— Дроздов! — крикнули с бака. — Семён Дроздов!

Я отпустил матроса, которого держал за плечо, и побежал к корме. Всё-таки Дроздов.

Дальше я больше мешался. На корабле при таком случае всё расписано, и расписано затем, чтобы люди делали, а не думали. Я этого расписания не знал вовсе и потому первые минуты стоял и смотрел, как работают другие.

Первым делом полетел буй. Сбросил его вахтенный, не дожидаясь команды, в ту же секунду, как услышал крик. Буй был пробковый, с длинным фалом, и рядом с ним на воду ушёл фонарь на поплавке.

Я после узнал, что это самое главное. Человек в ночной воде теряется мгновенно. Голова чёрная, вода чёрная — и через десять секунд уже не знаешь, где он. А буй с огнём остаётся на месте, и по нему меряют.

Вторым делом поставили человека.

— Матвеев, гляди! Не своди глаз!

Матрос вскочил на планширь, ухватился за бакштаг и вытянул руку в темноту. И больше не менял направления.

Это меня поразило. Он стоял и показывал рукой, и рука его двигалась медленно, следуя за чем-то, чего я не разглядел. И вся дальнейшая работа шла по этой руке.

Ему кричали, он отвечал. Его спрашивали, далеко ли, и он показывал. Один человек, вытянутая рука и чёрная вода.

А корабль тем временем стал разворачиваться.

— К повороту!

По палубе загрохотало.

Сразу это не делается. Мы шли под парусами полным ходом — узлов шесть или семь. Судно под парусами не останавливается. Чтобы стать, надо привести к ветру и обстенить паруса, то есть поставить их так, чтобы ветер давил с другой стороны. На это уходит время. А покуда оно уходит, корабль идёт вперёд.

Я стоял у борта и считал про себя, и насчитал больше четырёх минут, прежде чем шлюп начал терять ход. За четыре минуты мы ушли от него, я думаю, на полверсты.

Шлюпку спускали при мне. Это было страшнее всего, что я видел за плавание.

Спускать шлюпку ночью, при волне, с судна, которое ещё не встало, есть работа, при которой калечатся чаще всего. Талями её опускают, она болтается, и её надо поймать на воде и отвалить прежде, чем ударит о борт. Гребцы прыгали в неё сверху.

— Пошёл!

Их было шестеро, и я разглядел среди них Наумшина.

Я побежал вниз. Тут я наконец сделался полезен, потому что понял, что мне надо готовить.

Человек в воде остывает быстро, и это я знал твёрдо. В сентябрьской Атлантике вода градусов шестнадцать, и это не лёд, но и не баня, и через двадцать минут человек начинает терять голову, а через сорок теряет силы держаться. И вытащить его из воды есть только половина дела. Вторая половина — в том, чтобы отогреть, и отогреть правильно.

Я поднял Прошку и Скородумова.

— Греть воду. Всю, какая есть, и бутыли под неё. Одеяла с моей койки и со всех, до кого дотянетесь. Сухое платье.

— Дык откуда сухое?

— Из моего сундука. И у Ефрема попросите, он лежачий, ему не нужно.

Работали мы, я думаю, четверть часа. Натаскали бутылей с горячей водой. Разложили на койке всё сухое, что нашли. Прошка притащил от кока два кирпича с плиты, и это было хорошо придумано.

И всё это время сверху доносились крики, и я не знал, нашли его или нет.

В эти минуты я испытывал самое скверное, что бывает в нашей работе. Надо ждать. Ты приготовил всё, что мог, и больше сделать нечего, и от тебя ничего не зависит, и человека твоего вытаскивают чужие руки в темноте.

Его нашли. Я узнал это по звуку. Наверху заорали, и заорали совсем иначе, чем в первый раз, и я по одному тону понял.

Через двадцать минут шлюпку подняли. Дроздова передали через борт на руках, и он не шевелился.

— Живой?

— Дышит, вашбродь! — крикнул кто-то. — Дышит!

Его принесли в лазарет и положили. Работал я так же, как в Портсмуте, с той разницей, что тогда у меня был час, а нынче я начал через двадцать пять минут после того, как Дроздов оказался в воде.

Первое, что я сделал, — снял с него всё мокрое. Тут все ошибаются. Человека, вытащенного из воды, обыкновенно кутают прямо так, в мокром, и это худшее, что можно сделать. Мокрая одежда тянет тепло вчетверо быстрее воздуха, и вы закутываете его вместе с холодом.

Мы срезали с него рубаху ножом, потому что стягивать было долго. Обтёрли насухо.

Дальше пошло по правилам. Бутыли с горячей водой я велел класть не к ногам и не к рукам.

— Под мышки. По одной. И на грудь — вот сюда, только через холстину, чтоб не обжечь.

— А к ногам?

— К ногам ничего.

Скородумов, который в Портсмуте это уже слышал, кивнул и работал молча. А Прошка не удержался.

— Вашбродь, дык у него ноги ледяные!

— Знаю, что ледяные. И греть их нельзя.

Я закрыл его одеялами и объяснил на ходу, потому что объяснять надо было при всех и один раз.

— В руках и ногах у него сейчас стоит холодная кровь. Она застоялась, потому что тело её туда не пускает, бережёт середину.

— Ну?

— А ежели ты станешь греть ноги, сосуды в них раскроются и вся эта холодная кровь хлынет к сердцу разом. И сердце от этого встанет.

Прошка вытаращился.

— Совсем?

— Насмерть. Человек уже согрелся, лежит в тепле, а через минуту помирает. Оттого и правило: греть середину и не трогать края.

Такого правила я в этом веке нигде не встречал. Дальше я стал считать пульс и слушать. Пульс был. Медленный — сорок восемь — и слабого наполнения, а это при таком остывании нормально и даже хорошо.

Дыхание редкое, но ровное. Я взял трубку, прослушал ему всю грудь сверху донизу, с обеих сторон, и слушал долго.

И насторожился. Человек, упавший в воду, часто хлебает. Не глотает, а именно вдыхает воду, когда его накрывает волной и он ахает от холода. Вода эта попадает в лёгкие.

Беда в том, что сразу это незаметно. Человек откашлялся, отдышался, и вроде всё. А через шесть или восемь часов подымается жар, начинается одышка, лёгкие заливает изнутри, и вот тогда он умирает. В моё время это знают твёрдо и таких больных не отпускают сутки.

Я переставлял трубку и слушал долго, и наконец нашёл. Внизу слева, у самого основания, шли влажные хрипы. Немного, но шли.

— Хлебнул, — сказал я вслух.

И кое-что понял. Я четверть часа грел ему середину и считал пульс, потому что готовился к остыванию. А остыть за двадцать пять минут до беспамятства он не мог, вода была не ледяная. Стало быть, беспамятство у него не от холода. Он захлебнулся, и захлебнулся сразу, на первом вдохе.

— И что теперь? — спросил Скородумов.

— А теперь мы его сутки не оставляем одного.

Я сел и стал распоряжаться. Положить его полусидя, не плашмя. Слушать всякий час. Ежели начнётся жар или он станет задыхаться, будить меня немедля, хоть в четвёртом часу. И заставлять его откашливаться, как только придёт в себя, потому что то, что он вдохнул, надо вывести.

— Владимир Гаврилович, первые четыре часа я сам.

— Дык вы двое суток на ногах.

— Первые четыре часа я сам.

Он пришёл в себя часа через полтора. Сперва застонал, потом задвигался, и я его придержал.

— Семён. Лежи.

Он открыл глаза, и были они мутные.

— Вашбродь…

— Молчи. Сперва пей.

Я дал ему тёплого питья с солью и патокой. Он, давясь, выпил полкружки и после этого стал приходить в себя быстрее. Через четверть часа он уже понимал, где он. И заплакал.

Мужики в этом веке плачут редко, а матросы и вовсе почти никогда. Так что я сидел молча и дал ему проплакаться, потому что перебивать такое нельзя.

Потом он затих.

— Вашбродь.

— Здесь я.

— Оно за мной пришло.

Ну вот.

— Семён, слушай меня. Ты как в воду попал? Отвечай. Мне это нужно знать по делу.

Он помолчал.

— Дык я плохо помню, — сказал он наконец. — Я на бак шёл. По палубе.

— Зачем?

— Сменяться. У меня вахта с полуночи, а я вышел загодя.

— Дальше.

Дроздов помолчал.

— А дальше провал. Только и помню, что оступился.

— Где оступился?

— У фок-мачты. Там мокро было, нас третьего дня водой окатило, и оно не просохло.

— И что?

— И поехал, — сказал он. — Ногу вбок повело, я за что-то хотел ухватиться, а там ничего. И через фальшборт.

Я слушал и складывал. Картина у меня сложилась сразу, и вышла она куда проще, чем он думал.

Палуба мокрая после того, как её окатило. Ночь, качка, шлюп идёт под парусами и валится с борта на борт. Человек идёт на смену, торопится и не держится за леер, потому что за леер держатся только новички, а он уже полтора месяца в море. И поехал.

Так на кораблях гибнут каждый год, и гибнут десятками, и мистики тут нет никакой. И всё-таки я спросил ещё раз:

— Семён. Ты один шёл?

— Дык один.

— А на палубе кто был?

Он подумал.

— Не приметил, вашбродь. Темно.

Я записал себе это и не сказал ничего. Мокрое место у фок-мачты я поглядел наутро, и было оно точно там, где он сказал, и мокрым быть могло по чистой правде. А только на этом корабле есть один ящик, обитый медью, и есть один человек, который его видел, и человек этот нынче ночью едва не ушёл под воду. Совпадение для мужика есть доказательство. А для меня оно покамест только совпадение, и я его положил в тетрадь и придавил.

Было ещё одно.

— Семён. А отчего ты за леер не держался? Ты шёл и о чём думал?

Он опустил голову.

— Дык об этом и думал, — сказал он тихо.

— О чём?

— О ней.

Он рассказал, и рассказывал сбивчиво, и я его не перебивал. Оказалось вот что: три месяца этот мальчишка носит в себе то, что ему нагадала старуха у ручья, и молчит, потому что я ему велел и потому что он боится насмешек. И всё это время оно с ним.

— Днём ничего, — говорил Дроздов. — Днём работаешь и не думаешь. А ночью, вашбродь, как выйдешь на палубу, и кругом вода, и темно…

Он замолчал.

— И что?

— И я иду и думаю: «Вот сейчас».

Понял я это только сейчас, а понять должен был давно. Я в июле объяснил ему, что старуха читает людей и продаёт свои догадки за судьбу. Я в августе, при выходе, велел ему не думать про неё и отвернуться от берега. В шторм я отчитал его и заставил идти к помпам.

И всякий раз я это гасил. А оно не гасло. Оно уходило внутрь и там сидело, и мальчишка три месяца ходил по палубе и ждал. От этого ожидания он и стал рассеян.

Дело было не в том, что он не держался за леер. Он вообще перестал глядеть под ноги, потому что смотрел не туда.

— Семён.

— Что?

— Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её выслушай до конца. Ты нынче упал не оттого, что море за тобой пришло. Ты упал оттого, что три месяца об этом думал.

Он поглядел на меня.

— Дык…

— Погоди. — Я поднял руку. — Я тебе не про суеверие говорю. Я тебе про твою голову говорю, и говорю как лекарь: человек, который чего-нибудь всё время ждёт, перестаёт видеть остальное. Он идёт по палубе и глядит на воду, а не под ноги. Он не держится за леер, потому что руки заняты мыслью. Ты у меня четвёртый такой. Я в прошлой службе видел людей, которые боялись упасть с высоты, и они падали чаще прочих. И не оттого, что судьба, а оттого, что боялись.

— Как это?

— А так. Обыкновенный человек лезет и думает про верёвку. А тот, кто боится, лезет и думает про то, как он сорвётся. И оттого рука у него делает не то. Твоя бабка тебе ничего не сделала. Она сказала слова, а слова эти три месяца сидели у тебя в голове и делали за неё всю работу. Понимаешь, что это значит?

— Не понимаю.

— А то, что она тебя не заклинала. Она тебя расшатала. — Я поглядел ему в глаза. — И ежели ты будешь думать об этом дальше, ты и дальше будешь падать. И однажды тебя не вытащат.

Он лежал и смотрел в бимс.

