занавески. – И помните: я никакой операции не делал.

– Тогда спасибо, что не делали.

Он печально ей улыбнулся.

– Присмотри за своей матерью, дитя.

Доктор положил руку Льеке на голову, будто благословляя, и отошел.

Льеке повернулась обратно к Сигрид: та отдыхала с блаженной улыбкой на лице. Наверное, боль у нее спала, и это было хорошо, но как теперь Льеке сдвинуть ее с места? Когда они смогут спрятать зияющую рану под косынкой, чтобы мама вернулась за свой рабочий стол – рассылать родственникам убитых урны с чужим прахом? Если она покажется в конторе слишком скоро, фрау Грюнвальд не даст ей спуску; если задержится в госпитале, ее отправят в газовую камеру при первом же отборе.

– Мама? – Льеке потрясла ее. Ответа не последовало. – Сигрид? Сигрид, очнись!

– Николаус? – Сигрид широко распахнула глаза и сразу же нахмурилась: – Где я?

Вопрос был слишком всеобъемлющим, чтобы отвечать на него сейчас.

– Ты можешь встать? – спросила вместо этого Льеке. – Нам надо отвести тебя домой.

– Домой? – Глаза Сигрид блеснули от радости.

Льеке ужасно чувствовала себя.

– Назад в барак, – поправилась она и увидела, как радость улетучивается. На мгновение Льеке даже позавидовала маминой мимолетной иллюзии. Здорово было бы оказаться где-нибудь в другом месте, хоть на пару секунд. Но она была здесь, поддерживала мать под мышки и медленно, осторожно вела ее между рядов госпитальных коек к выходу.

– Только веди себя тихо, мама, ладно?

– Тихо, – согласилась Сигрид, но ноги у нее заплетались от боли и вина.

Льеке подумала, не лучше ли будет оставить ее здесь. Но потом услышала стоны и вопли умирающих и одернула себя.

– Идем!

Сама не зная как, она провела полубессознательную Сигрид до барака так, что ни один охранник не заметил их. В бараке другие заключенные радостно приветствовали обеих. Фрау Грюнвальд, слава господу, опять пила с Кирхнером у него, и Льеке удалось уложить мать в кровать, а самой без сил повалиться рядом.

Казалось, буквально в следующий миг завыла сирена, а на улице загрохотали грузовики. Выглянув в окно, Льеке увидела, как они подкатывают к госпиталю и из кузовов выпрыгивают конвоиры. Они успели уйти вовремя! Фрау Грюнвальд тоже возникла между нарами, внимательно оглядела своих подопечных, но глаза у нее были красные и бегали из стороны в сторону, за что Льеке возблагодарила Бога – если повести себя по-умному, можно будет на несколько дней спрятать маму в кровати, чтобы та поправлялась. Так капо не поймет, что Сигрид уже вернулась, и не погонит ее на работу.

Уходя в контору, Льеке подоткнула на ней одеяло и шепнула на ухо:

– Оставайся здесь. Ты в безопасности.

К своему облегчению, она увидела, как Сигрид кивнула. Больше она ничего не могла сделать – только надеяться на лучшее. Спешно одеваясь, Льеке заметила паука в углу над пациенткой – тот методично плел свою паутину. Она улыбнулась. Каким-то образом их семейная паутина, хотя и натянулась, продолжала держаться. Может быть – может быть! – если они все-таки переживут эту зиму, 1944 год принесет им новую надежду.

Наоми стояла по колено в снегу. От луча прожектора, светившего с караульной вышки, на снег падали тени. Наоми пришла к забору, чтобы получить от людей из Сопротивления растопку для их жалкой печки. Ей надо было торопиться – на дрова имелись и другие претендентки. Холодная польская зима убивала заключенных быстрей, чем газовые камеры, а в Блоке 24 нескольким женщинам предстояло рожать. Эстер предстояло рожать.

Каждый раз, когда Наоми смотрела на растущий живот подруги, ей вспоминались мертвая женщина возле стены синагоги в Салониках и ребенок, которого она забрала из ее безжизненных рук. И каждый раз, вспоминая это, она вспоминала и объятия с Кристосом. Как они хотели пожениться и завести детей! Иногда в такие моменты она чуть не сходила с ума от желания… а тут еще Раймунд раз за разом манил ее своим грязным пальцем.

Наоми глядела на вьющиеся в воздухе снежинки, всем сердцем желая, чтобы они забрали ее с собой в чернильную тьму – в объятия Кристоса, где она сможет танцевать, и целоваться, и… Наоми остановила себя. Она и правда теряет рассудок! Как она смеет мечтать об объятиях! Вздохнув, она обхватила себя руками, борясь со всепроникающим холодом. Слезы стояли у нее в глазах, но было слишком морозно, чтобы они пролились. Она с горечью подумала, что в этом смысле холод ей помогает.

Потом внезапно раздался звук – шорох в лесу за забором. Он эхом разнесся в промерзшем воздухе, и Наоми, подобравшись, кинулась вперед. Другие заключенные бежали с ней рядом по снегу. По другую сторону забора замелькали тени – это партизаны подкрадывались к ограде. Наоми увидела в воздухе темные летящие поленья; они с приглушенным стуком падали на снег.

Ну же!

Она начала подбирать поленья, стараясь нахватать как можно больше, готовая бороться за эту драгоценность. Партизаны подбрасывали заключенным дрова каждую ночь, и, хотя ожидание было мучительным, без них им было не обойтись. Наоми схватила еще одно полено, глубоко зарывшееся в снег, и сунула в заплечный мешок, который раздобыл для нее Раймунд – настоящая роскошь, ведь всем остальным приходилось носить дрова в руках.

Она покосилась в сторону новой Канады и передернулась. Транспорты из европейских городов продолжали прибывать в нацистский лагерь смерти, вещей на разбор становилось все больше, и в прошлом месяце Эффектенлагерь перевели в новые здания в дальней части Биркенау. Их было тридцать – десять заняла администрация, а остальные двадцать выделили для «более упорядоченного» хранения вещей убитых.

Переезд означал, что ее бригаде больше не придется ходить за пять километров в Гауптлагерь, но теперь они никогда не покидали унылой территории Биркенау, не проходили мимо дерева и не видели даже стебелька травы. Наоми больше не надеялась повидаться с Льеке. Она и раньше ни разу, во время ежедневного марша, не видела двоюродную сестру, но хотя бы знала, что та рядом.

Сигрид болела, сообщила ей Мала, но какой-то отважный доктор вскрыл ей нарыв за ухом, и теперь она поправлялась. Операцию делали без наркоза (единственным газом, который нацисты соглашались тратить на евреев, был «Циклон-Б»), и Наоми не могла себе представить, как ее тетя вытерпела такую болезненную процедуру. До этого ее жизненный путь был таким гладким – а теперь она внезапно попала в шторм. У них у всех обнаружилась стойкость, про которую они сами не знали. И даже не думали, что она им понадобится.

Поленья были собраны, и начался обмен. Хорошо было бы прямо сейчас уйти к себе в барак, но у Наоми оставалось еще одно дело. Она сунула руку в карман и достала коробок спичек, ценившихся в лагере чуть ли не больше дров. Затянув на мешке веревки и забросив его за плечо, чтобы никто не похитил ее груз, она двинулась вперед.

– Спички! Кому нужны спички?

Реакция последовала незамедлительно; Наоми со вкусом торговалась, радуясь обычному человеческому общению. Она как будто оказалась на шумном рынке в Салониках, залитом солнцем, где продавали разноцветную керамическую посуду, соленые оливки и липкий мед – лакомство для семейного ужина, – а не пыталась выменять побольше сырых дров, чтобы еще несколько женщин в тепле родили детей, которых рейх все равно отнимет.

Сосредоточься, Наоми, – приказала она себе. Если хоть на минуту утратить бдительность в этой темноте, тебя может обокрасть отчаявшаяся узница или подстрелить охранник.

– Три спички за полено, – прошептала она на ухо какой-то женщине.

– У меня их всего два, – взмолилась та.

– И ни одно не пригодится, если нечем будет поджечь. Три спички за полено.

Женщина застонала, но протянула полено, и Наоми тщательно отсчитала спички, а потом развернулась к следующей. По крайней мере, Раймунд платил за страдания, которые она претерпевала. Когда они переезжали на новое место, Наоми молилась, чтобы у них сменились охранники, но ей не повезло. Раймунд тоже переехал, и сознание новых расширенных масштабов его царства и избыток возлияний подвигали его еще чаще звать ее к себе в кабинет.

Охрана праздновала Рождество с размахом. Весь алкоголь, обнаруженный в чемоданах, немедленно уносился из Канады, а грузовики регулярно приезжали с ящиками хороших вин, изъятых на виноградниках Европы. Каждую ночь, пока исхудалые заключенные жались друг к другу в бараках, пытаясь согреться, в воздухе носились пьяные вопли, и по утрам охранники выходили на плац мрачными, с мутными глазами. А Раймунд, кроме того, еще и возбужденным.

Наоми сглотнула желчь и продолжила торговлю. Восемь полешек – отличный улов. Сегодня они хорошо протопят Блок 24. Эстер сможет отдохнуть в тепле – ради этого стоило отдать свое тело на поругание. Мать наверняка сказала бы ей не мириться с насилием, но мама, господи помоги, никогда не была в Аушвице.

Наоми поспешила обратно в барак, где ее радостно приветствовали пациентки «родильного дома». Правда, радость они выражали негромко – нельзя было допустить, чтобы капо обратила на них внимание. Периодически они поглядывали с опаской на двери ее каморки, но те были плотно закрыты. Капо пребывала в ужасном настроении. Вскоре после происшествия с бриллиантом Наоми рассказала Пфани про бордель в Гауптлагере, и та в тот же день предложила в борделе свои услуги, заявив, что клиенты будут довольны. Похоже, так и оказалось, потому что она не вернулась, и Клара осталась совсем одна. Теперь ее выручала только водка, которую Вольф и Майер привозили в обмен на младенцев. От нее Клара делалась еще злее, но держала злость при себе. К тому же Эстер забрала себе татуировочный пистолет, которым Пфани раньше метила детей-христиан, и стала потихоньку делать татуировки еврейским младенцам. Теперь, когда их забирали, у них оставался под мышкой номер матери, по которому их можно будет разыскать после войны.

Если мать выживет.

Мы сможем, – напоминала Наоми себе. – Нам придется.

Выживание было их единственным оружием против нацистских притеснений, и они боролись за него всеми силами. Торговали и «организовывали» вещи. Но еще хранили любовь, товарищество и общность. Нацисты могли отнять у них волосы, одежду и еду. Могли превратить их в безликие номера, но не могли лишить человечности – пока заключенные заботились друг о друге.

Наоми опустилась на колени и стала разжигать поленья в печи. Печь находилась рядом с нарами рожениц, и от нее по центру барака шла длинная труба, обложенная кирпичом. Если как следует ее протопить, тепло распространится по трубе и на кирпичах можно будет посидеть и согреться.

Полено разгоралось. Поляки, господи их благослови, пропитывали дерево горючим, чтобы легче было развести огонь, и оранжевые язычки пламени сразу же подняли дух узницам. Они столпились у печки в ожидании, пока тепло доберется до их промерзших костей. Наоми взяла со своих нар сверток – подарок Ане, которая, в свои годы, особенно страдала от холода, – и свернулась клубочком между ней и Эстер. Она отдаст подарок акушерке очень скоро, но пока просто посидит между ними. Пускай дружба поможет ослабнуть напряжению от сбора дров и обмена их на спички. В их объятиях она хотя бы отчасти утолит тоску по Кристосу и жизни, которая могла бы у нее быть. Она сможет отдохнуть и…

Снаружи раздался окрик – их звали на перекличку; и по родильному отделению разнесся общий стон.

– Сейчас? – вскричала Наоми. Дрова пропадут понапрасну. Их драгоценное тепло разойдется по пустому бараку. При этой мысли ей захотелось разрыдаться.

– Бегом! – рявкнула Клара, вырываясь из своей комнаты. Она и сама была зла, что ее подняли с койки.

– Raus! Raus! Поторапливайтесь! – Ирма Грезе, садистка-охранница, отличавшаяся типичной арийской красотой, сунула светловолосую голову в двери Блока 24. – Сегодня Рождество. У нас для вас сюрприз.

Никто на это не купился. В Биркенау сюрпризы могли быть только неприятными, и Наоми пошла следом за подругами, полная мрачных предчувствий. Ей вспомнилось Рождество дома, в Салониках: христианский праздник часто совпадал с еврейской Ханукой и отмечали их совместно. Никто не был против. Никто не говорил, что один праздник плохой, а другой хороший. Пока не пришли нацисты.

Наоми плелась по грязному снегу, слушая, как Ана рассказывает Эстер про печенье, которое ее муж пек на Рождество, и пыталась представить себе акушерку дома, в Лодзи, с семьей. У нее было трое взрослых сыновей; двоих арестовали с ней вместе, а один сбежал с ее мужем. Они сейчас находились в Варшаве. Он присылал ей посылки, и иногда, поскольку Ана была арийкой, ей кое-что оттуда перепадало.

Ана делила редкие драгоценные лакомства на всех, оставляя себе лишь записки, которые муж предусмотрительно прятал в колбасе или сыре. Наоми смотрела, как Ана читает их с загадочной улыбкой на лице, и гадала, каким образом этому мужчине удается через столько лет зажигать огонь в глазах жены. Было бы так же у них с Кристосом? Состарились бы они вместе? Этого ей уже никогда не узнать.

– Мы когда-нибудь вернемся домой, Эстер? – услышала она всхлип Аны, пока они выстраивались перед высокой елью, которую кто-то поставил в центре плаца.

– Ну конечно, – отвечала Эстер. – Твой святой Николай приедет за нами на санях и увезет отсюда.

Наоми представила себе снежинки, обещавшие унести ее к Кристосу, и эта фантазия придала ей сил.

– Я бы согрела на плите вина…

Ана улыбнулась, и Наоми достала из-за пазухи свой сверток. Обстановка для подарка была не лучшая, но они находились в Аушвице, и подарки тут предназначались для облегчения страдания, а не для радости.

– Держи. Счастливой Хануки.

Она с напряжением смотрела, как Ана разворачивает сверток. Сквозь ее пальцы скользнули шелк и кружева, такие неуместные в темноте плаца.

– Это комбинация, – застенчиво прошептала Наоми. – Очень красивая. Наверняка стоила целое состояние у кого-то на родине, но сейчас хозяйке уже не нужна. Кружева тебе, конечно, ничем не помогут, но шелк отлично держит тепло.

– Благослови тебя Господь, Наоми, – сказала Ана, и от ее улыбки у Наоми запела душа.

Но Грезе уже шла вдоль их строя, выкрикивая:

– Глядите, рождественская елка!

Наоми остолбенело уставилась на охранников, которые с торжественным видом зажигали на елке свечи. Те отважно замерцали в снежной мгле, и она услышала, как несколько женщин рядом испустили тихие вздохи от этого напоминания о былых временах.

– Счастливого Рождества! – весело восклицала Грезе, расхаживая туда-сюда в своих теплых ботинках. – Особенно вам, милые еврейки! Вы же так скучали по нему, правда? И ничего теперь не понимаете. Правда, христианки тоже не понимают. Вы все не понимаете. До сих пор думаете, что бог есть?

Она остановилась и взмахнула в воздухе дубинкой.

– Нет никакого бога! Мы одни на этой земле, и сильнейшие из нас побеждают. Мы побеждаем.

Она убрала за ухо золотистые волосы и рассмеялась, как злобный ангел, а потом подошла к елке и сдернула лежавшую под ней простыню.

Заключенные с завистью уставились на простыню, но в следующий момент их обуял ужас от того, что она закрывала. Нацисты сложили мертвые тела под наряженной елкой; верхние из них были украшены зловещими красными бантами.

– Подарочек вам, – хохотала Ирма, – от нас.

Она присоединилась к другим эсэсовцам в восторге от этого жуткого розыгрыша. Заключенные застыли, содрогаясь при виде своих мертвых подруг. Наоми охватил гнев. Нацисты и без того творили с ними кошмарные вещи, но это – садизм и жестокость, намеренное и расчетливое издевательство – было уже чересчур. Они пытались превратить евреев в недочеловеков, но в действительности сами не были людьми.

Наоми попыталась представить себе, что будет, если заключенные бросятся на охрану – единым строем, на этих кровожадных животных, радующихся новой изощренной пытке. Конечно, их всех перебьют, но они ведь и так умирают одна за другой. По крайней мере, они сотрут мерзкие улыбочки с физиономий этих ублюдков. Наоми огляделась по сторонам, но все стояли, понурив головы и прикрыв глаза. Нельзя поднять на бунт полумертвых людей.

Наоми стиснула зубы от ярости, но тут рядом с ней Ана открыла рот и начала петь. Наоми, потрясенная, развернулась к ней. Хрупкая фигурка пожилой женщины была прямой, глаза смотрели на звезды у них над головами, и она пела среди летящего снега: «Тихая ночь, дивная ночь».

Ее голос стремился ввысь, уверенный и сильный, и остальные заключенные тоже посмотрели на небо. Наконец-то они оторвали глаза от затоптанного снега и грязи под ногами. Отвлеклись от своих бед. Они тоже были напуганы, но у каждой в душе загорелся теплый огонек. Ана пела, и другие голоса присоединялись к ней, запинаясь на некоторых словах, но поддерживая общую песню, так что музыка взлетала и кружила над лагерем, над свечами на елке и над трупами под ней.

Эсэсовцы зашевелились; Грезе прищурилась, но пение, похоже, очаровало и их – никто не взялся за оружие. Музыка парила над изможденными женщинами светящимся нимбом, живым дыханием, пропитанная человечностью, единством, отказом лечь и умереть в грязи нацистского режима. И, подпевая общему хору, Наоми начинала понимать, что любовь, а не гнев – лучший способ поднять бунт и бороться с угнетением.

Оружие сильно, но сердца сильнее.

Рождественский гимн подходил к концу, и, возглавляемые Аной, женщины дотянули последние ноты мелодии, полной умиротворения. Но тут Грезе шагнула вперед и потрясла елку, так что свечи попадали на хвою, и дерево загорелось. По строю заключенных пробежал шок, Эстер рядом с Наоми вскрикнула.

– Это даже неплохо, – обратилась Наоми к ней, – по крайней мере… О нет!

Она схватила Ану, указывая на землю, где исходила паром лужа жидкости, стекавшей у Эстер по ногам.

Ана охнула.

– Тс-с-с! – приказала она Наоми.

Та кивнула. Они не могли допустить, чтобы эсэсовцы прознали, что происходит, потому что в их нынешнем садистском настроении они могли сотворить с Эстер какую-нибудь не менее злую шутку.

Как только заключенных отпустили, Ана повела Эстер к Блоку 24. Наоми последовала за ними, но вдруг заметила, что эсэсовцы отправились на свою вечеринку и дерево можно забрать.

– Я вас догоню, – сказала она Ане, предоставив той в одиночку увести Эстер, а сама бросилась к елке.

Несколько беременных пошли с ней, радуясь возможности обеспечить теплом женщину, которая стольким помогла родить и чья очередь теперь тоже пришла. Вместе они затоптали пламя и поволокли тлеющие ветви к бараку. Они затолкали их в печку поверх горящих дров, и медленно, пока у Эстер усиливались схватки, грубые кирпичи начали нагреваться. Тепла было недостаточно – всего лишь слабые отголоски, – но они разложили на кирпичах одеяло, и между схватками Эстер могла отдыхать. Все остальные собрались вокруг нее; кто-то продолжил петь рождественские гимны, так что Эстер рожала под звуки гармонии и мира.

Бедняжка, хоть и была еще совсем молода, настолько исхудала и обессилела, что никак не могла разрешиться. Ель уже догорела, остальные женщины разошлись по своим нарам. Ана и Наоми не спали: они разговаривали с Эстер, массировали ей спину, поддерживали и ободряли. Подошло время утренней переклички, и их выгнали на улицу, но был день Рождества, по крайней мере, для эсэсовцев, и младшие офицеры исполняли свои обязанности спустя рукава, поэтому, слава господу, меньше чем через полчаса заключенные вернулись в барак. Ана явно тревожилась за свою подругу; ее спокойствие казалось более натянутым, чем обычно, и Наоми не отходила от акушерки, стараясь помогать, чем может.

– Уже скоро, – обещала Ана Эстер, помогая той залезть обратно на теплую трубу. – Раскрытие почти полное. Ребенок вот-вот появится.

– Я не хочу! – внезапно воскликнула Эстер. – Не хочу, чтобы он появлялся. Пусть остается внутри. Я хочу, чтобы он остался внутри меня.

Она широко распахнула глаза, пытаясь сдержать схватки, и вцепилась в руку Аны.

– Удержи его внутри меня, Ана! В безопасности.

– Это единственное, чего я не могу, дорогая, – ответила Ана. – Малыш хочет увидеть тебя, и мы должны помочь ему оказаться у тебя на руках.

– Мои руки его не удержат.

– Удержат, – заверила ее Ана. – Тужься, Эстер. Изо всех сил.

Эстер зажмурилась, чуть не плача от страха. Она вскрикнула, зовя мать, и у Наоми едва не разорвалось сердце. Как сама Наоми, Эстер потеряла свою маму, Руфь, при депортации. Та села в поезд, но в Аушвиц прибыла уже мертвой.

Может, оно было к лучшему, – мрачно заметила Эстер, когда рассказывала об этом подруге, но сейчас бедняжка громко звала мать, и Наоми невыносимо было слышать ее всхлипы.

Она встала напротив Эстер.

– Мы здесь, с тобой! – сказала Наоми. – Ана и я, мы сделаем для тебя все.

Взяв Эстер за руки, она положила их себе на плечи и прижалась лбом ко лбу подруги.

– Давай, девочка, мы сделаем это вместе. Тужься!

Эстер опять широко распахнула глаза и, глядя в лицо Наоми, кивнула. А потом, глубоко втянув носом воздух, стала тужиться.

– Ребенок выходит, – воскликнула Ана. – Еще разок, Эстер. Уже вот-вот.

Наоми крепко держала подругу, в первобытном инстинкте борющуюся за жизнь посреди лагеря смерти. Казалось, это будет продолжаться вечно, но вдруг Ана сказала:

– Почти готово, Эстер. Последнее усилие.

Взревев, Эстер стала тужиться опять; Наоми и остальные женщины подбадривали ее.

– Ты это сделала, Эстер! – возвестила Ана. – У тебя дочь. Прекрасная дочь.

Эстер откинулась на теплую трубу, и Наоми поспешила подложить ей под голову подушку, зачарованно наблюдая, как Ана перерезает пульсирующую голубоватую пуповину, связывавшую Эстер с младенцем, и передает малышку матери на руки.

– Дочь, – выдохнула Эстер.

– Как ты ее назовешь? – спросила Ана.

– Филиппа, – ответила Эстер, не раздумывая. – Филиппа Руфь.

– Великолепно, – кивнула Ана.

Она наклонилась, вроде как возясь с последом, но Наоми видела, как у нее дрожат плечи. Акушерка плакала. Наоми сама была близка к слезам, но отказывалась пролить даже слезы радости, потому что и это могло быть опасно. Не заплакать было нелегко, потому что малышка казалась такой крошечной, такой очаровательной, такой совершенной! Маленькая Филиппа появилась на свет розовая и чистенькая на фоне мрачного барака, и когда Эстер осторожно приложила ее к груди, впилась в сосок и принялась жадно есть. Крошка уже цеплялась за жизнь всеми своими силами.

Наоми обвила Эстер рукой и прижала к себе; ее сердце билось ровно, но мысли так и метались в голове. Надо было срочно придумать, как сохранить этого ребенка. Как его не отдать.

Восемнадцать. Льеке прожила на земле восемнадцать лет до сегодняшнего дня, и ее главным чувством был страх, что ей никогда не исполнится девятнадцать. Или хотя бы восемнадцать и один день.

– Это мусор! – рявкнула фрау Грюнвальд, ткнув костлявым пальцем в крошечное пятнышко чернил на бланке, на котором печатала Льеке. – Ты думаешь, фюреру нужна такая бездарная работа? А ну переделай!

– Да, фрау Грюнвальд, – согласилась она слабым голоском, хотя вся кипела внутри. Льеке сомневалась, что Гитлеру есть дело до пятна на бланке, да и все это в любом случае ложь.

Ее «повысили» с таскания папок до печатания бланков, и она заполняла свидетельства о смерти для всех, кто числился в ежедневном Тодеслисте. Уж точно клякса на драгоценном бланке не шла ни в какое сравнение с громадным черным пятном, которое оставила на Европе гитлеровская политика «Блат унд Боден» («Кровь и почва», теория о связанности народа с землей, на которой он живет).

Она вытащила бланк из печатной машинки и, смяв, бросила в корзину. Взяла чистый и, под пристальным взглядом матери, заставила себя успокоиться. Вставила бланк в машинку. Рана на голове Сигрид заживала – больше никаких инфекций и боли, не считая, конечно, постоянного голода и мучительной агонии от невозможности воссоединиться с семьей.

Мала выяснила, что перерыв в портновском цехе бывает в одиннадцать утра, и Льеке с Сигрид пытались подгадывать так, чтобы в это время выглянуть во двор. Пока что им не попадались Николаус или Тоби, но обе надеялись, что когда-нибудь все-таки увидят их, тем более что им помогали Мала и ее возлюбленный.

Тема с ним всплыла как-то вечером в разговоре; щеки Малы вспыхнули тогда впервые с тех пор, как Льеке и Сигрид познакомились с ней, прибыв в Аушвиц.

– Ты влюбилась! – ахнула Льеке.

– Возможно. – Мала не смогла сдержать улыбку. – В общем, да. Его зовут Эдек Галиньский, и он работает плотником. Мы иногда с ним видимся. Болтаем. Он очень славный. Он мне нравится.

То было прекрасное напоминание о мире, в котором можно было просто встретиться с человеком и завязать отношения. Разговаривать, узнавать друг друга, флиртовать… Эти простые радости казались невероятными в удушающей атмосфере Аушвица-Биркенау.

К тому же работа Эдека давала ему возможность перемещаться по всей территории лагеря, и Мала заверила Льеке и Сигрид, что он рассказал Николаусу и Тоби про окно, а те ответили, что постараются во время перерывов стоять в самом центре двора. Так их будет легче увидеть – если у матери и сестры появится такая возможность. Оформление смертей отнимало все их время и становилось еще более душераздирающим, потому что новые потоки депортированных прибывали с родины – из Афин. Нацисты впали в подлинное безумие. Британцы и американцы теснили вермахт на север Италии, а Красная армия яростно гнала их из России. Новости об отступлении немцев доходили до Аушвица, но в Греции, на краю зоны военных действий, нацистские оккупанты продолжали загружать евреев в поезда на десять страшных дней, чтобы потом отправить в газовые камеры.

