Лианн ЧжанДжули Чан мертва

1

Февраль

– Ты видео снимаешь?

– Что? – Я поднимаю взгляд на светловолосую девчонку по ту сторону прилавка, пробивая на кассе коробку гигантских тампонов. За ее спиной стоят еще трое удивительно похожих друг на друга экземпляров, скользящих по мне пристальными взглядами, не лишенными любопытства.

– Видео, – уточняет она, ничего не объясняя. – Тут где-то скрытая камера?

Ее подружки, в восторге от этой идеи, принимаются осматривать пыльные балки под потолком, водят ухоженными руками по обложкам дешевых таблоидов, словно между хлипкими страницами со скандалами про знаменитостей спрятана зеркалка. Одна указывает на дверь.

– Вижу! Там! – улыбается она и машет.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Это камера наблюдения. И, пожалуйста, не трогайте журналы. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Хотя на самом деле понимаю.

Прекрасно понимаю, о ком речь.

– Ты же Хлоя Ван Хейзен, да?

Ну вот. Приехали.

Хлоя Ван Хейзен.

– Я твоя фанатка! Смотрю тебя с десяти лет.

Я натянуто улыбаюсь, стиснув зубы.

– Я не Хлоя. Пакет нужен? Десять центов.

– Не-а. – Она вставляет карту в терминал. Черная карта AmEx. Ну конечно.

Эта девчонка с золотистыми локонами, богатыми родителями и безлимитной картой – целевая аудитория Хлои.

– Но ты же снимаешь видео, да? Ну а зачем еще тебе тут быть? Сейчас угадаю! Это челлендж «Работаю кассиром двадцать четыре часа»?

– О! – подхватывает другая. – Или «Новая работа каждую неделю»?

– Нет! Прошу прощения! – Я отрываю чек, вылезший из принтера, и сую бумажку ей в руку. – Спасибо за покупку в «Суперфудс». Хорошего вам супердня. До свидания!

Девушка отступает, ошарашенная моим резким тоном, и торопливо уходит со своей стрекочущей свитой, приглушенно пищащей, как комары:

– Вот она стерва!

– Это не она. Хлоя о-очень милая.

– О господи…

– Что?

– А если это ее сестра? Из того видео?

Вздох.

– О боже, точно!

– Как ее звали? Дженис?

– Джордан?

– Джейд?

– Джули! – кричу я.

Они вздрагивают и оборачиваются, широко распахнув глаза. Одна из них испуганно пищит. Первая девчонка роняет тампоны. Поднимает коробку и следом за подругами вылетает из магазина, будто спасаясь от бешеного животного.

– Кричать на покупателей запрещено, – напоминает Вера, кассирша на соседней линии. Ее золотой значок «Сотрудник месяца» бликует на свету. – Каждый должен уходить из «Суперфудс» с отличным настроением.

– Плевать.

У нее сам собой открывается рот, в глазах загорается искра желания прочитать мне лекцию о Десяти Заповедях Идеального Сотрудника «Суперфудс». К счастью, к ее кассе подходит покупатель, и она тут же разворачивается к нему.

– Добро пожаловать в «Суперфудс»! – щебечет она. – Надеюсь, у вас супердень!

Сдерживая зевок, я облокачиваюсь на прилавок и вижу, что через грязное квадратное окошко в двери кабинета на меня с прищуром смотрит менеджер. Под его настороженным взглядом я вытаскиваю коробку KitKat и перекладываю красные батончики, делая вид, что занята, пока мысленно возвращаюсь к этим девчонкам.

Может, я обошлась с ними слишком резко? Любая девушка и так живет все равно что в седьмом круге ада. А у одной из них еще и месячные. В таком состоянии не обрадуешься, если на тебя наорет двойник твоего интернет-кумира.

А вот я совершенно не в восторге от любого упоминания о моей сестре.

Стоит лишь прошептать ее имя, и меня словно переклинивает, я становлюсь немного… раздражительной. Совсем чуть-чуть. Капельку.

Хотя, если бы вы знали мою близняшку так, как знаю ее я, вы бы поразились моей сдержанности.

Открою вам неприятную правду, которую фанаты Хлои Ван Хейзен не хотят знать: она далеко не тот милый ангелочек, каким притворяется.

Мне хватило одного дня рядом с ней, чтобы это понять.

Мы встретились, когда нам было уже по двадцать одному году. Случилось короткое распиаренное воссоединение спустя целых семнадцать лет после того, как пьяный водитель раздавил наших родителей пикапом. Государство разлучило нас еще до того, как мы научились скорбеть: пара, которая ускоренно оформила удочерение Хлои, хотела только одного ребенка. Меня отправили к тете – скупой китаянке, вечно сыпавшей ругательствами на кантонском, которая хранила налоговые декларации в старых пакетах из-под чипсов, – а мою сестру удочерила обеспеченная белая семья в Нью-Йорке, дав ей фамилию Ван Хейзен. Наверняка она жила в таунхаусе с крыльцом, как в «Сексе в большом городе», разгуливала по закрытым частным школам в кашемировых клетчатых юбках и писала ручками с розовыми пушистыми помпонами, пока я делила двухъярусную кровать с двоюродным братом, который ради развлечения цеплял меня за бретельки лифчика.

Я знала о роскошной жизни Хлои, потому что на меня часто смотрели прищурившись, с проблеском узнавания в глазах.

– Слушай, ты похожа на Хлою Ван Хейзен, – говорили мне.

Влоги о ее роскошной жизни привлекли более миллиона подписчиков в «Инстаграме»[1] и шестьсот тысяч – на «Ютуб». Пока она отдыхала за счет спонсоров на островах – на Багамах и Бора-Бора – в одежде от The Row и Loewe, я пробивала купоны за кассой. Чем занимаюсь до сих пор. По ночам я часами рассматривала ее страницы, впитывая через экран совершенно другую жизнь. Мой палец иногда зависал над кнопкой «Отправить сообщение», и все же я листала дальше.

Потому что, отправив письмо, я рисковала создать между нами настоящую связь. А создать связь означало бы признать наши различия, закрепить тот факт, что я – человек, родившийся из той же утробы, из той же клетки, – потерпела поражение там, где она преуспела.

А потом, ни с того ни с сего, она снова появилась в моей жизни.

Я отрабатывала свою обычную утреннюю смену, пробивая бананы (код 4011) и пакет семян чиа для платиновой блондинки с орущим младенцем, вцепившимся ей в грудь, как вдруг к моей кассе подбежала съемочная группа. Одна камера была направлена на меня, другая – на вход.

Хлоя впорхнула через стеклянные раздвижные двери, как главная героиня фильма нулевых: ее невысокие каблучки отбивали ритм по винилу – «цок, цок, цок», на голове сидел нелепый розовый берет, а солнечные лучи создавали вокруг нее ангельский ореол.

– Джули? – она ахнула, словно не знала, что найдет меня здесь.

Увидеть Хлою вживую было все равно что смотреть в кривое зеркало через бьюти-фильтр. Ее шелковые волосы спадали на плечи мягкими волнами, а мои напоминали засохшее сено с секущимися концами. Ее кожа сияла после бесчисленных бесплатных косметических процедур, а я выглядела так, будто не спала три дня. И ее руки – мягкие, гибкие, без следа малейшей физической работы на заостренных, покрытых лаком ногтях. Тогда как я сгрызла свои ногти до мяса, но так и не избавилась от мучительных заусенцев.

– Сколько же мы не виделись! – Ее глаза наполнились слезами в тот самый момент, когда она обняла меня в меру накачанными руками, а камеры зависли рядом. – Я так скучала по тебе, Джули.

Я застыла в ее объятиях – было ощущение, что я попала в один из отделов парфюмерии, – не в силах пошевелиться от шока. В голове роились миллионы вопросов – как она меня нашла, зачем пришла, – но ни один не сорвался с приоткрытых губ: меня слишком оглушила толпа, собравшаяся поглазеть на воссоединение сестер.

Ответы я получила, когда посмотрела ее видео. Оказалось, Хлоя наняла частного детектива, чтобы найти меня, еще за несколько месяцев до этого дня. Он следил за мной из темного внедорожника, снимая, как я, ничего не подозревая, пялюсь в телефон по дороге на работу и обратно. Потом к этим кадрам добавили печальную бесплатную музыку, словно я какой-то вымирающий сумчатый зверек из документального фильма. За неделю до своего появления Хлоя связалась с моим менеджером и получила разрешение на съемку. Все сотрудники, работавшие в тот день, знали, что она придет, и с радостью подыгрывали.

После нашей драматической встречи менеджер отпустил меня раньше (не оплатив полный день!), чтобы я продолжила сниматься в видео сестры. На парковке Хлоя туго завязала мне глаза и усадила на пассажирское сиденье машины, напичканной камерами, чтобы сделать «сюрприз». Пока мы ехали, она рассказывала невидимой аудитории историю нашего детства: говорила о смерти родителей и нашей разлуке, вплетая в рассказ трогательные детали, которых я не помнила, но которые могли быть правдой. Время от времени она спрашивала тоненьким голоском: «Правда?», оставляя паузу ровно настолько длинную, чтобы я успела кивнуть, прежде чем продолжить свою бодрую прогулку в темпе вальса по дорожке воспоминаний. Через пятнадцать минут она высадила меня, вложила мне в ладонь ключ и сняла повязку. Прежде чем я успела осознать, что мы находимся на другом конце города, Хлоя указала на дом поодаль и завизжала:

– Это теперь твой дом!

– Ч-что? – Когда я пересматриваю это видео, мне всегда неловко от моего выражения лица. Такая уж получилась уродливая гримаса, особенно по сравнению с моей сияющей счастливой сестрой! Видок у меня был такой, словно у обкурившейся главной героини рекламного ролика «Против наркотиков».

– Учитывая нынешние расценки, я подумала, что, работая в продуктовом магазине, ты, наверное, живешь от зарплаты до зарплаты. Вот и решила купить тебе дом! – хихикнула она, взяв меня за влажную ладонь и увлекая за собой в сторону свежего, явно совсем недавно отремонтированного дома.

Я не могла в это поверить. Ни в то, что после стольких лет пальцы Хлои переплелись с моими, ни в то, что она купила мне дом.

Целый, черт возьми, дом.

На слабо освещенном крыльце, пропахшем свежей краской, мы снимали эпизод, в котором она говорила, как сильно по мне скучала. Речь у нее была сбивчивая, слова – приторные, слишком уж гладкие. Наверняка подготовилась заранее. И все же в тот миг, когда она прошептала: «Я так по тебе скучала, Джу-Джу», – я рассыпалась окончательно.

«Джу-Джу» по звучанию похоже на кантонское «поросеночек»: 猪猪. Да, знаю, знаю, звучит не очень, будто смеются над толстушкой. Но это было сказано ласково, клянусь. Это значило, что я маленькая, милая, что меня нужно баловать и обожать, как Макдалла – наивного розового поросеночка из гонконгских мультиков. Услышав это детское прозвище, сорвавшееся с глянцевых губ Хлои, я больше не могла сдерживать переполнявшие меня чувства, на волю вырвался поток горячих слез. Я с безграничной надеждой поверила в ее ложь: она скучала по мне, думала обо мне, любила меня, снова хотела стать моей сестрой. Я и не понимала, до какой степени одинока, как отчаянно тоскую по семье, пока не появилась Хлоя. Пока меня снова не назвали «поросеночком».

Она была мессией. Прекрасным ангелом, вытащившим меня из бездны.

Прямо-таки «Сотворение Адама», черт подери.

А потом кто-то из съемочной группы сказал:

– Снято.

Камеры выключили.

Хлоя отступила от меня.

Что-то мелькнуло в ее глазах: сияние исчезло, уступив место жуткой отстраненности.

– Пока, Джули.

И она ушла.

Сестра оставила мне обновленный дом – с ремонтом в духе «и так сойдет»: осыпающийся фундамент, кухонная техника закрашена, плесень, лезущая из сырых углов, – и видео на «Ютуб», вышедшее на следующей неделе: «Нашла давно потерянную сестру-близнеца и купила ей дом #ЭМОЦИОНАЛЬНО». За два дня ролик набрал десять миллионов просмотров. Люди восторгались щедростью Хлои: писали, что плакали, глядя на наше воссоединение, что мне невероятно повезло.

Но после выхода видео она ни разу мне не позвонила. Даже номер свой не дала.

Даже в «Инстаграме» на меня не подписалась.

Меня снова низвели до роли молчаливого наблюдателя, жалкой единицы в растущем числе ее подписчиков. Затерявшись в толпе ее фанатов, я смотрела, как она набирает первый миллион, потом второй, третий, а затем каким-то чудом взлетает до шести миллионов. Как заводит «ТикТок». Как общается со знаменитостями на #NYFW. Как официально представляет публике бойфренда – какого-то неопрятного белого парня в татуировках, готового чуть ли не запустить подкаст о правах мужчин. А вскоре – как выкладывает пост о расставании.

Когда кто-нибудь изредка спрашивал в комментариях: «А что случилось с твоей сестрой?», она отвечала: «Джули не хочет публичности. Мы должны уважать ее частную жизнь». И ей верили, потому что обожаемая Хлоя Ван Хейзен не может поступать плохо. Иногда мне страшно хотелось написать: «Эй! Послушайте! Она просто использовала меня для своего видео! И вообще-то она конченая чертова стерва!!!!» Но я уже видела, как после этого ее бешеные фанаты заваливают меня сообщениями, сочащимися ненавистью, с пеной у рта бросаясь защищать свою любимицу: «Она купила тебе дом, чего тебе еще надо? Ты просто дешевая, страшненькая копия. Всем на тебя плевать! Что, совсем отчаялась?»

Несмотря на взрывные просмотры – двадцать миллионов, как-никак, – обо мне быстро забыли. У меня было десять секунд славы, а потом всем стало плевать. Я – лишь копия, меркнущая на фоне своей сестры, сноска в истории ее великой жизни, забавный факт на фанатской вики-странице: а вы знали, что у Хлои есть сестра-близнец?

Через год молчания я смирилась, что она больше никогда мне не напишет, и заблокировала ее соцсети – жалкая попытка сохранить остатки рассудка. Но на реальность интернет-баррикаду не поставишь.

Чем выше взлетала моя сестра, тем чаще люди принимали меня за нее. Теперь и двух недель не проходит без мучительного напоминания о ее предательстве. Каждый раз, когда кто-то упоминает ее, меня затягивает в воронку раздражения, а по ночам, когда содрогается от порывов ветра мое подобие дома, мне порой слышится ее голос. «Джу-Джу», – стонут комнаты. Будто ее голос застрял эхом между стенами, скребется о дюжину слоев белой краски, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

* * *

– Кричать на покупателей недопустимо, – говорит мне менеджер.

Похоже, Вера настучала. За его спиной висит ее фотография: улыбается со своим дурацким сертификатом «Сотрудник месяца» и купоном «Суперфудс» на пятьдесят долларов. Она купила сорок пять банок грибного супа для местной благотворительной акции. Ненавижу ее.

– Простите.

– И еще я вычту из твоей зарплаты жвачку, которую ты украла на этой неделе.

А я-то была уверена, что стойка стоит в слепой зоне. Вера и про это донесла?

Он подается вперед. Голос у него строгий и низкий, изо рта тянет салями из бутерброда, который он ел на обед.

– Ты уже десять лет являешься нашим работником, и именно поэтому я проявляю к тебе снисходительность. Но это не первое и не второе нарушение. Больше такого не допускай. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я киваю, глядя на свои сухие кутикулы.

Он меня отпускает.

Домой идти не хочется, потому что я знаю: сегодня ночью голос Хлои снова просочится сквозь стены. Пакетик мармеладных мишек волшебным образом оказывается у меня в сумке. Мне же нужно утешение после такой взбучки.

Я как раз откусываю голову белому мишке со вкусом ананаса, когда мне звонят. Бросив взгляд на экран, я едва не давлюсь конфетой.

Под номером высвечивается: «Нью-Йорк».

Я знаю только одного человека оттуда.

Хлою.

3

Меня до предела выматывает этот проклятый шепот, но на следующий день я все равно плетусь на смену в «Суперфудс» и стараюсь делать вид, что день идет как обычно.

– Пакет нужен?

– Как будете платить?

– Какой милый ребенок! – Уродливее детей в жизни не видела!

Мне паршиво, но тупая механическая работа хоть как-то занимает голову.

Днем наступает затишье. Где-то под потолком гудит Майкл Бубле с песенкой «Санта-Клаус уже в пути». Менеджер так и не сменил диск с декабря. Вера расписывает мне, как вчера глистогонила свою кошку.

В деталях. Мучительно подробно. Кажется, это ее фетиш.

Я облокачиваюсь на кассу и киваю в такт рассказу, будто мне жутко интересно.

Да, Вера, пожалуйста! Расскажи мне о кишечных паразитах своего питомца! Как познавательно!

И вот тогда, без всякого предупреждения, Хлоя возвращается – вторгается в мои мысли, цепляется за мои плечи и начинает шептать мне в уши хрипло, с клокотанием.

«Джу-Джу».

Чем старательнее я пытаюсь не обращать внимания, тем громче становится шепот.

«Ошибка. Ошибка. Ошибка».

А вдруг – пусть шанс и ничтожный – произошло что-то ужасное, и позвонила она только мне?

– Джули?

Я вздрагиваю.

– Ты какая-то совсем кислая сегодня, милая, – говорит Вера. – Похоже, заболеваешь.

Я провожу ладонью по лбу.

– Может, простуда. Я плохо спала.

– Вот-вот, у Пучи-Пу Старшего пару месяцев назад тоже была простуда. Хотя в это трудно поверить, ведь мало кто задумывается, что животные простужаются, совсем как люди…

Вера продолжает бубнить. Я не могу сосредоточиться на ее голосе – все внимание притягивает мое отражение в ее съехавших на нос очках. Жирные отпечатки на стеклах искажают мои черты, лицо расползается, и в конце концов я вижу уже не себя, а сестру. Ее резкий голос снова хлещет меня, как плеть, словно жук вгрызается мне в барабанную перепонку. «Джу-Джу». Она ко мне прицепилась. Не избавиться.

Смена тянется мучительно долго, а Хлоя не выходит у меня из головы.

В обед я снова ей звоню.

Она не отвечает.

Я не могу сосредоточиться. Даже забываю код для бананов.

Дома я звоню ей еще пять раз.

На шестой попытке наконец проглатываю гордость и оставляю голосовое сообщение.

– П-привет. Это Джули. Твоя сестра-близнец – ну, ты, наверное, и так знаешь. Эм… Я немного за тебя волнуюсь. Можешь мне перезвонить? Я тебе еще напишу.

Когда я отключаюсь, меня передергивает, и мой голос еще долго звучит у меня в голове.

Я пишу ей: «Привет, просто хочу проверить, все ли у тебя в порядке?» Жду, когда статус «доставлено» сменится на «прочитано». Но этого не происходит.

Я брожу по кухне, а тревога съедает меня изнутри.

В отчаянной попытке хоть как-то отвлечься я листаю «Инстаграм» и читаю злые комментарии под короткими видео. В ленте всплывает реклама платья. Именно такого, какое мне нравится: девчачьего, с бантиками и рюшами, но на мне оно наверняка выглядело бы уныло и нелепо. И все же я зачем-то перехожу на этот сомнительный сайт. Платье стоит пятьдесят пять долларов. По нему сразу видно, что заказ придет напрямую от поставщика, через три месяца мне на порог упадет нечто, ничуть не похожее на фото, – если вообще упадет, – но я все равно нажимаю «Купить в 4 платежа», жадно тянусь к этой мимолетной эйфории после импульсивной покупки. Подтверждение мигает во вкладке почты в тот самый момент, когда из банка приходит уведомление о погранично низкой сумме на счету. Меня мгновенно охватывает сожаление. Я открываю письмо в надежде отменить заказ. Ссылка на службу поддержки перекидывает меня на пустую веб-страницу.

Разозлившись, я снова проверяю свое сообщение Хлое. Оно так и не прочитано.

И тут меня внезапно накрывает волной жгучей злости. Как отвратительно, что я потратила деньги на платье, которое мне на самом деле не нужно. Отвратительно, что Хлоя перевернула мою жизнь одним-единственным звонком, парой невнятных слов. Отвратительно, что не могу перестать о ней думать, что у моей сестры такая власть надо мной. Но больше всего я ненавижу себя за то, что знаю: дай она мне хоть крошечный повод, раскрой объятия, и я приползла бы к ней на коленях и ела бы из ее рук.

Я вбиваю ее ник в «Инстаграме», открываю страницу и задерживаю палец над кнопкой «Разблокировать».

После нашего воссоединения я изо всех сил старалась держаться подальше от соцсетей Хлои. Ее фотографии и видео – наркотический портал в невероятную параллельную реальность. Когда я смотрю ее влоги и листаю ленту, наши жизни у меня в голове начинают смешиваться, и в какой-то момент зыбкая граница между нами стирается вовсе. Начинаю верить, что это я просыпаюсь на ее огромной королевской кровати, чищу зубы у ее раковины из итальянского мрамора, делаю десятишаговый косметический уход перед туалетным столиком с подсветкой, жарю на ее кухне шипящие яйца на фоне турецкой плитки. Когда вы выглядите одинаково, очень легко поддаться этим бредовым фантазиям. Иногда перед сном я позволяю им укорениться в сознании, настояться, чтобы ночью, во сне, они продолжались – ясные, живые, почти настоящие. Но, как и все хорошее, это длится недолго. Звон будильника неизбежно вырывает меня из блаженства, и, когда я открываю глаза и вижу потрескавшийся потолок и закрашенные светильники, реальность обрушивается на меня самым жестоким образом. Вот так простая разблокировка аккаунта снова становится напоминанием обо всем, чего у меня нет, и обо всем, в чем я потерпела неудачу.

Это замкнутый круг. Разрушительный и унылый, и все же я не могу себя остановить. Хлоя – мое мучение. Я ничего не могу поделать с тем, как во мне разрастается что-то темное. Я чувствую, как меня переполняет желчь. Лучше злиться и завидовать, чем жить пустой жизнью.

А на этот раз мне нужны ответы, чтобы утолить свое любопытство. У того, что произойдет дальше, есть оправдание.

Я нажимаю «Разблокировать» и обновляю ее страницу.

4

Последний пост Хлои – рекламное селфи. Она сидит на белом диване в халате и косметической маске, на глянцевых губах сияет улыбка. В руке бокал вина.

«Это вам знак поставить жизнь на паузу. Налейте бокал вина, возьмите хорошую маску для лица (мой выбор – освежающая огуречная маска-ампула для кожи @ KareKosmetics 24x, увлажняющая, с гиалуроновой кислотой) и включите свой новый любимый сериал. Мы все заслуживаем передышки. #заботаосебе #реклама #KarePartner».

Я закатываю глаза и прокручиваю вниз, к дате публикации.

Две недели назад.

Хм. Обычно Хлоя выкладывает посты три раза в неделю. Как минимум.

Я просматриваю и другие ее соцсети. За последние две недели ни одной публикации. И никакого объявления о перерыве тоже.

Судя по сотням комментариев, ее фанаты встревожены не меньше моего.

«Ты в порядке?»

«Куда ты пропала?»

«Ты умерла?»

Вчера у нее еще хватало сил позвонить мне.

Листать комментарии – все равно что спускаться по лестнице: каждая полная тревоги фраза – новая ступенька вниз, пока я не оказываюсь по шею в бассейне из беспокойства ее подписчиков. Не выдержав, я швыряю телефон на тумбочку, иду в душ и пытаюсь лечь пораньше.

Но уснуть не могу.

Меня тянет к Хлое, и тревога не отпускает. Что-то не так.

Я звоню ей еще пять раз.

Голосовая почта.

Может, попросить кого-то узнать, как она там? Кого? Ее друзей? Я никого из них лично не знаю. Можно позвонить в полицию и попросить проверить, все ли с ней в порядке. Но я понятия не имею, где она живет. Раньше, если мне нужно было с ней связаться, общение шло через риелтора.

И тут я вспоминаю о документах на дом. В тех бумагах ведь должен быть адрес Хлои: юридически дом мой ей и принадлежит. Судя по фону в ее видео, за последние пять лет она не переезжала.

Куда я засунула тот договор? Последний раз я его видела после того, как моя тетя попыталась подделать бумаги, переоформить дом на себя, чтобы незаконно сдавать его через Airbnb. Отступилась она только после того, как я соврала, что у Хлои есть юристы, которые оставят ее ни с чем.

После долгих поисков я в конце концов нахожу бумаги в ящике под духовкой, смятые между противнями и инструкциями к технике. Смахиваю с них пыль и крошки.

Вот он, на первой странице, напечатанный яркими черными буквами:

«Нью-Йорк».

Ее адрес передо мной, но я не могу заставить себя набрать «911». Пальцы парализует от ужаса.

Я вспоминаю, как однажды полицию вызвали ко мне.

Тот опыт я не хочу переживать снова. Никогда.

Когда мне было двенадцать, тетя открыла на мое имя банковский счет и велела копить, если я хочу обеспечить себе будущее. Тогда мне показалось, что она обо мне так заботится. Все школьные годы я откладывала почти каждый цент, заработанный в «Суперфудс». К одиннадцатому классу у меня накопилось больше пяти тысяч долларов. Не так уж много, но достаточно, чтобы съехать и начать строить свою жизнь.

Однако за неделю до моего семнадцатилетия от этих сбережений осталось пятьсот долларов. В банке мне объяснили, что, раз счет был открыт, когда я была несовершеннолетней, мой законный опекун имеет полный доступ к деньгам. Когда я потребовала объяснений у тети, она сказала: «Ты хоть знаешь, сколько стоит тебя растить? Кормить лишний рот?»

От ее слов в груди у меня словно образовалась черная дыра, поглотившая все остатки желания жить. Меня будто выпили досуха. Несколько дней после этого я пыталась понять, что со мной не так, старалась как-то объяснить свои неудачи: родители умерли, семьи нет, сестра далеко, отвратительная тетка, одиночество. Это было какое-то мысленное самобичевание. Признать существование проблемы бессмысленно, когда у тебя нет сил ее решить. А найти силы невозможно, когда даже мысль о собственном существовании ощущается как наказание.

А потом однажды вечером одноклассница написала мне, упрашивая закончить поскорее мою часть общего проекта. До сих пор не знаю, что на меня тогда нашло. Почему я ответила с такой беспощадной честностью. Может, пыталась оправдать свои прогулы или просто хотела внимания? Но то сообщение стало последней каплей. Она вызвала полицию, чтобы меня «проверили».

Ну, они и «проверили». К дому моей тети подъехала полицейская машина с включенной сиреной, сине-красные огни разорвали темноту ночи, а патрульные забарабанили в дверь так, будто я собиралась кого-то убить. Оба полицейских – мужчины – были экипированы словно на перестрелку: бронежилеты, дубинки, пистолеты в кобурах. У одного на подбородке размазался кроваво-красный кетчуп. Запах жирного фастфуда тяжелым комом оседал у меня в животе, пока я, ссутулившись, сидела на диване в гостиной и терпела шквал вопросов о моей безопасности и психическом состоянии. Под их взглядами я чувствовала себя ничтожеством, на которое жаль тратить воздух. А тетя улыбалась полицейским и предлагала им чай с выпечкой. Обманувшись ее улыбкой, я даже подумала, что она наконец-то мне сочувствует. Но стоило полиции уйти, как она подскочила ко мне и влепила пощечину.

«Как ты посмела поднять такую шумиху из ничего!»

После этого во мне остались лишь жгучий стыд и унижение, я чувствовала себя еще беспомощнее, чем прежде. Одна мысль о разговоре с полицией приводила меня в ужас. И спустя столько лет я все еще не могу заставить себя набрать «911».

Может, я просто ищу себе оправдания, но звонить в полицию все равно преждевременно. Нет смысла поднимать шум, если я до сих пор не знаю, что именно случилось с Хлоей. И вообще, правильно ли вмешиваться вот так. Давайте честно: а нормально ли влезать так в чужую жизнь?

Я сижу на грязном кухонном полу, грызу ногти и смотрю на ее нью-йоркский адрес. Я знаю: если буду и дальше игнорировать Хлою, ее голос никогда меня не оставит.

И, если уж быть честной до конца, я не могу отделаться от одной простой истины: я хочу ее увидеть – хотела еще до всего этого. Одного лишь ее образа на экране смартфона мне никогда не хватало.

Я покупаю билет на автобус до Нью-Йорка на следующий вечер.

5

На следующий день я всю смену изображаю приступы кашля. Менеджер велит мне завтра не выходить и отлежаться. По дороге я прихватываю из гастрономического отдела сэндвич – в счет потерянной зарплаты. Вернувшись домой, я бросаю в сумку все самое необходимое и отправляюсь на автовокзал.

Я захожу в салон последней, так что мне достается место у туалета.

Автобус трогается. От гула мотора дрожит все тело, от выхлопа закладывает нос, а в воздухе смешиваются запахи мочи и рвоты. Телефон пищит. Сообщения от менеджера:

«19:45: У нас на записи видно, как ты крадешь сэндвич».

«19:46: Я уже предупреждал тебя насчет такого поведения. Когда вернешься, нам нужно будет поговорить. Это неприемлемо».

Я перечитываю сообщения трижды, пытаясь вызвать в себе хоть каплю вины. Автобус выкатывается со станции и тяжело тащится по шоссе. Удалив сообщения менеджера, я захожу на Reddit и начинаю бездумно скроллить ленту. Глаза вяло скользят по тексту на экране.

Но мысли у меня заняты Хлоей, и сознание захлестывает потоком детских воспоминаний.

Я как-то читала статью о том, что наш мозг не способен по-настоящему удерживать воспоминания раннего детства. Что большая часть самых первых воспоминаний – это вымысел, который мозг выдает за истину, собирая фрагменты случайных событий. Тут – свечка на дне рождения, там – клочок травы, тут – бабушкина история и характерные щелчки ее зубных протезов… и оп-ля! Состряпанная память, совсем как настоящая.

С точки зрения логики, все сходится. Все, что я помню, скорее всего, является подделкой.

Но в глубине души, проживая эти воспоминания, закрывая глаза и прокручивая их перед своим внутренним взором, как пленку, ощущая атмосферу знакомых комнат, вдыхая теплый солоноватый воздух, я осознаю, что они настоящие.

Воспоминания о маме и папе. О семье. О доме.

Мама всегда носила платья. Обтягивающие в груди, свободные ниже бедер. Подол ниспадал до самых щиколоток, и я тянулась за мягкой тканью, чтобы привлечь ее внимание, водила пальцами по жесткой вышивке у подола. Там всегда была какая-нибудь птица – черношапочная гаичка, пурпурная ласточка, колибри, – вышитая вручную мерцающими нитями. Она всегда красила губы красной помадой, а в волосах у нее торчали розовые бигуди. Зубы у нее были неровные, пожелтевшие от чая. От папы пахло сигаретами, и он неизменно носил поло – либо белые, либо небесно-голубые, с безупречно выглаженным воротником. С ними – коричневые хаки и кожаный ремень. По дому он никогда не ходил в тапках, собирая пыль и волосы на свои вонючие белые носки, за что мама постоянно на него кричала. В доме пахло пропаренным рисом и костным бульоном. На плите всегда что-то кипело, на липких столешницах – мариновалось. И еще была Хлоя, моя близняшка, моя старшая сестра. Та, что на целых семь минут раньше появилась на свет, проложив мне дорогу, чтобы я могла родиться вслед за ней, жить в ее тени. С очаровательной улыбкой наготове она брала меня за влажную ладошку и вела туда, куда одна я бы ни за что не пошла.

Одно воспоминание горит особенно ярко.

Нам было три года, и мы остались дома одни, что, возможно, незаконно. Папа был на работе. Мама выбежала в магазин за маслом и соевым соусом. Обычно это занимало не больше десяти минут, а мы, хоть и были малышками, в свои три года уже могли о себе позаботиться. Наверное, потому что защищали друг друга.

Мы оказались в кладовке, загребая пухлыми ладошками рис. Меня завораживало происходящее, настоящее волшебство: твердые белые зернышки скользят между маленькими пальцами. Хруст, хруст, хруст. Вновь сжимаю кулак. Шероховатая пыль, остающаяся на моих крошечных овальных ногтях. В какой-то момент Хлоя вышла из комнаты, а я даже этого не заметила. Она просто исчезла.

К тому времени, как в замке щелкнул ключ, Хлои не было уже бог знает сколько. Я помню, как мама запаниковала, как стучали пластмассовые бигуди в ее волосах, пока она искала Хлою, как продукты рассыпались по полу. Я бегала за ней, искала, искала, искала, мои толстенькие влажные пальцы ног шлепали по гладкой кухонной плитке, по пыльным углам, по заляпанным коврам, а глаза все искали маленького человечка, похожего на меня как две капли воды. Мы заглянули в стиральную машину, в спальню, под столы, в шкаф, между диванных подушек. Хлои нигде не было.

Мама рыдала, крича на меня:

– Куда делась твоя сестра? Ты должна знать! Скажи сейчас же!

Говорят, у близнецов есть особая связь. Нечто вроде телепатии.

У нас с Хлоей ее не было. Мы выглядели одинаково, но всегда были разными. Хлоя ходила с улыбкой во весь рот, в волосах у нее вечно торчали сухие листья, потому что она любопытна от природы. А ее мысли и сердце оставались для меня полной загадкой. Я не знала, где Хлоя, куда она ушла. Мама этого не понимала – или не хотела понимать, – даже когда я мотала головой и плакала от бессилия.

В конце концов мы нашли ее. Она вылезла через окно и, почти голая, в одних трусиках, стояла по колено в грядке и выдергивала кусты томатов. Мама кинулась в сад, раскинув руки.

– Моя девочка, моя девочка, – плакала она.

Я стояла в дверях и смотрела на них. Помню, как мне было обидно. Плакала ведь я, а не Хлоя. Хлоя была счастлива, улыбалась своей широкой Хлоиной улыбкой, и смех перекатывался у нее в горле.

«Моя девочка, моя девочка».

Иногда мне казалось, что у мамы всегда был только один ребенок.

Потом я забралась в ванную и спряталась. Там меня приятно обволакивал теплый влажный воздух, не было окон. А значит, я была изолирована от внешнего мира. Ровный гул вентилятора, запахи хлорки и плесени – все это меня успокаивало. Я любила прятаться в шкафчике под раковиной, влезала между бутылками с чистящими средствами и рулонами туалетной бумаги, к влажной коже прилипал целлофан. Я сидела там, подтянув к груди острые коленки, и думала: «Интересно, мама испугается, когда заметит, что меня нет?»

Не испугалась.

Она даже не стала меня искать.

Нашла меня Хлоя. Она распахнула дверцы шкафчика, и внутрь пролился теплый свет из ванной. Когда она улыбнулась, мне показалось, что она меня видит – по-настоящему видит – и что хотя бы моя сестра – единственная на свете – обо мне заботится. Она сунула мне под нос тарелку со спелыми дольками манго. Под ногтями у нее еще темнела засохшая земля.

«Мама мне дала. Будешь со мной, Джу-Джу?»

Не дожидаясь ответа, она вытащила из шкафчика рулоны туалетной бумаги. Когда места стало достаточно для двоих, она проскользнула внутрь и закрыла дверцы. Мы сидели вместе в темноте и ели манго. Ее пухлая ножка касалась моей. И было так спокойно…

Вот такую Хлою я хочу помнить.

Ту Хлою, которая, я надеюсь, все еще живет где-то за маской из соцсетей.

Ту Хлою, которой я так отчаянно хотела стать.

Над головой гудит объявление:

– До прибытия тридцать минут.

За окном пасмурно, уже одиннадцатый час. Я вытираю запотевшее стекло, счищаю иней и всматриваюсь в холодную ночь. Полоса ярких огней города мигает на фоне темного беззвездного неба.

Через полчаса я буду в Нью-Йорке.

Через час – у ее двери.

Может быть, добравшись, я увижу ее в саду – живую, невредимую. Она будет копаться в земле и беззаботно улыбаться.

6

Хлоя живет на Манхэттене, в квартире с видом на Гудзон. Сада у нее точно нет.

Ледяной ветер хлещет по лицу, пока я стою, задрав голову, и завороженно разглядываю высотку. Как кружится голова! Как моя сестра, с которой мы спали на одной кровати и вместе плескались в ванной, может жить настолько другой жизнью?

В ее дом можно попасть только по электронному ключу, которого у меня нет. Кода от домофона у меня тоже нет. Уже поздно, никто не входит и не выходит. Я неловко топчусь у двери в своей мешковатой толстовке и куртке, рюкзак оттягивает плечи. Каждый выдох превращается в белое облачко. Я шмыгаю носом.

Где-то вдалеке что-то шуршит, копается в черных мусорных мешках и сплющенных картонных коробках у тротуара.

Показывается морда. Маленькие черные глазки. Крыса. Господи, какая же она огромная. Настоящий мутант размером с мою руку. Она смотрит на меня с почти человеческим безутешным выражением, а ее невозможно толстое брюхо трется о мостовую. Судя по размерам, эта тварь питается лучше меня, пожирая объедки, которые выбрасывают богатые нью-йоркцы, пока я перебиваюсь украденными в магазине сэндвичами. И, словно миру мало моих унижений, у меня урчит в животе, и крыса в испуге удирает.

Я тру лоб рукавом и устало вздыхаю. Что я вообще делаю? Невероятно. Я приехала в Нью-Йорк только затем, чтобы стоять у двери Хлои и завидовать крысе? С сестрой наверняка все в порядке. Может, просто случилась паническая атака, она машинально позвонила мне, а я напридумывала себе всякого. Если бы что-то действительно было не так, кто-нибудь из сотен друзей, раскиданных по сети, уже бы заметил это.

Да и приемные родители у нее заботливые, как в сказке: лето в Хэмптонсе, рождественские открытки, на которых они всей семьей фотографируются в одинаковых красных кашемировых кардиганах, телефонные звонки с обязательным «люблю тебя». Они бы удостоверились, что с Хлоей все в порядке.

Зачем я вообще приехала?

БАМ! БАМ! БАМ!

Я подпрыгиваю.

Резкий свет бьет в глаза. Сердце колотится, я вскидываю руки к лицу, заслоняясь от луча. Свет гаснет, и я осторожно смотрю в ту сторону сквозь пальцы.

Меня разглядывает мужчина. Он открывает дверь, внимательно разглядывает меня, в его глазах плещется подозрение. У него узкие усталые глаза. На нем безупречно белая рубашка и бордовый галстук. Над карманом поблескивает отполированный бронзовый бейдж: «Рамос. Охрана».

– Мисс Ван Хейзен, что вы тут мерзнете? Заходите.

Он принял меня за Хлою.

Не знаю, почему меня это удивляет. Мы близнецы, и нас постоянно путают.

– Спасибо. Я, э-э… забыла брелок.

Я натянуто смеюсь.

Он не улыбается в ответ – лишь уголок губ мягко опускается вниз, складываясь в сочувственную гримасу.

Я резко разворачиваюсь и направляюсь прямо к лифтам. Если он еще хоть секунду будет смотреть на меня этими обеспокоенными «папиными» глазами, точно поймет, что я не Хлоя.

Я уже собираюсь нажать кнопку, как он вдруг кричит:

– Подождите!

Я замираю на месте, сердце колотится о ребра.

– Вам пришли посылки. Распишетесь?

Я выдыхаю, стараясь успокоиться, и оборачиваюсь.

– Конечно.

Голос срывается, но охранник ничего не говорит. Я как можно непринужденнее подхожу к стойке.

Он протягивает мне две коробки.

– Опять подарки от брендов?

– Эм… возможно.

Я быстро расписываюсь какими-то каракулями, надеясь, что он не заметит.

– В последнее время моя дочка все спрашивает: «Папа, папа, когда Хлоя снова подарит мне что-нибудь?» Она вас любит больше, чем Санту! – Он от души смеется.

Хлоя отдает его дочери свои вещи? Вполне в ее духе. Она же «подарила» мне дом. Интересно, она и про это сняла видео? «Раздаю свои подарки от брендов детям, которым не так повезло в жизни #осознанность #благотворительность».

– Я вам скажу, как только появится что-то интересное.

Он прикладывает руку к груди.

– Вы ангел, мисс Ван Хейзен. Настоящий ангел. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше.

Я натянуто улыбаюсь, беру посылки и спешу к лифтам, пока он не сказал еще чего-нибудь.

Он идет следом, почти рядом, тепло его тела чувствуется у меня за спиной. Почему он не оставит меня в покое? Он наклоняется и с улыбкой нажимает кнопку лифта.

Ох.

Я неловко посмеиваюсь, не привыкшая к такому вниманию. Надо ли дать ему чаевые?

Лифт звенит, и он придерживает для меня дверь.

– Спасибо, – бормочу я.

Он нажимает кнопку двадцать седьмого этажа и машет на прощанье.

– Спокойной ночи, мисс Ван Хейзен.

– И вам.

Двери закрываются, и он исчезает.

Лифт весь в золотых зеркалах и с такими же золотыми поручнями. Кроссовки утопают в мягком красном ковре. На табло сменяются цифры этажей. В ушах закладывает, пульс грохочет, все внутри сжимается.

7

Я стучу. Жду. Стучу снова.

Нет ответа.

Я прижимаюсь ухом к высокой деревянной двери.

– Хлоя?

Тишина.

Достаю телефон из заднего кармана, чтобы позвонить ей. Темный экран вспыхивает значком разряженной батареи.

– Черт.

Порывшись в сумке, я понимаю, что забыла зарядку. Просто прекрасно.

Чувствуя себя полной идиоткой, я без сил прислоняюсь к двери, опираясь тяжелыми коробками на ручку. Та вдруг поддается. Дверь распахивается.

Я падаю вперед, сильно ударившись бедром. Острая боль прошибает все тело. Шумно выдохнув, я сжимаю кулаки и с трудом поднимаюсь на ноги. Выплюнув пару ругательств, я кое-как беру себя в руки и смотрю на открывшийся вход в апартаменты.

Странно, что она оставила дверь незапертой. Хотя, может, и нет. В здании есть охрана. Здесь богачи живут свою роскошную жизнь. Она бы не стала беспокоиться, что к ней кто-то вломится. Как это только что сделала я.

Я поднимаю коробки и ставлю их у столика в прихожей.

– Хлоя?

Голос эхом разносится по квартире.

Я узнаю белые стены, диван, мерцающий городской пейзаж за окнами – все из ее видео. Однако видеть ее квартиру вживую странно. Будто попала на съемочную площадку. Кажется, что вот-вот появится камера и кто-нибудь скажет, что это обман. Попалась!

Квартира меньше, чем мне казалось. Деревянные полы, высокие окна, современное бездушное искусство. В вазе в виде бюста какого-то римского героя стоят розовые гвоздики. В фарфоровой миске для мелочей – ключи и кольцо с двумя синими камнями. Я беру его. Тяжелое – наверняка настоящее золото. Уже собираюсь положить обратно, но что-то меня останавливает. Может, холод металла на влажной ладони, а может, мысль о том, что эта вещица, вероятно, равнозначная по стоимости моей недельной зарплате, была для Хлои настолько незначительной, что она бросила ее рядом с ключами… Я не могу просто оставить его на месте.

Сжимая кольцо в кулаке, я прячу руку в карман худи и смотрю вглубь квартиры. В груди ноет зависть, не давая сделать шаг вперед. Я не могу не думать: а что, если бы первой родилась я? Если бы меня удочерили Ван Хейзены? Если бы это я стала известной? Если бы все это принадлежало мне? Красивая квартира, дорогие кольца, небрежно брошенные в миске…

– Я захожу.

Я прохожу внутрь и бросаю рюкзак на кухонную стойку.

– Это Джули, просто сообщаю, если ты здесь. Я беспокоилась после твоего звонка.

Проходя мимо выключателей, я зажигаю свет. Муха жужжит у самого уха.

В комнате давно не проветривали: воздух застоялся. Чувствуется слабый запах свечи Jo Malone справа от меня, но сквозь эту ароматическую пелену пробивается гниль. Пахнет пропавшими фруктами. Из кухни. Наверное, она забыла вынести мусор.

Я рыскаю по помещению, как ребенок, играющий в прятки. Заглядываю в спальню. В ванную. В гардероб – господи, под одежду выделена целая комната. Ряды дизайнерских сумок и обуви. Стеклянный столик для аксессуаров. Браслеты Cartier, Rolex, блестящие кольца и ожерелья. Есть даже что-то вроде холодильника – оказывается, это огромный отпариватель для одежды.

Не найдя Хлою, я возвращаюсь в гостиную. На мраморной столешнице – открытый флакон лекарства – «Элавил, 25 мг». Полупустой. На упаковке не написано, для чего он, только инструкция – принимать по одной таблетке перед сном – и предупреждение: «Держать подальше от детей». Наверное, что-то от тревожности – сейчас все инфлюенсеры жалуются на приступы тревоги. Я закручиваю крышку, чтобы таблетки не пылились.

И продолжаю осмотр. В какой-то момент я понимаю, что уже даже не ищу ее – просто изучаю квартиру, как потенциальный покупатель. Проверяю напор воды. Пробую индукционную плиту. Открываю холодильник – роскошный двойной Miele с диспенсером воды и льда. Внутри что-то странное: коробки с китайской едой, ряд банок La Croix с маракуйей и полупустые бутылки алкоголя. Ни одного свежего фрукта или хотя бы готового салата. А как же образ правильной девочки, пропагандирующей ЗОЖ?

Скорее всего, я просто завидую. Она живет в Нью-Йорке и может сбегать вниз в любую закусочную, если что-то нужно. Наверное, это даже экологично – не держать свежие продукты, чтобы они не портились.

Сделав глоток шардоне – жидкость обжигает горло, – я закрываю холодильник и иду к полке с продуктами. Цепляюсь за что-то носком кроссовок. Сердце ухает вниз, я теряю равновесие. В последний момент хватаюсь за оконную раму. Внизу – оживленные улицы, машины размером с лего. Перед глазами все плывет. Я выпрямляюсь, облегченно выдыхая.

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, обо что споткнулась.

И тогда я вижу ее.

Хлою.

8

Она лежит на полу за кухонным островом.

Кожа у нее синюшная, в пятнах, обвисшая, будто плохо держится на костях. Засохшая полоска слюны и какой-то дряни тянется из-под фиолетовых потрескавшихся губ по щеке и пятнами ложится на темный деревянный пол. Лицо и шея исчерчены красным, словно она царапала себя, пытаясь вскрыть кожу обломанными бирюзовыми ногтями. Волосы сбились в колтун, черные пряди упали на лицо. Глаза налиты кровью – стеклянные, пустые.

Я застываю. Ничего не чувствую. Ни биения сердца. Ни воздуха. Время полностью остановилось. Я даже не уверена, дышу ли. Хочу отвести взгляд, но не могу.

Мимо с жужжанием пролетает муха. И садится ей на кончик носа.

Меня словно выдергивают из оцепенения. Я сгибаюсь пополам, из меня будто выбивают дух. Из кишечника, из желудка к горлу подступает тошнота – едкая, обжигающая, влажная. Я бросаюсь в ванную, склоняюсь над унитазом, меня рвет, выворачивает наизнанку, пока из меня не начинают выходить одна только пена и желудочный сок. У меня нет сил даже смыть за собой. Я падаю навзничь, затылком укладываясь на мягкий коврик под ванной. Пот покрывает каждую клеточку кожи, каждую конечность. Меня трясет – мне одновременно и жарко, и холодно. Кончики пальцев на руках и ногах колет сотнями маленьких игл. Я не могу совладать с дыханием. Комната мигает, расплывается. Зрение то пропадает, то возвращается, по краям собираются темные пятна. Подо мной твердый пол, но кажется, будто земля ходит ходуном, швыряя меня из стороны в сторону. В какой-то момент я прижимаюсь к жесткой керамической стенке ванны, свернувшись, как младенец в утробе.

Я молюсь, чтобы дверь приоткрылась, чтобы Хлоя – каким-то чудом живая – вошла с тарелкой сочных кусочков манго в руке. Чтобы скользнула ко мне, убрала с лица мокрые от пота волосы, обняла, накормила, уверила, что все это просто дурацкая шутка. Что все в порядке.

Но дверь остается закрытой, и на меня обрушивается жестокая реальность.

Хлоя мертва.

Я несколько раз втягиваю кислый воздух, подтягиваю ноги, сажусь и пытаюсь собраться с мыслями.

Полиция. Да. На этот раз я должна вызвать полицию. Больше нет никаких оправданий.

Бояться нельзя. Это нужно Хлое.

Скользкими пальцами я хватаю телефон, включаю его. Батарея села. Черт.

Где-то у Хлои должна быть зарядка. Я подползаю к туалетному столику, начинаю искать. Ничего. Ну конечно. Кто будет держать зарядку в ванной?

Остается спальня. Но для этого нужно пройти через кухню. Снова увидеть… ее.

Мысли кружатся, образы мертвого тела Хлои жгут глаза.

Так. Перестань думать. Дыши. Дыши. Дыши!

Когда меня немного отпускает, я хватаюсь за раковину, чтобы подняться. Мокрые ладони скользят по гладкой поверхности. Медленно, опираясь о стену, я оставляю влажные отпечатки пальцев на узорчатых обоях. Плещу себе в лицо холодной водой. Поднимаю взгляд – на меня смотрят налитые кровью глаза Хлои, ее сухие, растрескавшиеся губы застыли в безмолвном крике, будто предупреждая меня о чем-то.

Я вскрикиваю и шарахаюсь от раковины.

Это всего лишь мое отражение. Я не включила свет, и кожа в полумраке казалась темной, синеватой. Какая нелепость – испугаться собственного лица. Напряжение чуть отпускает, вот и крошечная передышка.

Ладно. Соберись.

Я открываю дверь ванной и проскальзываю в спальню, не отрывая взгляда от стены и держась спиной к кухне. Нахожу провод на тумбочке, включаю телефон и ставлю заряжаться.

Установка автоматических обновлений: 0 %. Примерное время: 1 час 15 минут.

Я моргаю. Еще раз моргаю.

– Да вы издеваетесь! – Я вцепляюсь в волосы. – Вы, к чертям собачьим, серьезно?

Я утыкаюсь лицом в ее мягкую хлопковую подушку и кричу. Кричу, кричу и кричу, пока не кончаются силы.

Хочется плакать, но я не могу оставить Хлою там гнить. Надо немедленно связаться с властями. Если я найду ее телефон, смогу вызвать помощь с него.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – бормочу я себе под нос, обыскивая спальню, гостиную, надеясь, что телефон где угодно, только не с ней.

Безрезультатно.

Я отыскиваю взглядом кухню, и на глаза наворачиваются слезы.

Собрав всю волю в кулак, я делаю шаг к ней. Дышу ртом, не желая чувствовать запах разложения, зная, что меня опять вывернет. Смотрю только на гладкий белый потолок, на дорогие золотые бра, пока не подхожу туда, где лежит Хлоя, скрытая за кухонным островом.

Я приседаю рядом.

– Прости.

Ощупываю ее тело, ноги, карманы, поднимаюсь ладонью по подтянутому животу. Вот. Твердый пластик чехла. Телефон под ней. Я пытаюсь вытолкнуть его, но тело слишком тяжелое, телефон не достать.

Нужно ее перевернуть.

– Господи, пожалуйста. Пусть это закончится.

Я убежденная атеистка, но сейчас я готова молиться кому угодно.

– Прости, Хлоя. Помощь уже в пути.

Не знаю, зачем я говорю с ней так, будто она может меня услышать.

Собрав все силы, я толкаю ее в сторону. Она переворачивается, глухо падая на живот. Я хватаю устройство и бегу в ванную.

Сорок процентов заряда. Экран блокировки заливает поток уведомлений. Я со стоном смахиваю их, пытаясь вспомнить, как сделать экстренный вызов, и вдруг замечаю, что маленький замок вверху экрана уже открыт.

Мое лицо разблокировало телефон Хлои.

Может, Бог все-таки меня слышит.

Я провожу по экрану пальцем вверх, оставляя влажный след, и набираю «911».

Мне отвечают сразу:

– Служба 911, что у вас случилось?

– Моя сестра… она… кажется, она мертва.

– Мертва?

– Да. Нет. Мне не кажется. Она точно мертва. Уже день или два. Может, больше. Черт. Я не знаю. – Сердце колотится где-то в горле. – Просто, пожалуйста, пришлите кого-нибудь.

Она спрашивает адрес, и я называю его.

– Вы знаете причину смерти, мэм?

– Я-я не знаю. Я вошла в квартиру и нашла ее на полу.

Голос срывается. Из груди поднимаются рыдания.

– Я вас слышу. Я уже отправляю к вам бригаду. Вы можете отойти от тела? Выйти на свежий воздух?

– Д-да. Хорошо.

Я закрываю глаза и, пошатываясь, выхожу из ванной, опираясь на стены. Оказавшись за пределами квартиры, я сажусь на мягкий ковер в коридоре, у самой двери.

– Я снаружи.

– Спасательные службы скоро будут у вас. Держитесь. С вами все будет в порядке, если я прерву звонок, пока вы ждете? Или хотите остаться со мной на линии?

А что она будет делать? Ворковать надо мной, пока не приедет полиция? У нее, наверное, и без меня хватает работы.

Я качаю головой, хотя она этого не видит.

– Все нормально. Можете отключаться.

– Хорошо. Если у нас возникнут вопросы, мы перезвоним вам на этот номер. Пожалуйста, будьте осторожны.

Связь обрывается.

9

Я не собиралась копаться в ее телефоне. Честно.

Просто так получилось. Как естественный рефлекс. Мне даже неловко признавать, какая ужасная у меня зависимость от соцсетей. Мне тяжело существовать без экрана и мелькающих в ленте постов. Я не могу просто сидеть в тишине – мне нужен поток видео, чтобы заглушить лишние мысли. Социальные сети – величайший пожиратель времени, но в то же время это невыносимо притягательный способ сбежать от реальности.

Стоит только оторвать телефон от уха – яркое белое приложение звонков еще режет глаза, – как я перехожу на главный экран Хлои. Поток уведомлений не прекращается. Каждую секунду всплывает новый баннер. «Такой-то поставил лайк под твоим постом в Инстаграм». «Новые комментарии в ТикТок». «Кто-то отметил тебя на фото». Как Хлоя вообще выдерживает этот поток информации? У меня начинает болеть голова от переизбытка разного рода стимулов. Хотя, возможно, это потому, что я слишком привыкла к тишине. Когда я просыпаюсь, единственное, что меня беспокоит, – это будильник.

Я машинально открываю «ТикТок». Просто чтобы собраться с мыслями, отвлечься от образа Хлои. После пережитого, наверное, я могу рассчитывать на заслуженный отдых.

«ТикТок» – мой спасательный круг, потому что видео там подбираются алгоритмами (хотя и чересчур навязчивыми). В мою ленту попадают забавные истории или пранки, участники которых калечатся или издеваются друг над другом, короткие ролики, которые в обычной ситуации рассмешили бы меня. Но если «ТикТок» Хлои что-то и говорит о ней, так это то, что она скучная. Ее подборка состоит из видео, дублирующих ее собственный лайфстайл-контент. Иногда выскакивает какой-нибудь псевдотерапевт из «ТикТока», читающий лекции о том, как справляться с чувством вины, депрессией или какими-нибудь родительско-детскими комплексами привязанности. Хоть плачь от безысходности. Мне нужно разгрузить мозг, а не исцелить своего внутреннего ребенка.

Я переключаюсь на «Инстаграм». И первое, что вижу, – график с количеством новых подписчиков, комментариев и лайков. Хотя последний пост был две недели назад, цифры все равно упираются в сотню по всем показателям. Страшная картина. Столько людей, столько внимания – и никто не знает, что она мертва.

Может, это жестоко с моей стороны, но я не могу не подумать: что будет с деньгами, которые ей обещали за рекламу, теперь, когда она выбыла из игры? Ей просто не заплатят? Это же абсурд. Ее последний пост набрал – я открываю аналитику – больше трех миллионов просмотров. Даже если она мертва, бренд все равно должен выплатить деньги. Не то чтобы у мегакорпораций их мало.

Из чистого любопытства я захожу на страничку чатов. Столько синих галочек! Сообщения – от других инфлюенсеров, певцов, моделей, журналов до настоящих звезд.

Я открываю вкладку с запросами – она грузится несколько секунд.

Тысячи – и я не преувеличиваю, тысячи – сообщений от подписчиков, которые отчаянно пытаются привлечь внимание своего кумира, пишут, как любят ее, как она их вдохновляет. Несколько сотен – от мужчин, предлагающих посмотреть на их член и отправляющих фото в любом случае (к счастью, приложение их размывает). Есть даже угрозы смерти, расписанные с ужасающими подробностями (и к тому же странно изобретательные). Немало мелких инфлюенсеров, пытающихся пробиться к ней в личку. Сотни брендов, предлагающих сотрудничество.

Не удержавшись, я захожу в ее почту. Входящие – больше двух тысяч непрочитанных, в основном спам. Перехожу в боковое меню и нахожу второй аккаунт для отсортированной переписки. Всего пять непрочитанных. Остальное аккуратно разложено по папкам. Какой порядок.

Последнее письмо – от Kare Kosmetics, трехдневной давности. Тема: СЧЕТ за январь.

Ужасно хочется его открыть.

Что я и делаю.

«Привет, Хлоя!

Нам очень понравился твой последний пост и рилс. Спасибо, что подтвердила аналитику. Как всегда, впечатляющие охваты и универсальный подход. В соответствии с контрактом, выставленный счет оплачен в конце месяца. Подробности во вложении.

Будем рады продолжить сотрудничество в следующем месяце.

Не терпится увидеть, что ты придумаешь!»

Не успев опомниться, я открываю прикрепленный файл.

Глаза сразу цепляются за «ИТОГО». Я прикрываю рот рукой.

И увеличиваю картинку на экране. Мне не мерещится. Цифра настоящая.

За один инстаграм-рилс/кросс-пост в «ТикТоке» и два обычных поста за четыре недели Хлоя получила 45 000 долларов.

Сорок. Пять. Тысяч. Долларов.

Что. Это. Вообще. За. Хрень?

Я за год едва зарабатываю столько, а она – за пару постов о какой-то дурацкой маске для лица?

Как это вообще возможно?

Все внутри сводит от зависти. Меня так сильно выворачивает от этой несправедливости, что хочется что-нибудь сломать.

К черту ее личную жизнь. Она все равно мертва. Я листаю другие письма, открываю все вложения.

За несколько минут я просматриваю около двадцати счетов и не вижу ни одного платежа меньше десяти тысяч. За месяц Хлоя заработала больше ста тысяч долларов на рекламе. И это даже без учета ее Ютуб-канала, который наверняка приносит тысячи за каждое видео.

Неудивительно, что она купила мне тот дом на окраине, как будто это пустяк. Потому что для нее это действительно мелочь. Я как-то смотрела его стоимость: он продавался за 272 000 долларов. Столько она зарабатывает за пару-тройку месяцев. И кто знает, сколько еще она получила за десятки рекламных интеграций, добавленных в то часовое видео с хештегом #ЭМОЦИОНАЛЬНО.

Вообще-то… теперь я могу это выяснить.

Я захожу в ее Ютуб-аналитику, прокручиваю на три года назад и нажимаю «Общий доход». Пятьдесят семь тысяч. Ладно, не так много, как я думала, за двадцать миллионов просмотров. Стоп. Что за бред я несу? Ее доход от одного жалкого видео, в котором она выставила меня бедной родственницей, больше моей годовой зарплаты. И даже не поделилась со мной! Где справедливость?

Я вспоминаю, что в середине видео была реклама приложения Mansion-Scapes.

«С Mansion-Scapes вы можете построить собственный дом, как Джули, создать мебель по своему вкусу и приглашать гостей, решая увлекательные головоломки! Начните игру с тридцатью бесплатными Mansion Coins, используя код Chloe30. Спасибо Mansion-Scapes за помощь в создании этого видео».

Я ищу в ее почте «Mansion-Scapes». Нахожу счет трехлетней давности. Координатор по работе с инфлюенсерами рассыпается в похвалах, описывая успех публикации. Более двадцати тысяч человек скачали Mansion-Scapes и активировали ее код.

Сумма в счете ошеломляет – 125 000 долларов: 75 000 базовой оплаты и еще «скромные» 50 000 бонуса за достижение целевого числа скачиваний.

Я в шоке. И вынуждена отвести взгляд от экрана, чтобы переварить это.

Как можно зарабатывать такие деньги на одном видео? А после прочтения переписки, в которой Хлоя предлагала компаниям этот ролик, мне становится только хуже.

«В соответствии с приложенным анализом вкладки „В тренде“ на „Ютуб“, благотворительный контент привлекает широкую аудиторию, включая пользователей в возрасте от 8 до 20 лет, которые с наибольшей вероятностью скачивают игровые приложения. В этот раз я несколько отошла от обычного направления моего контента, однако уверена, что жизнь Джули, представителя нижних слоев среднего класса, окажется близкой более широкой аудитории и вызовет положительный отклик. Я была бы рада обсудить возможность увеличения моего вознаграждения с учетом личных вложений, которые потребуются для создания видео такого масштаба.

С уважением,

Хлоя В.».

Ну вот и она. Правда.

Я была всего лишь материалом для видео. Реквизитом для рекламы. Я ничего не значила. Просто пешка.

И я будто рассыпаюсь на части.

Я плачу – не из-за смерти Хлои. Я плачу из-за того, чего лишилась. Скорблю по той версии себя, которой могла бы стать.

Я вспоминаю, с какой благодарностью отнеслась к тому, что Хлоя меня нашла, как я заблуждалась, когда она всего лишь хотела меня использовать. Как она называла меня детским прозвищем – Джу-Джу, прекрасно зная, как это на меня подействует. Интересно, смеялась ли она про себя, когда произносила это, называя меня поросенком и глядя, как я расцветаю от благодарности? Я скорблю о том, как переживала за нее, когда она позвонила. Я потратила на нее столько времени и сил, которые уже никогда не верну. И ради чего? Чтобы узнать, что ей было все равно? И только? Что я была всего лишь жалким представителем низшего класса, которого она скормила своим зрителям? Что это вообще за извращенный поворот событий?

Во мне в каждой мышце тела копится чистая ненависть, горячая и ядовитая. Хочется ворваться в ее квартиру и разнести все до основания. Разрезать каждую дизайнерскую сумку, смыть всю ее косметику в этот абсурдный унитаз Toto с подогревом сиденья и биде. Она ничего этого не заслуживает – ни своих вещей и богатства, ни моего сочувствия и сострадания. Она отвратительная и гадкая, эгоистичная и нарциссичная по своей сути. Мне противно считать ее сестрой, мне даже претит иметь о ней теплые воспоминания.

Я рыдаю и кричу, громко, не сдерживаясь. В коридоре открываются двери. Соседи смотрят на меня с ужасом и тревогой. Мне все равно. Крик вырывается из самой груди, глухо, надрывно.

Чья-то рука хватает меня за плечо. Я вздрагиваю.

Это Рамос. За ним – полицейский и двое парамедиков с носилками.

С носилками, на которые скоро положат Хлою.

10

Меня трясет от икоты, глаза опухшие и мокрые. Я поворачиваюсь к любопытным соседям в шелковых халатах. Один из них держит телефон, направив камеру на меня.

– С вами все в порядке? – Рамос склоняет голову, нахмурившись.

– Д-да, – бормочу я, задыхаясь.

– Тело находится внутри? – спрашивает один из парамедиков.

Я киваю, грызя ногти.

Пока парамедики заходят с носилками, полицейская отводит меня в сторону. Хорошо, что это женщина, – с ней спокойнее. Я рассказываю правду. Ту ее часть, которую им нужно знать: я вошла в квартиру, увидела тело своей близняшки, позвонила.

Она делает записи в блокноте, время от времени бросая на меня странные взгляды. В ее глазах мелькает искра – острая, почти обвиняющая. Мне становится не по себе. Она думает, что я причастна к смерти Хлои? Сердце бьется раненой птицей, я сжимаю и разжимаю вспотевшие ладони в кармане худи, нащупывая кольцо Хлои.

– Вы знаете, как она умерла? – спрашивает сотрудница полиции.

Я пожимаю плечами. Слежу за движениями ее ручки. Она снова смотрит на меня. Мне хочется провалиться сквозь пол.

К нам подходит парамедик, показывая флакон с «Элавилом».

– Узнаете?

Я видела его на столешнице, поэтому киваю. Но зачем он спрашивает? Он думает, Хлоя выпила слишком много этого лекарства? У нее передозировка?

– Это ваши таблетки?

Мысль о возможной причине ее смерти так накрывает меня, что я киваю, ни о чем не думая. Когда я понимаю, что именно он спросил, уже поздно – он переходит к следующему вопросу.

– У вашей сестры были проблемы с употреблением различных веществ?

Хлоя и зависимость – это не укладывается у меня в голове. Она всегда показывала себя «правильной девочкой», пропагандировала имбирные шоты и сельдерейный сок, рассказывала, как «восстановить микробиом кишечника». Но соцсети – это ведь искусственная искренность, тщательно выстроенный образ для публики.

Я вспоминаю холодильник, бутылки алкоголя. Неужели? У нее были проблемы со спиртным или наркотиками?

Эта мысль бьет под дых. Я думала, у нее идеальная жизнь, а на самом деле мы обе были несчастны – просто по-разному.

– Не знаю, – говорю я. – Она хорошо умела все скрывать. У нее… ну… передозировка или что?

– Не могу сказать наверняка. Передозировка ТЦА встречается не так часто, – он встряхивает флакон. – Только если у нее было какое-то заболевание, повышающее риск судорог.

– Судорог?

Слово так резко и сильно обрушивается на меня, ребра будто стягивают корсетом.

– В дыхательных путях была пена. Это нетипично для передозировки ТЦА, если только не было судорог.

Я обнимаю себя, пытаясь унять дрожь. Вспоминаю ее звонок – хрипы, захлебывающийся звук.

– Вы не знаете, была ли у вашей сестры эпилепсия или проблемы с сердцем?

– Может быть. Я не знаю.

Голос Хлои вспарывает мне сознание. «Ошибка». Она случайно приняла слишком много таблеток? Или собиралась это сделать, но потом передумала? Если так, почему не позвонила в 911? Она сказала: «Прости». Я точно это слышала. За что она извинялась?

Парамедик, сотрудница полиции и Рамос – все смотрят на меня. Кто-то, видимо, задал вопрос, но я не услышала – запуталась в мыслях.

Я собираюсь извиниться, но парамедик говорит:

– Вижу, у вас шок. Дадим вам минутку прийти в себя. Вы знаете, где ее документы? Нам нужно составить отчет.

– Н-нав… наверное, в квартире.

– На столе был рюкзак. Ее вещи там?

Он говорит о моем рюкзаке.

О моих документах.

Мир на несколько секунд замирает, что-то застревает у меня в горле.

– Мисс Ван Хейзен? – Рамос машет рукой перед моими глазами, его голос отдается по коридору эхом.

Мисс Ван Хейзен.

В голову проскальзывает нелепая мысль.

Совершенно неправильная и в то же время такая соблазнительная, как ярко-красное устройство пожарной сигнализации, за ручку которого нестерпимо хочется дернуть.

Будто в замедленной съемке я поворачиваюсь в сторону ее квартиры – роскошные полы, безупречные диваны, дорогие украшения. Разве справедливо, чтобы жизнь Хлои просто исчезла? Превратилась в воспоминание, когда столько людей готовы убить за ее место?

Если я уйду отсюда сегодня как Джули, у меня не будет ничего. Гниющий дом. Тупиковая работа в «Суперфудс». Пустой банковский счет. Никакого будущего. Никаких друзей. Никакой семьи, кроме тети и кузена, которым я никогда не была нужна. У меня даже не будет сестры-стервы, на которую можно злиться.

У Хлои есть все. Было все. Я мечтала о такой жизни, как у нее, с ума сходила, наблюдая за ней в соцсетях. Все это слишком ценно, чтобы просто исчезнуть, раствориться в ничто. На ее месте я могла бы столько всего сделать. Намного больше, чем сделала она. Я могла бы взять все, что у нее было, и сделать мир лучше – отдать ее деньги нуждающимся, запускать благотворительные сборы, помогать людям. И не ради какого-то глупого видео.

Я ведь заслуживаю этого, правда? У Хлои было все, а у меня – ничего. Разве это не карма, которая прямо сейчас поворачивается ко мне светлой стороной? Возмещение за все мои страдания в виде новой роскошной жизни инфлюенсера? Я ведь этого не просила.