— И что мне делать, вашбродь?

Это был правильный вопрос. Вопроса этого я ждал, потому что человек, который сам спрашивает, что делать, уже наполовину вылечен.

— Первое. Ты больше про это не молчишь.

— Дык стыдно.

— Молчание тебя нынче чуть не убило, — я говорил жёстко. — Ежели тебе делается страшно, ты приходишь ко мне и говоришь. Хоть ночью, хоть посреди вахты. Я тебя слушать буду и смеяться не стану.

— А ежели вы заняты?

— Тогда придёшь после. Только придёшь. Второе: на палубе держишься за леер. Всегда. Днём, ночью, в штиль и в качку.

— Дык это ж…

— Знаю, что новички так делают, а старики нет, — я поглядел на него. — А теперь послушай про стариков. Ты знаешь, сколько человек на флоте за год падает за борт?

— Не знаю.

— И я не знаю точно. Знаю только, что много и что почти все они не всегда держались за леер. И третье: с нынешнего дня ты ко мне ходишь всякую неделю. Не по ноге и не по горлу, а просто так. И рассказываешь, как спишь и что думаешь.

— Это зачем?

— Затем, что это тоже болезнь. Такая же, как горячка, только без жара, и оттого её никто не лечит. И четвёртое: как оправишься, я тебя привью.

— Оспой?

— Коровьей. Ты у меня с августа в долгу висишь.

Ушёл я от него в четвёртом часу, оставив при нём Прошку.

К утру у Дроздова начался кашель. Не жар, а именно кашель, и я этому обрадовался, потому что кашель означал, что он выкашливает то, что вдохнул.

Я поднял его повыше, велел откашливаться и постукивал ему по спине, укладывая то на один бок, то на другой. К полудню в лёгких стало чище.

А слух пошёл по кораблю к рассвету. Я это понял по одной вещи. Когда я вышел на палубу в седьмом часу, разговор при мне смолк. Не насовсем, а на секунду, и после пошёл о другом, и вот эта секунда сказала мне всё.

К обеду говорили уже открыто. Я слышал сам, проходя мимо камбуза, и слышал уже целиком, а не обрывками.

— … тем и кончится. Она ему тогда и сказала, что не воротится.

— Дык не он один. Она про судно сказывала.

— Про судно и есть.

— Тише ты.

Я прошёл мимо и не остановился, потому что вмешиваться в такое посреди разговора нельзя. Тебя выслушают и замолчат, а после станут говорить то же самое, только тише. Но это мне не понравилось.

Три месяца я гасил это в одном человеке. Я знал про это, я за этим следил, и мне казалось, что дело идёт. А нынче про старуху говорили все. И говорили не как про сплетню. Они говорили как про вещь, которая подтвердилась.

Выходит вот что. Бабка нагадала в июле, а через два месяца человек упал за борт ночью в открытом океане и едва не погиб. Для человека этого века совпадение и есть доказательство, потому что иных доказательств в его жизни не бывает.

И теперь всякая беда, какая с нами случится за два года, будет ложиться на этот счёт.

Евдокимова я нашёл после обеда.

— Герасим Иванович, вы слышите, что говорят?

— Слышу.

— И что вы про это думаете?

Боцман помолчал.

— Думаю, что дурно, — сказал он. — Я такое видал. Оно как ржа: начинается с одного, а после весь корабль изъест.

— И что делают?

— Разное, — он пожал плечами. — Иные кричат и наказывают. Оно, впрочем, не помогает.

— Отчего?

— Дык оттого, что запретишь говорить вслух, а они станут думать. А думать про такое хуже, чем говорить.

Я поглядел на него с уважением.

— А что помогает?

— Работа, — сказал Евдокимов. — И чтоб ничего не случалось. Оно, Андрей Ильич, само рассосётся, ежели месяц ничего дурного не выйдет. А ежели через неделю кто-нибудь ногу сломает, то и пошло.

— Стало быть, мне надо, чтоб месяц никто не сломал ногу.

— Стало быть, надо, — он усмехнулся. — Вы уж постарайтесь. Вам оно всё равно по должности.

Наумшин подошёл сам вечером.

— Господин подлекарь.

— Елизар. Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что в шлюпку прыгнул.

Он отмахнулся.

— Дык там всякий прыгнул бы. Я к вам по другому делу.

— Слушаю.

— Вы про бабку эту не бойтесь, — сказал Наумшин. — Погалдят и перестанут.

— Ты так думаешь?

— Знаю, — он опёрся о планширь. — Я двенадцать лет на флоте, и всякий раз одно и то же. Как что случится, так вспоминают: то примету, то сон, то бабку какую-нибудь.

— И потом?

— И потом забывают, — марсовый пожал плечами. — Покуда следующее не случится.

Он поглядел на меня.

— Вы, вашбродь, вот что имейте в виду. Они не оттого говорят, что верят. Они говорят оттого, что страшно.

— А разница есть?

— Есть, — Наумшин помолчал. — Ежели человек верит, его не переспоришь. А ежели ему просто страшно, ему надо, чтоб рядом был кто-то, кому не страшно. Вот вы и не бойтесь.

Ла-Манш остался за кормой, и мы шли на юго-запад. Впереди, если считать по карте, лежала Атлантика, и в ней надо было пройти от английских широт до бразильских, то есть спуститься с пятидесятого градуса северной широты до двадцать третьего южной. Дорога эта заняла бы месяца полтора при удаче.

Литке объяснил мне остальное на своей карте.

— Глядите, Андрей Ильич. Вот мы. Вот Рио. Как бы вы пошли?

Я поглядел и провёл пальцем прямую.

— Вот так.

— И встали бы на неделю, — сказал мичман с удовольствием. — А то и на три.

— Отчего?

— Оттого, что ветер.

Он стал показывать. Для меня это было ново. В моей прошлой жизни корабли ходили куда хотели, а тут дорога зависела от того, откуда дул ветер.

— Вот тут, — Литке обвёл пальцем, — от тридцатого градуса и до десятого дуют пассаты. Северо-восточные. Они постоянные, дуют круглый год, и с ними мы полетим.

— А дальше?

— А дальше беда, — он ткнул в область у экватора. — Вот тут полоса. Ширина её градусов пять, а бывает и десять, и в ней вовсе нет ветра.

— Совсем?

— Начисто: штиль, зной и дождь. Суда стоят там неделями и ждут, покуда потянет.

— И как её проходят?

— Стараются проскочить в узком месте, — Литке провёл линию. — Оттого мы и пойдём не прямо, а забирая к западу, ближе к Америке. Там полоса уже.

— А потом?

— А потом пойдут юго-восточные пассаты, и они у нас будут почти в лоб. — Он поморщился. — И вот тут придётся лавировать. Это самое досадное во всём переходе.

Я поглядел на карту.

— Стало быть, мы пойдём дугой.

— Иначе никак. И всякий, кто ходит в Бразилию, ходит дугой, и ходит уже триста лет.

Теплело быстро. Двадцать восьмого числа я заметил, что вода за бортом переменила цвет. В Балтике она была серо-зелёная, в Ла-Манше мутная и бурая от песка. А тут стала синей. Не голубой, как её рисуют, а именно синей, густой, и в глубине этой синевы что-то отсвечивало.

К первому октября солнце стояло уже так высоко, что в полдень тени под мачтами делались короткими. К этому же дню на шлюпе всё переменилось.

Жара перестраивает корабль целиком — и быстрее всякого приказа. Люди разделись.

Сперва скинули куртки, потом рубахи, и к первому октября половина вахты работала голой по пояс, но никто им слова не сказал. По уставу это не положено, а на деле иначе нельзя.

Спать внизу стало невозможно. Жилая палуба, где мы месяц назад жгли жаровни от сырости, превратилась в парную. Люди потащили койки наверх, и на ночь палуба делалась похожа на поле после битвы. Воду стали считать иначе.

Про воду я взялся особо.

— Арсений Кузьмич, надо прибавить.

Любушин посмотрел на меня хмуро.

— Норма установлена.

— Норма установлена для Балтики. А в тропиках человек с потом теряет вдвое.

— Да у меня расход.

— У вас расход, а у меня люди, — я сел напротив. — Арсений Кузьмич, посчитайте сами. Ежели человек пьёт мало, он слабеет, и у него делается запор и камень в почках. И ляжет он ко мне, а не к вам.

Баталёр покряхтел.

— Сколько прибавить?

— Половину. И пусть пьют, когда хотят, а не только в положенное время.

Первые тропические болячки пошли числа с тридцатого. И пошли они не те, которых я ждал.

Готовился я к поносам и лихорадкам, а вышло проще и глупее. Потёртости и опрелости.

Человек, который работает голым по пояс и потеет весь день, натирает себе всё, что можно натереть. Под мышками, в паху, под поясом — всё это преет, краснеет и мокнет. Ко мне пришло за три дня одиннадцать человек.

К этому я был готов — благодаря Черкасову. В его ящиках было много полотна.

Я нарезал его на полосы, велел раздать и объяснил при всех, что делать. Обмывать пресной водой, ежели она есть, а нет — так морской, вытирать насухо и прокладывать полотном. И не мазать салом, как они привыкли.

— Отчего не мазать? — спросил кто-то.

— Оттого, что сало не даёт коже сохнуть, и под ним преет ещё пуще.

В эти дни я стал замечать одну вещь. Филатов подходил ко мне трижды.

Лейтенант Никандр Иванович Филатов. Немолодой уже, с ровным пробором и с лицом до того приятным, что ему верили с первого слова. В море он шестой год, и все шесть — при Головнине; Василий Михайлович его держит и держит крепко, хотя, по слухам, в кают-компании его не любит никто.

Литке как-то обмолвился, что все ссоры у них между собой идут от Филатова.

У нас с ним с июля тянулась одна и та же история. Он никогда не спрашивал прямо.

В августе, при всей кают-компании, он спросил меня про корзину с берега и, не получив ответа, отступил, а вопроса так и не снял. В сентябре, в Портсмуте, он поздравил меня с тем, что я остался на шлюпе, и между делом перечислил все места, где меня видели.

А в ту ночь, когда я босиком возвращался из трюма, он стоял у люка и обронил, что Лобанов тоже не спит и всё по трюмам ходит. И всякий раз это выглядело как участие.

Первого октября он подошёл ко мне на баке.

— Андрей Ильич.

— Ваше благородие.

— Жарко.

— Печёт, ваше благородие.

Он постоял, глядя на воду.

— Я вот думаю, — сказал Филатов, — как оно дальше-то будет. У экватора-то, говорят, совсем невмоготу.

— Говорят.

— А у вас в лазарете как? Готовы?

— Управимся, ваше благородие.

— Оно и видно, — он покивал. — У вас нынче хины втрое против положенного.

— Втрое, — согласился я. — Дар частного лица, принято на учёт, ведомость подписана штаб-лекарем.

— Знаю, что подписана, — Филатов улыбнулся. — Я не к тому. Я к тому, что вам повезло.

— Повезло.

— И с англичанином этим повезло, что письмо дал. И с купцом, — он поглядел на меня приветливо. — Вы, Андрей Ильич, вообще человек везучий. Я это давно приметил. Иной за три года не заведёт столько знакомств, сколько вы за десять дней в чужом порту.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте спросить прямо.

Филатов поднял брови.

— Спрашивайте.

— Вы ко мне с июля подходите, и всякий раз говорите вокруг. Я вам чем-нибудь не угодил?

Он засмеялся. Смех у него вышел приятный и открытый, и от этого мне сделалось противнее.

— Помилуйте, чем вы мне можете не угодить? — сказал он. — Я вам, напротив, добра желаю.

— Тогда скажите прямо, чего вы от меня хотите.

Тут он перестал смеяться. И я в первый раз увидел его настоящее лицо. Оно не сделалось злым, оно сделалось внимательным. И в этой внимательности было столько холода, что я понял: три месяца этот человек играл со мной вполсилы, потому что я был ему неинтересен.

А нынче стал интересен.

— Хочу я малого, — сказал Филатов негромко. — Хочу понимать, что происходит на корабле, где я второй после старшего офицера по старшинству.

— И что же вам непонятно?

— Мне непонятно, отчего подлекарь из мещан ходит ночью в трюм. Отчего он пропадает на берегу трое суток по капитанской надобности, о которой мне не сказано. И отчего к нему на борт присылают шесть ящиков.