– Почему они просто не построят камеры там? – спросила Берта как-то вечером.

– Не говори так! – воскликнула Сигрид.

– Почему нет? По крайней мере, вашим людям не придется десять дней мучиться в поезде. Они смогут умереть на своей земле, в своей одежде.

То была горькая, но неоспоримая правда. И все равно поезда продолжали прибывать, а в списках умерших добавлялось греческих имен. Хуже всего, что почти все они были с пометкой «СП». Практически никто из несчастных афинян не выходил из поезда достаточно крепким, чтобы заслужить лагерный номер.

– Некоторые греки, мужчины, поначалу справлялись, – сказала Мала, присоединившаяся к ним чуть позже. – Крепкие, сильные, принципиальные мужчины.

– Поначалу? – переспросила Льеке.

Мала сделала глубокий вдох и присела между ней и Сигрид.

– Их отправили в зондеркоманду. Грузить мертвые тела в печи крематориев. Они отказались.

– Отказались? – вся их тесная группка ахнула от потрясения.

– Отказались, – подтвердила Мала. – Сказали, что лучше сами пойдут в газовую камеру, чем будут загонять туда других несчастных. – Она печально обвела глазами остальных. – Что же, они и пошли.

– Они погибли героями, – всхлипнула Берта. – Вы должны гордиться своими соотечественниками.

– Я горжусь, – кивнула Льеке. – Но если они были героями и защитили свои принципы ценой жизни, кем это делает нас?

– Обычными людьми, стремящимися выжить, – ответила Хайди. – Все не могут быть героями.

То были добрые слова, но правдивые ли? Эта мысль преследовала Льеке еще много дней. Правда в том, что они могли бы стать героями, если бы просто встали и сказали «нет». Выходит, если она сидит и впечатывает имена соотечественников в бланки о смерти, то соглашается с нацистами? Поддерживает их?

Она медленно переделывала испорченный бланк, с грустью внося туда имя: Афина Василаку. Эту бедняжку даже назвали в честь города, который спустя четыре военных года предал ее. Льеке была в Афинах лишь однажды, летом 1938-го, когда аншлюс Австрии положил конец ее прекрасным поездкам в гости к бабушке с дедом в Карлсбад.

Она была искренне рада, потому что давно мечтала повидать столицу, и ей там очень понравилось. Она забиралась на Акрополь и стояла там вместе с Тоби, глядя на город сверху. С таким количеством памятников он определенно должен был главенствовать в истории человечества. И главенствовал, когда-то давно. Но прекрасная архитектура, выдающаяся литература и тонкая философия не могли противостоять нацистским танкам, самолетам и непрошибаемой самоуверенности.

Увидит ли она Афины еще когда-нибудь? И что еще важнее, увидит ли Салоники? Вернется ли однажды домой? Встретится ли с отцом? Обнимет ли брата?

Прекрати, – велела Льеке себе. Может, она и не героиня, но сейчас точно не повышает свои шансы выжить.

– Как ты провела день рождения, Льеке? – пробормотала она себе под нос. – О, я оформляла смерти соотечественников. А вы?

Она становилась язвительной и циничной, но кто мог бы ее осудить? Не поднимая головы, она проработала до конца дня и убежала в свой мрачный подвальный барак. Желудок сжимался от голода, пальцы болели от печатной машинки, а сердце было тяжелым, как камень. Она мечтала скорее добраться до кровати, чтобы лечь и отдохнуть, и…

– О!

На доске между койками, служившей им тумбочкой, стоял именинный «пирог», сооруженный из хлеба и скудной порции мармелада. На грубом одеяле Льеке ждал букетик полевых цветов, невероятно прекрасный по контрасту с колючей шерстью. А на подушке – горка светло-желтой ткани. Она развернулась и увидела подруг, стоящих полукругом у нее за спиной, преподносящих ей эти скромные подарки. Со всхлипом благодарности Льеке бросилась в их объятия.

– Вы не забыли!

– Конечно, не забыли, – сказала Сигрид, обнимая ее. – Сегодня твой день рождения, Льеке. Твой особый день.

В лагере в этом дне не было ничего необычного – точнее, не было раньше. Теперь же Льеке затопила любовь. Мала пришла, и женщины, собравшись вокруг миниатюрного пирога, пели песни. Льеке разделила его на всех. Каждой досталось по крохотному кусочку, но сам этот жест был значимым, цивилизованным, блаженно отличным от драки за миску с супом, разворачивавшейся ежевечерне.

Льеке взяла с одеяла цветы, и Хайди принесла для них ржавую консервную банку с водой. Льеке аккуратно их расставила, вспоминая букет, который Хельмут два года назад пытался ей подарить. Она швырнула цветы ему в лицо, решив, что он пытается сделать ее коллаборационистом, в то время как Хельмут был против нацизма. Он пытался спасти Кристоса, благослови его господь, и его отправили на русский фронт. Наверняка он давно погиб.

Какая бессмысленная потеря!

– А теперь мой подарок, – сказала Сигрид, указывая на загадочную горку желтой хлопковой материи.

Льеке развернула ее, и у нее в руках оказалась ночная рубашка: ароматная, мягкая и свежая, украшенная белыми цветочками.

– Как красиво! – обратилась она к матери. – Спасибо!

Сигрид, разрумянившись, обняла дочь.

– Ее принесла Мала по моей просьбе.

– А раздобыла – Наоми, – добавила Мала.

У Льеке подскочило сердце.

– Наоми? С ней все хорошо? Она счастлива? Я имею в виду… – Она смущенно покачала головой, потому что здесь никто не был счастлив.

Но Мала улыбнулась:

– Счастлива, насколько это возможно. Проводит все свободное время с Аной и Эстер – это акушерка и ее медсестра, – и те прекрасно о ней заботятся.

– Акушерка? Понятно. Хорошо. – У Льеке сдавило горло при мысли о том, что кто-то другой присматривает за ее двоюродной сестрой, но Наоми нуждалась в подругах. Она нуждалась в семье; Льеке просто хотелось бы самой быть этой семьей.

– Льеке? Ты в порядке?

– Я по ней скучаю, – прошептала она.

Сигрид обняла дочь еще крепче.

– Я тоже, моя дорогая. Я тоже. Мы очень скоро с ней увидимся.

Льеке скептически покосилась на мать. Они обе знали, что это неправда, что это всего лишь расхожее выражение из тех, которые здесь принято повторять, вроде «когда все закончится» или «когда мы вернемся домой», чтобы обмануть себя и заставить жить дальше.

– Скоро, – со вздохом подтвердила Льеке. Она прижала ночную рубашку к лицу, словно пытаясь вдохнуть запах кузины, но вместо этого уловила аромат чужого мыла – девушки, которая ложилась в этой рубашке в мягкую постель, и матери, которая заботливо стирала для нее одежду. Они обе наверняка были мертвы, и Льеке достались их некогда драгоценные пожитки.

Слезы подступили к ее глазам, и она глубже зарылась лицом в ткань, чтобы их никто не заметил. Ей сделали чудесный подарок, ради которого мама, Наоми и Мала пошли на большой риск. Она должна испытывать к ним признательность. Она и испытывает ее. Просто здесь, в этом тесном бараке, Льеке чувствовала себя невероятно – невозможно – далеко от дома.

Наоми прижала ладонь к животу, пытаясь нащупать источник странного ощущения. Это не была боль, как от удара, и не были муки голода или тупая усталость после тяжелого дня в Канаде. Но что-то было не так. Будто кто-то трепетал у нее внутри – может, бабочка, – но не в панике, как при их свиданиях с Раймундом, а от счастья. Так порхают мотыльки над цветами.

Боже, она сходит с ума! У нее в животе нет никаких мотыльков, лишь голодные спазмы. Она похлопала по животу ладонью и поднялась с койки. Было воскресенье, «день отдыха» у заключенных, хотя все равно требовалось таскать воду, давить вшей и, конечно, помогать роженицам, срок которых пришел. Одна из них родила рано утром, так что теперь все были измотанные и усталые.

Возможно, тут и кроется причина состояния Наоми. Наверное, просто сказываются бесконечные дни, ничем не отличающиеся друг от друга, без надежды и ожиданий, без необходимости отсчитывать время. Ей надо встать и выйти наружу. В Биркенау вернулось лето, и солнце до сих пор доставляло ей удовольствие. Правда, скоро лагерь снова превратится в пекло, кишащее насекомыми и заразой, но пока на улице хорошо. На траве за оградой возле уборной расцвели желтые ирисы, и женщины, присаживаясь над канавой, не могли отвести от них глаз – крошечная примета нормального, естественного хода жизни.

Хорошие новости были и другие: по баракам разлетелась весть, что союзники высадились на северном побережье Франции, и мысль о новых британских и американских войсках на том же континенте дарила заключенным надежду.

Радовало Наоми и кое-что еще. Мала готовила побег. На прошлой неделе она пришла к Наоми, вся дрожа от предвкушения.

– У Эдека есть план, – прошептала она, пока они стояли под вечерним солнцем, на безопасном расстоянии от остальных. – Он раздобыл форму охранника и собирается вывести меня за ворота. Я буду нести над головой унитаз.

– Ты… что?

– В домике СС за забором ремонт. Привезут унитаз на замену – он переоденет меня в свою рабочую форму, а сам нарядится охранником. Мы выйдем за ворота. И пойдем дальше.

План был дерзкий и простой. Он должен был сработать.

– А если вас поймают?

Мала пожала плечами.

– Застрелят. – Она схватила Наоми за руку. – Но нас не поймают, если все сделать правильно. Словаки доказали, что это возможно.

Наоми кивнула. В апреле двое словаков, Рудольф Врба и Альфред Ветцлер, спрятались в поленнице во внешнем периметре и провели там три дня – обычный срок, выделяемый на поиск беглецов, – а потом скрылись. Весь лагерь затаил дыхание в ожидании новостей, что побег удался, и когда они пришли – точнее, когда эту парочку не пригнали назад для показательной казни, – заключенные возликовали. Удастся ли Эдеку с Малой повторить то же самое?

– Я желаю вам успеха, – от всей души сказала Наоми.

– Ты можешь сделать еще кое-что, Наоми. Если осмелишься.

– Что угодно.

Мала сжала ее руки.

– Мне нужно платье, легкое летнее платье, чтобы надеть под униформу. Когда мы выберемся, то притворимся обычной парой, вышедшей на прогулку.

– Платье!

Наоми уцепилась за эту мысль. Платье она могла раздобыть; оно поможет чудесной, доброй, энергичной Мале спастись, поэтому риск того стоит. Впервые за все время в лагере она не могла дождаться, когда Раймунд позовет ее к себе. Она будет с ним добра, а он пообещает ей очередной подарок. Возможно, уже завтра платье будет у нее. И Мала сможет убежать.

Вдохновленная своим замыслом, Наоми сделала шаг к двери, но трепет в животе возник снова, едва заметный, но настойчивый. Она остановилась, прислушиваясь к незнакомому ощущению.

– Что с тобой, Наоми? – Ана подошла к ней и озабоченно заглянула в лицо.

– Все хорошо, – заверила она акушерку. – Просто в животе щекочет.

– У тебя температура?

– Нет.

– Понос?

– Нет. Честно, Ана. Просто какое-то странное шевеление.

– Шевеление? – Ана прищурилась, а потом хлопнула себя ладонью по лбу. – Боже, какая я глупая!

Наоми вопросительно поглядела на нее:

– О чем ты говоришь?

Пожилая женщина взяла ее за руку и повела назад к нарам.

– У тебя в последнее время были месячные?

– Нет. Почти с тех самых пор, как я попала сюда. С зимы – точно не было. А почему ты?.. Ох! – Наоми уставилась на акушерку. – Господи, Ана, я беременна?

Та сглотнула.

– Этот охранник, он по-прежнему?..

Наоми кивнула. Она надеялась, что Раймунд устанет от нее и положит глаз на другую девушку, но нет. И вот теперь…

– Мы можем это проверить? – спросила она Ану.

– Для этого нужна, – с мрачным юмором ответила та, – опытная акушерка. Ложись-ка, дитя мое, и дай мне тебя осмотреть. Ты же не против?

– Нисколько. – Честно говоря, Наоми была только рада прилечь. У нее кружилась голова, а трепет в животе превратился во что-то похожее на цыпленка, вылупляющегося из яйца. Она легла на спину, и мягкие руки Аны легли на ее живот, осторожно его ощупывая. – Ну что? – спросила Наоми.

Ана вздохнула. Ответа не требовалось. У Наоми опять закружилась голова. Ребенок! Она, Наоми Деметриу, родит ребенка! Она помнила своих сестер детьми – особенно Элину. Боже благослови ее, Элина и была ребенком, когда они расстались. Когда гестаповец застрелил их мать. Наоми сделала глубокий вдох. Воздух в бараке показался ей разреженным и слишком горячим.

– Сколько еще остается? – шепнула она.

– Я бы сказала, около пяти месяцев. Поверить не могу, что не заметила раньше. Мне очень жаль, Наоми!

– Ты не виновата. Значит, я должна родить в?..

Ана посчитала на пальцах:

– В октябре. Приблизительно.

– В октябре.

Это еще не скоро, верно? Впереди все лето и начало осени. Наоми глянула на новорожденного, лежавшего на соседней койке рядом с матерью. Он был такой невероятно милый – и невероятно хрупкий.

В любой день люди из «Лебенсборн» могли прийти и забрать его для Фатерлянда. В последнее время они увозили всех детей без разбору, не беспокоясь о том, достаточно ли светлые у них волосы, чтобы сойти за арийцев, – до такой степени фюрер нуждался в пушечном мясе. Часто по ночам Наоми, проснувшись, слышала тихие всхлипы Эстер и знала, что та горюет по малышке, которую так жестоко у нее отняли. Наоми не желала себе такой же судьбы и уж точно не желала ее своему ребенку.

Она обхватила руками живот.

– Будем надеяться, до того момента союзники придут, – сказала она.

– Надеяться и молиться, – согласилась Ана, берясь за свои четки.

Так у Наоми появилась метка для отсчета времени, вроде будильника в животе. Будильника или бомбы с часовым механизмом.

Побег! Слово порхало по бараку Льеке подобно летнему ветерку, такое многообещающее.

Все в Аушвице мечтали о побеге. Но никому он не удавался. И вот теперь Мала, одна из самых обаятельных девушек в лагере, планировала сбежать.

– У Эдека есть план, – сказала она им шепотом. – Если все получится, мы выйдем отсюда и смешаемся с местными.

– Смешаетесь? – Льеке поглядела на Малу. Ей позволили сохранить волосы, но они были совсем короткие, а одежда выцветшая и старая.

Мала огляделась по сторонам, но фрау Грюнвальд пригласил на ужин Кирхнер и она с удовольствием согласилась, так что в комнате были только заключенные.

– У меня есть платье, очень красивое. – Она посмотрела на Льеке. – Его мне Наоми принесла.

– Наоми! – воскликнула Льеке. – Значит, она жива?

– Жива, – подтвердила Мала. – И… беременна.

– Беременна? – Льеке оглянулась на Сигрид.

Ее мать обхватила голову руками.

– Так я и думала! Кто это с ней сделал? Какой нацистский ублюдок посмел…

– Она рада, – мягко сказала Мала.

Сигрид в ужасе вытаращилась на нее.

– Конечно, не из-за отца, но она рада ребенку. Отец не будет иметь с ним дел и…

– Это еще как повезет, – мрачно заметила Сигрид.

– Наоми говорит, ребенок только ее.

– Новый Деметриу, – произнесла Льеке, взяв мать за руку. – Будущее семьи.

Сигрид молча посмотрела на дочь. В последнее время она стала веселее – с тех пор, как они увидели Николауса и Тоби во дворе, – но эта «хорошая» новость испортила ей настроение. Льеке и думать не хотелось о том, через что ее чудесной кузине пришлось пройти, чтобы у нее внутри зародился ребенок. Но Мала сказала, что Наоми довольна, и им оставалось только поверить.

– Если Наоми хочет этого ребенка, мы должны порадоваться за нее, – решительно сказала Льеке.

– На те пять минут, что ей позволят оставить его себе, – парировала Сигрид.

Она была права. В лагере о счастье не могло быть и речи. Им так и не удалось еще хоть раз увидеть своих мужчин, потому что контору завалили работой. По сведениям тех, кому удавалось послушать секретное радио, Венгрия перешла под полный контроль Германии. Гитлер объявил Будапешт своим «городом-крепостью», и в стране воцарился нацистский режим, включая страшные Нюрнбергские законы.

Поезд за поездом с венгерскими евреями прибывали в лагерь, и крематории работали двадцать четыре часа в день. Была проложена новая железнодорожная ветка, ведущая прямо в Биркенау, чтобы быстрее доставлять несчастных к газовым камерам, где они преимущественно и заканчивали свой путь – в массовой «специальной программе». Едкий дым стелился над Гауптлагерем, если ветер дул в их сторону, и Льеке от него начинало тошнить.

Весь багаж новоприбывших стекался в громадный комплекс Канады в Биркенау, откуда – от мертвой владелицы, – поступило то платье, которое, дай-то бог, обеспечит Мале побег. Одна жизнь за тысячи, конечно, несправедливый обмен, но и выбора у них нет. Льеке молилась, чтобы план сработал. Пусть хоть кто-то выберется отсюда живым.

Новоприбывшие означали гигантские объемы документации, и сотрудницы политического отдела сутками просиживали под строгим надзором за рабочими столами. Походы в туалет строго регламентировались по времени; охранники не спускали с заключенных глаз, нервные и раздраженные. Но, возможно, Мале удастся сбежать… эта мысль придавала всем надежду.

– Удачи! – шепнула Льеке, сжав руку Малы. – Сердцем мы с тобой.

Наоми проснулась незадолго до гонга к подъему. Обычно она так уставала, что сразу проваливалась в забытье, но прощальные слова Раймунда всю ночь кружили у нее в мозгу, не давая уснуть. Я позабочусь, чтобы тебя выкинули отсюда, неблагодарная сука!

Она поднялась под ворчливые выкрики Клары с ощущением холодного ужаса на душе. Подал ли он заявку на ее перевод? Будет ли это сегодня? Или завтра? В Канаду ее перевели одним днем, поэтому, вероятно, и обратно переведут так же быстро. Она, спотыкаясь, встала в строй с Аной и Эстер. Вгляделась в лицо Клары, взявшейся за список. Неужели та не получила никаких уведомлений? Капо пребывала в глубоком похмелье, так что по ее лицу трудно было что-то сказать, но наверняка она порадуется, оглашая плохие новости. Наоми вся подобралась.

Клара начала хрипло выкрикивать номера, ничем не выдавая злорадства, зато Ана казалась непривычно взволнованной.

– Что с тобой, Ана? – шепнула Наоми ей на ухо.

Та покачала головой:

– Все в порядке.

Наоми это не убедило. Ее точно переведут, она была уверена, но куда? В попытке разгадать загадку она отвлеклась от переклички. Не пошлют ли ее обратно на стройку? Таскание тяжестей точно не пойдет ребенку на пользу. А может, ее отправят на фабрику? Многие девушки работали на оружейном заводе – упаковывали порох для нацистских пушек. От него они ужасно кашляли, но, по крайней мере, были под крышей и стояли на одном месте. А вдруг она попадет на одну из ферм? От этой мысли у Наоми перехватило дыхание. Некоторым несчастным не повезло работать на рыбных прудах – целыми днями стоять по пояс в воде. В этой бригаде никто долго не жил. Если она…

– Тридцать девять восемьсот восемьдесят два?

– Здесь.

– Тридцать девять семьсот пятьдесят шесть?

Клара продолжала, без каких-либо комментариев, и Наоми опять смогла дышать. Неужели пронесло? Когда назвали все номера и заключенные разошлись по своим бригадам, Наоми отправилась в Канаду, раз других приказов не поступило.

– Все в порядке, – повторила Ана, обращаясь к ней. – И будем надеяться, так и останется.

Это показалось Наоми странным, но у нее не было времени разгадывать намеки акушерки, потому что они уже шагали на работу, и Наоми двинулась в сторону гигантских ангаров. От облегчения у нее кружилась голова. По крайней мере, еще один день в помещении – и, если она не будет высовываться, может, Раймунд про нее забудет.

Стоило ей встать за стол, как стало ясно, что он не забыл. Он зыркнул на нее, потом пошел требовать у капо список. Значит, он запрашивал ее перевод. У Наоми задрожали колени, но он лишь буркнул что-то и отдал список. Уважение немцев к документам выручило ее, но она понимала, что ее дни в престижной бригаде сочтены, и не могла сосредоточиться на работе.

– Осторожно, Наоми! – воскликнула Сара, когда она уронила на пол кожаный мешочек с монетами и те раскатились по полу. – Из-за тебя нас всех расстреляют!

– Простите! Прошу прощения. – Наоми кинулась поднимать их, но тут появился Раймунд.

Он схватил ее за шиворот и поставил на ноги.

– Бестолковая еврейка! Я прикажу пороть тебя кнутом, пока…

Его оборвал рев сирены. Не обычный гонг – яростный вой тревоги, возвещавший о побеге. Раймунд сразу же отпустил Наоми и бросился запирать входные двери.

– Все заключенные на перекличку! Живо!

Они построились в центре ангара; капо начали внеочередную перекличку. Женщины стояли неподвижно, глядя в пол, скрывая радость на лицах. Наверняка это Мала и Эдек, злорадно думала Наоми. Видимо, их отсутствие заметили, но как давно они убежали? Если они только-только покинули лагерь, с ними все кончено. Но если это было вчера… Неужели Ана знала? И потому вела себя так странно этим утром?

Наоми покрылась мурашками при мысли о том, что чудесная Мала и ее возлюбленный сбежали из лагеря. Даже если остальные погибнут, эта пара выживет. Они будут жить и расскажут всему миру, что здесь творилось. Кроме того, своим побегом Мала уже помогла Наоми: в панике никто больше не обращал на нее внимания. Почти вся охрана, включая Раймунда, бросилась из Канады на поиски, и заключенные простояли в строю всю первую половину дня.

Они стояли, напрягая слух, в ожидании звуков, которые известят о поимке. Первые крики и приказы стихли; поиски ушли за пределы лагеря, но новостей не было. Никто не решался заговорить, но надежда теплилась у всех, и вместе с подругами Наоми всем сердцем желала Мале прорваться. Она представляла ее в платье с узором из вишен: вот Мала идет по улице какой-то деревеньки, спокойная и улыбающаяся, держит Эдека под руку, чтобы поменьше нервничать. Они хорошо подготовились. Оба бегло говорили по-польски и выглядели достаточно здоровыми – по крайней мере, по лагерным меркам. Если их не схватили в первые несколько часов, значит, получилось.

Весь день заключенные простояли в центре ангара. Прибыл новый транспорт: по недавно построенной железнодорожной ветке в Биркенау доставили очередную партию заключенных, но выгружать не стали. Наоми думала про несчастных, умирающих от голода и жажды в вагонах, и гадала, сколько из них погибнет в расплату за побег Малы. Потом вспомнила: смерть в поезде всего лишь освобождает от смерти в газовых камерах – в каком-то смысле это даже легче. Она задумалась о собственном пути сюда: долгих часах жажды в переполненном вагоне по дороге из Салоников, рядом с дедушкой Тобиасом. Если бы он умер в поезде, то хотя бы у нее на руках.

От этого воспоминания у нее подкосились колени, и пришлось опереться на соседку, чтобы удержаться в строю. С той поездки прошел год и два месяца. Вот сколько она уже провела в Биркенау, поэтому, возможно, ей еще удастся выжить. Но союзники, казалось, застряли в Нормандии, зажатые войсками вермахта, и пребыванию узниц за колючей проволокой не было видно конца. За исключением Малы…

Эта мысль придала Наоми сил, и она дотерпела до окончания рабочего дня, когда у дверей появились конвойные, чтобы сопроводить их обратно в бараки, для новой переклички. Наоми охватила слабость, и она с трудом выстояла перекличку, после которой их заперли на ночь. В бараки не доставили еды, а вода оставалась только на дне ведер, которые Ана вчера принесла. Зато у них была одежда.

– Я видела их, – прошептала Ана, когда заключенные наконец-то остались одни. – Видела вчера вечером. Утром я ничего не осмелилась сказать, боялась, как бы нас не подслушали, но я их видела.

– Вчера вечером? – ахнула Наоми. – Тогда они точно убежали, правда?

Мала и Эдек направлялись в Словакию, до которой было всего семьдесят километров. Перемещаться по оккупированной польской территории было опасно, но если ее преодолеть, их ждала свобода.

– Господь поможет им, – сказала Ана.

Наоми пробормотала что-то в ответ, скорее чтобы поддержать подругу, чем потому, что сама в это верила. После всего, что происходило вокруг, ей было трудно надеяться на Божью помощь. Куда больше она полагалась на находчивость и отвагу Малы и Эдека.

Но пока что ее собственной отваге предстояло пройти проверку. Она уже боялась завтрашней переклички.

На следующий день по-прежнему не было ни известий о возвращении Малы, ни распоряжения о переводе Наоми в другую бригаду. Нервничая, она вошла в «Канаду», опустив голову и стараясь не встречаться взглядом с Раймундом. После побега все переводы в Аушвице-Биркенау временно приостановили, но работа продолжалась, а значит, Наоми могла провести еще один день в относительной безопасности. Накануне прибыл новый транспорт, и вдоль стен ангара снова громоздились кучи вещей.

Наоми работала не покладая рук, стараясь ничем не привлекать к себе внимания, и день прошел без происшествий. Вечером она поспешила в Блок 24 и забралась на нары рядом с Аной и Эстер, чтобы отдохнуть перед тем, что ждало ее завтра. Они лежали вместе, с надеждой представляя, где сейчас могут быть Мала и Эдек, когда перед ними появилась Клара.

– До меня дошел слух, – произнесла она угрожающим тоном, хотя язык у нее и заплетался, – очень интересный слушок о твоей новой пациентке.

Наоми замерла.

Ана положила ладонь ей на колено, успокаивая.

– У меня много пациенток, Клара.

– Да, но мало кто из них еще и твоя подруга. Ты что, сама их брюхатишь, акушерка?

Ана поцокала языком.

– Ты же знаешь, что это невозможно, Клара.

– Тогда кто? – Клара ткнула пальцем в направлении их троих.

– Эстер забеременела от мужа, – ответила Ана.

– Чудненько-чудненько, – протянула Клара. – А как насчет вот этой?

Она выбросила вперед руку и схватила Наоми за запястье.

– У этой маленькой потаскухи мужа нет.

– Клара, отпусти! – дернулась Наоми.