Мир просто вложил кусочки мозаики в мои ладони, соблазняя сложить их в цельную картину. Кто знает, может, последнее «прости» Хлои, ее последний подарок дорогой сестре – это ее жизнь.

Она бы хотела этого для меня. Ради семьи. Наверняка.

Да, абсолютно точно.

– Мисс Ван Хейзен? – снова говорит Рамос.

Это, по сути, его вина. Его слова все и решают.

В легких едва хватает воздуха. Когда я отвечаю, сердце колотится так, будто правда сейчас сама собой вырвется наружу… А я тем временем беззастенчиво лгу:

– Д-думаю, да. Она всегда держит кошелек в переднем кармане.

Сотрудница полиции не задает лишних вопросов. Заходит внутрь, возвращается с кошельком и просит подтвердить, ее ли это удостоверение.

– Джули Чан?

Я киваю. В шее что-то хрустит, словно каждый позвонок сгибается и ломается.

Она переводит взгляд с фотографии на удостоверении на меня. Понимает, что я лгу?

Я знаю, что обычно Хлоя выглядит более собранной, но по сравнению с трупом я, наверное, выгляжу нормально… правда?

Я прикусываю губу. Еще не поздно. Я могу все отыграть назад. Сказать, что запуталась, что я – Джули, а она – Хлоя. Я не обязана идти этим путем.

Я могу остановиться, пока все не вышло из-под контроля.

– А вы… – начинает сотрудница полиции.

Надо просто сказать правду. Сейчас. Пока она не поймала меня на лжи.

– Вы Хлоя Ван Хейзен, верно? Может, мне не стоит этого говорить, но, – она неловко усмехается, – я смотрю ваши видео еще с колледжа.

Я стискиваю зубы, удерживая на месте готовую отвиснуть челюсть. Вот почему она все время на меня поглядывала. Не из профессионального интереса. Она фанатка.

Ее глаза сияют так, словно она встретилась лицом к лицу со своим кумиром на автограф-сессии. Будто за стеной не лежит настоящий труп.

– Мне всегда было интересно, почему вы так скрываете свою сестру-близнеца, но теперь понимаю. Если бы моя сестра проходила через такое, я бы тоже не хотела, чтобы она была на виду.

– О, – только и могу выдавить я.

Она закрывает глаза и качает головой.

– Простите. Это было совершенно непрофессионально. Не знаю, что на меня нашло. Я просто… очень вам сочувствую.

Я не понимаю, как это вообще осмыслить. Что, черт возьми, происходит?

– Я знаю, что вы скорбите, но мне нужно составить протокол, чтобы все было оформлено как следует. Могу я задать вам еще несколько вопросов?

– Д-да, конечно.

Сердце бьется где-то в горле. Голос в глубине души кричит: «Скажи правду!» Но как я могу сообщить этой полицейской, что ее интернет-идол и есть тот самый труп на полу? Как признаться во лжи, не подставив себя?

Что, если она схватит наручники, арестует меня и утащит в участок за подмену личности?

Но эта женщина явно ко мне – то есть к Хлое – расположена. Она уже подсознательно готова верить человеку с лицом моей сестры. Может быть… может быть, я смогу обратить это в свою пользу, не превращая все вокруг в хаос.

– Похоже, ваша сестра находится здесь уже какое-то время, – говорит она. – Почему вы не позвонили раньше? Вас не было дома?

Я сглатываю. Что бы сказала Хлоя? Чем бы она занималась?

– Я… я решила отключиться, побыть наедине с собой.

Полицейская кивает.

– Да, я заметила.

По спине ручейками стекает пот.

– И я, эм… воспользовалась этим временем, чтобы уехать из города. Отдохнуть от… всего стресса. Поэтому сестра присматривала за домом.

Я не могу заставить себя произнести «Джули» вслух. Это кажется неправильным.

– Вы ездили в семейный дом в Хэмптонсе?

Черт. Эта полицейская – настоящая фанатка. Она, должно быть, смотрела все летние влоги Хлои. Она сама выстраивает мою легенду, даже не осознавая этого.

Я могу опереться на то, во что она уже верит.

Это не просто удача. Это чудо.

Я киваю.

Она делает пометку в блокноте.

– У вас есть подтверждение поездки, на случай если нам понадобится это проверить?

– Эм… – Черт… Думай. Думай. Думай! – Я взяла такси. Заплатила наличными. Не хотела, чтобы мое местоположение случайно утекло в сеть.

Она вздыхает.

– Понимаю. Вы бы удивились, узнав, как часто мы выезжаем на вызовы из-за фанатов, заявляющихся к знаменитостям домой, или из-за ложных вызовов спецназа на адреса стримеров. Сейчас полно этих… ненормальных безумцев. Сочувствую, что вам приходится с этим сталкиваться. Кто-нибудь может подтвердить, что вы были в Хэмптонсе?

– Н-нет. Я поехала туда, чтобы побыть в тишине, отдохнуть от всего в одиночестве.

От этого допроса меня начинает трясти. И следующие слова вырываются сами собой:

– Я под подозрением?

– Я просто выполняю свою работу. Большинство этих вопросов – стандартная процедура.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Если только нет признаков насильственной смерти.

У меня расширяются глаза.

– Насильственной смерти? Разве это не передозировка?

– Поскольку вы не знали о какой-либо зависимости или проблемах с наркотиками, нам, возможно, придется провести вскрытие, чтобы это подтвердить.

Черт. Вскрытие делать нельзя. А вдруг выяснится, что это на самом деле Хлоя? И что тогда будет со мной?

– Не хочу вас пугать, я не говорю, что здесь есть преступный умысел, – продолжает она. – Мы просто хотим убедиться…

– Я соврала!

– Простите?

– Я… – У меня перехватывает горло. Меня так накрывает, что я всхлипываю, заикаясь. – Я соврала. У нее действительно были проблемы с наркотиками.

Что я вообще несу? Что я делаю? Но остановиться уже не могу. Я отчаянно пытаюсь замести следы. Я не хочу попасть в неприятности.

– Я привыкла ее прикрывать и… соврала по привычке. Простите.

Слезы текут по щекам, капают с подбородка тяжелыми каплями. Я не понимаю, от чего именно – от горя из-за смерти сестры, от страха разоблачения или от вины за то, что я так стремительно шагаю по этому пути лжи. Наверное, от всего сразу. В этом приступе паники первая ложь словно что-то сломала внутри меня, сорвала шлюзы. Меня подхватило течением, и сейчас я уже не могу выбраться.

– В последнее время у нее были серьезные проблемы. Ее поймали на краже на работе, ее могут уволить, у нее нет ни поддержки, ни семьи. И однажды она сказала, что еще в школе к ней домой вызывали полицию, потому что она была склонна к суициду.

Полицейская записывает каждое слово. Я прерываюсь на сбивчивые всхлипы. Целая история одной проблемной девочки. Образец отклонения от нормы. И все это – правда. Может, поэтому слова так легко слетают с губ. Быстро, без раздумий. Может, я давно хотела выговориться, просто ждала, чтобы кто-то спросил. Чтобы кто-то выслушал.

– Я видела, что она потеряна, безнадежна, в глубокой депрессии, будто просто плывет по течению. Я думала, если дам ей где-то пожить, ей станет лучше. Но я не подумала… Забыла про свои лекарства, и теперь она мертва! – Я снова вскрикиваю. – Я так виновата! Что мне делать? Я все испортила! Я все, к чертям, испортила!

Я действительно отравляю всех своим существованием. Почему я все время вру? Что со мной не так?

Горло сжимается. Воздух с трудом проходит в легкие. Кончики пальцев покалывает. В глазах вспыхивают искры.

– Все в порядке, – сотрудница полиции кладет руку мне на спину. – Дышите. Не нужно больше ничего говорить. Все ясно.

Я всматриваюсь в ее лицо. Когда ловлю ее взгляд – влажный, полный сочувствия, – я понимаю, что мне все сошло с рук. Она приняла мои слова за правду, проглотила их без остатка.

Она верит мне.

Она верит, что я – Хлоя.

Кольцо, которое я все это время сжимала в кулаке, нагрелось от тепла моей ладони. Я надеваю его на указательный палец. Оно скользит легко, без сопротивления, будто всегда принадлежало мне.

– У вас есть кто-то, с кем вы можете остаться сегодня, чтобы не быть одной?

– Родители.

Слова выходят сами собой, без запинки. Будто душа Хлои вселилась в меня, потянула за мышцы лица, подействовала на голосовые связки.

Парамедики выходят с носилками. На них – Хлоя, тело накрыто, лица не видно. Ее уносят. Она исчезает за дверями лифта. Вот и все. Ее больше нет.

Полицейская остается, тихо говорит, что ей нужно переписать данные с удостоверения личности. Дата рождения, адрес, все остальное.

Она доводит историю Джули Чан до конца.

И кладет начало моей.

11

На ночь я снимаю номер в отеле.

Как в тумане, принимаю душ. Горячая вода бьет по голой коже, струи стекают по бедрам, пар поднимается вверх. Шампунь пахнет персиком и грушей Бартлетт. Запах пропитывает волосы и кожу, становится приторным, тошнотворно сладким, как переспелый фрукт. Почти гнилой. Как… тело Хлои.

Я резко сжимаю губы, задерживаю дыхание, но запах уже проник в нос, спустился в горло, начал обволакивать все изнутри, как густой сироп. Меня выворачивает, я в панике смываю шампунь. Из-за моих поспешных действий пена стекает по лбу и попадает под тонкую кожу века, в глаз, жжет, щиплет. Я брызгаю водой, тру раздраженную кожу. Но ничего не проходит. Ни жжение, ни запах.

Запах Хлои.

Хлоя. Хлоя. Хлоя.

Я вываливаюсь из душа, с пеной в волосах, заворачиваюсь в полотенце. Стою, дрожа, как мокрая собака, прокручивая в голове все свои ужасные слова, произнесенные за последние часы.

Моя сестра умерла, моей близняшки больше нет, и все же…

Я украла ее жизнь.

Заняла ее место.

Забрала все, что ей принадлежало.

Кольцо, которое я надела раньше, вдруг кажется слишком тугим, слишком горячим – напоминание о моем преступлении, обжигающее доказательство моей жестокости. Я срываю его с пальца и бросаю в сторону. Оно со звоном прыгает по плитке куда-то в сторону, куда именно – я не вижу.

Почему я решила, что мне это сойдет с рук? Обмануть не слишком сообразительную сотрудницу полиции – одно дело. Но обмануть весь мир? Люди, которые знают Хлою, обязательно меня разоблачат.

Ван Хейзены.

А если они поймут, что я не их дочь? Если обратятся в полицию? Меня посадят? В штате Нью-Йорк есть смертная казнь?

И Хлоя. Даже если она меня использовала, даже если ей было на меня наплевать, она все равно была моей сестрой. Родной кровью. Как я могла поступить так? Какой ужас. Какая глупость.

Что со мной, черт возьми, не так?

О боже. О боже. О боже.

Я забираюсь в кровать, мокрые волосы сохнут на белых простынях. Сворачиваюсь клубком, рыдаю – одна, до ужаса напуганная. Я молюсь, чтобы все это оказалось кошмаром. Чтобы я уснула, проснулась и все было как прежде. Хлоя жива, и я не скрываю ее смерть.

Не знаю, сколько я плачу, прежде чем проваливаюсь в сон, измотанная всем произошедшим.

* * *

Меня будит пронзительный звук уведомлений. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Звонок.

Мой – то есть Хлои – телефон соскальзывает с тумбочки и с глухим стуком падает на пол.

Я смотрю на экран. Кто-то пытается дозвониться до Хлои. Я натягиваю подушку на голову, пытаясь заглушить раздражитель. Один вызов обрывается – начинается следующий. И так без передышки.

А что, если Хлоя всегда отвечает этому человеку? Я должна ответить. Если нет, они поймут, что что-то не так.

Я резко выпрямляюсь, хватаю телефон, щурюсь от яркого экрана. 9:04 утра. Робкий луч света пробивается между плотными шторами, ложась белой полосой на стену.

Я игнорирую все уведомления из соцсетей и открываю сообщения. Все они – от некой Фионы. Она получала копии писем, которые Хлоя отправляла брендам. Похоже, Фиона – ее менеджер или ассистентка.

Я открываю переписку.

«7:08: Привет, Хлоя! Надеюсь, пилатес проходит отлично. Я знаю, ты просила не беспокоить тебя, пока ты отдыхаешь, если только это не что-то важное. Но это действительно требует твоего внимания».

Значит, Хлоя и правда взяла отпуск. Интересно, кто, черт возьми, ходит на пилатес в семь утра?

«7:09: Видео с тобой разлетается на том сабреддите, FauxMoi, где сплошные сплетни. Ты уже потеряла 10 тысяч подписчиков в «Инсте»!!! Но есть и хорошие новости: ты достаточно популярна, чтобы попасть на FauxMoi!!!!»

Я хмурюсь. Какое еще видео?

«7:35: Хлоя?»

«8:01: Видео набирает обороты. Его уже выложили в «ТикТок» и «Инсту». Я пыталась связаться с твоим соседом, чтобы он его удалил. Перезвони мне! Это срочно!!!»

«Соседом»? И тут до меня доходит.

Какой-то парень снимал меня, когда у меня была истерика, вчера, в коридоре.

На телефоне Хлои нет приложения Reddit, поэтому я захожу в App Store и скачиваю его. Система распознавания снова использует мое лицо для разблокировки, и это по-прежнему кажется мне диким.

Пока приложение загружается, я продолжаю читать переписку.

«8:55: Заехала к тебе, открыла запасным ключом, когда ты не ответила. Там, кстати, воняет ужасно. Я уже вызвала тебе клининг, можешь не благодарить. Позвонила в студию пилатеса – сказали, ты не пришла. С тобой все в порядке? Перезвони».

Раз у нее есть запасной ключ, они, должно быть, близки. Это плохо. А если она узнает правду?

«9:00: Это не смешно, Хлоя».

«9:00: Перезвони».

«9:00: Ты вообще жива?»

«9:04: Я только что говорила с администратором. Он сказал, что твоя близняшка умерла у тебя в квартире? ЧТО ЗА ХРЕНЬ? Я думала, ты с ней не общаешься, потому что она лузер. Какого черта она делала у тебя дома? Перезвони!!!»

«9:04: ЕСЛИ это правда, дай знать».

«9:04: Мы можем это использовать».

«9:05: Хлоя?»

Когда я дочитываю последнее сообщение, сердце колотится как бешеное.

Из горла вдруг вырывается смех. Именно смех – из всех возможных реакций. «Потому что она лузер». Я не удивлена. Сообщения Фионы лишь подтверждают: Хлое было на меня наплевать. Всегда.

Я захожу на Reddit и вхожу в свой аккаунт. Видео опубликовано на главной странице FauxMoi. На экране я, свернувшаяся в клубок на мягком ковре в коридоре.

«Хлоя Ван Хейзен устраивает истерику в Нью-Йорке».

Я сглатываю и нажимаю «Пуск». Сначала съемка идет издалека, потом камера медленно приближается. У меня припадок. Будто я под наркотиками. Да, я не забыла, как плакала и кричала, но совсем не помню, чтобы колотила кулаками по полу, билась головой о стену, металась, как ребенок. Видео длится пять минут, но я останавливаю его на тридцать восьмой секунде: мне становится стыдно. Перехожу к комментариям.

«Хлоя – довольно крупный инфлюенсер. Я еще в школе смотрела ее бьюти-уроки. Что с ней, черт возьми, случилось?»

В ответах:

«Чувство вседозволенности – тот еще наркотик».

«Разве она не строила образ правильной девочки?»

«А кто-то удивился? Только идиот поверит хоть одному слову этих блогеров. Они не что иное, как паразиты общества. Настоящие торговцы воздухом».

«Они ***».

Дыхание сбивается, становится прерывистым, рваным, пока я читаю и раскрываю каждую ветку злобных комментариев. В этом есть что-то затягивающее – видеть, что люди думают обо мне, читать каждое жестокое слово, каждую полную ненависти фразу. Я уже собираюсь ответить одному из пользователей, пальцы зудят от желания отомстить, все объяснить, когда снова звонит Фиона.

12

Я с тихим вскриком роняю телефон.

На экране вызова в полутемном гостиничном номере мигает имя помощницы Хлои.

Ответить?

Надо бы… Хотя бы чтобы прояснить ситуацию.

А если отвечу, и она поймет, что я не Хлоя?

Но ведь отсутствие реакции вызовет еще больше подозрений?

Я бросаюсь к телефону и принимаю вызов, прежде чем окончательно запутаться в собственных мыслях.

– А-алло?

– Какого черта? – Ее визгливый голос врезается прямо в ухо. Я вздрагиваю и убавляю громкость. – Ты чего так долго? Я же сказала, это срочно. Нам нужно сделать заявление. Это правда из-за того, что твоя близняшка, типа, умерла? Если да, надо выложить пост и все прояснить. Я уже накидала текст у себя в заметках.

Телефон пиликает: наверное, пришло сообщение.

Это хорошо. Фиона пока ничего не заподозрила.

– Алло? Земля вызывает Хлою!

– Д-да. Ага. Эм… я посмотрю, что ты прислала.

Пауза.

– Так… она умерла или нет? Твоя сестра.

У меня совсем сухо во рту, сердце колотится.

– Умерла.

Еще один человек, которому я солгала. Еще один гвоздь в крышку гроба Джули. Я нырнула на самую глубину, и пути назад нет. Либо выплыву, либо утону.

Она вздыхает.

– Мне жаль, Хлоя. Это реально ужас. Прям жесть, какой кошмар. Это правда ну капец как грустно.

Я не могу понять, искренне ли ей жаль.

– Наверное, пусть покоится с миром и все такое, но… Я, честно говоря, немного в шоке. Я думала, вы после того видео вообще не общаетесь. Что она делала у тебя в квартире?

Я сглатываю.

– Это долгая история.

Она молчит, ожидая продолжения.

Я стараюсь придумать что-то вразумительное. Стараюсь, чтобы голос звучал убедительно.

– М-мы какое-то время не поддерживали контакт. Но… ну, ты же знаешь, Джули всегда была прилипалой.

– Точно.

Ладно. Еще удар. Больно.

– Она пришла без предупреждения, – продолжаю я. – Думаю… не хотела оставаться одна в годовщину смерти родителей.

Они умерли ясным, жарким летним утром. Не в эту зимнюю стужу. Надеюсь, Фиона не знает таких деталей.

– Ты никогда не говорила, что сейчас годовщина смерти родителей.

Черт.

– Ну да. Просто… я стараюсь не зацикливаться.

Это правда. Говорят, со временем становится легче, но это не так. Меня преследует мысль о том, какой могла бы быть жизнь, если бы они были живы. Может, я бы не оказалась в этой дерьмовой ситуации и мы с Хлоей были бы близки… как настоящие сестры.

– Если все время об этом думать, не сможешь окончательно исцелиться. Это как ковырять старую рану.

– О! Да! Отличная фраза! – Слышен стук ее ногтей по экрану. – Я сейчас отправлю новый вариант заявления.

Телефон снова пиликает.

– Думаю, тебе понравится. Я туда добавила то, что ты сказала. И, ну, я понимаю, что бабушка – это не то же самое, что сестра или типа того, но, когда умерла моя бабуля, мне было, ну, реально очень-очень-очень грустно, и единственное, что помогло, – это погружение в работу. Типа, просто вкалывать весь день. – Она гнусаво смеется. – В общем… Можешь сказать пару слов насчет завтрашнего мероприятия?

– Мероприятия?

– Ну, запуск бренда Беллы Мари? Мы же подтвердили участие до того, как ты решила взять паузу, так что мы все еще в списке. Я понимаю, тебе нужно время, чтобы пережить это, но там будет, типа, куча людей, надо общаться. Но, конечно, никто не настаивает. Белла Мари все поймет.

Белла Мари. Не может быть… та самая Белла Мари?

Я включаю громкую связь и ищу ее в «Инстаграме». Ее ник, @bellamarie, появляется сразу, как только я ввожу «b», – мы подписаны друг на друга.

У Беллы Мари Мельнибург тридцать два миллиона подписчиков только в «Инстаграме». Я сразу ее узнаю. Бледная, почти прозрачная кожа, гибкое тело, светлые, почти белые волосы. Большие голубые глаза, пухлые губы, аккуратный нос и едва заметная щель между передними зубами. От одного ее вида у меня пересыхает в горле, в животе поднимается странное ощущение. Всплывают неловкие воспоминания, которые я загнала в самые отдаленные уголки своей памяти. В средней школе у меня было легкое помешательство на ее образе, когда она была безумно популярна на Tumblr. Она заполняла все «девичьи» ниши – от моды до расстройств пищевого поведения и путешествий. Невозможно было пролистать ленту больше десяти секунд, чтобы не наткнуться на ее болезненно худое тело. Кстати, я репостила каждую фотографию. В тринадцать лет Беллу Мари заметили на Уимблдоне. К окончанию средней школы она уже ходила по подиуму, демонстрируя новые коллекции Prada, Fendi, Dior, и появлялась на обложке Vogue, Allure и на каждой доске Pinterest у девочек-подростков. Но это только верхушка айсберга по имени Белла Мари. Она не просто модель и икона стиля. Она почти что королевская особа. Ее отец – русский олигарх, а мать – известная французская аристократка, гимнастка, ставшая моделью, а затем кинозвездой. После смерти мужа ее мать подсела на вещества и с тех пор переходит из клиники в клинику. Иногда это звучит как выдумка: идеальное пятно на безупречной репутации Беллы Мари, чтобы она казалась более реальной. Но одно ясно точно: Белла Мари богата. По-настоящему богата. Таких относят к олд-мани[2]. Настолько богата, что может заплатить пятьдесят долларов за один банан, не моргнув и глазом. Она постоянно летает на частных самолетах в компании сменяющих друг друга блондинок-моделей или бойфрендов-спортсменов с накачанным прессом. Сегодня – Париж, завтра – Бали. И легкий румянец загара на переносице.

У нее есть все.

Я восхищалась ею. И хотела быть похожей на нее.

– Хл… я приглашена на мероприятие Беллы Мари?

– Эм… да. Все Белладонны идут.

– Белладонны? – Хочется расспросить подробнее, но я боюсь вызвать лишние подозрения. – Точно. Смерть сестры совсем выбила меня из колеи.

– Ох. Печально… Но как настрой? Справишься? Если нет, мне нужно связаться с ассистенткой Беллы Мари и предупредить ее.

Я размышляю. Это же Белла Мари. Школьница Джули с ума бы сошла. Да и взрослая Джули, если честно, тоже слегка одержима ею.

Идти на мероприятие сразу после смерти близняшки – ужасная идея. Там будут люди, которые знали Хлою. Люди, которые могут меня раскусить. Я войду в логово тигра, будучи лакомым кусочком для местных хищников.

Но… это же Белла Мари.

Я думаю о том, как бы повела себя Хлоя, если бы умерла я.

Она считала меня лузером. Паразитом.

Ей было бы все равно, если бы я… если только из моей жизни нельзя было бы сделать видео.

Она бы пошла.

– Я пойду, – говорю я.

– Отлично! Я на всякий случай отправлю приглашение еще раз. И, кстати, как умерла Джули?

– Передозировка.

– Логично.

Меня бесит, как она это сказала. «Логично». Я бросаю трубку, не дав ей сказать больше ни слова.

14

Меня захлестывает волна любви.

За два часа пост собирает вдвое больше откликов, чем обычные публикации Хлои. Люди обожают трагедии. Даже какой-то дешевый развлекательный сайт уже написал об этом: «Хлоя Ван Хейзен о своем горе и почему нам это нравится».

Почти каждый комментарий – в мою поддержку. Хвалят мою искренность, мою «человечность». Другие инфлюенсеры пишут мне в личные сообщения, спрашивают, как поддержать меня в это трудное время. Каждый лайк, каждый добрый комментарий – как вспышка эйфории. Я бесконечно обновляю страницу, наблюдая, как растет активность под последней публикацией. В какой-то момент приходится отключить уведомления: их слишком много, телефон начинает тормозить.

Все идет даже лучше, чем я ожидала. Никто ни о чем не догадывается.

Найдя кольцо, которое я вчера бросила (в сантиметре от того места, откуда оно бы безвозвратно пропало, скатившись в слив!), я надеваю его обратно на палец, выписываюсь из отеля и оплачиваю номер кредиткой Хлои. Беру Uber до ее квартиры. У нее рейтинг 4,9. Я оставляю водителю двадцать пять процентов чаевых.

С громко колотящимся сердцем я останавливаюсь перед дверью квартиры. Я не могу заставить себя войти. Тело уже увезли, Фиона прислала уборщицу, но образ распухшего синего лица Хлои меня не отпускает.

Ее запах – сладковато-гнилой – словно снова наполняет легкие.

Я ставлю вещи, иду по коридору и стучу в соседнюю дверь. Открывает тот самый парень, в руках у него толстый мопс. Пес тяжело дышит, на плоской морде пузырится непонятная слизь, розовый язык свисает сбоку, слюна капает. Логично. Мой сосед – садист, который снимает и публикует страдания других людей, а также сторонник жестокого обращения с животными.

Когда он видит меня, в его глазах мелькает раскаяние.

– Удали видео, – говорю я.

Он приоткрывает рот, сглатывает.

– Прости. Я удалю.

– Сейчас же. При мне.

Он ставит собаку на пол. Та, переваливаясь с ноги на ногу, как крошечный бегемот, уходит в квартиру, короткий хвостик вяло виляет. Он достает телефон, удаляет видео и пост, очищает корзину.

– Я не знал, что твоя сестра умерла. Я думал, у тебя снова истерика. Это уже начинало действовать на нервы. Стены тут не такие уж и толстые.

Значит, у Хлои были регулярные срывы? Я утром погуглила ее препарат и узнала, что его часто назначают при депрессии. Может, ее поведение – побочный эффект от лекарства. А может, наоборот, эти истерики – симптом, который она пыталась лечить. Похоже, что Хлоя была куда несчастнее, чем все считали.

Как бы то ни было, его попытки оправдаться меня бесят.

– Снимать чужой нервный срыв и выкладывать его в интернет на посмешище – это отвратительно. Как бы ты себя чувствовал, если бы кто-то убил твою собаку и снял, как ты в истерике рыдаешь?

Он морщится, словно съел что-то кислое, и отступает.

– Вот именно, – выплевываю я. – Думаю, тебе было бы хреново.

Я делаю шаг вперед, подхожу к нему близко-близко. Мое дыхание горячо обдает его лицо.

– И, если я еще раз увижу, что ты меня снимаешь, будешь разговаривать с моими юристами.

Не знаю, есть ли у Хлои юристы, но нужный эффект достигнут. Парень испуганно пятится в глубину квартиры. Я ухмыляюсь, глядя на его перекошенное лицо, и ухожу к себе.

Внутри я прислоняюсь спиной к двери, адреналин волнами прокатывается по телу.

Ощущаю невероятный прилив сил. Могу пробежать марафон, не вспотев.

Неужели Хлоя так чувствовала себя постоянно? Или так чувствовала себя моя тетя, когда унижала меня? Это… потрясающе. Не понимаю, как я жила без этого раньше.

15

Уборщица поработала на славу. Пол вычищен до блеска, ни следа от Хлои. Даже свечу зажгли – Baies от Diptyque. На ней вращается маленькая золотая карусель, которая приходит в движение от тепла фитиля. Очень изысканно.

Я неторопливо осваиваюсь в новом пространстве. Выясняю, где Хлоя хранит специи, столовые приборы. Открываю шкаф, в который не заглядывала вчера, и нахожу ящик, полный лекарств, которые продают только по рецептам. От одного вида этих маленьких флаконов мне становится дурно. Насколько нужно быть разбитой внутри, чтобы врач прописал столько всего сразу? И в то же время я поражена. Интересно, какая у нее страховка, что она может позволить себе столько всего? Или она платит наличными? У нее есть деньги. Если бы у меня были все эти таблетки, поддержка врачей, возможность платить за помощь, могла бы я жить иначе? Осмысленнее?

В ванной косметика и средства ухода за кожей буквально вываливаются из огромных, от пола до потолка, шкафов. Все разделено на три секции. Внизу – нераспечатанные продукты. Посередине – спонсорские, многие тоже до сих пор не тронуты, несмотря на прошлые заявления, что они «спасли ее кожу». И совсем близко – полупустые флаконы дорогих брендов вроде Vintner's Daughter и La Prairie.

Я ложусь на ее кровать. Мягкий матрас обнимает тело, пуховые подушки подстраиваются под изгиб шеи.

Я примеряю ее одежду. Что-то подходит. Большая часть – нет. Я немного шире, с лишним жирком на животе и бедрах. Логично, учитывая, что я почти не двигаюсь, в то время как она в семь утра уже на пилатесе. К счастью, размер ноги у нас одинаковый. Я надеваю все до одной пары Jimmy Choo и Manolo Blahnik. Все кроссовки яркие, иногда встречаются редкие модели в стиле dad shoes. Даже ее поношенные Birkenstock. Отпечатки наших стоп на стельках настолько совпадают, что мне становится не по себе.

В тот момент, когда я надеваю золотой Rolex, раздается стук в дверь. Если это снова тот чертов сосед…

Я вздыхаю, открываю и вижу в коридоре невысокую филиппинку. Сначала я просто смотрю на нее, пытаясь понять, кто это, но потом замечаю огромную сумку, перекинутую через плечо, и чехол с одеждой в другой руке. Похоже, это уборщица, которую прислала Фиона, вернулась с одеждой из химчистки для Хлои. Я боюсь сказать первое слово. У меня никогда не было помощников по дому – скорее, я сама была этой помощницей. Уже не сосчитать, сколько раз я оттирала засохшую мочу своего кузена с обода унитаза, потому что он не мог оторваться от игры в телефоне, чтобы нормально прицелиться.

Уборщицы, вообще, должны смотреть на работодателя с таким явным презрением? Или она ждет оплаты? Чаевых? Господи, сколько вообще стоят такие услуги?

– Господи, – произносит она. – Выглядишь ужасно.

Вот это да.

– Ну? Ты меня впустишь или так и будем на пороге стоять?

Фиона. Этот гнусавый голос ни с кем не спутаешь. Почему-то я представляла ее худой белой девушкой, а не маленькой филиппинкой с характером. Теперь понятно, почему Фионы нет в контенте Хлои: она «не вписывается в образ».

Надо будет пройтись по всем, на кого подписана Хлоя, запомнить лица. И переписки перечитать тоже.

– Прости. Заходи.

Она заваливается внутрь.

– Ты заболела?

– Что?

– Голос странный.

– Правда?

Черт. Голос и манера – вот как вычисляют подделку, по крайней мере, так говорила моя тетя. Она могла зайти в дорогой магазин, одетая как бездомная, но, если держалась с надменностью элиты, могла вернуть украденную банку La Mer, наполненную дешевым кремом Nivea, без чека и уйти с двумя тысячами долларов. Это сработало пять раз, прежде чем La Mer изменила правила возврата покупок. Как ни отвратительно это признавать, возможно, придется взять у нее пару уроков. Смотреть больше видео Хлои, изучать ее интонации, ее манеру говорить и самое главное – привить себе ощущение собственного превосходства.

Но пока я сыграю на том, о чем Фиона знает. Я откашливаюсь.

– Похоже, я начинаю заболевать.

– Лишь бы не заразно. Я только что переболела мононуклеозом.

– Спасибо, что прислала уборщицу.

– В квартире, типа, буквально воняло трупом. Я бы сама откинулась, если бы еще секунду этим дышала. Ладно, я забрала наряд на завтра. Хочешь примерить? У меня еще есть время что-то подправить, если размер не подходит.

Она расстегивает чехол и показывает потрясающее платье из изумрудного шелка с вышивкой в стиле Ван Гога – по юбке растекается пруд с лилиями. Одним словом – дорогое. Такое надевают на красную дорожку.

Я киваю и уношу платье в спальню. Надеваю через голову. Оно легко проходит через бедра, лямки красиво ложатся на плечи. Оттенок драгоценного камня идеально подходит моей коже. Но, когда я пытаюсь застегнуть молнию, она поднимается всего на сантиметр и застревает. В талии великовато, а шелк совсем не тянется.

Фиона стучит в дверь.

– Ну как? Можно зайти?

– Нет!

– В смысле? Почему?

– Н-нет. Все нормально. Смотрится отлично. Просто идеально.

Я снимаю платье, откладываю его и надеваю свою одежду, прежде чем выйти. Улыбаюсь.

– Сколько оно стоит?

Возможно, придется его вернуть. К завтрашнему дню я точно не влезу в него, если только не случится чудо.

Она смотрит на меня как на идиотку. Будто я обязана это знать.

– Сестра умерла. Голова не работает, – я пытаюсь отшутиться, наливая себе воды.

Фиона вздыхает.

– Это кастом от Slate Stan. Скрученный вручную японский шелк из дикой шелковицы, вышивка ангорской шерстью. Цена – шестнадцать тысяч.

Я едва не давлюсь водой. Одно платье. Шестнадцать тысяч? Что, во имя всего святого на этой чертовой Земле, не так с этим миром?

– Но мы получили его бесплатно в обмен на пост в соцсетях на мероприятии Беллы Мари.

– И, эм, чисто гипотетически – а что, если я решу не надевать его завтра?

Она изумленно таращит глаза.

– Ну, – добавляю я, – если мне захочется другой вайб?

– Это платье сшито специально для тебя. Слейт не сможет его перепродать. Так что тебе придется заплатить. Но дело не в этом. – Она упирает руки в бедра и смотрит на меня в упор. – Ты что, не помнишь, через что нам пришлось пройти, чтобы он согласился принять твой заказ? Буквально месяцы уговоров! Это будет выглядеть отвратительно, если ты откажешься от своих слов. Слейт обожает вести себя как мудак и поливать грязью тех, с кем не поладил. Такой уж у него «аутентичный» бренд, – она закатывает глаза и показывает кавычки пальцами на слове «аутентичный». – Помнишь, как Джасмин Дэвис «отменили» после того, как Слейт прошелся по ней у себя в соцсетях? Она потеряла полмиллиона за неделю, и теперь ее спонсируют только какие-то странные дропшипперы[3] с «Амазона». Вот почему все инфлюенсеры хотят с ним работать. Если он дает свое одобрение, это считается доказательством нашей «аутентичности».

Я и не знала, что выбор платья – такое серьезное дело. Что, черт возьми, не так с этими людьми? Мужчины, которых обвиняют в сексуальном насилии, не сталкиваются и с половиной такого давления.

– Но у меня умерла сестра. Он ведь поймет, правда?

– Может быть. Если ты не планируешь идти на мероприятие Беллы Мари. Но ты идешь, так что обязана надеть его платье. И ты точно не хочешь срывать мероприятие, потому что я только что подтвердила твое присутствие помощнице Беллы Мари. А в черный список Беллы Мари тебе точно не нужно.

Почему все так невыносимо сложно?

– Я приду. – Я стараюсь не выдать свое паническое состояние. Я не могу позволить какому-то платью меня погубить, когда у меня даже не было возможности толком пожить жизнью Хлои. – Я просто спросила… из любопытства.

Она медленно кивает.

– Ну, как скажешь. Кстати, у нас еще встреча с…

– Можешь все перенести? Хотя знаешь что… возьми выходной до вечера, – я буквально выталкиваю ее из апартаментов. – Оплачиваемый, конечно. Мне просто нужно немного побыть одной.

– Но это же с Джессикой Питерс…

Я захлопываю дверь у нее перед носом и бегу в спальню, уставившись на изумрудное шелковое платье.

Моя близняшка умерла, а я украла ее жизнь – что, возможно, является уголовным преступлением, – и при этом моей главной заботой сейчас оказывается необходимость влезть в платье.

16

У меня всего четыре часа до мероприятия Беллы Мари.

Глэм-команда должна приехать через тридцать минут, а я сижу на унитазе, борясь за жизнь уже несколько часов подряд. Без шуток.

Вчера вечером я нашла пылящиеся в кладовке диетические чаи Хлои. Она делала для них рекламные посты, но перестала, когда люди начали жаловаться, что она рекламирует средства для расстройства пищевого поведения.

Я заварила шесть пакетиков. Да. Именно шесть.

Знаю, знаю – ужасное решение. Я, скорее всего, убиваю полезные бактерии в кишечнике и ослабляю работу внутренних органов. Но я в отчаянии, ясно? Да что в этом такого ужасного? Это же просто слабительное.

Ладно.

Это, к чертям, просто жуть жуткая.

Я сижу на унитазе так долго, что, кажется, «Тото» уже навсегда отпечатался на моих ягодицах. Я обезвожена, вся в поту от сильных спазмов в животе, и все внутри горит огнем. Похоже, я сейчас заработаю геморрой. А может, и два.

Но ничего. Когда у меня на мгновение наступило облегчение, я взвесилась. Минус целых два с половиной килограмма! Наверняка это просто вода, которую я потом наберу обратно, но хорошо видно, как уходит вздутие в животе. И пока я ждала, когда же чай подействует, то нашла несколько комплектов утягивающего белья размера XXXS. Если надеть их слоями, научиться не дышать и прошептать пару молитв, возможно, я все-таки влезу в это платье.

Кто-то стучит в дверь.

Наверное, Фиона. Я смываю за собой, мою руки, щедро пшикаю все вокруг спреем с иланг-илангом и, пошатываясь, выхожу из ванной. Голова кружится. Я почти сутки ничего не ела.

Открываю дверь.

Фиона окидывает меня странным взглядом. За ее спиной визажист и парикмахер. Она поджимает губы и кивает.

– Постройнела. Хорошо. Я переживала, потому что вчера ты выглядела ужасно. Скорбь тебе не к лицу.

Она не церемонится.

Я смутно узнаю визажиста и парикмахера, поскольку раньше сталкерила Хлою и ее окружение в соцсетях. Но я все равно прячусь в спальне и лезу в «Инстаграм», чтобы освежить в памяти их имена. Визажист – Фернанда. Парикмахер – Ким.

Я возвращаюсь в гостиную и пытаюсь вспомнить, как вообще вести разговор, пока они раскладываются, а у меня крутит живот. Сажусь в кресло для макияжа и слушаю, как Фиона перечисляет, кто будет на мероприятии, – с кем мне стоит фотографироваться, кого лучше избегать, потому что их вот-вот «отменят» или потому что они (якобы) склоняют к чему-то несовершеннолетних фанатов. Тем временем Фернанда лупит меня спонжем, а Ким тянет спутанные пряди. Кажется, от боли я выдрала себе чуть ли не половину волос, пока сидела в туалете.

– О, и обязательно представься Айле Харрис.

– Айле Харрис?

Фиона показывает мне свой iPad. @iloveisla, 312 тысяч подписчиков. В био написано:

«Контент-креатор, мама-одиночка двух сильных черных девочек. Римлянам 3:23».

Я пролистываю ее ленту. Несколько рилсов с макияжем. Пара дерзких журнальных съемок. Живые фотографии с семьей. Лица детей она закрыла эмодзи, чтобы защитить от чужих взглядов.

– И что в ней такого особенного?

– Я разговаривала с другими ассистентками, и мы все уверены, что она станет новой Белладонной.

Сидя в туалете, я успела почитать про Белладонн. Насколько я поняла, у Беллы Мари есть привычка брать под крыло мелких инфлюенсеров. И у тех, кто попадает на ее орбиту, неизменно происходит взрыв популярности. Таких инфлюенсеров называют Белладоннами, потому что некоторые хейтеры считают эту группу токсичной, каким и является само растение. Они продвигают капитализм, избыточное потребление, культ внешности, нереалистичные стандарты красоты, продаются крупным брендам, в целом оторваны от реальности и так далее.

Этот термин в основном используется на токсичных форумах, где собираются сплетники, и пока не получил широкого распространения среди обычной публики. Похоже, Фиона узнала это слово и теперь постоянно использует.

Из любопытства я решила выяснить, когда Хлоя познакомилась с Беллой Мари.

Пять лет назад у моей сестры было 300 тысяч подписчиков на «Ютубе» и 71 тысяча – в «Инстаграме».

Через год после того, как ее якобы приняли в Белладонны, ее аудитория удвоилась. С тех пор ее соцсети показывали стремительный рост. Из неловкой, старающейся изо всех сил ютуберши Хлоя превратилась в настоящего инфлюенсера высшей лиги.

– Но почему Айла? – спрашиваю я.

Фиона складывает губы и брови так, будто хочет сказать: «Ну очевидно же».

– Эммелин?

Имя Эммелин мне знакомо по поискам в сети. @em94. Одиннадцать миллионов подписчиков в «Инстаграме» и пять миллионов в «ТикТоке». Она двоюродная сестра Беллы Мари, такая же светловолосая и худая, но вместо пронзительно голубых глаз у нее карие. Земные, а не небесные. Ее ниша – путешествия и мода. У нее есть подкаст, где она жалуется на свою роскошную жизнь, философствуя о якобы «озарениях» – выводах, к которым обычные люди приходят еще в подростковом возрасте. Я бы описала ее контент так: «я богатая и несчастная, но при этом красивая такой будто бы достижимой красотой, так что подписывайтесь, вы, простолюдины!» Она ведет отдельный аккаунт для своей собаки – Мэдлин, белого йоркширского терьера, который, судя по фото, с радостью вцепится вам в щиколотку просто ради удовольствия. У этой собаки двести тысяч подписчиков.

Недавно пользователи сети откопали ее старые расистские твиты, где она сравнивала меньшинства с животными и жаловалась на наплыв мигрантов. Я бы не сказала, что они ужасающие, – я вообще никого не критикую, – но читать их было очень неприятно. Позже она извинилась в видео, заливаясь слезами: «Это было восемь лет назад. Я была подростком. Я изменилась и продолжаю морально расти. Я ежедневно окружаю себя сильными людьми разных рас и во всем их поддерживаю. Я искренне сожалею о причиненной вам боли». Поклонники простили ее довольно быстро – вероятно, потому, что она невероятно красива, когда плачет. «Она молода, – писали в комментариях. – Это было восемь лет назад! Люди меняются!»

– Тебе стоит подружиться с Айлой, – говорит Фиона, – учитывая, что вы с ней единственные цветные в этой компании.

Я киваю, чем раздражаю Фернанду, которая в этот момент рисует мне стрелки. Я беззвучно прошу прощения.

Зависая на сабреддите /r/chloevansnark[4], я узнала, что Хлою иногда критикуют за то, что она общается только с белыми. «Хлоя Ван Хейзен – типичный случай внутреннего расизма, – написал один из комментаторов. – Я ни разу не видела ее рядом ни с одним азиатом, хотя она живет в самом многонациональном городе на планете! Не говоря уже о том, что она встречается только с белыми мужчинами. Она буквально напрашивается, чтобы ее тело колонизировали. Наверное, жалеет, что не родилась белой».

Но эти упреки адресованы только Хлое. Никто не жалуется, когда Белла Мари выкладывает фото со своими подругами со скандинавской внешностью. Как будто к Хлое относятся строже, потому что она – представитель меньшинства и «должна быть одной из нас». Эти комментаторы – полные идиоты. Даже если биологически она азиатка, выросла она в белой семье. Ван Хейзены наверняка из тех, кто любит рассказывать, что их далекие предки приплыли на «Мэйфлауэре», демонстрируя тем самым якобы внушительную родословную, при этом лениво развалившись в поместьях, доставшихся им по наследству. С таким воспитанием неудивительно, что Хлоя вращалась исключительно среди белых.

И все же меня поражает, что Хлоя никогда не давала отпор этим комментаторам. Фиона – цветная, разве этого недостаточно? И наверняка у нее есть и другие друзья не из белых. По крайней мере, я надеюсь на это.

Я понимаю, что лазить по хейтерскому сабреддиту про Хлою не совсем правильно. Но остановиться невозможно. Каждый скролл, каждый злой пост выстраивают во мне башню болезненного любопытства, и каждый такой кирпичик лишь убеждает меня, что я была права, заняв место Хлои.

Эта кроличья нора затянула меня и выплюнула, заполонив сознание самыми безумными теориями заговора.

Например, о том, что Ван Хейзены усыновили Хлою только потому, что однажды сказали что-то расистское на пресс-конференции своей компании по зеленой энергетике. Что-то о том, что произведенные в США солнечные панели превосходят дешевые изделия, сделанные на Востоке. Эта оговорка обернулась для них кошмаром: китайские инвесторы отказались от дальнейшего участия в проекте. Учитывая, сколько средств Китай вкладывает в возобновляемую энергетику, они быстро поняли масштаб своей ошибки. Но, каковы бы ни были их политические взгляды, кто угодно уступит общественному мнению, когда из рук начинают утекать деньги. В итоге, стремясь доказать, что они вовсе не расисты, Ван Хейзены усыновили китаянку. Безумие, понимаю. Скорее всего, чистая выдумка: асоциальные фанатики всегда сочиняют унизительные истории.

Хотя, если судить по тому, что я вижу, у Хлои, похоже, и правда были не лучшие отношения с приемными родителями. Их последняя переписка датируется августом – полгода назад – и касается подтверждения присутствия на ужине. И все сообщения до этого звучат натянуто и странно формально. С тех пор – тишина. Они даже не попытались связаться после того, как в сети завирусилось видео с моей истерикой.

Где-то мне попадался пресс-релиз о том, что Ван Хейзены год назад ушли на пенсию. Может, они сейчас отдыхают где-нибудь в Таиланде, наслаждаясь отпуском и отсутствием связи с остальным миром.

Как бы там ни было, лучше нам не сближаться без надобности. Если кто-то и сможет понять, что я – не Хлоя, так это те, кто ее вырастил.

И еще кое о чем из прочитанного в сети мне надо бы расспросить Фиону.

Некоторые считают, что Белла Мари ежегодно в июне возит Белладонн в отпуск. Они отправляются на какой-то частный остров на неделю – за счет самой мисс Мельнибург.

Но вот что любопытно: казалось бы, эти жаждущие внимания инфлюенсеры должны были бы каждый час выкладывать сторис с роскошными видами, однако Белладонны всегда держат все в тайне. Подписчики впервые заметили это еще в тот год, когда «Инстаграм» запустил первые сторис: те, кто обычно непрерывно выкладывал в сеть всю свою жизнь, вдруг на неделю исчезли. Если копнуть глубже, становилось ясно, что многие их посты и видео в ленте были заранее запланированы. А спустя неделю молчания они возвращались с селфи – загорелые, сияющие, будто отдыхали на пляже под тропическим солнцем.

Будь речь о другом человеке, я бы списала это на очередную интернет-конспирологию. Но в этот раз я заметила, что в календаре Хлои на протяжении последних пяти лет в июне была занята одна неделя. И в этом году тоже.

– У меня мозг совсем не варит. Напомни мне про поездку в июне?

– Поездку в июне?

Я киваю.

– Куда мы в этом году едем? Осталась всего пара месяцев.

Она прищуривается.

– Это что, тест?

– Тест?

Фиона хмурится.

– В прошлый раз, когда я спросила про эту поездку, ты устроила мне разнос и сказала никогда больше не поднимать эту тему, иначе, мол, буквально меня убьешь.

Странно. Я думала, Фиона знает о жизни Хлои все. Это только разжигает мое любопытство.

– Ты прошла тест! – говорю я, вдыхая запах банановой закрепляющей пудры и стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Поздравляю.

Фиона закатывает глаза.

– Джули тебя, конечно, знатно приложила.

17

Я сейчас обделаюсь.

И дело не только в диетическом чае. Ладно, может быть, немного и в нем тоже. Проблема в том, что я нервничаю.

Я сижу в такси и смотрю на площадку, которую арендовала Белла Мари для мероприятия.

Это шикарный отель с видом на Центральный парк. От меня пахнет лаком для волос, смешанным с Santal 33, и я едва дышу из-за трех слоев утягивающего белья, обхватившего талию. Но главное – вокруг будут люди, которые знали Хлою.

Зачем я вообще сюда приехала? Это ошибка. Мне стоило залечь на дно. Уехать в Швейцарию и навсегда переселиться в коттедж, пропагандируя аскетичный образ жизни, чтобы вообще больше ни с кем не пересекаться вживую.

Зачем я это сделала с собой? Я что, сумасшедшая?

Ну да. Наверное. Я ведь присвоила личность своей сестры после ее смерти. Как ни крути – это чистое безумие.

– Выходите, мэм? – спрашивает водитель.

Я делаю глубокий вдох, жалея, что рядом нет Фионы, которая помогла бы мне пройти через все это.

– Да.

Я открываю дверь и выхожу, чувствуя, как пульс гулко стучит в висках.

Перед тем как войти в здание, я делаю несколько успокаивающих вдохов. В своих Louboutin я передвигаюсь как великан. Папарацци ждут появления настоящих знаменитостей. Клянусь, я вижу кого-то, похожего на Арми Хаммера. Но его ведь «отменили» за каннибализм или что-то такое? Некоторые фотографы снимают и меня, выкрикивают мое имя – то есть имя Хлои, – будто я и правда знаменитость. Я неловко позирую, щурясь от вспышек, и поспешно проскальзываю внутрь.

Охранник сканирует приглашение на запуск линии Belle от Беллы Мари и указывает мне путь через огромный холл отеля, пахнущий дорогим Abercrombie, к лифту, отведенному для гостей мероприятия. В углу стоит парень в красной форме коридорного, его единственная задача – нажимать кнопки. Двери уже почти закрываются, как вдруг кто-то кричит:

– Подождите!

Профессиональный нажиматель кнопок послушно останавливает двери.

Подбегает запыхавшаяся женщина и, коротко поблагодарив его, принимается поправлять свое черное платье-комбинацию. Она проводит пальцами по светлым волосам и входит в лифт. Увидев меня, она картинно открывает рот, в зелено-карих глазах мелькает искорка: она меня узнала.

– Боже мой! Хлоя! – визжит она так громко, что от ее вопля, наверное, вот-вот треснет стекло. Даже кнопочник морщится. Она обнимает меня и целует в щеки, как будто мы француженки, оставляя после себя шлейф из сахара и бергамота.

– Ты! – взвизгиваю я, стараясь соответствовать уровню ее восторга и одновременно судорожно перебирая в голове список тех, на кого подписана Хлоя. Я просмотрела все сторис, чтобы хотя бы примерно понять, кто будет на мероприятии по хэштегу #getreadywithme[5]. Но, черт возьми, в этом мире слишком много светловолосых, с зелено-карими глазами и надутыми губами белых инфлюенсеров. Отличать их друг от друга – настоящий олимпийский вид спорта.

Двери лифта закрываются, и мы едем вверх.

Она окидывает мой наряд восторженным взглядом.

– Эта вышивка! Только не говори… ты в Slate Stan?

Я замечаю ее слегка неровные зубы, и все встает на свои места. Среди остальных инфлюенсеров с идеально ровными винирами ее улыбка очень даже запоминается.

@AngeliqueGray11. Полмиллиона подписчиков на «Ютубе» и в «ТикТоке» и миллион – в «Инстаграме». В био написано: «Автор бестселлера № 1 по версии NYT «Излечение десертом. Выжившая с КПТСР». Я читала статью о ней. У нее были жестокие родители, доводившие ее до истощения. Теперь она профессиональный кондитер и будто восполняет все то количество сладкого, которого была лишена в детстве. Впечатляет. Неудивительно, что ее ниша – выпечка и рецепты. В ее профиле также мелькают ролики с ее знаменитым мужем-хоккеистом, Соммером. Широкие плечи, точеная челюсть и взгляд, по которому сразу видно, что он перенес пару-тройку сотрясений мозга.

Но главное – считается, что она недавно вошла в круг Белладонн.

Я смеюсь, довольная, что смогла ее опознать, и демонстрирую платье, втягивая живот.

– Единственное в своем роде.

Она прижимает руку к сердцу.

– Я влюблена. Просто без ума. Ты выглядишь потрясающе. Невероятно. И твоя кожа! Это все твои корейские корни, да? Стеклянная кожа круглосуточно! Поделись секретом.

Я китаянка, еще пару дней назад я умывалась самым дешевым мылом Dove и использовала лосьон для тела вместо сыворотки. Теперь перешла на SkinCeuticals и La Mer.

– Все дело в Kare Kosmetics. – Я смеюсь, радуясь, что она не задает личных вопросов.

Она тоже хихикает. Истерически. Будто прекрасно понимает, что никто из тех, кто рекламирует Kare Kosmetics, на самом деле не пользуется их продукцией.

– Я просто без ума от тебя и твоего образа. – Она вдруг ахает, прижимая ладонь ко рту. – О нет! Какая бестактность! Я слышала про твою близняшку. Мне так жаль. Напомни, как ее звали?

– Джули.

Теперь это так легко сказать. Чувство вины больше не висит надо мной дамокловым мечом.

Джули Чан мертва. Джули Чан мертва. Джули Чан мертва.

Видите? Ничего.

В каком-то смысле ее действительно больше нет.

Я больше не она. И никогда не смогу снова ею стать. Джули Чан не вернется.

– Покойся с миром, Джули, – говорит Анжелик. – Я буду молиться за нее.

Хочется ответить: «Ты ее даже не знала». Но я коротко благодарю ее:

– Спасибо.

Двери лифта открываются, и в уши врывается живая музыка. Белла Мари наняла целый симфонический оркестр. Человек пятьдесят в смокингах играют классические аранжировки поп-песен. Я как будто попала в сериал «Бриджертоны». Огромный зал – очень светлый, с деревянной отделкой, украшенный бесчисленным количеством цветочных композиций. А еще тут есть бар с напитками. В центре – три длинных прямоугольных стола с золотыми канделябрами, примерно на тридцать мест каждый. В головной части зала – отдельный стол на десять персон. Почти как на свадебном приеме. Перед каждым прибором лежат карточки с именами, выведенными изящным каллиграфическим шрифтом. Слава богу. Они мне пригодятся.

Я бросаю взгляд на ближайшие карточки и замечаю, что некоторые из них предназначены для журналистов из крупных изданий – под именами указана их должность. От Vogue до Vanity Fair, от The New Yorker до Forbes – список бесконечный. И это не просто модные обозреватели или рядовые сотрудники: среди гостей – главные редакторы и президенты. У Беллы Мари обширные связи.

К нам подходит официантка с подносом золотистых бокалов шампанского.

– Хотите приветственный напиток? Это свежевыжатый лимонад на импортной воде из Виль-д'Авре. Ее предпочитала сама Мария-Антуанетта. У нас есть алкогольный и безалкогольный варианты.

Настолько все вычурно, что я и половины ее слов не понимаю. Но в любом случае последнее, что мне сейчас нужно, – это алкоголь. Уровень тревоги неизмеримо вырастет, а тонкая азиатская кожа покраснеет, как налитые кровью глаза разъяренного быка.

– Я, пожалуй, откажусь.

Она склоняет голову.

– Вы уверены? У нас есть безалкогольный вариант.

Я улыбаюсь.

– Уверена. Спасибо.

– Но все остальные берут по бокалу. Белла Мари настаивает.

– Нет. Мне не нужно.

Ее глаза расширяются – почти испуганно. Она переводит взгляд на Анжелику.

– Я возьму безалкогольный, – говорит та.

– Вы точно не хотите? – снова обращается ко мне официантка, передавая Анжелик бокал. – Напиток очень вкусный. Вы не пожалеете.

Господи. Настырная какая. Я беру бокал, лишь бы она отстала. И облегченно выдыхаю, когда она уходит к следующему гостю.

Анжелик поворачивается ко мне, и в ее глазах вспыхивает огонек.

– Хочешь секрет?

Она говорит это тихо, растягивая слова, и у меня от волнения начинает бешено колотиться сердце. Она что-то заподозрила? Поняла, что я не настоящая Хлоя? Женщина нарочно выдерживает паузу. Гул музыки за спиной нарастает.

– Я беременна.

Не знаю, чего я ожидала, но это явно не худший вариант.

Я смотрю на нее, пытаясь понять, как реагировать. Беременность не всегда бывает счастливым событием.

Она улыбается… вроде бы? Улыбка натянутая. Словно она пытается радоваться, но что-то внутри тянет ее вниз. Или я просто неправильно все поняла.

– Поздравляю?

– Спасибо. – Она кивает и отворачивается, голос звучит совсем тихо.

Ладно. Похоже, это все-таки не восторг. В груди поднимается сочувствие. Я едва знаю эту девушку, но почему-то становится за нее тревожно. Она такая милая.

Поставив бокал, я иду за Анжелик через стеклянные распашные двери на огромный балкон с видом на Центральный парк. Между обогревателями и аккуратно подстриженными вечнозелеными кустами стоят сотрудники и с готовностью предлагают взять наши телефоны, чтобы сфотографировать. Я изучила фирменные позы Хлои и стараюсь повторить их как можно точнее, и задача эта куда сложнее, чем кажется. Втягивать живот и при этом улыбаться – уже испытание на выносливость. Я выбираю лучшие снимки и отправляю Фионе на обработку. Та в ответ шлет палец вверх.

Анжелик ведет меня дальше, мы общаемся с другими инфлюенсерами. К счастью, она сама начинает разговоры с:

– О боже! Это же…!

И мне не приходится угадывать имена. Все узнают во мне Хлою.

Никто ничего не подозревает. Что… удивительно.

Не поймите неправильно – я не хочу, чтобы меня разоблачили. Но в то же время отчего-то грустно. Ни один из этих «друзей»-инфлюенсеров на самом деле не знает Хлою. Их разговоры – о рекламных контрактах, алгоритмах, сериалах, которые они смотрят, и очередных скандалах в соцсетях. Почти никто не задает мне вопросов – возможно, потому что они слишком поглощены собой, – а даже если и спрашивает о чем-то, то не моргнув глазом принимает любую выдумку.

В какой-то момент к нам с Анжелик присоединяются еще две Белладонны. Я сразу их узнаю.

Женщина с гладкими черными волосами – Келли Харт, @harts4kelly. Четыре миллиона подписчиков в «Инстаграме», двенадцать – на «Ютубе», тринадцать – в «ТикТоке». Ветеран соцсетей и одна из немногих блогеров, которых я смотрела еще в средней школе. Она начала снимать видео в четырнадцать лет в подвале у мамы и прославилась в семнадцать, показав, как завивать волосы утюжком. Следуя ее советам, я тогда подпалила себе прядь. Как и многие блогеры первого поколения, она со временем исчезла с радаров всех пользователей – в том числе и с моего. Потом она переключилась на реакционные видео – бесконечно повторяет: «Ого, это жесть» и пересказывает то, что происходит на экране, только громче. По сути, делает тупой контент для айпад-кидов. Но именно он вернул ей популярность и утроил аудиторию. Теперь на ней столько дизайнерских вещей, что она больше похожа на манекен в дорогом универмаге.

И еще – Лили Шмидт, бывшая актриса, снималась еще ребенком, потом стала инфлюенсером, @lilyschmidt. Четыре миллиона в «Инстаграме», два – на «Ютубе», один – в «ТикТоке». Два года назад она попала в заголовки, когда выпустила серию видео о том, как усыновила ребенка с синдромом Дауна, а затем «вернула» его, словно вскрытую упаковку «Тайленола». В слезном видео под драматичную бесплатную музыку она заявила, что не готова заботиться о ребенке с особенностями развития и что ему будет лучше в той стране, откуда она его «привезла». Через год она усыновила нейротипичную, то есть обычную, девочку из Таиланда по имени Венди. Теперь Лили снимает контент для мамочек.

– В последнее время, – говорит Лили, перебирая грязно-русые волосы, – я так устаю. Каждый день по расписанию. Тренировка в пять, встреча в семь, спонсорский бранч в одиннадцать, потом я снимаю влог до шести. И еще эти письма.

– О, эти письма! – стонет согласно Келли.

– У меня даже нет времени приготовить ужин для Венди. Слава богу, у меня есть две няни.

Анжелик выдыхает, качая головой:

– Я тебе сочувствую.

– Иногда я думаю, что хотела бы работать в офисе, простым клерком. Они заканчивают в пять вечера и живут своей обычной жизнью. А мы? Работа, работа, работа. Все время, каждую секунду. Люди даже не представляют, как это тяжело – быть нами.

– Вот именно, – подхватывает Келли, жуя мятную жвачку. Ее алые губы блестят, как силиконовые сосиски. – Попробовали бы сами один день пожить инфлюенсером.

Я приподнимаю бровь.

– Так тяжело, – вздыхает Лили.

– Поддерживаю, – говорит Анжелик.

Они все смотрят на меня.

– Да, – говорю я. – Конечно.

– У меня брат работает консультантом, – продолжает Келли, – и у него четыре недели оплачиваемого отпуска. И знаешь, что он делает? Отдыхает! А мы? Нам пришлось бы все это время снимать, фотографироваться на пляже, делать обзоры ресторанов. Ужас! Это так изматывает! У нас никогда нет отдыха от камеры. Кстати об этом.

Ее внимание внезапно переключается на меня, и меня сразу окутывает аромат мяты.

– Я заметила, что ты перестала постить. Это на тебя совсем не похоже, Хлоя. В смысле, у тебя умерла сестра. Ну как тебе отдых? – Три пары глаз направлены на меня, моргая с любопытством.

Жаль, что я поставила лимонад: можно было бы задумчиво потягивать его и выиграть время на размышления.

– Эм… нормально. Мне это было нужно.

– Хорошо. – Келли прищуривается. – Ну и славно.

Что-то в ней меня раздражает. Подозрение? Нет, не совсем. В ее словах есть колючая резкость, почти злость. У них с Хлоей что, был какой-то конфликт, о котором никто не знает?

– Я сняла видео, где на один день стала обычной кассиршей, – говорит Лили, перетягивая одеяло на себя – слава богу. – И, типа, это оказалось… ну, довольно легко.

– Я видела это видео! – восклицает Анжелик. – То, где ты отрабатываешь смену в «Макдоналдсе»?

Лили кивает.

– Да. Высшие силы ко мне благосклонны. Уже шесть миллионов просмотров. Хотя соотношение лайков и дизлайков… странное.

– Сейчас так много хейтеров, – говорит Келли.

– Очень много, – вторит Анжелик.

– Лично я, – продолжает Келли, – нашла это видео очень познавательным.

– Очень познавательным, – повторяет Анжелик.

Кто-нибудь, спасите меня.

– Я вообще не понимаю, почему кассиры, например, все время жалуются. – Лили звенит браслетами Cartier, размахивая руками. – У них все так просто. Ну пробить пару заказов, посчитать деньги, сложить что-то в пакет. Это же вообще можно делать, даже если у тебя нет мозгов. Иногда я думаю все бросить и пойти работать в «Мак»…

Музыка обрывается, и кто-то объявляет, что начинается ужин. Вот и славно. Еще минута, и я бы ткнула кому-нибудь пальцем в глаз, чтобы они точно поняли, в чем суть работы кассира.

Мы всей группой направляемся в главный зал. Я ищу свое имя на карточках, но Анжелик берет меня за руку и уверенно ведет к меньшему столу в начале зала.

Я уже собираюсь сказать, что это ошибка, что мне, наверное, нужно к остальным, как вдруг вижу свою карточку.

Но это еще не все.

Я сижу рядом с самой Беллой Мари. Через одно место от центра.

Как будто я ее лучшая подруга.

В моих «исследованиях» не было ни слова о том, что Хлоя и Белла Мари так близки.

Но эта карточка говорит сама за себя: уровень – «подружка невесты».

Как это вообще возможно?

Нужно было покопаться в деталях. Перерыть комнату Хлои, найти ее дневники, пролистать сплетни до сто двадцать восьмой страницы. Я совершенно не готова. Белла Мари сразу поймет: я самозванка. Все заметят, что со мной что-то не так. Какого черта я натворила? Почему меня сюда принесло?

Снаружи воют сирены полиции. Это за мной? Я вспоминаю тот визит с проверкой несколько лет назад. Враждебность, чувство безысходности. Тетя, кричащая на меня своим пронзительным голосом. К горлу подступает желчь. Спина покрывается потом. Загривок лижет жаркая волна. Я не могу дышать.

Я закрываю глаза и пытаюсь взять себя в руки. В темноте возникает лицо Хлои. Ее безжизненное тело, фиолетовые губы, налитые кровью глаза. Но теперь по коже ползают личинки, пожирая ее плоть. Ее зубы начинают стучать.

Клац-клац-клац.

Вдруг ее зрачки устремляются на меня. Черные, пустые. Она размыкает пересохшие губы и шепчет:

– Обман.

Она бросается на меня. Гниющие руки тянутся вперед. Пальцы впиваются мне в плечо.

Я вскрикиваю и вырываюсь.

Но передо мной не Хлоя.

Это Белла Мари.

18

Белла Мари смотрит на меня своими кристально-голубыми глазами. Такими яркими, что я вижу в них свое дрожащее отражение. Я завороженно замираю. Образ Хлои исчезает, растворяясь где-то на задворках сознания.

Белла Мари заботливо и нежно смотрит на меня. Заботливее и нежнее не бывает.

– Я не хотела тебя напугать, дорогая.

«Дорогая».

Ее акцент расплывчатый, неуловимый, его сложно связать с одной европейской страной. Я знаю, что ей чуть за тридцать, но на вид она не старше двадцати. Кожа юной девушки, образ почти святой. В горле поднимается странное чувство, я застываю где-то между страхом и восхищением, и мне внезапно хочется отвести взгляд.

Она моргает, и меня отпускает из тисков ее гипноза.

Мир возвращается на свою орбиту, кинопленка крутится дальше. Все смотрят. Молча.

Точно. Я только что заорала на весь зал, когда Белла Мари до меня дотронулась.

Я сглатываю. Поворачиваюсь к гостям.

– Все в порядке. – Я смеюсь, и люди отворачиваются. Музыка снова оживает.

Я снова обращаюсь к Белле Мари, все еще избегая ее взгляда.

– П-прости. Я задумалась.

– Нет-нет, не извиняйся, дорогая. Это моя вина – подошла сзади. Надо было быть внимательнее.

– О боже, нет. Подходи ко мне сзади в любое время! – Я сама морщусь. Слова вылетают сами собой. Она, наверное, считает меня ненормальной. Хочется провалиться сквозь землю.

Но она смеется, и мое сердце сбивается с такта. Ее дыхание – сладкое, как мед, – наполняет воздух. Она наклоняется ближе, и мы касаемся щеками, как с Анжелик. Там, где соприкоснулась наша кожа, остается ощущение тепла. Она мягко направляет меня к месту, положив руку на спину.

– Садись, садись.

Я вытираю вспотевшие ладони о тесное платье. Я так тяжело дышу, что, кажется, швы вот-вот разойдутся.

Белла Мари садится рядом и кладет ладонь мне на запястье, останавливая мои нервные телодвижения.

– Ты великолепна в изумрудном. Тебе очень идет.

– Правда?

– Да. Но, – Ее глаза наполняются тревогой, – ты сегодня выглядишь очень взволнованной. Все в порядке?

Ну да, конечно. Я просто поменялась жизнями со своей мертвой сестрой, зашла слишком далеко и не знаю, как выбраться из сложившейся ситуации, а еще сижу рядом со своим кумиром школьных лет, которая только что сказала, что я выгляжу великолепно и назвала меня «дорогая». Это у меня бабочки в животе или это просто последствия диетического чая?

Я отвечаю уже привычным:

– Думаю, меня накрыло из-за смерти Джули.

Она цокает языком и склоняет голову, белокурая прядь скользит по ее длинной шее.

– Бедняжка. – Она проводит рукой по моей спине. – Мне так жаль. Даже не могу представить, что ты сейчас чувствуешь. Сердцем я с тобой.

Она еще и добрая? У бога явно есть любимчики.

– Спасибо, – говорю я.

Из-за ее плеча выглядывает еще одна голова. Светловолосая, поразительно похожая на Беллу Мари, только с тускло-карими глазами. Точно – кузина, Эммелин.

– Я тоже слышала о Джули. Мне так жаль.

Женщина рядом с ней, похожая на Белоснежку, добавляет:

– Я писала тебе, спрашивала, нужна ли поддержка. Ты не видела?

– Я тоже! – говорит другая инфлюенсерша с фиолетовым смоки-айс.

– Я тоже писала, – подхватывает Эммелин.

– Да, – говорит Белла Мари, – мы всем чатом переживали за тебя. Но, похоже, ты не видела сообщения. Нам тебя очень не хватало.

Общий чат? Что-то я не видела никакого общего чата. А ведь я перечитала кучу личных сообщений.

– Простите, я просто была слишком подавлена.

– Ох, – вздыхает Эммелин.