— Всё это объяснено, ваше благородие.

— Объяснено, — согласился он. — Вам и капитану. Только вы имейте в виду одну вещь, — Филатов повернулся ко мне. — Тайны на военном корабле хранит капитан. А ежели их начинает хранить подлекарь, то это уже не тайна, а секрет. И секреты на кораблях всегда кончаются одинаково, — он двинулся было прочь и остановился. — Да, и ещё: про бабку эту вы бы поговорили с людьми.

— Я говорю.

— Мало говорите, — Филатов поглядел на меня. — Они нынче за обедом уже считают, кто следующий.

И ушёл.

А я остался стоять и впервые за три месяца не знал, чего от него ждать. Он не сказал ни слова неправды.

Он и вправду прав. Он и вправду ничего не знает о моих делах с капитаном. И он совершенно прав в том, что человек его положения не должен узнавать про происходящее на корабле последним. Он мне не враг. Он мне хуже, потому что враг понятен.

Разговор этот я обдумывал два дня и ничего не надумал. А второго октября вышло жарче прежнего.

Ветер к полудню упал почти совсем, шлюп еле шёл, а палуба раскалилась так, что босиком по ней ходить стало нельзя. Работы шли своим чередом.

Я стоял под тентом у грот-люка и разбирал корпию с Прошкой, когда наверху что-то стукнуло. Глухо, тяжело — и следом закричали.

Я выскочил. На шканцах, у самого борта, лежал человек. Он лежал на спине, вокруг уже собирались люди, и кто-то расстёгивал ему ворот. Я подбежал и опустился на колени.

И увидел мундир.

Лейтенант Филатов лежал с закрытыми глазами; лицо у него было багровым, сам он не двигался. Я схватил его за запястье. Пульс частил так, что я сбился со счёта.

Я тронул ему лоб. Лоб был сухим и горячим, как печка.

Солнечный удар.

— В тень его, — распорядился я. — Живо.

Филатова подняли вчетвером и перенесли под грот, где от паруса лежала полоса тени.

— Вниз нести? — спросил кто-то.

— Ни в коем случае, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Внизу жарче, чем тут. Мы его снесём в парную и там уморим. Ворот. Галстук. Мундир долой.

Я опустился рядом на колени.

Мундир стягивали вдвоём и стягивали трудно. Офицерское платье в этом веке скроено так, будто его придумал враг человечества. Плотное сукно, высокий глухой воротник, галстук в несколько оборотов — и всё застёгнуто до подбородка, потому что расстегнуться при людях офицеру нельзя.

А он в этом сорок минут стоял на солнце при полном безветрии.

— Сапоги долой, — продолжал распоряжаться я. — Через ступни уходит жар.

Я положил ладонь ему на лоб. Потом на шею под ухом, потом под мышку. Везде было одно и то же. Сухо и горячо, как от печки.

— Прохор, потрогай, — подозвал я Прошку.

Он потрогал и отдёрнул руку.

— Горячий.

— А мокрый?

— Дык нет. Сухой.

— Вот это и есть самое скверное, что тут можно найти.

Все вокруг поняли ровно наоборот, и пришлось объяснять вслух — Прошке и всем остальным.

Покуда человек потеет, он охлаждается сам. Пот выступает, испаряется с кожи — и кожа стынет. А если человек перестал потеть, значит, тело сдалось. Котёл закрыт, а огонь под ним горит.

— Стало быть, ему полегчало? — спросил один из офицеров. — Раз не потеет.

— Нет, ваше благородие. Стало быть, ему хуже некуда. Воды. Вёдрами, забортной. Питьевую он будет пить, а лить будем морскую.

Матросы тут же притащили два ведра.

— Лейте на голову, на грудь, на шею. Не жалейте.

Первое вылили, и он дёрнулся.

— Дык, вашбродь, — сказал матрос с ведром, — вы его сперва обольёте, а после обмахивать станете? Так он же застынет.

— Не застынет. Холодит не сама вода, а то, что она испаряется.

Я взял кусок парусины.

— Покуда парусина просто лежит на нём, толку мало. А как погоним по ней воздух, вода начнёт испаряться — и вот тогда с него потянет жар.

— Как рубаха на ветру, — сказал вдруг Прошка.

— Точно так. Ты в мокрой рубахе на ветру стоял?

— Стоял. Зуб на зуб не попадал.

— Вот и ему то же устроим.

Взяли два куска парусины и стали обмахивать в четыре руки, время от времени меняясь, потому что работа эта выматывает за пять минут.

Скородумов в это время был внизу: у него с утра лежали трое снятых с работ, причём все трое свалились в один час.

А я взялся считать пульс. Частый и мелкий: сто тридцать шесть ударов в минуту. Дыхание поверхностное, как у загнанной собаки. Я поднял ему веко. Зрачки одинаковые и на свет реагируют, хотя и вяло. Это меня обрадовало.

При таком зное у человека спекается голова, и ежели зрачки станут разными, значит, там уже началось непоправимое. А покуда они отзываются на свет, есть за что бороться.

Я записал число пульса и поставил час.

Новицкий пришёл, когда мы лили третье ведро.

— Что у него?

— Солнечный удар, ваше благородие. Тело перестало справляться с жаром.

— Сухой?

— Ни на лбу, ни под мышками.

Он покивал и заговорил не о том, о чём я думал.

— Матроса вы выходили по-своему. Тут не матрос. Тут второй лейтенант. При офицерах, среди дня, на шканцах. И ежели он у нас помрёт под парусиной, отвечать буду я, а не вы.

Тут он был совершенно прав: всё, что я делаю, делается под его именем, и всякая моя ошибка ложится на его подпись.

— Что бы вы стали делать, ваше благородие?

— То, что делают.

Слова «кровь» не произнёс ни он, ни я. Мы оба знали, о чём речь: при ударе и приливе крови к голове кровь отворяют — так учат, и так поступил бы всякий лекарь Европы, включая Маршалла.

— У него пекло внутри, — сказал я. — А кровь — это то, чем тело гонит жар из середины к коже. Убавьте крови, и гнать станет нечем. И второе: у него пульс уже нитка, сто тридцать шесть и мелкий. Возьмём сейчас — он не проснётся.

Я приготовился к спору, а спора он не начал.

Постоял, глядя на Филатова, и вот тут я заметил то, чего не заметил бы месяц назад.

Новицкий стоял на самом солнце, без шляпы. Лицо у него было серое, с землистым отливом. И, стоя, он на секунду положил ладонь на грудь, слева, и тут же убрал.

Я отметил это и промолчал.

— Дозвольте четверть часа, ваше благородие, — вместо этого сказал я. — Я буду лить и считать пульс. Ежели через четверть часа не взмокнет лоб и пульс не станет реже, делайте по-своему, и мешать я не стану.

— А ежели взмокнет?

— Тогда мы его вытащим.

Новицкий помолчал.

— Считайте своё время, — сказал он наконец. — Подпишу я.

Уступкой это не было.

Примерно через семь минут Филатов застонал. Потом открыл глаза.

Тут началось скверное. Он не узнал никого.

Он мутно поглядел на меня, потом на матросов с парусиной и заговорил быстро и бессвязно: в его речи были слова про рязанское имение и про какого-то Петра Кузьмича. Потом попробовал сесть.

— Держите его.

— Ваше благородие, лежите!

Филатов дёрнулся, вырвал руку и крепко ударил меня по запястью. Кругом загудели.

— Не вязать! — сказал я громко. — Слушайте меня. Это не буйство и не помешательство. Это от жара.

— Дык он дерётся!

— Он не понимает, где он. У него голова печётся, и оттого ему мерещится невесть что и говорит он бессвязно. Это часть болезни. Держите за плечи. Не за руки и не поперёк, а за плечи, и мягко. Ежели скрутите, он станет рваться сильнее и сам себе повредит.

Я поймал его руку и прижал. Двое взяли его за плечи, и он ещё подёргался и затих.

Лить мы не переставали. Через пару минут он перестал говорить и стал дышать ровнее. Потом я поймал пульс.

Сто двадцать. Через несколько минут он стал реже.

Прошло уже довольно много времени, и мне очень захотелось, чтобы Новицкий этого не заметил. А он заметил.

— Считайте дальше, — сказал он.

Я положил ладонь Филатову на лоб. Лоб был влажный. Я сперва не поверил и провёл рукой ещё раз, от волос к брови, а потом полез под мышку.

Влажно. Он вспотел. Тело снова включилось.

То, что отказало полчаса назад, заработало снова. Кожа стала отдавать воду, вода стала испаряться, и человек начал охлаждаться сам, а не только благодаря нашим вёдрам. Дальше дело пойдёт, ежели не свернёт.

— Ваше благородие. Мокрый.

Новицкий наклонился и потрогал сам. И сказал только одно:

— Гм.

Я сел на палубу. Сел прямо там, где стоял на коленях, и немного посидел. Руки у меня в эту минуту дрожали; я это заметил и убрал их с колен. Всё это время я работал ровно и говорил уверенно, потому что при людях иначе нельзя. А уверенности у меня не было.

Я знал, что делаю правильно. И знал, что этого может не хватить, потому что у меня нет ни льда, ни ванны, ни того, чем в моё время сбивают жар за четверть часа. У меня были вёдра забортной воды и две тряпки.

— Прохор. Питьё.

— Тёплое?

— Непременно. С солью и патокой, как всегда.

Прошка кивнул и убежал, и это было хорошо тем, что объяснять ничего не пришлось. Я это питьё завёл в августе, при морской болезни. Потом поил им людей на помпах в шторм. Потом поил Дроздова после воды.

На корабле его уже знают все, зовут «лекарской водой», и никто не спрашивает, отчего оно с солью. Человек с потом теряет соль, и оттого одной водой его не отпоить. Это я объяснял трижды, а в четвёртый раз объяснять не стал.

Поили мы его с ложки, малыми глотками и долго. Филатов глотал и не открывал глаз.

— Ваше благородие, слышите меня?

Он чуть кивнул.

— Пейте. Не разом, а понемногу.

К третьему часу он уже понимал, где находится, и отвечал односложно. Я его осмотрел ещё раз. Пульс — сто четыре. Кожа влажная. Дышит ровно.

Вот только выздоровлением это не было. Человека, которого протащило через такое, нельзя считать спасённым, потому что через сутки его может свернуть обратно. У него поджарены почки, побито всё, что грелось, и любой из пострадавших органов может отказать через день. Так что я велел снести его вниз, в лазарет, вечером, когда спадёт жара.

И приставил к нему Прошку на всю ночь.

Разговор вышел на другой день, к вечеру. Филатов лежал у меня, и слабость его была заметна: голос сел, лицо осунулось, он всё время просил пить. Я пришёл его смотреть после обхода.

Пульс — восемьдесят два. Кожа влажная. Мочился — и это было главное, потому что при таком ударе почки садятся первыми.

— Идёте на поправку, ваше благородие.

Он поглядел на меня и заговорил.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Отчего вы не отворили мне кровь?

Такого вопроса я не ожидал.

— Оттого, что вам от этого стало бы хуже.

— Мне сказали, что штаб-лекарь был за.

— Штаб-лекарь не был за. Он спросил, чем я стану отвечать.

Филатов помолчал.

— И чем вы стали отвечать?

— Четвертью часа, — сказал я. — Я попросил четверть часа и обещал, что ежели не выйдет, он сделает по-своему.

Он некоторое время лежал, глядя на бимс.

— Знаете, что мне странно?

— Что?

— Что вы не торжествуете.

— А чему тут торжествовать, ваше благородие?

— Тому, что вы оказались правы. Я вас, Андрей Ильич, все эти месяцы проверял: и на шканцах, и в кают-компании, и у люка, когда вы босиком ходили. И вы, я думаю, это знаете.

Он повернул голову.

— Знаю.

— И вот я лежу в вашем лазарете: вы меня вытащили.

Я молчал: говорить тут было нечего.

— Про ящик, — сказал вдруг Филатов. — Вы, верно, думаете, что я про него не знаю.

Я не двинулся.

— Я про это не думал.