Но та рванула ее с нар, проявив недюжинную силу, и Наоми пришлось вскочить на ноги, чтобы не упасть. Ана и Эстер встали по обе стороны от нее, и вместе они оказались лицом к лицу с капо.

– Какая тебе разница, Клара? – спросила Эстер.

– Да никакой! В целом я довольна. Прямо счастлива. Поздравляю. – Она издала каркающий смех. – Но начальство хочет знать, как это произошло. Начальству важно, кто папаша твоего ублюдка.

Наоми прижала обе руки к животу, но Клара за локоть потащила ее к выходу, и при виде женщины, стоявшей там, ноги Наоми подкосились от страха. Мария Мандель, комендантша и единственная охранница, еще более жестокая, чем Ирма Грезе, глядела на Наоми сверху вниз, как ястреб на мелкого грызуна.

– Эта? – спросила она Клару.

– Да, госпожа комендант.

– Ясно. Хорошенькая. – Мария шагнула вперед и провела кончиком хлыста Наоми по подбородку. – Да еще и распутная. Прекрасно.

Внезапно хлыст взлетел в воздух и хлестнул Наоми по спине.

– Так ты беременна, шлюха!

Наоми склонила голову, закусив губы, чтобы не вскрикнуть от боли.

– От кого?

Вопрос был простой, но представлял немалую сложность. Наоми испытала неожиданное желание защитить Раймунда, потом вспомнила, как он зыркнул на нее прошлым утром: словно она – мать его ребенка – последний человек на земле, которого он хотел бы видеть. К тому же кого еще было винить? Ее часть Биркенау представляла собой исключительно женскую преисподнюю.

– Оберштурмфюрер Вайс, – сказала Наоми, готовясь к новому удару.

– Оберштурмфюрер! Ловкая маленькая развратница. – Мандель подошла ближе и заинтересованно посмотрела на Наоми – уже не ястреб, а кошка, хотя не менее пугающая.

Наоми заставила себя не закрывать глаза и смотреть комендантше в лицо. Мандель не терпела слабости.

– Значит, твой ребенок немец?

Нет, хотелось крикнуть Наоми, он грек, и только грек. Но сейчас важнее было убедить Мандель, что ребенок имеет хоть какую-то ценность.

– Именно так. Он будет образцовым сыном рейха.

– Не таким уж образцовым. Раз ты его мать.

Но Наоми хотя бы дала ей пищу для размышлений. Она стояла прямая, как шест, пока Мандель вилась вокруг нее, а потом, вдруг остановившись, взяла за подбородок и задрала голову, чтобы лучше рассмотреть лицо.

– Но все равно сыном рейха. Очень хорошо. Я немедленно уведомлю комитет «Лебенсборн». – С этими словами она вышла, щелкнув за спиной хлыстом.

Наоми пощупала пальцами спину, и они стали липкими от крови. Однако все могло быть гораздо хуже. Или хуже уже некуда? Вольф и Майер придут за ее ребенком, как только тот появится на свет. Ей просто необходимо, чтобы союзники освободили Аушвиц, и как можно скорее, иначе ее драгоценное дитя исчезнет следом за малышом Эстер в пасти ненасытного рейха.

– Мы ждем визита, – сообщила фрау Грюнвальд девушкам в конторе. От возбуждения ее оттопыренные уши приобрели неприятный пунцовый оттенок. – Больших шишек.

Льеке едва не хихикнула в ответ на наивную терминологию этой уродины, но потом вспомнила, что «большие шишки» могут быть опасны, и прикусила язык. Имеет ли это отношение к Мале и Эдеку? Они отсутствовали уже десять дней, и люди начинали верить в чудо их побега. Обоих в лагере хорошо знали, и каждый заключенный желал им успеха.

Единственная проблема была в том, что охрана стала гораздо суровее. А теперь еще и «большие шишки» приезжали, чтобы, очевидно, инспектировать лагерь. Если кого-то из них заподозрят в пособничестве беглецам, то сразу же отправят в Блок 11 – на пытки, – а они наслушались немало жутких рассказов о том, что там творится, и боялись его всеми фибрами души.

Пустой желудок Льеке сжался. Она до сих пор ощущала во рту привкус бумаги, будто комок так и стоял у нее в горле, и по ночам ей снилось, что гестапо узнало, что произошло.

– Нам всем надо принарядиться, – продолжала фрау Грюнвальд, хлопая в ладоши, как будто в школе перед костюмированной вечеринкой. – Сюда доставят новые платья, а штрафная бригада отмоет здание.

– Хорошо бы еще они вычерпали выгребную яму, – пробормотала Берта.

Это была правда. Яма наполнилась почти до краев, и на летней жаре запах и обилие мух стали просто непереносимыми. Пару дней назад Льеке попыталась встать на стульчак, чтобы выглянуть в окно, но от вони у нее закружилась голова, и пришлось спуститься, чтобы не упасть. Будет здорово, если яму очистят, но она заранее жалела людей, которым придется этим заниматься.

Штрафная бригада состояла из заключенных, нарушивших режим. Чаще всего туда попадали коммунисты и русские военнопленные. Их отправляли на самую грязную и тяжелую работу по всему лагерю, и мало кто задерживался там надолго. Очень скоро, избитых и измученных, их увозили на грузовиках в газовые камеры.

– Вот и они, – сказала фрау Грюнвальд, кивая в сторону угрюмой группы заключенных, приближавшихся к конторе с тележкой и лопатами.

Льеке с жалостью посмотрела на бедняг: их одежда была рваной и грязной, щеки еще более запавшими, чем у большинства узников, а глаза пустыми, как будто они уже умерли. Их сопровождало двое конвойных, выкрикивавших приказы. К изумлению Льеке, один из членов бригады внезапно направился в их сторону.

– Нам нужны ведра, – сказал он на чистейшем немецком, – чтобы хорошо сделать работу.

Среди заключенных Аушвица было немало немцев. Многие капо были из числа первых партий преступников, которых свезли в лагерь из тюрем по всей Германии, когда лагерь был основан в 1940 году. Это были злые и жестокие люди, но этот мужчина говорил спокойно и с достоинством, да и произношение выдавало в нем культурного человека. Каким образом он оказался в штрафной бригаде? – недоумевала Льеке.

– Пойдите и возьмите, – сказали ему, после чего охранник наградил мужчину пинком под зад.

Тот обратился к своим товарищам – судя по всему, русским, – и они отправились за ведрами. Льеке и представить не могла, через что они проходят ежедневно. Она была голодна, да, но не умирала от голода. Ходила в обносках, но не грязных. Боялась, но насилие не грозило ей каждую минуту. Она вспомнила, как, по высадке из поезда, отношение к ним изменилось, когда они заговорили по-немецки. Сигрид корила себя, что поспешила посадить семью на первый же поезд, но таким образом она спасла им жизнь, потому что, когда они приехали, лагерь нуждался в переводчиках, и знание языка избавило их от худшей участи в Аушвице-Биркенау.

Она уже хотела развернуться к матери и сказать это, но к крыльцу конторы подрулил грузовик, и из него выпрыгнули двое мужчин с мешком. Они бросили его на землю к ногам фрау Грюнвальд, которая, казалось, была готова взорваться от радости.

– Наши новые наряды прибыли!

Она развязала мешок и вытряхнула из него платья с рюшами и оборками, все примерно одной расцветки – голубые в мелкий белый горошек. Что это? – подумала Льеке, – Мода нынешнего лета в том, внешнем внешнем мире, где такие вещи еще что-то значат? Может быть, совсем недавно в этих платьях будапештские модницы гуляли по променадам – прежде чем их угнали в Аушвиц и отправили в газовые камеры.

Она поежилась – одежда мертвых женщин.

Платья паковали в уютных домах и квартирах люди, собиравшиеся куда-то, где им пригодятся красивые наряды. Лучше бы они заготовили саваны.

Остальные женщины кинулись перебирать платья, стараясь ухватить лучшие фасоны и подходящий размер, но Льеке замерла на месте.

– Давай, Льеке, – подтолкнула ее Сигрид. – Они уже мертвы, дорогая моя. Ты им не поможешь, но они еще могут помочь тебе.

Смотреть так на мир было цинично, но и утешительно, поэтому Льеке, вздохнув, присела на корточки. Высокая Берта отбрасывала в сторону платье за платьем, поскольку ей было нужно что-нибудь подлиннее, и одно из них упало Льеке на колени – из тонкой ткани, чудесного синего цвета в горох, с оборкой по вороту и пояском в тон.

– Примерь, – посоветовала ей Хайди.

Льеке оглянулась на штрафную бригаду – те уже шли к уборной, гремя жестяными ведрами. Переодеваться надо было прямо здесь, на глазах у охраны. Конвоиры сложили руки на груди и бесстрастно смотрели, как она снимает блузку и надевает платье поверх грубошерстной юбки.

Оно было очаровательное. Льеке почувствовала себя восхитительно… и неуместно. Глянув в окно, как в зеркало, она увидела разряженную куклу, и ее едва не стошнило.

– Извините, – обратилась она к фрау Грюнвальд, – меня что-то мутит.

Фрау Грюнвальд махнула рукой в сторону туалета, и Льеке побежала в ту сторону. Промчавшись мимо рабочих из штрафной бригады, она наклонилась, и ее вырвало в зловонную дыру. Запах ударил ей в ноздри с удвоенной силой, и она, согнувшись пополам, срыгнула последние остатки своего жалкого завтрака, забрызгав новое нарядное платье.

Спотыкаясь, Льеке отошла от ямы и утерла рот рукавом. Кто-то взял ее под локоть, и она в ужасе отпрянула, но ее тут же отпустили, и она оказалась лицом к лицу с бригадиром штрафников.

– Прошу прощения, – сказал он на немецком. – Мне показалось, вас лучше поддержать.

– Как и всех здесь, – фыркнула она в ответ и испуганно покосилась на охранников.

Их было двое, но они встали подальше от двери и закурили, чтобы защититься от вони. Льеке поглядела на бригадира: в нем было что-то очень знакомое. С другой стороны, все узники в Аушвице выглядели одинаково.

– Это я должна извиниться, – сказала она. – Я сделала вашу ужасную работу еще тяжелее.

– Мы справимся.

И голос тоже был знакомый. Она пристальнее вгляделась в него.

– Я вас знаю?

Он сделал приветственный жест.

– Солдат Хельмут Байер к вашим услугам, мэм.

– Хельмут?! – Ошеломленная, Льеке уставилась на него. Он был невероятно худым, лицо покрывали ссадины и синяки, но она все равно его узнала. – Это правда вы? Я Льеке. Льеке Деметриу. Мы познакомились в…

– …Салониках.

Название он произнес почтительным шепотом, и оно музыкой отдалось у Льеке в ушах. Охранники уже косились на них, и она торопливо наклонилась над ямой, издав соответствующие звуки. Нацисты сплюнули и отвернулись.

– Почему вы здесь? – прошептала она Хельмуту. – Я думала, вас послали на Восточный фронт.

– Так и было. Я воевал там больше года. Это был кошмар. – Он поднял руку, и она увидела, что у Хельмута не хватает двух пальцев. – Обморожение. Никогда в жизни так не мерз. Я бы умер, если бы одна девушка не дала мне соломы, положить под одежду, но все равно было очень холодно. Тем не менее я дожил до весны, а потом…

– А потом? – поторопила она. Времени у них было немного.

– Потом меня арестовали за измену.

– Что же вы сделали?

Он пожал плечами.

– Поделился хлебом с русским военнопленным.

– Но это же просто…

– Сострадание? Не для нацистов. Меня избили и затолкали в поезд вместе с моими «друзьями». Так я оказался здесь.

– Мне очень жаль.

– Я сам виноват. Я был на их стороне. На стороне их отвратительной идеологии.

– Вы пытались спасти Кристоса, Хельмут. Вы…

– Слишком поздно. Мы поверили Гитлеру – все мы. Позволили ему подняться после «унижения» Великой войны – которую сами же и развязали! Позволили командовать нами. Убедить, что мы лучше остальных народов. Нам хотелось кого-то обвинить в своих неудачах, и мы обвинили вас, евреев, хотя сами были виноваты. Это была наша вина!

Он глухо застонал, и Льеке погладила его по плечу в попытке утешить. Но тут кто-то выкрикнул:

– Эй ты, платье в горошек! Что это ты делаешь?

Один из охранников шагнул к ним, но тут же отступил:

– Господи боже, что за вонь! Вы все – грязные свиньи.

– Вы сами стали бы свиньями в таких условиях, – выпалил Хельмут в ответ.

Охранники бросились к нему, занося приклады винтовок.

– Беги, – шепнул он Льеке и добавил настойчиво: – Пожалуйста!

Хельмут оттолкнул ее в сторону, и нацисты набросились на него. В его глазах Льеке заметила мрачное упорство. Хельмут приехал в Салоники юным идеалистом; теперь же он был разочарованным, ожесточенным мужчиной, готовым принимать на себя наказания за грехи мира. И хотя отстаивание обычных человеческих прав не должно приводить в концлагерь, туда не должна приводить и национальность. Нацистский режим несправедлив ко всем – конечно, кроме нацистов.

Льеке побежала обратно в контору и, скользнув за свой стол, наклонилась рассказать матери, что Хельмут здесь, но внезапно во дворе загремели фанфары. Все, даже фрау Грюнвальд, бросились к окнам: на территорию лагеря медленно, как на параде, въезжал грузовик.

– Это уже начальство? – в ужасе вскричала капо.

Она поглядела в сторону уборной, где, слава господу, уже прекратились звуки побоев. Охрана, очевидно, тоже отвлеклась на неожиданное зрелище. Но грузовик привез не инспекцию.

К задней стенке кузова, в разорванной одежде и с окровавленными лицами, были стоймя привязаны двое – мужчина и женщина. У них на шеях висели наскоро надписанные таблички: Ich habe versucht zu fliehen. «Я пытался сбежать».

– Нет! – в ужасе прошептала Льеке. – Боже, только не это!

– Поймали! – радостно выкрикнул охранник, врываясь в контору и потрясая ружьем. – Мы поймали предателей, которые пытались сбежать, и теперь они поплатятся.

– Где их нашли? – спросила фрау Грюнвальд.

– В Бескидах, в горах, за два километра от словацкой границы. Их заметил кое-кто в продуктовом магазине – он теперь получит медаль, везучий ублюдок!

Два километра! Так близко! Льеке была не в силах отвлечься и не слушать, хотя не желала знать, как все произошло. Мала и Эдек отсутствовали почти две недели. Все давно решили, что побег удался, и вот теперь они вернулись, доказав своей кровью и слезами, что свободы на свете больше не существует.

Хотя нет, слез не было. Оба, Мала и Эдек, держали головы высоко. Их глаза распухли от синяков, окровавленные конечности тряслись в такт движению грузовика, но пальцы связанных рук были сцеплены – влюбленные держались друг за друга в отчаянной гордости. Льеке могла лишь надеяться, что они насладились двумя драгоценными неделями вместе, потому что грузовик направлялся к Блоку 11 и их конец был близок. Не будь ее желудок пуст, Льеке опять стошнило бы на проклятое платье в горошек.

Наоми жалась к Ане и Эстер, сгорбившись под моросящим дождем и глядя на виселицу, четко вырисовывавшуюся на фоне серого неба. До них уже дошло известие, что утром в мужском лагере повесили Эдека; теперь наступала очередь Малы.

– Заключенные, внимание!

Все подчинились: не ради своих конвоиров, а ради женщины, которую вытолкнули из грузовика перед ними. На Мале была только тонкая белая комбинация, ноги босые. Но она собрала густые темные волосы в узел на затылке, отчего больше походила на кинозвезду, нежели на заключенную.

Она упала на землю, и двое охранников пинали ее ногами, пока она пыталась встать.

Наоми почувствовала, как Ана рядом с ней содрогнулась, но в следующий миг пожилая дама уже закричала на польском:

– Мы тебя любим, Мала!

Охранники бросились вперед, но не смогли разобрать, чьи это были слова. Мала тем временем поднялась на эшафот с королевской осанкой, – наверняка нацисты этого не ожидали.

– Спасибо, – сказала она, и ее голос, ясный и чистый, разнесся в вечерних сумерках. – Я тоже вас люблю. Прекрасное чувство – любовь, вы согласны? Гораздо более вдохновляющее, чем ненависть.

Охранник толкнул ее к виселице, но она уже сама сделала к ней шаг с горящими глазами.

– Я пыталась сбежать, – продолжала Мала громко. – Пыталась сбежать, и мне не удалось.

Охранники зашикали; Мала выпрямила спину, став еще выше ростом.

– Но удалось другим. Другие выбрались за колючую проволоку и сейчас рассказывают все союзникам. Помощь придет! Она уже идет. Сегодня освободили Париж, и за ним последуют другие города, до самого Берлина. Германия проиграет эту войну.

Мандель взревела от ярости, и охранники схватили Малу, пытаясь засунуть ее голову в петлю, но она отбивалась.

– Они проиграют, потому что они – нелюди, проклятые ублюдки, и Господь заставит их заплатить!

Она оттолкнула охранника, стоявшего справа, и коснулась рукой волос, выхватив из них что-то и быстро, как молния, черкнув по обеим своим рукам над локтями. Кровь брызнула в стороны, ослепительно алая, и словно красные маки расцвели на ее белой сорочке и запятнали потрясенные лица охранников.

– Мала! – позвала Эстер напевным голосом.

Наоми оглянулась на подругу и, не колеблясь, повторила за ней:

– Мала! Мала!

Одна за другой заключенные присоединялись к ним, скандируя ее имя.

Мала покачнулась, но удержалась, ухватившись за петлю, и улыбнулась им, истекая кровью.

– Сопротивляйтесь! – крикнула она. – Когда наступит время, бейтесь с ними! В Варшаве уже идут бои. Я услышала это в тюрьме, услышала от нацистов! В Варшаве идут бои. Русские наступают с востока, союзники – с запада. Война скоро закончится! Ваши страдания закончатся!

Слова Малы проникали Наоми прямо в кровь, мощные, как наркотик. Она приложила руку к животу, чтобы и ребенок тоже их послушал.

– Свобода, – прошептала она ему. – Мы отвоюем тебе свободу.

Толпа продолжала скандировать имя Малы, как заклятие, но Мандель это надоело, и она вскочила на эшафот, дважды выстрелив в воздух.

Воцарилась тишина.

Она обвела взглядом толпу и остановилась на Ане:

– Ты, акушерка! Перевяжи ей раны. Быстро!

Ана побрела вперед, Эстер за ней. Наоми пошатнулась, утратив опору в виде подруг, и почувствовала себя одинокой в беспокойной гуще людей.

– Мне понадобятся бинты, госпожа комендант, – предупредила Ана.

– Вот. – Мандель сдернула с Малы сорочку и разорвала напополам. – Скорее!

Ана склонилась над Малой, упавшей на голые доски под петлей. Наоми видела, что Мала что-то шепнула Ане, та заколебалась, но тут Эстер оттолкнула ее в сторону, забрала бинты и громко произнесла:

– Позволь-ка мне, акушерка. Я лучше умею накладывать повязки.

Ана на подкашивающихся ногах отступила назад, и Эстер принялась бинтовать. Наоми внимательно следила за ее движениями: она поняла, что ее подруга намеренно ослабляет бинты. Мала хотела умереть от собственных рук, и Эстер ей помогала. Это был храбрый ход, и Наоми надеялась, что у них получится.

Она обвела глазами остальных заключенных. Те были усталые, недовольные, возможно, готовые к бунту. Чтобы сломать тех, кто уже сломлен, требуются усилия, но, может, сейчас тот самый момент. Охранники подняли автоматы и дернули за поводки своих собак. Наоми вглядывалась в лица тех, кто стоял ближе к ней, мечтая, чтобы началась атака, но сама не была готова выступить первой – как и все остальные. Только Мала, с горечью подумала она, оказалась достаточно храброй, чтобы оказать сопротивление, и теперь умирала за это.

Внезапно ее взгляд выхватил знакомое лицо дальше в строю.

– Льеке! – ахнула она и потерла глаза. Что это – галлюцинация или ее кузина действительно стоит неподалеку в модном платье в горошек, с кудряшками, выглядывающими из-под аккуратной косынки, будто она только что вышла из своего нарядного дома в Салониках? Сердце Наоми встрепенулось от этого видения былой жизни, которую так жестоко отняли у них.

– Наоми?

Девушка, похожая на Льеке, позвала ее по имени и двинулась к ней, петляя между другими женщинами, пока не встала рядом. На эшафоте Эстер делала вид, что бинтует Малу, и что-то громко приговаривала насчет спасения, хотя в действительности позволяла ее крови течь свободно. Все прочие, включая охранников, замерли на месте, но Наоми слегка развернула голову, чтобы посмотреть двоюродной сестре в глаза. Ей казалось, что Мала преподнесла им еще один, последний, подарок. Она и правда была ангелом.

– Ты чудесно выглядишь, Льеке.

Та смущенно одернула модное платье.

– Нас заставляют их носить. Я ужасно себя чувствую. Это платье какой-то покойницы, Наоми!

Лицо Льеке было невероятно грустным. Наоми не осмелилась обнять ее в такой близости от охраны, но потихоньку взяла за руку.

– Ты выглядишь так, как выглядела дома, Льеке. Как женщина. Как человек с гордостью и достоинством. И это чудесно.

– Правда? – Льеке слегка выпрямила спину, сжав пальцы Наоми.

– Правда, – ответила Наоми твердо. – Носи его, не стесняясь, Льеке. Носи, чтобы доказать этим ублюдкам, что мы – не трусливые «нелюди», в которых они пытаются нас превратить. Носи, чтобы доказать, что владелица этого платья была живым человеком, со стилем и вкусом, что она ходила с родными потанцевать, и посмеяться, и хорошо провести время.

– Да! – кивнула Льеке. – Да, я так и сделаю. Боже, Наоми, как я по тебе скучала!

– А я по тебе.

На эшафоте Мала теряла силы, и Мандель надоело ждать. Времени у них не оставалось.

– Тетя Сигрид? – тревожно спросила Наоми.

– В порядке. – Льеке кивнула на небольшую группу женщин в одинаковых ярких платьях в горошек, и Наоми увидела свою тетку: та выглядела лет на десять старше своего возраста, но улыбалась ей. У Наоми заболело сердце от стремления броситься к Сигрид, обнять ее, посидеть вместе за свежесваренным кофе и обменяться семейными новостями. Казалось бы, такое простое желание – но в уродливом мире Аушвица оно превратилось в неосуществимую мечту.

– Порезы слишком глубокие, – воскликнула Ана, придерживая Малу на руках. Веки Малы дрогнули; губы сложились в улыбку.

– Ох, ради бога! – Мандель оттолкнула Ану и Эстер в сторону и схватила Малу за запястье, щупая пульс.

Охранники шагнули ближе.

– У меня будет ребенок, – прошептала Наоми на ухо Льеке.

– Я слышала. Это замечательно. То есть мне очень жаль, что… Ты сильно настрадалась?

Наоми закрыла глаза; воспоминание о яростных нападениях Раймунда ударили ее, будто кулак в живот. Ее первый раз должен был быть с Кристосом, в их брачную ночь. Чтобы потом они обсуждали его и хихикали с кузиной за кофе с пирожным. Если бы все было по-другому…

Она остановила себя. «Если бы да кабы» убивали не хуже, чем нацистские автоматы.

– Все уже кончено, – сказала она. – И у меня будет ребенок. Мой ребенок.

Льеке стиснула ее ладонь.

– Наш ребенок, – поправила она мягко. – Новый Деметриу для всей семьи.

Наоми поглядела на нее.

– Новый Деметриу для всей семьи, – повторила она, зачарованная. Внезапно секрет перестал принадлежать только ей, быть ее маленьким утешением, а превратился в нить, связывающую Наоми с семьей, пусть и разбросанной по белому свету.

– Ох, Льеке! – прошептала она, не находя слов, чтобы выразить свои чувства.

Но Мандель утратила терпение и, выхватив пистолет, выстрелила Мале точно между глаз. Наоми охнула, боясь, что пуля задела и Ану, однако акушерка сидела на месте, потрясенная, но невредимая. Нагнувшись, она поцеловала Малу в лоб, прямо туда, где в него вошла пуля, отпустила ее и поднялась. Эстер взяла ее под руку, и вместе они спустились по ступенькам обратно к Наоми.

Наоми хотелось представить им кузину, но охранники начали сгонять всех в колонны, и Льеке пришлось вернуться назад, к платьям в горошек, иначе она оказалась бы в опасности.

– Иди, – сказала Наоми, невероятным усилием воли отпуская руку сестры. – Береги себя.

Льеке кивнула, а потом нежно поцеловала ее в щеку.

– Береги себя, – эхом повторила она, касаясь пальцами живота Наоми с ласковой улыбкой. – И продолжай плести паутину.

С этими словами она ушла, назад в свою бригаду, уже выдвигавшуюся с плаца, и Наоми взяла под руки Ану и Эстер, ощутив, как обе дрожат от ужаса только что пережитой смерти Малы. Мертвое тело ее красавицы подруги забросили в кузов грузовика, словно мусор, и Наоми едва выдержала это зрелище. Но Мала отправилась к Господу, а на прощание подарила Наоми короткие, но такие упоительные мгновения с кузиной.

Она положила на живот обе руки.

– Новый Деметриу для всей семьи, – повторила она.

Ребенок встрепенулся, как будто ему понравились эти слова, и Наоми улыбнулась. Ана и Эстер помогут ей произвести ребенка на свет, но потом ей придется каким-то образом найти способ сохранить ему жизнь и доставить домой, в Салоники, к семье – к тем, кто от нее останется, когда этот ужас подойдет к концу.

– Воздушная тревога! Воздушная тревога!

По лагерю разносились крики, сопровождаемые воем сирены. Льеке глянула на Хайди, и они обменялись улыбками, а потом спешно оглянулись – не заметила ли фрау Грюнвальд их радости. Самолеты союзников в последний месяц часто появлялись над Аушвицем. Ходили слухи, что они бомбят расположенные поблизости военные заводы, где работали заключенные, и в лагере надеялись, что одна из бомб попадет в ограду Аушвица или Биркенау или, по крайней мере, разрушит железнодорожные пути, ведущие к ним.

Хотя сотрудницы конторы спрятались в подвальном бомбоубежище, при мысли о серебристых самолетах, скользящих у них над головами, им еще отчаянней хотелось жить. Иногда, когда ты измучена или голодна, когда страдаешь от лихорадки, которую не смеешь показать, или терзаешься потерей близкого, желание жить становится почти болезненным. Но никуда не исчезает.