– Как печально, – говорит Белоснежка.

– Да, так печально, – подхватывает Смоки-айс.

– И передозировка, из всех возможных вариантов, – Белла Мари качает головой с сочувствием. – Не самый мирный уход из жизни.

Я хмурюсь.

– Откуда ты это знаешь? Об этом не сообщали СМИ.

Она отвечает без малейшей заминки:

– Лиза сказала. Ну, ты же знаешь ассистенток: они вечно обмениваются секретами. В их мире это как валюта. – Она заправляет выбившуюся прядь мне за ухо, и ее пальцы щекочут мне висок. Я вздрагиваю. Когда в последний раз кто-то прикасался ко мне вот так просто? – Надеюсь, ты выдержишь. Для тебя это, наверное, страшный удар. Не хочу переводить все на себя, но я была на твоем месте. Моя мама страдает от алкогольной зависимости, и я знаю, как порой бывает тяжело. Наш разум всегда умеет утащить нас в самые темные уголки сознания.

Я чувствую себя героиней романтического фильма, сердце грохочет в груди.

– Спасибо. Я просто пытаюсь как-то вернуть жизнь в прежнее русло. Сейчас все такое… безумное…

– Безумные времена, – говорит Эммелин.

– Совсем, совсем безумные, – вторит Белоснежка.

– Чистое безумие, – добавляет Смоки-айс.

– М-м-м, – мурлычет Белла Мари. – И правда, безумие. Пожалуйста, дай знать, если я могу тебя как-то поддержать.

В этот момент к нашему столу быстрыми, торопливыми шагами подходит Айла Харрис. В узком розовом платье с пайетками ей явно не слишком удобно.

– Простите, что опоздала, – шепчет она Белле Мари, убирая прядь кудрявых волос с карих глаз, подведенных ярко-зеленым. – Дети весь день не давали мне прохода, и я не успела собраться вовремя.

Белла Мари мягко склоняет голову и улыбается, но ее взгляд скользит по наряду Айлы чуть дольше, чем следовало бы. Мерцающее розовое платье резко выбивается на фоне нейтральных и лесных оттенков остальных гостей, как елочная игрушка, потерянная на песчаной отмели. Айла нервно обводит взглядом стол и, когда наши взгляды встречаются, улыбается мне и кивает в знак приветствия.

Я улыбаюсь и киваю в ответ.

– Рада, что ты здесь, – наконец говорит Белла Мари. – Ужин еще не начался. Садись.

Айла занимает место на дальнем левом краю, теперь главный стол заполнен. Всего нас десять. Кроме Смоки-айс и Белоснежки, мне так и не удается опознать высокую блондинку со здоровым загаром, сидящую рядом с Анжелик. Похоже, ночью меня ждет еще один долгий сеанс киберсталкинга. Уследить за всеми будет непросто.

Мы и есть Белладонны? Белла Мари и девять ее маленьких учениц?

Келли пристально на меня смотрит. Когда я ловлю ее взгляд, она широко улыбается и надувает из жвачки пузырь. Он лопается, и я вздрагиваю. Ее явно радует моя реакция. Язык скользит по остаткам липкой сладости.

– Умора просто. Я чуть не пожаловалась организатору из-за нашей рассадки. Обычно-то я сижу рядом с Беллой Мари. – Она натянуто улыбается, и в глазах у нее поблескивает зависть.

Трудно поверить, что это та самая девушка, которая когда-то снимала милые видео и учила подростков завивать волосы. Я до сих пор помню ее неоново-розовые брекеты и белый спортивный топ, выглядывавший из-под бирюзовой майки. Она говорила тихо, почти застенчиво. А теперь смотрит так, будто осудит меня даже за не подходящий образу купальник. Что с ней стало?

Как бы то ни было, ее пассивно-агрессивный намек предельно ясен. Белла Мари предпочитает меня – точнее, Хлою, – и Келли это бесит. Но ее слова меня не унижают. Завидуют только тем, кто лучше. Внутри разливается уверенность.

– Может, просто пришло время перемен.

– Перемен? – Она смеется, вскидывая подбородок. – О, уж я-то все знаю о переменах. Как ты думаешь, почему я так долго продержалась? – Она наклоняется ближе, меня обдает ее мятным дыханием. – Не слишком-то зазнавайся. Тебе ли не знать, насколько мы все заменимы.

И в этот момент у меня все сжимается внутри. Наверное, совпадение, но у меня подсознательно сразу срабатывает тревога. Не стоит так рано наживать врагов в новой жизни. Зависть – это одно, а вот подозрений нужно избегать любой ценой.

– Я просто пошутила, – говорю я, выдавливая смешок.

– О! Я тоже. Я думала, ты поняла. – Она наклоняет голову, прищуривается, губы изгибаются в легкой усмешке. – После смерти сестры ты совсем размякла?

Я прикусываю щеку. Она что, язвила… в шутку? Я слышала, что некоторые подкалывают друг друга из чувства привязанности. Может, я все это время неверно ее понимала? Может, ее колкости – это, наоборот, знак искренности? Какой-то странный дружеский жест?

– Наверное, я просто скорблю, – начинаю я объяснять.

– Да, я удивилась. – Она выплевывает жвачку в салфетку, не сводя с меня взгляда; вязкая слюна тянется от ее языка. – Мы ведь говорим о Джули, как-никак.

Я сглатываю.

– В каком смысле?

– Вы не были близки. Мы все говорили тебе снимать больше контента с ней: интернет обожает близнецов. Но ты отвечала, что не хочешь, чтобы вас путали. Боялась, что она испортит твой образ. Как ты там сказала? Что она слишком жалкая? Что тебе рядом с ней не по себе? Что-то в этом роде.

– А. – Нелюбовь Хлои ко мне и без того была очевидна, но от каждого слова сердце болит все больше.

– Все было нормально, потому что мы и есть семья, которая тебе подходит. Это твои слова.

– Я правда так сказала? – Меня мутит. Хочу, чтобы этот разговор закончился.

– Именно так. И это было не так уж давно. Тогда ты говорила искренне.

Музыка смолкает, и я замечаю, что Белла Мари встала. Я благодарна ей уже за то, что она прервала этот разговор. Она поднимает хрустальный бокал с шампанским и стучит по нему ножом.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Все поворачиваются к ней. И я не шучу – лица гостей буквально озаряются, стоит им ее увидеть. Они хлопают и ликуют так, будто мы только что победили мировой голод. Гул голосов, бурный, подавляющий, нарастает. У меня уже дрожат поджилки. Их реакция поразительна. Белла Мари владеет залом. Она словно магнит – искрится в свете софитов, волосы золотым водопадом ниспадают по плечам.

Голоса постепенно стихают.

– Добро пожаловать, и спасибо вам всем за внимание! – Даже без микрофона ее речь звучит отчетливо по всему залу. – Я хочу поблагодарить каждого из вас за то, что вы пришли на запуск Belle by Bella Marie. Мы с моей командой вложили в этот бренд невероятно много сил, и мне не терпится показать вам его суть через наш иммерсивный ужин. Все, о чем я прошу, – уберите, пожалуйста, телефоны.

По залу прокатывается удивленный ропот.

– Я знаю, как трудно удержаться и не сделать фото, но иногда, чтобы по-настоящему объединиться, нужно отключиться от внешнего мира. Мы надеемся, что вы проявите осознанность и с уважением отнесетесь к нашему труду, не отвлекаясь на разного рода раздражители. – Она делает паузу, пристально разглядывая сидящих в зале, как учительница, усмиряющая класс. Гости убирают телефоны в сумки. Через несколько секунд в поле зрения не остается ни одного мобильного устройства. – А теперь, не откладывая, начнем наше представление!

Она дважды с победной улыбкой хлопает в ладоши.

Симфония оживает знакомой мелодией. Когда мне бывало плохо, я раньше слушала мрачную классическую музыку. Кажется, это «Пляска смерти» Камиля Сен-Санса. Надо признать… для такого мероприятия это несколько необычно.

Под мягкие звуки арфы в зал вереницей входят официанты с подносами и металлическими клошами. По одному на каждого гостя. Они встают за нашими спинами. Словно в танце, официанты наклоняются вперед в тот момент, когда внезапно вступает соло скрипки, и ставят подносы на стол. Мое отражение в полированном клоше растянутое и уродливое, черты лица искажены. Вспоминается Хлоя – ее раздувшееся, обвисшее синюшное лицо. От этого мерзкого образа меня спасает звонкая мелодия флейты: белая перчатка поднимает клош, и под ним оказывается… тонкий ломтик багета с икрой, золотыми хлопьями и съедобными цветами сверху.

Хм. После такого вступления это выглядит немного странно. Я ожидала чего-то более впечатляющего. Но, судя по аплодисментам, всем очень нравится. Наверное, для высокой кухни это в порядке вещей. Когда официанты уходят, вдоль столов начинают дефилировать модели в такт скрипке. Все они одеты в бежевое, черное или золотое. В их гладко зачесанные волосы вплетены цветочные украшения, будто они только что вынырнули из лесного озера. Длинные замысловатые серьги вьются вдоль тел так, что кажется, будто растения прорастают прямо из ушных раковин.

Теперь понятно. Иммерсивный ужин. Модели буквально одеты в цвета блюд.

Сделав круг, они замирают на местах, равномерно разойдясь по залу. Некоторые забираются на столы между цветочными композициями и канделябрами и позируют. Неподвижные, как манекены. Мы жуем свои багеты. Это немного неловко: танцовщицы слишком близко. Это давит. Я вижу ребра женщины передо мной. Впалые щеки, редеющие волосы. Если бы не кружевной золотой воротник, она выглядела бы как голодающая сиротка викторианской эпохи в бежевом платьице. Мне отчасти стыдно есть перед ними. В этом есть что-то садистское.

Они уходят, как только официанты уносят наши тарелки.

Этот перформанс сопровождает каждое блюдо, и музыка каждый раз меняется. С салатами звучит «Сентиментальный вальс» Чайковского, и модели дефилируют в зеленых нарядах с аксессуарами, напоминающими оливки и фенхель. Когда подают утку с лаймом и морковным пюре, оркестр играет «Лебединое озеро», а девушки появляются в фиолетовом и оранжевом с серьгами-перьями. И так снова и снова. Я даже представить не могу, сколько часов планирования и денег ушло на это мероприятие. Гости в восторге. Мне тоже нравится – если игнорировать странный выбор музыки и не смотреть на изможденных моделей, сосредотачиваясь только на их одеяниях.

Затем подают основное блюдо: оленину с кровью, с пастернаком и свеклой. Оркестр играет «Лакримозу» из «Реквиема» Моцарта. Когда вступают тромбоны, хор исполняет баритональные партии. Голоса разливаются под высоким потолком, наполняя вибрацией весь зал. От мощи хора и пронзительных, скорбных струн у меня ускоряется пульс.

Я удивленно бросаю взгляд на оркестр. «Лакримоза» – это мелодия скорби. Страха перед неминуемой смертью.

Музыка тревожит, но, похоже, никто больше этого не чувствует. Все в восторге, завороженные изысканным и в то же время зловещим зрелищем. На лицах застыли улыбки.

Белла Мари спокойно разрезает свой стейк. Ее пальцы двигаются элегантно и ритмично, а кровь молодого оленя стекает на белую тарелку. Она подносит кусочек к своему красивому рту. Жует. Глотает. Делает глоток вина и замечает, что я на нее смотрю. Встретившись со мной взглядом, она широко улыбается – губы алые, зубы в крови от сырого мяса. Ее улыбка не касается кристально-голубых глаз – таких холодных и пронзительных… мертвых.

– Что-то не так с олениной? – В ее голосе пустота.

Я отвожу взгляд. Сглатываю. К горлу подступает комок.

– Н-нет. Все отлично.

Я разрезаю мясо. Кровь брызжет на приборы. Я кладу кусочек на язык, и в этот момент передо мной замирает модель. Она одета не в коричневое, как мясо, не в белое, как пастернак, и не в фиолетовое, как свекла. Она в алом. Как кровь. Ее щеки усыпаны белыми пятнышками, как у олененка. Она тяжело дышит: грудь ходит ходуном после прохода по «подиуму». Я жую мясо – металлический привкус разливается по небу странной тяжестью. Я глотаю. Желудок урчит, волнами поднимается тошнота. Жесткое мясо царапает горло, спускаясь вниз тяжелым комком. Словно живое, оно пытается вырваться наружу.

19

И вот я одна, забилась после ужина в уголок в саду на балконе, кутаюсь в шерстяное пальто под обогревателем, который почти не спасает от холода. Сквозь морозный воздух пробивается гул разговоров и музыки. Я заглядываю в теплый зал через широкие стеклянные двери, наблюдая издалека за этим праздником роскоши. Хочется вернуться внутрь, но сама мысль снова оказаться в окружении толпы вызывает неприятные ощущения. От еды меня мутит, я чувствую себя не на своем месте – не могу увидеть в происходящем красоту, которая, похоже, очевидна остальным.

Я перевожу взгляд на улицы внизу. Машины выстраиваются цепочкой, как бусины в ожерелье, ожидая зеленого сигнала. Светофор загорается, и они едут вперед, чтобы через несколько метров снова остановиться на красном.

– Ты ведь Хлоя, да?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Рядом стоит Айла.

– Прости, я не хотела тебя напугать. – На ее плечи наброшен теплый зеленый кардиган. Она плотнее запахивает его на груди, почти полностью скрывая розовое платье.

– Нет-нет. Я просто немного… ушла в себя.

– Глубоко задумалась?

– Вроде того.

– Я Айла, – она протягивает руку. Хватка у нее крепкая.

– Знаю. Приятно познакомиться.

Она опирается на перила и вздыхает.

– Тебе понравился ужин?

Мне хочется отмахнуться и сказать: «Да, конечно!» Но она так на меня смотрит – слегка приподнятая бровь, губы будто вот-вот сложатся в улыбку, будто она собирается пошутить, – и я вздыхаю.

– Только никому не говори, – шепчу я, всхлипывая. – Тебе не показалось, что ужин был немного…

– Напряженный? – заканчивает она за меня, тоже шепотом. Наше дыхание белеет облачками пара в холодном воздухе.

– Именно! – Я говорю чуть громче, чем следовало бы. – Музыка такая… и эти модели?

– Да уж, эффект погружения точно был достигнут. – Она достает из сумочки сигарету и зажигалку – винтажную, с золотой крышкой. – Ты не против, если я закурю?

– Нет, конечно.

Она щелкает зажигалкой, и синее пламя касается сигареты.

– Зато еда была огонь. На других мероприятиях Беллы Мари так же? Я здесь впервые.

– Они… своеобразные, – надеюсь, этого расплывчатого ответа ей хватит.

– Я так нервничала, когда шла сюда. Особенно потому, что опоздала больше чем на час. Младшая все плакала, пока я с ней три серии мультиков не посмотрела. Я даже не попробовала те модные напитки, о которых все говорили.

– Представь – везти воду через полмира ради лимонада. Чисто приколы богатых белых.

Она смеется, и я стараюсь не расплыться в улыбке.

– Можешь звать меня Ай.

Меня словно подсвечивает изнутри. Это и есть то чувство, когда с тобой хотят дружить? Пара дней в роли Хлои, и я уже завожу друзей. К черту быть собой. Быть кем-то другим гораздо лучше.

– Как ты вообще оказалась рядом с Беллой Мари? – спрашиваю я. – Она как будто не совсем… человек из твоего окружения.

У Ай расслабленный, чуть дерзкий стиль. Будто она может сидеть на пожарной лестнице и раздавать косяки незнакомцам. Полная противоположность остальным в окружении Беллы Мари, от которых так и веет аурой поколений студентов из Лиги плюща с трастовыми фондами размером с их эго.

Она усмехается.

– Понимаю, о чем ты. Хочешь правду?

Я энергично киваю.

Она затягивается, кончик сигареты вспыхивает янтарным светом. Белый дым завивается в ночном воздухе, забиваясь в нос.

– Я состояла в очень сложных отношениях.

Тут же жалею, что спросила. Я никогда не умела утешать: наверное, потому, что меня саму никто никогда не жалел. Если у меня были проблемы, тетя либо игнорировала меня, оставляя вариться в собственных мыслях, либо ругала за то, что доставляю ей лишние неприятности. Я отвожу взгляд к парку, чтобы не встречаться с Ай глазами.

– Даже не помню, как муж постепенно отрезал меня от друзей и семьи… может, это и к лучшему. Но в какой-то момент у меня остались только он и мои дети. Ни работы, ни связей, ни будущего – только он. – Женщина стряхивает пепел и снова глубоко затягивается. – А потом я тайно завела аккаунт в «Инстаграме» и заблокировала все его аккаунты, чтобы он не узнал. Писала туда, размещала видео, пока он был на работе. Когда пришло первое письмо с предложением рекламы, это было просто чудо. Какое-то время соцсети были единственным пространством, где у меня была власть. Только там я могла говорить без страха. Чувствовала себя красивой и уверенной. Но потом он узнал и, – она качает головой, пепел разлетается по ветру, – вмешалась полиция. Я решила уйти от него и подала на полную опеку над дочерьми. Я не чувствовала себя в безопасности в родном городе, поэтому сбежала через всю страну – в Нью-Йорк.

У меня давно сложилось циничное отношение к инфлюенсерам: это токсичное болото самовлюбленных нарциссов, которые кормят нас иллюзией своей якобы доступной роскошной жизни, и этот образ отпечатался у нас на сетчатке. Но у нее совсем другая история. От нее теплеет на сердце. Очень легко забыть, что из отношений в сети может родиться и что-то хорошее. У тех, кому это нужно. Если повезет, это может открыть тебе целый мир.

– Переехать в самый дорогой город мира было не самым разумным решением, – продолжает Ай. – Через пару месяцев я поняла, насколько промахнулась. Я едва тянула аренду, даже когда брала все рекламные контракты подряд. Пришлось устроиться на вторую работу – писать статьи для независимого журнала. Через месяц я опубликовала пост, рассказав свою историю, – и бум, Белла Мари подписывается на меня. Мы начинаем переписываться, пересекаться на мероприятиях, и вот я уже приглашена на запуск ее бренда. Я не могла упустить такой шанс, особенно учитывая, насколько она и вся ее семья влиятельны в нашей индустрии. Все толстосумы буквально кружатся вокруг нее, будто готовы пуститься в пляс по щелчку ее пальцев. Уже просто появившись сегодня, я смогла познакомиться с бренд-менеджерами и представителями крупных модных домов, которые в ином случае даже не посмотрели бы в мою сторону. В нашем мире нужно держаться рядом с такими людьми, чтобы пробраться на самый верх.

Она делает ударение на слове «такими», и уголки моих губ сами по себе поднимаются. Интересно, знает ли она о твитах Эммелин?

Айла поворачивается ко мне.

– А ты? Как вы познакомились? Вы, должно быть, очень близки, раз ты сидела рядом с ней за ужином.

А мне так не показалось. За весь ужин Белла Мари почти не говорила со мной. Впрочем, вести светские беседы было особо некогда: во рту – еда, в ушах – мрачная музыка.

Я откашливаюсь.

– Да, наверное, мы не чужие друг другу. Не помню, как мы познакомились. Все как в тумане. Кажется, прошло уже больше пяти лет, и с тех пор столько всего изменилось.

Надеюсь, она поверит.

– Понимаю, о чем ты. Этот год был просто, – она фыркает, хаотично взмахивает кистью, давая понять, что здесь все кажется безумным, когда на ее телефоне срабатывает сигнал. – Черт. Мне нужно бежать, сменить няню. – Она тушит сигарету и относит к ближайшей урне.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – говорю я. – Чувствую, еще чуть-чуть, и платье не выдержит.

Она смеется.

– Увидимся, – обещает Айла.

Оставшись одна, я ковыляю обратно в главный зал. Гости потягивают коктейли и переговариваются, а модели стоят на небольших постаментах, расставленных по залу. В лучах света их лица и тела кажутся почти фарфоровыми. Я без труда понимаю, где Белла Мари, – по толпе, которая ее окружает. Она как пчелиная королева, источающая феромоны, притягивающие помощников. Пробиться к ней быстрее чем за полчаса невозможно, так что я даже не пытаюсь.

Перед уходом я нахожу Анжелику. Из всех присутствующих только с ней мне и хочется попрощаться.

Я касаюсь ее плеча, она оборачивается с той самой натянутой улыбкой.

– Уже уходишь?

– Я вымоталась.

Она надувает губы, будто пытаясь так показать, что будет скучать.

– Увидимся.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг вспоминаю странный пробел в календаре Хлои.

– Слушай, ты летом собираешься на отдых?

Ее губы приоткрываются, в глазах что-то мелькает. Она склоняет голову.

– Отдых?

Я хмурюсь.

– Ну, ты знаешь. В июне?

Стоящие рядом гости оборачиваются.

Анжелик напряженно смеется.

– Глупышка. По-моему, ты перебрала. Я понятия не имею, о чем ты.

Хм. Она же новенькая среди Белладонн. Может, еще ни разу не ездила с ними?

– Ладно, забудь.

– Ну, пока! – Она с какой-то нервной поспешностью возвращается к прежнему собеседнику, а я ухожу, чувствуя легкое беспокойство.

Я вызываю лифт, когда кто-то вдруг кричит:

– Хлоя!

– Привет! – отвечаю я, не называя блондинку по имени. Это одна из трех Белладонн, которых я с ходу не узнала.

Слишком много новых людей – это тяжело. Как будто листаешь комментарии в «Инстаграме» и пытаешься запомнить каждого пользователя.

Она догоняет меня в три длинных шага. Девушка выше меня как минимум на голову, с телом газели или спортсменки – длинные руки и ноги, гладкие светлые волосы.

– Не могу дождаться завтрашнего утра.

– Завтрашнего?

– Ну, да. Я видела тебя в списке на моем занятии. Ты, как всегда, заняла место в первом ряду. – Она подмигивает.

– Точно! Я буду. – Я понятия не имею, о чем речь.

– Я так рада видеть тебя в хорошем настроении, особенно после смерти сестры. – Она кладет руку мне на плечо и сжимает. Сильно. Очень сильно. У нее какая-то безумная хватка. – Если вдруг тебе понадобится помощь, обращайся. Мы все знаем, каково это – быть на твоем месте.

Звенит лифт. Двери открываются.

– Не буду больше тебя задерживать. Держись, и… я отправила тебе несколько аффирмаций, которые, как мне кажется, могут помочь. Проверь личные сообщения. Увидимся завтра! – с этими словами она машет рукой и почти бегом возвращается к Белле Мари, присоединяясь к толпе, уже собравшейся возле своей королевы.

В лифте я заглядываю в календарь Хлои. Утром всего одно событие: SoulCycle в семь утра.

Мой личный ад.

20

Стянуть с себя платье от Slate Stan – все равно что расстегнуть на теле миллион бюстгальтеров. Наконец-то я могу дышать.

После душа я падаю на кровать и тут же хватаюсь за телефон.

Я выкладываю фотографии, которые отредактировала Фиона, в «Инстаграм». Я думала, она просто подправит макияж, но она уменьшила меня на три размера и сделала мне новый нос. Наглость. Но – и пусть. Я отмечаю Slate Stan и вставляю текст, который она для меня написала. Как только пост появляется, лайки начинают сыпаться потоком. Я уже чувствовала подобный прилив дофамина от поста, посвященного смерти Джули, но это еще лучше, ведь нынешние лайки – за мою внешность. Я немного общаюсь с комментаторами и удаляю спам про криптовалюту.

Ай оставляет комментарий:

«Ты меня вдохновляешь».

Я улыбаюсь и сразу пишу ей в личные сообщения:

«Было так приятно познакомиться с тобой сегодня!»

Я какое-то время сижу в чате, но она не читает сообщение, и я переключаюсь на следующую задачу – разобраться с женщинами за столом Беллы Мари, которых я не узнала.

Шпионить при помощи соцсетей до смешного просто.

Белоснежка – это Ана Кляйн, @analuvsu. Четыре миллиона подписчиков в «Инстаграме», восемь – в «ТикТоке». Она просто… красотка. Вот и все. В этом весь ее контент. Просто чертовски привлекательная девушка. Пышный бюст, выразительные глаза, пухлые губы, красивая задница. Она выкладывает танцы не в такт в «ТикТок» и собирает миллионы просмотров, потому что у нее трясется грудь. Понимаю, почему это работает. Иногда она пишет стихи. Вот один из ее шедевров:

«Когда я с тобой,

мои чувства

чувствуют

как эмодзи.

».

Нужен особый талант, чтобы написать что-то, не достойное красоваться даже на бутылке шампуня.

Смоки-айс – это Майя Смит, @mayasmakeup. Пять миллионов подписчиков в «Инсте», двадцать восемь – в «ТикТоке». Одна из тех инфлюенсерш нового поколения, которые выкладывают только вертикальные видео. Ее лента забита инструкциями по макияжу, где она выливает на лицо полбутылки тонального крема в качестве базы. Сейчас она рекламирует свою линию косметики – One Drop. Судя по названию, для базы достаточно одной капли тонального средства. В целом неплохо. Недавно на подкасте она отрицала обвинения в пластике, заявив, что ее нос «сам уменьшился» из-за таблеток Аккутана.

София Чемберс – та самая блондинка, которая заговорила со мной перед уходом, @sophchambers. Три миллиона подписчиков в «Инстаграме», пять – в «ТикТоке», миллион – на «Ютубе». Раньше она играла за сборную США по волейболу, пока не сломала руку – нелепый несчастный случай – за неделю до Олимпиады две тысячи шестнадцатого года. Теперь она фитнес-инфлюенсер на полной ставке и по совместительству ведет занятия в SoulCycle «для души». У нее есть фитнес-приложение и коллаборация с популярным брендом спортивных бра. Большинство ее постов выглядит примерно так: «Сегодня отличный день, чтобы прожить отличный день». Или: «Не забывай быть счастливым!». Или: «Когда тебе грустно, просто думай о хорошем». Подписчики в восторге. Похоже, ее боялась сама депрессия.

Мы с Анжелик, Эммелин, Лили, Келли, Ай, Беллой Мари и этими тремя девушками, по всей видимости, и составляем общество Белладонн.

Догадка подтверждается, когда я обнаруживаю, что Хлоя заглушила и заархивировала все их сообщения. Причем не только в «Инсте» – она выставила такие настройки на всех платформах и даже в iMessage. Я нахожу групповой чат в «Инстаграме» под названием «Только для красоток» и читаю последние сообщения.

«Майя: Могу посоветовать потрясающего терапевта, она буквально творит чудеса с теми, кто пережил горе.

Анжелик: Мы всегда рядом с тобой.

София: Вспоминай все светлые моменты с Джули.

Лили: Ты в моих мыслях.

Эммелин: Мне очень жаль.

Келли: Мы – твоя семья».

Ана даже написала мне стих:

«Смерть.Каждому придетсяс ней столкнутьсякогда-нибудьво времени.

Надеюсь, тебе станет лучше».

Ну… главное – внимание.

Самое последнее сообщение от самой Беллы Мари:

«Мы все переживали серьезные потери. Ты знаешь, где нас найти, когда будешь готова. Xoxo».

Мои губы растягиваются в улыбке, в груди становится тепло. В более ранних сообщениях девушки в основном поддерживают друг друга, обсуждают сделки с брендами, делятся контактами для сотрудничества, советуются, какие фото ставить на обложку карусели, и так далее.

Я не понимаю, почему Хлоя их заглушила, если они так ее поддерживали. Ну да, не суперинтеллектуалки, и что? Они инфлюенсеры – чего еще ожидать? У них насыщенная жизнь, посты, контракты, свои проекты. И все же они нашли время, чтобы написать слова поддержки. Если бы у меня были такие друзья, когда я была Джули, – подушка безопасности, сообщество, люди, которым не все равно, – все могло бы сложиться иначе.

Я возвращаю чат из архива и снимаю глушилку со всех Белладонн. Когда я отвечаю каждой из них, меня охватывает усталость, но на душе тепло. Я очарована этим новым миром, который присвоила себе. Этими новыми настоящими подругами.

Я смотрю на время. Два пятнадцать ночи. Хочется еще немного продлить это мгновение, но усталость давит. Пять часов притворяться Хлоей – это непросто. К счастью, все прошло гладко. Кажется, я начинаю входить во вкус.

Погасив свет и поставив телефон на беззвучный режим, я опускаюсь на мягкий матрас и пытаюсь уснуть.

Но без яркого экрана перед глазами, без постоянных уведомлений тишина становится слишком громкой. Все чувства, которые я глушила бесконечным скроллингом, вдруг обостряются. Внутри нарастает тяжелое беспокойство. Запах абрикосового шампуня Хлои будто бы наполняет воздух, словно она лежит рядом со мной. Я ворочаюсь, пытаясь устроиться удобнее.

Что-то острое колет бедро. Я вздрагиваю, включаю свет и смотрю. Длинный черный волос вонзился в кожу, как заноза. Он похож на мой… но я уверена в обратном.

Это волос Хлои.

Только ее волосы могли бы уколоть меня во сне. Сердце бешено колотится. Я выдергиваю его и бегу в ванную, смываю в унитаз, как насекомое, которое может вернуться и укусить, и стою, не дыша, пока не убеждаюсь, что он исчез в водовороте.

Я срываю постельное белье и запихиваю все в огромный черный пакет. Думаю взять другой комплект из шкафа, но меня не отпускает непонятное беспокойство. А вдруг и там остались частицы Хлои? В итоге я стелю полотенце на голый матрас и ложусь сверху. Закрываю глаза, заставляя себя уснуть, чтобы сбежать от тревожного стука в голове.

И тут звонит телефон.

Разве я не поставила его на беззвучный? Я хватаю устройство и, прищурившись, смотрю на экран. Пусто.

Но звонок не прекращается.

Я трясу телефон, как сломанный пульт. Экран все еще пуст.

И вдруг понимаю.

Звук идет не отсюда.

Звонит не телефон Хлои.

А мой.

21

Я вскакиваю с кровати и начинаю искать свой телефон – тот, что бросила в ящик тумбочки. Руки дрожат, я шарю среди секс-игрушек Хлои. Наконец пальцы нащупывают холодный металл. Я подношу телефон к лицу, и звонок обрывается.

На экране всплывают уведомления: (13) пропущенных вызовов от «ОПАСНО! НЕ БРАТЬ», (6) голосовых сообщений.

Черт.

Черт, черт, черт, черт, черт.

Телефон снова звонит, и я вскрикиваю, отбрасывая его. Он летит, кажется, целую вечность, прежде чем врезаться в стену, оставив вмятину, и упасть на пол.

Звонок не прекращается. Я зажимаю уши ладонями, пытаясь заглушить звук.

Как я могла забыть?

Тетя.

Я настолько увлеклась образом Хлои, что полностью проигнорировала свою прежнюю жизнь – жизнь Джули. Тетя была первым номером в списке тех, кому следовало звонить экстренным службам, если бы со мной что-то случилось. Полицейские наверняка связались с ней после того, как забрали тело Хлои.

Но, если она знает, что Джули мертва, зачем она звонит на ее телефон, будто она жива?

Может, пытается связаться с Хлоей?

В этом есть смысл. Джули нашли в квартире Хлои, значит, тетя может звонить, чтобы вернуть телефон. Наверняка хочет сбросить его до заводских настроек и продать. Ничего нового. От нее можно ожидать чего угодно. Она безнравственна до крайности. Я до сих пор помню, как в четвертом классе нашла на площадке кошелек одноклассницы. Там было всего одиннадцать долларов двадцать четыре цента – в монетах, – но тетя все равно забрала деньги, прежде чем велела мне вернуть кошелек. В итоге меня обвинили в краже, а когда я попыталась сказать правду, учитель позвонил тете и она без колебаний свалила все на меня. Мне было девять лет. После этого тетя целый месяц не давала мне с собой ни еды, ни двух долларов на школьные обеды – за то, что я пыталась «настучать» на нее. Я выжила благодаря доброте некоторых учителей и потому, что научилась воровать шоколадки в магазине на углу.

Звонок обрывается. Тишина.

Глубокий вдох.

Все в порядке. Она не может ни о чем знать.

Мокрая от пота пижама липнет к телу, сердце бьется так, будто сейчас проломит грудную клетку. Я тянусь к телефону, как к ядовитому пауку.

– Успокойся, – шепчу себе. – Прослушай голосовое. Все будет нормально.

Набравшись смелости, я поднимаю устройство с пола, провожу влажным пальцем по экрану и открываю голосовую почту.

Пять секунд шипящей тишины. Слышно, как кто-то моет посуду. Может, она позвонила случайно? Нажала что-то в кармане?

Но потом раздается ее голос.

– Вай! А'Патрик, иди сюда. – Ее кантонский звучит резко, отрывисто. – Что это за хрень? Почему телефон молчит?

– Ты должна оставить голосовое, мам.

Я охаю. Последнее, что мне хочется слышать, – это голос кузена. Когда я жила с ними, он сутками не вылезал из компьютера в нашей общей комнате, визжал, когда попадал в голову противника в игре Call of Duty, и орал расистские и гомофобные оскорбления каждый раз, когда проигрывал. От его голоса у меня по спине бегут мурашки. Он ходячее бедствие для девушек в период ПМС.

– Голосовое? – спрашивает тетя.

– Просто говори, если хочешь оставить сообщение. Оно будет записано и отправлено ей.

– А как узнать, что Джули это послушает?

Сердце падает вниз. Буквально. Камень срывается и опускается в желудок. Меня бросает в холодный пот.

«Как узнать, что Джули это послушает?»

«Джули».

Она знает.

Она знает, что я жива.

– Ну, – говорит Патрик, – никак, мам.

– А?

– И вряд ли она будет слушать. Она там что-то постит с какой-то вечеринки. Телефон проверять не будет.

У меня звенит в ушах. Они знают про мероприятие Беллы Мари. Про то, что я притворяюсь Хлоей. Как? Как они это выяснили?

Она цокает языком.

– Бестолочь. Убирайся отсюда! Я сама ей позвоню.

Сообщение обрывается.

Начинается следующее голосовое. В нем она лишь бормочет несколько кантонских ругательств, и все обрывается. Как всегда, моя тетушка невероятно красноречива.

Далее следует еще несколько таких сообщений – каждое все короче, потому что она учится сбрасывать до сигнала. В конце концов остаются только пропущенные вызовы.

Я роняю телефон и хватаюсь за голову, раскачиваясь вперед-назад. Поток мыслей обрушивается на меня настоящим цунами. Позвонить ей? Соврать? До конца стоять на том, что я Хлоя?

Но что, если у нее есть доказательства? Откуда у нее такая уверенность, что я – Джули?

Если они решат сообщить обо мне в полицию, все кончено. А если назначат срочную экспертизу тела Хлои и выяснят, что это не я? Это вообще возможно? Можно ли отличить близнецов? В любом случае я знаю: она вышла на связь только с дурными намерениями.

Хочется верить, что я преувеличиваю. Родные ведь не могут так поступить, правда? Особенно азиатские семьи. Есть же все эти стереотипы: что мы всегда поддерживаем друг друга, отправляем деньги на родину, что наша кровная связь священна.

Но кого я обманываю? Ничего такого больше не существует. Достаточно одной ссоры между сестрами, и целое поколение враждует, а последствия этой борьбы достаются детям.

Я не знаю всех подробностей, но не нужно быть особо проницательной, чтобы понять, как тетя ненавидела мою маму. Мою прекрасную маму. Любимицу семьи. Она вышла замуж за красивого мужчину и родила двух очаровательных близняшек. Тетя – невысокая, полная – вышла за алкоголика, который бросил ее, когда Патрику было два года. Оскорблять мою умершую мать при мне никогда не было ниже ее достоинства. Если уж на то пошло, ей, наверное, даже нравилось, что дочь ее сестры вынуждена слушать эти мерзкие гадости, брошенные из зависти.

Когда мне было семь, я спросила, почему она взяла меня, а не Хлою. Она ответила:

– У меня не было выбора. Хлою уже удочерили. Поверь, я бы взяла вас обеих. По доброте душевной. Кто-то ведь должен исправить грехи, которые достались тебе по наследству от матери.

Она сказала это, роясь в почте в поисках ежемесячного пособия и исходя слюнями от предвкушения, как бешеная псина.

Телефон снова звонит. Я вздрагиваю и ставлю его на беззвучный.

Сердце колотится. Я понимаю, что должна поговорить с ними, пока все не вышло из-под контроля, но не могу заставить себя ответить. Не сейчас. Я слишком измотана и нахожусь на грани паники. Если возьму трубку, скажу что-нибудь не то, попаду в их ловушку.

Мне нужно поспать. Передохнуть. Да. Завтра утром, когда успокоюсь и приду в себя, позвоню тете.

Все будет хорошо.

Я иду в гостиную и бросаю телефон на диван. Перебирая лекарства Хлои, нахожу пузырек с успокоительным. Беру таблетку, разжевываю ее и запиваю водой из-под крана.

Возвращаюсь в спальню. Вокруг тишина. Неподвижность. Безопасность.

Скидываю липкую от пота одежду, ложусь голой на полотенце и натягиваю одеяло до подбородка. Долго лежу с закрытыми глазами, но сон не приходит.

Я смотрю в тусклый потолок. В темноте проступают смутные очертания чего-то непонятного, извивающиеся формы. Что-то не так. Я моргаю, и линии вдруг превращаются в червей и многоножек. Их тела складываются в странные фигуры, тянутся, разбухают. Меня пробирает ужас, я пытаюсь отвернуться.

Но не могу.

Я не могу двигаться. Тело не слушается. В голове звучит «Реквием» Моцарта, и потолок начинает искажаться, складываясь в лицо.

Лицо Хлои.

Круглые глаза, черные волосы, тонкие губы. Кожа серо-синяя. Нет. Только не она. Уйди. Я всхлипываю, зажмуриваюсь, но ее образ просачивается сквозь веки, захватывает сознание. Хлоя нависает надо мной, фиолетовые вены тянутся по шее, как следы когтей. Кожа слезает, отслаивается. Черные волосы окутывают меня, как кокон. Я хочу вырваться, но не могу. Я прикована к кровати. Мы вместе заключены в пустоте, сотканной из ее волос, и больше ничего не существует – только мы и тьма. И вдруг – звук. Биение сердца. Мы снова в утробе. Тепло, влажно. Она всего в нескольких сантиметрах, держит меня в плену своим немигающим взглядом. Моя сестра-близнец. Радужки у нее серые, стеклянные, сгнившие изнутри, как у дохлой рыбы. Я пытаюсь сказать «прости», будто это может остановить ее – «прости, что забрала твою жизнь», – но губы не двигаются, словно рот кто-то зашил. И тогда она раскрывает рот. Широко. Челюсть выворачивается, будто она хочет проглотить меня целиком. Но вот из черной бездны ее горла что-то падает. Зернышко риса. Нет. Оно шевелится. Это личинка. Потом еще одна. И еще. И еще. Из ее горла вырывается поток личинок, накрывая меня. Крошечные извивающиеся тела заползают в ноздри, под веки, в уши, грызут тонкую пленку барабанных перепонок. Они жуют, кусают, сжирают меня заживо, пока я не захлебываюсь, пока не задыхаюсь… Не могу дышать, не могу, совсем не могу дышать…

22

Я мгновенно просыпаюсь, вся в поту. Меня бросает в дрожь. Одеяло мокрое и холодное. Во рту сухо, горло забито слизью. Слезы текут по щекам и капают на влажную грудь.

Перед глазами снова вспыхивает Хлоя. Я отшатываюсь к изголовью кровати, будто она здесь, готова связать меня. Но вокруг лишь темнота и тонкая полоска оранжевого света, пробивающаяся сквозь жалюзи.

5:41 утра. Я заснула. Это был всего лишь кошмар. Игра воображения.

Довольно рано, но о том, чтобы снова лечь спать, не может быть и речи. Я встаю, принимаю ледяной душ. Яростно втираю в кожу уходовые средства, чищу зубы. Зеркала избегаю: боюсь увидеть в отражении лицо Хлои.

В голове гудит «Реквием». Невыносимо. В гостиной говорю «Алексе» включить что-нибудь веселое. Из колонок гремит Фаррелл. Та дурацкая песня из «Миньонов».

Я делаю себе кофе. Три шота эспрессо, без сливок. Я больше не хочу спать. Никогда.

Потом вспоминаю про успокоительные таблетки. Гуглю побочные эффекты: кошмары, галлюцинации и еще куча ужасов. Я врываюсь в спальню и смываю остатки таблеток в унитаз. Лучше уж мучиться бессонницей, чем еще раз пережить такое.

Сажусь с кофе в кресло и смотрю на серый холодный горизонт Нью-Йорка. Солнце протягивает золотые лучи сквозь мутные облака, окрашивая небо в тускло-желтый. Я не могу расслабиться: Хлоя рвется в мое сознание обрывками жутких образов.

Мне нужно выкинуть ее из головы. Но как?

Я вспоминаю Софию. Она говорила, что прислала мне «жизнеутверждающие» аффирмации. Обычно я считаю это все ерундой, но сейчас я на грани. Я открываю ее сообщения и читаю:

«Я благодарна за то, что у меня есть.

Я терпелива к себе и своей боли.

Я буду заботиться о себе, пока исцеляюсь.

Я благодарна за то, что я в безопасности и здорова».

Я закрываю глаза и повторяю эти слова, добавляя еще кое-что:

«Я благодарна за то, что у меня есть.

Я терпелива к себе и своей боли.

Я буду заботиться о себе, пока исцеляюсь.

Я благодарна за то, что я в безопасности и здорова.

Меня никто не преследует».

Я повторяю их снова и снова, пока не начинаю верить в то, что говорю. Пока пол под ногами не перестает ходить ходуном.

Я открываю глаза.

За окном пролетает птица, будто здоровается. Я вдыхаю прохладный воздух и выдыхаю теплый. Грею ладони о чашку. Я пью кофе, пока не приходит спокойствие. Пока образ Хлои не растворяется на задворках сознания.

Я в безопасности.

Со мной все хорошо.

Все в порядке.

Хм. Может, эти аффирмации не так уж бесполезны.

Когда я встаю, чтобы убрать чашку, замечаю на полу телефон и тут же отвожу взгляд. Я пока не готова разбираться с тетей.

К счастью, мне есть на что отвлечься – SoulCycle. Впервые в жизни я радуюсь тренировке – лишь бы не думать о вчерашнем. Я надеваю бирюзовый комплект от GymFish – топ и леггинсы, делаю фото перед зеркалом (изо всех сил втягивая живот) и отмечаю бренд в сторис с промокодом. Через пару минут начинают приходить уведомления: кто-то использует мою ссылку. Три доллара, четыре, шестнадцать – комиссионные капают. Я читаю несколько комментариев с комплиментами моей фигуре, ловлю всплеск серотонина и выпиваю перед тренировкой спортивные добавки, найденные в кладовке: они превращают воду в жидкие Skittles и приятно щекочут кожу. Думаю, ехать ли на метро или идти пешком, как настоящий житель Нью-Йорка, но вызываю Uber. Всю шестиминутную поездку я слушаю музыку в наушниках на полной громкости, заглушая мысли. Чувствую себя как Кендалл Рой в начале «Наследников». На вершине мира.

23

Я добираюсь до SoulCycle с десятиминутным запасом. Девушка за стойкой узнает меня и, не задавая вопросов, отмечает в списке. Она протягивает мне пару велотуфель и желает приятного занятия. Стены студии, погруженной в полумрак, украшены вдохновляющими надписями: они уверяют, что я воительница, легенда, и призывают верить в себя. Я пристегиваюсь к велотренажеру, который забронировала Хлоя. Он оказывается в первом ряду. Обернувшись, я понимаю: меня будут видеть все. Я никогда не бывала на спиннинге. А вдруг сейчас выставлю себя на посмешище?

– Хлоя! – Это Лили Шмидт, Белладонна, та самая, что променяла малыша с синдромом Дауна на нейротипичную тайскую девочку.

– Лили! – Приятно наконец знать имя человека, с которым беседуешь. Мы обмениваемся этим странным поцелуем в щеку, после чего она занимает место рядом со мной.

– Было так приятно увидеться вчера вечером. Надеюсь, ты не слишком страдаешь от похмелья.

– О, я не пила.

Она приподнимает бровь.

– Серьезно?

Я вспоминаю бутылки с вином в холодильнике Хлои. Возможно, Белладонны знали о привычках, которые Хлоя скрывала за образом «правильной девочки» в соцсетях.

– Решила на время отказаться от алкоголя, – говорю я, надеясь развеять сомнения. – После смерти Джули я не хочу вновь скатываться к плохим привычкам.

Она прижимает ладони к груди.

– Это достойно уважения. Для этого нужна особая смелость.

Я улыбаюсь ее словам, хотя она откликнулась на ложь.

– Доброе утро всем! Готовы попотеть? – София врывается в зал, и разговоры мгновенно затихают. На ней неоново-зеленый комплект для тренировок, тусклый свет подчеркивает рельефный пресс и перекатывающиеся мышцы бедер. Она запрыгивает на велосипед и начинает занятие. Неон мигает, будто мы на рейве. Музыка – смесь бодрых треков в духе #girlboss, отдается прямо в грудной клетке (Бейонсе, Кэти Перри, Кристина Агилера и прочие).

Велотренировка оказывается куда тяжелее, чем я ожидала. Уже через пять минут мне не хватает воздуха, но тут София кричит:

– Завершаем разминку, красавицы! Готовьтесь к первому подъему!

Мой пульсометр показывает 175 ударов в минуту. И это только разминка?

Мы начинаем подъем, увеличивая сопротивление на несколько уровней, ноги ноют. Лили бросает взгляд на мой дисплей – явно проверяет, чтобы крутить педали чуть быстрее и с большей нагрузкой, чем я. Когда начинается нечто под названием «табата», мне кажется, что я сейчас потеряю сознание. Воздуха не хватает. Меня трясет. К горлу подступает желчь, сердце колотится о грудную клетку, будто хочет проломить ребра. Я сбавляю темп, хотя все вокруг крутят педали, словно от этого зависит их жизнь, подгоняя себя в такт музыке. И я вдруг думаю: неужели кардиотренировки – это изощренная форма селфхарма для элиты?

Я тянусь к рычажку, чтобы уменьшить сопротивление, но взгляд Софии ловит мой.

– Я хочу, чтобы сегодня каждая из вас вышла за пределы своих возможностей. Ваше тело способно на большее, чем вы думаете! Именно преодолевая трудности, прорываясь сквозь физическую усталость, мы развиваем стойкость и достигаем совершенства!

Она так пристально смотрит на меня, что остальные начинают оборачиваться в мою сторону. Меня захлестывает волной стыда. Под давлением горящих взглядов мои руки отрываются от регулятора, и я снова начинаю крутить педали, хотя уже не чувствую ног.

– Покажите своему разуму, кто здесь главный! – кричит София. – На счет «три» я хочу, чтобы вы закричали: «Я смогу!» Раз. Два. Три!

Крики проносятся по залу.

– Я смогу!

– Я… смогу! – выдыхаю я, едва дыша.

София вскидывает палец, вся блестящая от пота.

– А теперь жмем! Жмем! Жмем!

И я жму, хотя мышцы вопят от нагрузки, требуя остановиться.

К концу занятия я на грани жизни и смерти. Каждая клеточка тела покрылась потом. Мои поры – Ниагарский водопад. На деревянном полу подо мной собирается лужа. Перед глазами мерцает свет в конце тоннеля. Там пахнет потом и гремит поп-музыка.

Это настоящий ад.

Лили хлопает меня по спине, ее ладонь соскальзывает с моей мокрой от пота кожи. Она самодовольно улыбается, будто только что обыграла меня на соревновании. В общем-то, так и есть.

– Хорошая тренировка.

Я киваю, потому что в легких совсем не осталось воздуха для того, чтобы произнести хоть слово в ответ.

– Но, видимо, пара недель без велика серьезно выбивает из формы.

– Что? – бормочу я, едва сдерживая тошноту.

Ее взгляд опускается на мой живот. Край леггинсов перехватывает кожу, и тонкая складка нависает сверху. Я выпрямляюсь, внезапно остро ощущая собственное тело: полноватую талию, отсутствие рельефа на прессе, дряблость рук. Она что, видит, что что-то не так? Что я другой человек? На фото я могу отредактировать фигуру, но реальность не подправишь.

Я отчаянно меняю тему:

– Слушай, насчет поездки в июне…

Ее Apple Watch вспыхивает уведомлением.

– Надо отвезти Венди в школу. Увидимся на следующей неделе!

Она машет Софии и выбегает из зала трусцой. Откуда в ней столько энергии? В любом случае я рада, что она больше ничего не сказала. Ее внезапный уход избавил меня от необходимости выдумывать очередную ложь.

Я мучаюсь с педалями, пытаясь отстегнуться, и София мне помогает. Она сияет, будто смазанная маслом греческая богиня, только что выигравшая триатлон. Ее бы прямо сейчас увековечить в мраморе.

– Ты в порядке? Я заметила, ты сегодня не держала темп, как обычно.

Я морщусь и пытаюсь одновременно дышать ровнее и втягивать живот. К счастью, она не разглядывает меня так, как Лили.

Пытаясь придумать оправдание, я откидываю назад мокрый хвост. С него разлетаются капли пота.

– Наверное, мне просто… мысли не дают покоя.

Тетя, которая пытается до меня достучаться, хотя должна считать меня мертвой, смерть сестры, кража личности… ложь, ложь, ложь.

– Джули, – говорю я вслух.

– А… могла бы и догадаться. – Она сочувственно качает головой. – Я помню, каково это – горевать. Я сломала руку прямо перед Олимпиадой. Один неудачный шаг на вечеринке на яхте – и все кончено. – Она медленно выдыхает. – Я на месяцы заперлась у себя в комнате, впала в депрессию. Я рада, что ты быстрее проходишь этот этап восстановления. Пот и боль сегодня тебе только на пользу. Лучший способ доставить дофамин в мозг – это физическая нагрузка.

Хотя у меня все не совсем так же, я понимаю, о чем она. В те короткие моменты изнурительной тренировки я ни разу не подумала о своих проблемах. В основном потому, что жгучая молочная кислота в мышцах вытесняла любые лишние мысли. Но все же: ни Хлои, ни тети в моей голове почти сорок минут. Это ведь что-то значит?

– Спасибо за поддержку, – улыбаюсь я. – И за аффирмации.

– За них нужно благодарить Беллу Мари. – Она мягко улыбается, слегка запрокидывая голову к потолку. – Когда мы познакомились после моей травмы, она подарила мне банку с записками, написанными от руки, и попросила каждый день вытаскивать по одной, пока они не закончатся. Хватило на целый год. Это было, – она вздыхает и качает головой, – так необычно. Если бы не Белла Мари, я бы не выкарабкалась.

Интересно, делала ли Белла Мари что-то подобное для Хлои? И сделает ли когда-нибудь для меня?

– Мне пора на мероприятие от бренда, – говорит она. – Но, если захочешь отвлечься, приходи еще. Мы всегда здесь.

Кажется, я начинаю понимать, почему Хлоя тренируется каждый день.

Я вся липкая и выжатая как лимон, но внутри мне хорошо. Будто я чего-то достигла, хотя, по сути, никуда не двигалась. Я выхожу из студии, и пыльный нью-йоркский воздух бьет в лицо – приятная смесь мусора, выхлопных газов и кофе. Я делаю фото на фоне логотипа SoulCycle – вся в поту, от разгоряченного тела идет пар на зимнем воздухе – и выкладываю в сторис.

«Всегда найдется время для SoulCycle. Отдельное спасибо моему любимому инструктору @sophchambers – ты просто огонь! Помните: выпустите на свободу своего внутреннего воина. #сильная #красивая».

Пока я иду – да, иду – обратно в квартиру, то и дело проверяю, как сыплются ответы на последнюю публикацию. Один пользователь пишет: «Ты меня так вдохновляешь. С тобой легче пережить этот день». Я отправляю сердечко и отвечаю: «В тебе столько силы! Не недооценивай себя!» В ответ на меня льется еще больший поток любви.

Теперь я понимаю, почему Хлоя вкладывала столько времени и энергии в свою аудиторию. Это подпитывает, придает сил. Я и не знала, как это приятно – иметь под рукой целое сообщество, готовое тебя поддержать. Как сильно мне это было нужно. Одно касание, и мир заливает меня любовью. Я чувствую себя богом.

Ай отвечает на сторис:

«Классно выглядишь, детка».

Анжелик тоже пишет:

«Ты такая красивая. Давай как-нибудь вместе сходим!»

Вообще все Белладонны откликаются, осыпая меня комплиментами по поводу моей фигуры, трудолюбия. Улыбаюсь, я в восторге от того, что у меня наконец есть круг друзей, которые меня поддерживают.

К тому моменту, как я возвращаюсь в квартиру, я уверена, что могу все. Подняв с пола телефон, я набираю номер тети.

Я могу все, если захочу. Я босс. Воительница. Легенда.

24

SoulCycle солгал. Я не воительница. Я – мошенница. Мошенница, которая мечтает вернуться назад во времени и никогда не брать в руки этот чертов телефон.

– Ты думаешь, я дура? – кричит тетя на кантонском. – Ты даже «Тайленол» с трудом глотала, когда у тебя была температура. Приходилось его крошить и размешивать в воде, потому что ты боялась, что таблетки застрянут в горле. Передозировка таблетками – это не про тебя.

– Я… я не понимаю, о чем ты, – заикаясь, отвечаю я на кантонском. – Это Хлоя.

– Думаешь, девчонка, выросшая среди гайло[6], будет свободно говорить на кантонском? На мандаринском – может быть. Но на кантонском? Ты можешь обмануть кого угодно, но не меня.

Боже. Почему я не подумала, прежде чем заговорить? Я хожу туда-сюда, мокрый спортивный топ впивается в плечи.

– Ч-чего ты хочешь, тетя?

– Перепиши на меня дом и заплати десять тысяч долларов.

Всего-то?

– Хорошо…

– За каждый месяц, что ты сидела у меня на шее. И еще оплати похороны своей сестры. Я не собираюсь тратить ни цента на девчонку, которую даже не знала.

Я вбиваю цифры в калькулятор. Десять тысяч умножить на двенадцать и еще на тринадцать лет, которые я прожила у них. Невероятные 1 560 000 долларов.

– Ты с ума сошла? Это больше миллиона!

– Ты знаешь, сколько стоило тебя растить все эти годы? Кормить лишний рот?

Та же жалкая отговорка, что и в тот раз, когда она украла мои сбережения.

– Разве тебе было мало денег, которые ты сняла с моего счета? Разве государственных выплат было недостаточно? – Я устала. Хочется просто спрятаться и покончить с этим. Сколько она еще будет меня преследовать, гоняться за мной, как бешеная собака?

– Как ты смеешь мне перечить! – Ее голос оглушает. – Ладно! Я пойду в полицию! Расскажу им, что ты убила свою сестру и присвоила ее личность!

– Убила? – Я замираю на месте. – Ты с ума сошла? Я никого не убивала!

– И ты просто случайно оказалась в Нью-Йорке, когда она умерла?

– Она сама мне позвонила! Это было совпадение. Когда я приехала, Хлоя уже была мертва.

– Поверит ли тебе полиция? Ты в то же мгновение присвоила ее личность. Теперь все узнают, что ты лгунья и преступница.

Меня трясет, сердце грохочет в груди.

– Ты ничего не докажешь. У нас гены совпадают на сто процентов. Никто не сможет отличить меня от Хлои.

По крайней мере, я на это надеюсь. Мне срочно нужно это загуглить.

Она разражается смехом.

– Мне не нужны никакие генетические тесты. У меня и так все доказательства на руках.

У меня пересыхает во рту.

– В каком смысле?

– Мы все время записывали этот разговор, – говорит Патрик. – Ты сама призналась, что поменялась жизнями со своим близнецом.

– Что? – Рот остается приоткрытым, но вместо слов вырывается лишь невнятный звук. В панике я сбрасываю звонок, бросаю телефон на диван и бегу в ванную: нужно продышаться.

О боже, боже, боже. Зачем я вообще пошла в SoulCycle и решила, что я какая-то воительница-легенда? Я никто. Просто тупая овца.

И теперь у них есть запись, на которой я признаюсь в преступлении. Сколько за это дают?

Но я невиновна – по крайней мере, в убийстве.

Дыши.

Я полощу рот и умываюсь холодной водой.

Так. Думай.

Неужели она правда рискнет пойти в полицию? Вымогательство – это тоже преступление. Если она передаст запись, у нее самой могут быть проблемы. Пойдет ли она на это?

Но даже если нет, она все равно может меня уничтожить. Если она или Патрик поделятся своими подозрениями в сети, сольют фрагмент записи на какой-нибудь форум сплетен или продадут ее желтой прессе, мне конец. Люди начнут строить догадки и просто сотрут меня в порошок.

Я знаю, как действует тетя. Ее угрозы никогда не бывают пустыми. Если я сейчас не уступлю, она может вернуться и потребовать еще больше. Учитывая все те обвинения, которые могут выдвинуть против меня, я не могу с ней торговаться. Слишком рискованно не воспринимать ее всерьез, когда на кону стоит все.

Полтора миллиона долларов… в общем-то, не так уж и страшно, если воспринимать это как ипотеку. Как плату за новую жизнь. Если взять дополнительные рекламные контракты и пахать без перерыва, я смогу за пару лет отбить эти деньги. Может, тетя согласится на рассрочку. Если платить частями, сумма уже не кажется такой пугающей. Допустим, десять платежей по сто пятьдесят шесть тысяч? Или ежемесячно по пятнадцать тысяч? В таком виде это вообще не выглядит катастрофой.

Я все время забываю, что я больше не Джули Чан, кассирша в «Суперфудс». Теперь я – Хлоя Ван Хейзен, инфлюенсер. Я в состоянии зарабатывать безумные деньги. Мое фото стоит тысячи долларов. Буквально.

И, если подумать, держать тетю на содержании даже выгодно. Она единственный человек из моей прошлой жизни, способный разрушить мою новую личность. Лучше держать ее на дорогом поводке, чем постоянно ждать, когда она укусит.

Собравшись с духом, я ей перезваниваю.

Она моментально берет трубку.

– Решила?

– А если миллион?

– А если два? – мгновенно отвечает тетя.

Я сдерживаю стон.

– Ладно. Оставим первоначальную сумму. Ты согласна на рассрочку?

– С процентами. Пять процентов в месяц, с капитализацией.

– Пять. – Я прикусываю язык, чувствуя, как злость разливается по венам. Как она может требовать проценты, одновременно вымогая у меня деньги? Но опять же я не в том положении, чтобы торговаться. У них на руках все козыри. Если тетя хоть раз откроет свой грязный рот, мне конец. Я не могу позволить ей сказать кому-нибудь хоть слово. – Откуда мне знать, что ты не потребуешь больше?

– Ниоткуда. Ты совершила ужасное преступление, и тебя никогда не простят.

Я прикусываю губу: в ее словах есть доля правды.

– Ладно. Пришли свои банковские реквизиты.

– А что с телом твоей сестры? Нам без конца звонят из морга.

Перед глазами вспыхивает образ тела Хлои. Меня передергивает, и я пытаюсь отогнать эту картину.

– Я разберусь.

27

Да, я взяла спонсорство на видео, в котором развеиваю прах своей сестры.

Какой сюрприз! Вымогательство – это дорого. Жизнь – это дорого. Как ни странно, мне нужны дополнительные доходы.

Я едва успела перевести дух, вступив в эту новую роскошную жизнь, как мне тут же пришлось столкнуться со второй ужасной проблемой любого инфлюенсера – после «отмены», конечно, – с налогами.

Я думала, с финансами все будет просто, ведь Хлоя стабильно зарабатывала шестизначные суммы в месяц. Но поддерживать определенный уровень жизни – дорогое удовольствие, особенно если многое отдается сторонним подрядчикам. У меня на зарплате целая команда: от сотрудников вроде Фионы до стилистов и художников вроде Ким и Фернанды. Прибавьте ко всему этому еще кучу фрилансеров, помогающих с видео и контентом. Даже бухгалтер обходится далеко не дешево. И, к несчастью для меня, Хлоя платила им всем честно, даже щедро. Выше рынка. С ее стороны это, конечно, благородно. А для меня – просто катастрофа.

И, в довершение всего, через пару недель старина дядюшка Сэм постучится в двери и протянет свои грязные ручонки, чтобы забрать половину моих честно заработанных денег на финансирование чужих войн. А все потому, что я умудрилась оказаться в высокой налоговой категории. Когда я увидела сумму, которую придется отдать на благо государства, у меня перехватило дыхание. Это больше, чем я зарабатывала за год, когда была Джули.

Ах да… Жизнь в Нью-Йорке очень дорогая. Огромная часть уходит на ипотеку за квартиру. Ужин в ресторане с чаевыми – минимум восемьдесят долларов, если взять напиток. Мои поездки на Uber, как назло, всегда попадают на часы пик. И, возможно, я немного злоупотребляю онлайн-шопингом в бессонные ночи. Я еще подстриглась и сделала выпрямление – надо же побаловать себя, – вышло восемьсот пятьдесят долларов с чаевыми. Плюс я исправляю прикус у модного ортодонта, и это уже тянет на пятизначную сумму…

Ладно, признаю! Я не умею обращаться с деньгами, всем ясно? Даже просто провести карточкой AmEx по терминалу слишком соблазнительно. Я наконец могу исправить свои комплексы за счет наличных. Дайте мне немного пожить в роскоши, и я быстро все приведу в порядок. И вообще, я не могу рисковать репутацией Хлои, поборницей правильного питания, не могу позволить, чтобы меня застукали с Биг Маком в руках.

В общем, столкнувшись с этой неприятной стороной своей новой жизни, я поняла, что нужно зарабатывать больше и соглашаться на новые рекламные контракты. Я не собираюсь разориться из-за тетиных процентов, поэтому – да, я приняла решение сотрудничать с BetterTherapy. И Хлоя поступила бы точно так же. Она ведь использовала меня – в прямом смысле – для своего видео. Если уж на то пошло, я теперь активно продвигаю заботу о психическом здоровье. BetterTherapy платит мне пятьдесят тысяч и предоставляет бесплатные сессии с лицензированным специалистом.

Но помните, что BetterTherapy не несет ответственности в том случае, если пользователю назначат терапевта без диплома или лицензии.

Я смотрю финальную версию видео, которую прислал на утверждение монтажер. В первой части – кадры, где я иду по Риверсайд-парку с урной, на фоне Гудзона. Затем – закадровый текст с вымышленными воспоминаниями детства и сцена, где я высыпаю прах. Фиона мастерски приближает мои увлажнившиеся глаза, потом поднимает камеру к серому небу, будто моя сестра теперь там, наверху. В конце – минутка статистики, горячие линии и мой промокод в BetterTherapy.

Видео длится тридцать минут: как раз можно вставить три рекламных блока, не переборщив с интеграциями.

Я открываю обложку, которую прислала Фиона. На ней я задумчиво смотрю вдаль. Видны поры: она не сглаживала кожу. Выглядит честно. Без прикрас. Она предложила несколько вариантов названия, но у меня есть вариант получше.

Зайдя на «Ютуб», я загружаю видео, прикрепляю обложку и пишу: «прощай…» – все строчными буквами, с многоточием для усиления эффекта.

Описание намеренно простое: «Это самое тяжелое видео в моей жизни. Если вам нужна поддержка, обратитесь в BetterTherapy с моим кодом „ХЛОЯ“ для посещения бесплатного пробного сеанса».

До публикации осталось пятнадцать минут.

Пока видео загружается, я листаю канал Хлои и нахожу старые архивные видео. Самое раннее снято с монохромным фильтром iMovie. Она у себя в комнате, ей лет шестнадцать, с укулеле в руках, поет One Less Lonely Girl Джастина Бибера. Ужасно. Слава богу, она не стала заниматься музыкой.

Не выдержав ее фальшивого пения, я закрываю видео и открываю следующее. Без фильтра, на фоне бирюзовой стены. Она пытается шутить на тему «Что говорят учителя». Не смешно, но я пару раз улыбаюсь – от неловкой искренности в ее лице.

Эти видео возвращают меня во времена старого интернета, когда на «Ютубе» сидели странные одиночки, снимающие ролики в отчаянной попытке найти свою аудиторию. Теперь там одни охотники за вниманием.

Ближе к концу видео дверь внезапно распахивается. В проеме стоит мужчина. Хлоя тут же тянется к камере, чтобы остановить запись. Видео обрывается.

Интересно. Это был мистер Ван Хейзен?

Я перематываю назад. Его лица не видно, заметна только короткая вспышка паники в глазах Хлои. Наверное, ничего особенного. Ей просто было неловко. И все же это меня тревожит.

Прошло уже достаточно времени с тех пор, как умерла Джули, а Ван Хейзены ни разу даже не позвонили.

Я прикусываю губу. Любопытно. В календаре Хлои есть повторяющееся событие – «день рождения мамы» 12 марта. До него всего неделя. Можно воспользоваться этим.

По странному наитию пишу в семейный чат:

«Привет. Какие планы на мамин день рождения?»

Дожидаясь ответа, продолжаю смотреть архивные видео. В ее движениях есть какая-то скованность… Не пойму, то ли ей просто некомфортно перед камерой, то ли дело в чем-то другом.

– Привет, ребята, – говорит она.

Голос тихий, почти дрожащий.

Мне кажется, я смотрю на себя в школьные годы. Не могу оторваться. Смотрю зачарованно, потеряв ощущение времени.

Звенит уведомление iMessage, и я вздрагиваю. Сердце подскакивает – вдруг это Ван Хейзены? Но нет, сообщение с незнакомого номера:

«Привет, Хлоя. Я посмотрела твое новое видео и очень сочувствую твоей утрате. Понимаю, тебе сейчас тяжело, но наш прошлый разговор был очень продуктивным, и мне бы не хотелось терять ощущение твоей истории, когда мы уже успели так погрузиться в твое прошлое. Если у тебя есть силы, можем обсудить дальнейшие шаги? Ты говорила, что хочешь рассказать о приемных родителях. Возможно, я ошибаюсь, но, похоже, случившееся с ними стало для тебя поворотным моментом и повлияло на твое решение обратиться ко мне. Может быть, наша беседа поможет тебе справиться с горем. Но, конечно, мы никуда не спешим. Если ты пока не готова, можно отложить».

Я снова перечитываю сообщение, задерживаясь на упоминании Ван Хейзенов и на незнакомом номере. Этот человек явно знал мою сестру. Но почему номер не сохранен в контактах? И переписки нет. Хлоя ее удалила?

На первый взгляд, это похоже на сообщение от терапевта. Может, это психолог?

Я пробиваю номер в Google – ничего. Но поиск на ноутбуке выдает письмо от Джессики Питерс, отправленное в корзину пару недель назад. Имя всплывает в памяти: я просила Фиону отменить встречу с ней в первый день, когда стала Хлоей.

Письмо почти без контекста. Фиона переслала приглашение на встречу: Джессика благодарила за то, что Хлоя согласилась принять ее, но часть переписки удалена.

Под номером и контактами указано:

«Штатный автор журнала The New Yorker».

Ничего не понимаю. Зачем Хлое общаться с журналисткой? И еще – о какой истории речь?

По ссылке в подписи я перехожу на ее страницу и нахожу десятки материалов – о новостях и культуре, в частности цифровой. Это не просто пересказы скандалов, а глубокие разборы интернет-феноменов и их влияния на общество.

В одной статье она объясняет, как мем с уткой в солнцезащитных очках отражает политическую апатию молодежи, приводя интервью с философами и политтехнологами. В другом – анализирует карьеру «отмененного» инфлюенсера, сравнивая соцсети с зоопарком.

Я закрываю вкладку. В голове роятся вопросы.

Хлоя собиралась рассказать какую-то историю. О родителях. Судя по предыдущим работам Джессики, это должно быть что-то серьезное. Зачем она к ней обратилась?

Меня гложет любопытство, но безопасность важнее. Я не могу позволить журналистке копаться в моей жизни, пока я выдаю себя за свою мертвую сестру. Это все равно что дать ей в руки заряженный пистолет. Лучше пресечь все сейчас, пока правда не стала достоянием общественности.

Я пишу:

«Я передумала. Продолжать общение не хочу. Пожалуйста, больше не пишите мне и не звоните».

Отправляю. Удаляю переписку. Блокирую номер и почту и просто сижу, уставившись на экран. Пальцы постукивают по клавиатуре. Я поступила правильно, но это не приносит ни облегчения, ни покоя.