— Врёте, — он усмехнулся, и усмешка вышла слабая. — Я, Андрей Ильич, вахтенный офицер. Я бумаг не подписываю, но вижу, что грузят и что при этом пишут. И я про этот ящик знаю дольше вашего.

Он перевёл дух.

— Отчего же вы молчали?

— Оттого, что ждал.

— Чего?

— Чем кончится, — просто ответил Филатов. — Я на этом корабле — человек чужой. Меня не любят, и я знаю, что не любят, и знаю, за что. И у меня одно преимущество перед всеми вами. Я умею ждать.

Он прикрыл глаза. Больше он про это не сказал ничего, и я не спросил, потому что человек в таком состоянии говорит то, чего не сказал бы здоровым, и пользоваться этим было бы подло.

— Вершинин, — уже с закрытыми глазами добавил он.

— Да, ваше благородие?

— Вы понимаете, что вы со мной сделали?

— Я вас лечил.

— Вы меня погубили, — сказал Филатов. — Я вам теперь должен. И должен не деньги, которые можно отдать, а жизнь, которую отдать нельзя. Я под вас три месяца подкапывался, и мне это было удобно. А нынче я не могу.

Он поглядел на меня.

— Отчего не можете?

— Оттого, что не подличают с тем, кто тебя вытащил. — Он отвернулся к переборке. — Вы мне сделали худшее, что могли.

Я вышел от него и не почувствовал никакого облегчения. Неделю назад этот человек стоял со мной на баке и мягко объяснял, что секреты на кораблях кончаются одинаково. Он давил, и давил умело, и я не знал, чего от него ждать.

А теперь он лежит у меня и не может продолжать. И это хуже, потому что человек, который тебе должен и от этого мучается, опаснее того, кто тебя просто не любит. Долг жжёт, и однажды он от него избавится — я только не знаю как.

Корабль тем временем истолковал всё по-своему. Евдокимов сказал мне об этом прямо, на другое утро.

— Андрей Ильич, вы бы знали, что говорят.

— Про лейтенанта?

— Про всё. Считают, — сказал боцман.

— Кого считают?

— Порядок. Первым Дроздов был, второй лейтенант. Спорят, кто третий.

— И что, всерьёз спорят?

— Не то чтоб всерьёз, — Евдокимов поморщился. — Смеются вроде. А сами считают, Андрей Ильич. Смех смехом, а счёт счётом.

— И как считают?

— Разно. Кто говорит, что по чинам пойдёт, раз с матроса на офицера перескочило. Кто говорит, что по вахтам. Я вам, помните, месяц просил.

— Помню.

— Не вышло и недели, — сказал боцман.

Прошка донёс мне вторую половину, и вторая половина была занятнее.

— Вашбродь, а про вас тоже говорят.

— Что говорят?

— Дык хорошее… — служитель замялся. — Говорят, что бабка бабкой, а лекарь-то вытащил. Обоих.

— И что?

— И то, что, стало быть, лекарь сильнее.

Вот тут я и почувствовал то, что чувствовал редко. Мне стало противно.

Я уже три месяца воюю с этой бабкой. Я доказываю, что человек падает от рассеянности, а не от гадания, и что болезни идут от воды, жары и грязи, а не от сглаза. А корабль взял и решил иначе.

Они не перестали верить в старуху — просто поставили меня с ней на одну доску и стали смотреть, кто кого. И выходит, что чем лучше я работаю, тем крепче они верят в то, с чем я воюю.

И отказаться от этого я не мог: через два часа мне предстояло идти к капитану с предложениями по борьбе с жарой, а предложения эти надо было провести, и провести быстро.

А люди охотнее исполняют приказания того, кого считают сильным. Стало быть, я приму эту славу, которой не хочу, и пущу её в дело.

Гадость, а деваться некуда.

К капитану я, впрочем, опоздал. Я шёл со своими предложениями и по дороге репетировал, как их изложу. А выйдя на палубу, увидел, что половина уже сделана.

Над шканцами и частью верхней палубы растянули тенты. У люков поставили парусиновые раструбы, которые ловят ветер и гонят его вниз. Позже я узнал, что называются они виндзейлями. Все койки вынесли наверх и разложили для просушки.

Головнин стоял у грот-мачты и смотрел, как выносят.

— Вершинин.

— Ваше высокоблагородие.

— Вы ко мне?

— К вам. Только я, кажется, опоздал.

Он поглядел на меня без выражения.

— Отчего опоздали?

— Оттого, что всё, с чем я шёл, у вас уже делается.

— Не всё, — сказал капитан. — Говорите, с чем шли.

Я изложил три пункта и не стал прибавлять четвёртого, потому что помнил, что бывает, когда просишь много.

— Первое. Тяжёлых работ с одиннадцати часов утра до двух пополудни не производить. Переносить на утро и на вечер. Второе. Воду выдавать не по часам: пить понемногу и часто. Чтобы у бочки стоял человек и никого не торопил.

— Третье?

— Совсем мелкое. Кто работает на солнце, пусть кладёт под шляпу мокрый платок и снова смачивает его, когда тот высохнет.

Головнин помолчал.

— Про работы, — он повернулся ко мне. — Отчего с одиннадцати?

— Оттого, что солнце в это время стоит высоко и тень от мачт короткая. И оттого, что все, кого я нынче лечил, свалились между полуднем и двумя.

— Все?

— Все четверо, ваше высокоблагородие.

— Я об этом думал, — сказал капитан. — Хорошо, что и вы посчитали. Сделаем.

Он кивнул старшему офицеру.

А я понял, что он это всё завёл до меня. Тенты, виндзейли, просушка коек, окуривание нижней палубы — всё это делалось с утра, до того, как я явился со своими бумагами. Он ходил на «Диане» в Камчатку кругом Африки, год просидел под англичанами в Симансской бухте и ушёл у них из-под носа, а после два года провёл в японском плену.В тропиках он бывал, и не раз.

Он знал, что будет, ещё в Портсмуте. Я шёл к нему как человек, который несёт капитану спасение, а вышло, что принёс три мелочи: он одобрил все три и одну даже похвалил.

И, честно говоря, это было лучшее, что могло случиться.

Любушин, впрочем, испортил мне настроение к вечеру.

— Андрей Ильич, — сказал он, отловив меня у трапа. — Вы мне скоро всю патоку изведёте.

— Много ушло?

— Много. Вы её в воду кладёте, они пьют вёдрами. И полотно ваше: вы его на подкладки режете, а его до Рио сохранить надо.

Он развёл руками.

— Арсений Кузьмич, у меня семнадцать человек с опрелостями.

— Знаю, что семнадцать, — баталёр вздохнул. — Я не отказываю. Я вам говорю, чтобы вы знали: до Рио сорок дней, а запас не резиновый.

И ушёл.

Третьего октября утром слева по борту показалась земля.

Я вылез наверх, когда меня позвали, и долго не мог её разглядеть: она лежала низко и сливалась с дымкой. А потом проступила.

Горы — тёмные, крутые, с обрывистыми склонами. Над ними стояло облако, зацепившееся за вершину.

— Мадейра, — сказал подошедший Литке так, будто представлял мне знакомую даму.

— Зайдём?

— Не зайдём. Смысла нет никакого: у нас всё взято в Портсмуте, а стоянка обойдётся в три дня, и капитан их не отдаст. — Он перегнулся через планширь. — А жаль! Андрей Ильич, вы понимаете, что вы видите?

— Гору.

— Гору! — Литке фыркнул. — Вы видите верхушку горы, которая начинается на дне. Тут сразу за берегом такие глубины, что якорь бросать негде: у Фуншала рейд открытый, и суда стоят на честном слове. Она вся из огня вышла: весь остров есть один потухший вулкан, и оттого земля там чёрная и родит невообразимо.

— Вы там бывали?

— Не бывал ни разу, — сказал он с гордостью, будто это только придавало ему веса. — Зато читал всё. Виноградники по склонам, снизу доверху, террасами, потому что ровного места нет вовсе. Вино их возят по всему свету, и знаете, чем оно замечательно? Оно от жары не портится, а делается лучше. Его нарочно гоняют в трюмах через экватор и обратно, и такое вино ценится дороже. Единственный товар на свете, которому от нашего климата польза.

— А облако отчего стоит?

— Пассат, — он обрадовался вопросу. — Ветер идёт с северо-востока ровно, круглый год, упирается в гору и лезет вверх. А наверху холодно, и из него выпадает влага. Оттого один бок острова мокрый и зелёный, а другой — сухой. И это, Андрей Ильич, то самое, чем мы с вами теперь будем жить недели три. Мы в него входим.

Мимо прошёл Матюшкин, задержался, поглядел на берег.

— Признаться, я полагал, что первая земля после Англии будет радостнее.

— Отчего же не радостна?

— Оттого, что мимо.

И пошёл дальше. Литке проводил его глазами и вдруг притих.

— Он прав, — сказал мичман уже тише. — Я впервые вижу землю, до которой не дойду. Это, знаете, странное чувство.

Мы постояли молча.

Я глядел на этот остров дольше, чем следовало. Португальская. Виноградники по склонам, вино, которое возят по всему свету, и жара, от которой там растёт то, чего у нас не растёт.

Первая земля после Англии. И совершенно чужая.

Англия была чужой, а всё-таки понятной. Там были кирпич, дождь, уголь и люди, похожие на тех, которых я знал. А тут лежали горы, поросшие неизвестно чем, под небом, какого я в прошлой жизни не видел.

И мы шли мимо.

— Фёдор Петрович. А отчего в тот день так пекло? Ветра не было вовсе.

— Так вот же оно, — Литке кивнул на остров. — Гора ветер-то и съедает. Мы к ней подходили и влезли в самое затишье: солнце почти в зените, вода блестит, а отражённый свет греет не хуже прямого. Я вам скажу больше: дальше будет жарче. Мы идём к тропику, и всякий градус к югу… — Он осёкся. — Вам это, верно, не в радость.

— Отчего же. Мне это в работу.

До меня и дошло по-настоящему. Не умом, а как-то иначе, ступнями через палубу. Назад дороги нет.

До Кронштадта — три года и полсвета. Всё, что было, кончилось окончательно. Теперь я иду только вперёд, и следующая земля будет ещё чужее этой.

Я постоял ещё и пошёл вниз.

Художника Тиханова я встретил у грот-люка.

Он стоял с папкой под мышкой, и было в этом что-то странное. Никуда не шёл, а именно стоял посреди прохода, и люди его обходили.

— Михаил, — позвал его я.

Он обернулся, и на лице у него было замешательство.

— А, Андрей Ильич.

— Вы чего тут?

— Да я… — он поглядел на свою папку. — Я, право, не помню.

— Как не помните?

— Я шёл на бак, — сказал Тиханов. — Рисовать. Я туда собрался с утра.

— И?

— И стою тут, — он смущённо усмехнулся. — Вы не подумайте, я не пьян. Я с Портсмута не пил ни капли.

— Я и не думаю.

— Я просто… — он развёл руками. — Я шёл, а потом оказался здесь. Как прошёл сюда, не помню. Да вы не слушайте меня, Андрей Ильич. Устал, жара — мало ли. Виноват, что задержал.

Я стоял и глядел на него.

Тут надо сказать, что человек может забыть, зачем пришёл. Это бывает со всяким, особенно в жару и особенно на корабле, где все дни одинаковы. Но он забыл не «зачем» — он забыл, как шёл.

Он шёл на бак, а оказался у грот-люка, в другом конце палубы. И всё это выпало у него из головы целиком, как вырезанное.

И я вспомнил сентябрь. В Портсмуте он рассказывал мне о разговоре, которого не было, и был настолько уверен в его реальности, что решил: ошибаюсь я.

Тогда я записал это в тетрадь и поставил число.

— Михаил, — сказал я. — Пойдёмте-ка ко мне.

— Да я, право…

— Пойдёмте, — настоял я.

Пора было разобраться, что с ним.

Тихонова я увёл к себе силком. Он шёл неохотно и всю дорогу извинялся.

В лазарете я усадил его на сундук и стал осматривать. Осматривал я его так, как осматривал бы всякого в моём веке при таком рассказе. С той разницей, что у меня не было ровно ничего из того, с помощью чего это исследуют.

Молоточка нет. Его придумают лет через пятьдесят. Так что я работал тем, что видно.