Мала сказала им, что Париж освободили, и секретное радио это подтверждало. Париж свободен! Это был первый верный знак продвижения союзников, и заключенные всей душой верили в них. Теперь вот Варшава восстала, и они мечтали о том, чтобы была освобождена столица страны, в которой их держали пленниками.

Бывало, когда осенние ветра дули в нужную сторону, до лагеря доносились звуки дальних боев. Ходили слухи, что, когда союзники подойдут достаточно близко, в лагере вспыхнет восстание. Они ворвутся к охране, и заключенные должны быть готовы сражаться, как жители Варшавы. Люди спали не разуваясь, чтобы сразу же вскочить и биться за свою свободу. Льеке не была уверена, что женщины в платьях в горошек окажутся полезней в бою, чем пули, но все равно дрожала от предвкушения.

Теперь она носила свое платье с гордостью и каждый раз, надевая его, думала о Наоми. Встреча с кузиной придала ей сил, тем более после того, как ей удалось увидеть папу и Тоби, но с тех пор время, казалось, потекло еще медленнее. Короткий контакт с семьей заставил ее хотеть большего, и каждый день она молилась за их скорейшее освобождение.

– Быстро внутрь!

Охранники принялись заталкивать их в подвал, косясь на небо, где в облаках над лагерем проносились огромные самолеты. Им было все равно, в безопасности ли заключенные, но охране полагалось не сводить с пленниц глаз, и они безжалостно гнали их вниз, чтобы спасти свои шкуры. Какие же трусы эти нацисты – готовы причинять самую жестокую смерть другим людям, но превращаются в хнычущих детей перед лицом собственной. Арийцы Гитлера – никакая не высшая раса, а просто дерзкие мальчишки, заигравшиеся властью.

Льеке и Хайди вошли в подвал последними. Льеке получила по спине дубинкой и уцепилась за перила, чтобы не упасть.

– Где моя мама? – спросила она Хайди.

– Не знаю, – ответила та. – Кажется, она была с Бертой.

Хайди указала на высокую женщину в дальней части подвала, но было темно, и Льеке не могла различить, кто скрывается в ее длинной тени.

Раздался взрыв, и стены подвала содрогнулись.

– Бомба! – разнеслось по их маленькой группе, теснившейся под землей.

– Ублюдки! – заорали охранники, потрясая кулаками и грозясь в потолок. – Да как они смеют?

Льеке поглядела на Хайди, которая, как всегда, закатила глаза.

– Только представьте, – прошептала она, – кто-то осмеливается бомбить непобедимый Третий рейх!

Льеке коротко обняла ее, но упала новая бомба, еще ближе, и их восторг превратился в страх. Легко было желать, чтобы Аушвиц разбомбили, но теперь у Льеке взыграл инстинкт самосохранения. Она подумала про Николауса и Тоби по другую сторону стены. Есть ли у них бомбоубежище? Вдруг Тоби боится? Она зажмурила глаза и увидела брата таким, каким он был, когда их привезли в этот ад, – с широко раскрытыми напуганными глазами. Она пообещала его защищать и не защитила. Нацисты лишили ее даже этого.

– Ублюдки, – согласилась она, но ее глаза были направлены в потрескавшийся потолок, которому один из охранников грозил кулаком. Льеке встала.

– Мне надо найти маму, – сказала она Хайди, и та кивнула. – Идем со мной.

– Предлагаешь мне бросить уютное местечко в партере? Нет уж, спасибо.

Хайди похлопала ладонью по шаткой скамейке и опять закатила глаза.

Льеке рассмеялась.

– Прибереги для меня кресло. Я вернусь через минуту.

Хайди кивнула и сделала вид, что откидывается на спинку, но небо над ними опять содрогнулось, и Льеке поспешила в дальний угол подвала по грубым плитам пола. Охранники были слишком обеспокоены собственной безопасностью, чтобы за ней следить, и Льеке с облегчением увидела Сигрид, сидящую рядом с Бертой. Даже в сыром подвале под бомбежкой она держала спину прямо, а колени вместе, как элегантная светская дама. Льеке поцеловала ее.

– С чего бы это? – удивилась Сигрид, погладив ее по щеке.

– С того, что я люблю…

Льеке прервал грозный вой, становившийся все громче. Грянул оглушительный взрыв. Из стен посыпались кирпичи, и все попадали на пол. Льеке почувствовала, как что-то тяжелое валится на нее, и прижалась к матери. Вот и он. Их конец. Сигрид привалилась спиной к стене; в воздухе столбом стояла пыль, от которой невозможно было дышать.

– Вот. – Оторвав подол юбки, Сигрид протянула один конец Льеке, прижав к ее лицу.

Ткань прикрывала Льеке рот и нос. Ее глаза слезились, в пыли и полутьме она ничего не видела, но слышала стоны и крики подруг. Внезапно с мучительной медлительностью стена на другом краю бомбоубежища просела, отделилась от двух других и обрушилась. В подвал хлынул свет, в нем затанцевали пылинки и стали видны кучи мусора, балок и торчащих человеческих конечностей между ними.

Берта вынырнула из-под груды кирпичей поблизости, и Льеке подползла к ней.

– Ты как? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответила Берта. – Надо выбираться отсюда. Идем.

Она, Сигрид и Льеке двинулись к зияющему пролому, в котором раньше находилась дверь. Льеке заметила охранника, распростертого на земле с кровавой раной на затылке и остекленевшими мертвыми глазами. Она мрачно усмехнулась. Другой избежал серьезных ранений, но шатался, как пьяный, из стороны в сторону, и какой-то человек у Льеке на глазах ударил его кирпичом по голове. Нацист покачнулся и упал; группа рядом с ним возликовала.

Льеке глядела на них как громом пораженная. Это были мужчины. Мужчины в грубых полосатых робах, с бритыми головами и изможденными лицами. Заключенные. Из мужского лагеря.

– Мама, смотри!

Она показала пальцем на пролом, но Сигрид не могла отвести взгляд от их убежища, и на ее лице была скорбь. Льеке, позабыв обо всем, кинулась к ней. Берта, стоя на коленях, разгребала кирпичи, и Льеке увидела руку, бледную и тонкую, а еще обрывок ткани в горошек. В следующий миг она уже была рядом с Бертой и помогала ей. Берта отбросила еще один кирпич, и открылось лицо – изуродованное с одной стороны, но все еще узнаваемое.

– Хайди! – всхлипнула Льеке.

Она обхватила голову подруги в попытке привести ее в чувство, но голова повисла, безжизненная, в ее руках. Ладонь, которая минуту назад хлопала по скамейке, больше никогда не шевельнется, глаза, которые Хайди саркастически закатывала, закрылись навсегда.

– Надо вытащить ее отсюда!

Она сама не знала, зачем это нужно. В Аушвице негде было хоронить покойных, но ей невыносимо было думать, что любимая подруга так и останется лежать под грудой холодных камней. По крайней мере, они положат ее под открытым небом, с которого ей нанесла удар судьба. Льеке продолжила разбирать кирпичи; Берта ей помогала. Сигрид присоединилась к ним, но ее руки так дрожали, что от нее было мало толку.

– Ты сидела рядом? – спросила Сигрид дочь. – Ты была с Хайди?

Льеке остановилась и уставилась на мать; смысл вопроса постепенно доходил до нее. Она посмотрела на мертвую подругу. Они сидели вместе, прямо здесь, возле дверей. Если бы она не встала и не пошла искать Сигрид, то оказалась бы похоронена под этими же кирпичами.

– Не имеет значения, – мрачно ответила Льеке. – Ее надо вытащить!

Вместе они откопали Хайди, осторожно подняли ее и вынесли на небольшой, более-менее свободный участок земли снаружи. Им пришлось поднырнуть под обрывок колючей проволоки, и та зацепила Сигрид за рваную юбку, но она просто дернула ткань, торопясь найти место для мертвой подруги. Берта поправила на Хайди платье, Сигрид пригладила ее короткие волосы, а Льеке сложила ей руки на груди.

– По крайней мере, смерть была мгновенной, – сказала она, но ноги у нее подкашивались, и по телу шла дрожь от постепенного осознания того, что она могла бы сейчас лежать с Хайди рядом. Ее тоже могло убить.

– Мама! – прошептала Льеке, и в глазах у нее помутилось.

Сигрид взяла ее за руку, но голос, называвший ее имя, звучал как-то странно. Может, от взрыва у нее что-то со слухом? Сигрид открыла и закрыла рот, издав резкий, почти животный стон, и собственное имя долетело до Льеке снова:

– Льеке!

Льеке обернулась: из большого здания, поврежденного взрывом, в дыму и пыли выходил Тоби. Он не сводил с нее глаз, и эти глаза были не большими и напуганными, как она представляла, а смелыми и ясными. Он стал высоким, и хотя руки и ноги Тоби остались худыми, плечи заметно раздались. Бомба снесла стену между ними, и впервые за год она оказалась от брата на расстоянии вытянутой руки.

– Тоби! – охнула Льеке, а в следующий миг узнала мужчину, которого он вел. Сильно хромая, с кровоточащей раной на лбу, рядом с Тоби шел ее отец.

– Николаус! – Сигрид вскочила, едва не падая на подкашивающихся ногах.

Но где-то в здании за их спинами раздался глухой треск, и Льеке удержала мать, потому что стена начала оседать. Тоби обхватил Николауса обеими руками. Они стояли в проеме, но он обрушивался быстрей, чем Тоби мог бежать, обремененный раненым отцом.

– Тоби! – закричала Льеке, отчаянно желая, чтобы они прорвались.

Балка над проемом трещала и проседала, грозя раздавить их обоих. Тоби и папа погибнут у нее на глазах… внезапно Льеке возненавидела все самолеты, союзнические и вражеские, любые. Она ненавидела бомбы, ненавидела пушки – ненавидела все, связанное с этой чертовой войной.

– Нет! – прошептала она, падая на колени.

Тоби дернулся вперед, но им было не успеть. Их раздавит обломками, обоих, и Льеке с мамой ничего не смогут поделать.

Вдруг за их спинами возник силуэт: он встал в обрушивающемся проеме, приняв на себя его вес. Надолго остановить падение этот человек не мог, не мог предотвратить неминуемое, но лишние несколько секунд позволили Тоби продвинуться вперед, а в следующий миг балка упала туда, где они с отцом только что стояли, и камни осыпались на землю.

Льеке и Сигрид подбежали и потащили Тоби и Николауса дальше, в относительную безопасность внутреннего двора. Тоби медленно отпустил отца, и Сигрид схватила его в объятия, промокая ему кровь обрывками платья и покрывая лицо мужа поцелуями.

Льеке взглянула на Тоби.

– Ты вырос, – запнувшись, произнесла она.

Он рассмеялся.

– Это все, что ты можешь сказать, сестричка?

Сестричка! Это волшебное, удивительное слово, произнесенное среди невообразимой трагедии, едва не заставило Льеке расплакаться. Она шагнула вперед и обвила брата руками. Теперь он был выше ее – уже не младший братишка, а большой и сильный брат. Как же восхитительно! Ей больше не нужно присматривать за ним; скорее, теперь она будет нуждаться в его заботе.

Она развернулась к отцу, глаза которого прояснились, когда Сигрид вытерла ему со лба кровь. Он протянул руку и взял дочь за подбородок.

– Моя Льеке! Моя малышка Льеке. Ты здесь. Мы все здесь.

Это было чудо. Его не могло случиться, но оно случилось. Благодаря одному человеку.

– Кто-то вас спас, – сказала Льеке, указав на обрушившееся здание. – Встал в проеме и помог вам.

– Зачем ему это делать? – спросил Тоби.

– Может, он был не в себе? – предположил Николаус.

– Мне так не показалось, – возразила Льеке. Она отпустила Тоби, подошла с ним к обломкам и там, под балкой, с невидящими глазами, устремленными в небо, и улыбкой на измученном лице, лежал кто-то очень знакомый.

– Это же… – ахнул Николаус.

– …Хельмут, – закончила за него Льеке. Она наклонилась и осторожно прикрыла ему глаза.

Знал ли Хельмут, кого он спасает? Льеке на это надеялась, но вряд ли так и было. Он умер, чтобы двое других людей остались в живых, и, возможно, теперь его истерзанная душа с миром отправилась к Господу.

– Он ненавидел все это, – сказала она. – Ненавидел, во что превратился его народ.

– Не весь народ, – заметил Николаус, касаясь пальцем лба Хельмута. – Спасибо, Хельмут. Спасибо, что спас нас.

Он присел на груду камней, и Льеке, Тоби и Сигрид опустились рядом с ним – снова одна семья. Льеке знала, что это ненадолго, и торопилась насладиться бесценными мгновениями вместе.

– Наоми жива, – сказала она мужчинам. – Жива и беременна.

Она заметила, как Николаус глянул на Сигрид, как ее мать тяжело вздохнула, и поняла, какой им видится за этим смысл, но Льеке знала, что Наоми счастлива, потому что ждет ребенка. В лагере смерти она носила в себе жизнь. В каком-то смысле это была ее личная победа.

– Давайте я вам про нее расскажу, – предложила Льеке.

Вот-вот придут охранники. Вот-вот их разлучат, разгородят стеной, но не сейчас. Еще несколько минут они будут друг у друга. Остается лишь молиться, чтобы когда-нибудь они воссоединились навсегда.

Наоми мерила шагами узкие проходы Блока 24, останавливаясь, когда усиливалась боль, чтобы опереться о нары и продышаться. Ей бы хотелось, чтобы страх можно было выдышать из себя, как боль. Она повидала столько женщин, прошедших через это, в ее последний год в Аушвице-Биркенау. И вот пришел ее черед. Теперь она тоже производит на свет жизнь в лагере смерти.

Боль отступила, и она снова начала ходить взад-вперед по утоптанному земляному полу под напряженными взглядами женщин, ожидающих своей очереди. Сколько бы нацисты ни старались, жизнь продолжалась. Сколь бы низко они ни ценили женщин, которых держат в плену, ценность, которую сами эти женщины придавали друг другу, помогала им выживать. Наоми знала, что рядом, наготове, заботливые руки, стремящиеся даровать ей утешение, поддержку и силу. Ты сможешь, Наоми.

Она сможет, и ей это известно. Ей по силам дать этому ребенку жизнь. Удастся ли ей ее сохранить – другой вопрос, и он пугает гораздо сильнее боли. Наоми обвела взглядом мрачное помещение с голыми нарами в три этажа, на которых лежали беременные женщины, и грязными окнами, сквозь которые виднелись заборы под током и угрожающие сторожевые вышки.

Это не место для младенца.

Но ему суждено родиться здесь. И очень скоро.

Схватка скрутила тело Наоми, и она согнулась пополам, стараясь не закричать. Клара была на улице, ходила за Ирмой Грезе, как преданная собака. Но очень скоро Грезе устанет от нее, и Клара вернется, чтобы выплеснуть на кого-нибудь злость. И Наоми может попасть под удар.

– Он уже выходит! – прошептала она Эстер.

Молоденькая медсестра осталась присматривать за ней, но схватки участились, а Ана, ушедшая за водой, все не возвращалась. Эстер явно паниковала. Наоми – нет. Ребенок знал, что надо делать. Ему не терпелось увидеть мир. Увидеть их всех. Настоящий грек, как она сама.

Боль накатила волной, но не от схватки, а от мысли, как все должно было произойти на самом деле. Она должна бы лежать в постели в Салониках, мать – сидеть рядом с ней, а ее возлюбленный Кристос нервозно расхаживать по спальне. Ласковое осеннее солнышко блистало бы на поверхности Эгейского моря, а она рассасывала бы кусочки домашней баклавы, которые придали бы ей силы и помогли малышу вступить в мир заботы и любви. Этого нового Деметриу встретила бы шумная и добродушная семья, а не страх и ужас Аушвица-Биркенау.

Однако сейчас не было смысла думать, как все могло быть. Воспоминания о прошлом лишь усиливали скорбь, а мысли о будущем – страх. Лучше сосредоточиться на настоящем. Наоми положила ладонь на пульсирующий живот и сконцентрировалась на рождающемся младенце.

Незнакомая женщина вбежала в барак со скоростью, какую редко увидишь в их юдоли мучений и голода.

– Наоми Деметриу здесь? – спросила она.

Наоми вздрогнула – в лагере такие вопросы не сулили ничего хорошего. Но женщина, торопившаяся к ним, была такой же заключенной: пожилой, с морщинистым лицом и глазами, сиявшими от радости.

– Здесь, – подтвердила Наоми.

Женщина бросилась к ней:

– Ты из Греции?

– Из Греции, – ответила Наоми и застонала от очередной схватки.

– Ох! – остолбенела женщина. – Ох, ты же…

– Рожаю, – подтвердила Наоми. – Не беспокойся. Время еще есть. Есть же, Эстер?

– Очень надеюсь, – кивнула Эстер, тревожно покосившись на двери.

– Ну, в общем, я надеюсь, это тебя порадует. У меня новости, а на улице мне сказали, что ты гречанка, и я подумала, тебе захочется узнать.

– Узнать что?! – воскликнула Наоми, сморщившись от боли.

– Прости. Да. Грецию освободили.

Наоми вскинула на нее глаза. Боль по-прежнему разрывала ее тело на части, но это не имело значения.

– Освободили? – повторила она. – Грецию?

Известие было слишком хорошее, чтобы в него поверить, но женщина быстро кивнула:

– Да! Сегодня сообщили по секретному радио. Люди в горах восстали и прогнали вермахт.

– Люди в горах?

Боль померкла, и вместо нее каждая клеточка тела Наоми наполнилась счастьем. Петрос был в горах – если, конечно, он еще жив. То есть теперь, получается, он уже не в горах. Петрос в Салониках, ходит по улицам, свободным от оккупантов, и празднует в греческом духе с греческим народом.

– Освободили… – повторила она еще раз. Эти слова звучали как древний заговор, шепот надежды.

– Вермахт был вынужден отступить, – продолжала женщина. – Союзники продвигаются, и им нужны все их солдаты, чтобы защищать проклятый Фатерлянд, так что они отвели войска. Я так поняла, что люди из гор просто гнали их до границы.

– Но все-таки гнали, – сказала Наоми, гордясь соотечественниками.

Ее страна свободна. Нацисты ушли из Салоник, их изгнали, одержали над ними верх. Как прекрасно!

Снаружи залаяла собака, кто-то вскрикнул, прогремел выстрел. Наоми испустила стон. Какое значение имеет освобождение ее страны, когда сама она взаперти, за колючей проволокой ненависти? Свобода от нее в полутора тысячах километров, и ей их никак не преодолеть. А прямо сейчас, боже помоги, она рожает ребенка. Что за насмешка судьбы!

Сентябрьский оптимизм в октябре сменился еще бо́льшим страхом. Железнодорожные составы прибывали в Биркенау каждый день; восстание в Варшаве потерпело поражение, и его участников отправляли в лагерь на казнь. Казалось, освободители бросили и поляков, и обитателей Аушвица на произвол судьбы. Больше никто в лагере не спал не разуваясь.

Возможно, в Салониках люди плясали и праздновали, но осенью 1944-го свобода была очень относительной. И хотя новость об освобождении Греции согрела сердце Наоми, она мало чем могла повлиять на ее жизнь. И жизнь ее ребенка.

Схватка накатила опять, еще сильнее, и, сунув руку между ног, Наоми нащупала что-то мягкое, влажное и пушистое.

– Эстер! – воскликнула она, цепляясь за подругу. – Ребенок выходит! Он выходит!

– Господи, помоги нам! – Эстер опять поглядела на двери, но Аны все еще не было. Твердо кивнув, она встала и взяла Наоми за руки.

– Мы справимся, – сказала она. – Готова?

– Готова, – подтвердила Наоми.

Вообще-то она вовсе не была готова. Как Эстер на прошлое Рождество, она предпочла бы оставить ребенка у себя внутри, чтобы нацисты не дотянулись до него своими лапами, но у нее не было выбора.

– На следующую схватку, – велела ей Эстер, – начинай тужиться.

Она говорила негромко, чтобы не привлечь внимания Клары.

Наоми напряглась. Но тут Эстер выпрямила спину и громко выдохнула от облегчения.

– Боже! – воскликнула Ана, входя в барак. – Как ты быстро, Наоми! Ну что, поможем маленькому родиться?

Наоми с благодарностью улыбнулась ей, но тут навалилась новая схватка и, подавив стон, грозивший вырваться из уст, Наоми начала тужиться. Она стала такой худой, что сама казалась ребенком, но малыш отреагировал на ее усилие, и она почувствовала, что стала физически легче. Ана издала торжествующий возглас, и за ним последовал голодный крик.

– Это мальчик! – провозгласила Эстер.

Наоми протянула к ребенку руки.

– Погоди, – усмехнулась Ана. – Я еще не перерезала пуповину.

Наоми с трудом дождалась, пока Ана перережет пуповину и положит ребенка к ней на грудь – ее сына, ее маленького мальчика. Он был безупречным, совершенным и смотрел на нее глазами, голубыми, как небо в Салониках. Голодный крик сменился приглушенным воркованием.

– Привет, малыш, – прошептала Наоми. – Привет, мой сынок.

Она огляделась по сторонам, будто проверяя, на самом ли деле все это происходит – что все видят этого удивительного младенца, магическим образом появившегося из ее измученного тела.

Ана улыбалась во весь рот, возясь с последом, но у Эстер по щекам текли слезы, и она смотрела на ребенка с такой неприкрытой жадностью, что Наоми стало стыдно за свой восторг.

– Эстер?

Та сморгнула.

– Это слезы счастья, Наоми.

Но ей не удалось ее провести. Наверняка Эстер горевала по своему утраченному малышу, и Наоми хотелось хоть как-то утешить подругу.

– Вот, – протянула она сына, – подержи его.

Эстер покачала головой:

– Нет. Он твой. Постарайся им насладиться. Этими минутами, пока вы вместе. – Она с опаской покосилась на двери.

У Наоми сжалось сердце. Волосы ее ребенка были темные, как у нее, но глаза – синие, как у настоящего арийца. Люди из «Лебенсборн» наверняка его заберут. Клара позовет Вольф и Майера, они приедут и увезут малыша. Как она это переживет? Как Эстер пережила?

– Ты уже придумала имя, Наоми? – спросила Ана.

Наоми, моргнув, вернулась в реальность. Эстер была права: надо наслаждаться каждым мигом.

– Исаак, – сказала она акушерке. – В честь моего отца. Ему это понравится. Когда они увидятся.

Она заставила себя сказать «когда», а не «если». Ей надо было сохранять оптимизм, хотя бы ради маленького Исаака. Надо было верить, что она сможет оставить его себе, увезти домой. Она подумала про Льеке, про ее слова новый Деметриу для всей семьи, и пожалела, что не может сообщить сестре о рождении сына.

– Ты скоро с ней познакомишься, – шепнула она Исааку. – Греция свободна. Дом нас ждет. Надо только придумать, как туда добраться.

Но тут от двери донесся шум, и она увидела, как Эстер метнулась куда-то и быстро вернулась назад.

– Это Клара! Надо его спрятать.

Наоми попыталась встать, но у нее подкосились ноги. Крупная фигура капо перегораживала дверной проем. Им не убежать. Наоми прикрыла ребенка своим телом, будто волки из «Лебенсборн» уже входили в барак, но, когда Клара сделала шаг, по лагерю разнесся грохот взрыва. Шаткие деревянные стены затряслись, капо развернулась и бросилась бежать.

– Что это такое? – воскликнула Ана.

Янина примчалась с другого конца госпиталя; пациентки, даже самые слабые, поднимались с нар. Наоми сидела, прижав к себе Исаака и не сводя глаз с дверей.

– Там! – крикнула Янина.

– Что происходит? – спросила Наоми, но никто не обращал на нее внимания, что было в общем-то справедливо.

– На нас сбросили бомбу? – услышала она голос Эстер.

– Не бомбу, – ответил кто-то. – Взрыв был внутри.

– Это зондеркоманда крематория, – последовал возглас. – Они уже несколько месяцев планировали бунт, и, похоже, он начался.

Наоми слышала крики охранников и лай овчарок; вдалеке, на фоне общего гула, отдельные голоса выкрикивали «Свобода!». Она посмотрела на своего новорожденного сына, не в силах поверить, что они с ним здесь, в центре этой странной бури, но охрана уже загоняла узниц в бараки, и в осеннем воздухе щелкали хлысты. Клара снаружи орала приказы, притворяясь, что держит все под контролем. Наоми проклинала себя за то, что не спряталась, пока у нее был шанс.

– Вот! – Эстер подскочила к Наоми, выхватила Исаака у нее из рук и сунула вместо него крошечный трупик.

Наоми в ужасе отшатнулась, но потом поняла, что задумала Эстер. Она коротко кивнула подруге, и та нырнула в глубины барака, унося Исаака с собой.

Ана, тоже сообразив, что происходит, крепко обняла Наоми. Та сделала глубокий вдох – жизнь сына зависела от нее – и протяжно завопила. Звук был до смешного театральным, но, глядя на безжизненное тельце у себя в руках и представляя, что это и правда мог бы быть Исаак, Наоми внезапно ощутила подлинную скорбь. Она не знала, кто из женщин лишился этого ребенка, но, прижимая его к груди, думала о том, что его смерть даровала жизнь ее малышу.

– Что это? – требовательно спросила Клара, подходя к ней.

– Мой малыш, – простонала Наоми. – Мое бедное дитя.

– Дай-ка посмотреть. – Клара разжала руки Наоми и уставилась на младенца. – Уродливая мелкая тварь. Хотя ничего удивительного.

– Ты имеешь в виду, с учетом его отца-немца? – съязвила Наоми в ответ, но, спохватившись, издала глухой стон.

– Я имею в виду, что это еще одно доказательство – грязная еврейская кровь не смешивается с чистой арийской, согласна?

– Нет. – Наоми выпрямилась, забыв о своем притворном горе, охваченная искренней яростью. – Это условия жизни здесь убили его.

– Его? – прищурилась Клара, глядя вниз. – Это же девочка.

Наоми мысленно чертыхнулась. Она даже не присмотрелась к ребенку – заметила только закрытые глаза и бессильно свисающие ручки и ножки. Неужели она выдала себя?

– Бедняжка Наоми, – сказала Ана мягко. – Совсем помешалась от горя. Она была уверена, что у нее родится мальчик. Даже пообещала его отцу.

Клара хохотнула и вырвала ребенка у Наоми.

– Значит, ты дважды его разочаровала: это была девчонка и она умерла.

Капо снова усмехнулась и, держа мертвое тельце перед собой, словно освежеванного кролика, повернулась к Ане:

– Ну дела, акушерка! Придется мне написать в справке «смерть при рождении», и конец твоему бесценному рекорду! Наконец-то ты потеряла младенца, и какого – ублюдка твоей греческой подружки! Бедняжка Наоми! Она доверяла тебе, а ты ее подвела. Весь твой опыт, весь уход, вся твоя вера – все коту под хвост!