Прикусив губу, я открываю чат с Фионой. Прекрасно понимаю, что собираюсь сделать глупость. Но молчание Ван Хейзенов и сообщение Джессики не дают мне покоя. Нужно хоть что-то прояснить.

Я печатаю:

«Спасибо за видео! У меня совсем голова не варит. Напомни, пожалуйста, адрес моих родителей?»

28

Как я и предполагала, Ван Хейзены живут в таунхаусе в Верхнем Вест-Сайде. У крыльца раскинулся старый дуб с голыми ветвями.

Я поднимаюсь по обледеневшим кирпичным ступеням и нажимаю на дверной звонок. Гул отдается дрожью в пальце. Никто не отвечает, и я заглядываю в окно. На подоконнике стоит растение – или, скорее, усохший выцветший скелет того, что когда-то было растением.

Я звоню еще раз.

Убедившись, что внутри никого нет, достаю связку звенящих ключей и пробую наудачу. Подходящий находится с третьей попытки. Поворачиваю ключ, и замок открывается с таким громким щелчком, что я невольно вздрагиваю. Со странным ощущением, будто вломилась в чужой дом, я оглядываюсь через плечо, словно меня вот-вот остановят. По улице проходит пожилая женщина в плотном коричневом плаще, выгуливая померанского шпица. На собаке крошечные неоново-зеленые ботиночки. Ни пес, ни его хозяйка даже не смотрят в мою сторону.

Я делаю вдох, шепотом произношу короткую аффирмацию – «Я смелая» – и вхожу внутрь.

Переступив порог, я едва не спотыкаюсь о кучу нераспечатанных писем, лежащих на потертом египетском ковре. В воздухе танцуют пылинки, ловя солнечные лучи, льющиеся из прихожей.

Закрыв дверь, я чувствую, как напрягается все тело, руки и ноги деревенеют.

– Мама? Папа?

Тишина.

Я вспоминаю первый раз, когда вошла в квартиру Хлои. И увидела ее тело.

Я глубоко вдыхаю. Запахов нет – по крайней мере, не чувствуется разложения. Разве что пахнет сыростью, чуть-чуть, пылью и старым деревом.

Я включаю свет и просматриваю почту. Судя по тонкому слою пыли, покрывающему всю стопку, здесь никого не было уже несколько месяцев. Первые письма – из банка, еще несколько – от Ассоциации выпускников Нью-Йоркского университета.

Мне любопытно, как выглядят банковские выписки Ван Хейзенов, но у меня есть более срочная задача.

Я впервые в таунхаусе, и, не буду врать, мне здесь нравится. Все пространство дышит роскошью. Деревянная отделка и изысканные латунные детали украшают мебель ручной работы. Книжные шкафы от пола до потолка прогибаются под тяжестью книг, по краям полок мерцают пылинки. Большие окна делают узкое пространство светлым и живым. Если бы комнатные растения по-прежнему зеленели, это был бы по-настоящему уютный дом.

Я поднимаюсь наверх, ступени скрипят под моим весом. Коридор второго этажа увешан запыленными семейными портретами. На каждом фото семья позирует почти одинаково: на переднем плане мистер и миссис Ван Хейзен, в вязаных свитерах, руки лежат на плечах Хлои, стоящей между ними. Она везде улыбается одинаково – чуть натянуто.

Я захожу в кабинет: там два стола и еще больше книжных полок. Сквозь приоткрытое окно свистит ветер, обдувая чахлые растения. Надо бы закрыть его. Подойдя ближе, я замечаю, что деревянная рама почернела от плесени и отсырела. На подоконнике, упав навзничь, лежат мертвые мухи и мотыльки. Я смахиваю их рукавом, едва сдерживая отвращение. Окно поддается с трудом: фундамент дома будто стонет от боли, когда я с силой захлопываю его.

Я оглядываю письменные столы Ван Хейзенов. На пробковой подставке стоит синяя керамическая кружка. Внутри – мертвая плодовая мушка в слое липкого коричневого осадка. Клавиатура покрыта пылью. Я слегка двигаю мышь, и один из мониторов загорается страницей входа. Похоже, компьютеры оставили в спящем режиме. Я перебираю ящики стола в надежде найти записку с паролями, но нахожу только канцелярские принадлежности. Вбив несколько случайных комбинаций, я сдаюсь.

Создается впечатление, будто дом покинули в спешке, не было времени даже убрать посуду или выключить компьютеры.

На следующем этаже находится хозяйская спальня и небольшой уголок для чтения. Комната Хлои, выкрашенная в бирюзовый цвет, расположена на четвертом этаже.

Я роюсь в ее прикроватной тумбочке, надеясь найти дневник или записную книжку. Однако обнаруживаю лишь стопку вскрытых писем с манхэттенским адресом Хлои. Странно. Зачем она привезла их сюда? Будто пыталась спрятать.

Я беру первое письмо из стопки, достаю лист из конверта и вижу счет из дома престарелых «Кеннеди». За январь с «Семейного траста Ван Хейзенов» списали астрономическую сумму – 35 500 долларов – за уход за двумя пациентами. Имена пациентов: ВАН ХЕЙЗЕН, МАРГАРЕТ и ВАН ХЕЙЗЕН, ЧАРЛЬЗ.

Мой рот приоткрывается от удивления, когда я пробегаю глазами содержимое – раз, второй, третий, – пытаясь понять, что передо мной. Бросив счет, который держу в руках, я начинаю перебирать остальную корреспонденцию. Сердце грохочет в груди. Здесь только счета. Самый ранний датирован августом прошлого года, то есть вскоре после их последнего сообщения Хлое. Только что они строили планы на семейный ужин, но уже совсем скоро оказываются в доме для престарелых. Неужели состояние здоровья может так резко ухудшиться? Я вспоминаю сообщение Джессики. Не это ли она имела в виду, говоря о «переломном моменте» в жизни Хлои?

Из своих интернет-изысканий я знаю, что Ван Хейзены уже какое-то время на пенсии. Я думала, они просто уехали куда-то далеко-далеко, поэтому и не выходят на связь. А получается, они все это время были в доме престарелых? Почему же об этом нет ни одного сообщения – ни в сети, ни где-либо еще? И почему Фиона не упомянула об этом, когда я спрашивала адрес? Не знала? Но тогда почему Хлоя держала это в тайне?

Я трясу головой, пытаясь привести мысли в порядок. Догадки строить бесполезно.

И я вызываю такси до дома престарелых «Кеннеди».

29

В дороге мои мысли носятся кругами, пытаясь пробиться сквозь вязкую трясину тайн Хлои. Как Ван Хейзены оказались в этом месте? С ними произошел несчастный случай? И почему об этом никто не узнал?

Такая открытая и честная перед онлайн-аудиторией Хлоя, оказывается, очень многое скрывала. Была ли она искренна с подписчиками хоть когда-нибудь?

Чтобы приостановить этот поток вопросов, я беру телефон и начинаю читать комментарии под своим новым видео, надеясь найти там утешение. Большинство подписчиков сочувствуют, но есть и небольшая, но довольно громкая группа пользователей, которая осуждает меня, стыдит за «проплаченное горе».

Стиснув зубы, я удаляю неприятные комментарии и жалуюсь на пользователей, которые меня травят и оскорбляют.

«Ютуб» не приносит облегчения, и я переключаюсь на «Инстаграм», просматривая личные сообщения. Инфлюенсеры шлют слова поддержки, желают здоровья, соболезнуют.

Ай, такая добрая, пишет:

«Скинь адрес, я пришлю свой фирменный персиковый коблер. На пару минут забудешь обо всем. Надеюсь, тебе уже легче. Хохо».

Я отвечаю:

«Ты мой добрый ангел».

Она реагирует на сообщение сердечком.

Белла Мари выкладывает сторис со ссылкой на мое видео и подписью:

«Я восхищаюсь искренностью @Chloe_Van_H и призываю всех посмотреть это невероятно трогательное видео. Открывать душу перед публикой – особенно на такие личные темы, как зависимость и психическое здоровье, – очень непросто. Моя мама боролась с зависимостью, и я не понаслышке знаю, какой это тяжелый путь. Хочу всем напомнить: будьте добрее и сострадательнее. Вы никогда не знаете, с чем столкнетесь в этой жизни.

Целую, Белла Мари».

В следующей сторис добавлено:

«Если у вас есть возможность, присоединяйтесь ко мне и поддержите проект».

Ссылка ведет на страницу пожертвований исследовательского центра по изучению зависимостей.

Перейдя по ссылке, я не могу сдержать слез. Некий анонимный донор под инициалом «B» перевел десять тысяч долларов. Должно быть, это Белла Мари. Только она способна на такую щедрость.

Я уже собираюсь написать ей благодарность, как вдруг пиликает телефон – новое сообщение в общем чате Белладонн. От Беллы Мари.

«Дорогие, с приходом весны приглашаю вас открыть двери – там вас ждет сюрприз. И, пожалуйста, поприветствуйте нашу новую сестру – Айлу Харрис!!! Она несет невероятное вдохновение и, я уверена, станет прекрасным дополнением к нашей маленькой семье. С любовью, Белла💗😽»

Сюрприз? Интересно, что это может быть? Ее линия одежды? Цветы? Прядь ее светлых волос?

Белладонны отвечают наперебой.

Ана: «Добро пожаловать, Айла! Жду сюрприза👀».

Лили: «Было так приятно познакомиться с тобой, Айла. Рада, что ты с нами».

Анжелик: «Если будут вопросы по работе, обязательно пиши. Я не знаю, что бы делала без этой группы. Мы с тобой».

Майя: «Мы всегда рядом! Мы – семья!»

Эммелин: «Привет! 😊».

Айла пишет:

«Вау, спасибо за такой теплый прием! Не могу дождаться сюрприза. Уже хочется домой, но я сейчас на занятии по пилону».

Она прикрепляет видео, где крутится на шесте.

Келли: «БОЖЕ МОЙ, ОГОНЬ ОГОНЬ ОГОНЬ!!! 🔥🔥🔥🔥🔥🔥».

София: «О, пожалуйста, научи меня так же!!!»

Лили: «Я всегда хотела попробовать пилон!»

Анжелик: «Детка, у тебя потрясающая фигура! УБИЙСТВЕННАЯ».

Я уже собираюсь ответить, как водитель такси спрашивает:

– Ничего, если я остановлюсь на другой стороне улицы?

Я выглядываю в окно. Дом престарелых «Кеннеди» – это отреставрированное поместье в Олд-Уэстбери, больше похожее на декорации исторического фильма. Лишь небольшая латунная табличка на высоких воротах отличает его от гольф-клубов и особняков по соседству.

– Все в порядке. Спасибо.

Я убираю телефон в сумку и перехожу дорогу. Ворота закрыты. У входа камера, черный объектив уставился прямо на меня. На металлической табличке написано: «Наберите 1029 для связи». Я ввожу номер на панели. Из динамика раздается автоматический голос:

– Пожалуйста, смотрите прямо в камеру.

Даже забавно. Я подчиняюсь, встаю перед объективом. Зеленый свет сканирует мое лицо. Раздается писк. Слышно, как срабатывают механизмы, и ворота открываются, впуская меня внутрь и позволяя ступить на кирпичную дорожку.

– Черт, – потрясенно шепчу я, направляясь к зданию и оглядывая ухоженный газон.

Зима, а трава все равно зеленая – такая идеальная и сочная, что кажется ненастоящей. Хочется плюхнуться на нее, как счастливый щенок лабрадора.

Когда я подхожу к входу, высокая черная дверь распахивается, и передо мной появляется симпатичная сотрудница – брюнетка в кремовой рубашке и серых брюках. Она улыбается и жестом приглашает внутрь.

– Добро пожаловать, мисс Ван Хейзен.

Оказавшись внутри, я начинаю понимать, за что Ван Хейзены платят такие безумные деньги.

Это не обычный дом престарелых на государственном обеспечении. Здесь не пахнет лекарствами и средствами дезинфекции. Нет холодного голубого света ламп и гудящих батарей. Нет измотанных медсестер с темными кругами под глазами и растрепанными волосами.

Я будто попала в элитный гольф-клуб или холл дорогого отеля – с известняковыми полами, ковровыми дорожками, фикусами, тянущимися к высоким потолкам, – а не в богоугодное заведение.

Сотрудница протягивает мне планшет.

– Если не сложно, отметьтесь, пожалуйста.

Я беру планшет и отвечаю на стандартные вопросы: не контактировала ли я с инфекционными больными за последние две недели, согласна ли на ведение видеозаписи в целях безопасности и контроля качества предоставляемых услуг.

Последняя страница озаглавлена так: «СОГЛАШЕНИЕ О НЕРАЗГЛАШЕНИИ».

При виде жирного шрифта я чуть напрягаюсь, но тут же растягиваю губы в улыбке – сотрудница все еще стоит рядом. Быстро пробегаю текст глазами. Соглашение запрещает разглашать любую информацию, полученную на территории «Кеннеди», включая сведения о жильцах и персонале (и еще множество пугающих пунктов, спрятанных в толще юридических терминов).

Серьезный уровень безопасности. Даже слишком. Кого они тут держат? Президента?

Подписав документы, я возвращаю планшет. Меня передают плотному мужчине с черными как смоль волосами.

– Прошу за мной, мисс Ван Хейзен.

Он выводит меня из здания на обширную территорию, идет быстрым шагом, короткие ноги мелькают туда-сюда. И все же он чуть замедляет шаг, когда мы проходим мимо постояльцев: каждому он улыбается и кивает.

Мы минуем ряд живых изгородей и выходим во внутренний двор, где собралось несколько сотрудников и пожилых людей.

Я замечаю, что большинство работников – латиноамериканцы и азиаты. Они катают в блестящих инвалидных колясках ворчливых белых стариков, у которых из носа торчат дыхательные трубки. Те укутаны в пледы, на головах – шерстяные шапки, защищающие от холода. Как же тяжело смотреть на их прозрачную с прожилками кожу, на пересохшие, испещренные морщинами губы. Провалившиеся, будто вдавленные внутрь, глаза. Некоторые сидят у ротонды, греются на солнце, что-то бормочут себе под нос. Когда я прохожу мимо, они провожают меня стеклянными взглядами.

Мое внимание привлекает один мужчина в шерстяном пальто. Я замедляю шаг, разглядываю его расплывшиеся черты, морщинистые глаза, седые волосы, пытаясь понять, откуда я его знаю. И вдруг вспоминаю. Это актер. Очень известный. Бывшая звезда боевиков двухтысячных, позже он стал сценаристом и режиссером. Ему не может быть больше семидесяти, но на вид ему под сотню, не меньше. Похоже, Голливуд действительно пропускает людей через мясорубку. Но кто знал, что он здесь? В последний раз я слышала, что он работает над новым сценарием.

– Это что… – начинаю было я.

Но сотрудник, за которым я иду, указывает на дорожку.

– Сюда, пожалуйста.

Ясно. Он здесь не столько проводник, сколько охранник: сопровождает меня, чтобы я не разгуливала где не следует.

Прикусив язык, я иду за ним через двор, напоследок оглядываясь на актера. Теперь я понимаю, зачем нужно то соглашение о неразглашении. Постояльцы куда более известны, чем я думала.

– Вот мы и пришли. – Он останавливается перед зданием с номером 4C.

От одного взгляда на номер мне становится не по себе. Видимо, белые не считают четверку несчастливым числом. У меня же она ассоциируется только со смертью.

Он открывает передо мной дверь.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Он закрывает за мной.

Здание 4C не такое роскошное, как главный вход, но все равно отделано со вкусом. Темные деревянные перила, теплый свет ламп, на стенах – мирные пейзажи. Звучит тихая музыка, и пахнет чем-то сладковатым.

На посту медсестер сидят две женщины в темно-зеленой форме, стучат по клавиатуре. Они поднимают взгляд, улыбаются мне и снова погружаются в работу.

Третья дверь по коридору помечена: ВАН ХЕЙЗЕН. Я открываю тяжелую деревянную дверь и захожу внутрь. Они лежат на двух отдельных больничных кроватях, подключенные к бесчисленным пищащим аппаратам. Воздух спертый и застоявшийся, с примесью медикаментов.

Они едва живы.

Страх тяжелым камнем ложится на грудь. Их глаза приоткрыты, но пусты. На лицах респираторные маски, рты открыты, дыхание поверхностное, языки высохшие – все в маленьких красных точках. Сероватая сухая кожа шелушится, как чешуя.

– Здравствуйте? – тихо произношу я.

Никакой реакции.

Воздух будто сгущается, меня охватывает паника. Я машу рукой перед мистером Ван Хейзеном. Он не реагирует. Подхожу к миссис Ван Хейзен. Та же реакция.

Ничего.

Они меня не видят и не слышат.

Они – овощи.

Их неподвижные тела напоминают мне труп Хлои. Я отступаю от кроватей, зажимая рот ладонью, сердце колотится, зубы выстукивают дробь. Я медленно сползаю по стене. Каждый писк кардиомониторов отдается дрожью по всему телу. Вспомнив о камерах, я резко выпрямляюсь, вытираю вспотевшие ладони о пальто и пытаюсь придать себе нормальный вид. Нельзя привлекать внимание странным поведением. Я поднимаю взгляд к потолку – три камеры мигают красными огоньками. Потом снова смотрю на Ван Хейзенов.

Наверное, они попали в серьезную аварию. Только так можно объяснить, как два здоровых человека за считаные месяцы дошли до такого состояния. Находиться рядом с их угасающими телами невыносимо, но я чувствую: в этой комнате можно найти ответы. Я не могу уйти, не узнав правды. Я и так зашла слишком далеко.

Можно, наверное, расспросить медсестер, но не хочу вызывать подозрения и потому начинаю осматривать столы и шкафы, надеясь найти медицинскую карту или хоть какую-то информацию. Через несколько минут обнаруживается планшет, закрепленный у кровати мистера Ван Хейзена. На экране – единственное приложение с логотипом дома престарелых. Оно сканирует мое лицо. Из динамиков звучит голос на фоне панорамной съемки территории и улыбающихся пожилых людей в кардиганах:

– Добро пожаловать в дом престарелых «Кеннеди», где мы трепетно заботимся о наших подопечных. Спасибо, Хлоя Ван Хейзен, что доверили нам своих близких.

Меня немного передергивает от того, как программа произносит мое имя, но я облегченно выдыхаю, когда на экране открываются медицинские файлы Ван Хейзенов.

Я нажимаю на файл: ЧАРЛЬЗ ВАН ХЕЙЗЕН.

Здесь несколько вкладок: питание и лекарства, план лечения, видеонаблюдение в палате, жизненные показатели, обновляемые каждый час.

Сначала я открываю «Историю пациента» и пролистываю вниз, к самому началу.

Мои губы сами собой приоткрываются, когда я обнаруживаю причину их нахождения здесь.

Пациент пострадал в ДТП с наездом во время прогулки с женой в Бриджхэмптоне. Водитель скрылся с места преступления. Несмотря на оперативную помощь экстренных служб, авария привела к серьезным травмам, включая полный паралич ниже пояса и необратимое повреждение мозга.

Дальше – медицинские термины и отчеты об операциях.

В истории Маргарет – то же самое.

В файлах нет информации о виновнике. Я ищу в интернете, вбивая место и дату аварии.

Нахожу лишь короткую заметку в местной газете: пострадавшие названы «местными жителями», а водитель «до сих пор не найден».

Невероятно. Автокатастрофа. Как и у наших биологических родителей. Разве так бывает? И странно, что об этом так мало информации, учитывая известность Хлои.

Тем не менее я понимаю, почему этот случай мог так изменить мою сестру.

Возможно, он всколыхнул травмы детства, которые так и не были проработаны. Меня охватывает сочувствие, теплой волной разливаясь в груди. Я беру сухую руку мистера Ван Хейзена, надеясь, что даже в коме он почувствует: приемная дочь пришла его навестить. Вспомнив, что музыка может стимулировать мозг, я включаю на телефоне Вагнера: Ван Хейзенам, наверное, по душе классика. Я возвращаюсь к планшету и начинаю читать записи о лечении. Медсестры и врачи ведут их с поразительной тщательностью. За деньги и в самом деле можно получить самый лучший уход. Хотя, возможно, камеры наблюдения тоже не дают сотрудникам расслабиться. Ведь у опекунов есть полный доступ к записям. В такой обстановке не захочешь, чтобы тебя поймали на халатности.

Из любопытства я открываю записи. Экран обновляется, показывая прямую трансляцию из палаты. Видеть себя со стороны, будто всевидящим оком, неприятно, поэтому я сразу переключаюсь на предыдущие дни. Приложение фиксирует каждое посещение, указывая имя и должность.

Я выбираю случайные фрагменты и смотрю, как медсестры вводят препараты в капельницы, измеряют жизненные показатели. Пролистывая дальше, замечаю категорию: Гость – ХЛОЯ ВАН ХЕЙЗЕН.

До этого месяца она приходила каждую неделю. Смотреть эти записи – все равно что включить один из ее влогов. Она часто сидит у их кроватей, осторожно втирает крем в их иссохшую кожу. Прокрутив несколько видео, я понимаю, что можно включить звук. Планшет играет музыку. Хлоя тоже ставила им классику, как и я.

Это маленькое совпадение задевает во мне какую-то струну. В груди появляется теплое чувство, и я вдруг ощущаю с ней связь – сильнее, чем когда-либо.

Я продолжаю смотреть, листая записи назад, месяц за месяцем, пока не дохожу до августа – времени, когда Ван Хейзенов только привезли сюда. В этот период Хлоя ведет себя более нервно: наверное, потому что все недавно произошло. Она много ходит по комнате – ее блестящий черный хвост раскачивается за маленькой головкой – или сворачивается на диване, уткнувшись лицом в колени, тихо плачет. Мне тяжело на это смотреть. Я невольно виновато морщусь – потому что подглядываю, потому что сижу на диване, где она когда-то рыдала.

Вот и самое раннее видео: снято на той же неделе, когда их привезли.

Хлоя входит в комнату медленно, нерешительно. Стоит, глядя на их тела, минут пять, совершенно неподвижная. А потом с ней что-то происходит. Она падает на пол и начинает рыдать так отчаянно, что я убавляю звук: ее пронзительные крики режут слух.

– Это я виновата… я виновата… только я!

Что за черт?

Я выключаю планшет и поднимаюсь с дивана, бросая взгляд на неподвижную пару. Пульс гулко стучит. Почему она считала, что это ее вина? Когда она позвонила мне, в ее голосе звучали те же интонации. «Ошибка, ошибка». Может, она говорила об этом? Она была причастна к аварии?

Комната начинает вращаться, стены будто сдвигаются, становится тяжело дышать. Я не могу думать об этом здесь – рядом с их неподвижными телами, в этом затхлом солоноватом воздухе, который забивает легкие. Мне нужно уйти. Сейчас же.

Я вылетаю из комнаты, избегая взглядов медсестер и радуясь, что все здесь, скорее всего, подписали соглашение о неразглашении.

Я быстро прохожу мимо сотрудника у входа – он просит меня отметиться при выходе, – но не останавливаюсь. Я не могу здесь больше находиться.

Лишь отойдя на квартал, я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Ледяной воздух обжигает шею и щеки.

Почему Хлоя это скрывала? Что тогда произошло на самом деле? Почему она считала себя виновной?

Все эти маленькие секреты и ложь постепенно накапливаются во мне – ее психотропные лекарства, череда истерик и та последняя передозировка. Из них выросла настоящая крепость, которую никто не в силах разрушить. Как это все связано?

Я опускаюсь на тротуар, холод бетона пронизывает ноги сквозь джинсы.

Я всего лишь хотела новую жизнь – жизнь инфлюенсера.

А теперь… боже, во что я ввязалась?

30

Всю дорогу домой я стискиваю зубы, чтобы не закричать и не привлечь внимания водителя. Он все время поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Не понимаю, узнал ли он меня или его настораживают тихие, тревожные стоны, вырывающиеся сквозь сжатые губы.

Ничего не могу с этим поделать: авария, родители Хлои в вегетативном состоянии, ее слова по телефону об ошибке. Ничего не сходится. Я на грани панической атаки, пытаюсь собрать все воедино. За несколько кварталов до дома мы застреваем в пробке.

– Я выйду здесь, – сообщаю я.

И, не дожидаясь ответа, вываливаюсь из машины и бегу к своему зданию, чтобы меня не видели посторонние. Слезы застилают глаза, светофор расплывается. Перебегая перекресток, я едва не попадаю под велосипедиста – он в последний момент уходит в сторону, его заносит на дорогу. Он кричит мне вслед ругательства, но я не обращаю внимания. Я мчусь к двери, крепко сжимая ключ в потных пальцах. В холле Рамос разговаривает с какой-то женщиной. Увидев меня, он машет рукой, но я не отвечаю – бросаюсь к лифтам и начинаю судорожно жать на кнопку. Сердце бешено колотится, грудь будто сейчас разорвет.

Я слышу, как он зовет меня:

– Хлоя!

Я нервно подергиваю ногой, уставившись на табло этажей. Ближайший лифт до сих пор на двенадцатом.

– Хлоя!

Я резко поворачиваюсь.

– Не сейчас…

Передо мной незнакомая женщина с тонкими черными волосами, покрасневшей кожей и широко раскрытыми зелеными глазами. Она протягивает руку в варежке и касается моего плеча.

– Ты в порядке, Хлоя? Я звала тебя, но ты, кажется, не услышала.

Я так устала, что хочется плакать. Последнее, что мне нужно, – тратить силы на притворство перед очередной подругой Хлои. Но я сжимаю зубы и натягиваю улыбку.

– Я просто задумалась.

– Прости, что заявилась к тебе домой без предупреждения. Просто я немного обеспокоена твоим последним сообщением. Я пыталась ответить, но… кажется, ты меня заблокировала?

Черт.

Это Джессика Питерс.

К горлу подкатывает ком, и я начинаю нервно кашлять. Она похлопывает меня по спине, но я отстраняюсь.

– Зачем ты здесь? Я же написала, что нам не о чем говорить.

Слова вырываются быстро, прерывисто. Я бросаю взгляд на табло. Ближайший лифт еще на пятом.

Она хмурится, склоняя голову набок.

– Я знаю. Но мне нужно понять почему. Ты месяцами искала того, кто возьмется за твою историю. А теперь, когда я ради тебя рискую, ты отступаешь? Я беспокоюсь. Я знаю, насколько это было для тебя важно.

За моей спиной звенит лифт, двери открываются.

– Я… я просто не могу. Не могу, понятно? Пожалуйста. Просто оставь меня в покое.

Я задом вхожу в кабину и нажимаю кнопку двадцать седьмого этажа.

Когда она вытягивает руку, чтобы задержать двери, я кричу:

– Рамос! Эта женщина меня преследует! Помогите! Сейчас же!

Я слышу его тяжелые шаги. Джессика отдергивает руку, ее глаза широко раскрываются. Но потом она встречается со мной взглядом и видит мое отчаяние.

Вздохнув, она лишь качает головой.

– Ладно. Хорошо. Я понимаю. Прости, я больше не буду тебя беспокоить. Но, Хлоя…

Двери закрываются, заглушая ее последние слова.

Едва оказавшись в квартире, я срываю с себя пальто и кричу во весь голос. Внутри все напряжено до предела. Зачем Джессика приехала сюда? Что за историю Хлоя собиралась ей рассказать? Как это связано с Ван Хейзенами? Весь день я пыталась найти ответы, и единственное, что я сейчас чувствую, – это необъяснимое ощущение, что все вокруг не так. Я не справляюсь. Я тону.

Я падаю на пол, как выброшенная на берег рыба, жадно хватая воздух, а из глаз текут слезы. Не зная, что делать, я беру телефон, чтобы отвлечься, но вдруг пугаюсь собственного отражения в черном экране. Ужасный вид. Тушь размазана, глаза красные, опухшие. Но… подождите.

Я подползаю к окну, где на свету кожа кажется безупречной, делаю селфи, уменьшаю нос в Facetune и выкладываю сторис с подписью:

«Не каждый день бывает добрым. #искренность #печаль #тревога #горе #ментальноездоровье».

Через секунды начинают приходить сообщения:

«Мы тебя любим!»

«Спасибо за искренность».

«Ты все равно такая красивая».

«Что это за тушь, чтобы я ее не покупала?»

«Мы с тобой!»

Поддержка моей аудитории никогда не подводит. Они – опора, благодаря которой я все еще держусь. Я больше не одна. И никогда не буду.

Я стою у окна целый час, открываю каждое сообщение, напитываюсь сочувствием, пока не прихожу в себя. Как прекрасно, когда можно вот так отвлечься. И незаметно для себя я отодвигаю Ван Хейзенов и Джессику на второй план. Слова Хлои об ошибке, скорее всего, просто ничего не значили, обычное самообвинение на фоне горя. Синдром выжившего? Вполне возможно, если она была рядом с приемными родителями в последние мгновения до аварии. Может, Хлоя хотела, чтобы Джессика написала статью о ее переживаниях после аварии? Джессика говорила, что никто не хотел браться за эту историю. Возможно, в ней не было ничего нового. Сейчас, когда на ментальных проблемах можно зарабатывать, истории о горе – на каждом шагу. Для Хлои это было важно, но каждый придает своей истории особое значение. К сожалению для нее, она уже не сможет ее рассказать.

Чем больше я думаю об этом, тем логичнее все выглядит. Иногда самое простое объяснение – самое верное. Мне нужно думать позитивно. Ван Хейзены вне игры, тетя на моем содержании, Джессика заблокирована. Больше некому меня разоблачить.

Все в порядке. Все отлично, даже прекрасно.

Я переодеваюсь в домашнюю одежду и закидываю грязное белье в стиральную машину. Поднимая куртку, которую я в панике швырнула у входа, я замечаю под ней фиолетовый конверт, пахнущий лимоном и нероли. На лицевой стороне изящная каллиграфия чернилами: «Хлое».

Я роняю куртку и хватаю письмо, сердце ускоряет бег. Должно быть, это подарок от Беллы Мари. Я и забыла о нем, погруженная в свои тревоги.

Я уже собираюсь разорвать конверт, но вовремя останавливаюсь. Он явно дорогой. Плотная бумага, словно сотканная из льна и морской пены. Как приятно, что Белла Мари придерживается традиций – шлет настоящие письма. Я представляю, как она их пишет: у больших французских окон, где легкие белые занавески колышутся на ветру, золотые лучи ложатся на ее бледную кожу. Она сидит за массивным деревянным столом – антикварным, конечно, – в углу горит свеча, рядом ваза с петуниями и пионами. Аккуратная стопка бумаги лежит возле винтажной пишущей машинки, и в комнату, наполненную ароматом цветов, влетает бабочка. Взяв перо, она выводит мое имя с легкой улыбкой на розовых губах. А затем, закрывая конверт, сбрызгивает его едва заметным облачком духов.

Я прижимаю приглашение к груди, вдыхая его аромат. Какой восторг!

Осторожно, ножом для масла, поддеваю клапан и открываю конверт. Внутри – ничего вычурного. Белая карточка с черной каллиграфией. Сзади сургучом закреплен засушенный розовый цветок гвоздики.

Я разворачиваю карточку, и по спине пробегает холодок.

«Хлоя, сердечно приглашаю тебя на ежегодное уединение на острове с 9 по 16 июня. Если готова подтвердить участие, опубликуй в течение двух недель фотографию, на которой это приглашение будет видно на заднем плане. Пусть память об этом событии останется в твоем сердце. Это особое время, которое мы делим только с нашей семьей.

С любовью,

Белла Мари Мельнибург».

Я прикусываю губу, сердце радостно стучит. «Две недели» – это слишком долго. В моем календаре июнь уже свободен, и я готова ехать. И думать не о чем.

Я уже собираюсь сделать селфи, но вспоминаю, что выгляжу ужасно. Так нельзя. Перетащив журнальный столик к окну, я собираю идеальную композицию.

Ваза с белыми лилиями в полном цвету. Свеча Le Labo, поставленная на стопку журналов Kinfolk. Бокал белого вина. Золотое блюдце с кольцами и ниспадающим перламутровым ожерельем. «Тайная история» Донны Тартт. Я не знала, что Хлоя читает, и понятия не имею, о чем эта книга, но обложка идеально вписывается в бежевую эстетику кадра. Я делаю закладку посередине, чтобы выглядело, будто я действительно читаю.

И, наконец, аккуратно размещаю приглашение в правом верхнем углу кадра.

Солнце садится, заливая небо Нью-Йорка золотом. Я делаю серию снимков и выбираю лучший. Свет идеальный, тени четкие, даже фильтр не нужен.

Я выкладываю фото в «Инстаграм» с подписью:

«Когда жизнь бросает тебе вызов, как ты с этим справляешься?

Я сворачиваюсь калачиком с любимой книгой в руках. #заботаосебе»

Через пять минут Белла Мари ставит лайк. Мое сердце замирает. Она увидела.

Я подтвердила свое участие на тайном языке, понятном лишь избранным. Это чувство принадлежности к чему-то неизведанному и недоступному остальным греет меня изнутри.

Поскорее бы июнь.

* * *

В течение недели начинают появляться ответы от Белладонн. Большинство – с приглашением на фоне рекламных постов или влогов. Но некоторые не боятся сложных композиций.

Айла выкладывает фото с пикника: красно-белый плед, плетеная корзина, доска с закусками, персиковый коблер. Маленькая карточка аккуратно спрятана под тарелкой как часть композиции.

Подпись: «Даже в холодную погоду можно устроить настоящий пикник. Расстелите уютное одеяло и устройте себе маленький праздник – пикник дома!»

В тот же день она лично приносит мне свой коблер. Я так рада ее видеть, что приглашаю ее на чай.

– А что это за поездка? – спрашивает она, отпивая глоток. – Я спрашивала у других девочек, но они увиливают от ответов. Странные такие.

Я тоже пью чай, он обжигает горло. Да, все избегают вопросов. Это раздражает – быть в неведении.

– Белла Мари любит тайны, – говорю я, надеясь, что звучит убедительно, хотя голос слегка дрожит. – Я не могу всего рассказать, иначе испорчу сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы. Вы все слишком скрытные, это меня убивает. Пожалуйста, хоть намекни.

Она слишком отчаянно просит, надо бы хоть что-то ответить.

Я повторяю то, что читала на форумах:

– Пляжи. Океан. Солнце. Богатая жизнь. Тебе понравится.

Она медленно выдыхает.

– Надеюсь. Няни для детей на неделю обойдутся мне в целое состояние.

Я обманула бедняжку Ай, и меня гложет совесть. Приходится поскорее ее выпроводить, повод найти нетрудно. Она уходит, как всегда, с присущим ей изяществом, и еще час в квартире держится ее аромат – ваниль, персики и сахар.

* * *

Ответ Анжелики приходит последним.

На фото приглашение лежит рядом… с УЗИ. Она объявляет о беременности.

Подпись:

«Этот маленький маффин кокетливо выглядывает из духовки с игривым „ку-ку!“.

Мы с Соммером невероятно счастливы и взволнованы новой главой нашей жизни. Больше всего нам хочется разделить эти прекрасные мгновения с вами.

Приглашаю вас пройти этот путь вместе со мной – путь рождения новой жизни и всего чудесного, что несет с собой материнство. А заодно, надеюсь, и попробовать много сладких десертов!».

За пять часов – полмиллиона лайков, плюс двадцать тысяч подписчиков. В комментариях – поток поздравлений от верифицированных аккаунтов.

Я пишу:

«Поздравляю! Счастлива за тебя!!!»

На сердце теплеет, когда я вижу свой комментарий среди поздравлений остальных Белладонн.

София: «Значит, я буду тетей? Поздравляю!»

Майя: «Не могу представить более достойную пару».

Ана: «Розы красные, фиалки синие, я люблю твоего будущего ребенка так же, как тебя!!!!!!!!»

Эммелин: «Самая красивая семья. Поздравляю».

Ай: «ТЫ БУДЕШЬ ЛУЧШЕЙ МАМОЙ».

Келли: «Я так, так, так рада за тебя!»

Лили: «Поздравляю! Не могу дождаться дня, когда наши детишки будут играть вместе через пару лет! 👶».

Белла Мари: «🙈🙉🙊😊».

31

Линия Belle by Bella Marie выходит в первый день весны и мгновенно становится хитом.

Я не удивлена. Последние недели вокруг бренда нарастал настоящий ажиотаж. Сдержанный стиль показа добавил таинственности и подогрел интерес – особенно на фоне инфлюенсеров, которые обычно навязывают свои бренды всем подряд. Ее стратегия заставила аудиторию поверить, что она вовсе не пытается что-то продать, что это – творческий проект, созданный с любовью, искусство.

Единственным ее официальным выходом в прессу стало интервью для Vogue – разворот с фотографией, где она появилась в облегающем сиреневом платье своего бренда, прелестная, как ангел. В интервью она раскрыла ключевые детали: женщины в управляющем аппарате, экологичное производство, без пластика, с использованием органических продуктов, с нулевыми выбросами углерода, включает все размеры – от XXXS до XXXXL. Десять процентов прибыли идут на исследования эндометриоза.

Когда сайт открывается для широкой публики, его посещают все желающие – все жаждут попасть в этот престижный клуб под руководством главной it-girl интернета. Желание купить что-то новое и поддержать Беллу Мари настолько велико, что уже через час сайт падает, что лишь усиливает ажиотаж.

Цены соответствующие: сто долларов за хлопковую футболку из Италии, семьсот восемьдесят – за шерстяной свитер из Бельгии. А платья из натурального шелка, изготовленного вручную… лучше вообще не начинать.

До того как я стала Хлоей, такая одежда была мне недоступна. Теперь у меня вся коллекция: я в числе избранных инфлюенсеров с ранним доступом.

Я делаю фото для «Инстаграма» и снимаю короткие видео с распаковками и примерками, отмечая бренд и саму Беллу Мари.

В порыве благодарности и восхищения я начинаю листать ее страницу. Контент настолько эстетичный, что я не замечаю, как дохожу до декабря. Один пост кажется необычным.

Фотография заката: полосы розового и оранжевого неба, темно-синее море.

Подпись:

«Ты думаешь, что наслаждаешься спокойным отдыхом, мягкими волнами, чистым берегом, но на самом деле мир отступает, готовясь к цунами. Недавно я сама столкнулась с таким цунами. Но важно принимать это спокойно, быть благодарной и смотреть вперед. Любое испытание – это тихий голос мира, который ведет тебя к истинному пути».

Комментарии закрыты.

Интересно, что с ней случилось?

Мне приходит уведомление: официальный аккаунт Belle by Bella Marie репостнул мое видео с примеркой. За несколько минут я получаю несколько сотен новых подписчиков. Я захожу на сайт бренда: все распродано или доступно только по предзаказу.

Меня настолько вдохновляет ее успех, что я начинаю мечтать о собственной линии.

Сейчас популярен азиатский уход за кожей. Я уже видела западные бренды, которые притворяются азиатскими, вводя покупателей в заблуждение, будто у них продукция из Кореи или Японии. Если правильно разыграть эту карту, можно воспользоваться растущим интересом к Азии.

Я пишу Белле Мари, спрашиваю, с чего она начинала, надеясь на совет. Она не отвечает. Впрочем, это ожидаемо: у нее ведь запуск бренда.

Проведя небольшое исследование и связавшись с Майей – бьюти-гуру из Белладонн, недавно запустившей свою линию косметики One Drop, – я выхожу на компанию, которая помогает инфлюенсерам создавать успешные проекты.

Я отправляю им письмо, подробно описываю свои идеи, мечты, рассказываю, что хочу создать: сыворотки с зеленым чаем, маски для лица, стилизованные под рисовую бумагу для спринг-роллов, бальзамы для губ с сакурой. Мысли льются потоком. Теперь все возможно, ведь я – Хлоя.

Они отвечают через день, назначают встречу через неделю. На встрече я слышу только «да». Но потом начинается разговор о расходах, инвестициях.

При взгляде на цифры мои глаза едва не лезут из орбит. Я не знала, что запуск бренда стоит так дорого. И все же надеюсь, что это возможно.

Я советуюсь с бухгалтером.

– В принципе, у вас должно хватить средств.

– Серьезно? Боже, у меня столько идей…

– Вы откладываете по двадцать тысяч в месяц, так что через пару месяцев накопите нужный капитал.

У меня падает сердце. Это деньги для тети.

– Я не могу их использовать. А без них… у меня все равно достаточно, да?

Пауза.

– Будет сложно.

По его тону ясно: почти невозможно.

– Можно попробовать привлечь инвесторов.

– Я подумаю.

Я кладу трубку.

Одно упоминание тети выбивает из меня силы. Почему она всегда тянет меня вниз?

Как по сигналу приходит сообщение:

«На следующей неделе я иду в банк».

И следом – пятнадцатисекундный отрывок, где я признаюсь, что выдаю себя за Хлою.

Я стираю переписку, швыряю телефон через всю комнату – в полете он разбивает вазу – и кричу.

Она – постоянное напоминание о моей прошлой жизни. Единственное, что мешает мне расцвести, достичь невероятных высот.

Как же я хочу, чтобы она исчезла. Хочу избавиться от нее навсегда.

Но не могу. Я у нее на коротком поводке.

Я пишу представителям компании, отменяя встречу.

На следующее утро убираю осколки вазы, иду в банк и перевожу тете очередной платеж.

32

Апрель

Я в своей стихии.

Я ношу личину Хлои так, будто она всегда была моей. Снимать видео – как дышать. Фотографировать – проще простого. Я могу делать подписи, не особо задумываясь над содержанием, и рассылать письма брендам с закрытыми глазами.

Я и не думала, что все это придет ко мне так быстро, так легко. Возможно, потому что большую часть жизни я впитывала контент Хлои через экраны. Я интуитивно уловила нюансы ежедневных влогов, поняла, как правильно показывать свою жизнь перед камерой, какие приемы повышают вовлеченность подписчиков. А если вдруг теряюсь, всегда можно делегировать обязанности. Застряла на монтаже? Нанять монтажера. Закончились идеи? Нанять креативную команду. Нет сил убираться? Нанять горничную. Их услуги стоят сущие копейки по сравнению с тем, сколько денег они помогают мне зарабатывать.

Это не значит, что мне все дается легко. Ведение соцсетей – это как круглосуточный магазин на диване, где я единственный ведущий. Мне пришлось превратить каждую сторону своей жизни в товар, подстроить распорядок дня под рекламные интеграции и продажи. Если я не снимаю и не выкладываю посты, я монетизирую даже самые обыденные вещи, выходя в прямой эфир. Ровно в семь тридцать утра я стримлю, как собираюсь выходить из дома. В девять тридцать вечера – как готовлюсь ко сну. Подписчики заполняют эфиры, и мы начинаем и заканчиваем день вместе, будто живем в одной квартире. Иногда я даже обедаю с ними. Я стала для них безопасным местом, их онлайн-подругой. Группа одиноких подписчиков даже назвала себя «Команда Хлои» и стала моими самыми преданными сторонниками. Некоторых я знаю по именам – так часто они появляются или присылают донаты.

В редкие моменты вне сети я все равно работаю над собой, чтобы поддерживать образ Хлои – картинку счастливой и здоровой девочки. Я стала одержима тренировками. Каждый день выкладываю сторис в полутемном зале, где освещение подчеркивает мои фитнес-цели #тело_мечты. Так я захватила еще и мужскую аудиторию. Я сделала свою первую инъекцию ботокса, теперь я официально инфлюенсер. Всего-то около десяти единиц: достаточно, чтобы замедлить появление морщин между бровями и на лбу, но не настолько, чтобы лицо выглядело застывшим. Так же, как у знаменитостей, чтобы казаться «естественными». Врач в клинике чуть было не уговорил меня на филлеры для губ, но я отказалась. Слишком сильные изменения испортят ощущение подлинности.

С деловой стороны я исправила привычку Хлои разбрасываться спонсорами направо и налево, отказывая то одному, то другому. Конечно, я не хватаю все подряд – это выглядело бы некрасиво, – я просто стала чуть менее придирчивой. В свое оправдание могу сказать: мне нужно платить шантажистке. Угрозы моей тети приходят регулярно и раздражают так же, как месячные, а с ее грабительскими процентами я почти не двигаюсь вперед. Каждый раз, когда приходит выплата от спонсора и от суммы гонорара, казалось бы, должны заблестеть глаза, я вынуждена помнить, что часть денег у меня отберут. Это как платить дань дьяволу. Труднее всего сознавать, что, даже если я расплачусь, тетя не выпустит меня из своих цепких рук. Пока я живу под именем Хлои, она меня не отпустит.

Такова цена моего преступления.

Чтобы вовремя ей платить, я заключила контракт на выгодное постоянное (и неброское) сотрудничество с компанией жевательных снотворных – SLEEPY BEARS.

Потрясающие конфетки. Иногда даже будильнику меня не разбудить, если я съедаю две штучки перед сном. И ни одного кошмара – уже за это я им бесконечно благодарна. Как бы ни помогали аффирмации справиться с моими первыми снами о Хлое, после встречи с умирающими Ван Хейзенами кошмары вернулись.

Если бы не SLEEPY BEARS, я бы давно перестала спать. Я не шучу – эти крошечные лавандовые мармеладки действуют как тяжелые наркотики… наверное, потому что так оно и есть. Они не одобрены FDA и не регулируются государством, поэтому я не могу открыто говорить о сотрудничестве с брендом. Приходится незаметно вставлять рекламную интеграцию в середине влога или во время вечернего стрима. Но деньги есть деньги.

Я также ввела мораторий на импульсивные покупки, когда поняла, что PR-посылки прекрасно заменяют онлайн-шопинг. Каждый день мне приходит как минимум три коробки бесплатного барахла от случайных брендов. Иногда их становится так много, что я просто оставляю их скапливаться в гостиной. Когда вид этого невероятного богатства начинает давить, я снимаю распаковку, чтобы монетизировать сам процесс. Мы с Фионой ставим коробки позади меня, будто я маленькая принцесса в коричневом (картонном) замке. Я вытаскиваю посылки, как в тетрисе, добавляя напряжения: рухнет ли сегодня эта башня чрезмерного потребления? Потом я распаковываю килограммы солнцезащитных кремов, средств для умывания, целые линейки тональных основ, лосьоны, сыворотки, эссенции. Масла для волос, тела, загара. Рубашки, платья, джинсы, очки, шляпы. Некоторые компании присылают гигантские коробки с меня размером только для одной крошечной вещи: гача-автомат с электроникой – для рекламы коричневого карандаша для глаз, коробку с шариками, взмывающими вверх, – для одного куска мыла, тридцатикилограммовую посылку с пляжным стулом, панамой и шлепанцами – для нового лосьона с запахом кокоса.

Последняя распаковка, которую я сняла, длилась восемь часов. Я не шучу. ВОСЕМЬ часов вскрывать коробки, выбрасывать пенопластовые шарики, бумажную стружку, пузырчатую пленку и выкапывать крошечные баночки внутри. Это тяжелый труд. Зрители не видят, сколько усилий стоит за бодрым тридцатиминутным видео с распаковкой. К концу квартира была завалена мусором так, что напоминала реки в развивающихся странах, забитые пластиковыми пакетами и зелеными бутылками Sprite. Грустно. Ну и ладно.

Поскольку я очень щедрая, то раздаю подарки или устраиваю розыгрыши, чтобы избавиться от большей части этого хлама. Иногда, если совсем надоедает получать бесплатные вещи, я отдаю коробки Рамосу, точнее – его дочери.

Если же мне вдруг нужно что-то, чего нет в PR-списках, я просто пишу письмо с обещанием большой аудитории, которая увидит их продукт, и через пару дней товар уже у меня на пороге. И, в отличие от многих инфлюенсеров, я действительно публикую обещанные посты! Весь последний месяц я ни за что не платила.

Наконец-то я понимаю, что имеют в виду, когда говорят: богатые только приумножают свой капитал.

И мне это нравится.

Давайте на секунду будем честны. Скажем правду. Обнажим самые темные, самые жестокие стороны наших душ. Может, вам и неприятно это слышать, но правда такова: на моем месте мечтал бы оказаться любой. Кто захочет платить, если все можно получать бесплатно? Я не собираюсь сидеть паинькой и притворяться, будто ненавижу деньги и внимание. Инфлюенсеры, которые изображают «простых людей» и отвергают капитализм, – обыкновенные лицемеры, транслирующие свои якобы социалистические взгляды из своих гигантских особняков или пентхаусов под облаками. Им плевать. Иначе они бы отдали все свои деньги на благотворительность и жили в убогой студии, а не стали бы профессиональными мошенниками с позолоченными эго. А те, кто ненавидит этот образ жизни, – просто завистливые неудачники. Дай им пожить моей жизнью хотя бы один день, и они сразу заткнутся со своими «праведными» комментариями, покинут воображаемые трибуны, с которых вещают, будто они априори лучше меня. Ох уж эти бедные озлобленные интернет-гремлины. Все дурацкое нытье о том, что я, такая расточительная, неблагодарная, пользуюсь своими привилегиями, будучи оторванной от реальности, – такая чушь! Ну и что? Кому какое дело? Работали бы лучше и добивались успеха, вместо того чтобы постоянно жаловаться.

И я ведь не самый тяжелый случай. Среди крупных инфлюенсеров я вообще внизу пищевой цепочки. Представьте, что творят те, у кого по два-три миллиона подписчиков. По крайней мере, я не устраиваю криптоскамы, не снимаю трупы в лесах самоубийц и не танцую в «ТикТоке» на фоне Освенцима. Я никого не убила, не поджигала дома и не манипулировала своими фанатами. Если уж на то пошло, я своим контентом спасаю людей. Подписчики каждый день говорят мне об этом прямым текстом:

«Твои стримы помогают мне жить. Они спасали меня в самые темные времена, потому что по утрам всегда есть чего ждать».

Слышите? Я спасаю людям жизнь.

Так что, если смотреть на ситуацию в целом, я хорошая.

Чертовски хорошая.

Так говорит вся моя «Команда Хлои».

33

Май

Что-то не так.

Вовлеченность падает. Хочется свалить все на алгоритмы, но я уже не уверена, что дело в них.

Все больше подписчиков из моей аудитории пишут, что я больше не та Хлоя. Что во мне что-то изменилось. Что у меня другой вайб. Что я стала менее настоящей. Они отписываются.

Полный бред. Если бы они только видели, сколько я работаю за кулисами, чтобы поддерживать этот образ, сколько часов я потратила, пересматривая старые видео Хлои, чтобы копировать ее манеры. Это не так-то просто – изображать скучного лайфстайл-влогера с пресной личностью и вечной улыбкой. Но людям лишь бы жаловаться, жаловаться, жаловаться.

Сначала я могла игнорировать такие комментарии, списывать их на троллей.

Но сегодня утром Фиона присылает мне ссылку на видео:

«Ты это видела?»

Это ролик на «Ютубе» от Саманты, бывшей фанатки. «Грязная правда о Хлое Ван Хейзен». Час и десять минут.

У Саманты всего тысяча двести подписчиков. Видео висит уже пять дней и набрало жалкие десять тысяч просмотров. Но дело не в охвате. Дело в содержании.

Сначала Саманта рассказывает приятные истории о том, как была моей самой преданной фанаткой, скупала все мои коллаборации и ходила на встречи со мной на VidCon. Но дальше начинается сорокаминутный психотический манифест о том, как я изменилась за последние месяцы. Как стала поверхностной и одержимой рекламными контрактами. Как потеряла искренность. Как даже говорить стала иначе.

И вот главный удар: в последние двадцать минут она выдвигает абсурдное утверждение, будто на самом деле я – Джули Чан. Ее «доказательства»? Подробнейший разбор видео «Как я нашла свою давно потерянную близняшку и купила ей дом #ЭМОЦИОНАЛЬНО», где она разбирает его по секундам, по кадрам, как чертов сталкер, указывая на все наши различия. Например, что у Хлои была крошечная родинка на правой руке. Или что у меня нос чуть больше. Что у нас разные зубы. У Хлои были аккуратные десны и ровная улыбка, а у меня – неправильный прикус (который я исправляю). Что я странно произношу некоторые гласные, растягиваю звуки. Или что я чаще говорю «типа» и в целом выражаюсь менее грамотно, что вообще-то звучит крайне высокомерно.

Большинство комментариев сходится на том, что видео, хоть и занимательное, воспринимается с натяжкой. Что-то вроде теорий заговора про двойника Аврил Лавин. Нет, мол, на свете таких социопатов, чтобы поменяться жизнью со своей сестрой-близнецом, и, если бы это было правдой, меня бы уже разоблачили. Но комментариев, поддерживающих Саманту, достаточно, чтобы у меня волосы зашевелились от страха.

Как она узнала правду? Кто ей сказал? Тетя или Патрик? Я бы не удивилась. Они всегда бьют в самое уязвимое место. Может, эта угроза – прелюдия к новым требованиям денег за молчание?

Я пишу Патрику:

«Ты знаешь Саманту? Это ты?»

Он отвечает через секунду – как всегда, сидит в телефоне:

«Скинь мне тысячу баксов – скажу. Пытаюсь выбить нового чара в „Геншине“. Там гача совсем убитая».

Я пишу:

«Пошел ты».

И отправляю деньги.

Он отвечает:

«Никогда не слышал о Саманте. А должен?»

Каким бы мерзавцем ни был Патрик, ему нет смысла врать. Ни ему, ни моей тете не выгодно, чтобы меня разоблачили.

А значит, Саманта пришла к этим выводам сама. Это плохо.

Еще пару недель назад я бы поползла в ванную, в панике свернулась клубком и стала задыхаться, но время, проведенное в роли Хлои, изменило меня. Тренировки, позитивные аффирмации, нужные связи и чувство общности дали мне внутреннюю уверенность и ощущение контроля.

Я закрываю глаза, делаю вдох и чувствую под ногами не засасывающее болото, а твердую землю, на которой я прочно стою.

Когда я открываю глаза, у меня уже есть план, как обесценить эту идиотскую теорию, пока она не разрослась. Не надо упоминать Саманту напрямую. Я достаточно давно в индустрии, чтобы знать про эффект Стрейзанд. Чем больше я привлекаю внимание, тем сильнее раздуваю огонь.

Нужно действовать хладнокровно и методично. Поднять уровень осведомленности, не называя ее напрямую.

Я решаю обсудить видео в прямом эфире в «Инстаграме»: туда обычно приходят мои самые преданные подписчики. Я сажусь на пол на кухне – так я выгляжу более подавленной и уязвимой, – наношу румяна вокруг глаз и сильно тру веки, чтобы они покраснели.

И начинаю.

Постепенно подтягивается вся моя «Команда». Я делаю вид, что просто хочу с ними поболтать – поддразниваю идеями будущих видео, поздравляю с днем рождения.

И все это время жду неизбежного комментария о моем внешнем виде. И он появляется.

– Ты сегодня грустная. Все в порядке?

Я тут же хватаюсь за вопрос, как за спасательный круг.

Читаю комментарий вслух, будто случайно заметила. Делаю паузу – для драматического эффекта. Всхлипываю, тру глаза.

– Честно, ребята… у меня сейчас очень тяжелый период.

На меня обрушивается волна любви.

– Боже, ты в порядке?

– Мы тебя любим, Хлоя! Все будет хорошо!

– Я увидела на этой неделе одно очень, очень обидное видео… Я понимаю, что некоторые из вас чувствуют, будто я изменилась, – говорю я своим восьми тысячам зрителей, – и это правда. Потому что я изменилась. Горе меняет человека изнутри. Нельзя сравнивать Хлою до смерти Джули и ту Хлою, которой я стала сейчас. Я-я даже посмотрела это видео…

Я выхожу из кадра, закапываю в глаза физраствор, делаю несколько тяжелых вдохов.

– Это видео, ребята… оно… в нем столько злобы. Жестокости… Там говорится, что Джули присвоила мою личность.

Я снова качаю головой, будто не в силах справиться с эмоциями.

– Не понимаю, каким больным человеком нужно быть, чтобы такое сказать. Как вообще можно обвинить мою сестру в таком безумии?

Я вздыхаю, словно хочу поделиться чем-то сокровенным, будто мне трудно продолжать.

– Наверное, я хочу сказать… я не просто лицо на экране. Я реальный человек. Я читаю комментарии, смотрю видео. И эти слова не оставляют меня равнодушной. Они ранят. Если вы думаете, что я изменилась, и если я вам больше не нравлюсь – это ваше право. Вы всегда можете отписаться. Но не нужно писать гадкие сообщения или делать такие отвратительные видео. Тем более о таком невинном человеке, как моя близняшка.

– Не плачь!

– Ты про то видео Саманты?

– Кто-нибудь, скиньте ссылку в личку!

– Это про Саманту?

– Ты все равно выглядишь потрясающе!

– Я люблю тебя, Хлоя!

– Ты такая красивая, даже когда плачешь. Обожаю твою искренность!

Сердечки от лайков заполняют угол экрана.

Чат Белладонн взрывается сообщениями.

Ана: «Не могу поверить, что кто-то снял такое ужасное видео».

Келли: «Фу. По мне, это отвратительно».

Лили: «Позвони, если нужна поддержка».

Ай: «У меня сердце за тебя болит».

Майя: «Люди – иногда просто психи».

Эммелин: «Мне так жаль тебя, Хлоя. Помни, мы рядом. Мы семья!»

Анжелик: «Это видео очень мерзкое. Я выложила сторис в твою поддержку. Думаю, нам всем стоит так сделать».

София: «Отличная идея!»

Через десять минут восемь Белладонн – настоящие ангелы – публикуют сторис в мою поддержку, защищают меня и публично осуждают неназванного автора, который меня обидел. Белла Мари молчит. Она сейчас в Норвегии. Наверное, занята. Но пользователи далеко не так глупы, как кажется. В соцсетях не спрячешься. Все прекрасно понимают, о ком я говорю, и моя «Команда» из любви ко мне отважно бросается в комментарии Саманты.

К утру следующего дня она удаляет видео и пишет мне в личные сообщения с извинениями, говорит, что ей ужасно жаль, что она не хотела меня ранить.

Мне ее совсем не жаль. Вот что бывает, когда травишь людей в интернете.

Я оставляю сообщение без ответа на три дня, пока ей не приходится закрыть все свои аккаунты. И только потом отвечаю:

«Спасибо, что написала. Я понимаю, как трудно извиняться, даже когда поступаешь неправильно. Если из-за этой ситуации ты почувствуешь себя подавленной, можешь воспользоваться моей ссылкой на одну бесплатную сессию терапии в BetterTherapy.

С любовью, Хлоя Ван Хейзен».

34

Июнь

Я валяюсь на диване, корчась от менструальных болей, прижимая к животу грелку.

Впрочем, время удачное. Значит, к поездке у меня будет «свежая» матка – без вздутия, крови и боли.

Я просматриваю заранее запланированные посты, когда слышу, как кто-то останавливается у моей двери. В щели появляется тень. Замирает. Одна секунда, две, три… десять. Я смотрю на нее, жду, когда она исчезнет. Кто это? Почему он не издает ни звука? Я выпрямляюсь, сердце начинает колотиться. Навязчивый фанат? Сталкер?

Под дверь просовывают письмо.

Нервозность мгновенно сменяется возбуждением. Я бросаюсь за посланием от Беллы Мари. Последние несколько недель она регулярно подбрасывает письма, но я ни разу не видела, как именно их доставляют.

Каждое ее послание написано изящной каллиграфией, к плотной карточке прикреплен засушенный цветок. Гипсофилы. Колокольчики. Незабудки. Сообщения – маленькие намеки на поездку. Дразнящие подсказки. Я чувствую себя ребенком, собирающим улики в игре с поиском сокровищ.

«Хлоя, напоминание: в мае не пользуйся химическими пилингами. Обнимаю, Белла Мари».

«Хлоя, не забудь проверить срок действия паспорта! С любовью, Белла Мари».

«Хлоя, надеюсь, ты запаслась видео и запланировала ежедневные посты и сторис. Во время отпуска никаких публикаций! Чтобы восстановить связь, нужно отключиться. Целую, Белла Мари».

В этот раз – белая хризантема. Резкий, прелый запах заполняет всю квартиру, и меня начинает мутить. Всплывает воспоминание: охапка белых хризантем и лилий – похоронные цветы в китайской культуре – рядом с двумя гробами, над ними фотографии моих родителей с расплывчатыми лицами.

Я стряхиваю воспоминание и выбрасываю хризантему в мусор, но ощущение, что за мной наблюдают, что я на виду, не проходит.

Я разворачиваю письмо.

«Хлоя, до нашей встречи осталась всего неделя. Путешествуем налегке!

Все необходимое будет предоставлено. Заберем тебя 9 июня в 21:00.

Твоя Белла Мари».

С письмом в руке я смотрю на два тяжелых чемодана, небрежно раскиданных по полу, – одежда буквально вываливается из них горой. Последний месяц я с энтузиазмом складывала туда все, что, как мне казалось, может пригодиться. После этого письма я решаю начать заново. С такими громоздкими чемоданами я буду выглядеть неуместно, если все остальные приедут с изящными Rimowa. Я ищу ручную кладь Хлои, но не нахожу. Пишу Фионе.

Она отвечает:

«Склад при квартире. Парковка. Ячейка 13».

Без нее – как без рук. Я спускаюсь вниз. Где-то вдалеке слышен скрип шин. Когда я захожу в складское помещение, загорается мерцающий свет. Пахнет жутко – застоявшейся водой, пылью и металлом. Ячейка Хлои в самом конце. Ее ручная кладь стоит сверху на нескольких коробках. Бежевый жесткий чемодан – дорогой, минималистичный, в ее стиле. Я перебираю ключи на связке и с первой попытки открываю замок. Металлическая решетка скрипит, царапая бетон, но дверь все же распахивается. Я вытаскиваю чемодан, и он глухо падает на пол. Отчетливо слышно, как что-то внутри перекатывается. Кодовый замок не дает открыть его. Четыре цифры. Я наугад набираю наш день рождения. 0620. Замок щелкает.

Слава богу, Хлоя была нарциссом.

Я расстегиваю молнии, чтобы посмотреть, что внутри.

Десятки потрепанных книг – нет, дневников.

Я сорвала джекпот.

35

Я вываливаю дневники на пол в квартире. Все – от Moleskine.

На титульной странице каждого Хлоя аккуратно подписала месяц и год. Самый ранний – 2010-й, тогда она писала исключительно розовой гелевой ручкой круглым почерком. Нам было по одиннадцать – начало средней школы.

Я с головой погружаюсь в них, предвкушая, как буду раскапывать историю ее жизни. Подробности ее прошлого помогут мне лучше играть ее роль – особенно сейчас, перед поездкой, где я окажусь среди ее друзей. Меньше всего мне нужно, чтобы там раскрыли мою тайну.

Первая страница дневника за 2010 год:

«ВНИМАНИЕ! Это личный дневник Хлои Ван Хейзен. Если ты не Хлоя, остановись…»

Я перелистываю страницу.

«3 сентября 2010.

Как-то глупо это писать. Но мама с папой подарили мне этот дневник, так что я должна им пользоваться, иначе будет неловко. И вообще, что сюда писать? Это же будут просто записи о том, как я просыпаюсь, иду в школу, ужинаю».

Дальше – действительно сплошная рутина про то, как она просыпается, идет в школу, ужинает. Скука смертная. Иногда она мечтательно пишет о своих влюбленностях – Джеймс, Майкл, Каллум… выводит их имена крупными округлыми буквами, рисует вокруг сердечки, играет в M.A.S.H. на полях.[8] И каким-то образом у нее всегда получается лимузин и особняк. Даже глупые игры на ее стороне.

Первые крупицы драмы появляются в записях о Ван Хейзенах. Хлоя пишет о том, как старается быть идеальным ребенком, чтобы их не разочаровать, и как не любит семейные сборища, потому что дальние родственники никогда не скрывают, что она «фальшивая» Ван Хейзен. Несмотря на комфортную жизнь, которую ей обеспечивают Ван Хейзены, она признается: «Я бы хотела любить их сильнее. Я бы хотела, чтобы они любили меня сильнее».

Честно говоря, от таких признаний мне грустно.

«6 июля 2011.

Мама с папой снова везут меня в Хэмптонс. Я знаю, что не должна жаловаться, но каждый раз, когда мы туда отправляемся, я умираю от скуки. Кажется, мои кузены меня не очень-то любят. Так неловко, когда тетушки заставляют их со мной играть. Лучше бы они просто оставили меня в покое.

В последнее время я все чаще думаю о своей настоящей семье. О своей сестре-близняшке. Интересно, думает ли она обо мне? Я бы хотела, чтобы нас удочерили вместе и мне не приходилось быть здесь одной».

Это единственное упоминание обо мне в дневнике. Следующий раз я появляюсь только в 2014 году, несколько тетрадей спустя.

«12 октября 2014.

Я кое-что узнала о своей близняшке, Джули. Пришлось расспросить маму с папой. Она живет у нашей тети. Интересно, какая у нее жизнь? Я хочу с ней познакомиться, поговорить. Я хочу с ней дружить».

Хлоя хотела быть моей подругой. Настоящей. Она видела во мне не просто реквизит для какого-нибудь ютуб-видео. Когда это изменилось?

«15 октября 2014.

Я все время думаю о своей близняшке. Не могу перестать. Завидую, что она живет с настоящей семьей. Интересно, есть ли у нее фотографии наших родителей? Я даже не помню, как они выглядели. Я хочу встретить Джули, но мама с папой говорят, что это сложно, потому что они не знают, где она живет.

Это бред. Они могли бы нанять частного детектива. Они уже делали это, когда муж тети Кэролайн ей изменял. Почему они не могут сделать это ради меня?»

Интересно, как сложилась бы жизнь Хлои, если бы ее воспитывала моя тетя? Она всегда была любимицей взрослых. Может, тетя тоже любила бы ее? А может, ее самооценку разрушили бы так же, как мою, довели бы до того, что она почувствовала бы себя никчемной, лишенной всякой ценности.

Очень скоро я полностью утопаю в ее детских историях. Я читаю все: неловкие депрессивные стихи, списки дел, записи с манифестациями, дневники питания (много черного кофе и салата, почти ничего больше), жалобы избалованного ребенка.

С каждой новой записью я снимаю слой за слоем, подбираясь все ближе к тому, какой Хлоя была на самом деле. В 2015 году ей шестнадцать, она заводит канал на «Ютубе» – от скуки и, как и следовало ожидать, от одиночества. Она описывает, как чувствовала себя, когда набрала первые сто подписчиков:

«КАЖЕТСЯ, Я СЕЙЧАС БУКВАЛЬНО УМРУ ОТ ВОСТОРГА».

Когда она доходит до десяти тысяч, снова появляется мое имя.

«5 апреля 2017.

Не могу поверить. 10 000 подписчиков!! Что?!?!?!?!?!?! Я сейчас в обморок упаду.

И через пару месяцев я уже буду в колледже. У меня уже тысяча идей для видео. Советы по оформлению комнаты в общежитии, гайды по учебе и так далее.

Интересно, подписана ли Джули на меня? Наверное, было бы странно, если бы она наткнулась на видео девушки, которая выглядит точно так же, как она. Или, может, мы уже не похожи. Близнецы могут вырасти и выглядеть по-разному. Что-то там про эпигенетику и воспитательную среду. Мы можем выглядеть как совершенно чужие друг другу люди».

Дальше идут новые записи о ее пути на «Ютуб» и в соцсетях: от первой выплаты AdSense до первого крупного рекламного контракта и узнавания на улице. Ван Хейзены появляются редко – только после напряженных семейных ужинов.

«Мои родители считают, что быть инфлюенсером – это ненастоящая работа и что мне стоит сосредоточиться на поступлении на юридический. Они никогда не говорят этого вслух, но я вижу – им за меня стыдно. Они думают, что я выставляю себя на посмешище. Они никогда не поймут, какой доход может приносить эта профессия и насколько серьезно я отношусь к своему будущему. Хотя, наверное, не стоит удивляться. Они такие старые, что до сих пор пользуются факсом. Они не понимают интернет так, как понимаю его я».

В январе Хлоя знакомится с Беллой Мари.

«6 января 2018.

Меня пригласили на мое первое мероприятие от бренда!!! Его проводит Белла Мари!!! Боже. У нее больше 15 миллионов подписчиков. Не могу поверить, что вот-вот ее увижу. Надеюсь, я ей понравлюсь. Я в панике. Я вообще не знаю, что делать!!! Попросила соседку по комнате помочь мне с образом: она учится на дизайнера. Она собрала мне суперстильный лук с пиджаком и водолазкой. Я – настоящий профи.