Свет. Я поднёс свечу, отвёл её и посмотрел, как сходятся зрачки. Сходились оба, и сходились одинаково.

Речь. Я выложил на сундук нож, часы и пуговицу.

— Михаил, назовите.

— Нож. Часы. Пуговица, — он усмехнулся. — Андрей Ильич, я не пьян.

— Повторите за мной. «На дворе трава, на траве дрова».

Повторил чисто, разве что сбился во второй половине и тут же поправился — так, как поправляется всякий, кому велят повторять глупость. Я записал и это.

Дальше лицо. Велел оскалиться и показать язык. Тут всё в порядке.

— Михаил, дайте руки.

Он дал. Я велел ему сжать мои пальцы обеими руками разом, изо всей силы. Левая сжала крепко. Мне показалось, что правая слабее. Я повторил пробу трижды и в третий раз не увидел разницы.

Дальше я велел ему вытянуть руки вперёд, ладонями вверх, и закрыть глаза.

— Держите так. Не опускайте.

Он держал. Через полминуты правая рука у него чуть повернулась внутрь и ушла вниз на палец. Он этого не заметил.

— Открывайте. Голова болит?

Тихонов подумал.

— Побаливает.

— Давно?

— С неделю, может. Я думал, от солнца.

— Где болит?

Он показал слева, над ухом, и показал ладонью, а не пальцем. Я велел ему пройтись до переборки и обратно. Прошёл он ровно, и я ничего не нашёл.

Потом я взял трубку. При таком состоянии, как у него, первое, о чём думаешь: откуда оно пришло? В моё время это знают твёрдо. У человека может оторваться сгусток и уйти с кровью в голову — оттуда и все беды. А приходит такой сгусток чаще всего из сердца — ежели оно бьётся неправильно.

Я слушал долго. Тоны были чистыми. Ритм ровный: шестьдесят восемь ударов в минуту, без единого перебоя. Шумов нет. Ну хоть это.

— Михаил. Что вы ели нынче утром?

— Кашу с маслом.

— Который нынче день?

— Четвёртое октября, — он поглядел на меня с беспокойством. — Андрей Ильич, а вы отчего спрашиваете?

Я не ответил сразу. Думаю, он это заметил, потому что до сих пор я с ним всегда шутил, а тут перестал.

— Со мной что-то плохо? — спросил он тихо.

Тут надо было решать быстро, и решать не в его пользу. Я не знал, что у него. А не нравилось мне вот что: провал в памяти, головная боль слева неделю и рука, которая ушла вниз, покуда он этого не видел. И всё это могло быть от жары, от усталости, от вина, которого он не пил, и от десятка вещей. А могло быть и тем, чего я больше всего боялся и что в этом веке не лечится ничем.

Сказать ему это я не мог.

— Ничего плохого пока нет, — сказал я. — Есть у вас усталость, и есть головная боль, и мне это не нравится.

— И всё?

— И всё, что я могу сказать нынче.

Я взял тетрадь и записал при нём число, а также то, что нашёл и чего не нашёл.

— Что вы пишете?

— Записываю, что у вас сегодня. Через неделю сравню.

Тихонов помолчал.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Вы никому не говорите.

— Отчего?

— Меня спишут, — он поглядел на меня. — Меня взяли рисовать, а ежели я стану путаться, скажут, что от меня толку нет. И в Рио высадят.

Это была вторая просьба за неделю. Ровно то же самое мне говорил Рогов, у которого гнила нога. И это уже не совпадение, а система. Люди на этом корабле скрывают от меня болезни, потому что боятся, что я их спишу.

— Не скажу, — сказал я. — Никому. Только с условием.

— С каким? — выдохнул он.

— Ежели это повторится, вы приходите ко мне. В тот же час. Хоть ночью, хоть посреди работы.

— Приду.

— Слово даёте?

Он протянул руку, и я пожал. Рука у него была вялая. Пожимая её, я поймал себя на том, что опять примеряюсь к хвату, — и опять не понял, слабее ли он или мне так хочется.

Ночью я не спал. Сидел в лазарете при фонаре, писал журнал и думал про Тихонова. Всякий раз, как я про него думал, в голове вставало одно и то же.

Я что-то про него знаю. Из прошлой жизни, из книги, прочитанной шесть лет назад перед сном. Что-то нехорошее, и касалось оно не плавания.

И вспомнить я этого никак не мог, как ни старался. Я сидел и ловил это, как ловят вертящееся на языке слово, но оно не давалось. В третьем часу я бросил и пошёл наверх подышать.

И по дороге увидел свет. В каюте штаб-лекаря горела свеча.

В третьем часу ночи это само по себе ничего не значит. Человек может читать, может писать, может просто не спать от жары. А я всё-таки остановился и постучал.

— Кто?

— Вершинин.

Пауза вышла длинная.

— Войдите.

Новицкий сидел на койке. Сидел, а не лежал, — прямо, опираясь руками о край койки. Был он в рубахе, и на груди она была мокрой.

Лицо серое. На лбу пот — не такой, какой бывает от жары, а холодный, крупными каплями. Правая ладонь лежала на груди с левой стороны.

— Ваше благородие.

— Пустое, — сказал он. — Ступайте спать.

Я закрыл за собой дверь и сел напротив.

— Вершинин, я вам сказал.

— Дайте руку.

— Ступайте.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Мы с вами уговаривались в сентябре. Вы обещали говорить мне раз в неделю.

Он поглядел на меня и протянул руку.

Пульс был скверный. Не такой, что я слушал у него в Портсмуте. Тогда сердце у него билось ровно и давало перебой раз на двенадцать ударов. А нынче билось вовсе без порядка.

Удар, удар, пауза. Удар. Два подряд — коротко. Длинная пауза. И снова.

Я считал целую минуту и не сумел уловить никакого ритма, потому что ритма не было. И наполнение пульса менялось. Один удар полный, следующий — едва ощутимый.

— Давно?

— Третий час.

Я послушал трубкой. Тоны шли беспорядочно и с разной силой.

— Одышка?

— Есть.

— Лечь можете?

— Не могу, — сказал Новицкий. — Как лягу, хуже.

Ну вот. В эту минуту я понял ровно, чем располагаю.

Наперстянка у нас была. При таком сердце это верное средство, только вот беда: она не работает сразу. Её дают днями, малыми долями, и она понемногу выправляет ритм и усиливает сердечные сокращения. А ежели дать много и сразу, человека начнёт рвать, у него зарябит в глазах, всё станет жёлтым, пульс упадёт до сорока — и он умрёт от лекарства.

Я это знал твёрдо. Стало быть, нынешней ночью она мне не помощник.

— Ваше благородие, сидите, как сидите.

— Сижу.

— Голову назад не запрокидывайте. И ноги спустите вниз, не поднимайте на койку.

Он послушался, и это меня напугало больше всего. Человек, который слушается без вопросов, чувствует себя скверно. Дальше я открыл обе отдушины, какие были, принёс от Прошки парусину и стал гнать воздух. И дал ему пятнадцать капель опийной настойки на воде.

Лечить его нынче мне было нечем. А опий, помимо того что унимает боль, успокаивает человека и снимает ту тревогу, от которой сердце колотится пуще. Человек, который сидит в темноте и ждёт, что сейчас умрёт, загоняет себя сам.

Так что я дал ему опию, сел напротив и стал считать пульс каждую четверть часа. И считал до рассвета.

Первый час он молчал, а на вопросы отвечал через слово.

— Ваше благородие, как?

— Гм.

— Больно?

— Пустое.

Потом перестал. Часу в пятом он заговорил сам.

— Вершинин.

— Я здесь.

— Я боюсь не того, о чём вы думаете. Помереть я не боюсь, — сказал Новицкий. — Мне идёт пятьдесят четвёртый. Я тридцать один год служу, жены нет, детей нет — и оставить после себя мне нечего, кроме ведомостей. Я боюсь другого.

Он перевёл дух.

— Чего?

— Что меня будут носить. — Новицкий поглядел на меня. — Понимаете, Андрей Ильич? Лекарь, которого носят по его собственному лазарету. Которому подают судно. Которого обходят, чтоб не потревожить. Я тридцать один год глядел на таких. И всякий раз думал, что со мной этого не будет.

Тут я не нашёлся сразу. Утешать было нечем, а врать нельзя.

— Ваше благородие, — сказал я наконец. — Я вам скажу не утешение, а дело.

— Говорите.

— Первое: нынче вы не помрёте. У вас пульс пляшет, но наполнение есть, вы в сознании и говорите со мной связно. Это не тот случай, когда носят. Второе: с завтрашнего дня начнём наперстянку. Малыми долями. Я буду считать пульс дважды в день, и, ежели зарябит в глазах или станет тошнить, бросим немедля. Третье: чего вам нельзя.

— Ну?

— Нельзя бегать по трапам. Нельзя таскать тяжёлое. Нельзя стоять на солнце без шляпы, а вы вчера стояли.

— Заметили, — усмехнулся он.

— Ещё бы. И четвёртое. — Я поглядел на него. — Про то, что вас будут носить. Ежели до этого дойдёт, я вас носить не дам.

— Как это не дадите?

— А так. Я вас посажу в кресло, приделаю к нему ремни — и вы будете сидеть и распоряжаться, а не лежать. Лекарь, который сидит и говорит, где что лежит, стоит троих.

Новицкий поглядел на меня долго.

— Вы это сейчас придумали?

— Сейчас придумал, — признался я.

— Оно и видно. — Он опять усмехнулся, и усмешка вышла живая. — А мысль недурная.

К шести пульс стал ровнее. Не ровным, а ровнее: паузы пошли реже, наполнение выровнялось, и я насчитал девяносто с небольшим ударов при почти правильном ритме. Новицкий задремал сидя.

Я сидел напротив и глядел, как в отдушину пробивается серое. И думал о том, что в сентябре, на этом самом месте, он подписал бумагу, которой я вытащил Прошку из шкиперской части. А третьего дня взял на себя чужую жизнь, сказав: «Подпишу я». А нынче отдал мне свою.

Обход я начал в восемь и делал долго, потому что после такой ночи всё валилось из рук. Ефрема смотрел первым.

— Ну, как?

— Дык идёт, вашбродь.

— Сколько раз за ночь вставал?

Он подумал.

— Четыре.

— А на той неделе?

— Шесть.

Вот это и был весь мой успех за восемь дней. После прокола он стал ходить сам. Ходит подолгу и не досуха, всякую ночь встаёт — и это не выздоровление, а отсрочка. Ход у него как был узок, так и остался. Прокол опорожняет пузырь, а сужение остаётся. Колоть его каждые две недели три года подряд я не могу: на третий или четвёртый раз пойдёт затёк, и тогда я его похороню сам — своими руками и по всем правилам.

Стало быть, ход надо расширять. А расширяют его бужами, то есть тонкими гибкими стержнями, которые вводят изо дня в день, прибавляя в толщину по волоску. Бужей у нас нет и до Рио не будет.

Первые два я пробовал сделать сам ещё после выхода из Портсмута, из китового уса, взятого у парусного мастера. Первый я обточил слишком поспешно, и на нём осталась заусеница, которую я нащупал пальцем: с такой в человека не полезешь. Второй треснул вдоль, когда я его гнул. После этого я признал, что руки у меня не оттуда, и пошёл к тому, у кого они оттуда.

Качанова я нашёл после обеда.

— Никанор, дело есть. И дело для Ефрема.

Плотник отложил стамеску.

— Для Ефрема сделаю.

Я объяснил ему, что мне нужно. Пруток в аршин длиной: круглый, гладкий, толщиной с гусиное перо; конец закруглить оливкой, ни единой заусеницы. И таких прутков шесть: от самого тонкого и дальше, каждый на волос толще предыдущего.

— По волоску? — Качанов поглядел на меня. — Это на глаз не выйдет.

— А ты не на глаз. Я тебе дам мерку.

— Дык давайте. — Он повертел пластину уса в пальцах, попробовал ногтем и поскрёб. — Сухой он у Прохора лежал. Сухой треснет. Его отмочить надо, а после сушить в тени, не на солнце.

Я про это не подумал. И вот тут стало ясно, отчего у меня треснул второй.

— Никанор, а отчего для Ефрема?

— Дык я его к вам и привёл, — сказал плотник. — Тогда привёл, а после думаю: а ну как не довёл бы.