– Один ребенок, Клара, – рявкнула Ана. – Я потеряла одного ребенка из больше чем двух тысяч среди этого всего… – Она обвела рукой грязный барак. – Я бы сказала, мне все равно есть чем гордиться.

– Это точно, – закивали другие женщины, приподнимаясь на койках.

Наоми показалось, они образуют вокруг нее надежный щит.

Клара в ярости сплюнула.

– Уж не принесла ли ты обет, – поддразнила она Ану, – своей дорогой Богоматери или Господу? Похоже, они тебя подвели. Или ты их подвела. В любом случае – это провал.

Ана высоко задрала голову.

– Я предпочитаю свой «провал» твоему «успеху», Клара!

Наоми гордилась подругой, но ей было страшно. Чем дольше это продолжается, тем выше вероятность, что Исаак заплачет и выдаст себя. С трудом поднявшись, она отобрала трупик у капо.

– Оставь моего ребенка! – простонала Наоми. – Я должна ее покормить.

Она заставила себя покачать крошечное создание на руках, напевая колыбельную. Несколько бесконечных секунд Клара постояла над ней, но потом махнула рукой.

– Вы все сумасшедшие напрочь. Мне бы надо было выпороть тебя, тридцать девять восемьсот восемьдесят два. Ты лишила Фатерлянд ребенка из-за своей прогнившей матки и дурной крови.

Наоми продолжала петь: нежную и ласковую колыбельную, которую Агата пела ей и сестрам, – надеясь, что мелодия, обращенная к мертвому ребенку, доберется и до живого, спрятанного в глубине барака. Исаак не плакал, и Клара, мотнув головой, потопала прочь. Дверь ее каморки захлопнулась, и в бараке воцарилась тишина. Наоми медленно допела и положила ребенка на нары, прикрыв обрывком одеяльца.

– Спасибо тебе, малыш, – прошептала она. Наоми чувствовала себя обессиленной, переполненной притворной грустью и напуганной, что эта грусть может очень скоро стать настоящей. – Эстер?

– Иду.

Женщины на дальних нарах раздвинулись в стороны, и появилась Эстер. Она несла маленького Исаака, а он сосал ее палец – будто сам знал, что надо делать, чтобы спастись. Наоми протянула к нему руки, и Эстер осторожно вернула ей сына.

– Мы его спасем, – сказала она Наоми. – Спасем ради тебя.

– Ради нас всех, – добавила Ана.

Они стояли посреди барака, в кольце других женщин, прикрывавших их, а с улицы доносились крики охранников, гоняющихся за беглецами из зондеркоманды. Наоми желала этим отчаянным головам удачи, но сама, впервые за все время, чувствовала себя в Биркенау счастливой. Задрав рубашку, она приложила малютку Исаака к своей набухшей груди и гладила по пушистой головке, пока он жадно сосал, цепляясь за жизнь, которая, несмотря на их крошечную победу, по-прежнему висела на волоске.

Льеке посмотрела на бланк, и слезы затмили перед ней ужасные слова: Деметриу, смерть при рождении. Обычно на младенцев документы не заполняли, но кто-то явно озаботился тем, чтобы зарегистрировать этого, и запись придавливала листок, словно приговор. Льеке провела по нему пальцами, пытаясь передать свою любовь Наоми и утешить ее в невыносимом горе. Она виделась с двоюродной сестрой лишь на несколько коротких мгновений, когда та была беременна, но Наоми так радовалась, ведь этот ребенок давал ей надежду на будущее. А теперь, лишившись этой надежды…

Льеке дотронулась до шелка блузки, которую Наоми «организовала» ей когда-то, стараясь послать свою любовь Наоми через колючую проволоку Биркенау, желая кузине оставаться сильной. Очень скоро все это закончится. С того невероятного дня, когда зондеркоманда взорвала крематорий IV, эсэсовцы начали демонтировать газовые камеры. Транспорты с людьми больше не прибывали, отборов не проводилось. Ядовитый дым не стелился над Биркенау, и поначалу это казалось чудом, но вместо него над лагерем нависла темная туча угрозы.

Льеке перевели с печатания списков умерших на инвентаризацию оборудования крематориев. Сперва демонтаж каждой небольшой детали она ощущала как победу, но быстро выяснилось, что их перевозят вглубь рейха. Лагеря не прекращали работу – их перемещали. Может, поезда и не приезжали, но заключенных начали переправлять: их тысячами заталкивали в вагоны для скота и под грохот колес увозили на запад.

Сотрудниц конторы оставили на месте: бюрократию смерти следовало вести и далее. Документацию крематориев уже уничтожили, но регистрация перемещений и смертей продолжалась. Пока что они были в безопасности, но боялись конца, хотя одновременно и желали его. Эсэсовцы паниковали, а сотрудницы конторы знали слишком много, поэтому наверняка со временем и от них избавятся. В конце концов, кто они были – не люди, а всего лишь винтики в стремительно ломающейся машине.

На прошлой неделе Льеке вернулась в подвал: таскать коробки со списками казненных в газовых камерах на двор, где их бросали в костер члены штрафной бригады. Подвал напомнил ей о Хайди, и она отчаянно тосковала по своей дерзкой подруге, пока в одиночку носила коробку за коробкой по лестнице. А штрафная бригада напомнила Льеке о Хельмуте и его мучительной ненависти к тому, во что превратилась его страна. По крайней мере, он погиб достойно, но мог ведь остаться в живых! Его вынудили участвовать в убийствах. Убийствах, которых не должно было быть!

Деметриу, смерть при рождении. Какие печальные слова!

Льеке переложила листок на стол Сигрид. Мать взяла его, и Льеке увидела, как побелели ее пальцы. Их взгляды встретились. Теперь они скорбели вместе, в молчании.

Держись, Наоми, – желала Льеке кузине, но не представляла, как та сможет справиться. Как они все смогут.

Льеке не видела папу и Тоби с той бомбардировки. Их растащили в разные стороны спустя несколько минут; Льеке и Сигрид отвели в здание политического отдела и заперли в подвале с остальными сотрудницами на двое суток. А когда наконец выпустили, контора была прибрана, а разрушенная стена восстановлена.

Восстановили и стену между мужским и женским лагерями – она даже стала еще выше и по ней в два ряда протянули колючую проволоку, так что уже нельзя было заглянуть во двор. Без Малы, служившей всем посредницей, Льеке не могла узнать, оправился ли ее отец от ранения, да и вообще живы ли они с Тоби. Единственное, что она знала, – Тоби очень вырос. Он окреп телом и духом, и если появится возможность выбраться отсюда, он ее не упустит.

Главное, чтобы и Льеке она представилась.

– Прекратить работы! – Команда поступила от Кирхнера, стоявшего на пороге конторы. Фрау Грюнвальд он лишь коротко кивнул.

Она, шокированная, уставилась на него:

– Что-то случилось, оберштурмфюрер?

– Ваши сотрудницы должны прекратить работы. Сейчас же.

– Конечно, но…

– И отправляться в крематорий.

Охнув, Льеке повернулась к Сигрид.

– Немедленно! – заорал Кирхнер, хватаясь за пистолет.

Женщины столпились у двери, словно перепуганные овцы. Неужели это конец? – гадала Льеке. Могут ли их послать на смерть в солнечное ноябрьское утро, без всякого предупреждения? К лучшему это или к худшему?

– Ты тоже, – рявкнул Кирхнер, указав дубинкой на фрау Грюнвальд.

Теперь все по-настоящему заволновались.

– Я? – пискнула она, нервно озираясь. – Можно спросить, в чем дело? Чтобы я могла… хм… организовать сотрудниц.

– Их организует СС, – последовал мрачный ответ. – Вперед!

Снаружи ждала еще охрана, готовая сопровождать отряд в платьях в горошек. Начальство с инспекцией так и не явилось – видимо, значительную роль здесь сыграл бунт зондеркоманды, – но платья остались. Сигрид ходила в старой черной юбке с тех пор, как порвала свое при бомбежке, но верхнюю его часть приспособила как блузку, так что сегодня они больше походили на компанию официанток, отправляющихся на смену.

Однако их ждал отнюдь не ресторан.

Эскорт сопроводил их за угол и дальше, за ворота. Труд освобождает, – прочитала Льеке, дивясь злой иронии изречения на кованой железной вывеске над входом в лагерь. Никому здесь еще не удалось заработать себе свободу – разве что через печную трубу.

Она поежилась. Они подходили к первоначальным крематориям, использовавшимся до постройки Биркенау, самой эффективной из машин для убийства. Льеке вспомнила, как ее гоняли сюда за прахом, который потом отправляли обманутым родственникам в Германии. Но на этот раз заключенных провели внутрь.

Входом служили тяжелые ворота в готическом стиле, и когда Кирхнер встал в проеме, гремя ключами, Льеке ощутила себя персонажем сказок, которые читала ребенком. Ей нравилось пугать себя историями про темный лес, дома с привидениями и уродливых чудовищ. Теперь она понимала, что «сказочное» зло существует на самом деле, и клялась себе, что если выберется отсюда и заведет своих детей, то будет читать им только добрые смешные рассказы про пикники, и качели, и…

Дверь распахнулась со зловещим скрипом.

– Быстро внутрь!

Льеке глянула на Сигрид; та вцепилась в ее руку и крутила головой по сторонам. Может, надо бежать? Но куда?

Прежде чем они успели что-нибудь сделать, охранники загнали всю группу в глухую темноту. Кирхнер пошарил рукой по стене в поисках выключателя, раздался щелчок, потом шипение, и на низком потолке загорелось несколько ламп. Они были в маленькой комнате с крючками на стенах и скамьями под ними, как в школьной душевой. Или в газовой камере.

По мере того как глаза Льеке привыкали к свету, она выхватывала из полумрака то полусгнивший ботинок в углу, то обрывки пальто на крючке. Она попыталась отступить назад, но охранники безжалостно толкали их дальше.

Запах вокруг стоял ужасный, тошнотворно-сладкий, с примесью серы и разложения. В комнате стаями кружили мухи; их хрустящие трупики толстым ковром укрывали пол. Льеке зажала рот ладонью, но в следующее мгновение их втолкнули в очередную дверь в просторное помещение с неотделанными серыми стенами. Она задышала короткими рывками, глянув на потолок и увидев в нем отверстия. Сейчас их прикрывали металлические заслонки, но надолго ли?

– Фатти, – услышала она всхлип Сигрид и подумала про дедушку Тобиаса, умиравшего в такой же мрачной камере. Неужели они сейчас последуют за ним?

Льеке инстинктивно отступила к ближайшей стене и увидела на ней царапины: глубокие сверху и почти незаметные внизу – следы предсмертной агонии. Сигрид подтянула ее к себе, и Льеке прижалась к матери. По крайней мере, они умрут вместе.

– Мы крепко обнимемся, – хрипло зашептала Сигрид ей на ухо. – Крепко обнимемся, сядем в углу, как можно ниже, и будем дышать. Так ведь будет быстрее, правда?

– Да, – простонала Льеке в ответ.

Она не хотела умирать. Не хотела, продержавшись так долго, теперь задохнуться в темном углу. Позволить им сделать с ней это. Она отчаянно озиралась в поисках выхода и вдруг заметила, что охранники все еще с ними – ведут в следующую комнату. Значит, не газ.

Льеке сама не знала, как заставляет свои ноги нести ее дальше, но следующая комната оказалась еще ужаснее. В самом центре возвышались две большие топки. Перед ними стояла транспортная тележка, полная скелетов. Желудок Льеке подкатился к горлу, и, отвернувшись, она срыгнула крошечную порцию хлеба, съеденную на завтрак, и вся сжалась в ожидании удара. Но охранников, похоже, тоже затошнило от этого зрелища, и они погнали женщин дальше.

Почему их ведут так далеко? Льеке нервозно оглянулась на охранников. У всех было оружие, конечно же. Так что, их ждет казнь? Но зачем столько усилий? Почему просто не расстрелять их у стены Блока 11, как обычно?

– Сюда, – провозгласил Кирхнер, входя в еще один зал.

Их камера смерти?

Льеке снова срыгнула. Она не желала умирать в подземелье, в холоде и темноте. Как папа и Тоби узнают, что с ними произошло?

– Мне очень жаль, Тоби, – выдохнула она в вонючий воздух.

А потом вспомнила, что если это произойдет с ними, то, вероятнее всего, произойдет и с мужской половиной семьи, и сама не поняла, утешает ее эта мысль или пугает. У нее кружилась голова, едкий воздух царапал легкие. Возможно, это и не был газ, но ощущался он все равно как отрава.

Но тут они с Сигрид вступили в последнюю комнату, и она, к своему изумлению, увидела, что та вся заставлена стеллажами. На этих стеллажах рядами стояли металлические урны – в точности как те, что Льеке заполняла раньше. Ошарашенная, она развернулась к дверям.

– Что это такое? – пробормотала Берта.

– Колумбарий, – рявкнул Кирхнер. – И ваша задача – его освободить.

Льеке с другими женщинами обводили комнату глазами. Там были тысячи урн, аккуратно расставленных по полкам когда-то в прошлом. Но с какой целью? Уж точно не для родственников, потому что Льеке сама видела, с каким безжалостным пренебрежением с ними обращались. Может, Гитлеру виделся в них парад его победы? Жуткая кавалькада жертв? Или то просто была часть бюрократии смерти – бюрократии, которая теперь выходила нацистам боком, являясь свидетельством их преступлений?

– Начинайте с верхних! – распорядился Кирхнер, указывая на лестницы у задней стены. – Ты! И ты, и ты.

Он подозвал трех охранников помоложе, которые поспешили прислонить лестницы к ближайшим стеллажам.

– Сперва задние, – крикнул Кирхнер. – Так будет эффективней.

– Разбомбить тут все к чертям будет эффективней, – услышала Льеке за спиной чье-то бормотание, и ее губы растянулись в улыбке. Она подавила ее, опасаясь, как бы смех не перерос в истерический припадок. Неужели им правда придется выносить все эти урны?

Очень быстро недоумение у заключенных сменилось отвращением и усталостью. Урны были тяжелые; внутри их погромыхивали фрагменты костей. Крышки держались плохо и часто падали, когда урны поднимали; заключенные с головы до ног покрылись прахом своих погибших подруг. Пыль столбом стояла в воздухе, руки у них были липкие от пота, отчего металлические контейнеры еще чаще падали на пол.

Фрау Грюнвальд, не привыкшая к работе, не говоря уже о такой тяжелой, оказалась совершенно бесполезна, и в конце концов Сигрид предложила построиться и передавать урны к выходу по цепочке. Время от времени они менялись, чтобы каждая могла немного подышать свежим воздухом, но урны никак не заканчивались, и ближе к вечеру у Наоми было ощущение, что она стоит по колено в человеческом прахе.

Давно стемнело, когда эсэсовцы приказали им уходить, коротко бросив «завтра здесь же». Женщины потащились в свой барак, безуспешно пытаясь отряхнуть пепел с одежды, а потом боролись за единственный душ. Льеке думала постирать платье, но Сигрид ее отговорила – в ноябре по ночам холодно, оно не успеет просохнуть, и завтра, в мокром, она простудится насмерть.

Льеке посмотрела на голубую ткань с черным налетом и оторванным воротником и вспомнила, как Наоми велела ей носить свое платье с гордостью. Сейчас это было трудно сделать. У нее бежали мурашки при мысли, что завтра снова придется идти в то мрачное здание, но, по крайней мере, набравшись мужества, терпения и чертова равнодушия, она проживет еще день. Да, работа невыносимая, но это не смерть.

Пока нет.

Наоми качала маленького Исаака на руках, глядя в его аквамариновые глаза, упиваясь его близостью. Каждый раз, когда ее настигали ужасы, страх и отчаяние Аушвица-Биркенау, она обращалась к своему сыну – причине, по которой ей необходимо было жить. Причине выбраться отсюда.

Она не единственная относилась к нему так. Ее сын стал символом надежды для всего барака, надежды и сопротивления. Каждый день, когда Наоми уходила на работы в Канаду, другие женщины по очереди заботились об Исааке. Каждый раз, когда кому-нибудь перепадала еда, они приберегали немного для Наоми, чтобы у нее не пропало молоко. Каждый раз, когда малыш плакал, какая-нибудь из заключенных издавала стон или крик, чтобы заглушить его плач, а другая качала Исаака, тихонько напевая ему. К счастью, Исаак плакал редко.

– У него твой жизнерадостный темперамент, – говорила Эстер с печальной улыбкой, озарявшей ее лицо всякий раз, когда она глядела на малыша Наоми с его огромными голубыми глазами.

Наоми знала, как Эстер больно в такие моменты. Ее Пиппа была где-то в рейхе, с какой-то другой матерью, и подруга постоянно ощущала свою потерю. Она с горячностью заботилась об Исааке, будто, сохраняя ему жизнь, защищала и свое дитя.

– У него мой инстинкт самосохранения, – поправляла ее Наоми, потому что малыш, казалось, понимал, что надо помалкивать, когда охранники близко, словно чувствуя их злобу. Или она выдавала желаемое за действительное? Возможно, но такие мысли ее вдохновляли, а Исаак был словно заколдованный.

На прошлой неделе их перевели в новое помещение. Каждый день на запад уходили поезда, увозя людей, лагерь пустел, и власти решили перевести оставшихся заключенных ближе к воротам. Наверняка Исаака обнаружили бы при переезде, но Клара, одурманенная водкой и страдая от туберкулеза, нечаянно проболталась Ане, что их перемещают. Ана бросилась к подругам, настаивая, что нужно придумать план, и как можно скорее. Наоми уселась думать. Планы были ее коньком. Планы и торговля.

– Помада! – воскликнула она спустя пару минут.

Она показала подругам тюбик помады, которую Раймунд подсунул ей в первый раз, когда обыскивал ее своими грязными лапами. Она берегла тюбик, пользуясь помадой лишь изредка, и от нее еще сохранилось немного. С ее помощью они нарисуют сыпь от тифа у Наоми на коже, а потом она натянет просторный свитер и пальто, крепко примотав Исаака к себе под одеждой.

План сработал. Охранники, сильно беспокоившиеся о собственном здоровье – в отличие от здоровья узниц, – отшатывались от Наоми, завидев признаки болезни, так что Наоми с Исааком без помех перебрались на новое место. К несчастью, Клара переехала с ними. Ана в последнюю минуту пожалела ее – эта женщина и правда была святая – и сопроводила в новый барак. Наоми не проявила бы к капо такой доброты, но, с другой стороны, Клара им не мешала. Она лежала в своей каморке, выхаркивая остатки легких, зато им не назначили другую, полную сил надсмотрщицу.

Новый барак был абсолютно пуст: ни одной койки, только голые полы с жалкой печкой и трубой да груда соломенных матрасов, на которых женщины как могли разместились. Охранник сказал им, что раньше там находился детский сад бывшего цыганского лагеря. Цыгане, стоявшие на ступень выше евреев в нацистской извращенной иерархии, жили в сравнительном комфорте, вместе с детьми, и их рисунки цветными карандашами до сих пор были развешаны на стенах.

– Это им мало чем помогло, как видите, – усмехнулся охранник, пока узницы остолбенело озирались по сторонам. – Все кончили в газовых камерах. И поделом им, вороватым тварям.

Что же, в Биркенау больше не было газовых камер, но оставалась еще масса способов умереть. Охранники, налившись шнапсом с целью подъема боевого духа, по вечерам бродили по лагерю и соревновались в стрельбе по заключенным. Никуда не делись привычные голод и болезни, уносившие ежедневно сотни жизней. Близость освобождения заставляла еще больше опасаться любых рисков.

В лагере уже не сомневались, что фронт близко. Люблин, на русской границе, освободили несколько месяцев назад; всем было ясно, что Германия утрачивает контроль над Польшей. Самолеты союзников регулярно пролетали в небе, земля тряслась от взрывов бомб и выстрелов танков, гремевших неподалеку.

– Держись, – всякий раз говорила Наоми Исааку. – Свобода близко.

Сейчас она поцеловала его нежное личико, мягче чем что угодно другое в этом жутком лагере, и передала сына в сонные объятия Эстер. В любую минуту могли позвать на перекличку, и тогда ей придется отправляться в Канаду, оставив Исаака на попечение подруг в родильном доме. Надзор за заключенными стал не таким пристальным, и в лагере можно было раздобыть немного молока или кусочек мягкого сыра, чтобы покормить ребенка, которому уже исполнилось два месяца, но Наоми по-прежнему терпеть не могла разлучаться с ним. Тем не менее, как обычно в Аушвице-Биркенау, у нее не было выбора.

Канада продолжала функционировать на полную. Несмотря на отсутствие новоприбывших, после летней горячки депортаций остались горы вещей, ожидающих сортировки, а Наоми была одной из наиболее опытных работниц, и ее больше не пытались отчислить из бригады.

Она сказала Раймунду, что ребенок умер. После этого он перестал передавать ей продукты, но Наоми была не так глупа, чтобы раскрыть ему свой секрет. К тому же Раймунд не был отцом Исаака. У Исаака не было отца. Ребенок принадлежал только ей, Наоми.

– Сам не знаю, почему ты до сих пор здесь, – недовольно буркнул Раймунд, взмахнув в воздухе перед Наоми рукой, будто отгоняя назойливое насекомое. – Я просил, чтобы тебя перевели.

У нее застыла кровь в жилах, но больше он ничего не предпринимал. Очевидно, был слишком занят погоней за другими женщинами, которых торопился обрюхатить ради Фатерлянда, и больше не уделял внимания Наоми, что вполне ее устраивало. И все равно каждое расставание с Исааком причиняло ей боль, и она считала минуты до возвращения к нему.

Рабочий день близился к середине, когда по ангару разнесся приказ:

– Всем заключенным к главному входу.

Они поспешили туда и увидели большие грузовики с пустыми кузовами.

– Залезайте! – кричал конвой, грозя прикладами винтовок.

– Куда мы едем? – спросил кто-то.

– Тебя не касается, жидовка. Делай, что тебе говорят.

Наоми затолкали в кузов грузовика с сотней других женщин. Она поискала взглядом Сару, а потом вспомнила, что ее соседка по рабочему столу скончалась на прошлой неделе. Ее стареющее тело отказалось терпеть наказания и унижения. Наоми чувствовала себя страшно одинокой, держась за борт грузовика, подпрыгивавшего по ухабистой дороге. Он проехал мимо ее барака, и она беспомощно оглянулась назад. Исаак был там, с Эстер. Она оставила его в безопасности, но увидятся ли они снова? Ее сердце разрывалось от боли, пока грузовик катил и катил себе вперед.

Он выехал за ворота и свернул на главное шоссе, набирая скорость. Их что, перевозят в другой лагерь? Женщины в кузове натыкались друг на друга, декабрьский ветер проникал под тонкую одежду и выбивал слезы у них из глаз. Наоми яростно утерла их кулаком; она поклялась себе не плакать из-за этих гадов и не собиралась теперь начинать. Как бы ей ни хотелось.

Она всегда думала, что будет ликовать, когда наконец выберется из-за этой кошмарной колючей проволоки, но теперь ощущала только лишь панику. Как она отыщет Эстер или Ану? Как они позаботятся об Исааке без нее? Мысль о том, что она останется в живых, но без сына, была даже хуже, чем мысль о смерти.

Но тут грузовик сбросил скорость и повернул к Гауптлагерю. Они возвращаются в старую Канаду? Но нет, он проехал под железными воротами с надписью Arbeit macht frei и медленно вкатился на центральную улицу между большими кирпичными зданиями. Раньше Наоми никогда здесь не бывала и теперь оглядывалась по сторонам, охваченная любопытством. Может, и Льеке тут? Сквозь грязные окна ничего не было видно, но где-то же она должна быть? Если, конечно, Льеке еще жива.

Грузовик подрулил к большому зданию в задней части лагеря, Блоку 10, и страх Наоми возрос многократно. Она слыхала про десятый блок. Именно в нем нацистские псевдоученые ставили эксперименты над своими жертвами. Ана рассказывала ей о кесаревых сечениях, проводившихся без наркоза, о принудительных ампутациях и намеренном заражении самыми разными болезнями. Люди выходили оттуда раздавленными и годились только для газовых камер. Сами молили послать их на смерть.

Наоми вцепилась в борт грузовика, но охранник ударил ее по пальцам прикладом винтовки, так что она, вскрикнув от боли, отдернула руки.

– Внутрь, живо!

Конвой загнал их в какую-то лабораторию: она была стерильно чистая – самое чистое место, что Наоми видела с тех пор, как их высадили из поезда в лагере почти два года назад, но это нисколько ее не утешило. По обеим сторонам от двери стояли мужчины и женщины в медицинских халатах, и повсюду, куда ни бросишь взгляд, были шприцы и трубки.

Врач – или, по крайней мере, человек, одетый врачом, – выступил вперед, и Наоми, которой страх придал сил, шагнула к нему.

– Что вам от нас нужно?

Доктор криво улыбнулся.

– Ваша кровь.

– Кровь?

– Для наших славных солдат на фронте, которые храбро проливают свою ради Фатерлянда.

Наоми ахнула. Оглянулась на своих товарок по Канаде, но те растерялись в точности как она сама. Может ли это быть правдой? Нацисты действительно собираются брать у евреев кровь – ненавистную, презренную еврейскую кровь – и переливать своим солдатам? Или это какая-то злая шутка?

Но нет. Ей указали на одну из коек, грязную руку протерли ваткой со спиртом и ввели в вену стерильную иглу. Вокруг то же самое проделывали с другими – брали у них кровь, которая сливалась в стеклянные флаконы. На мгновение Наоми испугалась, что кровь заберут всю до последней капли, но нет, у каждой заключенной брали около полулитра, а потом приказывали освободить койку, чтобы ее заняла следующая.

– Прекрасно течет, – улыбнулась Наоми светловолосая медсестра, разворачиваясь к следующей койке.

Наоми лежала, пораженная мягкостью матраса и загипнотизированная бегом крови по трубке. Все это казалось нереальным, но вдруг, поверх мерного шума людной лаборатории, она расслышала голос. Очень, очень знакомый.

– А вам известно, что я еврейка? – спрашивал он.

– Конечно, – ответила медсестра.

Наоми вернулась в реальность: она поглядела на свою соседку, и ее глаза широко распахнулись от изумления.

– А моя кровь не испортит драгоценную арийскую, с которой смешается? – спрашивала девушка рядом.

Наоми подавила улыбку.

Голубые глаза медсестры растерянно забегали, но она тряхнула блестящими локонами и явно повторила чьи-то чужие слова:

– Мы берем только пол-литра, и более сильная арийская кровь быстро их растворит.

– А разве то же самое не относится и к населению в целом? – тут же выпалила ее соседка.