Обновление после мероприятия: я побеседовала с Беллой Мари. Вообще-то, нет. Я просто неловко сидела рядом с ней, боясь заговорить, а потом она сама повернулась ко мне и начала разговор. СО МНОЙ! Я, честно, даже не помню, что сказала. Наверное, что-то ужасно глупое, потому что была в панике. Она задала мне кучу вопросов. Кажется, я рассказала ей про Джули и наших родителей??? Зачем я это сделала? Что со мной не так? Не могу поверить, что сказала это Белле Мари. Хочу сесть в машину времени и исправить это недоразумение».

«7 января 2018.

БЕЛЛА МАРИ ПОДПИСАЛАСЬ НА МЕНЯ В ИНСТАГРАМЕ. БОЖЕ МОЙ!!!!!»

После этого идет страница, исписанная фразой «Белла Мари будет моей подругой» – раз за разом, как упражнение на манифестацию.

После того дня они начали переписываться в личных сообщениях. Белла Мари приглашала ее на ужины и бранчи. Хлоя познакомилась с другими Белладоннами – тогда это были только Эммелин, Келли, Лили и Ана. А потом одним весенним днем кое-что случилось.

«20 марта 2018.

Кажется, Белла Мари только что пригласила меня в поездку с ней? Я заставила соседку прочитать приглашение, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации. БОЖЕ МОЙ».

В мае она полностью поглощена подготовкой к поездке: эпиляции, маникюр, продумывание образов на несколько дней вперед. Поразительно, насколько мы похожи. Я делала точно то же самое.

А потом наступает июнь.

«8 июня 2018.

Сегодня мне прислали самое отвратительное письмо. Там была ссылка на старую статью 2003 года, где мама и папа говорили расистские вещи на какой-то конференции. Анонимный отправитель написал, что они удочерили меня только для того, чтобы прикрыть свою задницу от возможного осуждения общества. Я сразу его заблокировала. Какого черта вообще кто-то присылает мне такое? Мама и папа никогда бы…»

На следующий день:

«Мне кажется, я хочу умереть.

Я спросила их об этой статье.

Это правда.

Ну, они не сказали этого прямо, но я поняла. Все так очевидно. Вместо того чтобы все отрицать, они спросили: „Откуда ты об этом узнала?“

Вся моя жизнь – обман. Чертова комедия. Неудивительно, что я никогда не чувствовала себя членом семьи. Я была всего лишь разменной монетой. Ребенком-азиатом, чтобы привлечь китайских инвесторов.

Я чувствую себя полной идиоткой. Хочу, к чертям, спрыгнуть с крыши. И их столкнуть тоже.

Вряд ли смогу их когда-нибудь простить. Лучше бы они меня никогда не удочеряли. Лучше бы их вообще не существовало.

Как же хорошо, что у меня есть возможность уехать – это именно то, что мне нужно. Уехать подальше от всего этого. Белла Мари заберет меня сегодня вечером. Нужно сосредоточиться на этом».

Меня буквально выворачивает. Значит, та случайная теория заговора, на которую я наткнулась, оказалась правдой? Только белые могут додуматься усыновить ребенка, чтобы притвориться, будто они не расисты. Безумие. Бедняжка Хлоя.

Я торопливо перелистываю страницу, желая узнать, что же было дальше, что случилось в той таинственной поездке.

Пусто.

– Да ты издеваешься?

Я перелистываю туда-сюда, будто могла пропустить скрытый раздел или страницы слиплись. Проверяю корешок – вдруг что-то вырвали. Но нет, остальная часть дневника нетронута. Чистая. Новая.

Это была последняя запись.

– Ты издеваешься надо мной!

Я с силой швыряю дневник в окно. Страницы разлетаются по земле. Я мчусь к лифту, спускаюсь обратно в кладовку и заново перерываю все коробки. Должно быть что-то еще. Должно быть что-то еще. Должно быть, черт возьми!

Ничего.

Записи обрываются прямо перед тем, как ее забрали. Ни слова о поездке. Ни слова о том, что произошло между Хлоей и ее родителями. Ни слова об аварии. Ни слова о встрече со мной.

Она просто перестала писать. Семь лет ежедневных записей. И все – конец.

Я задыхаюсь после этой безумной лихорадочной гонки умов. Меня переполняет злость. Я опускаю голову к полу и показываю ему средний палец.

– Пошла ты, Хлоя. Гори в аду, стерва!

Она не смогла дать мне даже этого.

36

9 июня

Я стою у тротуара перед домом с ручной кладью в руке, над головой темнеет вечернее небо. Дважды сигналит машина. Кто-то кричит.

Город душный, вялый. Мимо бредет компания девушек с яркими тенями на веках. Их громкий смех затихает, превращаясь в шепот, когда они бросают на меня взгляды, – похоже, узнают. Я прикрываюсь рукой и улыбаюсь.

Достаю телефон, обновляю ленту, пролистываю профили Белладонн. Ни одного поста о поездке. Тайная миссия.

Анжелик выкладывает ежедневные обновления о своей беременности. У нее второй триместр, живот едва заметно проступает под одеждой. И она, как всегда, сияет – уверенная улыбка с идеальными винирами, прежде кривой зуб давно исправлен. Я отправляю ей сердечко в тот момент, когда передо мной останавливается тяжелый черный автомобиль.

Из водительской двери выходит лысый мужчина в черном костюме. Грузный, внушительный.

– Хлоя Ван Хейзен?

Сердце начинает биться чаще, и я киваю.

Он открывает заднюю дверь.

– Я за вами.

– О! Хорошо. Спасибо.

Он кладет чемодан в багажник, а я забираюсь внутрь. Пол устлан мягким бежевым ковром. Роскошные кожаные сиденья с массажем для шеи и ног. Дверь закрывается сама, и городской шум за затемненными стеклами превращается в глухой гул.

Я по привычке хватаюсь за телефон, чтобы сделать селфи – поделиться этим роскошным моментом с теми, кто живет моей жизнью, наблюдая за мной через экран.

Серые глаза водителя встречаются с моими в зеркале заднего вида.

– Телефоном пользоваться можно, но без фото. Приказ мисс Мельнибург.

– Извините! – пищу я, опуская смартфон.

Машина мягко трогается, двигатель едва слышно урчит. За окном проносятся городские огни.

– Куда мы едем?

– Аэропорт Тетерборо.

– Тот, где частные самолеты?

– Он самый.

Я откидываюсь на сиденье, закусывая губу от возбуждения.

Частный самолет. Лучшая поездка в моей жизни.

* * *

Машина подъезжает прямо к трапу. Буквально. Один шаг – я уже на взлетной полосе, второй – на красной дорожке, ведущей к самолету.

Проверка безопасности – формальность. Никаких сотрудников аэропорта, требующих выложить ноутбук и жидкости. Мою ручную кладь убирают в багажное отделение, и меня пускают на борт. Все это время мне до безумия хочется сделать фото. Как жаль упускать такой шанс!

Стоит мне подняться в салон, как кто-то пронзительно кричит:

– Хлоя!

Восемь Белладонн уже здесь. Все в одинаковых серых спортивных штанах и майках – девушек и не отличишь друг от друга. Я в джинсах – явно не в тему. Похоже, я пропустила какое-то указание.

Белла Мари там, где обычно стоит стюардесса. В отличие от остальных, на ней свободное платье небесно-голубого цвета. Она встречает меня с распростертыми объятиями. Даже босиком, она все равно возвышается надо мной – ее подбородок на уровне моего виска. От нее пахнет медом и цитрусом, волосы окутывает аромат соли и моря. Когда она меня отпускает, я замираю, зачарованная ее сияющей улыбкой и прозрачными голубыми глазами. Ее невероятно мягкие ладони скользят вдоль моих локтей, она берет меня за руки так, будто действительно дорожит мной.

– Я так рада, что ты смогла приехать, дорогая.

«Дорогая» в ее устах звучит как музыка. Я не видела ее с той самой вечеринки – она все время в разъездах, – но ее взгляд заставляет меня поверить, что мы близкие подруги.

– Возьми шампанское и присаживайся.

Она забирает мою Birkin и протягивает мне бокал игристого.

– А моя сумка?

– Мы уберем ее на время полета. Тебе что-то нужно?

– Там мой телефон.

– В воздухе связи нет.

– Я скачала «Белый лотос», хотела посмотреть…

И тут я вспоминаю. Никаких устройств! Детокс от технологий! Ура-ура.

– Хотя… неважно.

Она улыбается и указывает вглубь салона, где, видимо, мое место.

Отделка салона чрезвычайно изысканна – бежевые тона, вставки из черепахового панциря и гладкое лакированное дерево.

Я здороваюсь с Белладоннами. Они сидят ближе к носу, собравшись в кружок. Сиденья расположены не рядами, а полукругом, словно отгородившись для приватной беседы. Их головы поднимаются, как у сурков, идеальные волны волос покачиваются, когда я иду по проходу.

– Хлоя.

Чавканье жвачки со вкусом мяты. Келли накручивает на палец черную прядь.

Я до сих пор не понимаю, нравлюсь ли ей, но решаю подстроиться под ее тон.

– Келли.

– Хлоя, мне так нравится твой новый цвет волос, – говорит Эммелин.

Я осветлила их до теплого каштанового оттенка.

– Ой, спасиб…

– Да-да, новый цвет просто отличный, – перебивает Ана.

– Идеально подходит к твоему тону кожи, – добавляет София.

– Так нельзя говорить, София. Ты что, не знаешь, что это расизм? – говорит Лили.

– Правда? – удивляется София.

– Это не…

– Это да, – отрезает Лили. – Я мать представителя меньшинства. Я в этом разбираюсь.

– Я не вижу рас, я вижу только оттенки тональников, – говорит Майя.

Я не уверена, шутит ли она, но точно вижу, что с нашей последней встречи она сделала еще больше уколов в губы.

– У тебя цвет 23C, теплый. Ты уже пробовала новую линейку One Drop? У нас больше пятидесяти шести оттенков. Очень инклюзивно. Кажется, я отправляла тебе ее на прошлой неделе.

Коробка весила килограммов двадцать пять. Я тащила ее домой на тележке.

– Я получила посылку, но пока не успела ничего попробовать.

Она хлопает длинными накладными ресницами, ее синие смоки-айс мерцают.

– О!

Она возвращается к разговору с Софией и Лили. Они болтают – что-то про вовлеченность аудитории и кликабельность. Потом всплеск игривого смеха, прозвучала какая-то только им понятная шутка.

Я остаюсь стоять в проходе с бокалом шампанского в руке – на меня больше никто не смотрит. Обидно. Я подавляю это чувство и иду к пустому месту в хвосте самолета.

Анжелик устраивается в мягком кресле, ремень безопасности свободно обхватывает ее округлившийся живот. Нас разделяет лакированный столик. С ее стороны – открытая бутылка шампанского и узкий бокал, покрытый каплями конденсата.

Она машет мне рукой.

– О боже! Хлоя!

– Привет! Как ты? – спрашиваю я.

– Пытаюсь устроиться поудобнее, – она проводит ладонью по животу. Я замечаю густо нанесенные коралловые румяна и думаю, не пытается ли она замаскировать нездоровый оттенок кожи, проступающий на щеках. – Я та-а-а-ак хочу, чтобы это уже закончилось.

– Ты уверена, что тебе стоит лететь? Выглядишь не очень.

Она изумленно смотрит на меня, уголки губ поднимаются в недоумении.

– Прости, – выпаливаю я, чувствуя, что сказала что-то не то, хотя не понимаю, что именно.

– Айла!

Белладонны поворачиваются, как цветы к солнцу. Появляется Ай – на плече у нее большая черная сумка. Кудрявые волосы убраны под платок, карие глаза широко раскрыты, она оглядывает салон.

Белладонны встречают ее восторженными приветствиями. Их лица обращены в сторону, и я не могу разобрать, кто именно говорит.

– Айла, я так рада тебя видеть!

– Боже мой! Айла!

– Айла, поздравляем с полумиллионом!

– Да, поздравляем!

– Алгоритмы просто обожают твой контент.

– Скоро миллион!

Ай ошеломленно кивает и улыбается. Белла Мари забирает у нее сумку и вручает бокал шампанского. Ай садится рядом со мной.

– Похоже, все уже успели выпить. – Она делает глоток. – Надо догонять.

Я киваю и тоже осушаю свой бокал. Шампанское щекочет горло. Анжелик подливает нам золотистого напитка, а потом – и себе. Мы с Ай переглядываемся.

– Тебе точно… – начинает Ай.

– Один бокал в день – это нормально. Моя мама постоянно пила, и посмотрите, какая я получилась! – Она хихикает. – Да и это почти сок. Вообще безвредно.

Где-то с грохотом закрывается дверь, самолет слегка вздрагивает. Разговоры затихают. Белла Мари стоит в проходе. Может, дело в приглушенном свете или в алкоголе, но ее движения кажутся почти нереально плавными.

– Дорогие, я так рада приветствовать вас на нашем ежегодном ретрите. – Ее голос звучит мягко, почти на грани слышимости, и я невольно напрягаюсь, чтобы уловить каждое слово. – Как и в прошлые годы, эта поездка даст нам возможность вновь соединиться со своим истинным «я», восстановиться вдали от технологий и соцсетей. Я надеюсь, что она принесет вам чувство облегчения и вдохновения. Помните, дорогие: сегодня мы все друг для друга – безопасное место. Мы не осуждаем. Мы слушаем и делимся. – Она улыбается. – Мы семья.

– Мы семья, – в унисон откликаются Белладонны.

Ай бросает на меня растерянный взгляд и неуверенно улыбается.

– Итак! – Белла Мари улыбается и стучит в дверь кабины пилота.

Двигатели запускаются – резко и громко.

Айла поднимает руку.

– А вы можете сказать, куда мы летим?

Ох, Ай, спасибо, что ты есть на свете. Только ей подобное сходит с рук.

Белла Мари улыбается.

– Ко мне домой.

– Домой, – эхом откликается одна из Белладонн.

Ай приподнимает бровь.

– То есть… во Францию? В Москву?

– Нет-нет, дорогая. Это в Карибском море, рядом с Сен-Мартеном. Один из наших островов находится там.

– Один из… То есть у вас целый остров? Только для себя?

– Именно поэтому я и просила держать все в тайне. Ты же знаешь, как люди реагируют, когда узнают, что ты владеешь островом.

– Сейчас владение землей – почти повод для «отмены», – говорит Ана.

– Люди слишком увлеклись критикой элиты, – соглашается Эммелин.

Ай снова смотрит на меня. Я отвожу взгляд.

– Я ценю вашу деликатность и понимание. – Белла Мари смотрит на Айлу. – Не могу дождаться, когда ты увидишь мой дом. Очень скоро он станет и твоим домом!

– Ну… звучит заманчиво, – пожимает плечами Айла.

– В таком случае, – восклицает Белла Мари, – пристегнитесь и приготовьтесь к взлету!

Весь самолет разражается радостными возгласами, когда лайнер медленно начинает движение к взлетной полосе. Все, кроме Беллы Мари, пристегиваются. Она достает из барной тележки жестяную коробочку. Белладонны опускают в нее свои ухоженные пальцы, каждая берет по таблетке и кладет на язык. Белла Мари подходит к нам. Анжелик берет таблетку без лишних слов, с легкой улыбкой отправляет ее в рот, будто это мятная конфета.

Ай выпрямляется.

– Ей точно можно?..

Белла Мари широко улыбается.

– Она взрослая. Может делать все, что хочет. И эти таблетки абсолютно безопасны.

– Безопасны?

– Полностью.

– Очень безопасны! – добавляет кто-то.

– Абсолютно безопасны, – подхватывает другая.

– Видишь? – Белла Мари протягивает таблетку мне. – Абсолютно безопасны.

Ее взгляд приковывает меня к месту. Взяла бы Хлоя таблетку, не задавая вопросов? Все смотрят на меня, их внимание будто затягивает у меня на шее невидимую веревку. Я должна ее взять. Иначе они начнут что-то подозревать. Мне нельзя сейчас попасться.

Мои пальцы сжимают простую розовую таблетку. Я кладу ее на язык.

Но прежде, чем успеваю ее раскусить, она тает, превращаясь во что-то сладкое. Как виноградная конфета.

Белла Мари поворачивается к Айле, протягивая последние две таблетки.

– Я не принимаю неизвестные лекарства, – говорит Ай.

Белла Мари улыбается.

– О, в них почти ничего нет. Никакой фармы. Ты же знаешь, я категорически против медпрома.

– Нет, спасибо.

– Но все остальные уже взяли. Ты нам не доверяешь? – спрашивает Белла Мари.

– Это безопасно, – говорит Анжелик, поглаживая живот.

– Ты можешь нам доверять, – говорит одна из девушек.

– Мы – твое безопасное место, – добавляет другая.

– Мы никогда тебе не навредим.

Они сияют улыбками, переглядываются и тихо хихикают.

– Я могу сама сначала принять, если ты сомневаешься. – Белла Мари кладет таблетку на язык, закрывает рот и глотает. Потом снова высовывает язык. – Видишь?

Она подталкивает жестяную коробочку к Ай.

Айла качает головой.

– Я правда не…

– Мы не взлетим, пока ты ее не проглотишь, – голос Беллы Мари на этот раз звучит ниже. – На этой неделе ты станешь по-настоящему свободной. Отпусти все свои тревоги. Не говори, что никогда не принимала наркотики, Айла Харрис. Развлекайся!

Напряжение в самолете становится невыносимым, густым, как патока.

– Давай! – говорит кто-то.

– Давай! – подхватывает другая.

– Давай!

– Давай! – вырывается у меня.

– Давай! Давай! Давай! – скандируем мы все хором.

Айла переводит взгляд с меня на Анжелик. Тяжело вздыхает и берет последнюю таблетку. Глотает. Высовывает язык.

– Довольны?

Весь салон взрывается аплодисментами и криками. Я тоже хлопаю: общая энергия захватывает.

– Ты прошла! – Белла Мари обнимает ее.

Айла хмурится.

– Что?

– Это была таблетка-пустышка. Просто сахар.

У Айлы открывается рот. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не открыть свой.

– Мы все через это проходили в нашей первой поездке, – говорит Анжелик.

– Глупое упражнение на сплочение команды, – добавляет Белла Мари.

– Ты согласилась быстрее, чем София в первый раз, – говорит Келли. – Она пыталась открыть аварийный выход, прежде чем наконец сдалась.

Белла Мари переводит глаза на потолок: она предается воспоминаниям.

– Ах… да, те самые мгновения…

Она разворачивается к передней части самолета.

– Раз уж все прошли испытание, пора взлетать!

Она нажимает кнопку, и из динамиков раздается All Too Well, поет Тейлор Свифт. Белладонны выкрикивают слова так, будто Джейк Джилленхол лично их оскорбил, бледные руки взлетают в воздухе, когда самолет отрывается от земли.

Айла все еще в шоке – как и я, хотя мне нельзя этого показывать.

Я беру бутылку шампанского и протягиваю ей. Она в последний раз тяжело вздыхает, хватает ее за горлышко и пьет прямо из горла. По ее подбородку стекает пена. Но вот Ай прекращает пить и выдыхает:

– К черту все! Гуляем!

Салон взрывается радостными криками.

37

Кто-то крепко хватает меня за плечи, пальцы впиваются в мышцы.

Я со стоном моргаю и просыпаюсь. Свет режет глаза, меня одолевает мигрень.

Волосы Беллы Мари щекочут мою щеку, по которой стекает слюна.

– Просыпайся, дорогая, мы на месте.

От ее дыхания тянет кислым и розовым вином. Меня мутит. Когда я уснула? Наверное, где-то после десятого бокала и двадцатой песни Тейлор Свифт. Я тоже пела, хотя слов не знала…

Хотя каким-то образом подпевала? Будто я попала в секту поклонников Тейлор Свифт.

Помню, как удивлялась, откуда у Белладонн столько энергии: их тела извивались, словно струи дыма, руки и ноги казались неестественно длинными и гибкими, а я то проваливалась в забытье, то выныривала из него.

– Вау, – выдыхает Ай, глядя в окно. – Какой вид.

– Нам повезло с погодой на этой неделе, – говорит Белла Мари. – В последнее время у нас бывают летние грозы.

Я протираю глаза и выпрямляюсь.

И тогда вижу это.

Все синее. Бескрайняя гладь океана. Ни клочка земли. Я видела такое только на экране.

Майя отдирает от стенки самолета накладные ресницы. Остальные девушки суетятся, лихорадочно подбирая с пола разбросанную одежду. Серьезно, откуда в них столько сил? Будто внутри у каждой спрятана шаровая молния, готовая вырваться наружу.

Открывается аварийный выход. Металлический цилиндр салона наполняют лучи света и соленый воздух. Теплый влажный ветер касается моей кожи. От резкой смены температуры по рукам бегут мурашки.

В самолет заходят высокие белые мужчины и женщины. Все босиком, в светлых льняных одеждах, с безупречными улыбками, с подносами, на которых, похоже, апельсиновый сок.

– Добро пожаловать домой! – говорят они.

Белладонны хлопают и визжат, как голодные щенки, хватая напитки с подносов. Белла Мари берет два стакана.

– Свежий апельсиновый сок, кокосовая вода и немного кофеина. Отлично помогает от похмелья.

Подмигивая, она вкладывает стаканы нам в руки.

Мы с Ай пригубливаем напиток, что неожиданно освежает, оставляя на языке сладость и желание выпить еще.

Покончив с аперитивом, мы выходим из самолета под ослепительное солнце.

Остров как с открытки. Голубая вода, белый песок, высокие пальмы. От взлетной полосы ведет мощеная дорожка. Вдали – густой зеленый лес, кусты, усыпанные цветами, здания с красными крышами. На пляже расставлены зонтики, под ними – лежаки. Между двумя качающимися кокосовыми пальмами – гамак.

Я уже чувствую, как солнце обжигает кожу, когда Белла Мари возвращает нам сумки. Я с облегчением сжимаю телефон, будто потерянную конечность вернули на место.

Но, к моему удивлению, ни одного уведомления.

Нет сигнала.

Ай, похоже, тоже это замечает.

– Здесь есть вай-фай? – спрашивает она у Беллы Мари.

Белла Мари улыбается.

– Мы здесь, чтобы отключиться. На территории острова связи нет.

Я бледнею. Нет связи? Я понимаю, Белла Мари хочет сохранить эту поездку в тайне, но что мне делать, если я не смогу проверять «Инстаграм» каждые три минуты?

– А если я понадоблюсь детям? – спрашивает Ай.

– Ты оставила няне контакты для связи?

Айла кивает.

– Если что-то случится, наш персонал передаст сообщение максимально быстро. В главном доме есть кабельный интернет, если захочешь подключиться, а также стационарный телефон. Но я бы очень советовала тебе удержаться от искушения. Отключись. В этом смысл поездки.

Ай молчит, потирая шею, губы у нее напряженно сжаты.

Одно дело – не выкладывать посты, пока мы здесь, и совсем другое – понимать, что мы полностью отрезаны от внешнего мира.

Я прикусываю язык, и внутри поднимается тревога.

Но потом оглядываюсь вокруг. Пляжи, теплое солнце.

Я засовываю телефон в сумку. Это смешно. Я взрослая женщина. Я в состоянии прожить неделю без телефона. Целыми днями лежать на белом песке, потягивать красивые коктейли, а не проваливаться в бездну соцсетей и не ждать, когда моя тетя-паразит снова начнет от меня что-то требовать. Это будет отдых. Отличный! Даже веселый!

По крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить.

Молодой человек, похожий одновременно на модель на показе Ralph Lauren и Кена, представляется Виктором. У него легкий европейский, возможно, скандинавский акцент, густые светлые волосы и глубоко посаженные голубые глаза. Короткие рукава открывают мощные бицепсы, по запястьям и кистям тянутся вены.

– Виктор покажет вам остров и поможет с комфортом расположиться, – говорит Белла Мари. Она сияет на солнце, светлая и нежная, как ангел. – А мне нужно кое-что проверить, но мы увидимся на приветственном ужине.

Она машет на прощание, и Виктор ведет нас вглубь острова.

Позади ревет двигатель самолета.

– Самолет улетает? – спрашивает Ай.

– Да, – отвечает Виктор.

– А если случится что-то срочное или нам нужно будет домой? Здесь есть, ну, лодка или что-то такое?

Снова спасибо небесам за то, что Айла здесь новенькая. Остальные Белладонны переглядываются и хихикают.

– В случае чрезвычайной ситуации, – говорит Виктор, – мы обязательно пошлем за помощью. На данный момент покинуть остров невозможно. Разве что вы – Майкл Фелпс и собираетесь переплыть Карибское море. Понимаете шутку? Он олимпийский чемпион.

Виктор смеется, демонстрируя ровный ряд белых зубов.

Белладонны взрываются хихиканьем.

Мы с Айлой переглядываемся. Кажется, мы не поняли шутку. Или Виктор настолько хорош собой, что ему смеются в ответ даже на откровенную глупость?

– Но будьте уверены, – продолжает он, – у нас есть медики, отличные специалисты, которые всегда помогут в случае необходимости. За все годы моего пребывания на острове не было ни одного случая, с которым мы не справились бы сами.

– Здесь очень безопасно, – говорит Эммелин.

– Крайне безопасно, – добавляет Ана.

– Уровень преступности буквально нулевой, – вставляет Келли.

– Америка бы позавидовала! – восклицает Майя.

Мы идем по тропинке, ведущей в рощу, и перед тем, как свернуть за угол, я оглядываюсь. Белла Мари стоит у нас за спиной, застывшая, словно кукла. Ее голубые глаза встречаются с моими, но кажется, будто она смотрит сквозь меня. Ее взгляд направлен куда-то в пространство, глаза какие-то пустые.

Большинство Белладонн отправляются на пляж – жариться на горячем песке. А я сопровождаю Ай на экскурсии по территории – в основном потому, что экскурсия нужна и мне.

Получается немного неловко: Виктор все время вспоминает, как Хлоя делала что-то в тех или иных местах:

– Когда мы играли в теннис, у меня было ощущение, будто я на олимпиаде против Наоми Осаки!

– Вы, девочки, провели целую ночь, плетя браслеты дружбы на пляже.

– Помните, как мы жарили поросенка у костра?

Я киваю и импровизирую на ходу. Если Виктор и замечает что-то странное, он никак этого не показывает. Возможно, он просто не улавливает нюансов. Его широкая выверенная улыбка намекает на то, что его сложно заподозрить в способности здраво мыслить. Каждый раз, закончив фразу, он поворачивается к собеседнику с выражением преданного ожидания, словно ждет одобрения. Если бы я ударила его по лицу, он, вероятно, все равно улыбнулся бы и сказал с упрямой теплотой:

– Отличный удар!

Тем не менее остров весьма впечатляющий.

Нет, правда, масштабы поражают.

Каждый раз, поворачивая за угол, я ловлю себя на том, что мне хочется ущипнуть себя: не понимаю, как одна семья может владеть настолько огромным куском земли.

Мы неторопливо обходим великолепные территории спортивного комплекса: волейбольную площадку, теннисные корты, сквош-корт, который одновременно служит половиной баскетбольной площадки, и конюшню. Затем перед нами возникает главный корпус, где расположены кухня и жилые помещения персонала, – трехэтажное здание в стиле греческого возрождения, окруженное пальмами.

Ближе к центру острова находится ферма с курами на свободном выгуле, коровами, овцами и другими животными. Виктор дает нам морковки, и мы кормим коз. Одна из них чуть было не отгрызла мне мизинец.

Рядом с фермой – огромная теплица, где выращивают собственные продукты.

– Каждая секция здесь оборудована встроенным климат-контролем, так что мы можем выращивать урожай любых овощей и фруктов круглый год, – с гордостью говорит Виктор, указывая на кабачки, салат и цитрусовые деревья. – Воду мы берем из океана и опресняем на станции у побережья. Каналы, которые вы видите вдоль грядок, служат идеальной средой обитания для пресноводной рыбы, которая еще и удобряет растения своими экскрементами. Мы переняли эту технологию из Азии.

Он смотрит на меня так, будто это я их всему научила.

– На острове ничего не пропадает зря.

Он знакомит нас с персоналом. Работники срывают с зеленых деревьев сочные манго. Все здесь высокие, стройные и поразительно красивые. Сцена – работники, тянущиеся вверх и срывающие спелые плоды, – выглядит как кадр со страницы модного журнала. Какая-то антиутопия в духе «О дивный новый мир», где рабочие счастливы в труде.

Нам рассказывают, что остров – своего рода большая община. Роскошный кооператив, где персонал живет, ест и работает. Некоторые, как семья Виктора, работают на Мельнибургов уже не одно поколение. И он не шутит.

Типа, так у них уже сотни лет. Началось еще до Первой мировой. Я не шучу.

Главный дом – это изысканный особняк в стиле французского шато с изломанными крышами. Виктор проводит нас внутрь, где в огромном вестибюле с симметричными изогнутыми лестницами висят гигантские портреты предков Мельнибургов. Рамы прикреплены на стенах высотой в двадцать футов, и внимательные лазурные глаза на полотнах будто следят за мной.

Некоторые семейные портреты настолько древние, что удивительно, как их еще не забрал какой-нибудь британский музей. Я говорю о масляной живописи прямиком из восемнадцатого века и черно-белых фотографиях, на которых, вполне возможно, запечатлены члены царской семьи Романовых. Есть и несколько современных фотопортретов, включая снимок представителей нынешних Мельнибургов. В центре – Белла Мари. Справа от нее – ее отец, суровый мужчина с румяными щеками и голубыми глазами, слева – мать, худощавая блондинка с пронзительным взглядом черных глаз.

– А это кто? – Ай указывает на небольшую картину в дальнем углу, ее голос эхом разносится под сводами зала.

Мужчина в бежевом кафтане сидит на простой деревянной скамье. У него темные волосы, лицо суровое, обвисшие щеки словно тянут его вниз. Левый глаз закрыт белой повязкой, а другой смотрит прямо в душу. Аж мурашки по телу. Отвести взгляд почти невозможно. В его нарисованной голубой радужке переливаются все тона цветового спектра, и это единственная яркая точка на этой мрачной, сдержанной картине.

Фон – серая кирпичная стена с квадратным проемом, в котором виден крошечный кусочек ночного неба. Мужчина изображен в одиночестве, освещенный только невидимой золотистой свечой, которая теплится где-то в правом нижнем углу. Через все полотно тянется длинная тень. И она принадлежит не одноглазому мужчине, а кому-то, стоящему за пределами картины.

– Это Николай Мельнибург, патриарх семьи Мельнибургов.

Виктор наклоняет голову и улыбается – почти влюбленно… чуть ли не возбужденно. Меня передергивает.

– Судя по записям, картина написана примерно в 1767 году.

Я ошеломленно выдыхаю. Я знала, что Мельнибурги – пресловутые олд-мани, но это… это совершенно другой уровень.

– Николай стал для нашей семьи началом начал.

Голос Беллы Мари, мягкий, как у голубки, прорезает теплый воздух. Она подходит к нам в свободном белом льняном платье, на ключицах поблескивает изящное жемчужное ожерелье. Ее шея выгибается, как у лебедя, когда она поднимает взгляд на картину, а бледная кожа кажется почти прозрачной на солнце.

– И что он сделал? Борщ изобрел? – шутит Ай.

Белла Мари смеется.

– О нет, ничего настолько выдающегося.

Она подходит ближе к полотну и проводит пальцем по изысканной золотой раме.

– С ним случилась довольно забавная история. Николай был крестьянином, который разбогател благодаря чистой удаче, мечтам… и верности нужным богам.

Айла упирает руку в бок.

– Он что, вызвал джинна из лампы?

– Все проще. Один дворянин, дальний родственник Романовых, потерял карманные часы.

Белла Мари смотрит на суровое лицо, их сверкающие голубые глаза будто встречаются.

– Эти часы принадлежали его отцу и всем его предкам – семейная реликвия, бесценная вещь. Старый дворянин пообещал отдать свою вторую дочь любому, кто вернет ему часы.

– Николай их нашел?

Белла Мари кивает.

– В то время вторые дочери не наследовали ничего, кроме титула и благородной крови.

Она переводит взгляд на картину с изображением семьи из четырех человек – все в изящных костюмах, пышных платьях.

– Их сын, Александр, воспользовался этим родством и связями, чтобы пробиться в высшее общество. И вот, спустя сотни лет… – она разводит руками, – мы здесь.

– А что случилось с его глазом? – спрашивает Ай.

– За удачу приходится платить.

Белла Мари бросает на меня взгляд, будто нам с ней известен какой-то секрет. Хлоя бы поняла, что означает этот взгляд. Настоящая Хлоя.

Под этим взглядом моя кожа покрывается мурашками. Я отворачиваюсь к Николаю, один единственный голубой глаз пристально смотрит на меня.

– Подожди, – Ай поворачивается к Белле Мари. – Ты хочешь сказать, он отдал глаз ради удачи?

Белла Мари пожимает плечами, улыбаясь.

– Это всего лишь семейная легенда. На самом деле он работал на земле этого дворянина и случайно нашел часы. Возможно, просто удачное совпадение.

– Везунчик, – замечает Айла.

– О да, – отвечает Белла Мари, ведя нас к выходу из зала.

Когда мы проходим через высокие распашные двери, мне все равно кажется, будто кто-то смотрит нам вслед, словно все голубые глаза в зале за моей спиной устремлены в нашу сторону.

39

У каждой из нас свое бунгало.

Да. У каждой.

Целых десять бунгало на десять Белладонн. Я с трудом осознаю масштаб возможностей Беллы Мари. И ведь есть семьи еще богаче.

Деревянные бунгало тянутся вдоль берега, словно отдельная улица, у каждого свой маленький сад, утопающий в тропической зелени, и деревянный забор для уединения. Над моей крышей из пальмовых листьев нависает кривое манговое дерево, его ветви, старые, узловатые, будто в жесте мольбы, тянутся к земле.

На крыльцо выходит небольшое окно. Жалюзи опущены. Под ногами скрипит песок, разбросанный по мощеной дорожке, ведущей к входу, рядом – деревянная табличка с именем Хлои.

Снаружи на двери висит навесной замок, а изнутри закрыться невозможно. Наверное, потому что на частном острове никто не ворует. Внешний замок, скорее всего, нужен, чтобы запирать дверь на время штормов или от диких животных.

Внутри бунгало нас встречает настоящее великолепие. Высокие потолки, светло-коричневый деревянный пол, плетеные кресла и диваны, ковры сложного ручного плетения, огромная кровать с белоснежным постельным бельем и гигантскими подушками, от одного взгляда на которые хочется погрузиться в сон.

Столбики кровати местами потерты, словно к ним что-то привязывали: покрытие повреждено, но в остальном они выглядят новыми.

Створчатые французские двери ведут в небольшой внутренний дворик с видом на океан. Каменные плитки в ванной грубые наощупь. Над раковиной висит длинное хорошо освещенное зеркало, а сама раковина высечена в камне.

Отдельно стоящие ванна и душ находятся снаружи, за бамбуковым ограждением и вьющимися кустами, чтобы скрыть купальщицу от случайных взглядов.

До обеда остается два часа. Белла Мари сказала, что мы можем чувствовать себя здесь как дома: гулять, исследовать окрестности, загорать, общаться с местными… то есть с персоналом.

Но мне нужно только одно.

Я нахожу свой чемодан в шкафу. Перебираю обувь, футболки, контейнер SLEEPY BEARS и достаю ноутбук. Открываю его, нажимаю на значок Wi-Fi.

Доступных сетей нет.

Какое-то время я смотрю на экран, надеясь, что что-нибудь изменится. Чуда не происходит.

Со стоном захлопнув ноутбук, я падаю в плетеное кресло. Как Белла Мари могла так поступить с группой инфлюенсеров, чья карьера держится на этих маленьких приложениях? Технологии – это основа моего существования. Я даже не уверена, есть ли у меня личность вне интернета. Она лишает меня заработка!

Так вот как выглядит настоящая одержимость? Если да, то, похоже, я зависима от анимации обновления в «Инстаграме». От звука уведомлений. От вида растущих просмотров. От поддержки моей «Команды Хлои». От непрекращающегося потока комплиментов и похвалы.

У меня ломка, мне нужна эта доза соцсетей. Без нее я ничто, пустышка. Айпад-кид, у которого отняли айпад.

Чтобы отвлечься, я раскладываю вещи, расставляю уход и косметику у раковины, смываю с себя запахи самолета, переодеваюсь в легкое льняное платье. Высушив волосы, тянусь к телефону, ожидая сообщения от тети.

Она приучила меня ждать ее исходящих ядом посланий в любое время суток, и их отсутствие тревожит. Я не сказала ей об этой поездке: не хотела давать ей шанс все испортить. Но это значит, что она не знает, что я уехала.

А вдруг она уже написала, а я не получила сообщение? Вдруг она прямо сейчас требует еще денег? Вдруг воспримет эту неделю молчания как холодное игнорирование? Решит, что я не собираюсь выполнять свою часть сделки? Что, если она выложит записи с моим признанием?

Я раздраженно взъерошиваю волосы: как я могла не подумать об этом заранее, прежде чем сесть в самолет? Я была слишком взволнована, предвкушение долгожданной поездки перевесило все остальное. Это же просто поездка с подругами… Что может пойти не так?

Но я постоянно забываю: я не просто инфлюенсер. Я мошенница.

Отчаяние давит на грудь, и я выбегаю наружу, вытягивая телефон к небу. Захожу так далеко, что теплая океаническая вода касается моих лодыжек.

– Хотя бы одну полосочку. Господи, пожалуйста, я сделаю все что угодно. Дай хотя бы крошечный сигнал.

Ничего.

Если бы за моей спиной не стояли бунгало с Белладоннами, я бы завопила.

И вдруг за спиной зашуршал песок. Я резко оборачиваюсь и вижу Ай. Она тоже тянет телефон к небу, в другой руке у нее зажженная сигарета.

Наши взгляды встречаются. Мы замираем в этих нелепых позах, с вытянутыми вверх руками, словно пародируем статую Свободы, и разражаемся смехом.

– Мы просто чокнутые! – кричит Айла, направляясь ко мне.

Я иду ей навстречу.

– Мы на этом прекрасном острове, а все, чего хотим, – это уткнуться в телефоны. Какой кошмар.

– Прошло всего несколько часов, а я уже схожу с ума. И так будет целую неделю. Целых семь дней! – Она вскидывает руки, пепел с сигареты осыпается на песок. – Как ты вообще справлялась все эти годы?

Я прикусываю губу, думая о Хлое. Была ли она так же зависима от телефона?

– Со временем привыкаешь.

И, по крайней мере, у нее за спиной не маячила тетя-паразит.

Подавленные, мы умолкаем, уставившись на темные экраны.

– Слушай, – говорит Ай, поднимая голову с улыбкой, – мы не можем постить про поездку, но это не значит, что нельзя делать фотографии на память. Надо выжать максимум из этого путешествия.

От ее легкой улыбки на душе становится легче. Она права. Даже если я не могу связаться с тетей, не стоит погружаться в уныние. Мое плохое настроение только испортит всем отдых. С тетей я разберусь, когда придет время. Нужно искать плюсы в происходящем.

– Давай.

Ай тушит сигарету, и мы идем к ней в бунгало приводить себя в порядок.

Я завиваю ресницы, когда Айла вдруг вздыхает:

– С ума сойти, да? Все вокруг принадлежит ее семье.

– Я даже не могу представить, какие это деньги.

– И все из-за каких-то карманных часов. Что он там сделал, этот Николай? Богу отсосал?

Я смеюсь.

– А эти семейные портреты, – продолжает она. – Они просто… может, это грубо звучит, но все время я думала о том, что ее семья точно владела людьми. Ну, буквально владела.

– О, сто процентов. Ее отец, наверное, называл азиатов гуками. Там минимум десять военных преступников на этих портретах. Кровавые деньги. – Я наношу густой слой туши, на секунду замолкая, чтобы сосредоточиться. А закончив, продолжаю: – Но, если честно, я бы не раздумывая поменялась жизнью с Беллой Мари.

Она смеется.

– Теперь понятно, почему она поднялась так высоко. Буквально весь мир у ее ног. Классический случай непотизма.

– Наверное.

И все же мне кажется, что Ай недооценивает Беллу Мари. Да, у нее есть привилегии, но она все равно много работала, чтобы добиться того, что имеет сейчас.

Айла понижает голос:

– Честно… боже, мне неловко это говорить, учитывая, что она пригласила нас на свой остров… но разве тебя от этого не коробит? От всего, что у них есть? И не только у Беллы Мари, у остальных тоже. Они настолько не осознают свое положение, так равнодушно относятся к своим привилегиям. И говорят иногда такое… – Она качает головой.

Интересно, знает ли она о твитах Эммелин?

– Не знаю. Может, я просто завидую, но меня это злит. Иногда мне приходится сдерживаться, чтобы не поставить их на место, когда они несут откровенную чушь. И останавливаюсь я только потому, что уверена: чуть что не по сценарию – сразу в истерику. Они не умеют жить в мире, где им могут отказать. Как в самолете с этими таблетками. Это было… дерьмово.

Я понимаю, о чем говорит Айла, но сколько еще богатых людей пустили бы таких, как мы, в свою жизнь? И Белла Мари не выбирала, в какой семье родиться. Черт, будь я на ее месте, я бы вряд ли была настолько великодушной.

– Понимаю, – говорю я, не споря. – Надеюсь, остальная поездка пройдет спокойно. В любом случае это твой шанс поиграть в богатую белую женщину. Когда еще выпадет такая возможность?

Ай не смеется на мою попытку пошутить. Ну ладно, попытка не пытка.

Я откашливаюсь.

– Я просто хочу сказать вот что: быть на их стороне – это беспроигрышный вариант. Если ты войдешь в круг Беллы Мари – окажешься на вершине мира. Подумай, какими возможностями она обладает. Поверь мне: это твой шанс совершить настоящий прорыв в индустрии, получить контракты, которые оплатят образование твоих детей, и не только. Неделя на пляже – это не такая уж большая жертва, даже если подруги иногда действуют тебе на нервы.

– Наверное. – Айла перебирает свои волосы. – Я просто боюсь, что случайно кого-нибудь из них обижу.

Она сжимает губы, глядя на меня в зеркало.

– Как тебе удается держать язык за зубами? Потрясающий самоконтроль.

Это проще, когда ты скрываешь о себе почти все.

– В конце концов это того стоит. Поверь. Я на твоей стороне.

Ай улыбается. Она наклоняется и кладет голову мне на плечо.

– Я так рада, что ты здесь.

Мы выходим в лучших нарядах и начинаем фотографироваться: бежим по берегу, позируем на песке, качаемся на подвесных лежаках. Потом переодеваемся в купальники, слегка посыпаем песок на ягодицы, чтобы казаться аппетитнее.

Я чувствую себя фотографом из Sports Illustrated, снимая Айлу. Ее кожа сияет. Я принимаю самые разные позы, чтобы поймать идеальный ракурс, – на корточках, животом в песке, прячась в кустах, по колено в воде.

Потом Ай фотографирует меня. Пока я позирую, она без остановки выкрикивает комплименты:

– Шикарно! Потрясающе! Да-а-а, нога! Посмотрите на эту задницу! Пресс – огонь! Ты прекрасна, детка!

Мы обе стараемся изо всех сил, хотя никто не увидит эти фотографии – возможно, именно поэтому так даже веселее. Мне не нужно мучительно искать идеальный ракурс. Собирать образ. Втягивать живот. Мне даже не приходится выжимать из себя улыбку: мне и правда весело.

Время летит незаметно, и мне уже не так и тяжело без интернета. Возможно, мне как раз и нужно было отдохнуть от соцсетей.

40

– Я надеюсь, вы уже освоились в своих домах.

Белла Мари стоит во главе длинного стола, над ней волшебным ореолом сияет луна. Перед ней разбросаны остатки нашего ужина на свежем воздухе – нечто вроде доски с закусками, где вместо мясных нарезок были стейки, а каждая виноградина отполирована до блеска нефрита. Все продукты на столе с ее собственной фермы, без посредников, из рук в руки.

Мои пальцы слиплись от крошек и жира, во рту кисло от вина. Останки трапезы раскиданы по столу. Например, кучка разломанных крекеров напоминает извивающийся позвоночник какого-то животного.

– Что у нас первое в списке развлечений?

Белладонны хлопают в ладоши и возбужденно хихикают.

Айла толкает меня локтем.

– В списке развлечений?

Я киваю и улыбаюсь, потому что понятия не имею, что сейчас будет. Она долго смотрит мне в глаза. Не слишком ли часто я уклоняюсь от вопросов?

– Лучше пусть это будет сюрпризом, – добавляю я.

Мы идем за Беллой Мари на другую сторону острова. Дорога освещена мерцающими свечами. Дым поднимается тонкими струйками, словно призраки указывают путь в лес.

Хотя сейчас лето, ночью становится прохладно. Я обхватываю себя за плечи, по коже бегут мурашки.

В центре расчищенной поляны пылает огромный костер. Рядом стоит Виктор, по его белой одежде скользят оранжевые блики. Руки в саже, зубы сияют белизной.

Увидев Беллу Мари, он едва не подпрыгивает от радости и подбегает к ней. Они шепчутся, он кивает и исчезает в темноте.

Спустя мгновение Виктор возвращается с деревянным ящиком и связкой острых металлических шампуров. Белла Мари открывает коробку; внутри печенье, шоколад и маршмеллоу.

– Та-да! Наше первое развлечение – вечер с зефирками!

Белладонны окружают коробку, насаживают мягкую белую сладость на шампуры и подставляют их к огню.

Ай берет шампур и маршмеллоу.

– Я не ела такое с детства.

А я не ела никогда.

Айла хватает кусочек шоколада.

– Это что, Hershey's?

– Ни в коем случае, – с презрением отвечает Белла Мари, словно покупать такой бренд ниже ее достоинства. Вероятно, так и есть. – Мы сделали их сами.

– Из собственных какао-бобов?

– У нас на острове работают очень талантливые повара.

– Вау. – Ай, причмокивая, пробует шоколад. – Это потрясающе. Можно рецепт? Я бы хотела попробовать сделать сама.

– Боюсь, не получится, дорогая. Это семейный секрет.

– Я никому не скажу. Клянусь.

Белла Мари поджимает губы.

– Этот рецепт – наша собственность. Думаю, ты понимаешь.

Айла приподнимает бровь.

– Семейный секрет. Поняла.

Она идет к костру.

Я беру маршмеллоу и насаживаю его на металлический шампур. Мы стоим вокруг огня, поджаривая сладости. Ай обходит костер и оказывается напротив, болтая с Аной и Лили. Они улыбаются, шутят.

А я чувствую себя немного не на своем месте, лишней в этом обществе.

Переписка с Белладоннами создает приятную дистанцию между нашими мирами. Я могу обдумывать ответы минутами или часами перед отправкой. А прошлой ночью в самолете я много пила, вот тормоза и слетели.

Теперь, без чатов и без алкогольной дымки, я слишком отчетливо чувствую себя не в своей тарелке. Не могу не сравнивать себя с другими. Легкость и дружелюбие Айлы, успех Белладонн, их ослепительная красота.

Я остро осознаю, что притворяюсь, что на самом деле не принадлежу этому миру.

Хотелось бы выпить еще за ужином, чтобы расслабиться, но вместо этого я сижу скованная и неловкая, словно руки моей тети стягивают мои ребра невидимым корсетом.

Мой маршмеллоу внезапно вспыхивает.

– Черт!

Я отчаянно размахиваю шампуром, только раздувая пламя. Анжелик появляется рядом и одним выдохом гасит огонь.

– Спасибо.

– Не за что.

Она смотрит на обугленный комок на конце моего шампура. Не говоря ни слова, меняет мой почерневший маршмеллоу на свой – равномерно золотистый.

– Тебе не обязательно…

– Все нормально. – Она улыбается. – Хочешь фокус?

Я киваю.

Она осторожно тянет за корочку, вытягивая мягкую белую начинку из золотистой оболочки.

– Вот так можно убедиться, что он идеально прожарен. Скажи: «А-а-а».

Я открываю рот, и она скармливает мне поджаренную корочку. Сладко до зубной боли, а еще почему-то по-детски приятно.

Она насаживает на шампуры и прожаривает до идеального состояния еще два маршмеллоу, собирая нам обеим сэндвичи с шоколадом и печеньем.

– Ты будешь прекрасной мамой, – говорю я, откусывая, просто чтобы заполнить неловкую тишину.

Лакомство оказывается не таким вкусным, как я ожидала, – слишком сладкое, шоколад не до конца расплавился, – но я все равно жадно его ем, потому что остальные уже облизывают пальцы и тянутся за добавкой.

– Ой, перестань, – она смеется.

– Нет, я серьезно. Ты будто… источаешь материнское тепло.

Она молчит, гладя живот. Я не знаю, что сказать, и меняю тему:

– Как вы с Соммером познакомились?

Она бросает на меня чуть недоуменный взгляд.

– Я думала, ты знаешь.

Я беру новый кусочек шоколада и начинаю нервно его грызть.

– Знаю, но расскажи еще раз. Я могу слушать такие истории бесконечно.

– Нас познакомила Белла Мари. Соммер когда-то был одним из ее любовников.

Я целиком кладу шоколад в рот – он тает на языке, горчит.

Странно как-то. Сводить подругу со своим бывшим.

– Это… заботливо, – говорю я.

Анжелик кивает.

– Она уже не раз спасала мне жизнь. Если бы не она, я бы до сих пор снимала свои никому не нужные видео на «Ютубе» в своей убогой квартире, используя старенький айфон.

Я вспоминаю ее прошлое: в профиле было указано КПТСР[9]. Очевидно, ей многое пришлось пережить. И все же она осталась такой светлой, а вот меня травмирующий опыт лишь сделал озлобленной на весь мир.

– Именно Белла Мари познакомила меня с моим потрясающим менеджером, благодаря которому я получила контракт на книгу. А потом она свела меня с Соммером, он – мое счастье. За два года моя жизнь полностью изменилась.

Она мягко смотрит сквозь огонь на Беллу Мари. Кажется, ее обволакивают языки пламени.

– Я бы сделала все, чтобы сохранить эту жизнь.

Она проводит ладонью по животу.

Я думаю об Ай, сбежавшей из абьюзивных отношений, о Софии, утратившей мечту об участии в олимпиаде. О Хлое – с ее фиктивным усыновлением. Интересно, какие истории у остальных – у Келли, Аны, Майи, Лили? Даже у Эммелин?

На экране они все кажутся безупречными. Но у каждой, должно быть, своя боль.

Похоже, Белла Мари намеренно находит тех, кому нужна помощь, – тех, кому не повезло, кто уязвим, – и ведет их к успеху.

В животе закручивается теплая волна, кружа голову. Может, это вино попало в кровь, отбрасывая все тревоги, а может, меня разморило от мягкого голоса Анжелик, ее внимания, сладкого, как маршмеллоу и шоколад у меня во рту.

Я ловлю себя на том, что тянусь к ее руке. Я никогда раньше так не делала – не искала телесного контакта с посторонними, – но сейчас мне это просто необходимо.

Когда она накрывает наши сцепленные пальцы ладонью, я чувствую, что поступила правильно. Между нами возникает странная связь, и это настолько неожиданно, что мне приходится сдерживаться, чтобы не закрыть глаза и не раствориться в этом ощущении.

Но потом она произносит то, о чем ей говорить явно не стоило.

– Мне так жаль Джули.

Я снова напрягаюсь.

– В последнее время я все думаю о том, каково это – потерять близкого, – едва слышно шепчет она сквозь треск костра. – Это, наверное, было ужасно. Я знаю, ты очень ее любила.

В ее глазах столько искренности, что я отвожу взгляд, чтобы она не увидела мою боль.

Если Хлоя и любила меня, я этого никогда не чувствовала. Ни секунды.

– Жаль, что я не была с ней добрее, – говорю я, глядя на наши переплетенные пальцы, ощущая, как тепло Анжелик проходит через ладонь, поднимается вверх по руке. – Жаль, что я не была добрее к Джули.

Голос дрожит. Произнести это вслух оказывается тяжелее, чем я ожидала. И больно, неожиданно больно. Как бы мне ни хотелось, чтобы эти слова исходили от Хлои, чтобы это моя сестра сожалела о том, что была ко мне недостаточно добра, я в то же время жалею, что не смогла уберечь себя.

Я всегда считала себя никчемной. Возможно, потому что тетя постоянно внушала мне такие мысли. Но что, если бы все было иначе? Если бы она развивала мои сильные стороны, смогла бы я добиться успеха, не украв чужую жизнь?

Я надела личину Хлои и быстро к ней привыкла, будто мне всегда было по силам жить ее жизнью.

Анжелик на мгновение умолкает. Я слышу барабаны, музыку. Но, оглянувшись, ничего не вижу. Может, это просто бьется мой пульс, так сильно, что стучит в голове.

– Думаю, ты видела, как инфлюенсеры используют свои семьи, – наконец говорит она, – как уродливо это может выглядеть. Может, ты не хотела, чтобы Джули через это проходила. Ты была к ней по-своему добра.

В глубине души я ей не верю – не только потому, что она сама на пути к тому, чтобы стать семейным блогером, и это звучит лицемерно, но и потому, что в ее словах маловато утешения. Если Хлоя обо мне заботилась, зачем тогда меня использовать?

Но в то же время, разморенная теплом костра, я хочу ей верить. Эту потребность подпитывает моя жажда связи с сестрой.

Хлоя мертва. Она больше никогда не сможет объяснить, почему поступила так, а не иначе. Но, возможно, это мой шанс поверить, что она все-таки по-своему обо мне заботилась, поверить в более красивую версию правды. В будущем я хочу наконец простить себя. А иногда для этого нужно переписать прошлое.

Я крепче сжимаю руку Анжелик.

– Спасибо. Думаю, ты права.

Рядом со мной захлопывается коробка с шоколадом, и я вздрагиваю.

Белла Мари улыбается.

– Дорогие, надеюсь, вам понравилось наше угощение. Может, насладимся десертом и перейдем ко второй части этого вечера?

41

Я подхожу к огню, сжимая в пальцах листок бумаги. Глаза слезятся от дыма и ветра, все расплывается, будто я опьянела или устала. Тени под деревьями качаются, оживают, их ветви скрипят, тянутся ко мне.

Вдалеке снова бьют барабаны и звенят струны. Слева от меня расположилась Ай, справа – Анжелик, перед нами пылает костер. Я стараюсь не смотреть в огонь: его гипнотический танец кружит голову, тянет вперед.

– Все готовы?

Белла Мари велела нам написать на бумаге то, от чего мы хотим избавиться после поездки, и бросить ее в огонь. Очищающий ритуал, чтобы привлечь позитивную энергию.

Какая-то псевдопсихологическая чушь, но остальные в восторге. Вреда ведь не будет.

Я смотрю на свой листок. На нем всего одно слово: «Тетя».

Да, человек.

Спрятавшись в своем темном уголке леса, я думала только о ней. Она встала передо мной как живая: ее лающий голос, ее ядовитый язык, доля моих доходов, которую она ежемесячно требует. Даже здесь, на далеком острове, именно она не дает мне полностью отдаться происходящему, не дает пойти навстречу собственному счастью. Если бы ее не было, если бы она оставила меня в покое, я бы смогла достичь куда большего. Без нее я могла бы начать заново.

И, если уж на то пошло, Белла Мари не задала четких правил. Я понимаю, что она имела в виду что-то вроде неуверенности в себе, но ни разу не сказала, что нельзя написать на бумажке чье-то имя, например.

– А теперь, – говорит Белла Мари, – закройте глаза и сосредоточьтесь. Вдохните и выдохните, чтобы выплеснуть всю негативную энергию на бумагу.

Я закрываю глаза, ее голос звучит слишком близко, будто она стоит рядом и вот-вот коснется моего уха. Я делаю, как она говорит, чувствуя, что по шее бегут мурашки.

– Откройте глаза и позвольте бумаге встретиться с огнем. Пусть вместе с ней сгорит вся ваша негативная энергия, пусть исчезнет навсегда.

Все отпускают свои листки. Они, словно лепестки, падают в пламя. Но внезапный порыв ветра сбивает мой, и он уходит в сторону.

– Черт, – шепчу я, наклоняясь за бумагой.

Слово «тетя» размазалось из-за грязи. Я снова заношу руку, чтобы бросить листок.

– СТОЙ!

Я отшатываюсь от огня, поднимая взгляд на Беллу Мари. Она подбегает и вырывает бумагу у меня из рук. Музыка вдруг обрывается. Я оглядываюсь – все смотрят на меня. Какие у них мрачные лица, черты искажены тенями.

– Ч-что?

– Ты избрана.

– Избрана? – Сердце гулко стучит в ушах.

– Да, избрана, – говорит Белла Мари, и в ее ледяных голубых глазах пляшет пламя.

– Избрана! – восклицает София.

– Избрана, – повторяет Майя.

– Изб…

– Что это значит? – перебивает Айла, не давая Эммелин договорить.

– Ее бумага не должна быть сожжена, – говорит Белла Мари. – Не так. Не сейчас.

– Эм… вообще-то, я бы предпочла ее сжечь. – Я тянусь за листком.

Келли перехватывает его и снова отдает Белле Мари.

– Дело не в твоих предпочтениях. Важно то, чего от тебя требует Вселенная.

Белла Мари держит мою бумагу в одной руке, даже не глядя на нее, а ладонь другой кладет мне на плечо. От нее пахнет шоколадом и дымом.

– Скажи откровенно, дорогая, – говорит она. – У тебя какая-то тяжесть на сердце, правда? Что-то темное и мрачное. То, в чем ты должна признаться. Я чувствую это, твое беспокойство. В последнее время ты изменилась, стала совсем другой из-за своей боли.

От ее слов меня окатывает волной паники, и я вдруг замечаю, что вспотела – возможно, уже давно. Одежда прилипла к коже. Но ведь мне было холодно? Почему же сейчас так жарко?

– Что у тебя там написано? – спрашивает Эммелин.

– Эм… – Я ищу спасения. Смотрю на Анжелик – она отводит взгляд, потом – на Айлу.

– Разве мы собирались с кем-то делиться личными тайнами? – говорит Ай. – Просто дайте ей сжечь бумагу. Это не так уж важно.

– Нет! – выкрикивает кто-то, я даже не могу разобрать, кто это был. Я едва держусь, деревья на кромке пляжа начинают кружиться в причудливом танце. Тени оживают: они дышат, пульсируют. Я будто отрываюсь от земли, теряя контроль над телом.

– Я хочу, чтобы ты сказала нам, – говорит Белла Мари. – Что ты написала? Нам можно доверять, дорогая. С нами ты в безопасности, помнишь? Мы уже много лет твоя семья. Вернись к нам. Признайся.

Ее голубые глаза похожи на дневной свет. Спокойные, надежные, они вытягивают из меня правду.

– М-моя тетя.

Белла Мари долго смотрит на меня, будто ищет что-то, чего нет, затем отпускает.

– Твоя тетя.

– Твоя тетя? – переспрашивает Лили.

– Почему тетя? – добавляет Эммелин.

Я не могу сказать правду. Не могу признаться, что она меня шантажирует. Это разоблачит меня окончательно, покажет всем, что я не Хлоя.

Почему я вообще это сказала? Почему просто не вырвала листок из рук Беллы Мари и не бросила его в огонь? Слова сорвались сами, раньше, чем я успела их остановить. Как теперь выкрутиться?

– Я имела в виду… мою биологическую тетю, тетю Джули. Я ее почти не знала, но, с тех пор как Джули умерла в моей квартире, она мне угрожает.

Белла Мари склоняет голову набок.

– Угрожает тебе?

– Да, требует деньги. Она, – я сглатываю, – угрожает раскрыть секреты Джули. Думаю, моя сестра была замешана в чем-то грязном. И я… я не хочу, чтобы ее имя запятнали. Я хочу ее защитить.

– Понимаю.

Белла Мари сминает лист бумаги в руке и раскрывает объятия, приглашая меня подойти. Я приближаюсь к ней, позволяя обнять себя.

– Я чувствую твою боль, Хлоя. Чувствую и боль Джули. Спасибо, что призналась.

Я прижимаюсь к ее теплому телу, чувствую выпирающие кости. От нее исходит невозможная сладость, как от конфет, и мне на мгновение хочется лизнуть ее кожу, попробовать на вкус ее пот. Она отстраняется.

– Я знаю, что тебе поможет.

– О нет, не нужно, правда…

– Глупости!

И я рада, что Белла Мари это говорит, потому что мне нужна их помощь, их спасение. Мне нужна их поддержка. Она наклоняется и целует меня в лоб, будто подкрепляя этим действием сказанное. Я обезоружена, во власти ее прикосновений, а она берет меня за руку и ведет через лес, как ребенка. Белла Мари начинает подбирать с земли веточки, и Белладонны делают то же самое. К тому моменту, когда я понимаю, что держу в руках пучок тонких прутиков, мы уже возвращаемся к костру. Появляется Виктор с бечевкой и куском муслина. Мы собираемся в круг, огонь потрескивает и искрит. Мы садимся, скрестив ноги.

Колено Ай задевает мое, и она тянется ко мне. Ее влажные пальцы пахнут землей.

– Тебе не кажется, что все это немного странно?

Я уже собираюсь ответить, но мое внимание ускользает к Белле Мари – к ее мягкой коже, к запаху шоколада. Она упирается большим пальцем в мой подбородок, раздвигает губы и вкладывает мне в рот скомканный лист со словом «Тетя». Из-за инородного предмета во рту тут же выступает слюна, бумага шершаво скрипит на зубах, землистая и почему-то сладкая на вкус. Затем, просунув два пальца мне между губами, отчего я снова вздрагиваю, она вытаскивает влажный комок – моя слюна тонкой нитью тянется между нами, сверкая в ночном воздухе. Пучок веток, которые мы собрали, уже связан в подобие гнезда. Белла Мари кладет в центр мокрую бумагу и оборачивает все муслином. Где-то поодаль гремит музыка: за деревьями для нас играет оркестр.

– Вместе, как единое целое, мы спасем Хлою.

Белла Мари без слов напевает какую-то мелодию, и я словно взлетаю над землей, голова становится легкой, как воздушный шарик.

– Идем.

Мы сбиваемся в тесный круг, нас десять, мы держимся за руки. Энергия каждого вливается в меня, я физически ощущаю их поддержку.

– Я слышу тебя, Хлоя, – говорит Белла Мари уже громче, сипло. Ее голос оглушительным треском врезается прямо в глубины моего мозга. – Я чувствую твою боль. Твою агонию. Твою ярость. Твою боль за себя и за сестру.

И все повторяют эти слова.

– Я слышу тебя. Я чувствую твою боль. Твою агонию. Твою ярость. Твою боль за себя и за сестру.

Даже Ай присоединяется к общему хору, ее голос звучит тише остальных, чувствуется, что она сомневается и противится происходящему. И мне кажется, что меня действительно слышат. Что они слушают. Они понимают мою боль, мою ярость, они безропотно разделяют мое бремя, выпуская гнев наружу, доводя давно подавляемую злость до предела.

– Чего ты хочешь, Хлоя? – спрашивает Белла Мари. – Что должно случиться с твоей тетей?

– Я…

Мир расплывается. Мне не хватает воздуха, хотя я почти не двигалась. Это похоже на кражу: я остро чувствую чье-то пристальное внимание, будто меня могут поймать в любую секунду, но вместе с тем сердце бьется в безумном ритме.

– Я хочу, чтобы она страдала так же, как я. Хочу, чтобы она меня боялась. Чтобы навсегда оставила меня в покое.

По щекам стекает теплая влага, и я понимаю, что плачу. Безудержно. Захлебываясь.

Белла Мари обнимает меня, рыдающую – некрасиво, горькими слезами, – ее дыхание приятным теплом ложится на кожу. Ее прекрасная нежность душит, и все же я не могу без нее.

– Значит, так и будет.

Нас охватывает странное ощущение: массовая истерия, лихорадочная энергия, толкающая наши тела вперед. Мы сходимся в действии, грубом, лишенном всякой грации, уродливом: мы топчем и крушим связку веток под ногами, ломаем и дробим каждый прутик, кричим, тяжело дышим, пока не остается лишь куча щепок и бумажного мусора.

Белла Мари подбирает остатки гнезда, пачкая ногти в земле, и протягивает его мне. Это мертвое тело. Передо мной бушует пламя, настоящий адский костер, жар пульсирует в теле, зовет вперед. Я кричу, освобождаясь, очищаясь, – и бросаю связку сломанных веток в пламя. Белладонны воют и ликуют, их танцующие тени четко проступают в свете колышущихся оранжевых языков огня. Мое тело живет, как и качающиеся деревья вокруг. Я всматриваюсь в прозрачные сумерки, и вдруг что-то вырывается из груди горячим всплеском. Я снова гляжу в огонь, на горящую связку веток, и вижу в пляшущем вихре оранжевого, желтого и красного лицо своей тети, вижу, как оно сгорает, чернеет, исчезает. И я чувствую – нет, верю, – что она больше меня не побеспокоит. Я знаю это. Просто знаю.

Я свободна.

42

Я резко просыпаюсь. Во рту сухо, голова слегка ноет. В горле ощущается сладкий, но будто копченый привкус.

Я пытаюсь снова уснуть, но перед глазами вспыхивают обрывки вчерашнего вечера яркими, пульсирующими огоньками памяти. Ужин, костер, шоколад… сожжение моей тети? Или, по крайней мере, какого-то чучела. Это нелепо, почти сюрреалистично. Наверное, я перебрала. Я выпила несколько бокалов вина, а меня всегда быстро развозит. Я все время была пьяна? Мне все это привиделось?

Я переворачиваюсь на бок и беру телефон, будто он может внести ясность. Но вчера вечером я оставила его на тумбочке, так что нет ни видео, ни фотографий, которые могли бы освежить память, ни сообщений, ни постов.

Как понять, что произошло на самом деле, если ничего не зафиксировано?

За завтраком никто не упоминает о случившемся. Все свежие, спокойные, потягивают сок, накалывают на вилки кусочки фруктов. Белла Мари постукивает золотой ложечкой по своему яйцу всмятку, стоящему в фарфоровой подставке, и по скорлупе бежит неровная трещина. Все это время она улыбается мне.

– Хочешь? Очень вкусно, если макать в него тост.

Она указывает на яркий вязкий желток.

Я отвожу взгляд, не отвечая. Меня вдруг мутит. Все ведут себя как обычно, и я почти готова убедить себя в том, что события вчерашнего вечера – это плод моей разыгравшейся фантазии, какой-то странный сон или галлюцинация.

Только Ай явно не по себе. Она стоит в стороне, без конца затягивается сигаретой, щелкает золотой зажигалкой – клац, клац, – и пламя то появляется, то исчезает. Когда наши взгляды встречаются, она приподнимает брови в явном недоумении. Мы молчим, будто боимся нарушить безмятежную атмосферу завтрака близких подруг.

Но, намазывая масло на тост, я невольно возвращаюсь мыслями к той абсурдной ночи. Пытаясь вспомнить, о чем я тогда думала, натыкаюсь на пустоту. Как будто я не думала вовсе – просто действовала, не анализируя собственное поведение. И надо бы кое-что прояснить насчет моей тети. Не могу отрицать: мне стало легче. Будто с плеч свалился невероятный груз. Когда я утром посмотрела на телефон, то даже не вспомнила о ее сообщениях. Я не тревожилась о ней, не слышала ее язвительного голоса в глубине сознания. Даже сейчас – ничего… пустота.

Это из-за того, что произошло ночью? Я обрела свободу? Почему она больше не беспокоит меня? Но как это вообще возможно? Вот бы тетя подала какой-то знак, доказала, что ничего не изменилось, что все, что я сейчас чувствую, – иллюзия, обман.

После завтрака Белла Мари говорит, что перед утренним групповым занятием у нас есть немного времени на личные дела. Само упоминание будущего времяпрепровождения вызывает у меня озноб. Если это будет хоть немного похоже на вчерашнее, я, пожалуй, пас.

Направляясь к своему бунгало, я слышу за спиной шаги. Оборачиваюсь, надеясь увидеть Ай. Я хочу поговорить с ней о том, что произошло. Если кто-то и может понять, в каком я сейчас раздрае, так это она. Но, к моему удивлению, это Келли. Ее темные волосы убраны назад. Без макияжа она похожа на себя в школьные годы, как в том вирусном видео с завивкой волос. Но все равно рядом с ней мне неспокойно. Я отворачиваюсь, не желая выслушивать ее пассивно-агрессивные замечания, но она хватает меня за руку.