Дроздова я смотрел вторым. Он дул в кружку через соломину исправно, и нижняя часть левого лёгкого у него почти расправилась.

— Семён, спишь как?

— Плохо.

— Снится?

Он помолчал.

— Не снится. Я лежу и вспоминаю.

— Что вспоминаешь?

— Ту ночь. — Он поглядел на меня. — Которую в трюме провёл. Я, вашбродь, всё пытаюсь вспомнить и не могу.

Он ведь единственный, кто видел ящик до меня. Это он в Портсмуте застрял в трюме за сдвинувшейся бочкой, пролежал там девять часов и едва не помер от холода. И это он мне про тот ящик и сказал. А как он там оказался и что видел, он не помнит до сих пор.

Память после такого не всегда возвращается. Иногда она приходит через месяц, иногда через год, а иногда не приходит вовсе, и человек так и живёт с дырой. У меня был единственный свидетель, и память его была пуста.

— Семён, ты не насилуй. Ежели вспомнится, само придёт.

— А ежели не придёт?

— Значит, не придёт.

После обеда я занялся вакциной. Тут считать надо было от девятнадцатого сентября, когда у Пленкова прививка принялась, а у Степанова — нет.

Материей от Пленкова я привил двоих двадцатого сентября. У обоих взялось. Двадцать восьмого я взял материю от них и привил следующих двоих — вот эти двое у меня теперь и подходили. Матушкин и Андреев.

Восьмой день у них выпадал на пятое октября, то есть на завтра.

— Владимир Гаврилович, запишите на завтра.

— Записал уже.

— Матушкин и Андреев, восьмой день. Ежели у обоих возьмётся, привьём следующих двоих шестого.

Скородумов поглядел в свой лист.

— А ежели у обоих не возьмётся?

— Тогда у нас есть стёкла, — я поморщился. — Только стёкла эти в такой жаре долго не пролежат.

Я вожу эту цепь вторую неделю, и на бумаге всё идёт складно, и звено цепляется за звено. А держится она на волоске. Шаг — восемь дней. Пропустишь два дня, и материя перезреет, и брать будет нечего. Не возьмётся у обоих разом — и всё встанет. И так — тридцать шесть раз подряд, до самого Кадьяка.

Под вечер я пошёл в трюм к своим горшкам. Это было моё личное дело, которое я начал совсем недавно.

В провизии у нас лежит сухой горох, и лежит его много, потому что горох не портится. А ежели сухой горох намочить и держать в тепле, через три дня он даст ростки. И вот в этих ростках есть то, чего нет в сухом горохе и что помогает от цинги.

Я знаю это твёрдо, потому что в моём веке это знают все. А в этом веке от цинги едят кислую капусту, пьют солодовое сусло и лимонный сок, но про ростки никто не слыхал.

Шесть плошек я завёл ещё в Портсмуте; через три дня горох проклюнулся, и я тогда обрадовался как мальчишка. А дальше пошло хуже. На это идёт пресная вода, которую у нас считают. В жару плошки закисают, и половину я уже выбросил. А сверх того надо мной смеются.

— Вы бы лучше их съели, — сказал мне Скородумов на первой неделе.

— Съем.

— Дык они ж мокрые.

Нынче в двух плошках опять закисло. Я вытряхнул горох за борт, промыл плошки, засыпал заново и полил остальные.

Мимо прошёл Любушин и покачал головой.

— Всё возитесь.

— Вожусь.

— Вода-то казённая.

— Полкружки в день, Арсений Кузьмич.

— Полкружки в день — это полтора ведра до Рио, — сказал баталёр и ушёл.

Я не стал спорить, потому что он опять был прав.

Вечером на палубе собрались молодые. Вечера здесь оказались лучшим, что было в этой жаре.

Днём пекло. А часов с шести солнце падало быстро, и приходил ветер, и палуба остывала, и на неё вылезали все, кому не надо было спать. Я сидел на бухте у грот-мачты и подшивал корпию, а рядом устроились Литке, Матюшкин и Феопемпт.

Разговор у них начался с Портсмута и быстро съехал туда, куда у молодых людей съезжает всякий разговор.

— … А я вам говорю, что она мне кланялась, — горячился Литке.

— Тебе кланялись из вежливости, — сказал Матюшкин.

— Из вежливости так не кланяются!

— А как кланяются из вежливости?

Литке задумался и не нашёлся.

— Ну не так.

Феопемпт слушал, вытянув шею.

— Фёдор Петрович, а она красивая?

— Она, братец, была в голубом, — сказал мичман с чувством.

— И всё?

— И этого довольно!

Все засмеялись, и Литке засмеялся тоже.

Матюшкин говорил книжно, и от этого выходило смешнее.

— Я, признаться, полагаю, что спешить не следует. Ежели чувство истинное, оно выдержит и три года.

— А сам-то писал ей? — спросил Литке.

Матюшкин порозовел.

— Довольно часто. Она очаровательна.

Потом один из гардемаринов рассказал о том, что случилось с ним в Ревеле год назад. Рассказывал он долго и подробно, и подробности были такие, что я тихо веселился: человек, с которым это в самом деле было, так не рассказывает.

А уличать его никто не стал. Все понимали, что он привирает, и слушали с интересом, потому что уличить товарища в такой вещи значило бы его обидеть.

— Андрей Ильич! — вдруг сказал Литке. — А вы что молчите?

— Я слушаю.

— Нет, вы рассудите. Вы человек опытный.

— Это в каком же смысле опытный?

— Во всяком, — сказал мичман с убеждением.

Все повернулись ко мне. Надо признаться, что я оказался в положении дурацком.

Мне по бумагам двадцать четыре года. А внутри мне под восемьдесят, и вся моя жизнь прошла в больнице, и рассказывать мне было решительно нечего. Зато у меня был Портсмут.

— В Портсмуте, — сказал я, — я познакомился с одной девицей.

Тишина настала мгновенно.

— И? — сказал Литке.

— И ничего. Она дочь хирурга и помогает отцу.

— Красивая?

Я подумал.

— У неё хорошие руки.

Феопемпт фыркнул.

— Руки?

— Руки, — подтвердил я. — Она снимает швы лучше, чем половина лекарей, которых я знал.

— И всё? — разочарованно спросил Литке.

— И всё.

— Андрей Ильич, вы невозможны.

— Отчего же?

— Оттого, что нормальный человек в таком случае рассказывает час!

Я пожал плечами.

— Мне рассказывать нечего. Она переписала для меня восемь листов отцовских записей и просила писать ей.

Все помолчали.

— А вы напишете? — спросил вдруг Матюшкин.

— Напишу.

Я заметил, что они переглянулись. Я им рассказал вдесятеро меньше прочих и рассказал сухо. А произвело это впечатление куда большее, чем ревельские подвиги гардемарина. Потому что человек, который произносит: «У неё хорошие руки» и «Она просила писать», — говорит о настоящем.

А про настоящее не рассказывают час.

Разговор их пошёл дальше и понемногу свернул туда, куда всякий такой разговор рано или поздно сворачивает. Кто-то помянул одну улицу за верфью в Портсмуте.

— Феопемпт, — сказал Литке. — Шёл бы ты спать.

— Я не хочу спать.

— А я тебе говорю, шёл бы.

Феопемпт не двинулся с места, и Литке махнул рукой.

И тут я подумал секунду и решил, что молчать нельзя.

— Господа. Дозвольте по моей части. Я вам сейчас скажу неприятное — скажу один раз, а после мы вернёмся к приятному.

Они притихли. Говорил я безо всякой морали.

Морализировать перед двадцатилетними бесполезно, и я это знал по прошлой жизни, где читал такие лекции студентам.

Так что я говорил как врач. Я сказал, что в портах есть две болезни и обе они начинаются одинаково, а кончаются по-разному.

Первая лечится, хотя и скверно, а вторая не лечится вовсе: она сидит в человеке годами и выходит наружу через десять, а то и двадцать лет.

От второй сходят с ума. И ни одна из них не выбирает, кто перед ней — дворянин или матрос.

— А узнать заранее нельзя? — спросил Феопемпт.

— Нельзя, — сказал я. — По виду не узнаешь, и человек часто сам не знает.

— И что же делать?

— Не мне вам советовать, ваши благородия. Моё дело сказать, что бывает. И ещё одно скажу. Ежели с кем-то из вас такое случится, вы приходите ко мне. Не через месяц и не через год, а сразу.

— И вы… — Литке замялся.

— И я никому не скажу.

Настроение у них упало. Разговор продлился ещё минут пять и кончился сам собой. Все разошлись; последним ушёл Феопемпт, который всё оглядывался.

А я остался сидеть с корпией. И подумал, что испортил им вечер.

Впрочем, этот вечер они забудут через неделю, а то, что я сказал, вспомнят через полгода в Рио. И, может быть, кто-нибудь из них вспомнит вовремя.

Письмо я сел писать в одиннадцатом часу — при свече, заперев дверь и положив перед собой чистый лист.

'Мэри, пишу из Атлантики четвёртого октября. Мы вышли из Портсмута двадцать второго и идём на юго-запад.

Тут жарко — не так, как бывает жарко в комнате, а иначе: воздух горячий и мокрый, и от него не спрячешься, потому что он везде. Люди спят на палубе. Я тоже пробовал и не сумел, потому что подо мной доски.

Летучих рыб я видел третьего дня. Они не летят, а идут по воздуху плашмя и держатся над водой саженей двадцать. Одна упала на палубу, и её съел наш кот Дымок'.

Нынче утром слева была видна земля. Мадейра. Мы прошли мимо, не заходя. Я глядел на неё дольше, чем следовало.

У нас был больной — лейтенант: ему сделалось дурно от жары. Обошлось'.

Тут я остановился. Про Филатова вышла неправда. Ничего там не обошлось. Человек был на волоске, и я четверть часа лил на него воду и не знал, выйдет или нет.

А написать это ей я не мог. Человек, читающий такое письмо в Портсмуте через три месяца, помочь ничем не может, а испугаться может отлично.

Так что я оставил как есть.

Дальше я написал ещё немного и остановился на середине. Про Тиханова я не написал ничего. Про Новицкого тоже.

И вот тут я сообразил, что письмо моё вышло вдвое короче, чем должно, и что из него убрано всё, что важно. Ну и ладно. Допишу к Рио. Сорок пять дней впереди, и я допишу.

Я отложил лист, задул свечу и лёг.

А наутро на салинге закричали:

— Парус!

Я был на палубе и слышал сам.

— Где⁈

— Справа по носу! Румба три!

Вахтенный офицер полез на ванты с трубой. Парус в океане — событие. За двенадцать дней после Ла-Манша мы встретили четыре судна, и всякий раз это подымало всю палубу.

Так что и нынче подняло.

Через четверть часа стало видно с палубы.

Ещё через полчаса Литке, спустившийся с трубой, сказал то, от чего у меня внутри стукнуло:

— Не отвечает.

— Как не отвечает?

— А так. Мы ему сигнал подняли, и он не ответил. И флага у него нет.

— Может, не видят?

— Не могут не видеть, — сказал мичман. — Не могут не видеть.

Мы подходили ещё час. И чем ближе подходили, тем хуже становилось у меня на душе, потому что теперь уже и я, человек, не смыслящий в парусах, видел, что там неладно.

Паруса у него стояли не все. Те, что стояли, висели клочьями и полоскали, потому что их никто не подобрал. Он шёл как попало, поворачиваясь то одним боком, то другим, — так поворачивается брошенная вещь.

Руля никто не держал. На палубе не было ни души.

— Шлюпок нет, — сказал Врангель, не отрываясь от трубы. — Одна висит на талях, и висит косо. Другой нет вовсе.

— Стало быть, ушли?

— Стало быть… — Он опустил трубу. — Андрей Ильич, там птицы.

Я взял у него трубу. Над кормой вилось десятка два птиц: они то садились, то поднимались и вели себя так, как ведут себя птицы над чем-то, что можно есть. Я опустил трубу и обнаружил, что у меня вспотели ладони.

Вокруг молчали. А потом на баке сказали громко — и не одним голосом:

— Третий.

— Тихо там! — рявкнул Евдокимов.

— Дык бабка сказывала…

— Я кому сказал!

Замолчали.