Медсестра заозиралась в поисках спасения, и Наоми вздрогнула, когда ее глаза остановились на ближайшем охраннике.

– Льеке! – прошипела она.

Ее двоюродная сестра повернулась и едва не подскочила от удивления. Игла чуть было не выскользнула у нее из руки.

– Наоми!

– Поблагодари нашу заботливую медсестру, что она так хорошо за нами ухаживает, кузина!

Наоми торопливо кивнула в сторону охранника.

Вздохнув, Льеке сделала, как она велела, пространно поблагодарив эту тупую корову на немецком. Та опять заулыбалась и, не скрывая облегчения, перешла к следующему пациенту. Наоми и Льеке на мгновение остались наедине.

– Ты правда считаешь, что это подходящее время – или место – для политических дебатов, Льеке? – спросила Наоми.

– Возможно, и нет, но это же просто смешно! Они охотились за нами из-за нашей крови, Наоми, заталкивали в поезда и притаскивали сюда, чтобы отравить в газовых камерах. Гитлер уже с десяток лет орет со всех трибун про «кровь и почву», но когда их прижали к стене и стали погибать их солдаты, они немедленно отбросили все принципы в сторону. Просто уму непостижимо!

– Так и есть, – согласилась Наоми. – Но это показывает, в каком они отчаянном положении.

Глаза Льеке потемнели.

– Люди в отчаянном положении делают отчаянные вещи. – Она потянулась и взяла Наоми за руку. – Если я не выберусь отсюда, Наоми, передай от меня привет Салоникам, хорошо? Поплавай за меня в море, поешь за меня баклаву, пройдись по променаду в красивом платье. И вспомни меня.

– Льеке, прекрати! Ты выберешься.

– Сомневаюсь. Я слишком много знаю. Нацисты уничтожают все свидетельства, Наоми, и они наверняка убьют и маму, и меня. Разыщи для меня Тоби. Он выживет, я знаю, так что передай ему, что я его люблю. Ладно?

Казалось, она вот-вот заплачет, и Наоми было невыносимо это видеть.

– Конечно, передам, но это не потребуется. Ты скажешь ему сама. Мы будем все вместе.

– Ты по-прежнему оптимистка, Наоми?

– Только так можно выжить.

На лицо Льеке опять легла тень, и она крепче сжала пальцы сестры.

– Соболезную насчет твоего ребенка, Наоми. Мне очень жаль!

– Спасибо, – громко сказала Наоми. – Это ужасная потеря.

Она оглянулась по сторонам, но медсестра отошла, и единственным звуком было падение капель – крови, которую у них брали для рейха.

– Он не умер, – прошептала она.

Глаза Льеке широко распахнулись, и она зажала свободной ладонью рот.

– Тсс! Это секрет. Он жив, и его зовут Исаак. И ты увидишь его в Салониках. Если ребенок выживает здесь, Льеке, выживешь и ты.

Льеке таращилась на нее с разинутым ртом, но медсестра уже возвращалась: она сказала Наоми, что та отлично справилась, будто они по собственной воле сдавали кровь, чтобы поддержать врага. Наоми пришлось отпустить руку сестры, но она увидела ее улыбку, а когда ее поднимали с койки, чтобы уложить другую девушку, Льеке послала ей воздушный поцелуй.

– Увидимся в Салониках, – одними губами произнесла она. – С вами обоими.

Наоми кивнула и направилась к грузовику – назад к Исааку, ее дорогому сыночку, который, благослови его господь, дарил надежду всем им.

Она молилась, чтобы этой надежды было достаточно. Год медленно подходил к концу, и они отчаянно нуждались в том, чтобы новый, 1945-й, принес им освобождение до того, как пески времени заметут Аушвиц.

Поначалу, услышав взрывы в темноте, Льеке решила, что это русские. Она сидела в комнате отдыха с другими девушками, когда до них донесся шум: приказы, какой-то грохот, автоматная очередь…

– Они пришли! – выдохнула Сигрид.

В целом это не было сюрпризом. Всю последнюю неделю сотрудницы сжигали бумаги из крематория по приказу перепуганных нацистских властей и понимали, что конец близок. Бои слышались теперь сутками напролет, и вот, когда солнце зашло за заснеженный горизонт, фронт, похоже, добрался до Аушвица.

Сигрид бросилась к дочери и обхватила ее руками.

– Они правда здесь!

Льеке обняла мать в ответ, но ее мысли были с Наоми. Их встреча в медицинской лаборатории помогла ей пережить самые мрачные дни зимы, и, похоже, Наоми оказалась права. Русские наступали, лагерь вот-вот освободят, и они будут вместе. В том числе с маленьким Исааком.

Крики стали громче, ближе. Гораздо ближе, чем стрельба.

– На атаку не похоже, – с опаской заметила Берта.

Они переглянулись. Другим вариантом, самым опасным и безжалостно простым, была ликвидация. Транспорты из лагеря уходили весь ноябрь и декабрь, и теперь Аушвиц-Биркенау был почти пуст. Когда Льеке прибыла туда весной 1943-го, в лагере яблоку негде было упасть, теперь же он был полон едва ли на четверть.

Хотя и это немало людей, чтобы их расстрелять.

Льеке подумала про крематории. Три долгих дня они трудились там, вытаскивая прах и кости и грузя для отправки бог знает куда. Охранники торопили их, задача казалась невыполнимой – урн было слишком много, – и Льеке боялась, что вот-вот умрет. Но ее тело сопротивлялось изо всех сил. Продолжало сопротивляться.

Крик раздался ближе:

– На выход! Сейчас же.

– На выход?

В их подвальном помещении не было окон, но они знали, что на улице не меньше шестнадцати градусов мороза. Час назад они вернулись из конторы, с трудом пробиваясь сквозь снег, и были рады даже такому спартанскому укрытию, как этот барак. Если придется опять выходить наружу…

– Быстро! – Сигрид вскочила на ноги и потянула Льеке за собой. – Надевай все, что у тебя есть. И ботинки. Как следует зашнуруй их. Если это перекличка…

Льеке поняла. Несколько часов на плацу, пока охрана пересчитывает заключенных, означали верную смерть, если она не оденется как следует, так что она вытряхнула на кровать из заплечного мешка все, что у нее было. В последнее время они обзавелись теплыми вещами, воспользовавшись хаосом в лагере, и она натянула под платье грубые мужские брюки, а сверху – сразу три свитера. Погладила на груди шелковую блузку, раздобытую Наоми, и подумала про свою кузину. Может, в Биркенау происходит то же самое? Может, и ее выгоняют сейчас на снег, с ребенком на руках?

Льеке поежилась, но времени на раздумья не было. Она напялила вторую пару носков и сунула ноги в ботинки. Постаралась потуже завязать шнурки. У них над головами эсэсовцы, похоже, в такой же панике метались по своим казармам.

– Возможно, это все-таки русские, – сказала Льеке, указывая пальцем на потолок.

Но тут дверь распахнулась и влетела фрау Грюнвальд в толстой эсэсовской шинели.

– Все наружу. Живо. – Глаза у нее были дикие, обычно аккуратная прическа растрепалась, а голос стал хриплым.

– Что происходит? – спросила Сигрид.

Фрау Грюнвальд невидящими глазами обвела комнату, превратившись на мгновение в обычную женщину, как все они, растерянную и сломленную.

– Мы уезжаем.

– Уезжаем?! Куда?

Фрау Грюнвальд раскинула в стороны руки – «Не знаю», – но тут по ступенькам загремели сапоги эсэсовцев, и она вернулась в прежний, «нацистский», режим.

– Вас не касается, жидовки. Мы уезжаем. Сейчас же на улицу.

Охранник возник у нее за спиной – в шинели и с винтовкой наперевес.

– Вы ее слышали, – рявкнул он, но его глаза нервозно бегали.

Русские пока не подошли, но наверняка были близко.

– Одеяла! – воскликнула Сигрид, хватая их и накидывая поверх нескольких слоев одежды.

Женщины метались по комнате, хватая все, что могли, пока охранник, потеряв терпение, не выстрелил в пол. После этого у них не осталось другого выбора, кроме как подняться по лестнице и выйти в распахнутую дверь.

Снаружи царил хаос. Из всех бараков выгоняли заключенных; некоторые были одеты тепло, как они, другие – просто в тюремную униформу. Прожектора озаряли заснеженный плац; снежинки в их лучах кружились и оседали на бритые головы несчастных, у которых не было шапки или одеяла.

Охрана сновала повсюду: брови нахмурены, оружие на изготовку. Они срывались на заключенных, будто те были виноваты, что им приходится терпеть холод.

– Мы все едем? – шепнула матери Льеке.

– Похоже на то.

– Но куда?

Тот же вопрос задавали друг другу остальные заключенные, пока их выстраивали в колонны по пятеро, как обычно. Даже здесь, в темноте, снегу и панике, охрана вела счет.

– Бюрократия смерти, – шепнула Льеке Сигрид.

Мать улыбнулась и привлекла ее к себе.

– Я знаю, куда мы едем, – сказала она, и ее дыхание согрело ухо Льеке.

– Куда?

– В Салоники.

Льеке прикрыла глаза. Она представила себе родной город с элегантными бульварами, оживленными лавками и кафе, красивым променадом, тянущимся вдоль берега Эгейского моря. Представила, как идет по дороге к их прекрасному дому, вступает в двери и оказывается на знакомой террасе. Они жили, словно в раю, – и сейчас этот рай казался ей стократ благословенным.

Снежинка упала ей на ресницы, и Льеке, моргнув, открыла глаза. Перепуганные узники стояли, едва одетые, под жестоким снегопадом. Все вокруг было коричнево-серым, и за этой пеленой уже не получалось разглядеть далекую бирюзу Салоник.

– Поездка будет адской, – мрачно пробормотала она.

Их погнали по бескрайней территории вместе с тысячами других людей. Снег заглушал звуки и прибавлял страху. Измученные заключенные издавали глухие стоны. Пытались звать родных, высматривали их в полосах света, чередующихся с непроницаемой тьмой. Пар от общего тяжелого дыхания висел над строем: тепло, израсходованное понапрасну. Люди жались друг к другу, ища утешения и поддержки. Единственное, что у них оставалось, – они сами.

Где-то за массой тел скрип железа прорезал приглушенные всхлипы, и по рядам пробежал шепот:

– Ворота! Ворота открываются.

То был момент, которого ждали все в лагере, но не таким образом. Не таким же? Пальцы Льеке уже онемели, и она закутала их одеялом, пытаясь сохранить остатки тепла. Слева от нее молоденькая женщина в одном лишь тоненьком платье и деревянных сабо отчаянно дрожала. Льеке захотелось отдать ей одеяло, но тогда замерзла бы она сама. Даже сейчас, в самом конце, Аушвиц продолжал превращать людей в чудовищ.

– Politische Abteilung! – выкрикнул кто-то. – Где сотрудники политотдела?

Берта вскинула голову.

– Нас зовут!

– Ничего не говори, – прошипела Сигрид.

– Может, нас оставят. Мы вернемся в барак и…

– …и получим пулю в затылок, – отрезала Сигрид. – Молчите. И не поднимайте головы. С остальными у нас больше шансов.

– То есть никаких, – мрачно пробормотала Берта.

– Шанс есть всегда, – сказала Сигрид. – Когда мы отсюда выйдем, шанс обязательно представится.

Надежда была крошечная, но других не оставалось, а этой предстояло вскоре пройти проверку. Подчиняясь приказам, люди впереди колонны уже побрели вперед; Льеке мало что видела, но почувствовала, как толпа зашевелилась и узницы зашептались:

– Мужчины! Они выводят мужчин.

Сердце Льеке подскочило, и она схватила мать за руку:

– Папа! И Тоби.

Они должны были идти где-то там. Могли прямо сейчас маршировать через ворота с бесчеловечным девизом Труд освобождает. Вместе ли они? Здоровы ли? Оправился ли отец от ран, полученных при бомбежке? Достаточно ли у них одежды? Разум Льеке содрогался при этих мыслях от страха.

– Нам надо добраться до них, – шепнула она Сигрид, но, уже произнося эти слова, поняла, что это невозможно.

Охранники стояли единым кордоном, не позволяя женщинам-заключенным из Гауптлагеря приближаться к мужчинам, выходящим в ворота. Это была мелочная, бессмысленная жестокость, причиняемая намеренно – как и все в их жутком лагере. Мужчин и женщин надо держать раздельно, вести строгий подсчет, гнать узников быстрым шагом. Льеке оставалось лишь надеяться, что папа и Тоби – повзрослевший, сильный Тоби – доживут до конца пути. Но где заканчивается их путь?

Люди сходили с ума от тревоги. Мороз пробирал до костей, едва прикрытых истощенными мышцами, и все сложней становилось верить, что такая жизнь стоит борьбы.

– Держись за меня, – инструктировала дочь Сигрид. – Что бы ни случилось, держись.

– Семейная паутина, – прошептала Льеке в ответ.

Еще никогда эта паутина не натягивалась так сильно, но ворота Аушвица были открыты, и перед ними лежал внешний мир – холодный, темный и полный опасностей, но без колючей проволоки и без заборов. Он наполнял ее надеждой… и ужасом.

Поначалу, когда в темноте раздался грохот, Наоми подумала, что это русские. Она сидела в бараке – бывшем детском саду, – закутанная в одеяло вместе с крошкой Исааком, когда услышала шум: стрельбу и выкрики снаружи.

Ана оглянулась на нее от матраса, на котором лежала заключенная по имени Маргарита: женщина рожала, и они с Эстер помогали ей.

– Это еще что такое? – спросила она.

– Освобождение? – осмелилась предположить Наоми.

Это было возможно, безусловно. Многие эсэсовцы покинули лагерь, ухватившись за возможность сопровождать узников на запад. Мандель ушла еще до Рождества, Грезе – на прошлой неделе, и хотя ограды все еще гудели от электрического тока и охрана стреляла в тех, кто приближался к сторожевым вышкам, оставшиеся конвоиры лишились былой тяги к садизму. Но все равно, когда с улицы донесся угрожающий топот сапог по жесткой, промерзшей земле, те, кто не проснулся от криков Маргариты, сели, сонно моргая.

– Родильный дом, на выход! – раздался приказ. – Пора уходить – мы оставляем лагерь.

Оставляем лагерь!

Внезапно в барак упал луч фонаря; он бешено заплясал по стенам, выхватывая из темноты рисунки детей, давно сгинувших в газовых камерах, и освещая перепуганные лица оставшихся заключенных. Охранники ворвались внутрь, и Наоми спешно прикрыла Исаака одеялом, держа его на коленях. Каким-то образом ее малышу удалось протянуть три месяца в лагере смерти, но что с ним будет сейчас? Она прижала его к груди, молясь, чтобы Исаака не заметили.

– Уходим! – кричала охрана.

– Но куда? – храбро спросила Эстер.

– На запад, – последовал короткий ответ.

– Но железнодорожная ветка не работает.

Охранник ощерился на нее:

– Пойдете на своих двоих, жидовки. До других станций. Гляйвица или Водзислава-Сленски.

– Но до них много километров! – запротестовал кто-то.

Наоми почувствовала, как зашевелился Исаак, и тихонько покачала его под одеялом; ее сердце выпрыгивало из груди от страха.

– Поэтому и надо идти, сейчас же! – Охранник терял терпение; он поднял вверх ружье.

Но воздух за дверями был непроницаемо-черным, а земля – смертельно-белой, и женщины все равно колебались.

– Вам не нравится холод? – рявкнул нацист. – Ну так, может, мне вас согреть? Капо барака – спички!

Все тут же повскакали на ноги. Какой бы угрожающей ни казалась ночь, гореть никто не хотел. Женщины хватали одеяла и заворачивались в них, прежде чем выйти наружу. Наоми судорожно озиралась по сторонам: она не может вынести Исаака туда, его крошечные легкие не выдержат морозного воздуха.

Она отступила назад, держа сына под одеялом и проклиная открытое пространство детского сада. В Блоке 24 она могла бы укрыться в темном углу за какими-нибудь нарами, но здесь прятаться было негде.

Маргарита застонала от боли, и, покосившись на Эстер, Ана встала перед охранником.

– Эта женщина не может идти. У нее схватки.

Охранник окинул Маргариту взглядом с нескрываемым отвращением.

– Ладно. Пусть остается. И все остальные, кто не может встать. А прочие…

– Их нельзя бросить одних, – настаивала Ана. – Я за ними присмотрю.

– Ты? Хочешь остаться здесь? С ними?

– Это мои пациентки, – не сдавалась Ана.

– Они покойницы! Электричество отключено, вода тоже. Здесь нет дров, нет еды и нет никого, чтобы защитить вас, когда придут красные. Они заберут все, что смогут, – провизию, вещи, женщин. Если вы думаете, что они вас спасут, то сильно ошибаетесь. С нами вам будет гораздо лучше.

Он осклабился, глядя на них.

Наоми содрогнулась от воспоминания об атаках Раймунда. «Неправда!» – хотелось закричать ей, но протесты ни к чему бы не привели.

Ана спокойно покачала головой и повернулась назад к своей пациентке.

Эстер встала рядом с ней.

– Я тоже остаюсь, – заявила она вежливо, но твердо. – На моем попечении пациентки, которые не могут подняться.

– Ты? – скривился охранник. – Ты сумасшедшая. Я не думаю…

Но в этот момент с улицы позвали:

– Что вы тянете? Эта охрана совсем бестолковая?

– Ладно! – рявкнул нацист. – Оставайтесь с покойницами, раз вам охота. Остальные – на выход!

Он заметил Наоми и схватил ее за руку, поднимая на ноги. Она закричала – Исаак скатился с ее колен на пол, – но охранник слишком увлекся, толкая ее к дверям, так что не заметил ребенка. Оглянувшись назад, Наоми увидела, как Эстер быстро набросила на Исаака одеяло.

– Она тоже медсестра! – воскликнула Эстер, тянясь к Наоми.

Но охранник взревел:

– Нет! Она идет. Живо!

Наоми в спину уперся ружейный ствол, и у нее не осталось выбора, кроме как присоединиться к толпе на улице. Громко щелкали хлысты, заливались собаки. В дверях Наоми в отчаянии обернулась: их с Эстер взгляды встретились, и Наоми поняла, что ее подруга не даст малышу умереть. Однако ей было невыносимо расставаться с ним. Она хотела сама его оберегать. Наоми подумала нырнуть в сторону, но охранник схватил ее за шею и толкнул в людскую массу, топтавшуюся между бараками Биркенау.

– Лодзь! – услышала она крик Эстер. – Собор Святого Станислава.

Наоми постаралась кивнуть, ослепленная снегом и слезами. Она понятия не имела, где находится Лодзь и как туда добраться. Неужели она так долго сохраняла своего ребенка, чтобы потерять его в эти финальные моменты?

Думай, – велела она себе. – Ты должна думать. Она выживала в Аушвице благодаря планированию и предприимчивости, ловкости и смекалке. И не могла сейчас позволить себе потерять голову – только не в этот критический миг! Каждый шаг прочь от барака казался ей агонией, но должен быть и путь назад – надо только его придумать.

– Мама! – закричал кто-то.

Это слово вонзилось в Наоми, словно пуля.

– Таша! – воскликнула женщина, шедшая перед Наоми, пытаясь пробиться сквозь толпу. Одеяло соскользнуло с ее головы, и Наоми, ошеломленная, увидела роскошные рыжие волосы, стриженные, как у всех в Аушвице, но буквально сияющие среди темноты.

– Она взрослая! – закричала женщина. – Ей шестнадцать.

Наоми огляделась по сторонам в поисках Таши, но та, видимо, осталась в бараке, оторванная от своей рыжеволосой матери, как Исаак был оторван от нее.

– Никаких детей, – отрезал охранник.

– Но…

– И никаких «но», еврейка. – Он ударил ее в спину прикладом и расхохотался, когда женщина едва не упала.

– Мама! – снова позвал голос, и на этот раз Наоми успела заметить проблеск таких же рыжих волос в дверном проеме ближайшего барака.

Охранник наставил на девушку ружье, и женщина вцепилась в его руку; собственный страх у нее отступил перед страхом за ребенка.

– Не надо!

Охранник усмехнулся и медленно, целенаправленно развернул ружье так, что его дуло оказалось у женщины перед лицом.

Наоми зажала рот ладонями. Девушка закричала – долгое, протяжное «не-е-е-ет!», – и ее крик эхом отдался у Наоми в сердце, но тут мимо прошел офицер, и охранник удовольствовался тем, что толкнул женщину обратно в строй заключенных.

Мать и дочь кричали друг другу, что любят, и их голоса отдавались эхом у Наоми в ушах – громче, чем плач и стоны, чем лай овчарок и щелчки хлыстов, громче даже собственной нарастающей паники. Эти двое плели семейную паутину, и ей следовало поступить так же.

– Мы скоро увидимся, – кричала женщина. – Держись, Таша, и мы друг друга найдем. Мы встретимся в…

Но ее толкнули и погнали прочь, оторвав от дочери с бессмысленной жестокостью. Наоми стиснула зубы. С ней этого не случится. Ни за что.

Она огляделась: людей по всему лагерю выгоняли из бараков и вели мимо разрушенного крематория к неработающей железнодорожной станции, а оттуда к воротам. Она так долго мечтала покинуть Биркенау – но не без своего ребенка. Только вместе с ним.

По земле бегали лучи прожекторов со сторожевых вышек, но бараки отбрасывали густые тени. Она протиснулась к краю колонны. Охранники были повсюду, но в общем хаосе можно было дождаться момента и…

Наоми сделала глубокий вдох. На ней была «организованная» в Канаде одежда, но на улице даже сквозь многочисленные слои проникал мертвенный холод. Она поежилась и постаралась сосредоточиться.

И вот он выпал – ее шанс. Ближайший охранник отвернулся ударить кого-то. Сейчас или никогда. Собрав в кулак все свое мужество, Наоми скользнула в сторону и прижалась к стене ближайшего барака. Нестройная колонна продолжала двигаться, не заметив ее пропажи, но приближались еще конвойные. Надо было скорее спрятаться.

Укрытие оставалось только одно. При мысли о нем Наоми едва не стошнило, но желудок сейчас был меньшей из ее тревог. Рядом с ней, возле стены, грудой лежали мертвые тела, брошенные замерзать. Их частично присыпал снег, но из груды все равно торчали руки и ноги, и чей-то палец будто манил Наоми: Иди к нам. Мы тебя защитим.

Почему бы и нет? Мертвые в любом случае милосерднее, чем нацисты.

Наоми опустилась на колени и зарылась в снег рядом с кучей трупов. Ей пришлось сдвинуть несколько из них, чтобы поместиться, но они будто гостеприимно раздвигались сами, а потом сдвигались назад, прикрывая ее. Казалось, они даже хранят тепло; оставалось лишь молиться, чтобы Ане и Эстер позволили остаться и чтобы Исаак по-прежнему был с ними.

Надо проявить терпение, говорила Наоми себе. Надо ждать и молиться, что любовь одержит верх над ненавистью. Наоми сидела, зажатая среди мертвецов, а жалкий бесконечный парад полуживых тянулся перед ней, волоча ноги и стеная. Биркенау пустел, и в конце концов Наоми осталась одна.

– Вперед. Идем вперед. Продолжаем идти.

Эти слова бесконечно слетали с губ Сигрид, будто она превратилась в механическую куклу. Льеке сжимала локоть матери, заглядывая в ее глаза, остекленевшие на безжалостном морозе, на ее руки, сложенные на пустом животе, на губы, потрескавшиеся от снега, которым они питались с тех пор, как покинули Аушвиц два бесконечных дня и ночи назад. Она и сама выглядела точно так же.

– Вперед. Идем вперед. Продолжаем идти.

Это было похоже на детские сказки, которые Сигрид читала Льеке и Тоби, когда они были маленькими; слова, повторявшиеся на каждой странице, задававшие не только смысл, но и ритм. В те времена они предназначались для того, чтобы Льеке заснула, теперь же – чтобы она оставалась в живых.

– Вперед. Идем вперед…

Льеке хотелось заткнуть уши. Она шла вперед, хотя каждая клеточка ее тела требовала остановки. Ее ботинки промокли насквозь, натирая кожу, еще оставшуюся на стопах. Ее ноги болели, пустой желудок ныл, а душа – самое опасное – мечтала об освобождении. Каждый шаг был мукой, дороге не было конца. Льеке начинала думать, что его вообще не предвидится.

Название пробежало по их поредевшему строю: заключенных гнали к станции, чтобы посадить на поезд до рейха, но Льеке не сумела уловить польского слова и понятия не имела, где это.

– Наверное, уже недалеко, – прошептала она почти в таком же оглушенном состоянии, как Сигрид. – Иначе зачем им даже пытаться?

Однако ей казалось, что нацисты утратили логику вместе с их танками, самолетами и границами, растянувшимися на всю Европу. Для остального мира то была великолепная новость. Льеке представляла себе семьи в Великобритании, Франции и России, даже в ее дорогой Греции, рассуждающие с облегчением об уменьшении германской территории, но здесь, в самом сердце ужаса, война казалась еще реальнее, чем раньше.

Все кончено! – хотелось ей крикнуть охранникам, шагавшим по обеим сторонам от колонны беспомощных узниц. – Вы проиграли. Сдавайтесь.

Но нацистам предстояло сразиться в последней битве, и даже если у них оставались только полуживые скелеты, они были намерены в ней победить.

Да, охрана тоже была недовольна. Возможно, у них оставались ботинки на меху, шерстяные шинели, теплые шапки и перчатки, но они тоже стали пленниками мучительного марша в никуда, как и заключенные. Хотя на ночевки по пути строй останавливался в амбарах и сараях, им тоже не удавалось отдохнуть. Офицеры занимали фермерские дома, требуя разместить их со всеми удобствами, но охранники должны были охранять, а потому ютились на соломе со своими жалкими подопечными.

Их количество сокращалось: Льеке замечала, как многие конвойные потихоньку скрывались в темноте польской ночи. Она вглядывалась в лица тех, кто шел с ней рядом, чтобы запомнить их на случай, если впоследствии этих людей призовут к ответу. Солдаты, такие молодые, уже посылали людей на смерть. Они расстреливали их всего лишь за то, что те спотыкались, выполняя тяжелейшую работу. Хлестали кнутами, подвергали садистским пыткам и, самое страшное, толпами загоняли в газовые камеры. Льеке надеялась, что их еще ждет расплата за совершенные преступления.

– Вперед. Идем вперед. Продолжаем идти.

Слова Сигрид раздражали, но и придавали сил. Движение вперед было единственным способом остаться в живых. Льеке глядела по сторонам, радуясь, что Берта держит скорость: с мрачным лицом и пустыми глазами, думая, очевидно, о доме, про который Льеке ничего не было известно, но который был очень для нее дорог, раз ради него она продолжала идти. Тех, кто шатался, терял темп или нарушал строй, сразу же расстреливали.