– Давай-ка поговорим.

– Ой, я не…

Но она тянет меня к пляжу. Краем глаза я вижу, как Лили уводит Айлу к теплице. Белла Мари стоит дальше по тропинке, не сводя с них взгляда, и я думаю, не она ли отправила Келли и Лили поговорить с нами. Наверное, она почувствовала напряжение за завтраком. Щеки вспыхивают от стыда. А что, если я испортила всем настроение? Наверняка Хлоя так себя не вела.

Келли усаживает меня на деревянную скамью в тени пальмы. У меня едва хватает сил выдержать ее взгляд, и я смотрю на горизонт. Синева неба сливается с океаном.

– О чем ты сейчас думаешь? – грубо и нетерпеливо спрашивает она.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

Я невольно царапаю ногтями кожу на бедре, недоумевая, почему здесь именно Келли, а не Анжелик или София. Да черт с ним, пусть бы даже и Ана. Она бы сочинила какой-нибудь бездарный стишок про чувства, похлопала бы своими красивыми глазами, и мы бы спокойно разошлись.

– Мы раньше были довольно близки, – говорит Келли. – До твоего срыва ты всем со мной делилась.

Я приподнимаю бровь. С учетом того, как она себя вела, в это трудно поверить. Но разговор начинает заходить слишком далеко, и я пытаюсь его прервать.

– Меня сегодня что-то желудок подводит…

Я уже собираюсь встать, когда Келли говорит:

– Сядь на место.

Это явно приказ, и я подчиняюсь, не задумываясь, сглатывая ком напряжения.

– Между нами явно все изменилось, – продолжает она, – но, думаю, у нас есть шанс все прояснить. Так что давай без лишнего трепа. Тебя явно беспокоит то, что произошло прошлой ночью. Скажи одним словом, что у тебя сейчас в голове.

– Одним словом?

– Поздравляю, ты умеешь слушать. Хочешь шоколадную медаль за отгадку?

Я напрягаюсь от ее сарказма и перебираю варианты ответа. Лучше подыграть, чем сопротивляться.

– Подавлена?

– С учетом всего, что произошло, неудивительно, что ты так изменилась. Я знаю, у тебя в последнее время бывают провалы в памяти…

– Это из-за моей сестры…

– Она умерла, ты нашла ее тело. Ужасная травма, покойся с миром, бла-бла-бла. Дашь мне договорить?

Я покорно киваю, ковыряясь под ногтями, вычищая из-под них землю с прошлой ночи, которую раньше не заметила.

– Когда это случилось со мной впервые, – продолжает она, – я тоже была подавлена и растеряна.

– Ты сжигала чучело своей тети?

– Не совсем, но что-то в этом роде. Может, хватит меня перебивать? Это, честно, ужасно раздражает. В прошлом Хлоя никогда так не поступала.

Я прикусываю язык.

– Извини.

Она вздыхает.

– Несколько лет назад у меня была серия вирусных видео, и аудитория росла быстрее, чем я могла себе представить. Родители даже позволили мне бросить школу и переехать из Оклахомы в Нью-Йорк, чтобы полностью посвятить себя блогу, потому что они увидели во мне потенциал. Сейчас я понимаю, что лояльность моих подписчиков – это миф, но тогда я была наивной девочкой, полной надежд. Я не знала, как легко все это может исчезнуть, обратиться в пыль.

Она качает головой.

– Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему аудитория потеряла ко мне интерес, но через пару лет мои видео едва набирали четырехзначные цифры в просмотрах, а число подписчиков застыло. Бренды перестали со мной работать из-за низких рейтингов, а просмотров было недостаточно, чтобы нормально зарабатывать на рекламе. Я пыталась ловить тренды, менять себя – все что угодно, лишь бы вернуть потерянное. Но людям было плевать.

Я и раньше что-то такое подозревала. Келли, как и бесчисленное множество других создателей контента, просто исчезла с радаров. Зачастую это происходит не по их вине. Стоит лишь ослабить хватку в этой своеобразной экосистеме внимания, и ты срываешься, падаешь в пустоту забвения, превращаясь в еще один пункт в длинном списке устаревших интернет-ссылок. А когда понимаешь, что что-то пошло не так, подписчики уже отвернулись от тебя, и короткое мгновение, когда еще можно было удержать их интерес, быстро прошло, испарилось.

– В двадцать лет я уже ушла из профессии, да еще и осталась без аттестата. Сниматься перед камерой стало стыдно и унизительно, будто я обезьяна, которую заставляют выступать перед пустым залом. После года без какого-либо прогресса я оказалась в полном одиночестве. Никакой надежды. Меня пожирали тревога и депрессия. В отчаянии я сделала последнюю попытку вернуть аудиторию – начала писать популярным блогерам с предложением коллаборации. Жалкие попытки жалкой девчонки: большинство даже не удосужилось ответить. Но кое-кто согласился.

– Белла Мари, – говорю я, ведь ответ очевиден.

На губах Келли появляется редкая искренняя улыбка.

– Она стала моим спасением, дала мне второй шанс, провела меня через трудности, помогла решить, казалось бы, непреодолимые проблемы. Например, жевать жвачку с резким ароматом, чтобы справляться с тревогой, ведь яркий вкус становится своеобразной опорой в сложной ситуации. Да, так и работает техника заземления. А когда меня пригласили в эту поездку, моя карьера вошла в прежнее русло. И этот камбэк дал мне надежду на лучшее будущее.

– Что она сделала?

На этот раз Келли не упрекает меня за то, что я перебиваю. Она поворачивается ко мне, и ее глаза блестят.

– Закрой глаза и ощути свое тело. В тебе что-то изменилось?

Я делаю, как она говорит. Сомкнув веки, я сосредоточенно прислушиваюсь к себе.

– Я чувствую… легкость.

– Эта легкость в груди – знак равновесия. Благодаря нашей совместной работе прошлой ночью вселенная услышала твой зов и дала знак. Но это прекрасное ощущение не будет длиться вечно. Если ты хочешь, чтобы твои желания действительно исполнились, ты должна по-настоящему поверить в это и принять ту положительную энергию, которую мы тебе дарим. Иначе все это временно. Сможешь?

Как странно. Но это правда. Я чувствую легкость, отрешенность от тревог, будто в любой момент могу взмыть в небо. Но это не бесцельный полет: я не пылинка, которую носит ветер, не молекула, испаряющаяся под солнцем. Я наконец чувствую себя цельной, я контролирую себя, я готова сделать мир своим. Если бы я могла остаться такой навсегда – никаких тревог, никаких сложностей, никакого неподъемного груза в виде моей тети-шантажистки, – я бы сделала все, чего бы у меня ни попросили.

Однако тонкая нить сомнения все еще удерживает меня на земле. Правду ли говорит Келли? Эти ощущения – результат групповой манифестации? Прошлая ночь не была приятной. Я ненавижу свою тетю и хочу, чтобы она держалась от меня подальше. Но сжигать ее? Этого я никогда не хотела.

Я открываю глаза и вижу черные зрачки уставившейся на меня Келли. Я вздрагиваю, хотя ветер теплый. По всему телу бегут мурашки.

– Когда я стала единым целым с этой группой, – продолжает она, – приняла все, что мне дают, оказалась под защитой, я словно переродилась. Мои мечты воплотились в реальность. Ты ведь тоже этого хочешь?

Я сглатываю.

– Хочу.

– Так и будет. Но для этого нам нужно сохранять позитивную энергию, которую мы источаем. Это значит, что мы должны доверять друг другу. Верить друг в друга. Только так мы можем поддерживать и защищать друг друга. Мы не сможем вырасти и воплотить мечты, если не будем опорой друг другу. Помни: не всем дают второй шанс. Мы думаем только о твоем благе. Ты понимаешь?

Ее слова гудят у меня в груди, заставляя сердце биться быстрее. Та нить сомнения, что удерживала меня, рвется после всего, что сказала Келли. Я не хочу быть привязанной к земле, если могу взлететь на недостижимые высоты.

– Да. Понимаю.

И, как только слова слетают с губ, я снова оказываюсь в невесомости.

44

Обед проходит на пикнике у океана. Шипучие розовые напитки в запотевших бокалах для шампанского, сэндвичи, нарезанные по диагонали на четвертинки, блюда с тропическими фруктами, салаты из кейла с зернами граната и миниатюрные клубничные пирожные – все разложено на клетчатом пледе. От солнца нас укрывает зонт.

После йоги во мне пульсирует светлая энергия. С каждым шагом я чувствую, что я достойный человек. Я прекрасная, замечательная, смелая и добрая. Я давно не чувствовала себя так – так свободно. Мы молоды, полны жизни, искренне поддерживаем друг друга. Мы смыли макияж, сняли свою броню, переоделись в льняную одежду. Сейчас на нас нет масок, мы уязвимы и несовершенны.

Если вся неделя будет такой, я не захочу уезжать.

– Мне никогда вас не отблагодарить, – говорю я. – Мне было необходимо как следует отдохнуть.

– Конечно, дорогая, – отвечает Белла Мари, протягивая салфетку Эммелин, которая пролила апельсиновый сок на белые брюки. – Мы недостаточно прислушиваемся к себе. Для меня честь принимать вас всех.

– Приятно наконец побыть наедине с собой, – добавляет Ана.

– Особенно нам, мамам, – говорит Лили, бросая взгляд на Айлу. – Иначе можно совсем потерять себя. Я не собираюсь тебя пугать, конечно, – обращается она к Анжелик.

– О, я не переживаю. – Анжелик гладит свой живот. Она смотрит на далекие волны, и между ее зафиксированными ботоксом бровями проступает намек на беспокойство. – Меня это совсем не волнует.

Ай накалывает вилкой листик салата.

– Лили повела меня утром на прогулку, и до меня вдруг дошло. Не могу поверить, что у тебя есть целый остров.

Она жует, затем глотает.

– Это… безумие. И вы собираетесь здесь, вот так, каждый год?

– Все благодаря Белле Мари, – говорит Келли. – Она так много для нас делает.

– Такая щедрая, – добавляет Эммелин.

– И такая идеальная, – говорит Лили.

– И красивая, – вставляет Майя.

Белладонны смотрят на Беллу Мари сияющими глазами, а она смущенно улыбается. В солнечном свете ее золотые кудри кажутся почти белыми.

– Ой, перестаньте, – говорит она, прикрывая рот.

– Мы все так много работаем, – продолжает Келли. – Это единственная неделя в году, когда мы можем отдохнуть.

Все согласно кивают.

Но идиллию вдруг разрушает короткий смешок. Едва заметный смешок Айлы. Взгляды мгновенно устремляются к ней. Она оглядывается, поджимая губы.

Келли склоняет голову набок, и в ее глазах мелькает раздражение. До меня долетает запах мяты, хотя она не жует жвачку.

– Над чем ты смеешься?

Она улыбается, но голос звучит резко.

– Айла, – говорит Лили, крепко сжимая стакан с соком. – Помнишь, о чем мы говорили утром?

– Да, но я просто… ну… понимаете.

Она неловко смеется. Но ее встречает тишина.

– Понимаем… что? – спрашивает Келли.

Айла оглядывается, будто надеется, что кто-то договорит за нее. Все молчат.

– Мы инфлюенсеры.

– И что это должно значить? – спрашивает Келли.

Я замираю, внутри все сжимается. В нескольких шагах вода с грохотом разбивается о камни, брызги долетают до моего бедра.

Ай поднимает вилку, словно надеется, что разговор сойдет на нет. Но все молчат, и она опускает ее и тихо произносит:

– Я просто хочу сказать… быть инфлюенсером – это не самое сложное занятие на свете.

Она смотрит на Келли.

– Ты всего-то снимаешь реакционные видео.

Келли изгибает бровь.

– И?

– Ты серьезно? Хочешь, чтобы я сказала как есть? – Айла вздыхает. – Ну… это не требует особых усилий.

Я сжимаю край блузки, дыхание сбивается. Что она делает?

Келли раскрывает рот, и у нее вырывается злобный смешок.

– Ты вообще представляешь, сколько я работала, чтобы добиться того, что у меня есть? И, между прочим, у меня очень высокий уровень продакшена. У меня команда из пяти человек. Я кормлю семьи.

– Да, но в итоге ты просто нажимаешь «Плей» и записываешь реакцию, разве нет?

– Так описывать мою работу… просто отвратительно.

– Отвратительно? – присвистывая, произносит Ай. – Ничего себе.

Я прикусываю губу, переводя взгляд с Келли на Айлу. Я хочу, чтобы они прекратили. Хочу, чтобы все вернулось на минуту назад. Мы были семьей. Поддержкой друг для друга.

Что случилось с рассказами Келли о групповой синергии? Эти правила не действуют, если вдруг задели ее?

– Думаю, нам всем стоит успокоиться, – начинает Эммелин.

– Если это так просто, – перебивает Келли, – почему бы тебе самой этим не заняться?

Айла откидывается назад, поднимая руки. Мол, ну это же очевидно.

– Меня никогда не будут любить за посредственные ролики, потому что я далека от образа типичной белой красавицы.

Я морщусь – она произнесла то, что и так витало в воздухе, – и бросаю взгляд на Беллу Мари, ожидая, что она разрядит обстановку. Но ее губы сомкнуты. Она не следит взглядом за говорящими, будто погружена в собственные мысли.

Келли сжимает кулаки.

– Посредственные?

– Расовая принадлежность не имеет никакого отношения к контенту Келли, – говорит Ана.

– Конечно, как скажешь. – Ай закатывает глаза.

– Думаю, нам всем стоит сделать вдох, – бодро начинает София, – немного медитации и позитивной энергии…

– Прошу прощения? – резко бросает Ана. – Мне пришлось потрудиться, чтобы набрать столько подписчиков! Ты вообще представляешь, чем мне пришлось пожертвовать?

– Вся твоя карьера построена на твоей внешности, – продолжает Айла. – Без обид, но ты должна признать, что это правда. Это твоя ниша. Ты не поешь. Ты не делаешь макияж. Ты не занимаешься фитнесом. Ты просто красивая. Ты делаешь селфи и показываешь, какое у тебя якобы идеальное тело.

– Это неправда. Я пишу стихи!

– Писать обрывки фраз с новой строки – это не поэзия!

Ай держит осанку, каждая мышца спины напряжена, между бровями – жесткая складка.

– Я имею в виду… Да зачем мы вообще это обсуждаем?

Анжелик допивает апельсиновый сок и наливает себе бокал вина, а Лили прикрывает ладонью лицо.

– Если мы белые, это не значит, что мы меньше работаем ради своей аудитории, – говорит Майя.

– Социальные сети создают равные условия для всех, – добавляет Эммелин.

– Равные? – Айла резко подается вперед. – Вы серьезно? Вы понимаете, что все начинается вне интернета, да? Социальные сети, по своей сути, – это апогей неравенства как такового. Даже если оставить расовый вопрос, существует целый ряд других препятствий. У кого есть деньги на телефон? У кого есть доступ к стабильному интернету? У кого есть время сидеть в сети и изучать тренды, а не работать на двух работах, чтобы прокормить семью? Даже страна, в которой ты родился, имеет значение. В соцсетях нет никакого равенства. Да, иногда – раз в сто лет – вдруг взлетает какой-нибудь выходец из неблагополучной семьи, страны и далее по списку. Подчеркните нужное. Но это исключение из правил.

– Боже, – выдыхает Эммелин. – Не обязательно тут сидеть и произносить речи в стиле Обамы…

Я вздрагиваю.

– Обамы? – повторяет Ай.

– …это звучит снисходительно и унизительно.

– Я разочарована в тебе, – говорит Лили. – Я думала, ты понимаешь нас.

Айла закатывает глаза.

– Я не собираюсь молчать, даже если у вас тут царит эта пресловутая групповая синергия.

Девушки ахают, и в воздухе повисает напряженная тишина.

– Ты сегодня ведешь себя крайне грубо и агрессивно, Айла, – говорит Майя.

– Очень грубо, – добавляет Ана.

– Чрезвычайно агрессивно, – подхватывает Келли.

– Господи. Я всего лишь говорю, что вам стоит взять на себя ответственность. Особенно тебе, Эммелин.

Эммелин резко выпрямляется.

– Мне? Почему ты выделяешь именно меня?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Черт.

Эммелин заметно дрожит, будто внутри нее тикает таймер – тик-так, тик-так, – готовый вот-вот взорваться. Ее бледные щеки наливаются красным, в глазах собирается влага.

– Эти твиты были написаны много лет назад.

– Расистские шутки уже в две тысячи десятом не считались нормой!

Эммелин начинает плакать.

– Посмотри, что ты наделала! – Келли берет Эммелин за руку, похлопывает по спине. – Извинись.

– Что? – Айла отталкивает тарелку. – Нет! Вы издеваетесь? Это какой-то сюр!

– Это очевидно, – говорит Ана. – Твоя зависть вылезла наружу, и это выглядит некрасиво.

– Очень некрасиво, – добавляет Майя.

Я обвожу взглядом стол и замечаю, что Ана, Майя, Лили, Келли и Эммелин успели взять друг друга за руки, встать плечом к плечу, образуя сплошную стену. Их лица странно оскалились, так, что и черты уже не различить.

– То есть теперь мы обсуждаем, как я выгляжу? – Айла шумно выдыхает. – Ладно. Давайте поговорим о внешности и расе, раз вы так отчаянно делаете вид, что это не имеет значения. Спойлер: имеет. Это заложено в самой природе фото- и видеоконтента.

Она поворачивается к Эммелин, по щекам которой текут дорожки слез.

– Вот, например, твои видео. Мне нравится их эстетика – не сомневаюсь, что благодарить за это нужно твоего монтажера и всю креативную команду, – но ты никогда не перестаешь жаловаться, как тебе тяжело. Какая ты одинокая. И вообще, ты постоянно в депрессии. При этом ты летаешь в Париж, ходишь на модные показы, ночуешь в лучших отелях и живешь с собакой в своем пентхаусе в Нью-Йорке. У тебя есть роскошь красиво скучать, и людям это нравится. Почему? Потому что ты соответствуешь нынешним стандартам красоты. Пока что ты желанна. Люди сочувствуют тебе, потому что твоя внешность делает твое нытье «приемлемым». И я не говорю, что твоя депрессия ненастоящая. Вполне себе настоящая. Я лишь говорю, что если бы черная или латиноамериканка, да даже азиатка, – она смотрит на меня, и я отшатываюсь, – говорила то же самое, ее бы назвали неблагодарной. Если бы мы валялись в постели, как ты, наши жирные волосы назвали бы грязными, а нас самих – ленивыми, а не усталыми. Нам волей-неволей приходится вписываться в эти идеальные рамки, тогда как у тебя есть привилегия жаловаться на такую злую судьбу, потому что ты соответствуешь образу белой красавицы в печали, по которому сходит с ума общество.

– Это неправда, – говорит Эммелин, промокая слезы клетчатой салфеткой. – Ты не знаешь, как я работала, чтобы добиться того, что у меня есть. От чего мне пришлось отказаться. Ты меня расстраиваешь.

– Нельзя любую ситуацию решать слезами, Эммелин, – вздыхает Айла, в то время как остальные смотрят на нее с раскрытыми ртами. – Мы все работали, чтобы добиться того, что у нас есть, это вполне очевидно. Но также необходимо признать, что у кого-то из нас есть определенные привилегии. Мы все вкалываем. Мы все стараемся. Мы все чем-то жертвуем. Однако одни жертвуют меньше и получают больше. А другие изматывают себя до предела и получают крохи. Так устроена жизнь, и социальные сети – не исключение.

Воцаряется оглушительная тишина, веет холодным ветром. Эммелин всхлипывает. Солнце скрывается за облаками. Кожу покалывает, будто наступает зима.

– Айла, – шипит Келли, – то, что ты менее успешна, чем мы, не дает тебе права быть злобной, завистливой сукой и обесценивать наш труд.

– Чего? Сукой? – Ай широко раскрывает глаза. – Вы, черт возьми, серьезно?

В ответ – только злые взгляды. Тлеющее раздражение.

Но потом Ай поворачивается ко мне.

В ее глазах – отчаяние. Горло сжимается, мне трудно дышать. Я медленно качаю головой. Только не втягивай меня в это. Пожалуйста. Но уже поздно.

Сердце мечется в груди, и все оборачиваются ко мне. Девять лиц, девять пар глаз – все они смотрят, ждут, что я скажу. Ждут, чтобы я выбрала сторону. Все это время я держалась особняком, позволяя им обрушиваться друг на друга. Но теперь Белладонны смотрят на меня, широко раскрыв глаза, их брови слегка поднимаются.

Ты ведь согласна с нами, да? Ты ведь хочешь стать одной из нас? Хочешь, чтобы тебя приняли, хочешь быть счастливой, легкой?

Ай тяжело дышит.

– Давай, Хлоя. Ты ведь понимаешь, что я пытаюсь сказать, да?

– Эм… я…

Два резких хлопка разрезают воздух. Мы все оборачиваемся к Белле Мари. Она встает, как мать, готовая отчитать детей.

– Думаю, в этом горячем споре мы все ранили друг друга.

Она поворачивается к Келли, явно выделяя ее.

– Ты должна проявить понимание к Айле. Она новенькая. Она не знает, чего мы лишились. Чем пожертвовали. Она не пережила то, что пережили мы. Сегодня только второй день. Мы едва начали. Дай ей время понять наш мир. Помните, дорогие, мы – семья.

Все молчат.

В глазах Беллы Мари мелькает что-то едва заметное – крошечная трещина в ее безупречности, гроза перед бурей.

– Келли, я бы очень хотела, чтобы ты извинилась перед Айлой за то, что назвала ее тем словом на «С».

Келли раздраженно выдыхает.

– Извини, если мои слова тебя задели.

Белла Мари переводит взгляд на Ай.

– А ты, Айла?

– Вы ведь не серьезно? – спрашивает Ай.

Но все ждут. Ждут, что она извинится. Она качает головой, бросает на меня разочарованный взгляд и отворачивается.

В груди поднимается вина – горячая, едкая, отравляющая.

Она встает из-за стола, и никто ее не останавливает.

Я единственная, кто слышит ее шепот:

– Это даже не искреннее, к чертям, извинение.

45

Мне тяжело рядом с Белладоннами. Все не так. Но больше всего я разочарована в себе – в том, что не заступилась за Айлу. Да, она могла быть мягче, но в ее словах был смысл. Я понимала, откуда это идет.

Я брожу по острову и в конце концов оказываюсь у бунгало Ай. Хочется постучать. Извиниться, выслушать ее. Но что-то меня удерживает. В воздухе чувствуется тяжесть – ощущение, будто за мной наблюдают, дышат в затылок. Я вспоминаю Беллу Мари в день нашего прибытия, как она стояла на взлетной полосе с пустым взглядом, и меня пробирает дрожь.

Хочу отмотать все на сегодняшнее утро. Та опьяняющая энергия исчезла, я по ней тоскую.

Я бесцельно хожу туда-сюда, так и не решаясь постучаться. Прохожу мимо работников – они в безупречно белых льняных одеждах, стригут траву, придают кронам деревьев красивую форму. Работники улыбаются мне, показывая ровные зубы, их глаза сияют, как у моделей на обложках GQ или Vogue. Что, черт возьми, такого в здешней воде, что их кожа так странно светится? Они все посещают одного стоматолога? Или с такими идеальными зубами можно только родиться? Главный критерий при приеме на работу – белоснежные улыбки и бархатная кожа?

– Доброе утро, мисс Ван Хейзен, – хором здороваются они, склоняя головы. – Как вы себя чувствуете? Вам нужна помощь? Куда вы направляетесь?

Сначала это приятно, но вскоре начинает раздражать. Все слишком внимательно следят за мной, как врач за пациентом, идущим на поправку.

Стремясь избежать их взглядов, я иду вдоль берега на другую сторону острова. Босые ступни оставляют следы на теплом мягком песке. Волны накатывают и отступают, касаются моих пальцев. Я теряю счет времени. В конце концов оказываюсь в задней части острова, где песок переходит в камни и зелень. Надеваю сандалии, поднимаюсь по склону, пробираюсь через небольшие деревья – здесь они уже не такие ухоженные, как на заселенной стороне. Передо мной открывается поляна, ведущая к каменистому утесу. Синее море и бесконечное небо тянутся вдаль. Ветер охлаждает влажную кожу, и я замечаю камень – идеальное место, чтобы передохнуть. Может, немного позитивной энергии и медитации, чтобы успокоить мысли? София бы одобрила.

Я устраиваюсь на камне, и вдруг слышу, как трещат ветки. Сквозь деревья прорывается фигура. Это пожилая женщина. Худая, в грязно-белой льняной одежде, на ногах мокасины.

В ней есть что-то знакомое.

Она словно в тумане, меня не замечает. Под беспощадным летним солнцем ее бледная кожа кажется прозрачной, по линии челюсти тянутся голубые вены. Глаза красные, мутные. Она подходит все ближе и ближе к краю утеса, галька хрустит под ногами. Я смотрю то на нее, то на обрыв, снова на нее – расстояние между ними становится пугающе маленьким. Еще три шага, и она сорвется вниз.

Почему она не останавливается?

Может, мне надо что-то сказать?

– Эм… извините? Там обрыв, осторожнее.

Голос звучит слабо, почти по-детски.

Она замирает, под ногами поднимается пыль. Медленно поворачивает голову ко мне, я слышу глухие щелчки позвонков. Женщина смотрит не на меня, а куда-то дальше. За мою спину.

По рукам пробегают мурашки. Я сглатываю и, прослеживая ее взгляд, оглядываюсь. Ничего. Только деревья, камни и синее небо. Я снова смотрю на нее, чувствуя беспокойство.

– Эм… здравствуйте? – говорю я, натянуто улыбаясь.

На этот раз она слышит меня. В ее глазах появляется осознанность, и она быстрыми короткими шагами направляется ко мне. Я вскакиваю с камня, испуганная ее стремительным приближением.

– Ты не отсюда, – говорит она, голос хриплый, прокуренный.

– Н-нет. Я гостья…

– Уходи, пока не поздно.

Она хватает меня за руку – ее сухие костлявые пальцы впиваются в мою теплую кожу.

– Уходи, пока они и тебя не забрали!

– Что…

И вдруг – глухой топот. Бег. Крики.

– Миссис Мельнибург!

Миссис Мельнибург?

Я присматриваюсь и действительно вижу сходство. Та же длинная лебединая шея, острая линия подбородка, хрупкое тело.

– Чего ты стоишь? – говорит она, задыхаясь. – Беги! Уходи!

Она отталкивает меня.

Не знаю точно почему – из-за отчаяния в ее глазах или из-за шума приближающихся шагов, – но мои ноги начинают двигаться раньше, чем я успеваю подумать. Попятившись, спотыкаясь, я отдаляюсь, все еще глядя на нее.

Из-за деревьев появляются четверо работников в сером и бросаются к ней, хватают за руки. Меня они уже не замечают.

– Отпустите! – Она яростно вырывается.

– Здесь опасно, миссис Мельнибург. Пойдемте обратно.

Под моей ногой щелкает ветка. Четыре головы резко поворачиваются в мою сторону.

Черт.

Самый крупный из них, высокий и зловещий, отделяется от остальных. Он видит меня сквозь деревья. Мое тело застывает, сердце колотится где-то в горле. Тихо пискнув, я пытаюсь пошевелиться.

Давай же.

Беги отсюда!

Наконец срабатывает инстинкт – бежать или сражаться. Я разворачиваюсь и срываюсь с места, мчусь в противоположную сторону. Он бросается за мной. Я оборачиваюсь – он уже совсем близко, массивные руки тянутся вперед, но хватают лишь воздух. Я врезаюсь во что-то твердое и падаю на спину, из меня словно вышибло весь дух.

Мир кружится. Надо мной нависает бледное лицо, отбрасывая тень.

Я вскрикиваю, закрываясь руками. Но меня никто не хватает и не бьет. Только волны шумят.

– Прости. Я не хотел тебя напугать.

Этот голос. Такой знакомый. Я осторожно приоткрываю глаза, пытаясь рассмотреть человека сквозь пальцы.

Виктор. Он качает головой, жестом прогоняя другого мужчину.

– Она уважаемая гостья мисс Беллы Мари.

Тот что-то бурчит себе под нос и возвращается к остальным, которые крепко удерживают кричащую миссис Мельнибург.

– Ты в порядке? – Виктор протягивает мне руку.

Я с опаской принимаю ее. У него грубые испещренные мозолями пальцы. Он резко поднимает меня, ветер бьет в лицо.

– Д-да, – заикаюсь я. Сухая трава колется сквозь льняную штанину маленькими иголочками. Я стряхиваю ее. – Что это вообще было?

– Прости моего друга. Ему приказано следить за миссис Мельнибург. Порой его… опека бывает чрезмерной.

– Настолько чрезмерной, что готов был меня убить? Тебе не кажется, это перебор?

– Для нас – нет. Ты разве не начинаешь нервничать, когда знаешь, что твоей семье грозит опасность?

У меня нет семьи, за которую стоило бы переживать, так что, возможно, я не понимаю. Я тяжело сглатываю, вытираю лоб, влажный от пота.

– Та женщина рассказала мне нечто странное.

Виктор кивает, ничуть не удивленный.

– Врачи говорят, у нее было много травм мозга. Падения во время занятий гимнастикой, потом зависимость, недавний инсульт. Мы также подозреваем деменцию. Иногда она говорит полнейшую бессмыслицу. Печально, но такова старость.

Женщина и правда выглядела потерянной. Как будто она была где-то не здесь.

Я вспоминаю Ван Хейзенов. Лежат рядом – овощи на больничных койках. Да, все это чертовски угнетает.

– Может, ей было бы лучше в каком-нибудь доме для престарелых?

– Здесь, на острове, ей обеспечен необходимый уход. И она среди родных. Лучшего места не найти.

Наверное, он прав. Здесь чистый воздух и свежая еда. Это же Мельнибурги! У них наверняка под рукой специалисты на любой случай. Интересно, сколько платят Виктору?

– Ты испугалась? – Он кладет руку мне на плечо и улыбается. – Хочешь, я тебя развеселю?

46

Виктор протягивает мне топор. Лезвие блестит на солнце.

Я таращусь на него.

– Ты серьезно?

– В чем дело, Хлоя? Раньше ты сама умоляла меня позволить тебе рубить дрова.

Я прикусываю язык. Чертова Хлоя и ее странные увлечения. Кто вообще занимается подобным ради удовольствия?

Я неохотно беру топор. Когда Виктор отпускает рукоять, я едва не падаю вперед: не думала, что он такой тяжелый.

Виктор ставит передо мной свежий чурбан и скрещивает руки. Ждет.

Из подмышек стекает пот. Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами. Напрягаю пресс и мышцы таза, как на пилатесе. Я королева SoulCycle. Я могу все. Я воин!

Примериваюсь, касаясь топором середины полена, поднимаю руки над головой и рывком наношу удар. Лезвие проходит насквозь, раскалывая дерево пополам с громким треском. Щепки разлетаются в стороны. В воздухе поднимается свежий запах кедра.

Я подпрыгиваю, удивленная собственной силой. Ничего себе! Я крепче, чем кажется на первый взгляд.

Виктор смеется и ставит расколотое полено так, чтобы я могла расколоть его на части.

Возможно, Хлоя что-то понимала в этой жизни. Это действительно снимает стресс, и это даже веселее, чем я ожидала. Неудивительно, что лесорубы такие невозмутимые. Если постоянно выпускать пар таким образом, на негатив попросту не остается ни сил, ни времени.

В конце концов Виктор говорит, что я наколола достаточно дров на вечер.

– А что будет сегодня вечером? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Ужин у костра.

– О, отличный план.

Надеюсь, что в этот раз будет поспокойнее. Может, Ай уже остыла, и девочки смогут ее простить. Я просто хочу, чтобы мы снова были вместе.

Я помогаю ему сложить дрова в тачку. Закончив, с удовлетворением выдыхаю и стряхиваю щепки с одежды.

По спине вдруг разливается тепло. Виктор обнимает меня за талию, утыкается лицом в мои волосы, его длинный нос касается моей щеки.

Я замираю.

– Эм… что…

Виктор начинает меня лапать, целует в шею, одна рука ложится на грудь, другая скользит вниз по ногам, сжимает. Он стонет, тяжело дыша.

Я вскрикиваю. Отталкиваю его и отскакиваю. Каким-то образом мои руки находят топор. Я выставляю его перед собой.

– Отойди! – кричу я.

Его глаза расширяются, руки поднимаются вверх. Он отступает.

– Что с тобой, черт возьми?! – кричу я.

Он растерянно хмурится.

– Т-ты обычно не против!

– Что?

– После того как порубишь дрова, ты любишь… у сарая. Чтобы выплеснуть лишнюю энергию. Это же наша тайна.

Наша тайна?

Я в шоке: рот раскрыт так широко, что туда может залететь ворона.

Теперь все встает на свои места: вот почему у Виктора столько воспоминаний о Хлое. Значит, они проводили вместе немало дней и ночей.

Я опускаю топор и пытаюсь отшутиться.

– Прости, я не в настроении. Образ матери Беллы Мари будто… отпечатался у меня на подкорке. Не самое, э-э, возбуждающее зрелище.

Он кивает, будто прекрасно понимая.

– Понимаю. Но, если что, зови, я к твоим услугам.

– Да. – Я покашливаю. – Я… так и поступлю, если ты мне понадобишься… м-м-м… ну, для секса.

Внутри все сжимается от неловкости. Мы на мгновение замолкаем, между нами повисает тяжелая пауза.

Я провожу ладонью по лбу, тело еще помнит его прикосновения. Мне отчаянно хочется сменить тему.

– Что там насчет костра сегодня вечером? Я могу помочь с подготовкой.

Он явно удивлен.

– Правда? Ладно!

Мы отвозим дрова к пляжу и складываем их рядом с длинным столом. Потом я помогаю ему установить факелы, которые лежали в коробках на складе.

– Пойду возьму жидкость для розжига, – говорит он и исчезает в маленьком деревянном домике.

Непонятно откуда вдруг доносится писк. Топот крошечных лапок. Похоже, у них завелись крысы. От одной мысли об этом по коже бегут мурашки. Я уже несколько месяцев живу в Нью-Йорке, но так и не привыкла гулять по улицам ночью, когда там появляются эти монстры.

Виктор возвращается с бутылкой жидкости для розжига. Мы обрабатываем факелы, чтобы они легче загорались и дольше горели. Когда мы заканчиваем, уже начинает темнеть, и персонал начинает готовиться к ужину. Официанты раскатывают по центру стола длинную бордовую дорожку, расставляют витые свечи и вазы с цветами. Я спрашиваю, не нужна ли им помощь, и все удивляются.

– О, нет-нет. Пожалуйста, присядьте, мисс Ван Хейзен, – говорят они, у них на висках выступает влага.

Как-то неловко сидеть, пока вокруг суетится персонал. Виктор пытается вовлечь меня в разговор – мол, как было бы здорово сделать рубку дров олимпийским видом спорта, – но стоит ему открыть рот, как в памяти вспыхивает ощущение его грубых рук.

До ужина остается всего десять минут, но я все же решаю пойти в бунгало, заявив, что хочу переодеться. Когда я возвращаюсь – в роскошном изумрудном шелковом платье от Belle by Bella Marie с высоким разрезом до бедра, – стол уже накрыт. Белла Мари и семь Белладонн меня ждут. Ай не видно. В паре шагов от стола официанты играют на музыкальных инструментах – слышно скрипку, виолончель и арфу. Воздух наполняется объемными, насыщенными звуками, которые сливаются с шумом океана. Я не узнаю мелодию. Возможно, композиция написана специально для этого события.

Задержавшись в метре от стола, я окидываю Белладонн пристальным взглядом. Какие мягкие у них голоса – будто щебечут певчие птички, а беззаботный смех колокольчиками звенит в воздухе. Все причесаны одинаково – волосы убраны во французскую косу, символизирующую их крепкие дружеские узы. В каждое переплетение вставлены крошечные соцветия: пионы, ромашки, петунии, камелии. Похоже, я что-то пропустила. Я задумчиво перебираю пальцами свои распущенные, черные, как чернила, пряди. В груди тихо ноет: так хочется быть частью этого круга. Интересно, а Хлоя заплетала волосы так же, как они? Как бы узнать, чувствуют ли остальные, что я не та девушка, которую они знали раньше?

Белла Мари оборачивается и замечает меня.

– Хлоя! – зовет она, взмахнув рукой.

Остальные семеро тоже оборачиваются.

– Хлоя! – звучат сладкие голоса. Меня так тянет к ним, что сопротивляться невозможно.

И я иду к столу.

47

Мы передаем друг другу блюда. Хлеб – свежий, мягкий, щедро намазанный маслом. Салат. Еще салат. Суп из мускатной тыквы. Запеченная спаржа. Спелые помидоры разных сортов. Картофель с шалфеем. На горячее – запеченная курица в имбирном соусе, поданная на кус-кусе. Все, что я пробую, восхитительно. Даже алкоголь прекрасен. Это именно то вино, которое я люблю: не слишком сухое и кислое, а густое, сладковатое, легко обволакивающее горло. К тому времени, как я доедаю картофель, мне уже несколько раз успели наполнить бокал, и внутри у меня разливается тепло.

– Мы сегодня по тебе скучали, – говорит Белла Мари. Она оставила для меня место рядом с собой, как на презентации. Она сидит во главе стола, а я – напротив Эммелин. Рядом со мной – Анжелик. От них пахнет цитрусами и фрезией.

– Да, мы скучали, – вторит Эммелин.

– Очень, – добавляет Ана.

– Ты пропустила наш урок по плетению кос, – говорит Лили.

– Мы даже цветы для тебя собрали, – добавляет Анжелик. – А теперь они все завяли. – Она надувает губы.

Они скучали по мне. Собрали для меня цветы.

– Простите. Я гуляла, хотела подышать свежим воздухом.

– Нашла что-нибудь интересное? – спрашивает София.

Я очень живо вспоминаю мать Беллы Мари. Ее предупреждение. Но тут же качаю головой, отгоняя неприятные мысли.

– Ничего особенного. Обнаружила хорошее место для медитации.

София кивает, вся сияя.

– Великолепно. Надеюсь, ты повторила позитивные аффирмации. Ты достойный человек.

– Ты достойный человек, – хором повторяют они.

От их слов я невольно выпрямляюсь.

– Я слышала, ты сегодня провела время с Виктором, – Ана с хитрой улыбкой прикусывает губу, – порубила дрова.

За столом раздается звонкий смех.

Боже мой. То есть «рубить дрова» – это эвфемизм? Они все знают о Хлое и Викторе? Я бросаю встревоженный взгляд на Беллу Мари. Она улыбается, как всегда – спокойно и мягко, отпивает глоток красного вина. В ней нет ни намека на то, что происходит что-то странное.

– Надеюсь, Виктор вел себя как джентльмен, – говорит Майя. – Хотя… может быть, тебе нравится пожестче. По-мужски, по-животному страстно.

Снова смех. И хихиканье.

Я кладу вилку, в груди медленно расползается беспокойство.

– Я обожаю, когда Виктор рубит со мной дрова, – говорит Ана. – Особенно возле пляжа.

– Возле пляжа? – переспрашивает Эммелин. – Где именно?

– У баньяна, там, где качели. Или, точнее, на качелях. – Ана подмигивает.

– Качели! – восклицает Эммелин.

– Отличное место, – мурлычет София.

– Прекрасное, – говорит Лили. – Обожаю качели.

Рядом потрескивает костер, поленья оседают. Черт возьми. Виктор – их общий… любовник. Да что это вообще за хоровод «дорогих сестренок»?

Я обвожу взглядом стол. Все… с ним? Правда все? Даже Белла Мари? Меня мутит. Вино кажется кислым, еда просится наружу, а Белладонны смеются все громче и веселее.

Белла Мари ловит мой взгляд, слегка склоняя голову набок.

– Что-то не так, дорогая? – Ее рука ложится мне на бедро под столом. Палец скользит под разрез моего платья. Какая у нее мягкая кожа, теплая, приятная, манящая.

Я вспоминаю, как на презентации она сказала, что изумрудный мне к лицу, и сглатываю, отстраняясь, отчаянно пытаясь сменить тему разговора.

– А где Ай?

Смех стихает. Музыканты тоже на мгновение прерываются, чтобы сменить мелодию. Волна отступает от берега. Все смотрят на меня. Острые, как лезвия, взгляды впиваются в кожу.

– Если тебя интересует Айла, – говорит Белла Мари, – то она решила поужинать одна, чтобы поговорить с дочерьми по телефону. Похоже, она очень по ним скучает. Хотя мне бы хотелось, чтобы она отключилась от всего, как мы.

– А… Понятно.

Келли с силой скребет ножом по тарелке.

– Ты совсем не похожа на Айлу, – говорит она, резко вонзая вилку в курицу. И снова металл скрежещет по фарфору. – Умеешь вести себя прилично.

– В тебе нет этой кипящей зависти из-за того, что алгоритм тебя не продвигает, – добавляет Эммелин. – И ты не читаешь нам нотации, будто мы кучка идиоток.

– Женщины вроде Айлы на самом деле не феминистки, – вставляет Ана. – Они только стравливают женщин между собой, мешая им поддерживать друг друга.

– Именно, – говорит Майя. – Мужчины доминируют в соцсетях в любой нише. Даже в бьюти-сфере, построенной на эксплуатации женских недостатков, топовые создатели контента – мужчины. Такие, как Айла, только вносят разлад в наши ряды, выставляя нас агрессивными.

– Ты гораздо лучше Айлы, – говорит Келли. – И не разговариваешь с набитым ртом.

– И ты не куришь, – добавляет София, – не вдыхаешь эти токсичные канцерогены, не травишь свое прекрасное тело. Она даже не пытается бросить!

– В тебе меньше злости, – говорит Ана. – Меньше горечи. Больше красоты. Потрясающей красоты.

– Ты очень красивая, – подхватывает Лили. – По-настоящему прекрасная.

– Не просто прекрасная. Возвышенная, – говорит Майя.

Возвышенная? Я сдерживаю улыбку. От их комплиментов меня охватывает теплое, пьянящее чувство, хотя в глубине души и хочется заступиться за Ай.

– Хочется откусить от тебя кусочек и долго смаковать его.

– Я так тебя люблю, Хлоя, – воркует Эммелин.

Я больше не могу сопротивляться. Улыбка сама расплывается на лице.

– Это так мило. Спасибо. Спасибо, – повторяю я дважды. Как же иначе. Я так благодарна.

– Я тоже тебя люблю, Хлоя, – вторит Анжелик.

– Я люблю тебя, Хлоя, – говорит Лили.

– Я люблю тебя, Хлоя, – говорит София.

– Я люблю тебя, Хлоя, – говорит Келли.

– Я люблю тебя, Хлоя, – говорит Майя.

– Я люблю тебя, Хлоя, – говорит Ана.

– Я люблю тебя, Джули.

Мое сердце замирает. Я резко поворачиваю голову к Белле Мари, пульс грохочет в висках.

– Ч-что? Что ты сказала?

Она моргает. Улыбается. Чуть склоняет голову.

– Я сказала: «Я люблю тебя, Хлоя».

Я делаю глубокий вдох. Наверное, мне послышалось. Слишком много выпила. Вокруг все плывет. Прекрасная фигура Беллы Мари будто мерцает – настоящее божество. Я вспоминаю себя подростком, как я бесконечно листала Tumblr, репостила каждую ее фотографию. Мой кумир.

Белла Мари снова кладет руку мне на бедро, проводит пальцами выше, по чувствительной коже, словно ей там и место. Сквозь тонкую ткань платья я ощущаю каждый изгиб ее пальцев, даже крошечный мизинец. Я выпрямляюсь и, не задумываясь, накрываю ее податливую ладонь, мягкую, как шелк, обволакивающую мою кожу. Наши пальцы сплетаются. Белла Мари наклоняется к Эммелин, берет за руку и ее. В одно мгновение мы все соединены. Нас девять. Я держу за руки Беллу Мари и Анжелик, их энергия вспышками входит в меня, как молния. Горячая и опасная, но полная любви, она проходит сквозь все тело, растворяется в мышцах. Мне тепло и легко. Я будто парю, но при этом держусь, или, скорее, меня поддерживают.

– Люблю вас всех, – говорю я. Это выходит естественно. Слова летят по воздуху. Искренне. Ошеломляюще. – Я люблю вас.

– Мы тоже тебя любим, – отвечают они.

Из горла поднимается пьяный смешок, чистая эйфория вырывается на свободу. Остальные подхватывают смех, и вот уже все хохочут. Мы смеемся, пока не перехватывает дыхание. Счастливые. Даже когда смех стихает, наши сердца полны чувств. Мы сидим, сплетя руки, а официанты убирают тарелки, приносят лаймовый пирог и зеленые шипучие напитки. В охлажденных запотевших бокалах поднимаются пузырьки.

– Наслаждайтесь десертом, мои дорогие. – Белла Мари отпускает меня, и мне вдруг становится жаль, хочется, чтобы она этого не делала. Я бы лучше ела как собака – уткнувшись лицом в тарелку, облизываясь, причмокивая, – лишь бы не разжимать пальцы.

Но я беру вилку как человек и начинаю есть. Пирог великолепен. Цитрусовый, сладкий, с легкой кислинкой. Прохладный, он тает на языке, корж рассыпчатый, со вкусом сливочного масла. Я перекатываю кусочки во рту, исходя слюной под соло скрипки, смакуя нежную начинку. Во рту слегка пересохло, потому я подношу к губам зеленый напиток. Он искристый, сладкий, терпкий, травяные ноты чуть горчат, очищая вкусовые рецепторы. Идеальное дополнение к десерту. Я пью и ем, снова пью и ем, и снова, и снова, пока на тарелке не остается ничего.

Теплый ночной воздух ласково обнимает меня, а внутри все искрится от удовольствия. Музыканты начинают другую мелодию, и мне кажется, я ее узнаю. Она знакомая, слегка тревожная, но я не могу вспомнить, откуда она мне известна. И не пытаюсь, ведь меня окружает смех и прекрасные женщины. Я не хочу ни о чем задумываться. И не буду.

Во мне поднимается мощная волна энергии, требующая выхода. Я перестаю сопротивляться.

– Давайте танцевать! – Я вскакиваю со стула и каким-то образом оказываюсь на столе. Я превращаю его в подиум, кружусь между свечами, вазами, корзинами с хлебом. Девушки смеются, хлопают, ведь они так сильно меня любят. Смотрят на меня с восхищением. Подруги присоединяются ко мне: кто-то забирается на стулья, их платья кружатся, обнажая длинные загорелые ноги, другие танцуют на песке, их руки извиваются в воздухе, цветы в волосах словно обретают вторую жизнь. Мы собираемся вместе и кружимся у костра, у самого края пенистой воды, под торжественное соло виолончели, от которого подгибаются ноги. Вода ледяная, пробирающая до дрожи, но мне все равно. Я бью по ней ногами, снова и снова, и вот уже подол промокает насквозь. Остальные повторяют за мной. Прекрасные, озаренные лунным светом.

48

Я просыпаюсь.

Темно. Холодно. Я моргаю, глядя на деревянные балки над собой. Я в своей комнате.

Кожа пересушена, на губах чувствуются остатки соли. Во рту – сладость с кислинкой. Лаймовый пирог. Ноги в песке устало ноют. Почему же я так вымотана?

Танцы. О, как мы смеялись и танцевали!

Я закрываю глаза и растворяюсь в воспоминании.

Наверное, мне было так весело, что я просто отключилась. Да, да. Память возвращается. Мои самые любимые подруги вынесли меня из воды, когда глаза уже закрывались сами собой. Их мокрые волосы были похожи на водоросли, с них стекала вода. Они держали меня так крепко, будто я их дитя, которое любят с первого вдоха, с первого взгляда. Восторженные, они пьяно смеялись и хихикали.

– О, ты такая красивая, – сказала одна из них.

Я не помню кто. Зрение было затуманено, их фигуры в ночи казались темными силуэтами, похожими друг на друга. Помню только смутные очертания, светлые волосы.

– Ты такая очаровательная, – сказала другая, аккуратно укладывая меня в постель.

– Я люблю тебя.

– Ты достойный человек.

– Ты добрая.

– Ты теплая.

– Ты – воплощение лжи.

Я резко открываю глаза, сердце подскакивает к горлу.

Поворачиваюсь на голос. Кровь стынет.

Хлоя.

Она жива. Сидит на диване, спиной ко мне. Я бы узнала ее где угодно. Ее черные волосы, силуэт – все такое же, как у меня. От нее тянет гнилью.

Почему она здесь?

– Обманщица, – говорит она. – Жалкая тварь. Эгоистка и нарцисс. Просто пиявка. Паразит. Убийца.

– Н-нет. – Я задыхаюсь. Захлебываюсь. Голос дрожит. – Я тебя не убивала. Ты умерла от передозировки. Я не виновата. Это твоя вина!

Она встает. Я вздрагиваю и оглядываюсь в поисках помощи. Но рядом никого, кто мог бы увидеть призрак. Мои девочки ушли. Меня снова оставили.

Мне суждено быть одной?

Я вжимаюсь спиной в подушки, хочу утонуть в мягкой ткани, раствориться в гусином пухе, исчезнуть из этого мира.

– Тогда почему? – Не оборачиваясь, она плывет ко мне. Ее ноги не отрываются от пола. – Почему ты заняла мое место, Джу-Джу? Украла мою личность? Забрала все, что у меня было?

– Я… я ничего не крала. Ты… ты умерла! Иначе все бы пропало зря.

– Нет.

Она медленно поворачивается. И я наконец вижу ее. Во рту пересыхает, глаза расширяются от ужаса.

Лица нет. Остались лишь кости и волосы. Пара личинок извивается на сухожилиях у ее челюсти, но держатся они слабо. Когда она нависает надо мной, ее зловонное дыхание окутывает меня облаком, и они падают на простыни – извивающиеся твари, рыскающие в поисках разлагающейся плоти.

– Ты украла все, над чем я работала. – С каждым словом ее челюсть противно щелкает. – Ты мошенница и обманщица. Жаль, что ты моя сестра. Моя близняшка. Я тебя ненавижу.

– Н-нет. Я любила тебя. Я хотела, чтобы мы дружили, но ты меня бросила. Ты снова и снова оставляла меня одну.

– Ты бессовестно украла мою жизнь.

– Прости. Клянусь, мне плохо из-за этого. Я страдаю каждый божий день.

– Лгунья.

Я вздрагиваю, понимая, что она права. Я лгунья. Наши жизни так переплелись, что маска Хлои, кажется, слилась с моей собственной. И мне совсем не стыдно.

Она забирается на кровать, тянется ко мне костлявой рукой, царапает щеку, но я не двигаюсь. Жажду ее прикосновения. Моя сестра. Моя близняшка.

– Долго, очень долго, – хриплю я сквозь рыдания, – я хотела лишь одного – чтобы ты вернулась в мою жизнь. Я хотела семью. Маму и папу. Наш дом, пахнущий рисом и бульоном. Липкие столы и пыльные углы. Маленькие темные шкафчики, где мы прятались бы вместе. Все это. Я просто хотела вернуть семью, но уже слишком поздно. Вы все мертвы, и я взяла то, что могла. Остатки. То, что осталось от тебя. Призрак твоей жизни.

Я наконец произношу это вслух – слова, которые так долго держала в себе.

– Семья, – шепчет она мне на ухо, резко, с хрипом. – Это правда то, чего ты хотела? Не мою жизнь?

– Правда! – говорю я неистово.

– Тогда еще не поздно.

Я рыдаю все отчаяннее, ладони мокрые, соленые, сморщенные.

– Поздно.

– Нет.

Она снова дотрагивается до меня. Я вздрагиваю. Но потом понимаю – это прикосновение другое.

Мягкое. Легкое. Живое.

Вокруг сладкий запах цветов. Я решаюсь. Открываю глаза.

Хлои нет.

Вместо нее на моей постели – восемь прекрасных женщин. Их взгляды полны любви, они светятся даже в темноте. Они все тянутся ко мне, касаются меня мягко, бережно. Я увядающий цветок, который они пытаются оживить. Птенец, выпавший из гнезда.

– Теперь мы твоя семья, – говорит Белла Мари. Она совсем рядом. Ее теплое дыхание касается моей щеки. – Закрой глаза и сосредоточься на моем голосе, Джули.

У меня перехватывает дыхание. «Джули». Они знают.

– К-как?

– Мы чувствовали твою энергию, она другая. Хлоя всегда была холодно-синей, а твоя же душа – золотая и теплая. В чем-то ты даже лучше. Твоя суть всегда была нам ясна.

Подбородок дрожит, я качаю головой.

– Простите. Я… я…

Она мягко меня останавливает:

– Все хорошо. Мы принимаем тебя, Джули.

– Мы принимаем тебя, Джули, – повторяют остальные.

Легкие снова наполняются воздухом. Они принимают меня. Как Джули. Они знали, что я обманщица, и все равно приняли меня в свои объятия, держали за руки, танцевали со мной. Как семья.

– Почему?

– Потому что, Джули, – шепчет Белла Мари, – мы слышим тебя. Понимаем тебя.

– Мы слышим тебя, – напевают остальные, их руки повсюду – гладят, успокаивают.

– Мы понимаем тебя.

– Мы видим твою боль, – продолжает Белла Мари, – твою уязвимость, все, через что тебе пришлось пройти с тетей и в детстве. Тебя лишили семьи, ты стала жертвой этого жестокого мира. Ты жила с этим грузом невыносимой боли и все же освободилась от него благодаря своей силе и стойкости. Как вчера, когда ты изгнала свой гнев через огонь. Это было мощно.

– Так мощно, – говорит Эммелин.

– Прекрасно и мощно, – эхом повторяет Ана.

– Идеально, – подтверждает Майя.

Вдруг меня пробирает дрожь, я вижу в углу комнаты Хлою. Она отступила, не в силах пробиться сквозь барьер любви, которым стали мои девочки, моя защита. Она смотрит на меня с завистью. Стучу зубами от страха. Как ни стараюсь, я не могу отвести от нее взгляд.

– Но Хлоя… Она здесь. Вы не видите?

– Тс-с, – Белла Мари прижимает палец к моим губам, другой рукой проводит по моим влажным от пота волосам. Я смотрю на нее. Только на нее. – С самого начала это должна была быть ты. Мы нашли не ту близняшку. Это тебя нам не хватало.

– Меня?

– Когда твоя сестра умерла, ты увидела возможность и ухватилась за нее. Ты решилась на немыслимое – рискнула и проложила себе путь наверх. Кто-то назовет это постыдным, аморальным, но не мы. Не мы. Так бы поступила любая из нас. Мы никогда не осудим и не упрекнем тебя за твою смелость и решимость. Ты такая же, как мы. Мы понимаем тебя. Разве ты не видишь? Мы можем стать твоей семьей. Настоящей семьей. Мы единственные, кто сможет увидеть тебя и принять тебя.

У меня перехватывает дыхание, от ее слов кружится голова. На мгновение я задумываюсь, не сон ли это. Такая доброта казалась возможной только в моем воображении. Но их присутствие ощутимо, их сладкое дыхание не может быть вымыслом.

– Ты наша гордость.

Ее слова обрушиваются на меня волной признания. Я хочу в ней утонуть.

– Гордость?

– Мы безмерно тобой гордимся, – вторят они все.

Я впитываю их слова. Я их гордость. Они принимают меня и все мои изъяны. Понимают, почему я поступила так, присвоив жизнь Хлои. Они не считают меня чудовищем или преступницей. Они не станут использовать меня для личной выгоды. Они уважают меня, восхищаются мной.

Меня принимают в семью.

Веки тяжелеют. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на голосе Беллы Мари, на его нежном звучании.

– Джули, ты в безопасности, – говорит она.

– Джули, тебе тепло, – говорит другая.

– Джули, ты любящая.

– Джули, ты бескорыстная.

– Джули, ты заботливая.

– Джули, ты невинная.

– Джули, ты достойная.

– Джули, ты одна из нас.

– Теперь мы твоя семья.

– Мы защитим тебя.

Их слова напитаны магией, она вытесняет остатки страха из самого нутра. Я снова могу дышать полной грудью, воздух пахнет лавандой и лаймом. Я расслабляюсь, успокаиваюсь. Слушаю нежные напевы.

Любящая. Бескорыстная. Заботливая. Невинная. Достойная.

Когда я снова открываю глаза, Хлои нет. Она изгнана. И больше не вернется.

Я чувствую это по ощущению невероятной легкости на душе. Точно так же, как мои девочки освободили меня от тети. Они моя новая семья, мои спасительницы, которые принимают меня такой, какая я есть. Они воркуют надо мной, нежно массируют руки, вытирают слезы, разминают уставшие ноги, целуют в лоб, собирают волосы, вплетая в них цветы. Я любима. Они любят меня. Я их сестра. Даже будучи Джули.

Я снова рыдаю, но теперь не от страха. От любви. От триумфа. Мое сердце переполнено, и я должна выплакать это счастье, иначе разорвусь на частички розово-золотой энергии.

И вдруг снаружи слышится какой-то шум. Кажется, кто-то кричит о помощи. Похоже на голос Ай. Но я не уверена.

Подождите.

А где Айла? Я не видела ее с обеда. С тех пор как она ушла, хлопнув дверью.

Я поворачиваю голову к входу, узкие полосы света прорезают мутную темноту. Но Белла Мари возвращает внимание к себе, нежно гладит меня по щекам.

– Сосредоточься на нас, – говорит она. – Сосредоточься на мне, Джули. Я люблю тебя.

Даже в темноте ее голубые глаза пронзительно сияют. Мне хочется поцеловать их, попробовать на вкус. Она наклоняется и целует меня в губы. Я таю. Растворяюсь в ее вкусе и запахе – сладко-горьком, как лаймовый пирог и шипучие зеленые напитки. Я влюблена. Я сама любовь. Я окружена ею. Чувствую ее в каждом прикосновении. Я не одна. Меня приняли. У меня есть семья. Новая, прекрасная и совершенная.

49

Я просыпаюсь, но мне не страшно.

Мне тепло, я вся словно из золота, окружена любовью.

Девушки лежат вокруг меня, белые тела в льняных одеждах. Они обволакивают, обнимают и согревают. Они были со мной всю ночь. Защищали меня, оберегали, как сестру.

Пошевелившись, я случайно толкаю Беллу Мари, уснувшую рядом. Льющийся сквозь двери свет золотит ее великолепные локоны.

– Доброе утро, – говорит она.

– Доброе утро, – откликается кто-то у моих ног. Эммелин.

– Доброе утро.

– Доброе утро. – Анжелик лежит с другой стороны. Она обнимает свой живот, и я тянусь к нему. Она позволяет мне дотронуться, почувствовать, как шевелится ребенок. Девочка. Я знаю, это девочка. Так и должно быть. Еще одна из нас, она растет, набирается сил. Еще одна сестра, которую мы будем любить. К глазам подступает тепло, и мне снова хочется плакать. Анжелик готова дать жизнь, и в этом она так прекрасна, а ее ребенок будет еще совершеннее. Я хочу взять малышку на руки, баюкать, целовать ее мягкие щеки. Вдыхать сладкий запах волосиков новорожденной. Я так счастлива.

* * *

София проводит для нас еще одно утреннее занятие йогой.

Мы плавно перетекаем из позы в позу, изгибаемся, тянемся. Наши тела наполняются энергией.

Мы заканчиваем шавасаной с десятиминутной медитацией, и это дается мне легко. Мои мысли – лишь облака, плывущие по голубому небу. Все проходит. Мы пребываем в покое.

Мы произносим наши групповые аффирмации.

– Я любима.

– Ты любима.

* * *

Днем мы вяжем возле фермы. Рядом играет пианист, его пальцы легко скользят по черно-белым клавишам. Каждой из нас поручено связать квадрат, который потом станет частью общего пледа.

Я выбираю узор с маленькой ромашкой в центре, хотя никогда раньше не вязала.

– Это сложно, но я уверена, у тебя получится, – говорит Ана.

– Мы поможем, если ты растеряешься, – добавляет Келли.

– Даже если получится неидеально, неважно, ведь ты связала это сама, – заключает Лили.

Белла Мари учит меня набирать петли и вязать, ее руки поверх моих, они мягкие и нежные, как поцелуи, как цветы. Наши спицы щелкают, пока я набрасываю петли, продеваю, оборачиваю, тяну нить. Я вхожу в ритм. Набросить, продеть, обернуть, потянуть. Набросить, продеть, обернуть, потянуть. Иногда я останавливаюсь, чтобы сделать глоток розового напитка, который мне дали. Что-то с гуавой и грейпфрутом. Может, еще мята.

– Ты так быстро учишься, Джули, – говорит Белла Мари.

– Очень быстро, – вторит Эммелин.

– Быстрее всех нас, – добавляет Анжелик.

Я сияю, меня переполняет гордость.

Мы вяжем несколько часов подряд. Я заканчиваю свой квадрат. Ромашка выходит некрасивой. Кривой. Неровной. Но девочки в восторге.

– Как красиво.

– Идеально.

– В этом чувствуется твоя манера, я в восторге.

– В восторге!

Мы сшиваем девять частей вместе. Получается идеальный квадрат. Ровный, прекрасный, цельный, как и мы все вместе.

Белла Мари берет меня за руку и целует в щеку. Я люблю ее так сильно, что сердце сжимается от боли. Мне хочется раствориться в ней целиком, забраться ей под кожу, стать ею – вот как сильно я ее люблю.

– Ты можешь решить, что делать с пледом, – говорит она. – Хочешь оставить его себе?

Я качаю головой. Я знаю, что хочу сделать. Кое-что получше.

Белла Мари протягивает мне плед, он олицетворение нашей любви.

Я передаю его Анжелик.

– Для твоего ребенка. Будущего прибавления к нашей семье. Пусть он будет с рождения укутан нашей нежностью.

Девушки умиляются моему подарку.

– Это так мило, Джули.

– Очень мило.

– Милее всего на свете.

Анжелик медлит. Я держу плед, вытянув руки. Она мне отказывает? В ее глазах что-то странное. Боль. Влажный блеск. Словно она вот-вот заплачет.

Я ее расстроила.

О нет. Я ее расстроила!

– Что случилось? – говорю я, бросая плед, чтобы взять ее за руки, чтобы она почувствовала, как через меня течет теплая энергия.

– Ей грустно, – говорит Ана.

– Почему ты грустишь? – спрашивает Лили.

– Не грусти, мы тебя любим, – добавляет София.

– Мы семья, – говорит Эммелин.

Анжелик качает головой, вырывая свои руки из моих. Она вытирает слезы и поднимает плед.

– Я не грущу. Я рада. Я плачу от счастья.

– Она плачет от счастья! – восклицает Эммелин.

– Твое счастье – наше счастье, – говорит Келли.

Анжелик расплывается в улыбке и набрасывает плед на плечи.

– Я так счастлива, – повторяет она, кружится на месте, обернувшись в плед на манер плаща.

Мы снова танцуем, переполненные радостью и любовью.

Но что-то не так. Анжелик странная. Она говорит, что счастлива, но я ей не верю. Я держала ее за руки, когда она это говорила. Мы были кожа к коже, наша энергия перетекала друг в друга. Моя аура была теплой, золотой, а ее – холодной и синей.

Она лжет.

Она не счастлива.

Она притворяется, и только я знаю правду.

* * *

Время пролетает слишком быстро.

Как-то совсем неожиданно наступает ужин.

Сегодня мы ужинаем в особняке Мельнибург. Полы французского шато мраморные, стены белые, потолки уходят в небо. Наши голоса отдаются эхом, словно призраки вторят нашему смеху.

Мы едим за огромным столом, не меньше пяти метров в длину. Он вырезан из секвойи, из одного-единственного дерева, без распилов, без досок. Это древний дар земли. То дерево, должно быть, прожило сотни лет, а может, и больше, прежде чем его срубили, отшлифовали, отполировали. Тема этого вечера – маскарад. На нас изящные кружевные маски – пурпурные с золотом, синие с черным, белые с алым, – они скрывают наши лица, видны только накрашенные губы. Я так люблю своих девочек, что могу узнать каждую по изгибу верхней губы и по количеству филлера в них.

Сегодня азиатский ужин – в мою честь, по их словам. Повара приготовили паровые булочки и пельмени, утку по-пекински. Салат из эдамаме, лодочки с сашими и суп мисо. На гарнир – кимпаб, чапчхэ и кимчи. А еще много рисового вина. Я пью, пока не заливаюсь ярким румянцем. Музыка напоминает что-то из азиатской исторической драмы – струнные инструменты наполняют пространство пронзительной мелодией.

Белла Мари с улыбкой смотрит на меня. На ней зеленая маска, а синее платье переливается, меняя оттенки при каждом движении. Радужное, как перья колибри. Мне хочется броситься к ней в объятия, чтобы она укрыла меня своими сияющими крыльями.

– За Джули! – говорит она.

– За Джули! – все вторят ей, алкоголь плещется в бокалах.

Мы выпиваем, и внутри разгорается общее тепло, общий огонь. Мы вкушаем изысканную еду. Я макаю кусочек сашими в соевый соус с васаби, кладу на язык. Насыщенный вкус тунца вспыхивает на небе.

– Должна сказать, – обращается Эммелин к Ане, – ты была абсолютно права.

– Права? – переспрашивает Ана. – В чем?

– Насчет Виктора и качелей!

– Ах! Качели!

– Качели! – мурлычет Лили.

Компания снова разражается смехом, и я бросаю взгляд на Виктора, стоящего у двери. Его глаза пусты. Интересно, слышит ли он нас сквозь флейту, струнные и всплески смеха? Интересно, что он чувствует? Интересно, счастлив ли он, как мы?

– Он действует в соответствии с нашими желаниями. – Ана раскачивает ложку вперед-назад, как маятник. – Это прекрасно.

– Великолепно, – говорит София.

– Как хорошо, – говорит Эммелин.

– Я только что вспомнила, – щебечет Майя. – Джули еще не «пробовала» Виктора, ведь она не Хлоя.

– О, точно! – восклицает Эммелин.

– Тебе стоит заняться им в ближайшее время, – говорит Майя.

– Да, поскорее, – добавляет Келли. – Может, позовем его на десерт?

– О, я не знаю. – Я бросаю взгляд на Беллу Мари, и она пристально смотрит на меня своими голубыми глазами, в которых отражается сама Мать-Земля.

Она улыбается. Ее губы идеальные, естественные.

– Может, Джули не любит рубить дрова, – просто говорит она.

– О-о-о, – согласно поют остальные, полностью понимая меня, словно мы одно целое.

50

Мы на пляже.

Между нами пылает костер. Горячее пламя ревет, лижет небосвод, окрашивая нашу кожу оранжевым сиянием. Где-то вдалеке звучат скрипка и барабаны. Ударные бьют резко, отрывисто.

Мы смеемся над чем-то, как вдруг появляется Виктор с коробкой в руках.

– О-о-о! – восклицают девушки, когда он обходит костер. Каждая берет то, что внутри, прячет в ладонях, согревая их теплым дыханием.

Я последняя. Виктор опускает коробку передо мной. Я ахаю.

Передо мной крошечная мышка, розовая, почти прозрачная. Я беру ее в руки. Она теплая, размером с мой палец и до невозможности милая. Это новорожденный мышонок, глаза еще не сформировались, черные бусинки скрыты под тонкой полупрозрачной кожей. В этом крошечном облике и не понять, какой она станет в будущем. Сейчас она не вызывает отвращения, в отличие от своих уродливых сородичей – тех жирных, назойливых тварей, что суетливо носятся по грязным городским канализациям.

– О, ты сладкая малышка, – воркую я.

Она шевелится у меня на ладони, вытягивает крошечные лапки. Похоже, я ее разбудила. Она переворачивается на живот и начинает медленно ползти куда-то. Маленькие мягкие лапки мелко топают, щекочут мне ладонь. Мышка собирается с силами и слабо пищит. И вдруг мне приходит в голову, что когда-то и я была такой – маленькой, невинной, любимой, сгустком клеток в чьем-то теле.

– Джули, – говорит Белла Мари, – мы почти на середине нашего путешествия, и мне так грустно.

– Так грустно, – эхом отзываются девушки.

– Так грустно, – вторю я.

– Я хочу отпраздновать встречу с тобой, нашей новой сестрой. Разделить с тобой нашу связь, наш секрет. Сегодня мы впустим тебя в наш мир, сделаем небольшой шаг, чтобы наша семья стала еще крепче. Я помню день, когда на твоем месте была Хлоя. Прекрасный момент.