Только это уже не имело значения: сказано было при всех, в том числе при офицерах, и всякий на этой палубе успел об этом подумать. Дроздов. Лейтенант. И вот это.

Головнин стоял у борта и глядел в трубу долго.

Потом опустил её.

— Судно бедствующее, — сказал он ровно. — Идём к нему.

Морской обычай тут старше всяких уставов. Мимо судна, терпящего бедствие, не проходят ни под каким предлогом. Так заведено и у русских, и у англичан, и у турок, потому что всякий, кто ходит в море, знает: завтра на его месте может оказаться он сам. Он не мог поступить иначе, даже если бы хотел.

А я стоял и считал другое. Потому что я знал то, чего не знал никто на этой палубе, кроме меня.

Брошенное судно в этих широтах с птицами над кормой означает одну из двух вещей.

Либо команда сбежала на шлюпках, и тогда там пусто и относительно безопасно.

Либо мор.

И ежели это мор, мы сейчас подойдём вплотную и пошлём туда людей, а потом эти люди вернутся к нам на борт.

А у нас сто двадцать девять человек в замкнутом деревянном ящике, и мы идём в трёхлетнее плавание, и до ближайшей земли четыре дня ходу.

Головнин обернулся и нашёл глазами старшего офицера.

— Матвей Иванович, шлюпку.

И вот тут я шагнул вперёд.

— Ваше высокоблагородие. Дозвольте.

Капитан поглядел на меня.

— Говорите.

— Прежде чем посылать людей, надо понять, чем там больны.

— А ежели там никого?

— Тогда и понимать нечего, — я поглядел ему в глаза. — А ежели там кто-то есть и он мёртвый, то мне надо видеть, от чего он умер. Иначе мы привезём это к себе.

Головнин молчал секунды три.

— Кто пойдёт?

— Я пойду, ваше высокоблагородие.

В эту минуту я услышал за спиной, как кто-то охнул. А я стоял и знал, что сказал единственное, что можно было сказать.

На этом корабле есть три медика. Штаб-лекарь, у которого нынче ночью сердце ходило без счёта. Фельдшер, который не отличит одну лихорадку от другой. И я. И ежели туда пойдёт кто-нибудь другой, то привезёт сюда то, чего не распознает.

— Дозволяю, — сказал капитан.

Я нашёл Прошку и велел сшить мне рукавицы.

— Вашбродь, а рукавицы-то зачем? — спросил он.

— Затем, что я оттуда вернусь и не хочу привезти сюда чужое.

Он подумал.

— Дык я вам и на лицо чего сошью?

— Сошьёшь. Только быстро.

Спускали шлюпку в четвёртом часу пополудни. Со мной шли шестеро гребцов и Наумшин за старшего, и все они шли молча, и я видел по лицам, что идти им не хочется.

Я взял с собой сумку, уксус, тряпки и две пары полотняных рукавиц, сшитых Прошкой.

Новицкий стоял у борта и глядел, как я спускаюсь. Он не сказал ни слова.

Шлюпка коснулась воды, и мы отвалили. До чужого борта было кабельтова полтора, и мы шли к нему минут десять, и всё это время он рос перед нами и делался из картинки настоящим.

Чёрный, обросший бородой водорослей у ватерлинии. Краска облупилась. На корме надпись, и я не разобрал, на каком языке. И вот тут, саженях в тридцати от судна, я почуял запах.

Ветер потянул от судна к нам, неся с собой этот запах. И я понял, что нас ждёт на этом корабле.

Оспа. Я додумал это слово до конца, покуда мы шли последние тридцать саженей, и додумал спокойно, потому что паниковать было поздно.

Стало быть, так. Наверх иду один. Гребцы остаются в шлюпке и борта руками не касаются. Смотрю лица и руки, ищу узелки на лбу, на висках и на запястьях. Ежели нахожу, спускаюсь, и мы отчаливаем, и на «Камчатку» я возвращаюсь не сразу, а сперва обмываюсь уксусом с ног до головы прямо в шлюпке.

И тогда весь наш карантин в Копенгагене окажется детской игрой, потому что там я держал семнадцать человек на баке, а тут придётся держать себя.

Я натянул полотняные рукавицы, которые Прошка сшил мне за час.

— Никто наверх не подымается. Ждёте тут.

— Дык вашбродь…

— Ждёте тут, Елизар, — строго повторил я.

Штормтрап у них был спущен с правого борта и никем не убран. Я полез и на середине понял, что ошибся. Запах шёл не оттуда.

Оспа пахнет иначе — я это знаю. От оспенного барака тянет сладковатым и приторным, и запах этот ни с чем не спутаешь, если хоть раз стоял в такой палате.

А отсюда несло другим. Кислым, тухлым, застоявшимся. Так пахнет не болезнь. Так пахнет место, где долго держали много людей и не убирали. Я перевалился через планширь и встал на палубу.

Вокруг была тишина. Тишины такой я не слышал никогда.

На «Камчатке» всегда что-нибудь да звучит. Скрипит рангоут, хлопает парусина, где-то стучат, кто-то ходит, отбивают склянки. А тут стояло молчание, и в этом молчании было слышно только, как полощет обрывок паруса наверху. Ни тел. Ни людей.

Я пошёл по палубе и стал смотреть. Шлюпбалки пустые. Тали не оборваны, а сняты, и концы выбраны аккуратно. Стало быть, уходили не в панике. Собрались, спустили шлюпки как положено и ушли.

Руль заклинен. Штурвал привязан найтовом, и привязан наглухо. Паруса висят клочьями, и клочья эти выбелены солнцем, и по краям обтрепались. Неделя, а то и полторы.

Пятый день мы ползли в этой полосе, выбирая ветер по горстке, и оттого его и нашли: он тут болтался не меньше нашего.

Палуба чистая.

Вот это меня остановило.

Палуба была выдраена. Не людьми, а дождями. Тропические ливни шли по ней неделю и вымыли всё, и лежала она белая, и не было на ней ни пятна. И это было первое, что мне не понравилось, потому что чистая палуба на брошенном судне означает, что смывать было что.

Потом я поднял глаза и увидел стойки.

Они шли по планширю с обоих бортов, вбитые часто — в аршине одна от другой, и на них висели обрывки. Сеть: крепкая, смолёная, и рвали её не волной, а резали, и резали недавно.

Абордажную сеть ставят на военном судне, и ставят её над палубой, чтобы сверху не попрыгали внутрь. А эта шла по борту и стояла стеной в рост человека.

Я поглядел на неё и всё понял. Понял сразу — и не потому, что умный, а потому, что врач. Такую сеть ставят в одном случае. Её ставят, когда прыгают часто.

Дальше я шёл уже не разбираясь, а проверяя. Я знал, что увижу, и мне оставалось только смотреть, сходится ли.

Я пошёл дальше. Люки были решётчатые.

Решётчатые люки на судне — вещь обыкновенная. Через них идёт воздух вниз, и делают их на всяком корабле, включая наш. Я подошёл, чтобы поднять её, — и не поднял.

Наклонился и поглядел сбоку. По решётке шли железные полосы, вбитые крест-накрест, а по краю комингса сидели два пробоя. Пробои были под навесной замок, и замков не было, а дерево вокруг них было светлое, невыветренное. Их приделали недавно и приделали не на верфи.

И ещё: решётка не поднималась целиком. В ней был прорезан лаз, аршина в полтора, и в лазу тоже сидел пробой.

Я постоял над этим. Решётку кладут, чтобы вниз шёл воздух. Замок вешают, чтобы снизу никто не вышел. А лаз прорезают, когда надо выпускать по одному.

Дальше я увидел котлы. Два медных котла, вделанных в кирпичную кладку прямо на палубе, у грот-люка. Я подошёл и смерил их глазом. Камбуз у них был свой, и был он на носу, и труба от него торчала, как положено.

А эти два стояли отдельно. Каждый — ведра на три, а то и на четыре.

Я стал считать. Команда на таком судне, если судить по величине, человек тридцать. На тридцать варят в одном котле, и хватает с избытком, потому что я на нашем камбузе видел, сколько идёт на сто тридцать. А тут стояло два, каждый ведра на три, и стояли они на палубе под открытым небом, а не в камбузе. Из них кормили не команду.

Рядом стояла бочка. Большая, вёдер на сорок, вросшая в палубу; к ней на цепи был прикован жестяной черпак. Один-единственный. У нас на «Камчатке» баки стоят внизу, всякий пьёт из своего, и цепей там нет. Цепь на черпаке значит, что черпак воровали. А один черпак на сорок вёдер значит, что пили в очередь.

Возле котлов лежала жаровня. Обыкновенная, железная, на ножках, и в ней был пепел. Я поворошил его.

Пепел был плотный, слежавшийся от дождей, и в нём сохранились обрывки. Бумага сгорела не вся, потому что жгли торопясь и не ворошили. Я вытащил два клочка и разгладил их на колене.

На них были буквы. Печатные, чёрные, и я разобрал несколько слов, и слова эти были не английские и не французские. Португальские, как мне показалось.

Португальского я не знал вовсе, и всё, что я мог сказать, это что язык похож на испанский, а испанского я тоже не знаю. Одно слово я узнал по корню. Оно было похоже на «капитан». И ещё одно, рядом с которым стояло число.

Я сложил оба клочка и убрал за пазуху.

Название на корме было закрашено. Я нашёл его, свесившись через гакаборт, и глядел долго. Краску положили небрежно. Мазали кистью поверх букв, мазали торопясь: по краям остались потёки, а в одном месте проступила старая буква.

А это важно. Судно без имени не ходит. Оно стоит в бумагах, и всякий портовый чиновник его спрашивает. Ежели его закрасили в море, значит, в ближайший порт они не собирались или шли туда под чужим именем.

Флагов не было. Ни на фалах, ни в ящике у штурвала, где их держат. Я открыл ящик и нашёл в нём обрывок фала и ничего больше.

Тут я и полез вниз. Сперва я вернулся к трапу и крикнул, чтобы подали фонарь. Наумшин привязал его, и я поднял его на лине.

Потом полез через открытый кормовой сходной люк, спустился по трапу и на четвёртой ступени остановился: запах ударил мне в нос.

Теперь он был не догадкой. Внизу было темно. Я постоял, покуда глаза привыкли, и начал различать окружающее. И через минуту понял, что стою неправильно.

Я стоял, пригнувшись, и потолок был у меня над головой в аршине. Только это был не потолок.

Между палубами настелили второй ярус. Понял я это не сразу. У всякого судна между верхней палубой и трюмом есть пространство, где живут люди. У нас там жилая палуба, висят койки, и я стою в полный рост, лишь немного пригнув голову.

А тут посередине этого пространства настелили ещё один помост, из досок, во всю длину. И вышло два яруса, каждый высотой в аршин с вершком.

Я примерился. Попробовал сесть — не вышло. Головой упёрся в доски над собой и не сумел выпрямить спину. Встал на четвереньки — тоже не вышло: спина упиралась.

Оставалось лежать. Я лёг. Пролежал я на этих досках, я думаю, с полминуты. Лежал и смотрел в доски над собой, до которых от лица было вершка четыре. И ничего не думал.

Потом выбрался оттуда, пошёл дальше, согнувшись вдвое, и стал осматривать помещение при свете фонаря.

Скобы шли по бимсам. Кованые, вбитые в дерево, они шли через равные, совсем небольшие промежутки.

Я подошёл к ближней. В неё был продет железный прут, тянувшийся вдоль всего яруса, а на пруте сидели кандалы. Ножные. Парные, скованные короткой цепью. Часть их была расклёпана и брошена тут же. Часть цела и висела на пруте.

Я стал мерить. Мерил шагами вдоль, от кормовой переборки до носовой, и вышло у меня шагов тридцать. Шаг мой — без малого аршин, стало быть, и длины там без малого тридцать аршин. Я взял тридцать ровно, потому что считал не для отчёта. Потом стал считать промежутки между скобами и мерить их размахом рук. Вышло пол-аршина.

Тридцать аршин разделить на пол-аршина — будет шестьдесят.

Стало быть, шестьдесят мест в ряду. Рядов в ярусе два, по обе стороны от прохода. Сто двадцать.

А ярусов два. Двести сорок.