По обочинам дороги лежали тела тех, кто отстал от колонны; каждый раз, когда попадался мужской труп, Льеке вцеплялась в него глазами, молясь, чтобы это не оказался ее отец или Тоби. Иногда невидящее лицо смотрело вверх, и она могла его разглядеть, но в основном трупы лежали лицами в грязный снег, и понять, кто это, было невозможно. Да и какая разница? Любая потеря была не менее трагической, чем ее. Однако Льеке этого не чувствовала. Они плели свою семейную паутину два страшных года в Аушвице-Биркенау, и она не вынесла бы, порвись эта паутина сейчас, когда конец так близок.

Льеке волновалась, что отец так и не поправился, но бомба упала четыре месяца назад, так что у него было достаточно времени набраться сил для этого адского марша. Она представляла себе Тоби таким, каким видела в последний раз, когда он вытаскивал папу из разбомбленного портновского цеха. Она верила, что брат справится. Значит, они с мамой тоже должны. Льеке сжимала руку Сигрид, молясь, чтобы той достало сил исполнять собственный приказ и двигаться вперед. Воспаление уха у Сигрид возобновилось. Она не говорила о нем, но Льеке видела, как мать прикладывает ладонь к уродливому шраму, и боялась, что мороз проникнет ей в мозг. Этому надо положить конец.

– Хальт!

Команда пролетела по всему строю, и колонна замерла на месте. Льеке вгляделась в темноту. Светила полная луна, глядя на них сверху, словно добродушное лицо. Ей захотелось размахнуться и влепить луне пощечину. Зачем ты здесь? – мысленно закричала она. – Разве ты не видишь, что нам нужна помощь? Льеке потрясла головой. Они шагали по бесконечной дороге в никуда, и ее разум начинал сдавать вслед за телом. Луна скрылась за облаком, и Льеке ее не винила. Кому захочется на это смотреть?

– Продолжаем идти… – бормотала Сигрид.

Льеке дернула мать за руку, чтобы та стояла на месте. На лице у ближайшего охранника выступили вены; от злости он побагровел. Было ясно, что ему не верится, что он, ариец, представитель высшей расы, вынужден терпеть столько неудобств, и что он сорвется при малейшем «нарушении».

– Туда! – следующая команда распространилась по строю. Охранники указывали на длинный сарай, едва различимый за ветвями деревьев. – Останавливаемся на ночлег.

Ночлег! Это звучало как волшебное заклинание. Наверняка в сарае будет солома, чтобы в ней согреться. Может, будет даже домашний скот с большими теплыми телами. А если повезет, еще и корм для скота. Заключенные заторопились, стремясь первыми добраться до убежища. Кто-то потерял терпение и бегом кинулся к дверям на подкашивающихся ногах. Охранник рядом с Льеке презрительно усмехнулся, поднял винтовку, и заключенный упал, не успев даже воззвать к Господу.

Льеке прижалась к Сигрид, стараясь не завидовать застреленному – тот получил свободу. Зависть означала полное безумие. Берта прижалась к ним с другой стороны, и от ее близости Льеке стало спокойнее. Они выживут, обязательно. Они продержатся до конца.

Но строй продолжал топтаться перед сараем. Холод стал еще пронзительнее теперь, когда они не двигались, и ощущался еще сильнее из-за пота, которым узницы покрылись от страха перед концом своей дороги. Льеке чувствовала себя сплошным комком боли.

– Я больше не выдержу, – простонала Сигрид.

– Придется, – ответила матери Льеке. Но справятся ли они?

Луна вышла из-за облака и осветила сарай, обрисовав его неровные контуры на фоне леса. Свет упал на деревья за сараем и, словно зовя за собой, посеребрил снег на их ветвях.

– Красиво, – с восхищением выдохнула Берта, как будто раньше красота, как и свобода, была для них недоступна.

Льеке переступила с ноги на ногу. Огляделась по сторонам. Охранники впереди вели колонну к сараю. Покосившееся строение переполнится еще до того, как они доберутся до дверей; оставшимся придется ночевать в снегу. А если они заночуют в снегу…

– Я думаю, надо бежать, – сказала она, когда их тоже подтолкнули к сараю.

– Бежать? – ахнула Берта, еле волоча ноги. Это казалось невозможным.

– Не бежать, – поправилась Льеке. – Просто… прокрасться в лес. Деревья совсем близко. Если мы скользнем в сторону, то спрячемся за ними, и тогда…

– …тогда мы будем свободны, – закончила за нее Сигрид.

Они все заозирались. Это будет нетрудно. Несколько человек сбежали в прошлые две ночи. Раньше они не осмеливались, боясь холода и одиночества больше, чем охраны, но продолжать идти дальше уже не могли.

– Думаю, надо попробовать, – согласилась Берта.

Льеке повернулась к матери. Сигрид убрала руку от воспаленного уха.

– Нам придется опять идти? – спросила она, косясь на луну, будто желая напитаться ее серебристым сиянием.

– Если мы останемся в колонне, то умрем, – сказала Берта. – В лесу мы, по крайней мере, умрем свободными.

– Или спасемся, – прошептала Льеке.

– Давайте попробуем.

Сигрид внезапно расправила плечи, и ее глаза прояснились. Надежда была самым мощным оружием. Пока строй вели к сараю, трое женщин держались рядом с остальными. Естественно, сарай оказался полон, и те, кто набился внутрь, начали отталкивать товарищей по несчастью, пытавшихся войти. Охранники вмешались; на их троицу никто не смотрел.

Они продолжили идти – не разговаривая, не прибавляя скорость, просто переставляя ноги, – за угол сарая, мимо ржавого трактора, за поваленный забор. Вот их уже обступили деревья. Льеке захотелось кричать от радости, но она подавила это желание. Свобода еще висела на волоске.

Она обвела глазами лес. Они не одни попытались спастись, и за деревьями кое-где виднелись тощие тела. В любую минуту охранники могли прийти за ними.

Но время шло, а их никто не ловил. Между густых елей стояла тьма, но кое-где сквозь колючие лапы пробивался лунный свет; он вывел их на узкую тропинку, засыпанную снегом. Идя гуськом, не расцепляя рук, они углублялись в лесную чащу. Ноги Льеке как по волшебству перестали болеть, а желудок – ныть от голода. Ее тело переполнял адреналин: она шла туда, куда сама хотела, легко переступая по льду, который последние два дня, казалось, вел ее в сущий ад.

Вдалеке заухала сова, и сердце Льеке возликовало от этого простого звука.

– Смотрите! – шепнула Берта, шагавшая впереди их маленькой группы.

Льеке остановилась: перед ними открывалась небольшая лужайка, а на ней, в свете луны, стояла хижина. Наверное, там ночевали свинопасы, пригонявшие на лужайку свиней. Хижина была крошечной и совсем простой, но Льеке она показалась настоящим дворцом. Она оглянулась, но их никто не преследовал. Они достаточно удалились от конвоя, поэтому могли немного отдохнуть.

Они осторожно толкнули дверь, и та распахнулась, будто ждала их. Сигрид и Берта нырнули внутрь. Льеке уже хотела последовать за ними, но на секунду замерла, глядя на небо и луну, сиявшую у нее над головой. Возможно, она ее недооценила.

Улыбнувшись, Льеке слегка кивнула и, переполняемая счастьем, вступила в хижину и прикрыла за собой дверь. Внутри было так же холодно, но в углу лежало аккуратно свернутое одеяло, и они закутались им, крепко обнявшись, наслаждаясь новообретенной свободой.

– У нас получилось, – прошептала Льеке. – Получилось.

– Один шаг за другим, – предупредила Берта, но и у нее дрожал голос от торжества.

А потом, словно поступь неумолимой судьбы, они услышали шаги снаружи.

Наоми не могла точно сказать, сколько времени просидела между своими мертвыми защитницами и как долго еще охрана выгоняла заключенных за ворота, но постепенно все в Биркенау стихло и остались лишь тихий шорох падающего снега да стоны умирающих. В какой-то момент до Наоми донесся щелчок и затихающий треск. Проблески света, проникавшие к ней сквозь наваленные трупы, погасли, и Наоми поняла, что в лагере отключилось электричество. Вот и все. Нацисты ушли.

Тем не менее она оставалась на месте. Ей отчаянно хотелось увидеть Исаака, но она не могла идти на неоправданный риск. Ей показалось, что она слышит плач новорожденного – наверное, это Маргарита разрешилась от бремени. Выживет ли ее ребенок, как выжил Исаак?

Ждать дальше не было сил. Наоми осторожно пошевелилась под мертвыми телами, раздвигая ближайшие из них в стороны, чтобы выбраться на поверхность из своего страшного убежища. Сверху кучу завалил снег, и ей пришлось процарапываться сквозь ледяную корку, чтобы в нем появилась дыра. Через эту дыру Наоми увидела полную луну, серебряную и манящую, и внезапно ей захотелось заплакать. Но нет. Она поклялась, что не будет плакать, пока не окажется на свободе. Надо оставаться собранной и решительной. Пускай электричество отключилось и сторожевые вышки опустели, расслабляться нельзя.

Наоми попыталась выбраться из кучи, но поскользнулась и упала обратно. Не торопись, – велела она себе, но тут, заслышав какие-то звуки, быстро нырнула назад в укрытие с бешено колотящимся сердцем.

– Где мы возьмем еду? – сказал голос – мягкий, певучий, удивительно знакомый.

– Эстер! – выдохнула Наоми, еще раз пытаясь встать.

– Где мы возьмем еду, малыш?

– Исаак! – На этот раз Наоми нащупала ногами землю и смогла высунуться из снега.

– Канада! – услышала она восклицание Эстер, как будто Исаак подсказал ей ответ. – Мы проберемся в Канаду.

– Отличная идея, – согласился другой голос. Ана! – Как только рассветет, мы перенесем лагерь туда и будем молиться, чтобы русские пришли скорее. Наверняка они уже близко, раз нацисты ушли.

Нацисты ушли!

Эти слова прозвучали для Наоми ангельским гимном. Она слышала, как немцы уходили, ощущала, как на лагерь спускается тишина, но сейчас, когда подруги это подтвердили, освобождение наконец-то стало реальным.

– Но как мы попадем в Канаду? – спрашивала тем временем Эстер. – Я никогда там не была.

– Нам нужна Наоми, – сказала Ана.

Наоми едва не расхохоталась.

– Как и ему, – печально согласилась Эстер.

– Очень кстати, что я здесь! – воскликнула Наоми, позволяя радости вырваться наружу. Выглянув из кучи, она увидела своих дорогих подруг в лунном свете с Исааком на руках.

Обе замерли, ошеломленные.

– Наоми?!

– Да! – рассмеялась она. – Да, это я, я здесь, я жива!

Они бросились к ней, тоже смеясь, и их смех разносился по пустынному Биркенау, такой чужеродный здесь.

– Поможете мне выбраться, хорошо? – спросила она, и подруги полезли на кучу, чтобы ее вытащить.

– Наоми! – Эстер внезапно обратила внимание, где она прячется. Исаак, почувствовав рядом мать, довольно загулил. – Как тебе пришло в голову?

Наоми взяла малыша на руки. Из одеяльца выглядывали разве что голубые, как небо Греции, глаза, но Наоми кинулась целовать его лобик. Потом инстинктивно оглянулась, но никто на них не кричал, не замахивался кнутом и не стрелял в нее за то лишь, что она осмелилась показать любовь к своему сыну.

– Очень просто, – сказала она. – Было темно, и все суетились. Перекличку не проводили, поэтому я, ну, просто нырнула в сторону и зарылась среди… среди… – На секунду она запнулась, оглядывая свое жутковатое укрытие, а потом выпрямила спину. – Среди этих добрых женщин. Они защитили меня.

– Защитили? – Эстер обвела взглядом темный пустынный лагерь.

– Защитили, – подтвердила Наоми, – раз я теперь здесь, с вами, и Исаак со мной. Что еще мне нужно?

– Еда, может быть? – напомнила Эстер. – Вода? Тепло?

Наоми улыбнулась.

– Мне показалось, ты предлагала заглянуть в Канаду?

Подруги обе закивали, и она опять поцеловала Исаака, торжествующе подняв его вверх.

– Тогда хвала небесам, что я здесь и могу помочь. Идемте!

Шаги приблизились, и кто-то кашлянул – явно мужчина.

– Мы почти сбежали, – простонала Сигрид. – Почти освободились.

– Тсс, мама, – одернула ее Льеке. – Может, они пройдут мимо.

Надежда оказалась тщетной. Их хижина была единственным убежищем на много километров, и любой конвой в поисках беглецов направился бы прямиком к ней.

Берта поднялась на ноги.

– Если они за нами, надо их встретить.

Она схватила из угла лопату и встала у двери, расставив ноги пошире.

Снаружи доносился шепот – мужчины переговаривались. Вот-вот они войдут. Льеке тоже встала и подняла Сигрид. Взяла в руки закопченный котел; замахиваться им будет неудобно, но это лучше, чем ничего. Она тоже расставила ноги, подражая Берте, но колени у нее подкашивались, и когда в дверь постучали, Льеке в панике прислонилась к стене.

– Алло! – позвал голос. – Est-ce qu’il y a quelqu’un la?[3]

– Французы! – ахнула Берта. – Oui, – сказала она в сторону двери. – Qui etes-vous?[4]

– Военнопленные из лагеря Любяж. Позволите войти?

Военнопленные? Льеке не разобрала названия их лагеря, но оно не имело значения. Эти мужчины бежали от нацистов, как они сами. И это «позволите войти?»! Льеке поверить не могла, что слышит такое. Два долгих года никто не спрашивал у нее ни на что разрешения, и она вцепилась в стену с головокружением от внезапной вежливости.

Берта поглядела на Льеке и Сигрид; те кивнули.

– Oui. Entrez![5]

Дверь распахнулась, и двое мужчин вступили внутрь. Они были худые, небритые, но отвесили дамам легкие поклоны, будто явились в элегантных смокингах на великосветский бал. Льеке хихикнула, и тот из двоих, который был повыше – он представился как Рено, – улыбнулся ей.

– Какой прекрасный звук, мадемуазель.

Она опять хихикнула – не смогла удержаться. Они уже решили, что нацисты вот-вот всадят пули им в головы, а вместо этого увидели очаровательных французов, галантных кавалеров.

– Это звук свободы, – торжественно добавил Клод, старший.

Льеке рассмеялась в полный голос. Сигрид подхватила, Берта присоединилась к ним. Мужчины переглянулись, потом поцокали языками, а в следующий миг они уже хохотали хором, стиснутые в крошечной хижине в незнакомом лесу, далеко от дома, но на свободе. Что за дивное, восхитительное чувство!

Интересно, Тоби тоже свободен? – думала Льеке. А отец? Эта мысль ее отрезвила, но и напомнила, что следует доверять их силам. Кто знает, где они сейчас и сколько времени уйдет, чтобы их найти? Оглядывая промороженную хижину, полную незнакомцев, она осознала, что Салоники еще очень, очень далеко, и рада была опять опуститься на пол и погрузиться в усталый сон.

Наоми села в постели, пытаясь осознать, что чувствует ее тело. Во-первых – матрас, такой мягкий, что казалось, он обнимал ее тощие кости. Потом простыни, чистые и хрустящие, будто ласка на ее коже. Дальше шло непривычное ощущение полного желудка и вкус чего-то отличного от полусгнившей брюквы во рту. Ее зубы были вычищены, и она могла провести кончиком языка по губам, не спекшимся и не покрытым корками.

Потом у нее в руках был ребенок – она могла приложить его к груди, не боясь, что их разоблачат, и подруги в соседних постелях, которым она могла лениво пожелать доброго утра, пока те просыпались в собственном ритме, а не подхватывались по сирене на работы, подгоняемые дубинкой капо. Там были медсестры в отглаженных формах, которые ласково им улыбались и настаивали, чтобы они отдыхали и набирались сил – и не для того, чтобы спасти от газовых камер, а потому, что искренне желали им добра. Это было ошеломительно.

Эстер и Ана, конечно же, уже проснулись и помогали интернациональной команде Красного Креста в спешно обустроенном госпитале, но делали перерывы, чтобы и самим поправляться. У всех них обнаруживались разные боли и травмы, которых они не замечали в лагерной рутине, но сейчас, с такой роскошью, как заботливый уход, начали ощущать. Все были живы, но не здоровы, и Наоми боялась, что исцеление займет долгое время. Но у них было время. У них было время, и они были друг у друга.

Вот только без семей.

Ана и Эстер торопились вернуться обратно в Лодзь. Ана мечтала отыскать своего мужа и сыновей, а Эстер – воссоединиться с Филиппом и, конечно, начать искать Пиппу, которой должен был уже исполниться год и которая жила неизвестно у кого. Наоми прижала Исаака к груди, прекрасно понимая, насколько ей повезло сохранить его при себе – этого последнего младенца в Аушвице. Но она не собиралась задерживаться здесь дольше, чем необходимо.

Людей доставляли в госпиталь Красного Креста ежедневно, и каждый спрашивал, не видел ли кто его родных. Новости были самой ходовой валютой, и люди предлагали свои имена и имена близких для обмена. Время от времени в разных частях блока раздавался вскрик – радости или горя, – и все понимали, что кто-то узнал о судьбе любимого человека.

Крики радости слышались нечасто.

Наоми убеждала себя, что ее отец и сестры в безопасности и как только война официально закончится, они вернутся в Салоники. Но Гитлер отказывался капитулировать. Радио, открыто звучавшее в госпитале – еще одна немыслимая роскошь, – сообщало о продвижении союзников по всем фронтам. Они сжимали Германию в тиски, и фюрер должен был вот-вот сдаться.

Наоми мечтала о Греции, свободной с того дня, как Исаак появился на свет четыре месяца назад. Она отчаянно хотела опять увидеть Эгейское море, но до Салоников было полторы тысячи километров, и ей надо было набраться сил для дальней дороги. Ради Исаака она должна была быть сильной. Сейчас у него не было другой семьи, кроме нее.

Глаза Наоми защипало от слез, но она запретила себе плакать. Будет сущей глупостью, пройдя через муки лагеря без слез, начать стенать и метаться теперь, когда она свободна! Просто Греция казалась такой далекой, и она понятия не имела, живы ли сестры и отец, но точно знала, что мама мертва, и это было немного… в общем… душераздирающе.

– Поезд до Братиславы! – крикнул кто-то в раскрытые двери. – Поезд до Братиславы завтра. Кому надо на юг?

Наоми подняла голову. Такие сообщения оглашались периодически; транспорт почти не ходил, даже по освобожденным территориям, потому что нацисты забрали в рейх все поезда. Если отправлялся какой-нибудь состав, весть о нем разносилась по лагерю, и те, кто достаточно окреп, торопились на станцию, чтобы попытаться уехать.

– Хочешь покататься на поезде, Исаак? – спросила Наоми сына.

Он поднял на нее огромные голубые глаза и как будто бы кивнул, не меньше матери горя желанием встретиться с оставшимися в живых членами семьи. Ноги Наоми тряслись, но держали ее, и, высоко задрав подбородок, она отправилась разузнать больше.

Братислава продвигала ее всего на одну пятую пути до Салоник, но одна пятая определенно была лучше, чем ничего. И, по крайней мере, это означало, что она наконец покинет Аушвиц.

Льеке подходила к воротам Аушвица, чувствуя себя так, будто кто-то подвесил стальную болванку ей на шею. Строения возвышались вдалеке, словно шрамы на зимнем горизонте, угрожающе темнея. Зачем она по доброй воле возвращается в свой самый страшный кошмар?

– Мама! – позвала она.

Сигрид крепче взяла ее за руку.

– Все хорошо, Льеке, дорогая. Посмотри на ворота.

Она показала туда, где ворота стояли открытыми нараспашку, и над девизом Труд освобождает реял флаг Красного Креста. Лагерь выглядел совсем не так, как раньше, но по обеим сторонам от ворот по-прежнему маячили караульные, и при виде людей в военных формах у Льеке по спине побежал мороз.

– Я не могу.

– Вас держали здесь? – спросил Клод, тихонько подойдя к ним сбоку.

Она кивнула.

– Это был сущий ад.

– Так, может, если ты увидишь, что в нем теперь распоряжаются хорошие люди, это поможет избавиться от жутких воспоминаний?

Льеке поглядела на него и, помимо своей воли улыбнулась.

– Все философствуешь, Клод?

– Конечно. Присмотрись внимательней: сторожа не немцы, а русские. И они улыбаются. Ты когда-нибудь видела, чтобы нацисты улыбались?

– Если только злорадно, – сказала Льеке.

Он похлопал ее по плечу.

– Ты справишься, девочка.

Она не была в этом так уверена, но оценила его убежденность, да и выбора у них не оставалось, потому что охранник шагнул вперед и спросил их имена; Рено и Берта их уже назвали. Охранник все записал, и у Льеке закружилась голова. Она не хотела быть в списках. Списки вели к казням.

– Бюрократия смерти, – шепнула она матери.

Но охранник отступил в сторону, приглашая их входить, как будто Аушвиц был роскошным отелем, и, к ее изумлению, молоденькая медсестра в белоснежной форме Красного Креста протянула к ним руки.

– Здравствуйте, – сказала она. – Bienvenue, welcome, witamy.

– Καλώς ορίσατε, – подсказала Льеке.

– Венгерский? – переспросила медсестра, растерявшись.

– Греческий.

– Греческий! Как здорово.

– Здорово?! Здорово, что они затолкали нас в поезда, как скот, и притащили сюда?

– Льеке! – одернула дочь Сигрид. Она едва держалась на ногах и с радостью оперлась на протянутую руку медсестры, но все еще находила в себе силы на вежливость.

Льеке стало неловко.

– Простите. – Она покосилась на Клода. Надо учиться думать заново, – напомнила она себе. Но злость в ней так и полыхала.

– Я понимаю, – кивнула медсестра. – Искренне сочувствую вашим страданиям.

– Спасибо, – запнувшись, пробормотала Льеке.

Эта славная девушка была не виновата, что не могла представить, через что им пришлось пройти. Никто не мог этого представить. А уж тем более пережить.

– Пожалуйста, пройдите в эту сторону, – продолжала медсестра. – Госпиталь вон там.

– В Блоке десять? – отшатнулась Льеке.

– Кажется, да, этот номер указан на дверях. А что такое?

– Вы знаете, чем они занимались там? Спросите Берту! – Льеке вытащила вперед свою подругу. – Что с тобой делали в десятом блоке, Берта?

Та яростно затрясла головой.

– Вещи, которые не должны повториться, – воскликнула она. – Вещи, которым не место в цивилизованном мире. Которые делать нельзя.

– Не при нас, – горячо подхватила медсестра. – Мы здесь, чтобы о вас позаботиться.

– И только это сейчас имеет значение. – Берта кивнула и крепко сжала губы.

– Но разве ты не злишься? – спросила Льеке. – Не хочешь, чтобы люди узнали, что случилось с тобой?

Берта обдумала ее слова.

– Возможно, но я не хочу, чтобы меня заставляли рассказывать. Не хочу опять погружаться в воспоминания.

– Даже чтобы привлечь их к ответственности?

– Ответственности… – прошептала Берта, словно Льеке говорила про единорогов из сказки.

Но они уже подходили к дверям, и медсестра приглашала их внутрь. Льеке увидела ряды мягких белоснежных постелей, пациентов в разноцветных пижамах. По проходу двигалась тележка с кофе и… неужели это булочки? Она ахнула.

– Не так уж плохо? – тихонько обратилась к ней медсестра.

Льеке развернулась.

– Простите, что накричала на вас.

Девушка пожала плечами.

– Если бы я пережила то, что пережили вы, то тоже кричала бы – да так, что небесам стало бы тошно.

– Красиво сказано, – улыбнулся Клод.

Льеке сделала несколько глубоких вдохов и огляделась по сторонам, пытаясь привыкнуть к новому миру, где Аушвиц был просто точкой на карте, а не синонимом ада. Медсестра подвела Сигрид к ближайшей кровати и позвала врача. Льеке очень, очень обрадовалась, что ее мама получит лечение, в котором так нуждается.

Подошла еще одна медсестра, держа в руках планшетку с листом бумаги.

– Опять списки? – простонала Льеке. Остались ли прежние архивы в ее конторе, всего в паре бараков отсюда? Остались ли кучи бланков, которые она заполняла, удостоверяя казни в газовых камерах, истребление и расстрелы ее народа?

– Льеке гречанка, – сказала первая медсестра, стоя над кроватью Сигрид.

– Гречанка? Как необычно. Хотя… в госпитале есть еще девушка из Греции.

– Девушка из Греции? – Это могла быть только ее двоюродная сестра. Льеке мгновенно вспомнились дерзкая улыбка Наоми, любопытные глаза, безудержный оптимизм. – Как ее имя?

Медсестра задумалась.

– Натали? Или нет…

– Наоми? – подсказала Льеке с колотящимся сердцем.

– Наоми! Да!

– И ее малыш?

– Крошка Исаак, все верно. Вы знакомы?

– Знакомы? – воскликнула Льеке. – Она моя кузина!

Внезапно Аушвиц словно залило солнце. Ее страхи развеялись, и она уверенно ступила в барак.

– Пожалуйста, отведите меня к ней!

– Конечно. Сюда. – Медсестра повела ее к дальнему ряду кроватей.

Льеке заторопилась следом. Но койка оказалась пуста.

– Где она? – ахнула Льеке.

– Вы ищете Наоми? – спросила седоволосая дама.

– Да. – Льеке схватила ее за обе руки. – Да, пожалуйста! Вы знаете, где она?

– Уехала сегодня утром, на юг. Мне очень жаль.

– Нет! – У Льеке подкосились ноги.

Мысль о том, что сейчас она увидит сестру, показалась ей лучшим на свете лекарством, а теперь выяснялось, что Наоми здесь нет. Снова они потерялись.

Наоми дернулась, стоило поезду подкатить к платформе – толпа хлынула вперед, едва не повалив ее с Исааком на рельсы.

– Поосторожней! – крикнула она сердито. Она была так счастлива, выходя за ворота лагеря этим утром. Прощаться с Аной и Эстер было невероятно тяжело, но ее взор стремился на юг с самого прихода русских, и сейчас, казалось, пришло время стопам последовать за ним. Однако, стоя на платформе, Наоми не была в этом так уверена. Вокруг толпились люди, и некоторые были весьма агрессивны.

– Ты не лучше нацистов! – рявкнула она на мужчину, который оттолкнул ее в сторону в попытке забраться в вагон.

– Выживают сильнейшие, – огрызнулся он в ответ. – Добро пожаловать в реальный мир, крошка.