Хотя она и оставила меня, я рада за Хлою, счастлива, что она смогла ощутить любовь настоящей семьи – особенно после того, как узнала правду о своем удочерении. Каждый заслуживает этой радости. Эти девушки спасли ее в свое время.

– Ты христианка? – спрашивает Белла Мари.

– Нет.

– Буддистка? – спрашивает Келли.

– Нет.

– Синтоистка? – спрашивает Эммелин.

– Нет.

– Мусульманка? – спрашивает Ана.

– Нет.

– Атеистка? – спрашивает Анжелик.

– М-м… агностик? – отвечаю я.

– Агностик! – смеются девушки.

Мышка дергается в моей ладони. Живая. Воздух пахнет золой. Огнем.

Белла Мари гладит свою мышку мизинцем.

– Помнишь историю Николая?

Я киваю. Карманные часы, которые он обменял на жену.

– Я не все тебе рассказала. Ему не просто повезло. Он поклялся в верности некой духовной сущности и горячо молился о перемене собственной судьбы. О том, чтобы вырваться из тяжелой крестьянской жизни.

Теперь я понимаю, почему они спрашивали о моей вере. Если я должна войти в новую семью, нам, конечно, следует чтить одних и тех же богов. Поклоняться им. Я согласна. Я готова на все, чтобы стать частью семьи. Я хочу быть одной из них телом и душой.

– Кому он молился? – спрашиваю я.

Белла Мари сияет, ее глаза блестят от восторга. Я произнесла верные слова.

– В этом и суть, – говорит она. – Нет одного-единственного бога. Нет одной сущности. Это меняется, течет вместе со временем, принимая нужную нам форму.

Это. Я никогда не слышала о таком божестве, но имя кажется знакомым, будто мне нашептывали его во сне, в те туманные мгновения перед пробуждением.

– Какое же Это имеет воплощение в данный момент? – спрашиваю я.

Девушки хихикают.

– Это принимает форму того, что дает нам силу, – говорит Белла Мари. – Ты когда-нибудь задумывалась, как нам удалось за несколько лет завоевать сердца миллионов? Как мы закрепились на влиятельных позициях в этом постоянно меняющемся мире? Все благодаря благословению Это. А когда мир устанет от инфлюенсеров – что неизбежно, – Это даст нам силу расти в другой сфере, такими способами, которые мы сейчас даже не способны вообразить.

– Но как? – спрашиваю я, пытаясь сложить все воедино, осмыслить идею, которая кажется такой чужой, такой нелепой, такой невозможной. Не это ли имела в виду Келли, говоря о групповой синергии и манифестации? Они просто молятся какому-то богу?

– Как Это проявляется? – Я смотрю на своих девочек, думаю о миллионах их подписчиков, о том, как Келли смогла вернуться из ниоткуда. Неужели они правда верят, что их благословил мифический Это?

Белла Мари качает головой.

– Это непостижим. Его замысел нам недоступен. Ты скоро сама увидишь. Когда ты откроешь свое сердце и будешь готова служить Это, Он отплатит тебе тем же.

Девушки кивают, все, кроме Анжелик – она смотрит на мышку в своей ладони, подносит ее к животу, чтобы ребенок в утробе мог услышать ее писк.

– Когда Его увидела Хлоя, – продолжает Белла Мари, – она получила миллионы подписчиков на каждой платформе, и это случилось вскоре после того, как поклялась Ему в верности. Все случилось благодаря Это.

Я ловлю себя на том, что невольно хмурюсь. Неужели подписчики ринулись к Хлое благодаря Это? И она поверила? Мне сложно представить подобное. Хлоя, моя копия, такая спокойная и самодостаточная с самого детства, верила во что-то столь эфемерное?

– Джули? – Белла Мари улыбается мне, ее глаза теплые и прекрасные, мне хочется ощутить их, дотронуться до этого маленького ночного неба. – Где ты потерялась? Вернись к нам.

Вернись к нам.

Мои девочки такие красивые и талантливые. Конечно, их любят. Конечно, их аудитория искренняя и живая. Конечно, они успешны. Я никогда и не задумывалась, что за этим может стоять что-то еще.

Но я чувствую их – их мягкие улыбки, ровный ритм их сердец. Они и правда верят, что причиной их успеха является некий бог. Что цифрами на их экранах управляет какая-то бесформенная небесная сущность.

Мы вместе.

Они верят в Это. Теперь понятно: вера – необходимая часть их внутренней гармонии, их единства, их общей энергии.

Я должна подстроиться, чтобы стать одной из них. Я должна поверить в Это, чтобы стать их сестрой.

Неважно, что я думаю на самом деле, какие доводы и логика звучат на подкорке, удерживая меня от единения с сестрами. Я должна принести сомнения в жертву огню. Я не могу упустить шанс стать частью чего-то большего, особенно теперь, когда я наконец нашла родных, которые понимают мои изъяны, нежно меня обнимают, любят меня – Джули. Они стали частью меня – кровью в моих жилах, сердцем, бьющимся в груди, опорой, удерживающей меня от падения в бездну.

Я заставлю себя поверить, если это необходимо. Даже если придется довериться богу, в существование которого я не верю. Я сделаю все, чтобы войти в новую семью.

Я готова.

– Как мне поклясться в верности?

Девушки в восторге от моего решения. Их тела вибрируют, искрятся от странно заразительного возбуждения. Оно бьет в грудь, словно я поглотила часть солнца, и я понимаю: это начало, опьяняющий знак того, что меня принимают.

Белла Мари выпрямляется, вся сияя.

– Это живет в нас, в нашей любви. В нашей преданности друг другу. Пока мы открываем Это свое сердце, Он отвечает нам тем же. – Она садится рядом со мной и показывает маленькую мышку в своей ладони. Розового крошечного детеныша. Он зевает, широко раскрывая крошечный рот.

Она берет одну мою руку в свою, другой удерживая мышку.

– Повторяй за мной. – Она смотрит на существо в моих ладонях. – Ты вырастешь сильной.

Я делаю то же самое. Мы все повторяем за ней. Смотрим на своих мышек, вкладываем в них наше желание, нашу нежность.

– Ты вырастешь сильной.

Затем Белла Мари передает свою мышку мне, а Ана берет мою. Мы передаем мышек по кругу. В ладонях у каждой – розовые тельца, извивающиеся, живые.

Теперь очередь Эммелин.

– Ты вырастешь красивой.

Мы снова меняемся. И так – несколько раз. Новая мышка – новое пожелание. Мы напитываем этих крошечных существ своей преданностью, своими мечтами, своей удачей, глядя, как они извиваются в наших руках.

– Ты вырастешь богатой.

– Ты вырастешь любимой.

– Ты вырастешь в безопасности.

– Ты вырастешь смелой.

– Ты вырастешь обожаемой.

– Ты вырастешь успешной.

Теперь моя очередь. Моя первая мышка снова у меня в руке. Я вкладываю в нее свое желание.

– Ты вырастешь достойной.

– А теперь, – говорит Белла Мари, – мы должны принять ту любовь, которую отдали Это, как свою. Впитать Это в себя.

– Впитать?

– Да, – мягко отвечает она. – Смотри.

Скрипка вздрагивает резким вибрато. Белла Мари размыкает губы и кладет мышку на язык. У нее во рту – крошечное существо, едва заметное в полутьме. Я не могу отвести взгляд: смотрю в темные глазки мышки, скрытые под тонкой кожей, слепые. Но вот Белла Мари закрывает рот и начинает жевать, медленно, размеренно. Атмосферу нарушает хруст костей.

Мне кажется, я слышу писк, но, возможно, это просто скрипка.

Она глотает. Открывает рот.

Мышки больше нет. Только язык, десны, белые зубы и розовый небный язычок.

Я смотрю в ее раскрытый рот. На мгновение мне кажется, что это какой-то фокус, игра, как с таблетками в самолете. Что мышка просто спрятана у нее за спиной, а не проглочена. Но вот ее губы складываются в улыбку, и я понимаю: никакого обмана нет. Белла Мари ее проглотила. У меня перехватывает дыхание, я быстро моргаю, будто в веке застрял комар.

– Теперь твоя очередь.

Моя мышка дергается. Она лениво поворачивает головку, будто потягивается, будто видит, будто вовсе не слепа, а все понимает и чувствует. Знает, что ее сейчас могут съесть. Я дышу часто-часто, кожа покрывается потом.

Я не чувствую ни радости, ни восторга, ни красоты. Я не хочу ее есть. Я не хочу ее впитывать. Мне страшно.

– Не бойся.

Я вижу Майю сквозь языки пламени. Как она узнала, о чем я думаю?

– Нечего бояться, – говорит Лили.

– Теперь у тебя есть мы, – говорит София.

– Мы рядом, – говорит Анжелик.

– Мы защитим тебя, – говорит Ана.

– Мы семья, – говорит Келли.

– Семья, – говорит Эммелин.

И все девушки кладут мышек в рот. Жуют, жуют, жуют, хрустят, хрустят, хрустят. Глотают. Все такие свежие, счастливые, сияющие. Я хочу быть такой же. Счастливой и сияющей. Бесстрашной.

Белла Мари опускается на колени, ее платье припорошено песком. Она берет мою руку, придвигается ближе, ее худые бедра прижимаются к моим ногам. Ее дыхание – запах крови и плоти – касается меня.

– Ты будешь едина с нами, – говорит она. – И я люблю тебя. А теперь ешь.

– А теперь ешь, – повторяют они.

Их взгляды пронзают меня, будто прожигая кожу, вытягивая тепло из груди, пока не остается пустота, холодная и черная. Я должна это сделать, иначе они меня возненавидят. Если я не съем эту мышь, они не примут меня в семью. Если остановлюсь сейчас, я никогда не стану их сестрой. Меня отвергнут, забудут, снова бросят.

Что такое одна маленькая мышь по сравнению с этими прекрасными девушками, семьей, о которой я всегда мечтала?

Все вокруг замирает, воцаряется тишина. Я смотрю на мышку, чувства притупляются, растворяются. Мне не страшно и не хорошо. Я ничего не чувствую. Мышка – ничто. Она должна оказаться внутри меня, чтобы я ожила. Чтобы снова стала полноценной. Я должна съесть ее, чтобы получить их любовь.

Я подношу ее ко рту, кладу на язык. Мышка дергается, крошечные лапки отчаянно пытаются выбраться из влажной, липкой клетки. Меня передергивает, но я перекрываю ей путь. Я чувствую ее панику. Лапки бьют по языку. Головка тычется в губы. Я вздрагиваю и резко сжимаю челюсть, прекращая ее мучения, ощущаю вкус металла, мягкий череп сминается под моими зубами. Я не жую и глотаю мышонка целиком, хоть и рискую задохнуться. Раньше я никогда так не делала, даже таблетки не глотала.

Мышка касается моего языка. Скользит по горлу. Крошечные когти царапают горло, словно она еще жива, отчаянно пытается выбраться, карабкается вверх по пищеводу. Я проглатываю ее. Все. Больше я ее не чувствую, она исчезает где-то внутри.

Я открываю рот. Показываю девочкам, что все исполнено. Я одна из них. Мы – семья.

Они с радостными криками бросаются ко мне, окружая теплой защитой, заполняя пустоты, которые сами же только что во мне проделали. Белла Мари обнимает меня за талию, прижимается лицом к моим бедрам. Они – моя любовь, моя защита – воркуют надо мной, наполняют меня светящейся нежностью.

В экстазе я забываю о том, что мы только что сделали.

51

Я одна в своей комнате.

Я не могу уснуть, хотя уже несколько часов лежу с закрытыми глазами. Со мной что-то не так. Такое ощущение, будто из меня пытается выбраться живое существо, чтобы ожить, отомстить. Я сажусь на постели, потому что мне страшно: если останусь лежать, меня вырвет, и я задохнусь, как Хлоя, которой пена забила дыхательные пути. Я глубоко дышу, борясь с тошнотой и убеждая себя, что все под контролем.

Но странное чувство не проходит. Как будто я о чем-то забыла. Чей-то образ возникает перед глазами, имя готово сорваться с кончика языка.

И вдруг раздается крик.

Пронзительный, надрывный, хриплый. Он доносится откуда-то из соседних бунгало, но звучит так громко, будто я нахожусь рядом с источником.

Анжелик.

Тревога напрочь сметает едкую тошноту, и я мчусь к ее бунгало, распахиваю дверь. В комнате пахнет железом. Это кровь.

Она лежит на полу, стонет, кажется, просит у кого-то прощения. Ее кожа бледная, влажная от пота, по белому платью расплывается алое пятно, кровь стекает по бедрам.

Я подбегаю к ней и обнимаю. Анжелик дергается от моего прикосновения.

– Что случилось?

Она цепляется за меня, окровавленные руки скользят по моей коже. Я не могу разобрать ее шепот, слышно только бессвязные слова.

Вбегает Келли, за ней Майя, которая говорит, что позовет Беллу Мари, и снова выбегает.

– Что случилось? – спрашиваю я снова.

– Мой ребенок, – хрипит Анжелик. – Все… кончено.

– Кончено? Что кончено?

Она медленно моргает, и едва слышно выговаривает:

– Я… хороший человек?

– Что?

Ее голова падает набок, и, не успев договорить, она теряет сознание у меня на руках.

Я в панике трясу ее:

– Анжелик? Анжелик! Ты меня слышишь? – Я плачу, горло сжимается от страха. Келли молча глядит на кровь, прижав к груди руки, будто в молитве.

– Что нам делать? – спрашиваю я. – Ей нужна помощь. Больница. Врач!

Раздается грохот приближающихся шагов. Вбегают остальные Белладонны – Эммелин, Лили, Ана, София, Майя. Белла Мари появляется последней, вместе с Виктором и еще одним крепким белым мужчиной с носилками. Они тут же подхватывают Анжелик и выносят из комнаты.

Мы идем следом, сопровождаем подругу к служебному зданию в нескольких минутах ходьбы от бунгало. Там расположен небольшой медицинский кабинет. Свет здесь резкий, яркий, он не скрывает, сколько крови потеряла Анжелик: между ее ног собралась липкая багровая лужа.

Я собираюсь войти вместе с ними, убедиться, что с ней все будет хорошо, но Белла Мари меня останавливает.

– С ней все будет в порядке. У нас есть врач. – И все же она беспокойно грызет ногти.

– Нужно вызвать скорую, – говорю я. – А если ей потребуется переливание? Она потеряла столько крови, и… – Я охаю, думая о ребенке. О том теплом существе, что шевелилось у меня под ладонью, – таком прекрасном, уже живом. Сегодня утром я ощущала его движения, а теперь… Не прошло и двенадцати часов, как все изменилось. Как это могло случиться? И так быстро? – Она должна быть с мужем, с Соммером. Со своей семьей.

– Мы и есть семья, – говорит Белла Мари.

– Белла Мари! – кричу я.

Она вздрагивает, отступает на шаг, и ее идеальная маска дает трещину.

Все смотрят на меня – все семь пар глаз. Они в шоке от моего крика.

Если честно, я тоже.

Почему ты не счастлива? Почему ты кричишь на свою семью? Это нехорошо.

Мне не нравится это ощущение. Оно не мирное, не мягкое. Оно красное, колючее. Но я не могу от него избавиться, ведь Анжелик и ее ребенок умирают. Я не могу этого себе позволить, не могу потерять еще одного члена семьи. Я делаю вдох, закрываю глаза, собираясь с силами. Затем подхожу ближе, беру Беллу Мари за руку и мягко говорю:

– Любимая, моя прекрасная голубка, я переживаю за Анжелик.

– Я тоже переживаю, – отвечает она.

– Очень переживаю.

– Очень.

– Просто… мне кажется, ей может понадобиться переливание или… что-то еще. Я знаю, у вас здесь хорошие условия, но я боюсь. Это же Анжелик! Наша сестра. А вдруг… – Я качаю головой, позволяя ей самой додумать худшее.

Белла Мари, будто в озарении, широко раскрывает глаза.

– Ты права. – Она бросается ко мне, обнимает. – Ты абсолютно права, Джули. Я так тебя люблю. Анжелик должна быть в безопасности. Ты права.

– Ты так права, Джули, – говорит Эммелин.

– Совершенно права, – добавляет Ана.

– Очень права, – подхватывает Лили.

– Я сейчас же вызову скорую. Подожди здесь.

И Белла Мари убегает. Кажется, я впервые вижу, как она бежит. Очень странное зрелище. Она выглядит неловко. Словно ее длинные руки и ноги двигаются не совсем так, как должны.

Дверь в медпункт распахивается, и выходит Виктор, он весь в крови.

– Я соберу вещи Анжелик. А вы, девочки, ждите здесь.

И он стремительно убегает в темноту.

– С Анжелик все будет хорошо, – говорит Майя.

– Хорошо, – вторит Эммелин.

Ана притягивает меня к себе.

– С ней все будет в порядке.

Мы все сливаемся в групповом объятии. Пытаемся убедить друг друга, что Анжелик в безопасности.

Я обнимаю их в ответ и заставляю себя поверить в это, хотя меня мутит от происходящего.

– Все хорошо, – говорю я, глядя на свои руки. На них кровь Анжелик.

52

Через полчаса прилетает спасательный вертолет.

Он похож на огромный инопланетный корабль: серый корпус сливается с ночным небом, винты разрывают тишину острова, раскачивая верхушки деревьев.

Вертолет садится в поле, приминая траву, оставляя след на поле. Я издалека наблюдаю, как парамедики в оранжевом укладывают Анжелик на носилки и грузят на борт. Белла Мари тоже там, в слепящем свете она кажется призраком, парящим над травой.

Вертолет поднимается в небо, Анжелик там, внутри. И как раз перед тем, как он исчезает в ночной мгле, я замечаю на хвосте надпись: «CG-484». Должно быть, опознавательный номер, код.

Белла Мари возвращается к нам, между ее тонкими светлыми бровями лежит непривычная складка. Ночь окрашивает ее кожу в лиловый оттенок, по цвету напоминающий виноградные жевательные конфеты. Бежевое платье испачкано подсохшей кровью, на лице тоже остался след.

– О, Джули! – Она берет меня за руки, глаза у нее широко распахнуты и полны слез. – Ты была совершенно права. Парамедики сказали, что, если бы я позвонила на минуту позже, Анжелик было бы не спасти. Я так тебе благодарна. Ты спасла ей жизнь!

– Спасла жизнь!

Я расплываюсь в широкой улыбке, хотя внутри все разъедает едкая кислота.

– Спасибо, спасибо…

Мне очень хочется отблагодарить их.

Мне очень хочется быть спасительницей в их глазах, утонуть в их прекрасной любви, жадно поглотить ее, как сочный летний персик. И все же меня не оставляет чувство, что что-то не так. Какая-то сила удерживает меня, не дает плыть по течению, хотя мне этого так хочется.

– Любимые мои, – говорит Эммелин, ее глаза наполняются влагой. – Мне страшно. Я не выношу вида крови. Меня это страшно мучает. Побудете со мной сегодня ночью?

– О нет! – восклицает Майя. – Не бойся, мы рядом.

– Думай о хорошем, – добавляет София.

– Сегодня ночью мы будем с тобой, будем тебя защищать, – говорит Майя.

Они воркуют над Эммелин, будто наседки, и меня тоже затягивает в этот поток любви, который уносит нас в бунгало Эммелин, где мы и валимся на ее кровать. От нас пахнет свежей травой и кровью.

– Спокойной ночи, – говорит Эммелин.

– Спокойной ночи, – отвечает Майя.

– Спокойной ночи, – добавляет София.

– Спокойной ночи, – шепчет Ана.

– Спокойной ночи, – тихо шелестит Келли.

– Спокойной ночи, – говорит Белла Мари.

Все ждут моих слов.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Девушки зарываются лицами в белые одеяла. В комнате темно и удушающе жарко. Я вся в поту, зажатая между бедрами Аны и подмышкой Софии. Чья-то нога перекинута через мой живот, удерживает меня, давит на ребра.

Их дыхание становится глубоким, спокойным. Каким-то чудом все засыпают.

Я закрываю глаза, пытаюсь погрузиться в сон, но у меня внутри не утихает тревога: мне никак не избавиться от образа Анжелик, от ее крови на моих руках, от алой лужи между ее ног, от мыслей о ее ребенке. «Все кончено» – это ее слова.

Что кончено?

Почему все так странно, так неправильно?

В животе урчит. Что-то просится наружу.

Я выпутываюсь из простыней, из переплетения бледных окровавленных конечностей, опускаюсь на колени у туалета, и меня выворачивает остатками сегодняшнего ужина.

А потом что-то твердое и скользкое поднимается обратно по пищеводу. Сначала оно касается языка, слизкое, гадкое, а потом с плеском падает в унитаз.

Я моргаю.

Мышка. Наполовину переваренная. Я смотрю в ее глаза, черные, почти живые.

Меня ужасно тошнит, и из желудка выходят сашими, алкоголь, розовые и зеленые напитки, лаймовый пирог. Я едва не теряю сознание от тошноты, и все это время во мне крутится омерзительное ощущение.

Какого черта я натворила?

Когда внутри ничего не остается и меня уже рвет одним только желудочным соком, я спускаю все в унитаз. Я даже не могу смотреть на эту бедную мышку, когда ее по спирали уносит в небытие.

Пошатываясь, я подхожу к раковине, полощу рот, поднимаю глаза и смотрю в зеркало.

При взгляде на собственное отражение я вздрагиваю и судорожно ощупываю лицо, щеки, натягиваю кожу вокруг глаз. Что за жуткий, неестественный вид. Почти как… у Хлои в ту ночь, когда я ее нашла.

– Черт.

Я трясу головой, пытаясь избавиться от этого образа. Как я до такого дошла? Я прокручиваю в памяти последние два дня. Колибри, мышь, дровосек. Много танцев и смеха. Было весело, я помню. Я была в восторге, счастлива. Меня любили. Все было хорошо. Прекрасно. Пока не появилась кровь. Пока не случилась беда с Анжелик.

Пустой живот снова урчит, напоминая, что я забыла о чем-то важном.

О ком-то.

Вкус персиков и сахара. Запах ванили.

В ушах звенит. Я зажимаю рот ладонью.

Как я могла забыть?

Ай.

Я резко выпрямляюсь, тяжело дыша. Изо рта пахнет кислым. Что с ней случилось? Почему ее не было с нами?

Я уже поворачиваюсь к двери, собираясь пойти искать Ай, но Белла Мари перехватывает меня на выходе. Вся в грязи и сгустках крови, она раскидывает руки и заключает меня в зловонные объятия, вжимая мое лицо в сгиб своего плеча. Я не могу дышать. Я пытаюсь сказать ей это – «я задыхаюсь», – но слова так и не срываются с языка.

– О, дорогая, – воркует она, – поставить тебе капельницу? После очищения это обязательно.

Я отталкиваю ее.

– Что? Нет, я…

– Все в порядке, Джули, нечего стыдиться.

– Нет, не в этом дело, я переживаю за, – я не могу заставить себя произнести имя Айлы. Оно застревает в горле, – за Анжелик.

Белла Мари ахает, поглаживая меня по спине.

– Ты такая добрая, такая заботливая. Но не волнуйся. С ней все хорошо, я чувствую это сердцем. Ложись спать, моя милая, и завтра тебе будет лучше.

Она гладит меня по голове, как ребенка, мягко и с любовью. На мгновение мне хочется забыть обо всем, шагнуть обратно в этот золотистый туман эфемерного счастья.

Но потом я вспоминаю Ай. Нужно кое-что выяснить. Мы весь день о ней ничего не слышали, и никто о ней даже не вспоминал. Не может быть, чтобы она уехала раньше и ничего мне не сказала. Что-то здесь не так.

Но пока лучше об этом молчать, потому я лишь говорю:

– Хорошо.

И позволяю Белле Мари взять меня за руку, отвести к кровати, даю ей снова похоронить себя в этой груде рук и ног.

53

Я не могу уснуть. Я трепыхаюсь в этой удушающей липкой сети ног и рук. Голова кружится, пока я пытаюсь сложить все кусочки пазла в картину. Анжелик, Ай, мыши, предупреждение миссис Мельнибург, этот странный остров. Что-то не так. Я не могу не обращать внимания на то, что мы ведем себя извращенно и неправильно. В горле зудит от непреодолимого желания закричать. Может, во мне живет призрак мертвой мыши, царапающий пищевод?

Не могу поверить, что съела чертову мышь в знак преданности.

Не могу поверить, что все Белладонны сделали это.

Меня трясет при воспоминании о том, как меня захлестнули их воркование и ласки, как я с головой окунулась в это болото групповой энергии. Это было действительно опьяняюще. Но теперь, когда жар схлынул и тело остыло, пришло время столкнуться с последствиями своих поступков.

Милые девушки.

Что с ними не так? Я видела, как они глотают мышей, и все равно хотела стать одной из них.

А теперь возникает вопрос, даже несколько вопросов: «Что, черт возьми, со мной не так? Где была моя голова?» Будто логика помахала мне ручкой и ушла восвояси. Неужели я настолько отчаянно хотела быть с ними, что поклялась в верности какому-то нелепому эфемерному божеству, лишь бы они приняли меня в свой круг? Я знаю, что иногда чувствую себя одинокой, жалкой развалиной, но в здравом уме я бы не поддалась на такую чушь. Может, они меня чем-то накачивают? Что они добавляют в напитки? Или в еду? Это бы объяснило, почему после еды я всегда одурманена, почему воспоминания так обрывочны.

Интересно: что бы я сделала дальше, если бы не пришла в себя? Если бы меня не стошнило? Окончательно утонула бы в этом танцевальном безумии?

Время ползет как улитка, а я в тишине мысленно перебираю все то ужасное, что успела натворить. Когда наконец наступает рассвет, я шевелюсь, а Белладонны просыпаются. Они медленно приходят в себя, моргая заспанными глазами, слипшимися ото сна ресницами. Они выглядят уродливо, от них неприятно пахнет: кислым дыханием, кровью и потом, пропитавшими тончайшие хлопковые простыни.

– Доброе утро, – начинает одна.

– Доброе утро, – отвечает другая.

– Добро…

– Я пойду в душ.

Все смотрят на меня широко раскрытыми недоуменными глазами. Я быстро добавляю:

– Доброе утро, мои дорогие. Простите меня.

Хоть меня и мутит от того, что мы сделали, я не могу позволить себе их расстроить. Я пытаюсь разобраться, страх ли мною движет или же та крошечная частичка души во мне надеется удержать их любовь?

Я выпутываюсь из их липких рук и ног и, выходя из комнаты, слышу, как их голоса снова сливаются в гипнотический хор.

Доброе утро. Доброе утро. Доброе утро.

Мне стоит огромных усилий не поддаться этому наваждению.

Я не надеваю обувь. Камни впиваются в ступни, но я иду босиком по гравию, направляясь к своему бунгало. Пульс гремит в висках, когда я приближаюсь к дому Ай, располагающемуся на другой стороне побережья. Это мой шанс во всем разобраться.

Я толкаю дверь, но она не поддается.

Навесной замок.

Дергаю. Закрыто наглухо.

Какого черта?

Я уже поднимаю руку, чтобы постучать, когда слышу шаги. С колотящимся сердцем я выбегаю обратно на дорожку, где едва не налетаю на девушку, горничную в белом льняном платье. Она натянуто улыбается:

– Вам помочь, мисс Чан?

«Чан».

Весь остров знает, что я Джули? Что я, по сути, преступница, укравшая личность своей сестры? И мне все улыбаются?

Я знаю, что со мной не все в порядке, но до этих людей мне далеко.

Я натягиваю нервную улыбку, бросаю взгляд на дверь дома Айлы, на замок.

А вдруг ее заперли? Нет, Белладонны бы так не поступили, Белла Мари бы не посмела.

И все же эта мысль не дает мне покоя.

Я думала, они воплощенный идеал. Но после трапезы с мышами мне не удается смотреть на них теми же глазами. Я не знаю, что еще они могут выкинуть.

– Все хорошо, спасибо. Просто… хочу смыть кровь. Ха-ха.

Я надеюсь, что она уйдет, а я загляну к Ай.

– Конечно! Дайте знать, если понадобятся дополнительные полотенца.

Она стоит. И не сводит с меня глаз.

Я прохожу мимо нее, мимо бунгало Айлы, оглядываюсь через плечо – горничная улыбается мне вслед. Я ничего не смогу сделать, пока она продолжает наблюдать за мной.

Ничего. Будет еще возможность. У меня впереди три дня.

По дороге к своему бунгало я снова вспоминаю о Хлое.

Пять долгих лет она была одной из Белладонн, верила в Это, ее приняли в семью. А потом она умирает, и девочки в мгновение ока принимают ее замену, легко и просто. Я знала свою близняшку всего четыре далеких года в детстве, и все же думала о ней большую часть жизни. И, когда не могла до нее достучаться, когда она оставила меня, я не переставала вспоминать о ней, но теперь ее образ был искажен ненавистью и завистью. Тем не менее она продолжала быть частью меня. Вот насколько она была для меня важна. Вот какой должна быть семья.

Если рассматривать происходящее с этой точки зрения, жестокость Белладонн по отношению к Хлое становится очевидной. А чем я отличаюсь от сестры? Их теплая на словах привязанность – разве это не иллюзия? Мираж, который исчезает, стоит лишь открыть глаза? Когда-то я жаждала их дружбы, сочувствия, хотела быть одной из них. Но теперь меня не покидает гнетущее ощущение, что их теплое отношение ко мне – фальшивка. Во всем этом не больше искренности, чем в обычном рекламном посте.

Мне ненавистно это медленно прорастающее во мне знание: Белладонны совсем не такие, какими я их себе представляла. Хотелось бы закрыть на все это глаза – не только на то, кто такие Белладонны, но и на то, что они сделали с Ай. Было бы куда проще, если бы я могла отгородиться от правды и жить счастливо в их ядовитом коконе вечного оптимизма.

Но я не могу.

Я не могу жить в иллюзии счастья. Мне нужно узнать правду.

Пока я стою под душем, смывая с себя остатки крови и пота Анжелик, вычищая грязь между пальцами ног, яростно стирая с себя запах Белладонн, вытаскивая застрявшие между прядями лепестки, у меня рождается план: начать расследование ночью, когда все спят и рядом не бродит персонал. Мне нужно пробраться в бунгало Ай. Просто убедиться, что с ней все в порядке, что мои худшие подозрения – неправда. Ключа у меня нет, значит, придется применить силу. Топор, которым мы рубили дрова, остался где-то на ферме. Для такого дела он мне отлично подходит.

Значит, так: я собираюсь взломать бунгало Ай.

И что дальше?

Скорее всего, с ней все будет в порядке, верно? И, если это так, выходит, все хорошо. Я запру эти тревоги в самом дальнем уголке своего сознания, назову их беспочвенными и притворюсь, что все нормально.

Но что, если мои худшие страхи оправдаются? Что, если Айлу заперли и это дело рук Белладонн? Тогда я уже не смогу отрицать факты. Мне придется признать, что эти прекрасные невинные девушки, в которых я так хочу верить, на самом деле совсем другие.

Если Ай действительно поймали и заперли, оставаться на этом острове нельзя. Ни ей, ни мне. Нужно придумать, как отсюда выбраться.

В главном доме есть стационарный телефон и доступ в интернет, можно будет оттуда позвать на помощь. Где-то недалеко есть какая-нибудь страна – например, Сен-Мартен, – откуда смогут прислать вертолет.

Но просто так к телефону не подойти. Это будет чертовски подозрительно. Я ведь должна «отключиться».

Может, стоит доиграть до конца недели и спокойно улететь? Но что, если дела пойдут еще хуже? Сначала мы жуем мышей, а потом что? Примемся за лошадей? Черепах? А может, Белладонны отрежут сочный кусок от бедра Виктора, поджарят его и подадут мне на ужин?

Боже, во что я вляпалась?

Прикусив губу, я выхожу из душа и вытираюсь. Нельзя слишком долго об этом думать. Сначала – Ай. Нужно проверить, как она, а дальше, когда придет время, составить план действий.

Три стука в дверь.

– Джули, дорогая, ты идешь? Скоро занятие йогой.

Я делаю вдох и смотрю на себя в зеркало. Темные волосы, выщипанные брови, черные глаза, загорелая кожа, тонкие губы.

Помни, кто ты. Не поддавайся обману. Не дай себя очаровать.

А пока остается притворяться сестрой.

54

– Ты смиренна, – хором говорят девочки после йоги.

Былого очарования нет и в помине. Я скрываю свою неприязнь за широкой улыбкой.

Никто меня ни о чем не спрашивает.

На обед у нас боулы с асаи. Оставшись одна, я бегу в туалет: теперь я уверена, что меня чем-то накачивают. Я думаю о Хлое: может, она так изменилась после этих поездок на остров? Может, эта болезненная эйфория и счастье стали поводом для того, чтобы пристраститься к таблеткам и алкоголю? Я могу это понять. От ощущения солнечной энергии внутри отказаться слишком тяжело.

Но именно поэтому я не могу рисковать.

Один неверный шаг, и меня затянет в липкий поток бесконечных «я тебя люблю», я захлебнусь этой приторной нежностью, задохнусь.

* * *

Вечером в шато киновечер. Я устроилась в углу комнаты. Девочки спорят, что смотреть: «Красавицу и Чудовище», «Мисс Американа» или «Полночь в Париже».

– Разве Вуди Аллен не совратил свою дочь? – спрашивает Майя.

– Важно отделять произведение от автора, – отвечает Келли.

Все хлопают и кивают, будто она сказала нечто невероятно умное.

В дверь стучат.

– Кто там? – отзывается Белла Мари.

– Виктор.

По комнате проносится смех, девочки заправляют пряди за уши.

– Входи, – говорит Белла Мари.

Двустворчатые двери распахиваются. Виктор улыбается нам.

– Здравствуйте, дамы.

– Здравствуй, Виктор, – мурлычут они.

Интересно, как Виктор докатился до такой жизни? Родился на маленьком острове, стал женской игрушкой? Сначала я считала его тупым, но теперь мне его жаль. Может ли он еще вырваться? Или останется таким навсегда?

Он передает Белле Мари флешку и что-то шепчет ей на ухо.

Ее глаза округляются от восторга.

Выходя, Виктор ловит мой взгляд. Он, должно быть, знает теперь, что я Джули. Интересно, о чем он думает? Виктор закрывает за собой дверь.

– У меня есть новости об Анжелик, – говорит Белла Мари, подбегая к проектору.

Напряжение в груди немного отпускает. Раз она улыбается, значит, с Анжелик все в порядке.

– Я так по ней скучаю, – говорит Лили, хотя со вчерашнего вечера ни разу не вспоминала о ней.

Белла Мари вставляет флешку и нажимает на проекторе несколько кнопок.

На экране – запись экрана с «Ютуба». Вместо заголовка – точка.

Да. Точка.

Три миллиона просмотров.

Глаза Анжелик затуманены, она недавно плакала. Соммер обнимает ее за плечи. Он смотрит вниз, себе на колени.

Белла Мари гасит свет и нажимает «Пуск».

Видео начинается с писка медицинского оборудования. Я сразу вспоминаю комнату, в которой лежат Ван Хейзены. Пара на экране молчит, держась за руки. Волосы Анжелик растрепаны, губы бледные. На ней уродливое белое платье – это больничная рубашка. Они в палате, с тоской понимаю я. Этот писк – ее жизненные показатели. Пять секунд тишины, и Анжелик вздыхает, поднимая глаза в камеру.

– Я совсем не хотела снимать это видео.

Голос срывается, она чуть не плачет.

– Но я обещала быть открытой и рассказывать о беременности во всех подробностях.

Во рту пересыхает, сердце начинает стучать чаще. Я знаю, что будет дальше.

– Прошлой ночью, – продолжает Анжелик, и ее глаза наполняются слезами, – я потеряла нашего ребенка.

Вот оно.

Я прикусываю губу, обнимаю себя за плечи. От слов Анжелик разрывается сердце. Она говорит о том, как мечтала о малыше, как выбирала имя – Селин для девочки, Томас для мальчика.

А теперь все…

– Это так грустно, – говорит Лили.

– Очень, очень грустно, – вторит Эммелин.

– Очень-преочень грустно. Я сейчас расплачусь, – добавляет Ана.

– Так грустно, – говорит Майя, – но она все равно такая красивая.

– Да, просто великолепная, – говорит Келли.

Я перевожу взгляд на Белладонн. Они смотрят на экран и улыбаются – нет, скалятся. Их клыки поблескивают в свете проектора. Такое впечатление, что они позируют для рекламы отбеливающей пасты.

– Она сияет, – говорит София.

– Как ангел, – добавляет Лили.

– А Соммер такой красивый, – говорит Келли.

– Не просто красивый, – уточняет Майя. – Сексуальный.

– Очень сексуальный, – воркует Эммелин.

– Самый сексуальный, – заключает Ана.

Они переглядываются и хихикают, прикрывая рты изящными пальчиками, будто это видео – нечто безумно милое. Они, сияя, смотрят, как их подруга рыдает, потеряв ребенка. Я сдерживаю желание ударить каждую из них по лицу, влепить им так, чтобы их накачанные губы лопнули и оттуда вытекли филлеры, разбить их виниры, чтобы их веселый смех превратился в рыдания.

Молчит только Белла Мари. Она сидит неподвижно, не выказывая чувств. И, возможно, это даже хуже. Словно вид ее плачущей, скорбящей подруги ее ничуть не трогает. Совершенно.

Я подтягиваю колени к груди и крепко их обнимаю.

Видео короткое, но полное тихой боли. Пять минут. Без рекламы.

Следующий слайд – комментарии. Я едва могу их разобрать: глаза наполнены слезами и растерянностью, но по тому, как Белладонны переговариваются, улыбаются, хихикают и хлопают в ладоши, понятно, что отклики сплошь восторженные.

Следующий слайд – аналитика «Ютуба». За пять часов она набрала больше тридцати тысяч подписчиков. Миллионы просмотров. Тысячи комментариев. Далее – статистика «Инстаграма». Похожие цифры, такой же рост. И наконец – ее «ТикТок».

Анжелик разделила видео на две части. У каждой – около пяти миллионов просмотров. Подписчиков прибавилось всего на две тысячи – обычная история для «ТикТока», где просмотры редко превращаются в подписки. Но затем Белла Мари показывает нам еще одну запись. Прямой эфир, где в кадре находятся только снимки УЗИ Анжелик и пара желтых пинеток с кексами. В углу значок: десять тысяч зрителей в прямом эфире. Рядом с УЗИ лежит лист бумаги: «Все подарки с трансляции будут перечислены в мемориальный фонд моего малыша».

Донаты включены.

Идет тридцатисекундная запись. На фоне играет See You Again Чарли Пута из «Форсажа». Меня ужасает не только выбор песни, но и сами пожертвования, которые сыплются одно за другим.

Двадцать роз. Еще сотня роз. Кто-то отправляет ковбойскую шляпу. Анимация прилипает к изображению УЗИ, будто мертвый ребенок носит эту идиотскую шляпу, а матка отращивает маленькие усы. Другой зритель дарит диско-шар. Он крутится в верхней части экрана, голографические огни падают на черно-белое изображение. Теперь кидают корги – язык высунут, пес радостно трясет задом рядом с серым силуэтом плода.

– Анжелик хотела, чтобы вы это увидели, – говорит Белла Мари, переключая следующий слайд. Скриншот ее заработка за пятичасовой стрим: 32 982 доллара. «ТикТок» заберет половину в счет комиссии, значит, чистыми она получила чуть больше пятнадцати тысяч.

У меня падает челюсть, а Белладонны хлопают и визжат от восторга, их ладони звонко ударяются друг о друга, отдаваясь в ушах неприятным гулом.

Проектор гаснет, и нас на мгновение окутывает темнота. Белла Мари включает свет. Лампа сияет над ее головой, как нимб, а волосы у нее цвета мочи.

Она плавно выходит в центр комнаты, сложив руки у сердца.

– Я так рада за Анжелик. Благодаря Это сейчас она находится на пике. И, учитывая, насколько сокровенной и священной была ее жертва, скоро весь мир увидит, какая она добрая, прекрасная и светлая.

У меня кровь стынет в жилах.

Жертва.

Ребенок.

Ее первенец.

Ну конечно. Как я раньше не поняла?

Она принесла в жертву своего первенца ради подписчиков.

Что ж. Теперь все ясно как день.

Они все чокнутые.

– Анжелик такая добрая, – говорит Эммелин.

– Такая добрая, – подхватывает Келли.

– И такая красивая, – добавляет Майя.

– Великолепная, – говорит София.

– Невероятно светлая, – продолжает Лили.

– Просто прелесть! – заключает Ана.

Они все поворачиваются ко мне, ожидая, что я присоединюсь. У меня в горле будто встал ком и не шевелится, сколько ни глотай. Хочется заорать: «ВЫ В СВОЕМ УМЕ?» Но не сейчас. Ведь я заперта с ними в одной комнате. Их длинные острые акриловые ногти в любой момент могут впиться мне в глотку. Они готовы загрызть меня, если я не подчинюсь.

– Такая светлая, такая красивая, такая добрая, – говорю я, останавливая слезы, подступившие к глазам. – Я так по ней скучаю.

Белла Мари улыбается. Ее черты настолько симметричны, что это выглядит пугающе, почти нечеловечески.

– Я знала, что ты поймешь, Джули. Ты слишком прекрасна, чтобы не понять. – Она качает головой, кончиком пальца касаясь губ. – Дорогие, у меня есть одна безумная идея.

– Безумная? – спрашивает Ана.

– В каком смысле безумная? Смешная? – уточняет Майя.

– Нет-нет-нет. – Белла Мари смотрит на меня. – Думаю, нам стоит сделать это официально.

Сердце пропускает удар.

– С-сделать что официально?

– Сделать тебя одной из нас. – Глаза Беллы Мари широко распахнуты, они округлились до невероятных размеров, в белках проступают красные прожилки. – Членом семьи.

– Я думала, уже стала. Я же съела… вчера у костра.

По комнате прокатывается хихиканье.

– Ох, глупышка, – говорит Белла Мари. – Это был только первый шаг. Посвящение.

У меня на спине выступает пот. Съесть чертову мышь – это было лишь посвящение?

– Это был особый жест для Это – показать, на что ты готова ради Него, – объясняет Белла Мари. – Проглотить свои страхи, на мгновение отбросить нормы морали. Продемонстрировать свою преданность.

– Понятно. – Я сглатываю. – Преданность. И… как это, ну, по-настоящему?

Она улыбается так широко, что я вижу ее язычок, и снова вспоминаю ту мышь. Как легко она ее проглотила, словно змея. Белла Мари хватает меня за руки и тащит прочь из комнаты с проектором, в парадный вестибюль, где на стенах висят портреты Мельнибургов. Все они поклонялись Это.

– Виктор! – визжит Белла Мари. – О-о-о-о, Виктор! Где ты? Немедленно сюда!

– Да?

Я вздрагиваю: его голос звучит совсем рядом. Он появляется, будто джинн из бутылки.

– Подготовь главный зал. Мы примем Джули в нашу семью!

Кто-то оказывается у меня за спиной, все происходит слишком быстро, я не успеваю обернуться. Свист. Удар.

Бах!

Я валюсь на пол, в ушах звенит. В висках пульсирует боль, в глазах темнеет. Вокруг мелькают изящные щиколотки, слышатся нежные воркующие голоса.

Темнота.

55

Пахнет резко и едко. Аммиаком.

Я дергаюсь и просыпаюсь, закашлявшись, выталкивая из себя этот застоялый воздух, не дающий дышать. Он будто въелся мне под кожу.

В глазах сухо, будто песка насыпали.

Передо мной на коленях Белла Мари, она в прозрачном белом платье, почти как у невесты. Волосы заплетены в две косы, на концах черные банты. Она ставит рядом горшочек с вонючим порошком; должно быть, именно его запах привел меня в чувство.

Я оглядываюсь. Высокие потолки, мраморный пол. Мы в столовой. Столы и стулья убрали, жалюзи опущены, вокруг густые сумерки, только дрожат огоньки свечей.

Голова раскалывается, трещит.

– Меня что, ударили по голове?

– Нам пришлось, – говорит она, и между бровей у нее появляется складка, будто ей и правда жаль. – Поверь, мы не хотели. Нам самим было очень тяжело.

– Это я тебя ударила, – говорит София. Она стоит с остальными девочками в дальнем конце комнаты. На всех одинаковые белые платья, волосы собраны в аккуратные косы. – Может, так больно вышло, потому что я сейчас хожу на кикбоксинг. Надеюсь, не слишком сильно получилось.

– Вообще-то, очень. – Я поднимаю руки, чтобы потереть макушку.

Не получается. Я опускаю взгляд. Мои руки прикованы к деревянному стулу. Металлическими цепями. Паника бьется в горле удушливыми толчками. Какого черта? Они меня приковали?

– Ой, нет! Прости! – всхлипывает София.

– Ай, – говорит Лили.

– Бедная, бедная Джули, – воркует Эммелин.

– Не переживай, болеть будет всего, ну, дня три, – говорит Майя.

– У меня четыре было, – добавляет Ана. – Но у меня низкий болевой порог. Ты такая сильная, Джули. У тебя точно все будет нормально.

Мне стоит огромных усилий сохранять спокойствие. Не послать их подальше!

Айла сейчас тоже где-то связана? Ей, наверное, страшно, она одна.

Нужно выбраться отсюда и помочь ей.

Нужно просто пережить этот последний этап, и я сбегу.

Я лучше брошусь в чертов океан, позволю акулам или гигантскому кальмару разорвать меня на куски, чем останусь здесь.

– Как мне стать частью семьи? – спрашиваю я. – Я очень хочу. Поскорее, потому что я так, так сильно вас всех люблю.

– О! – восклицает Белла Мари, подпрыгивая. – Обожаю твой энтузиазм, люблю тебя, Джули. Тогда начнем. – Она плавно проходит в конец комнаты, где стоит старый граммофон, и поправляет иглу. В воздухе, потрескивая, начинают играть «Посрамив нечестивых» из «Реквиема» Моцарта.

– Виктор! – зовет она. – Принеси Николая.

Виктор входит с портретом Николая. Ставит его на мраморный постамент и зажигает перед рамой свечу.

Николай смотрит на меня своим единственным голубым глазом, и в мерцании свечи его силуэт будто двигается.

Виктор встает позади портрета.

Белла Мари нежно проводит рукой по раме.

– Николай был первым, кто поклялся Это в верности. Однажды ночью, во сне, Это передал ему послание. Попросил пожертвовать ему что-то очень дорогое – глаз. И, когда Николай проснулся, он понял – всем сердцем, – что должен последовать указаниям Это. И тогда он взял ложку и…

Она знаками показывает, как выкалывает себе глаз.

– А через неделю, работая в поле, он нашел карманные часы, и его жизнь, и жизнь всех нас изменилась навсегда.

Господи. Кем Николай себя возомнил? Пародией на Жанну д'Арк?

Скорее всего, у него был психоз – от крестьянской жизни, от недоедания и хронического стресса. Один дурной сон, капля везения – и он заставил все свое потомство следовать какой-то бредовой религии.

И вот я здесь.

Прекрасно.

Белла Мари накрывает своей ладонью тыльную сторону моей руки.

– Чтобы по-настоящему стать частью семьи, чтобы Это услышал тебя, ты должна сделать то же самое.

Я морщусь, пульс подскакивает от страха.

– Выколоть себе глаз?

Она смеется – коротко, резко. С явным удовольствием.

Остальные девочки тоже хихикают. Скорее даже тихо прыскают.

– Нет-нет-нет, дорогая. Пообещай пожертвовать нечто дорогое для тебя. То, что близко твоему сердцу. Чем значительнее жертва, тем больше награда. – Она сияет. Белла Мари действительно в это верит.

– А ты? Что пообещала ты?

Ее лицо смягчается. Она опускает взгляд на свой живот, проводит по нему ладонью.

– Отец заставил меня пройти ритуал в тринадцать. Это совпало с первым кровотечением. Я так ненавидела ПМС, что предложила свою утробу, лишь бы избавиться от боли. В пятнадцать мне поставили диагноз эндометриоз, а через год признали бесплодной из-за первичной недостаточности яичников.

Она делает долгий вдох и закрывает глаза, будто скорбит. Я невольно думаю: «Может, поэтому она так холодно отнеслась к „жертве“ Анжелик?»

– Отец был вне себя, когда понял, что я наделала. Я была безрассудна: одним желанием я оборвала наш род, положила конец нашей многовековой истории. Но я была всего лишь ребенком, которому было больно и который отчаянно хотел облегчения. Я не понимала, что на самом деле значит моя жертва.

Ее голос звучит хрипло, устало. И у меня против воли сжимается сердце. Ее боль настолько искренняя, что сбивает с толку, заставляет меня склониться перед портретом Николая, под его нависающей тенью.

– Но я пообещала исправить свою ошибку. Поэтому у меня есть вы, мои дорогие. Моя семья, которая продолжит мою историю. – Она открывает глаза, кладет руки мне на плечи. Смотрит на меня с нежностью, как мать, дающая совет дочери. – Подумай как следует. Не повторяй моей ошибки и не обещай слишком много. Что бы ты ни предложила, Это неизбежно взыщет плату. Когда – нам знать не дано, но это неминуемо. И все же дар должен быть значительным. Это не примет ничего слишком малого.

Я впиваюсь ногтями в ладони, все внутри натянуто до предела. Я хочу, чтобы этот кошмар скорее закончился. Слишком много всего и сразу.

– И как мне сделать подношение?

– В этом и есть Его чудо. Как только ты объявишь это в своем сердце, искренне пожертвуешь самым дорогим, Это услышит тебя. Ответ ты почувствуешь в душе ясно, отчетливо. Ты узнаешь, что Он принял твой дар. У меня это было похоже на ощущение, будто колибри залетела в сердце – дрожащая, вибрирующая энергия. Но у всех по-разному.

– У меня было мягко, – говорит Лили. – Как облака. Сладко, как сахарная вата.

– Меня накрыло вдохновение, – говорит Ана. – Все казалось возможным. Я могла бы написать сотню стихов!

– А мне было больно, – говорит София. – Меня разрывало изнутри. Я думала, что умру.

– Мне было очень грустно, – добавляет Майя. – Я плакала часами, когда Это наконец услышал меня.

– И я плакала, – вторит Эммелин. – Безутешно.

– Я испытала оргазм, – говорит Келли, широко раскрывая глаза. – Я почувствовала, как Это вошел в меня. Много раз. Это было потрясающе. Тело билось в судорогах до утра.

Ну спасибо, Келли. Спасибо за ненужные подробности.

– Тогда зачем здесь Николай? – спрашиваю я. – Если мне достаточно просто сказать это в голове?

– Для поддержки, разумеется, – отвечает Белла Мари. – Давать клятву, отказываться от чего-то дорогого может быть жутко страшно. Его портрет здесь, чтобы напоминать тебе о величии, к которому привела его жертва. Чтобы показать – все это не зря.

– А вы не останетесь?

– Принесение жертвы – священный процесс. Ты должна остаться наедине с Это. Присутствие члена семьи может оказать лишнее давление. Но свидетель все же нужен, чтобы знать, что ритуал завершен, – она указывает на Виктора. – Когда твою жертву примут, ты передашь знание свидетелю, и тайна будет храниться вечно.

– Подождите, значит, Виктор знает все ваши обещания?

Белла Мари кивает.

– Это обязанность, которую исполнял его отец и все его предки до него. Семейное наследие, его долг.

– А если он расскажет?

– Он сгорит в священном огне.

Не выдержав, я смеюсь, но Белла Мари вздрагивает и недоуменно вскидывает на меня взгляд.

– О. – Я прочищаю горло. – Вы серьезно.

– Дорогая, я все это время говорила серьезно. Я раскрываю тебе истину мира. Здесь не до смеха.

– Поняла. – Я прикусываю язык. – Прости.

Она разглаживает свое белое платье.

– Ничего, – говорит она. Очевидно, недовольна. – Мы оставим тебя. Вы трое, ведите себя хорошо, – она улыбается мне, Виктору и Николаю, затем жестом зовет остальных девочек за собой. Они собираются за ней цепочкой, как утята, помахав мне на прощание.

– Удачи, – говорит Белла Мари.

– Я буду за тебя молиться, – говорит Келли.

– Скоро ты станешь частью семьи, – говорит Майя. – Официально. Одной из нас!

– Нашей семьи, – добавляет Эммелин.

– Надеюсь, у тебя голова скоро пройдет, а то мне будет очень неловко, – говорит София. – Но ты все равно красивая.

– Очень красивая, – вторит Ана.

– Потрясающая, – говорит Лили. – Правда.

Дверь захлопывается за ними, эхо разносится по пустому залу.

Я смотрю на Николая. Одноглазый, как пират.

На Виктора, который безучастно смотрит на стену.

Поднимаю руки, проверяю оковы. Цепи звякают, впиваясь в запястья.

Я вздыхаю.

Как я вообще сюда попала? Я всего лишь хотела стать инфлюенсером.

Я смотрю на странную тень за спиной Николая.

Похоже, пора сделать подношение дьяволу.

56

– А что обычно предлагают?

Взгляд Виктора скользит ко мне.

– Мне не дозволено говорить.

Я закатываю глаза.

– Ну да, ну да. Не то сгоришь в священном огне. Ты правда в это веришь?

Он хмурится, явно задетый моим недоверием.

Что ж, справедливо. Ему здорово промыли мозги. Целая линия Викторов-старших, воспитанных быть секс-игрушкой и исполнять роль священного свидетеля этих жертвоприношений. Дикость.

Пожалуй, сейчас мой единственный шанс вытянуть из него хоть какие-то ответы: Белладонны ведь не смогут вмешаться.

– Тебе хорошо платят? – спрашиваю я.

– Служить Мельнибургам – уже само по себе награда. Это величайшая честь в мире.

Ну да. Конечно. Он буквально раб.

– Ты когда-нибудь покидал этот остров?

Он сжимает зубы, не желая отвечать. Но, выдержав паузу, все-таки качает головой, опуская взгляд в пол.

– Ты бы всем понравился, – говорю я. – У тебя есть особый вайб. Как у Александра Скарсгарда.

– Кто такой Александр Скарсгард?

– «Тарзан»? «Большая маленькая ложь»?

Он наклоняет голову и растерянно смотрит на меня.

Я раскрываю рот.

– Ты что, вообще не смотришь телевизор? Фильмы?

– Только то, что разрешает мисс Мельнибург. Иногда – олимпиаду. Мы любим олимпиаду.

Вот почему он все время о ней говорит.

– А «Наследники»? Ты должен был смотреть «Наследников».

– Что такое «Наследники»?

Господи.

– Сериал… лучший сериал на свете. – Я вздыхаю. Бесполезно. Есть вещи поважнее. – А Хлоя? Ты можешь сказать, что она предложила?

Он смотрит на меня.

– Я должен хранить это в тайне…

– Знаю, знаю. Сгоришь в огне и все такое. Но она мертва, так что технически не может мне рассказать, даже если бы захотела. И я ее сестра-близнец! Думаю, она бы хотела, чтобы я знала.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

Я склоняю голову набок, стараясь мило улыбнуться.

– Пожалуйста, а? Ну никто же ничего не нарушит. Я же, по сути, – Хлоя. Я тебе разрешаю. – Я легонько касаюсь его голени пяткой.

Он ерзает, и я даже смущаюсь от мысли, что заставляю так нервничать взрослого мужчину.

Но ладно. Это все равно не по-настоящему. Никакого священного огня не будет. А мне нужно знать. Мне кажется, стоит услышать ответ, и все встанет на свои места.

Как вытянуть из него информацию, если его разум скован какими-то нелепыми запретами?

Он строит из себя безэмоциональную холодную глыбу. Но он человек. У него должны быть желания. Чем меньше у тебя есть, тем сильнее ты чего-то хочешь – уж это мне известно не понаслышке.

А что, если этим воспользоваться?

– А если я предложу тебе сделку? – спрашиваю я.

Его глаза расширяются.

– М-мне?

– Давай так: ты скажешь, чем пожертвовала Хлоя, а я дам тебе все, что ты захочешь.

– Все?

– Да. Все что угодно.

Я, конечно, завышаю ставки, но выполнять это обещание не собираюсь. Как только все закончится, я вряд ли его снова увижу. Вранье ничего не изменит.

Он серьезно задумывается, даже начинает грызть ногти. Как трогательно. Бедняжка.

– Олимпийскую медаль?

Боже. Как просто.

Я даже, возможно, смогу исполнить его мечту: наверняка на eBay найдется пара копий.

– Я сделаю кое-что получше, – говорю я. – Я достану тебе золотую медаль.

Он приближается на шаг.

– Что? Правда?

– Да! Обещаю: если ты скажешь, чем пожертвовала Хлоя, я достану тебе золотую медаль. А если нет, пусть Это сожжет меня священным огнем. Торжественно клянусь.

Он принимает это на веру. Обходит мой стул кругом, смотрит на Николая, будто спрашивает разрешения, что-то бормочет и вздыхает.

– Ее приемных родителей, – наконец говорит он, щурясь, явно ожидая, что сейчас взорвется. Но ничего не происходит. Виктор открывает глаза, плечи расслабляются. Он оглядывается, удивленно выдыхает. – Ван Хейзены. Она предложила их.

Ого.

Вот почему Хлоя считала, что виновата в том, что их сбила машина.

Хотя… какова вероятность?

Нет. Надо взять себя в руки. Наши родители погибли в аварии, и никто их не сглазил. Миллионы людей погибают так каждый год. И Ван Хейзены рано или поздно все равно бы умерли, учитывая их возраст.

Это просто совпадение. Конечно.

Виктор стряхивает с себя невидимую пыль, явно радуется, что его не убили на месте.

– Видишь? – говорю я. – Мне можно доверять. Я знала, что с тобой ничего не случится. Я на твоей стороне. Но раз уж мы об этом заговорили… Белладонны… остальные… они как-то причастны к смерти Хлои?

– Мисс Мельнибург никогда не причинит вреда семье. Никогда. – Кажется, он оскорблен до глубины души, что я посмела допустить подобную мысль. – Но иногда, после того как Это забирает свое, тот, кто сделал подношение, может испытывать сильное чувство вины и раскаяние. – Он наклоняется ближе. – Как миссис Мельнибург, – шепчет он. – Она пыталась… – Он изображает петлю.

Значит, это были не просто инсульт и деменция.

– Ты хочешь сказать, Хлоя могла… суициднуться?

– Суициднуться?

Точно. Я забыла, с кем разговариваю. Пещерный Скарсгард, который смотрит только олимпиаду. И зачем я вообще так тщательно выбираю выражения?

– Совершила самоубийство, – поправляю себя я.

Он пожимает плечами.

– Такое возможно.

Чем больше я узнаю об этом острове, тем логичнее кажется мое предположение о возможной причине смерти Хлои. Возможно, авария Ван Хейзенов стала мигом расплаты, показавшим, что так называемая «семья» Белладонн – безумное извращение. Если бы я пять лет провела в такой компании, меня, наверное, тоже потянуло бы на отчаянные поступки, лишь бы вырваться.

Но это все равно не объясняет, почему она позвонила мне.

За мгновение перед смертью сказала: «Прости».

Она молила меня о прощении. Это был даже не крик о помощи.

Почему?

Я слышала, что перед смертью у людей перед глазами проносится вся жизнь. Может, в те последние минуты она подумала обо мне, о своей настоящей семье?

Но за что она извинялась?

За наше детство? Нет. Там извиняться было не за что.

За видео? Да. В этом уже есть смысл.

Она использовала меня ради контента, уже будучи под влиянием Беллы Мари, затянутая в этот извращенный мир, где жрут мышей, где разум мутнеет от наркотиков и коллективной истерии. А если потом, придя в себя, она поняла, как ужасно со мной поступила? Может, она хотела извиниться, пока у нее была возможность?

Хлоя не всегда была такой эгоистичной. Когда-то она была доброй, любящей. Но обещание власти развращает, толкает на ужасные поступки, особенно одиноких и отчаявшихся. А когда мы наконец вырываемся из этого защитного, но токсичного вакуума, видим, какую боль причинили окружающим, естественно испытывать вину и сожаление, желать все исправить, даже если для этого нужно взглянуть в лицо неприятной правде.

Может, именно это сестра и пыталась сделать, когда позвонила мне и извинилась?

Пыталась исправить то, что было между нами.

История Хлои давно закончилась. Я никогда не узнаю, какими были ее истинные намерения. Я сама решу, во что верить, сама построю свою жизнь.

И все же, осознавая, что в последние мгновения жизни она думала обо мне, я чувствую, как грудь разрывает от раскаяния. Она извинилась, хоть и только перед смертью, а я… я забрала у нее все.

Я правда ужасный человек. Я заслужила все, что со мной произошло.

После всего этого мне нужно оставить жизнь Хлои. Построить что-то свое. Дать ей упокоиться.

Я закрываю глаза, делаю вдох.

Но сначала нужно отсюда выбраться. Честно говоря, я даже рада, что мне не придется жевать летучую мышь или кролика.

Задача довольно проста.

Нужно сделать подношение какому-то выдуманному богу. Но оно должно быть достаточно убедительным, чтобы обмануть Виктора. Он уже видел, как семь Белладонн совершали подношение. Если я солгу, он поймет. Нужно придумать что-то правдоподобное.

Что я могу предложить?

Первенца? Неплохой выбор, но Анжелик только что это сделала, а мне не хочется выглядеть банально.

Семья – хороший вариант.

Но кто? Двоюродный брат? Тетя? Странно: даже сейчас, думая о них, я ничего не чувствую. Хлоя мертва, и самые близкие для меня теперь – Белладонны…

Вспышка света разрывает полутьму. Гром гремит прямо над головой, вибрация проходит через все шато, и в этот момент «Реквием» взрывается ударными, хор слышно даже сквозь бурю. Мое сердце будто разрывается, колотится в безумном ритме. Перед глазами вспыхивает призрачный огонь. Оранжевые языки пламени лижут небо, поднимаются столбы дыма, слышатся пронзительные крики. В груди взрывается восторг, горячими волнами прокатывается по телу, наполняя кровь адреналином.

И вдруг все исчезает, оставляя меня глотать воздух, желать продолжения.

Я моргаю, возвращаясь в реальность.

Глаза Виктора горят восторгом.

– Подношение. Это его принял.

Я настороженно перевожу взгляд на портрет Николая. На тень за его спиной.

– Черт возьми, – шепчу я.

Это все не понарошку?

57

С этим надо покончить, и я знаю, как это сделать.

Это знание пришло ко мне внезапно, с пугающей ясностью, будто сам Это приказал воплотить этот жуткий план. Будто я марионетка в Его руках.

Но этого не может быть. Это не существует. Это – плод бреда и психоза Мельнибургов.

Гром – просто совпадение. Разве Белла Мари не говорила, что здесь бывают грозы? А эти огненные видения… это, должно быть, лишь порождение моего слишком живого воображения. Возможно, ярость, с которой мне хочется наброситься на Белладонн обрела форму. К тому же они меня чем-то накачивают – галлюциногены могли остаться в крови, вызывая жуткие образы. Пламя в моей голове – всего лишь вспышки агрессивной фантазии, а не реальность.

Все можно объяснить рационально.

Это не существует. Наверняка.

Я выхожу в вестибюль, где Белладонны, хихикая, ждут меня. Услышав мои шаги, они сразу замолкают и расплываются в улыбках.

– Джули! – воркуют они, легко подбегая ко мне, словно балерины в танце. – Ты это сделала?

Я киваю.

Они визжат, смеются, хлопают в ладоши.

– Что ты почувствовала?

– Грусть?

– Восторг?

– Оргазм?

– Да-да, расскажи!

Я сглатываю и бросаю взгляд на Виктора: вдруг он их предупредит. Но он снова «ушел в себя» и отрешенно смотрит куда-то вдаль. Он не может идти против Это, против Его воли. Если Это вообще существует. И, возможно… он просто мне доверяет.

Белладонны хватают меня за платье, перебирают мои волосы, будто хотят вплести в них узелки, связать нас навсегда.

Я тихо всхлипываю. Они жадно впитывают каждую мою эмоцию.

– Девочки, – говорю я мягко. – Это было очень страшно. По-настоящему жутко. Я чуть не расплакалась.

– О нет!

– Нужно думать о хорошем.

– Да, да, о хорошем.

Я смотрю поверх их голов на Беллу Мари. Она все так же собранна, изящна. Ее тонкие жилистые пальцы приглаживают светлые волосы. Я протягиваю руки. Она без колебаний идет ко мне и заключает в объятия.

– Мне так страшно, я не могу без вас. Мне нужна моя семья. – Я отстраняюсь от ее холодного костлявого тела. – Останетесь со мной сегодня? Защитите меня?

Она приоткрывает губы, глубоко вдыхает, будто хочет почувствовать мой запах, уловить след Это, который коснулся меня.

– Конечно, моя дорогая Джули. Все что угодно. Все что угодно для нашей семьи. Мы защитим тебя. Я тебя люблю.

Белладонны сливаются в единое целое, их руки оплетают меня, я будто попадаю в сеть. Они поднимают меня, кружат в воздухе.

– Конечно! Мы любим тебя. Мы будем с тобой всю ночь, всегда, – воркуют они, пока мы не оказываемся в моем бунгало.

Мы валимся на кровать, это переплетение рук и ног сейчас напоминает мне кучу свежевыловленной рыбы. Они прижимаются ко мне, как курицы-наседки, гладят мои волосы, разминают руки влажными пальцами.

– Давай спать, – говорят они.

– Подождите.

Я выскальзываю из их объятий, и они с любопытством оглядывают меня. Я скрываюсь за углом. На мгновение становится легче: находиться от них на пусть и небольшом расстоянии – уже глоток воздуха. Но я слышу их дыхание. Они дышат в унисон, как будто медитируют. С гулко бьющимся сердцем я провожу большим пальцем по замку. Открываю чемодан и нахожу SLEEPY BEARS. Пластиковый контейнер поблескивает в вечернем полумраке. Маленькие фиолетовые медвежата смотрят на меня, туповато улыбаясь.

Я возвращаюсь, пряча снотворное за спиной.

– Мне так страшно. Меня вдруг накрыло волной обреченности.

– Обреченности? – спрашивает Майя.

Я киваю.

– Как будто меня сейчас «отменят».

Гремит гром. Девушки ахают, их лица искажаются, рты раскрываются. Даже Белла Мари смотрит испуганно.

Я киваю еще увереннее, радуясь, что они реагируют именно так.

– Мне так страшно, что я точно не смогу сегодня уснуть. – Я показываю им пузырек SLEEPY BEARS. – Я знаю, что, если приму это, засну. Но, – я сглатываю, – мне будет так одиноко, если вы меня не поддержите.

Я срываю пломбу и высыпаю несколько жевательных мишек в ладонь. Смотрю на Белладонн широко раскрытыми, полными обожания глазами.

Они переглядываются, не зная, как поступить.

Да вы издеваетесь? Они только что глотали мышат, как конфеты, а тут боятся каких-то сомнительных несертифицированных усыпляющих мармеладок?

Серьезно?

Я вытягиваю вперед дрожащие руки.

– Это безопасно, – говорю я Белле Мари. Только она может убедить остальных. Я подхожу ближе и беру одну мармеладку сама, в доказательство. – Они со вкусом лимонада и лаванды.

В глазах Беллы Мари мелькает беспокойство.

– Пожалуйста, – говорю я. – Мне так одиноко, так грустно, так страшно. И я не хочу принимать снотворное одна. Я думала, мы семья.

Белла Мари внимательно смотрит на меня. Наконец она кивает и кладет мишку в рот. Увидев это, остальные следуют ее примеру. Но на всякий случай я добавляю:

– Одного недостаточно. Нужно два, чтобы подействовало.

Я кладу второго мишку на язык. Может, потому, что они уже согласились, но девушки не спорят и берут еще по одному.

На самом деле, одной дозы достаточно, чтобы любого вырубило до утра. Две – это перебор, особенно для новичка. Но я принимаю SLEEPY BEARS каждый день уже несколько месяцев. Организм привык. Обычно мне нужно шесть, чтобы заснуть. Два – это ничто.

Но для тех, кто не привык…

София уже зевает, широко раскрывая рот. Сонливость оказывается заразительной.

Все вяло моргают.

Я зеваю вместе с ними и заползаю под одеяло.

Они сбиваются вокруг, их руки и ноги ложатся на меня, оплетая мое тело.

– Спокойной ночи, – говорю я.

– Спокойной ночи, – отвечает Белла Мари.

– Спокойной ночи.

– Спокойной…

Их дыхание замедляется, Белладонны погружаются в сон.

Я не сплю. И я жива.

И, черт возьми, все это происходит на самом деле.

Но сначала – Ай.

58

Несмотря на то что мармеладки действуют как следует (и, возможно, их производство и продажа незаконны), я не могу позволить себе ни малейшей ошибки. Если хоть одна из этих красоток проснется, все кончено. И я до сих пор не уверена, правильно ли поступаю. Мои ли это мысли? Или их внушил мне Это? Но Это не может быть реальным. Правда? Правда?

Слыша, как колотится в груди сердце, я осторожно высвобождаюсь из сети их гибких тел, отодвигая руки и ноги так, словно дотрагиваюсь до спящих змей. Кровать покачивается, но я упрямо пробираюсь к краю. Келли тихо стонет во сне, и я замираю, меня прошибает током. Она чмокает губами, будто пробует что-то вкусное, и хихикает. Остальные подхватывают тихий смех, и у меня по спине бегут мурашки.

Я соскальзываю с кровати и приземляюсь на носки, тихо-тихо.

Бунгало скрипит. Ветер хлещет по соломенной крыше, свистит в щелях окон. Дверь с тихим скрипом открывается, выпуская меня в ночь. Прежде чем ее закрыть, я замираю, прислушиваясь, не проснулся ли кто.

По комнате разносится лишь глухое похрапывание, глубокие вздохи и выдохи. И стук моего сердца.

Я медленно выпускаю воздух и осторожно закрываю за собой дверь.

На улице я настороженно оглядываюсь, не бродит ли где персонал. Ни одного работника с голливудской улыбкой не видно.

Прохладный вечерний воздух смешивается с туманом и дождем. Я держусь линии деревьев, пока наконец не добираюсь до фермы, а там крадусь в деревянный сарай. Ржавая дверь с визгом открывается. Я оборачиваюсь, не услышал ли кто. Тишина. И кромешная тьма.

В сарае темно. Я шарю руками по стенам в поисках выключателя, но ничего не нахожу.

Жаль, что я не взяла телефон, был бы хоть фонарик. Вижу только размытые силуэты: полки, ящики, брезент. Тени бегут за тяжелыми облаками, закрывающими луну. Что-то шуршит по полу. Я вздрагиваю, вспоминая о мышах. Краем глаза замечаю что-то знакомое, похоже на рукоять топора. Я бросаюсь к нему, но это всего лишь мотыга.

Сзади раздается скрип.

Волоски на затылке встают дыбом. Неужели за мной кто-то наблюдает?

Бах!

Дверь сарая захлопывается, стены содрогаются. Пыль с полок взлетает и оседает на лице. Я разворачиваюсь к двери.

Там тень. Фигура с топором, лезвие которого направлено на меня.

Я пытаюсь закричать, но не могу. Сердце застряло в глотке, паника захлестывает меня, не давая шевельнуться.

Фигура поднимает руку, я отшатываюсь, пытаюсь спрятаться за ящиками, но свет загорается раньше. Мотылек бьется о лампу.

– Ты будто призрак увидела.

Я моргаю, привыкая к свету.

Это всего лишь Виктор.

Я молча смотрю на топор. Похоже, Виктор пришел не по мою душу. Мне ничто не угрожает… пока.

– Н-ну, – я киваю на топор.

– А! Я просто убирал его после заточки. – Он замахивается им в мою сторону, и я отпрыгиваю.

– Ты что творишь?!

– Прости! Я просто хотел показать результат.

– Эм… правда? – Я осторожно подхожу и смотрю на лезвие. Оно идеально отполировано, блестит, как зеркало, в котором отражается его довольное лицо. – Очень… острый.

Он радостно кивает.

– Затачивать топор – это целое искусство. Я два часа над ним работал. Теперь он будет рубить бревна как по маслу. – Он смотрит на меня, ожидая похвалы.

– Впечатляет. – Этот недо-Скарсгард только что сильно упростил мне жизнь. Наконец-то удача на моей стороне. – Можно я его ненадолго возьму?

– Дрова порубить?

– Что-то вроде того.

Он улыбается и протягивает топор, но, как только я хватаюсь за рукоять, отдергивает его и отступает. Он склоняет голову, недовольно поджимая губы.

– Ты ведь не собираешься сделать что-то плохое?

Черт.

– Плохое? – Я нервно смеюсь. – Нет. И в мыслях не было.

И это правда. Освободить Ай – это не плохо. Да это вообще геройский поступок.

Он щурится.

– Врешь. – Его пальцы крепче сжимают рукоять.

Неужели? Решил наконец продемонстрировать проницательность?

– Я просто хочу помочь Айле.

Виктор отступает, качая головой.

– Белле Мари это не понравится. – Он уже почти у двери.

– Стой!

Но он не останавливается. Что же делать? Я не смогу его одолеть, да он еще и с топором в руках. И в последний момент, когда он уже почти снаружи, я кричу:

– Жертва Хлои!

Он замирает.

– Ты нарушил ритуал, рассказав мне о жертве. Белле Мари это точно не понравится.

Виктор медленно поворачивается ко мне, прищуриваясь. Скулы напрягаются.

– Если она узнает, – говорю я дрожащим голосом, – то разозлится. Может, даже избавится от тебя.

На его лице появляется мрачное выражение.

– Это было нехорошо с твоей стороны. Ты перестаешь мне нравиться. – Он направляет на меня топор.

Но я делаю шаг к нему.

Что-то внутри подсказывает, что преимущество у меня. Он всего лишь послушный фанатик с красивой улыбкой. Он тоже жертва. Им можно управлять.

– Если ты попытаешься меня остановить, – говорю я, – для тебя на этом все кончится.

Он хмурится.

– Как это?

– Я сделала отложенную отправку сообщения для Беллы Мари, где подробно описала все, что ты мне рассказал. Оно отправится автоматически завтра утром.

Ничего такого я, разумеется, не делала, но этот пещерный Скарсгард ни о чем не догадается.

– Так что даже если ты сегодня ночью заставишь меня замолчать, у тебя все равно могут быть проблемы.

Над его аккуратной верхней губой выступают капельки пота.

– Но… Белле Мари вовсе не обязательно об этом знать. Если ты отпустишь меня и поступишь правильно, как хороший мальчик, я удалю сообщение.

Я кладу дрожащую руку на оружие.

– Откуда мне знать, что ты его удалишь? – напряженно спрашивает он.

– С какой стати мне врать? И потом…

Я отталкиваю лезвие. Оно опускается без сопротивления. Значит, все в порядке.

– Ты же должен помнить, какое подношение принял Это от меня. Скоро Белла Мари и все остальные девушки исчезнут.

Я делаю еще шаг вперед и кладу руки ему на плечи, надеясь, что он не заметит, как я нервничаю.

– Когда Беллы Мари не станет, кто о тебе позаботится?

Его глаза распахиваются от страха. Он в мучении мотает головой и роняет топор.

Я сдерживаюсь, чтобы не выругаться, когда тяжеленная штуковина с грохотом падает в паре сантиметров от моей ноги.

– Но мне ты можешь доверять, – говорю я. – За пределами этого острова у меня миллионы поклонников. Черт, некоторые мои видео набирают даже больше просмотров, чем олимпиада.

Он грызет ногти от нервов. Сейчас Виктор похож на ту маленькую испуганную мышь.

– Правда?

Я киваю.

– Правда. И я уже говорила, помнишь? У тебя тот самый вайб белого красавца-мужчины. Мы с тобой сможем сыграть на этом. По-крупному.

Он кусает губу и отворачивается. Смахнув пыль с прислоненной к стене лопаты, он смотрит на свое отражение.

– Ты правда так думаешь? Я могу быть как Скарсгард?

– Да! Конечно. Ну… почти как Скарсгард. Что-то в этом духе. Мы можем вместе поработать над твоим образом.

Я медленно подбираюсь к топору и хватаю его, пока Виктор занят самокопанием. С оружием в руках я чувствую себя куда увереннее. Но на всякий случай закрепляю успех еще парочкой одобрительных фраз.

– Я знаю, ты боишься. Но я знаю и другое: ты умнее, чем думаешь. Тебе нужно поверить в себя. Решай: отпустить меня сегодня или нет. Я тебе доверяю. Я буквально вручаю тебе свою жизнь.

Я почти наугад строю из себя «осознанного родителя», надеясь, что он поверит. Но на всякий случай сжимаю топор покрепче, потому что боюсь, что рукоять выскользнет из пальцев, как кусок мыла.

Он смотрит на меня через отражение в лопате.

– Ты обещаешь не говорить Белле Мари? – спрашивает он, наивно глядя на меня.

– Ни слова. Обещаю. Ты можешь мне доверять.

Он внимательно меня разглядывает. Я серьезно смотрю на него, высоко приподняв подбородок. Он вздыхает и закрывает глаза ладонями.

– Ох! Здесь так темно, я ничего не вижу. Если бы кто-то сейчас прошел мимо меня, я бы и не заметил!

59

Я поднимаю топор над головой и с силой опускаю его прямо на навесной замок. Он ломается без сопротивления и с тяжелым звоном падает на землю.

Внутри бунгало меня встречает резкий запах пота и мочи.

– Ай?

Стон.

– Айла!

Ее запястья привязаны к каркасу кровати, рот заклеен скотчем.

– Черт возьми…

Что они с ней сделали? Я срываю ленту.

– Ты в порядке?

Увидев топор, она вскрикивает и зажмуривается, будто я собираюсь ее убить. Я кладу топор на пол.

– Это я. Я пришла тебе помочь.

Она медленно открывает глаза, щурится.

– Х-Хлоя?

Я на мгновение замираю, сбитая с толку, когда она называет меня именем моей близняшки. Я совсем забыла: она не знает, что мой секрет раскрыт.

– Д-да.

Я освобождаю ее запястья, связанные, между прочим, шелковыми платками Hermès.

Да что это вообще за безумие творится?

– В-воды, – хрипит она.

Я бегу в ванную, наливаю стакан. Она жадно пьет.

Я вытираю ее потный лоб платком.

– Что с тобой произошло?

Она мотает головой, прижимая ладонь к груди, будто вот-вот расплачется. Мне отчаянно нужен ответ, но я даю ей время перевести дыхание. Я включаю лампу у кровати, и свет выхватывает в темноте ее изможденное лицо. Глаза красные, влажные, губы потрескались, кровоточат. Она вся в поту, пропитанная кожным салом и засохшей слюной. Ее обычно упругие кудри сбились в жуткие колтуны.

– Все произошло так быстро, – наконец говорит она хриплым голосом. – После того обеда я не хотела вас видеть, поэтому позвонила по стационарному телефону дочерям, поболтать. Когда разговор закончился, я немного остыла и даже подумала присоединиться к вам. Меня посетила глупая мысль, будто я все преувеличила. Н-но потом я увидела вас и…

Она качает головой.

– Это… было неправильно. Вы танцевали, пели, но чем ближе я подходила, тем сильнее чувствовала… что-то не так. Атмосфера была странной. Вы выглядели как обдолбанные зомби. И этот смех! Боже, вы хихикали, как будто были под кайфом, а персонал стоял и смотрел на вас как на зверей в зоопарке. Это было правда жутко.

Я провожу ладонью по лбу.

Так вот как это выглядело со стороны?

– Мне было не по себе, поэтому я ушла и спряталась в своей комнате.

Она смотрит на меня.

– А потом, спустя пару часов, я услышала, как ты кричишь.

– Я?

Она кивает.

– Я пошла проверить, как ты, но дверь была закрыта. Тогда я обошла дом сзади и заглянула через щели во французских дверях. И там я увидела, как все девушки окружили тебя на кровати. Ты кричала и плакала, а они что-то скандировали… вроде…

Она внезапно замолкает и с опаской смотрит в мою сторону.

У меня пересыхает во рту.

– Вроде чего?

Она качает головой.

– Это неважно. В общем, вдруг откуда ни возьмись на меня набрасываются двое мужчин, валят на землю. Я кричу, зову на помощь, но кто-то зажимает мне рот.

Значит, той ночью кричала Ай.

Внутри все сжимается от стыда. Пока Ай звала на помощь, я позволяла себя убаюкивать, тонула в этой приторной сладости. Я молча наблюдала, как ее унижали за обедом. Я наслаждалась тем, как нас сравнивали за ужином. И большинство было на моей стороне.

Что со мной не так?

– Дальше я помню только то, как меня притащили сюда, связали и заклеили рот. – Ее голос наполнен ядом. И я ее понимаю.

Я вспоминаю зарубки у изголовья своей кровати. Как давно это продолжается? Скольких еще так держали? И Белладонны… они ведь все замешаны в этих чудовищных играх. Не могу поверить, что я хотела стать одной из них, что на мгновение я действительно вошла в их круг. Не могу поверить, что мы прыгали и пели о том, какие мы все счастливые, в то время как Айлу держали в плену. Ни одна из Белладонн не чувствовала вины. Ни тени раскаяния. Ни капли сочувствия.

Что с ними не так?

И сколько еще это будет сходить им с рук, если кто-нибудь не положит этому конец?

Еще недавно я не была уверена, доведу ли до конца то, что мелькнуло у меня в голове. Мысль о том, чтобы принести в жертву семерых девушек, отвратительна, это выходит за все рамки. Но если я этого не сделаю, выйти из этой «семьи» чистой не получится. Даже если мне каким-то образом удастся выбраться с этого острова, пока Белладонны живы, они будут продолжать заниматься всей той психопатической сектантской чушью, будут творить все, что им в голову придет. Ситуация может ухудшиться: как только станет ясно, что я от них отступилась, что я больше не хочу быть частью «семьи», они придут за мной. Если Ай заточили за то, что она кричала и звала на помощь, что же они сделают с той, кто их предаст?

Я не могу сидеть сложа руки, надеясь, что все как-нибудь образуется. Если я не доведу дело до конца, этот кошмар выйдет за пределы маленького острова, а Белладонны никогда не понесут наказания. Я в этом уверена. Я помню, какой властью обладают Мельнибурги, и не удивлюсь, если кто-то в Верховном суде тоже пляшет под их дудку. Да что там, может, им подчиняется сам президент. Я не могу ждать, пока система восстановит справедливость, потому что на таких, как Мельнибурги, управы не найдется. В рамках закона, разумеется. Поэтому я должна сделать это сама. Пока у меня есть преимущество. Пока никто этого не ждет. Пока Это – существует Он или нет – на моей стороне.

Все должно закончиться здесь и сейчас.

– Прости меня, Ай. Прости, что я не пришла тебе на помощь. Думаю, меня накачали чем-то или пытались как-то управлять сознанием. Я вела себя не так, думала не так. Я пришла в себя, только когда они заставили меня съесть мышь…

Она морщится.

– Чего?

– Это долгая история. Но в итоге я очнулась.

Я рассказываю ей, что произошло с Анжелик и что я узнала об Это.

– Ты ведь ничего Ему не предлагала, правда? – спрашивает она.

Я игнорирую ее вопрос.

– Слушай, у нас нет времени. Я дала девчонкам кое-какие мармеладки, так что они какое-то время будут без сознания. Нужно действовать быстро. У тебя есть зажигалка?

Она, шатаясь, подходит к своему чемодану и достает зажигалку из переднего кармана. Золото поблескивает в лунном свете.

Я забираю ее у нее.

– Я знаю, тебе, наверное, жутко плохо и ты умираешь с голоду, но мне нужна твоя помощь. Эти девчонки…

Я сглатываю. А вдруг она решит, что я перегибаю?

Она резко встает.

– Скажи, что делать.

Слава богу.

60

Под покровом ночи мы пробираемся в деревянный сарай и перетаскиваем оттуда все бутылки с жидкостью для розжига, какие можем найти, в мое бунгало. Мы с Ай тихо ставим всю мебель с патио у французских дверей, чтобы никто не смог выбраться через задний выход.

– Так, – говорит Ай, отряхивая руки. – И что дальше?

Весь план я ей не раскрыла. Как-то неправильно втягивать ее, но дело не только в этом: у меня есть ощущение, что я должна сделать это одна. В том коротком видении ее не было. Ни как одной из Белладонн, ни как соучастницы поджога.

Я понимаю, что никаких четких правил для человеческих жертвоприношений не существует и что нет никакого специального справочника с указаниями, как правильно обменивать человеческие души на силу. Черт, я до сих пор не уверена, верю ли вообще в этого Это. Но если уж мне предстоит убивать, то лучше организовать все как следует. У меня нет ни времени, ни права осторожничать и действовать постепенно. Мне нужно сразу погрузиться на самое дно и верить, что я выплыву.

Я не могу рисковать. Любая лишняя переменная может все разрушить.

И потом, если удастся вытащить Айлу из этого кошмара, уже будет неплохо. Она выживет и не станет соучастницей преступления.

– Тебе не стоит этого делать, – говорю я.

Она хмурится.

– В смысле? Мы же просто собираемся разжечь костер, дать сигнал, чтобы позвать на помощь?

– Эм…

Я перевожу взгляд с канистр с жидкостью для розжига на бунгало.

– Насчет этого… огня…

Она следит за моим взглядом. Ее глаза расширяются, и она прижимает ладонь ко лбу. Когда пелена ярости и адреналина больше не застилает взор, Ай наконец осознает, что именно я собираюсь сделать.

– Черт, – шепчет она. – Черт, черт, черт. Господи… Ты ведь не собираешься всерьез им… навредить, да?

– Не паникуй.

– Как же мне не паниковать?! – она срывается на крик. – Ты хочешь их сжечь…

– Тс-с! Ты их разбудишь. Мы, то есть я… я должна это остановить. Слушай, у тебя семья, дети. Ты не обязана участвовать в том, что будет дальше. Я возьму всю вину на себя.

– Но…

– Это меньшее, что я могу сделать после того, как бросила тебя тогда.

Она пытается возразить, но я качаю головой.

– Со мной все будет в порядке. Беги к главному дому и спрячься где-нибудь поблизости, пока не увидишь пламя. Персонал обязательно заметит и выбежит тушить пожар. Вот тогда и заходи внутрь. Ты помнишь, где там стационарный телефон?

Она кивает.

– Позвони в спасательные службы. Скажи, что острову, куда вчера отправляли вертолет CG-484, нужна дополнительная помощь: там начался пожар. И, как только убедишься, что помощь выслали, спрячься и жди их прилета.

– Боже мой…

Она начинает ходить туда-сюда, потом, тяжело дыша, опускается на корточки.

– Невероятно… это все происходит на самом деле. Какая… это же настоящее безумие! Мы не можем этого сделать.

– Хватит! Все в топку.

Я наклоняюсь и сжимаю ее плечи.

– Я знаю, тебе страшно, но покончить с этим можно только так. Ты же не думаешь, что они тебя отпустят? После всего, что случилось? Даже если мы каким-то чудом выберемся с этого острова, думаешь, эти девушки позволят нам спокойно вернуться к нормальной жизни? Вспомни, кто они и какой обладают властью. Их слово против нашего. Как думаешь, на чьей стороне будет это прогнившее общество?

Ее глаза отчаянно сверкают.

– Должен быть другой выход. Какой-то способ выбраться отсюда и остаться живыми-здоровыми.

Я понимаю ее страх, но всем своим существом чувствую: другого пути нет.

– Не могу объяснить тебе всех деталей, но я уверена, что иначе нельзя. Не спорь.

Я говорю это твердо, глядя на нее широко раскрытыми глазами. Я правда так считаю.

Она зажмуривается и стонет, сжимая волосы в кулак.

– Это просто чертовски неправильно!

– Я знаю. Но другого выхода нет. А теперь иди, пока никто не заметил, что ты смылась из бунгало.

Она встает с тяжелым вздохом.

– Господи… Это худший отпуск в моей жизни.

Ай медленно идет вперед. Сделав несколько шагов, останавливается и оглядывается через плечо.

– Удачи.

– И тебе.

Я смотрю ей вслед – Айла бежит к главному дому.

Я поворачиваюсь к входу в бунгало, держа в руках две бутылки с жидкостью для розжига, и судорожно втягиваю воздух.

Я сильная.

Я смелая.

Я буду бороться до конца.

Со мной все будет в порядке.

Я толкаю дверь и вхожу внутрь.

61

Оставив топор у двери, я крадусь в комнату. Девушки крепко спят, бормоча нежные глупости и тяжело дыша. Пробираясь мимо них, я наваливаюсь на французские двери, проверяя, надежно ли мебель с патио перекрывает задний выход. Петли не сдвигаются ни на миллиметр. Я выпрямляюсь и опять нервно вздыхаю.

Назад пути нет.

Я быстро обхожу комнату, поливая пол жидкостью для розжига. Руки так потеют от страха, что я дважды едва не роняю бутылки. Я обливаю все: стены, диваны, дорогой ковер, жалюзи, шкаф, щели между ящиками комода. Сама себе не верю. Я буквально собираюсь убить семерых человек. Какого черта? И все же не останавливаюсь, а пытаюсь представить, что будет дальше – как я поступлю, когда все вспыхнет, как вернусь во внешний мир и какое оправдание подыщу своим действиям.

Когда я заканчиваю, комнату наполняет резкий, одуряющий запах бутана. Моя одежда вся влажная от пота и жидкости для розжига. В кармане лежит зажигалка. Не трогаю я только кровать: боюсь, что, если подойду слишком близко, одна из спящих дьяволиц проснется и набросится на меня.

Опустошив последнюю бутылку, я крадусь к шкафу. Когда я его открываю, внутри загорается автоматический свет, выхватывая мое лицо в темноте. Я снимаю с ручной клади замок, чтобы повесить его на дверь и запереть Белладонн внутри.

Шуршат простыни. Кто-то тихо стонет. Одна из девушек шевелится.

Я замираю с колотящимся сердцем. Перепуганная до безумия. Я будто загнанная в угол мышь в ожидании злого страшного волка.

– Фу, – мычит спросонья Белла Мари. – Что за странный запах?

Я бросаю взгляд на дверь. Начать прямо сейчас? Разжечь пламя и бежать?

Но Белла Мари уже проснулась. Что, если она успеет разбудить остальных до того, как пламя разойдется? Если семеро девушек вместе навалятся на двери, жалкий чемоданный замок не выдержит. Мне нужно, чтобы, когда все начнется, они спали, почти все. А проснувшись, почувствовали, что легкие уже наполнены дымом, трахея забита угарным газом, под ногами ревет огонь. Выхода нет и не будет.

Я слышу, как Белла Мари сползает с кровати.

– Джули?

Черт. Она заметила, что меня нет.

Однако в ее голосе звучит беспокойство, почти материнская тревога. Она еще не понимает, что происходит.

Вопреки здравому смыслу, я возвращаюсь в комнату.

– Привет, – шепчу я, надеясь, что темнота скроет мое паническое состояние и пот на висках.

– Дорогая, ты чувствуешь, чем пахнет? – спрашивает она, протирая глаза.

Я делаю глубокий вдох, отвратительная вонь бьет в нос, перед глазами вспыхивают звезды.

– Нет! Ничем не пахнет. Пойдем спать.

Она не двигается. Смотрит на меня в упор. Ее синие глаза будто светятся в темноте.

– Почему ты крадешься, Джули?

Я сглатываю.

– Ничего особенного. Просто… решила размять ноги. Мне… приснился кошмар.

– Кошмар?

– Да. Очень страшный. «Отмены» и все такое. А ты почему не спишь?

После мармеладок SLEEPY BEARS она должна была отключиться до утра.

В темноте сверкают ее белые зубы.

– Дорогая, я только сделала вид, что приняла этих мишек ради твоего спокойствия. А когда ты отвернулась, я их выплюнула. Ты же знаешь, я категорически против медпрома. Прости, если разочаровала тебя.

Она делает шаг ко мне. Резко останавливается. Смотрит вниз. Она наступила в лужу жидкости для розжига.

Черт.

По лицу Беллы Мари пробегает тень: брови поднимаются, губы сжимаются. Она поднимает ногу, проводит изящным пальцем по своду стопы и нюхает. Выпрямившись, она смотрит на меня совсем иначе, с изумлением, и медленно приближается. В свете ламп из шкафа на миг видны ее заострившиеся черты лица.

– Джули, что ты делала с жидкостью для розжига?

– Ничего.

Я отступаю, вспоминая о топоре у двери. Хочется броситься к нему, но я боюсь: стоит мне дернуться, и она накинется на меня, придушит своими костлявыми руками, прежде чем я успею дотянуться до оружия.

Я сглатываю и медленно переступаю, направляясь к спасительной двери. Мышцы застыли, кости скрипят, но я все же крадусь к выходу, не отводя взгляда от синих глаз Беллы Мари.

– Не лги.

Ее глаза раскрыты неестественно широко. Как у Чеширского кота. Она подходит так близко, что меня мутит от страха. Сквозь запах бутана я каким-то образом чувствую медовый аромат ее кожи.

– Мы же семья, помнишь? В семье друг другу не лгут.

– А еще в семье не привязывают к кроватям, правда?

Она замирает. Мимолетно улыбнувшись, склоняет голову набок.

– Ты нашла Айлу?

Как страшно звучит ее голос: так беззаботно, почти игриво. Так говорят, когда хвалят ребенка, решившего простую задачу.

– Пойми: все, что мы делаем, – ради семьи. Из любви к близким. Через несколько дней Айла придет в себя. Так происходит со всеми.

– Это бесчеловечно.

– Бесчеловечно? Это я бесчеловечна? А ты украла жизнь своей сестры.

Я вздрагиваю. Разве не она хвалила меня за смелость?

– Неужели ты не видишь, что я для вас делаю? Я возвышаю вас. Принимаю в семью. Я щедра. Я добра. Я красива. Я отношусь ко всем с любовью. Обычно все проходит лучше. Мы вводим новых членов по одному, чтобы не перегружать. Но из-за твитов моей дорогой кузины и из-за тебя нам пришлось импровизировать.

Она раскрывает руки для объятия.

– Еще не поздно. Все совершают ошибки. Если ты раскаешься, мы примем тебя обратно.

Еще вчера ее жест обманул бы меня.

А теперь от одной мысли о том, чтобы обнять ее, кровь стынет в жилах, я делаю шаг назад.

– Пошла ты, – выплевываю я.

Теперь Белла Мари стоит на свету, и ее кожа кажется болезненно желтой. Она опускает руки и вздыхает.

– Надо было догадаться, что с близняшкой Хлои будут проблемы.

Она прижимает пальцы к вискам.

– После всего, что я сделала, чтобы о ней позаботиться.

У меня стучат зубы от ярости.

– Позаботиться?

Она склоняет голову набок и тихо, почти ласково ахает.

– Дорогая, ты что, совсем плохо соображаешь? Хлоя не могла умереть так банально, от передозировки.

– Т-ты, – слова застревают у меня в горле, – ты ее убила.

– Ну зачем так грубо? «Убила» звучит слишком драматично. Я просто мягко ввела ее в вечный сон, подмешав в воду препараты, которые плохо сочетались с ее антидепрессантами.

От этих слов, сказанных так легко и просто, у меня перехватывает дыхание. Неужели она уже делала нечто подобное и раньше?

– Девочки знают, что ты сделала?

– Все, кроме Анжелик. Она еще новенькая, только недавно исполнила свое обещание, так что не посвящена во все детали.

Хорошо, что Анжелик не знает. Может, той ночью, у костра, она говорила искренне. Но поверить, что остальные притворялись, я не могу. Похоже, не одна я носила маску.

– И вообще, – продолжает Белла Мари, – думаю, твою сестру мучила совесть за то, что забрал Это. Она взбунтовалась как раз после аварии, в которой пострадали ее приемные родители. Жаль, конечно. И все же, думаю, тебе будет приятно узнать, что до самого конца твоя сестра оставалась очень милой девушкой. Ну, если не считать короткого периода, когда она нам угрожала. Глупышка думала, что сможет нас разоблачить, обратившись к журналистам.

– Джессика Питерс, – шепчу я себе под нос. Так вот какую историю хотела рассказать ей Хлоя…

– The New Yorker уже давно на нашей стороне. Все решилось просто: «перехват и зачистка».

Она морщится.

– Мне совсем не нравится, как это звучит. «Перехват и зачистка». «Убийство». Какое уродливое слово. Надо бы придумать что-то получше.

– Ты убила Хлою!

– Я же сказала – не произноси это слово! Она пошла против меня, против семьи, поставив нас под удар, и знала, чем для нее это закончится. Прежде чем кто-то начнет говорить, следует лишить его голоса. Это один из наших семейных принципов, о котором ты узнала бы завтра утром, если бы была паинькой.

Она вздыхает.

– Хотя, признаю, я сама виновата, что не проследила, что не довела дело до самого конца. Я почувствовала, как ее пульс замедляется, и решила, что все кончено. Мне никогда не нравился лик Смерти. Госпожа слишком… жестока. К тому же у меня вечером была фотосессия для Vogue. А если Анна Винтур говорит прийти к шести, ты должна быть пунктуальной.

Меня качает. Как она может говорить об этом так спокойно? Словно убийство и Vogue – это естественное сочетание, как сироп и блинчики.

– Конечно, я не учла один фактор. – Она выразительно смотрит на меня. – Но решила, что ты – подарок от Это, особенно если вспомнить твое прошлое. Одиночество, чувство вины, потребность в принятии и поддержке. Таков твой портрет.

Топор уже совсем рядом, я будто чувствую его притяжение кончиками пальцев. Рядом с оружием мне даже легче говорить.

– Что? То есть ты решила, что я сразу примкну к вашему извращенному культу? Поверю в вашего фальшивого бога?

Белла Мари ахает, прижимая ладонь ко рту. Стены бунгало стонут на ветру, деревянные панели скрипят.

– Фальшивого? – Она медленно качает головой. – Как можно быть такой тупой идиоткой? Ты разве не видишь чудеса, которые происходят с нами? Посмотри на нас, на наше влияние. Вспомни костер и твою тетю. Ты же чувствуешь, как все изменилось, правда?

Признавать неприятно, но да, я что-то чувствую. Однако должно быть другое – нормальное – объяснение всему происходящему.

– Эти девушки красивы и талантливы. Разве удивительно, что у них появляются поклонники? Что, находясь рядом с тобой, имея доступ к твоим связям и богатству, они усиливают свое влияние? Можно найти тысячи рациональных объяснений. Не каждый инфлюенсер записывается в секту.

– Вспомни об Анжелик, – говорит она, подходя совсем близко. – Ты ее видела. Видела, как Это забрал ее ребенка.

От ее дыхания тянет едкой кислотой.

– Она всю поездку пила, принимала какие-то странные наркотики, которые ты ей давала. Кстати, это выглядит довольно лицемерно, учитывая твою борьбу с медпромом…

– Ты не понимаешь! Надо мыслить шире, видеть общую картину.

– Она съела чертову мышь! И даже если дело не в этих ваших извращенных ритуалах, выкидыши происходят постоянно. Это могло быть просто ужасным совпадением. И, конечно, после такого душераздирающего видео у нее прибавилось подписчиков. Люди обожают трагические истории!

– А что тогда со мной?! – Теперь она кричит – отчаянно, некрасиво. – Что со мной?!

– У многих проблемы с фертильностью, но далеко не каждый жертвует свою утробу дьяволу!

Мои пальцы касаются деревянной рукояти.

Белла Мари дрожит.

– Это не дьявол!

– Ладно! Не каждый жертвует свою утробу Это!

Она оскаливается, лицо искажается яростью.

– Не. У. Таких. Как. Я!

Белла Мари бросается на меня. Я машинально хватаю топор и вслепую замахиваюсь в тот самый момент, когда ее пальцы смыкаются у меня на горле, давят, не давая дышать. Лезвие врезается во что-то плотное. Теплая жидкость брызжет мне на щеку, попадает в глаз, жжет. Хватка Беллы Мари слабеет, пальцы на моей шее разжимаются. Я, рванув, выдергиваю топор, почти ничего не видя.

В воздухе пахнет железом.

На языке чувствуется металлический привкус.

Я стираю с глаз вязкую жижу, слыша, как колотится сердце. «Кровь», – понимаю я, глядя на свои алые пальцы. Что-то красное струится по плечам Беллы Мари, по острым ключицам, льется на пол из огромной горизонтальной раны на ее шее. В панике я ударила недостаточно сильно: топор не прошел насквозь.

На мгновение мир замедляется. В мыслях пустота. Слышно наше дыхание – тяжелое, прерывистое. У меня дрожат колени, ноги подкашиваются от увиденного. Белла Мари покачивается, шатается из стороны в сторону от шока, прижимая ладонь к шее, сквозь пальцы хлещет густая багровая кровь. Ее глаза встречаются с моими – зрачки расширены, как у загнанного зверя. Она открывает рот, чтобы закричать. Но, прежде чем с ее губ срывается хоть звук, я снова замахиваюсь и бью, бью в шею женщины, которая убила мою сестру. Мягкая кожа, напряженные мышцы, позвонки… Окровавленный топор проходит насквозь, и кровь брызжет на стену. Тело с глухим ударом падает на пол, сотрясая стены бунгало.

Что-то касается кончиков пальцев моих ног, и я с огромным трудом перевожу дыхание. Мгновение спустя я смотрю вниз. Светлые волосы. Голубые глаза. Бледная кожа. Ее голова. Рот Беллы Мари застывает в беззвучном крике, лицо сковано ужасом, а пустые голубые глаза, лишенные души, смотрят в потолок.

У меня вскипает кровь. Сердце бьется так быстро, что я не могу ни двигаться, ни думать. Не могу оторвать взгляда от Беллы Мари. Топор выскальзывает из пальцев. Лезвие с резким стуком бьется о плитку, и в голове у меня что-то щелкает. Мысли начинают бешено вращаться.

Белла Мари.

Это сделала я. Я убила ее. Я – убийца.

Я вся мокрая от пота, голова кружится от бутана, забившегося в нос. Руки и ноги ватные, меня тошнит, но надо действовать. Назад пути нет. Не теперь, когда мои руки в крови Беллы Мари. Я должна довести дело до конца. Сейчас же.

На чистом адреналине я, спотыкаясь, перешагиваю через тело, шлепая по теплой липкой крови, и проверяю кровать.

Остальные Белладонны спят. Но их тела вздрагивают, силясь сбросить сон.

Собрав остатки силы воли, я одной рукой нащупываю в кармане зажигалку, другой – замок, и, пошатываясь, иду к двери, стараясь не смотреть на отрубленную голову Беллы Мари. У двери я щелкаю золотой зажигалкой Айлы – холод металла отрезвляет – и провожу большим пальцем по зубчатому колесику.

Появляется тонкое синевато-оранжевое пламя. Я бросаю зажигалку на дорожку из жидкости для розжига, которую пролила раньше. Огонь тут же вспыхивает, в одно мгновение охватывая тело Беллы Мари. Ужасающее зрелище. Я отступаю, захлопываю дверь, запираю ее. Из щелей у дверных петель уже валит дым.

Заперев дверь на замок, я обессиленно падаю на землю. И так, прямо на четвереньках, отползаю от горящего бунгало. Платье пропитано кровью Беллы Мари, за мной тянется багровый след. Соломенная крыша вспыхивает, как сухая щепа. Черные струйки дыма поднимаются в ночное небо, подсвеченные пламенем. Окно кажется пылающим порталом в ад. Мне кажется, я слышу крик, нет, животный рев. Удары. Удары. Удары. Может быть, это человек. Может, рушатся балки. А может, все это мне только кажется. Крыша проваливается, выпуская огромный клуб дыма. Огонь трещит, пляшет, как живое существо… Это костер для богов. По воздуху разносятся удушливые миазмы от принесенной жертвы. Жар жжет кончики пальцев на ногах, но я не двигаюсь. Я смотрю, как все бунгало пожирает ревущее золотисто-оранжевое пламя. К домику со всех сторон сбегается персонал. Слуги беспомощно пытаются залить огонь ведрами воды, но вскоре замирают на месте и только наблюдают за этим жутким зрелищем. Их бледные лица перепачканы в саже.

Дым застилает мне зрение. Из горла вырывается крик. Или смех? Визг? Я уже ничего не понимаю.

Глядя на прекрасное ревущее создание, которое я породила, на чудовище, с легкостью поглотившее семь жизней, я молюсь.

Молюсь, чтобы Это был настоящим. Мне нужно верить, что все было не зря.

А потом наступает тьма.

63

Две недели спустя

– Смотрите прямо в камеру.

Щелчок. Вспышка бьет в глаз, и я щурюсь. Когда вдыхаю, в груди щемит. Врачи сказали: если учесть, как я надышалась дымом, мне, вообще-то, повезло остаться в живых. Хотя их представление о везении немного отличается от моего.

После двух недель в отделении интенсивной терапии в больнице на Сен-Мартене меня заставили надеть нестерпимо яркий оранжевый комбинезон, который ужасно смотрится с моим загаром, и отправили куда-то на самолете, чтобы посадить в тюрьму за мои предполагаемые преступления. Как мне объяснили, поскольку остров Мельнибургов находится в международных водах, я подпадаю под законы моей страны и страны проживания моих жертв – США. А всему свету известно, что в великих Соединенных Штатах Америки обожают оружие, белоголовых орланов и свободу, а еще на территории этого замечательного государства великолепные ультрасовременные учреждения строгого режима, в которых ни с кем не происходит ничего бесчеловечного или неприятного ни-ког-да!

Так что нет. Особого везения я тут не вижу.

– Повернитесь влево.

Металлические наручники звякают, когда я поворачиваюсь к серой кирпичной стене. Я вдруг ловлю себя на том, что втягиваю щеки и делаю «мьюинг», то есть прижимаю язык к небу, хотя это не селфи, а тюремное фото. Но, если вдруг оно утечет в сеть, уж лучше выглядеть на нем прилично.

Снова вспышка.

– Теперь повернитесь вправо.

Щелчок. Свет.

– Все, Джули, можете пройти дальше.

Я вздрагиваю от звучания моего настоящего имени. Джули.

Ясно. Все знают, что я украла личность своей близняшки и что на самом деле я Джули Чан. И ни за что не угадаете, кто меня разоблачил.

Ай.

Да, та самая Ай.

Айла, мать ее, Харрис.

После того как я вытащила ее из лап этих психопаток и не дала ей стать убийцей – или жертвой убийц, – она сдала меня, пока я была без сознания. Она заявила, что слышала, как девушки называли меня Джули во время какого-то ритуала, и властям не потребовалось много времени, чтобы сложить два и два.

В глубине души мне хочется злиться на ее предательство. Но после всего, что я пережила, мои руки по локоть в крови, у меня не осталось сил для таких сильных чувств, как злость.

И все же иногда я думаю, что было бы, если бы я просто оставила Ай в том бунгало.

Меня проводят в комнату в глубине здания, где меня уже ждет назначенный судом адвокат. На нем унылый клетчатый пиджак на два размера больше, линия роста волос напоминает золотые арки «Макдоналдса», и он постоянно откашливается, прикрывая рот кулаком. Перед ним лежит стопка желтых папок. В комнате пахнет кофе из автомата.

Он встает и протягивает мне руку.

– Я Дэвид, ваш назначенный государством адвокат.

Голос у него писклявый, мышиный, и каждое утверждение звучит как вопрос.

Я сажусь напротив, скрестив руки.

Он неловко опускает руку и тоже садится.

– Итак, эм… давайте быстренько пройдемся по всем обвинениям?

Он подтягивает к себе стопку папок и открывает верхнюю.

– Здесь указано… подмена личности, препятствование правосудию, кража, поджог, восемь эпизодов убийства первой степени…

– Секундочку.

Расцепив руки, я наклоняюсь вперед. Белла Мари, Келли, София, Лили, Ана, Майя, Эммелин. Семь девушек. Семь смертей.

– Восемь? У вас неверные данные.

Он бросает взгляд на свои бумаги. Указывает на строку.

– Здесь прямо сказано: восемь эпизодов.

– Не может быть. Я… я только… в том пожаре погибло только семь человек.

– Ну, я думаю, эм… – Он суетливо перебирает стопку бумаг, вытаскивает другую папку, и, раскрывая ее, случайно задевает стакан с кофе. Черная пластиковая крышка слетает, мутная коричневая жидкость разливается по полу. – О боже, нет! – Он наклоняется, пытаясь вытереть пролитое, и лишь потом понимает, что ему нечем это сделать. – Эм. Пойду позову кого-нибудь, чтобы это убрали. – Он выходит из комнаты.

Я закрываю глаза и устало выдыхаю, молясь, чтобы мне не пришлось слишком долго его терпеть, пока Фиона не найдет замену.

Обращаться к полицейским с просьбой предоставить мне положенный по закону телефонный звонок было крайне унизительно. В тот день меня накрыло волной мучительной боли от того, что у меня никого нет. Я страшилась, что Фиона не захочет продолжать со мной работать, учитывая, что история о резне на острове уже разлетелась по новостям. Но, к моему удивлению, девушка ответила, даже проявила энтузиазм. Как оказалось, она фанатка тру-крайма. Моя ассистентка согласилась остаться со мной при условии, что сможет рассказывать всем, что работает на Джули Чан. Ассистентов у инфлюенсеров и звезд первой величины можно найти на каждом шагу, а вот ассистентка у предполагаемой серийной убийцы – одна-единственная. Репутация в обществе сегодня решает многое.

Я смотрю в камеру наблюдения в углу пустой комнаты. Она смотрит на меня в ответ черным глазом.

Я сижу одна мучительно долго, и без часов не понять, сколько прошло времени. Пять минут. Тридцать. Кто знает? Нервничая и не находя себе места, я вытаскиваю бумаги из папки и читаю все заметки, которые нацарапал Дэвид.

Подробности моих преступлений, события до пожара, а затем список семи жертв, останки которых были найдены на пепелище. Но в самом низу страницы написано: «Обвиняемая привлекается за умышленное убийство первой степени своей сестры-близнеца Хлои Ван Хейзен».

Я перечитываю эту строку снова и снова, но пазл так и не складывается.

«Умышленное убийство первой степени своей сестры-близнеца Хлои Ван Хейзен».

Что за хрень?

От этого обвинения во мне закипает кровь. Меня трясет, металлические наручники звенят, как рождественские колокольчики. В больнице я собиралась признать вину. Мне все равно не удалось бы отвертеться от убийства Белладонн. Я была буквально залита кровью Беллы Мари. Но убийство Хлои? Нет! Какого черта? Я не убивала свою сестру!

Это было совпадение, ужасное совпадение.

Нужно все расставить по местам. Я не убивала Хлою Ван Хейзен.

Когда дверь наконец распахивается, я резко поворачиваюсь к входу, готовая в отчаянии выкрикнуть правду Дэвиду в лицо.

Но в дверях появляется вовсе не жалкий государственный защитник. Входит высокая женщина в идеально сидящем темно-синем брючном костюме. Рыжие волосы собраны в тугой безупречный пучок. Она переступает через лужу кофе, ее каблуки громко цокают по полу, и она с глухим стуком ставит на металлический стол тяжелый кожаный портфель.

Даже не представившись, она выдвигает стул, садится напротив меня и смотрит мне прямо в глаза.

– Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

64

Шеннон – юрист без сантиментов, она не боится испачкать руки в грязи ради победы. А она всегда выигрывает дела. Фиона узнала о ней по сарафанному радио от других ассистентов: три года назад Шеннон вела дело, где финансиста обвиняли (и на самом деле справедливо) в убийстве собственной жены. Все улики указывали на мужа – он застал жену с любовником, – но Шеннон сумела сотворить чудо на перекрестном допросе, заставив свидетелей противоречить представленным в суде доказательствам. Она добилась переквалификации обвинения с умышленного убийства первой степени на непредумышленное убийство, и ее клиент отделался тремя годами общественных работ, хотя изначально ему грозило от пятнадцати лет до пожизненного.

У Шеннон заоблачные расценки, но она уже доказала, чего стоит. После того как я подписала доверенность, дающую ей право представлять мои интересы, она каким-то образом добилась моего условного освобождения под удивительно небольшой залог. Мне позволено сидеть в моей – то есть Хлои – квартире без оранжевого комбинезона, что на самом деле чудо, учитывая, что меня обвиняют в убийстве восьми обожаемых всеми женщин.

Теперь я под домашним арестом, вокруг суетятся юристы и помощники, а на щиколотке весело мигает черный GPS-браслет.

Мой взгляд ползет к тумбочке, где я спрятала телефон. Я не прикасалась к нему уже месяц. Да. Целый месяц. Четыре недели. Тридцать дней, то есть уже тридцать один день. Я избегаю его из страха. Уверена, в сети меня разорвут на части. Мне не нужны дополнительные удары по и без того хрупкой психике.

Некоторое время вдали от интернета даже принесло некоторую пользу. Мысли стали течь медленнее, я научилась лучше прислушиваться к своему телу и меньше отвлекаться. Мои нейронные связи будто бы и правда понемногу восстанавливаются. И все же… тонкий металлический корпус телефона по-прежнему меня манит. Я тоскую по его тяжести в ладони, по связи с миром, которую он дает. По любви. По сообществу в сети. Всего-то и нужно, что взять и разок провести пальцем по экрану. Что в этом может быть такого страшного?

– Джули?

Я поворачиваюсь к Шеннон.

– Извини, задумалась.

Она сидит напротив меня с планшетом в руках.

– Сосредоточься, это очень важно. Нельзя, чтобы в суде у тебя вот так блуждали мысли. Присяжные подумают, что ты что-то скрываешь.

– Да. Извини.

Шеннон натаскивает меня по моей версии событий к предстоящему суду. Это оказалось не так уж трудно. Мои заявления о промывке мозгов и сектантской деятельности Беллы Мари подтвердились после того, как власти перевернули остров вверх дном и обнаружили там килограммы токсичных растений, влияющих на психику, и целую армию загипнотизированных рабов с жемчужно-белыми улыбками.

Два человека даже согласились свидетельствовать в мою защиту: мать Беллы Мари, которая утверждает, что ее пять лет держали на острове в плену, и Ай, которая подкрепляет мои показания о том, что культ действительно существовал, что ее два дня удерживали как заложницу и что нашим жизням действительно угрожала опасность. Анжелик тоже допрашивали. Она до сих пор отвечает максимально сдержанно, ссылаясь на пятую поправку. Шеннон говорит, что, учитывая все эти обстоятельства, вполне реально представить убийства Белладонн как необходимую самооборону.

Я всего лишь пыталась найти выход из опасной ситуации. Мне пришлось убивать, чтобы выжить.

«Правдивое» изложение событий размывается, когда речь заходит об Это. Признайся я, что пообещала Белладонн Это, выяснится, что в совершенных убийствах был умысел, и тем самым любая линия защиты о самообороне потерпит крах. Что касается Это, то, с точки зрения закона, мне можно пожимать плечами и говорить, что мне ничего об этом неизвестно. К счастью, никого, кто может подтвердить, что поджог был продиктован вовсе не самообороной, а злым умыслом, в живых не осталось.

Ну, если не считать Виктора. Но, насколько я слышала, после того как его доставили в Штаты на допрос, он держал свой рот на замке.

Сложнее всего вопрос с моей сестрой-близнецом.

Хотя Белла Мари призналась в убийстве Хлои, раз она мертва, это все лишь показания с чужих слов. И, мягко говоря, тот факт, что я случайно оказалась в квартире Хлои, наткнулась на ее тело, солгала полиции, назвавшись сестрой, а потом без всяких угрызений совести несколько месяцев жила под ее именем после ее смерти, играет совсем не в мою пользу. Мои поступки выглядят не лучшим образом. У стороннего наблюдателя есть вполне разумные основания утверждать, что я спланировала смерть Хлои, чтобы украсть ее личность.

– Хорошо, – говорит Шеннон. – Давай еще раз пройдемся по тому, что произошло, шаг за шагом.

– Я шла домой после смены в «Суперфудс», когда мне позвонила Хлоя.

– Что именно было сказано во время звонка?

Хотя доказательство самого звонка есть, записи нет. Суд может опираться только на мои слова.

– Похоже, ей было трудно дышать. И она все извинялась передо мной за что-то. Говорила, что это была ошибка. А потом, на последнем издыхании, – я прерываюсь, стараясь звучать убедительно, – она сказала что-то о том, что в этом виновата Белла Мари, – эта небольшая ложь – мой золотой билет на свободу. Да, это могут исключить из материалов дела как «показания с чужих слов», но, однажды услышав это, присяжные вряд ли смогут легко выбросить мои слова из головы.

– Правда ли, что на той неделе, когда Хлою нашли мертвой, у тебя было два выходных?

– Да.

– Прибывший парамедик отметил, что мисс Ван Хейзен была мертва уже несколько дней, но, поскольку вскрытие не проводилось, точный момент смерти остается неизвестным. Записи с камер наблюдения в здании тоже не дают ясности, потому что тебя и твою сестру невозможно отличить друг от друга. Возможно ли, что в свои выходные ты поехала в Нью-Йорк и убила сестру?

– Что? – выкрикиваю я. – Нет!

– Успокойся. Не повышай голос. Это лишь то, что может предположить обвинение.

В груди у меня щемит, и я с трудом подавляю желание закашляться. Тема видеонаблюдения выбивает меня из равновесия. Я не могу отрицать, что была в Нью-Йорке, потому что каждый раз, когда Хлою фиксировали камеры, ее могли принять за меня. Вот уж ирония. Лицо, которое дало мне доступ в мир элиты, может меня и погубить.

Беллу Мари ни разу не засняли возле здания: по чистой случайности камеры у заднего пожарного выхода «вышли из строя» именно в момент происшествия. Могу поспорить, это дело рук Беллы Мари.

– Нет, – говорю я, смирившись.

– Правда ли, что ты настояла на кремации тела Хлои?

– Да.

– Ты сделала это, зная, что тогда точное время смерти так и останется неустановленным?

– Если бы знала все, я бы никогда так не поступила.

Шеннон долго и настойчиво расспрашивает меня о событиях, о том, могла ли я заставить кого-то позвонить мне с телефона Хлои, почему не настояла на вскрытии и так далее. Это изматывает и бесит.

– После того как ты обнаружила тело своей сестры, – продолжает она, – почему ты решила присвоить ее личность?

Это вторая часть плана.

– Когда я нашла ее мертвой, я воспользовалась ее личностью только потому, что мне нужно было докопаться до правды о ее смерти. После ее последнего звонка, где она упомянула Беллу Мари, я почувствовала, что что-то не так. Я знала, что Белла Мари приложила руку к этому. Когда приехала полиция, я солгала о том, кто я есть, потому что хотела лично отомстить за сестру. Такую, как Белла Мари, никогда бы не привлекли к ответственности обычными средствами. Да, это жестоко, но действовала я во имя справедливости. Я не убийца. Я искала правду. Я добивалась наказания для убийцы моего близкого человека, хоть и по-своему.

– Эм… ладно, это мы еще доработаем и немного упростим. Сейчас звучит так, будто ты рассказываешь выдуманную историю, а не говоришь правду, но начало хорошее.

– Это и есть правда. – Я не рассказывала Шеннон ничего, кроме этой версии произошедшего. Мне нужно, чтобы она была на моей стороне.

– Я не говорю, что это не так. Просто мы это доработаем, хорошо?

В ее тоне слышится сомнение, и это неприятно. Я начинаю постукивать ногой, и в груди нарастает потребность в одобрении вместе с тенью сожаления. Что, если бы я не убила Белладонн? Что, если бы просто закрыла глаза и позволила себе плыть по течению?

– Ты говоришь, что сменила личность ради поиска правды. Но есть доказательства, что ты довольно свободно и даже счастливо жила как Хлоя. Если ты искала справедливости, зачем продолжала заключать рекламные контракты и делать спонсорский контент?

А вот и оно… Единственный раз в жизни, когда от тети есть какая-то польза.

– Меня шантажировала родная тетя, угрожая раскрыть мою настоящую личность. Мне нужно было ей платить, поэтому я брала рекламные контракты, чтобы иметь возможность продолжить свое расследование.

Несмотря на странный ритуал с огнем, тетя, к сожалению, жива. Хотя, учитывая ее нынешнее положение, она, возможно, сама желает себе смерти. После того как выяснилось, кто я на самом деле, я сообщила полиции, что у тети есть важная аудиозапись, доказывающая, что я не убивала Хлою. Поскольку на этой записи были и доказательства ее собственного преступления – вымогательства, тетя отказалась ее отдавать, и в результате был выдан ордер на обыск ее дома. Помимо записи, власти обнаружили следы других мелких преступлений, и теперь она находится под следствием за вымогательство, пособничество и целый ряд других нарушений. Она со мной не связывалась – говорит, что боится. Боится! Меня! Представляете?

Но благодаря ей я могу оправдать свои действия в период, когда я была инфлюенсером.

– У нас есть переписка, подтверждающая, что…

Стучат два раза. Помощник адвоката открывает дверь квартиры, и в комнату входит Фиона вместе с каким-то мужчиной. В руке у него молоток. Он смотрит в пол, козырек черной бейсболки скрывает почти все лицо, оставляя видимой лишь резкую линию челюсти.

– Кто это? – Шеннон тут же поднимается, чтобы его выпроводить. – Никаких посетителей без предварительной договоренности.

– Я зашел просто починить интернет. – Он бросает взгляд на Фиону, и на его лице появляется натянутая, слишком знакомая улыбка.

Внутри что-то обрывается. Я узнаю эту улыбку где угодно, это выражение, отчаянно жаждущее одобрения.

Виктор.

65

– Ему нужно уйти, – говорит Шеннон, расхаживая по гостиной. Мы уже распустили всю остальную команду.

Я бросаю взгляд на Виктора. Он сидит на моей кровати, колени плотно сжаты. Каким-то образом он сумел выйти на Фиону и сказал ей, что я пообещала помочь ему, когда мы выберемся с острова. Фиона не стала задавать вопросов. Скорее всего, просто уставилась в восхищении на его безупречные скулы. Мне, наверное, стоило бы отругать ее за халатность в вопросах безопасности, но, как ни странно, появление Виктора может сыграть нам на руку.

– Тебе нельзя разговаривать со свидетелями без судебного контроля, – продолжает Шеннон. – Это может обернуться для тебя серьезными проблемами.

– Мне нужно всего несколько минут. Не больше. Я почему-то уверена, что он может нам помочь.

После некоторых уговоров Шеннон неохотно разрешает мне поговорить с Виктором. Я сажусь рядом с ним на кровать и кладу руку ему на плечо.

– Как ты?

Он несколько секунд качает головой, прикусывая губу, а потом вдруг разражается слезами. Сквозь всхлипы он что-то бормочет:

– Плохо… все… все умерли! Ты… ты тоже исчезла…

Пожалуй, я ни разу не видела, как плачет взрослый мужчина, и уж точно не ожидала, что Виктор будет рыдать так громко. Мне остается лишь неловко похлопывать его по спине.

– Я знаю. Прости. Меня буквально держали под замком.

Он вытирает сопли тыльной стороной запястья, как ребенок, и я, с трудом подавив отвращение, протягиваю ему коробку с салфетками. Он вытаскивает одну, но не пользуется ею, продолжая всхлипывать еще несколько секунд, прежде чем его дыхание, прерываемое икотой, немного выравнивается.

– Я не знаю, что делать. Люди все время задают вопросы, спрашивают, все ли со мной в порядке, делала ли Белла Мари мне что-то плохое… Я не знаю, как отвечать. Я никогда не думал, что она вредит мне. Я просто делал, что нужно, что мне говорили. Но, может, это и правда плохо? Такое странное ощущение… Я не знаю. Я совсем запутался. Что мне делать?

– Ты спрашиваешь у меня?

– А у кого мне еще спрашивать? У меня больше никого нет. Ты обещала мне помочь.

Я вздыхаю, думая, как бы помягче его разочаровать. Чем же помочь? Я не могу его подвести. Я прекрасно понимаю его состояние. Он одинок, сломлен, его выбросили из привычного мира. Собака без хозяина. И теперь у него есть только я…

Я.

Возможно, я жестока, но останавливаться поздно.

– Я могу тебе помочь.

Его глаза с надеждой расширяются.

– Правда?

– Да. Я помогу тебе разобраться со всеми вопросами властей и с остальным тоже. Например, найду для тебя олимпийскую медаль и попробую превратить тебя в икону стиля уровня Скарсгарда, как и обещала на острове. Но только если ты будешь делать все, что я скажу. Абсолютно все.

Он восторженно кивает, сжимая мою руку. Я стараюсь не обращать внимания на влажный след соплей на своей коже, а он тем временем рассыпается в благодарностях:

– Спасибо. Спасибо!

Я похлопываю его по голове и включаю телевизор. На первом канале идет мультфильм «Губка Боб Квадратные Штаны». Виктор мгновенно устремляет взгляд на экран.

В гостиной я шепчу Шеннон:

– Он нам пригодится. Он на моей стороне.

– Мы не можем быть в этом уверены.

– Можем. Ему промыли мозги, и, – я наклоняюсь ближе, – на острове я немного им манипулировала. Он убежден, что только я могу ему помочь. Он мне доверяет. Разве не выгодно иметь на своей стороне одного из членов этой секты?

Шеннон качает головой.

– Он может оказаться неуправляемым. Нет никакой гарантии…

В спальне Виктор смеется – громко и звонко – над мультиком, сверкая белыми красивыми зубами. Глаза Шеннон расширяются.

– Хм. – Она постукивает указательным пальцем по подбородку. – Может, ты и права.

* * *

Проходит неделя. Мы с Фионой сидим перед телевизором, а Шеннон стоит у дивана, скрестив руки, и нервно дышит.

Начинается программа, которую мы так ждали. Перед кирпичной стеной сидит седовласый мужчина.

– Здравствуйте, с вами Кит Моррисон, вы смотрите прямой эфир Dateline NBC. Сегодня наш гость, известный нам только как Виктор, оказался в центре крупнейшего новостного скандала века.

Камера переключается на молодого человека. На нем неприметный коричневый свитер, явно призванный сделать его «ближе к народу», но припудренное лицо придает ему скорее модельный вид. Из-под воротника выглядывает голубая ленточка – копия золотой медали Олимпиады в Ванкувере 2010 года, которую я купила ему на eBay.

До появления Виктора мы отклоняли поток запросов от СМИ. Шеннон советовала держаться в тени, поскольку мои слова могли быть использованы против меня. Но Виктора мы решили выпустить в свет: ничто так не вызывает доверие публики, как привлекательный белый мужчина.

Тем не менее это риск. Шеннон говорила, что свидетелям не стоит общаться с прессой и что Виктора могут даже отдать под суд. Но мы делаем ставку на то, что серьезных последствий не будет: судья ведет дело деликатно, и наказание невинной жертвы культа за попытку высказаться может плохо выглядеть в глазах общественности. В худшем случае Виктор лишится возможности свидетельствовать в мою пользу, но, учитывая других слуг семьи Мельнибург, которые готовы подтвердить сектантскую деятельность Беллы Мари, мы решили, что риск оправдан.

Как бы ни была важна юридическая сторона, суд – это еще и пиар. Если поднять волну положительных отзывов в медиа и сформировать общественное мнение заранее, мы можем значительно увеличить шансы на победу.

– В наши дни полностью изолировать присяжных невозможно, – сказала мне Шеннон. – С такой скоростью распространения информации в интернете они неизбежно наткнутся на статьи или что-то услышат. Если мы правильно разыграем карты, эти сигналы могут повлиять на их решение.

Я напряженно смотрю интервью. Оно происходит в прямом эфире, и любая ошибка может все разрушить. Программа начинается так, как мы и ожидали. Кит рассказывает об острове, кратко излагает последние новости по делу. А потом задает вопросы Виктору. Как была устроена жизнь на острове? Были ли там школы? Сомневался ли он в том, чему его учили? Виктор отвечает, вплетая в ответы те тезисы, которые мы с ним отрабатывали: о промывке мозгов, безумных историях культа, принудительном заключении, подготовке к сексуальной эксплуатации и прочих преступлениях семьи Мельнибург. В целом правда говорит сама за себя. Учитывая его версию событий, отрицать вину Мельнибургов объективно трудно.

Пока я довольна его выступлением. Он четко следует нашим инструкциям и неожиданно располагает к себе ведущего, который явно очарован его внешностью и живой улыбкой. Похоже, Виктор привык выполнять указания.

Примерно на середине часовой программы Кит начинает задавать вопросы обо мне.

– Каково было ваше первое впечатление о Джули Чан?

Я сжимаю кулаки. Сползаю на самый край дивана.

– Я понятия не имел, что она поменялась местами со своей сестрой, потому что Белла Мари никогда не рассказывала нам, что сделала с Хлоей.

– Она казалась вам странной? Вы когда-нибудь ее подозревали?

– Я этого не замечал. Хотя, когда на острове появляются гости, я обычно радуюсь: мы редко видим новые лица. – Кит сочувственно качает головой. – Так что, возможно, я просто отвлекся.

– Вы упоминали, что секс-услуги были частью вашей работы на острове. Простите за вопрос, но зрителям наверняка интересно: вас когда-нибудь заставляли вступать в связь с Джули?

– Однажды я сам предложил свою помощь в качестве… средства для снятия стресса, но она отказалась.

– В самом деле? – Кит выглядит удивленным.

– Да. – Виктор опускает взгляд. – Впервые в жизни со мной обращались как с человеком, а не с игрушкой. – Он тяжело вздыхает. – В тот момент я понял, что все может быть иначе. Что есть люди, похожие на Джули, которые не станут использовать меня ради своей выгоды.

Эти слова мы с ним не репетировали. Это были его мысли и его чувства.

Я слушаю и чувствую, как меня гложет совесть.

Но тут Фиона вскрикивает:

– Мы в тренде на всех платформах!

– И комментарии положительные, – недоверчиво вторит ей Шеннон.

Сердце от волнения бьется все быстрее.

– Можно посмотреть?

Фиона протягивает мне телефон, и я листаю свежие твиты. Поток сочувствия. Виктор стал самой желанной «жертвой», на которую сейчас охотится интернет.

«Если он говорит правду, Джули ни в чем не виновата». Таких сообщений много, очень много, я даже сбиваюсь со счета. Хотя немалая часть звучит примерно так: «Виктор такой сексуальный! Джули – святая, раз устояла перед ним!!! Я готова воспользоваться его услугами хоть сегодня!!! Во все три дырки!»

Я листаю и листаю, впитывая эту волну одобрения. Оправдание разливается в груди, растекаясь теплом внутри.

Когда я наконец отрываюсь от телефона и снова смотрю на Виктора, он глядит прямо в камеру, с его губ готова сорваться следующая заученная фраза.

– Теперь, когда я узнал правду об острове, который когда-то считал своим домом, я чувствую, будто у меня выбили почву из-под ног. Но одно я знаю точно: Джули – моя освободительница. Она спасла нас всех.

66

После успеха интервью на Dateline у меня уже нет сил сдерживаться.

Когда все расходятся по домам, я достаю из тумбочки телефон, подключаю его к зарядке и включаю. Как только загорается заставка, на экран блокировки обрушивается поток уведомлений.

Сначала я открываю соцсети.

В «Инстаграме» профиль Хлои набрал ошеломляющие два миллиона новых подписчиков. Комментарии завалены эмодзи со змеями, но среди них неожиданно много слов поддержки. Некоторые из «Команды Хлои» даже переименовались в «Бриллианты Джули». Один из преданных подписчиков пишет:

«Я начал смотреть видео только после того, как Джули заняла ее место. Я всегда был именно ее фанатом. Если то, что сказал Виктор, правда, не думаю, что она сделала что-то плохое».

На «Ютубе» статистика просмотров взлетела. Люди пересматривают мои видео снова и снова, ставят таймкоды на моменты, которые кажутся им подозрительными. К сожалению, «Ютуб» исключил меня из партнерской программы из-за предъявленных обвинений, так что на этом всплеске просмотров я не заработала ни цента. В целом вовлеченность на всех платформах выросла более чем на пять тысяч процентов.

У меня даже появились фан-страницы.

И давайте уточним: это были мои фан-страницы.

То есть аккаунты, поддерживающие Джули Чан: монтажи со мной под трендовые звуки «ТикТока», обсуждения на «Реддите», пытающиеся оправдать мои действия, и откровенные посты, заполонившие «Инстаграм». Один пользователь выразился так:

«Я поддерживаю права женщин и их ошибки».

Люди меня обожают. А в некоторых темных уголках интернета мои действия и вовсе стали Вторым пришествием Христа после того, как я невольно подтвердила их теории о зловещем заговоре элиты. Шапочки из фольги не в моем стиле, но именно эти люди теперь самые ярые мои сторонники.

Волна поддержки просто ошеломляет и очаровывает. Причем большая ее часть появилась еще до выхода интервью на Dateline.

Шеннон постепенно делится со мной тем, что происходит в медиа. Например, некоторые дальние родственники Мельнибургов ведут против меня кампанию по дискредитации, чтобы изменить мнение общественности о деле: они продвигают теорию о том, что именно я убила Хлою. Боюсь, что Мельнибурги могут добиться своего: сильные мира сего всегда переписывают историю под себя.

Однако, хотя многие крупные СМИ поддерживают Мельнибургов или занимают нейтральную позицию (вероятно, потому что существуют на их деньги), никто не в силах контролировать действия любопытных независимых авторов.

Например, кто-то выпустил на «Ютубе» четырехсерийный документальный проект (уже тридцать миллионов просмотров, и цифры продолжают расти!) о Белладоннах и их токсичности. Автор провел детальное исследование истории Беллы Мари и раскрыл целый мир мучительной боли, раскопанный в результате кропотливой работы. Культы оказались лишь малой толикой в мрачной биографии Мельнибургов, если учитывать длинный список их предполагаемых преступлений, среди которых – поддержка диктаторов, участие в устранении демократически избранных лидеров развивающихся стран, причастность к экономическим кризисам, крупным налоговым махинациям, подозрительным смертям – политическим убийствам, – и это лишь вершина айсберга. Когда власть находится в руках влиятельного семейства на протяжении нескольких столетий, у его членов есть все возможности творить все, что им заблагорассудится. Этот документальный проект повлек за собой сотни других видео, обсуждающих судьбу Белладонн и вытаскивающих на свет их самые темные делишки. Некоторые интернет-сыщики пошли еще дальше: они проанализировали старые фотографии предков Мельнибургов, круг их общения, изучили статистику перелетов на остров. Выяснилось, что с Мельнибургами годами поддерживали связи политики, знаменитости и, конечно же, судьи Верховного суда.

Шеннон говорит, что администрация в панике пытается составить список судей, не связанных с Мельнибургами, – думаю, сделать это так же сложно, как и найти католических священников, которые в жизни не трогали мальчиков, – но я и не подозревала, что во многом это заслуга интернет-энтузиастов, у которых много свободного времени.

Благодаря им Белла Мари и Белладонны стали главными злодейками интернета, а я каким-то образом превратилась в бедную жертву. Я идеально вписалась в образ: сирота, тяжелое детство, погибшие родители.

К тому же выпуск Dateline, взорвавший соцсети, уже помогает больше, чем я могла представить. Всего через три часа после эфира по всем видеоплатформам разлетелись клипы, набравшие тысячи просмотров, тысячи комментариев. Одним интервью Виктор превратил меня в глазах публики из жертвы в освободительницу.

Кто-то даже создал петицию на Change.org о том, что я слишком красива, чтобы сидеть в тюрьме. Собрано уже полмиллиона подписей.

Когда я открываю почту, в папке «Входящие» высвечиваются сотни писем от сценаристов и продюсерских студий. Они хотят купить права на мою историю, чтобы снять фильм или сериал. Предложения на миллионы. Биографы и издательства спрашивают, не хочу ли я написать следующий бестселлер. Оказывается, Айла уже подписала контракт на свою книгу.

Я отвечаю на каждое письмо и пишу Фионе, чтобы она связалась с агентом: почему бы не устроить аукцион для издателей на авторские права на «Настоящую историю Джули Чан».

И тут меня осеняет.

Теперь я не просто инфлюенсер. Мне больше не нужно барахтаться в этом интернет-болоте, гоняясь за секундами внимания и крохами власти. Я стала маяком, ориентиром для многих людей.

О моей истории снимают видео-эссе и записывают подкасты. Руководители крупных студий хотят делать проекты о моем пути к известности. Но я слишком долго варюсь в этом котле и прекрасно понимаю: доверять можно только себе.

Сейчас мир хочет смотреть на меня, слушать меня, следовать за мной. Это мой шанс привести их к темным истинам, о которых не принято говорить, и помочь им составить представление о Джули Чан.

В моих руках сейчас особая власть.