Если это был реальный мир, Наоми отказывалась становиться его частью. Она крепче прижала Исаака к себе и отступила назад. Поезд быстро наполнялся, люди напирали, заставляя тех, кто уже находился в вагоне, ужиматься, чтобы образовалось еще место.

– Прошу! – умолял юноша с одной ногой. – Прошу, впустите меня! Мне надо домой, к матери. Я ей обещал. Обещал, что вернусь.

Бывшие узники, не обращая на него внимания, рвались вперед; наконец юноша, подняв костыль, стал им прокладывать себе дорогу. Наоми была рада за него – наверное, – но поездка в переполненном вагоне слишком напоминала ее путь в лагерь два года назад, и она не могла заставить себя сдвинуться с места.

– В другой раз, – сказала она Исааку, спускаясь с платформы и выходя назад на дорогу. Возвратиться в Аушвиц было все равно что приговорить себя к вечному существованию там, но какой у нее оставался выбор? Некоторые спали прямо на станции, чтобы сесть в следующий поезд, куда бы он ни направлялся, но у нее был ребенок. Ни у кого не было. Дети не пережили эту бойню.

За исключением малыша Наоми. И так оно должно было остаться.

Она медленно брела по дороге к лагерю, будто мотылек, летящий на гибельный огонь. Наоми миновала ворота, низко опустив голову, и двинулась к мрачным баракам, в одном из которых располагался госпиталь.

– По крайней мере, там будет Ана, – говорила она Исааку. – И Эстер. Ты же любишь свою тетю Эстер, правда?

Он любил. И Наоми любила. Но это было не то же самое, что…

– Наоми! Наоми Деметриу! Это ты. Слава богу, это действительно ты.

Наоми прижала ладонь к груди, не уверенная, что это действительно она, потому что зрелище было поистине волшебным. Она упустила поезд, но обрела… кузину?

– Льеке?

– Конечно! Кто же еще? – Руки Льеке обвились вокруг нее, она кинулась целовать Наоми, сбивчиво восклицая: – Я думала, ты уехала. Думала, мы разминулись. Думала, наступил конец света.

Наоми рассмеялась:

– Опять ты драматизируешь!

– Тут и драматизировать не надо, Наоми. Наши жизни были чистой драмой: дурацкой, жестокой и бессмысленной, но мы дожили до конца. И встретились снова.

Похоже, так и было на самом деле. Льеке указывала на тетю Сигрид, лежащую в постели, наклонялась полюбоваться Исааком. Наоми распустила узел на своей импровизированной перевязи, чтобы освободить его и передать на руки Льеке.

– Малыш Деметриу! – провозгласила Льеке и осторожно подняла Исаака, одной рукой поддерживая его голову. Он широко раскрыл голубые глаза и тихо пискнул. Услышав его, Наоми опустилась на кровать, потому что ноги перестали ее держать.

– И кто теперь драматизирует? – засмеялась Льеке. Она села на кровать рядом с сестрой, держа Исаака на коленях, и обняла Наоми за плечи. – Паутина выдержала, – сказала она.

Наоми повернулась к кузине и увидела слезы, текущие по ее щекам. Изумленная, она дотронулась до одной слезинки пальцем. И вдруг, словно прорвалась плотина, заплакала сама. Слезы так и хлынули из глаз, омывая лицо и освобождая душу. Она поклялась, что не станет плакать, пока не будет свободна, но теперь она была свободна – свободна заботиться о других, – и это было чудесно.

– Паутина выдержала, – тихо подтвердила она.

Наоми понятия не имела, каким образом так случилось, но, похоже, узы любви, заботы и крови – мощной и стойкой еврейской крови, за которую их преследовали так жестоко и несправедливо, – выстояли вопреки всем тяготам.

– Малыш Деметриу! – очарованно повторила Наоми, глядя на Исаака – дитя, рожденное в ненависти, но растущее в любви. В огромной любви.

Это была окончательная победа.

Наоми с гордостью обводит глазами ресторан. Он простенький, но светлый и чистый и, самое главное, целиком принадлежит им. Вернуть его оказалось нелегко, но Наоми умеет сражаться. Пережив Аушвиц-Бикенау, она не собиралась уступать только потому, что какой-то ловкий местный грек предпочел очаровательный ресторан ее отца собственному убогому кафе.

– Коллаборационистов вообще-то вешают, – сообщила она этому человечку со злобными глазами и его жене. – И это еще если повезет. Многих для начала вываливают в смоле и перьях. Одно слово в нужные уши, и…

– Да откуда такой девчонке знать эти нужные уши? – ухмыльнулся человечек в ответ, исполненный самодовольства.

– Думаю, мне стоит обратиться к Петросу Арити.

На этих словах человечек сдулся, как проколотый воздушный шар. Петрос был командиром крупнейшего отряда андарте, освободившего Салоники, и говорили, что он вот-вот станет новым мэром. В тот же день коллаборационист освободил ресторан, а Наоми с семьей вернули себе дом.

– Ты у нас отчаянная, – заметил отец, наблюдавший за этой сценой со стороны. – Даже отчаяннее матери.

Это была лучшая из похвал.

– Мама всегда говорила мне, что жизнь тяжела, – ответила Наоми.

– Больше нет, – заверил ее отец, крепко обнимая. Впитывая его любовь, Наоми думала, что лучше позволить ему считать так. Это проще. Ее отец и сестры, избежавшие множества ужасов войны, никогда не поймут, что она пережила.

На следующий день Наоми повела всех купаться с террасы в доме Льеке. Малыш Исаак был вне себя от радости. Через месяц ему исполнялся год, он уже учился ходить и обожал плавать – настоящий грек.

– В лагере я мечтала, что он будет купаться в нашем море, – сказала Наоми сестрам.

Те с готовностью закивали.

– В войну мы плавали в Цюрихском озере, – сказала Элина, – но оно было не такое красивое, как здесь.

– Бедняги, – усмехнулась Наоми и сразу же пожалела об этом. Ее маленьким сестрам не было нужды знать, через что она прошла в Аушвице и почему просыпается по ночам в холодном поту, думая, что опять в лагере, где каждое движение может стоить тебе жизни. Или твоему ребенку.

Ее отец нянчился со своим тезкой и проливал над ним слезы умиления с легкостью человека, которому не приходилось скрывать свои чувства. Он не спускал маленького Исаака с рук; дед с внуком были неразлучны. Теперь Наоми глядит на дверь, за которой ее отец показывает ее сыну очередь из посетителей, ожидающих открытия. Он перехватывает ее взгляд и вопросительно наклоняет голову. Он обожает своего внука, но знает, что означает для Наоми его существование, и она часто замечает, как он поглядывает на нее с опаской или сожалением.

– Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, – постоянно повторяет ей отец.

– Все позади, – отвечает она. – Все закончилось.

Хотя и это не совсем правда. Она боится, что вместе с невинностью утратила способность к сближению, хотя молится, чтобы это было не так. Ее тело исцеляется, округляется на питательной свежей греческой пище, становится менее угловатым и хрупким, так что, возможно, душевные раны тоже заживут. Со временем.

Она ободряюще улыбается отцу и обводит взглядом ресторан, где ее кузина, некогда такая заносчивая, прилежно отмывает щеткой полы. Наоми улыбается. Она до сих пор вспоминает счастливый момент, когда Льеке и Сигрид встретились ей в Аушвице. Воссоединение с ними придало ей сил для возвращения домой. Вместе ехать на поездах было легче. Вместе они отправились на юг, через Будапешт и Белград, по вокзалам, транзитным пунктам, домам добрых людей и лагерям Красного Креста, пока наконец не пересекли границу Греции и не попали в Салоники.

Город сильно пострадал (как и все они!), но море осталось прежним. Оно сверкало и переливалось, такое же прекрасное, как в былые времена, и Наоми с Льеке, сбросив пыльную с дороги одежду, прямиком вступили в воду, пока Сигрид, стоя на берегу, смеялась над ними и называла сумасшедшими.

– Нет, тетя! – воскликнула Наоми, брызгая на Исаака бирюзовыми каплями и любуясь, как греческое небо отражается в его голубых глазах. – Мы снова в здравом уме.

– Думаю, пол уже чистый, Льеке, – обращается она к сестре через весь ресторан.

– Еще немного, – отвечает Льеке, продолжая тереть.

Наоми ее понимает. Чистота после Аушвица – настоящая радость, хотя ее беспокоит, как бы она не превратилась у кузины в наваждение. Сигрид и Льеке нашли свой прекрасный дом разграбленным, но пустым и с восторгом кинулись его восстанавливать, готовя к возвращению их мужчин. Но сколько они ни мыли и ни прибирали, Николауса и Тоби все не было. Пока.

Наоми подходит к сестре и мягко отбирает у нее щетку.

– Милая, прекрати. Иди лучше открой вина.

Льеке глядит на щетку, будто хочет отобрать назад, но потом кивает и улыбается Наоми:

– Мы должны жить, верно?

– Совершенно верно. Нам очень повезло.

Льеке вздыхает:

– Но это тяжелый груз.

Наоми кладет ей на плечо руку:

– Тебе не надо жить за всех, кого мы потеряли, Льеке. Только за саму себя.

Льеке качает головой:

– Когда ты стала такой мудрой, сестрица?

– Мама гордилась бы, да?

Теперь уже Льеке ее обнимает. Честно, сегодня они сами не свои. Пора уже отбросить сантименты и приниматься за работу, а то ресторан никогда не откроется. Но для объятия время все равно есть. Всегда есть – должно быть – время для объятия.

– Они придут, – обещает Наоми. – Дядя Николаус и Тоби вернутся домой.

– Когда? – спрашивает Льеке, и в ее голосе столько мольбы, что у Наоми сжимается сердце.

– Очень скоро. Разве не ты всю дорогу домой твердила мне, что они выживут?

– Твердила. Но столько времени прошло!

– Поезда почти не ходят. Нам это известно. А если они не покинули лагерь до мая…

Льеке вздыхает.

– Когда-нибудь, Наоми, твой безумный оптимизм тебя подведет.

– Никогда, – уверенно возражает Наоми.

По залу разносится осторожный звук – кто-то трогает смычком струны скрипки, – и Льеке резко разворачивается, будто подтвердились ее страхи. Она бежит на кухню к Сигрид, а Наоми подходит к девятилетней Зои, настраивающей скрипку. Девочка закусила губы, чтобы сосредоточиться. Обе ее младших сестры в Цюрихе брали уроки музыки, и когда они рассказывают об этом, Наоми старается не думать об оркестре, зажатом между рядами нар, концерт которого прервали двое эсэсовцев в черном, явившихся, чтобы отобрать у публики младенцев. Это сравнение несправедливо, и Наоми ободряюще улыбается младшей сестренке.

– Я училась ради мамы, – горячо шепнула ей Зои, когда в первый раз достала свою скрипку. От ее слов у Наоми навернулись слезы, и Зои охнула, напуганная, и протянула маленькую ручку, чтобы их стереть. – Прости, Наоми. Я не хотела тебя расстраивать.

– Все хорошо, – сказала Наоми ей. – Плакать хорошо.

– Что же тут хорошего?

– Слезы означают, что тебе не все равно. И их не надо сдерживать.

Конечно, лучше было бы не иметь повода для слез. Лучше было бы, чтобы Агата сидела на краешке маленькой эстрады, наигрывая свои задорные песни. Лучше было бы, чтобы ее не застрелили, чтобы Зои и Элине не пришлось бежать в Швейцарию с отцом, чтобы Наоми не затолкали в поезд и…

Она останавливает себя. Эти мысли опасны, потому что даже в освобожденных Салониках они сводят с ума, а сходить с ума гораздо приятней от счастья.

Над дверью звенит колокольчик, и Исаак, старший приоткрывает ее, впуская единственного человека из всей толпы.

– Петрос! – восклицает Наоми, бросаясь к нему. – Ты пришел.

– Само собой, я пришел. Это же открытие лучшего ресторана в Салониках.

– Повторное открытие, – поправляет она с улыбкой.

– Ну да, повторное. Я очень тобой горжусь. – Вид у него смущенный. – Так ведь можно говорить?

– Конечно.

Она тянется к Петросу и обнимает его. Он хочет большего, и Наоми это знает, но пока не готова – не сейчас, – и он понимает ее. Правда, иногда он бывает настолько похож на Кристоса, что у нее перехватывает дух, и это чувство, пожалуй, ей нравится. Конечно, он не Кристос. Он даже не Петрос, каким был раньше, но он хороший человек, и она, возможно, его полюбит. Когда-нибудь в будущем.

– Я тоже горжусь вами, господин мэр.

– Не надо! – Он мотает головой и, неожиданно для командира партизан, краснеет. – Меня могут и не избрать.

– Изберут, не сомневайся. Ты же герой.

– Чушь! Я просто делал, что был должен, как и мы все. – Он подхватывает прядь волос, выбившуюся у нее из хвоста на затылке, и убирает за ухо. – Помнишь, как мы крали овощи из синагоги, Наоми?

Естественно, она помнит.

– Я думала, что ужасно храбрая, раз это делаю, Петрос, но я понятия не имела, насколько храброй смогу… мне придется быть.

– Ты нашла того мальчугана?

Она качает головой, держа Исаака на коленях. Наоми пыталась. Ходила в приют и расспрашивала о младенце, которого они спасли, но через руки монахинь прошло слишком много сирот и ничего узнать не удалось.

– Уверена, что он попал в добрую христианскую семью, где о нем заботятся, – ласково сказала ей монахиня и торопливо поправилась: – Не то чтобы еврейская семья была бы хуже, но…

– …их не осталось, – закончила Наоми за нее.

Их по-прежнему нет, почти. Из пятидесяти тысяч евреев в Салониках осталось не больше тысячи. Некоторые возвращаются, но в некогда оживленных еврейских кварталах их ждут печаль и одиночество. Из друзей Наоми не вернулся никто, из двоюродных братьев и сестер тоже… кроме Льеке, конечно же. Как она могла забыть о Льеке?

Улыбаясь, она проводит Петроса по залу, показывая скатерти в бело-голубую клетку, простые бокалы для вина и букетики полевых цветов на каждом столике. Ресторан выглядит гостеприимно, и толпа снаружи, очевидно, тоже так считает, потому что начинает волноваться и стучать в двери. Наоми хмурит брови и разворачивается.

Ее руки взлетают ко рту.

– Льеке! – зовет она хриплым голосом. – Льеке! Сигрид!

Ее тетка и сестра бегут на зов и замирают на месте.

– Нет! – ахает Льеке. А потом: – Да! – И еще: – О боже мой, да!

На пороге, худые и усталые с дороги, но живые, стоят Николаус и Тоби.

Наоми слышит, как Петрос тоже ахает у нее за спиной. Она прислоняется к нему. Рукой он поддерживает ее за талию, потому что без него Наоми осела бы на пол от восхитительного зрелища: Сигрид и Льеке, падающие в объятия своих мужчин, которых они так долго ждали.

– Вы добрались, – повторяют они раз за разом. – Вы вернулись.

– И вы тоже, – плачут они.

Насколько им известно, еще ни одна семья не возвратилась в Салоники в полном составе, и их воссоединение кажется настоящим чудом. Так не должно быть, но так есть.

– Я же говорила, что они придут, – обращается Наоми к Льеке, словно бы в шутку, но у нее опять прорываются слезы, и она стоит, не пряча их, пока вся семья смотрит друг на друга.

– Я знала, что ты не пропустишь нашего открытия, брат, – говорит Исаак, хлопая Николауса по спине.

– Ни за что на свете, – соглашается тот и смеется, обнимая Исаака в ответ и восхищаясь малюткой Исааком. Наоми и Петрос присоединяются к общим объятиям.

– Почему вы так долго? – спрашивает Льеке у брата.

Тоби качает головой:

– По многим причинам, сестричка. Сначала нас погнали пешком до Гляйвица, а потом распихали по товарным вагонам и повезли в рейх.

– В Германию?

– И в Австрию. Мы работали в лагерях в Линце, Мельке и Эбензее, пока этот трус Гитлер не застрелился, а нацисты не сдались. В ту ночь мы танцевали на улицах, и нашей единственной мыслью было вернуться домой. К вам. Прости, что задержались.

На его лице появляется забавная гримаса.

Льеке тоже смеется, а потом обнимает его, ощупывая плечи, прикасаясь к лицу.

Тоби кривится:

– Что ты делаешь, сестричка?

– Проверяю, настоящий ли ты. Но ты настоящий! Ты здесь. Правда здесь! – В ее голосе радость столь чистая, что она наполняет весь ресторан.

– А наш дом? – спрашивает Николаус.

– По-прежнему наш, – заверяет его Сигрид. – Он нуждается… в починке. Но он наш.

– А терраса? – восклицает Тоби.

Льеке подпрыгивает, словно дитя.

– Она цела! Завтра можем поплавать.

– И послезавтра, – подхватывает Тоби, прыгая вместе с ней. – И на следующий день, и еще, и еще.

Он теперь юноша, высокий и стройный, но в нем наверняка сохранился тот мальчик, которого возродят время и любовь – и морские купания.

– А еда у нас есть? – спрашивает он. – Умираю с голоду!

– Еды сколько угодно! – радостно кивает Исаак-старший. Он ведет Николауса и Тоби к столу, а Сигрид бросается на кухню.

Льеке смотрит на них сияющими глазами.

– Моя семья, – шепчет она, зачарованная. – Вместе.

– Ты этого заслуживаешь, – говорит ей Наоми.

Но Льеке качает головой:

– Мы не заслуживаем. Не больше, чем все другие. Нам просто повезло, что мы говорили на языке врага. – Словно стыдясь, она опускает голову. Никому не нужно клеймо связи с немцами в эти послевоенные дни.

– И вы были храбрыми, и мужественными, и стойкими, – мягко напоминает ей Наоми.

– Я заполняла бланки, – жалобно шепчет Льеке. – Подсчитывала, сколько из нас погибло.

– А я разбирала одежду, – напоминает Наоми. – Мы делали, что были должны. А теперь идем: на улице толпа, а мы совсем не готовы.

Она смотрит на Зои, играющую на скрипке, и Элину, подбадривающую сестру. Смотрит, как Сигрид в фартучке подает еду Николаусу и Тоби, их первым и самым дорогим посетителям. Смотрит, как Петрос берет Исаака у ее отца и подбрасывает в воздух, отчего малыш задорно хохочет. По крайней мере, Исаак не запомнит ад, в котором родился, – только мать, которая благодаря помощи и заботе других людей вытащила его оттуда.

– Давай-ка откроем вина, – говорит она Льеке, беря ее за руку, – у нас есть что отпраздновать.

Льеке горячо кивает, но потом замирает на месте, указывая на потолок:

– Погляди!

Наоми глядит: там, над их головами, крошечный паучок тихонько плетет паутину. Ее нити, тонкие и прозрачные, сверкают в греческом солнце, льющемся в широкие окна, образуя уникальный неразрывный узор с паучком в центре. Льеке тянется за метелкой, но останавливает себя. Глядит на Наоми, и та качает головой.

– Пусть продолжает, – говорит она. – Пусть, как мы, продолжает плести.

Они разворачиваются и идут к семье, готовясь вместе принимать их соседей, друзей, таких же выживших, в ресторане, наполненном миром и радостью. Наконец-то они в безопасности. Дома.

Писать эту книгу было нелегко. Аушвиц-Биркенау был ужасным, ужасным местом, и, посещая его заново, через три года после написания Акушерки из Аушвица, я испытывала непростые чувства. Я не хочу задерживаться на лагере, но там я ощутила, что в моем романе не хватает важной ветви – истории греческих евреев. Поэтому я решила вернуться к нему и надеюсь, что мои читатели отдадут честь их опыту с этой книгой.

Я должна поблагодарить многих людей за помощь в ее написании. Во-первых, это мой талантливый редактор, Наташа Хардинг, и мой мудрый агент, Кейт Шоу, которые помогли мне с разработкой плана и долгим мучительным редактированием. Писательство – занятие одинокое, и порой наличие крепкой команды очень помогает. Огромное спасибо вам обеим.

Как всегда, я благодарю мое издательство, Bookouture. Все его сотрудники потрясающие, и я признательна им всем, от Дженни Герас и далее, за содействие на пути моей книги к читателям, который мы прошли с их поддержкой и любовью. Я очень это ценю.

Мой муж, как всегда, заслуживает огромной признательности. Вряд ли он сильно страдал, посещая со мной Грецию (!), но в процессе написания этой книги ему пришлось немало претерпеть. Любой писатель скажет вам, что тяжелее всего дается середина книги, и в данном случае я по-настоящему сражалась – и полагалась на его неизменное спокойствие и веру в мою способность довести дело до конца. Спасибо тебе, Стюарт.

Говоря о писателях: я хочу поблагодарить моих чудесных подруг – Трейси, Шэрон, Джули, Хелен и Дебби (не в алфавитном порядке, потому что он кажется мне несправедливым!!!), что всегда были со мной. Наша группа в соцсетях – мой источник поддержки и юмора, благодаря которому я прожила самые мрачные моменты в написании этого романа.

Наконец, хотя моя книга посвящена в первую очередь тем, кто страдал, я хотела бы добавить еще одно личное посвящение Куки, нашей собаке-колли, которая была со мной большую часть моего писательского пути и скончалась, когда я завершала работу над этим романом. Годами она составляла мне компанию, всегда готовая слушать и всегда, всегда готовая вытащить меня из-за рабочего стола для игры в мячик!!! Она была чудесной собакой, и мы всей семьей будем невероятно по ней скучать. Покойся с миром, Куки.

Вторжение и оккупация

Ход Второй мировой войны в Греции отличался от событий в Северной Европе. Греция оставалась незатронутой вторжением Гитлера, пока 28 октября 1940 года его союзник Муссолини, аннексировавший Албанию в апреле 1939-го, не вступил оттуда на греческую территорию. Греческая армия мобилизовалась и оттеснила итальянские войска обратно в Албанию. Зимой 1940–1941 годов греческие газеты воспевали великие победы над «макаронниками», их давним соперником на Западе. Гитлер воспринял это как унижение и решил отправить в Грецию собственные войска.

У Греции был и другой враг на Востоке, Болгария, всегда желавшая отобрать Фракию, северную часть страны выше Салоник, которая давала бы им доступ к Эгейскому/Средиземноморскому побережью. Они позволили вермахту пройти по своей территории в обмен на учреждение болгарской зоны после покорения Греции. К несчастью для Салоник, Германия сохранила этот морской порт за собой. Еще более печально для евреев Салоник, что городской совет больше беспокоился об изгнании болгар, чем о собственных гражданах, и позволил нацистам распоряжаться по их усмотрению.

Итальянцы, завладевшие южной Грецией, включая Афины, воспротивились нацистам, когда те начали депортировать греческих евреев. Они отказались подчиняться Нюрнбергским законам, и многие представители властей приложили усилия, чтобы обеспечить евреям нееврейские паспорта, позволявшие эмигрировать. Многие евреи из Салоник бежали в Афины в начале 1943-го, спасаясь от депортации, но только богатые, потому что стоило это недешево.

Германская оккупация в Греции была суровой. Южную страну, богатую сельскохозяйственной продукцией, нацисты разграбляли, чтобы прокормить свои войска, и вся пища уходила в рейх. Зима 1941–1942 годов, с которой начинается роман, принесла с собой страшный голод: около 60–80 жителей города каждую ночь умирало от болезней, голода и холода. Красный Крест пытался помочь, и следующая зима оказалась не такой тяжелой, но еды все равно не хватало. Евреи получали урезанный рацион по сравнению с христианами, но в 1941–1942 годах это было единственное различие. Нюрнбергские законы о сегрегации не действовали в Салониках, и смешанное население города вместе терпело тяготы оккупации.

Льеке

История Льеке Деметриу вдохновлена историей Эрики Кунио-Амарильо, которую она рассказывает в своих мемуарах, Из Салоник в Аушвиц и обратно. Ее брат, Хайнц Кунио, тоже написал мемуары, Литр супа и шестьдесят граммов хлеба; Эрика и ее мать, Гелла, давали интервью для книги Секретарши смерти, под редакцией Лоры Шелли, тоже выжившей в лагере. Заинтересованным читателям я рекомендую все три.

Считается, что Кунио были единственной семьей салоникских евреев, все четверо членов которой пережили депортацию и заключение в Аушвице. Во многом им помогло знание немецкого языка. Гелла, урожденная Лоэви, выросла в Австрии и познакомилась с будущим мужем во время одной из его деловых поездок в Германию. Оба свободно говорили по-немецки и обучили ему детей. В лагере это позволяло членам семьи понимать приказы и получить работу, повышавшую их шансы на выживание.

Моя история вдохновлена их воспоминаниями, и многие детали и события заимствованы оттуда, но я предпочла изменить имена, чтобы роман не связывали с ними напрямую, поскольку они сами прекрасно все изложили. Я переосмыслила некоторые факты, чтобы представить жизнь в Аушвице-Биркенау от лица моих персонажей наиболее достоверным и уважительным образом.

Бюрократия смерти

Термин «бюрократия смерти» я почерпнула у Геллы Кунио, из книги Секретарши смерти под редакцией Лоры Шелли. На мой взгляд, он наглядно отражал их опыт. В Аушвице-Биркенау (и других лагерях) функционировала мощная административная система. Справки и списки отражали перемещение каждого заключенного, в том числе тех, кого отправляли в газовые камеры, а также переводы по территории рейха. Для служащих за конторскими столами легко было рассматривать Холокост лишь как бухгалтерию, и в своем романе я хотела подчеркнуть, что эта хладнокровная бюрократия в действительности подсчитывала жизни – и смерти – тысяч людей.

К концу войны к уничтожению улик нацисты подошли с не меньшей скрупулезностью, хотя и были в панике. В последние месяцы в Аушвице, когда крематории Биркенау были демонтированы, сотрудницам контор приходилось сжигать тонны документов. История о посещении изначального крематория в Гауптлагере, откуда было увезено более шести тысяч урн, упоминалась Эрикой и другими секретаршами. Для женщин это был страшный опыт, да к тому же еще и бессмысленный, но нацисты упорно стремились все увезти к себе в рейх и защищать до конца – включая свидетельства собственных преступлений.

В 1947 году Аушвиц-Биркенау был превращен в музей силами выживших заключенных, где начался сбор всех сохранившихся документов. Однако их осталось не более десяти процентов от объема, набранного за время функционирования лагеря. С 1991 года в музее ведется база данных жертв лагерей, но информация в нее поступает более чем из 70 архивов по всему миру, в том числе принадлежащих местностям, откуда производились депортации. Сейчас известны имена примерно 650 000 заключенных и ведется работа по выяснению остальных. См. https://www.auschwitz.org/en/museum/about-the-available-data/