Я стоял, согнувшись, с фонарём в руке, и в голове у меня щёлкало. Двести сорок человек — лёжа, прикованные к общему пруту, в помещении, где нельзя сесть. Я посчитал ещё раз, потому что не поверил. Вышло то же самое.

Тут я кое-что понял. И это оказалось самым скверным за весь тот день. Я считал.

Я мерил шагами, делил, множил на два яруса и выводил число. Я делал ровно то, что делаю всегда. Собирал наблюдения и складывал их в итог. И получил у себя в голове число двести сорок. А после сообразил, что это за число.

Я посчитал людей как груз. Потому что иначе их тут и не считали. Тот, кто настилал этот ярус и вбивал эти скобы, считал точно так же, как я нынче. Длина на промежуток, умножить на два, вычесть проход. И мы с ним сошлись в расчётах.

Я прошёл дальше по проходу, светя перед собой. Скобы шли ровно. А ближе к носу, где обвод сужается, промежутки стали меньше. Я сперва подумал, что это оттого, что ближе к носу теснее.

Потом померил. Там промежуток был вершков в пять. Я постоял и померил ещё раз, потому что рука у меня дрогнула и фонарь качнулся.

А на пруте висели кольца. Такие же, как везде, кованые, парные, только меньше. Я снял одно и примерил к своей руке: оно не налезло на запястье и не налезло бы даже Прошке.

И тогда я понял, на кого это ковано.

Одну вещь я всё-таки взял — тут же, у третьей скобы от кормы, — и сперва принял её за обрывок проволоки.

Медный браслет. Узкий, с незамкнутыми концами, погнутый посередине так, будто его сдавили. Такие носят на запястье, но этот был мал для мужской руки, и заметно мал.

Я вертел его в пальцах и не знал, зачем поднял. А после положил в карман.

И больше не взял ничего.

Наверх я вылез минут через десять. Я вылез и постоял у люка, набирая воздух, — воздух показался мне таким чистым, какого не бывает. Наумшин глядел на меня снизу, из шлюпки.

— Вашбродь?

— Погодите.

Я прошёл к борту. И понял про птиц. Они вились у кормы уже второй час, и я с самого начала решил, что там мертвецы. А там ничего не было.

Я поглядел на планширь подветренного борта и увидел борозды. Они шли по верхней кромке, свежие, светлые, потому что дерево под ними не успело потемнеть. Узкие, частые, одна возле другой; в двух местах были сколы. Железо.

И тут я вспомнил про сеть, которую резали недавно. Её срезали, чтобы она не мешала.

Судно неделю шло с заклиненным рулём, поворачиваясь и сносясь по ветру. И шло оно по своему же следу.

А птицы держались за кормой не потому, что там был труп, а потому, что за неделю до нас по этой дороге прошло то, за чем они следовали. Я постоял и не стал доканчивать эту мысль.

Дальше я пошёл в кормовую, капитанскую, каюту и быстро осмотрел её. Пусто. Бумаг нет ни одной. Сундук открыт и вычищен. Инструменты сняты, и на переборке остались следы от кронштейнов.

Уходили аккуратно и забрали всё, что имело значение.

Я стоял у борта, складывал всё вместе и понял, отчего они ушли. Англичане запретили эту торговлю десять лет назад, и с тех пор по африканскому берегу ходят их военные суда и ловят таких. А ловить их непросто.

Судно с невольниками в трюме — улика, и за неё вешают. А пустое судно, с решётками и скобами, уликой не считается: скобы можно объяснить чем угодно. И потому тот, кого догоняют, старается избавиться от груза прежде, чем его возьмут.

Их, видимо, напугал чей-то парус на горизонте.

Я стоял на чужой палубе и разбирал это, как разбирают историю болезни. Они увидели парус и решили, что это крейсер. И сделали то, что делают в таких случаях, — быстро, потому что, судя по всему, делали это не впервые.

А после парус оказался не крейсером или ушёл в сторону, и они остались с пустым трюмом и с судном, на котором теперь нельзя показаться нигде, потому что всякий, кто поднимется на борт, увидит то, что видел я. И тогда пришло то, что должно было прийти.

Я не знаю, что именно. Может, команда перерезала друг друга. Может, капитана убили свои. Может, началась болезнь, которую они привезли с собой, — и это вернее всего.

А может, они просто разошлись во мнениях о том, куда теперь идти.

Они закрасили название, сожгли бумаги, спустили шлюпки и ушли. Оставили судно идти куда идёт.

И через неделю мы его нашли.

Всё это время я не чувствовал никакой ярости. Я разбирал признаки, складывал их и выводил объяснение, и делал это ровно так, как делаю у койки. И объяснение сошлось, и в нём не осталось противоречий.

А от того, что оно сошлось, мне сделалось хуже, чем было бы от ярости.

Спускаясь, я услышал внизу голоса. Один из гребцов стоял в шлюпке и глядел наверх, и глядел мимо меня, на кормовой люк.

— Вашбродь, а там сундук.

— Какой сундук?

— Дык в каюте. Пустой вроде, а окован медью. Медь-то добрая.

Я поглядел на него. Он глядел в сторону. Я не спросил, откуда он знает, что в каюте. Я стоял и понимал, что спрашивать надо сейчас или никогда, и не спросил.

В эту минуту я не нашёл ни одного довода. Про заразу сказать было нельзя, потому что заразы там не было, и я сам только что стоял внизу и ничего со мной не сделалось.

Про закон сказать было нельзя, потому что брошенное судно в море по закону вообще-то и есть добыча того, кто нашёл. А про то, что я там видел, говорить не хотелось.

Так что я не стал объяснять.

— Ничего не берём.

— Дык оно ж бесхозное…

— Ничего не берём, — сказал я.

И тут вышло не так, как я ожидал. Я приготовился к спору. А гребец поглядел на меня, потом на Наумшина, и Наумшин ничего не сказал, и на этом всё кончилось.

Никто ничего не взял.

Гребли молча. Это молчание было не таким, какое бывает у людей, которым нечего сказать. Они гребли и не глядели друг на друга.

Наумшин сидел на руле, и я видел: он хочет спросить, но не решается и решится через минуту. Он решился спросить на середине пути.

— Вашбродь. Что там было?

Я ответил прямо и коротко, потому что читать им лекцию было бы и глупо, и подло.

— Там возили людей.

— Как людей?

— Так: в Бразилию и на острова, на плантации.

Наумшин сдвинул брови.

— В трюме?

— В трюме. Лёжа, в два яруса, прикованных к железному пруту. Я мерил: там помещалось двести сорок человек.

Гребцы на полгребка перестали грести, а потом снова налегли на вёсла.

— И куда они делись? — спросил Наумшин.

— Их выкинули за борт, — сказал я. — Когда испугались, что их поймают. Пустое судно с решётками уликой не считается, а судно с людьми — считается.

Тишина после этого вышла долгая. Я смотрел на их лица и видел, как до них доходит сказанное. Не сразу и не до всех одновременно.

Один из молодых спросил первым:

— Двести сорок?

— Двести сорок.

— Живых?

— Живых, Матвеев.

— Не может того быть, — сказал Елизар. — Человека-то живого — в воду?

— Может.

— Дык он же кричит.

— Кричит, — сказал я.

Елизар поглядел на меня и отвернулся, и стал грести, и грёб неровно.

Гребли ещё минуты полторы, я думаю.

И заговорил тот, что сидел третьим от кормы, — пожилой, из тверских. Сказал он это куда-то в воду — не мне и не в спор:

— Дык и у нас барин людей на собак менял.

— Да нехристи же, — сказал кто-то с носа. — И те нехристи, и эти. Чего с них взять.

Ему не ответили. Даже Наумшин, у которого на всё есть слово, промолчал.

И я промолчал тоже. А в голове у меня в это время шло своё. Я знал число.

Тысяча восемьсот шестьдесят первый — через сорок четыре года от нынешнего.

Я сидел на банке в шлюпке посреди Атлантики, среди семерых крепостных и государственных крестьян, взятых в рекруты, и знал, что через сорок четыре года это кончится. И тут же посчитал другое.

Наумшину тридцать два. Через сорок четыре года ему будет семьдесят шесть, и он до этого почти наверняка не доживёт, потому что марсовые столько не живут. Тому, кто сидит третьим, лет сорок пять. Ему будет восемьдесят девять.

Молодому, который спросил про живых, лет двадцать. Ему будет шестьдесят четыре, и вот у него есть шанс, если он не сорвётся с вантов и не помрёт от лихорадки в Рио. Из семерых доживёт, может быть, один.

И сказать я им этого не могу — не оттого, что мне запретили, а оттого, что человеку нельзя сказать: «Потерпите сорок четыре года».

Так что я промолчал. Мы догребли до «Камчатки» в молчании, и всю дорогу я сидел и считал чужие годы.

Головнин выслушал меня в своей каюте — выслушал внимательно, не перебивая. Доклад мой вышел длинный, потому что я излагал всё по порядку, как излагал бы при вскрытии. Что видел, где, в какой последовательности и какой из этого следовал вывод. Он не остановил меня ни разу.

Когда я закончил, он помолчал.

— Скобы вы мерили сами?

— Сам, ваше высокоблагородие. Шагами и размахом рук.

— И вышло двести сорок.

— Двести сорок.

Он покивал. Потом взял перо.

— Пишите, — сказал он писарю, вошедшему по звонку. — В журнал.

И стал диктовать. Говорил ровно, не повышая голоса, и я стоял и слушал, и слушал с изумлением.

'Октября 5-го дня, в широте северной 27°14′, долготе западной 19°06′, усмотрено судно, лежащее в дрейфе без управления. По приближении и подаче сигналов ответа не получено.

Послана шлюпка с медицинским чином для осмотра. Судно найдено оставленным командою, без флага, без имени и без бумаг. Людей, живых либо мёртвых, не обнаружено. Груза не имеется.

По невозможности привести оное в порт за неимением на шлюпе свободных чинов, а равно по опасности оставления его для мореплавания, судно предано огню'.

Писарь дописал, посыпал песком и ушёл. Я стоял и молчал. В этой записи не было ни одного слова неправды.

Судно было без флага. Без имени. Без бумаг. Людей не обнаружено. Груза не имеется. Всё сошлось: всякое слово было точным, и всякий, кто прочтёт это через два года в Петербурге, поймёт, что ничего не произошло. Потому что по бумаге и не произошло ничего.

Головнин посидел, глядя на стол, и я ждал, что он скажет что-нибудь про зверство или про то, что человечество не переменится. А он сказал другое.

— До Канарских островов отсюда сто двадцать миль, — сказал Головнин, глядя на карту. — Под парусом на шлюпке — двое суток. Они дошли, Андрей Ильич. Почти наверняка дошли и нынче уже наняты куда-нибудь. А бумаги на них были в порядке. Ступайте, Вершинин. Жечь будем на закате.

Новицкий ждал меня в коридоре, у капитанской каюты. Он не вошёл со мной и доклада не просил, а просто стоял и ждал, покуда я не выйду.

— Заразы нет, — сказал я первым делом, потому что это была единственная вещь, которую я обязан был сказать по должности. — Никого живого, никого мёртвого. Карантина не нужно.

— Я слышал.

Мы дошли до лазарета молча. Он сел на свой сундук, а я остался стоять.

— Чем внизу несло? — спросил он вдруг.

Я сказал, чем. Кислым, застоявшимся и ещё чем-то, чего я не разобрал. Новицкий покивал, будто я подтвердил ему что-то давно известное.

— Поносом, Андрей Ильич. Это поносом несло. Они мрут не от жестокости. Жестокость дорога, за неё не платят. Они мрут от поноса и от гнилой горячки, и их мрёт столько, что об этом пишут в отчётах. Англичане считали. Из ста мрёт человек пятнадцать. Это в хороший рейс — при попутном ветре и при живом капитане. А в дурной — половина, и это тоже посчитано.

— Откуда вы это знаете?

— Оттуда, откуда всё остальное. Читал. — Он поглядел на меня снизу вверх, и в глазах у него не было ни тени торжества, и от этого вышло хуже. — Вы, Андрей Ильич, считаете, будто я тут тридцать лет сижу и ничего не читаю.

Я ничего не ответил, потому что именно так я и считал.

— Это не тайна, — сказал он. — Это напечатано, посчитано и доступно всякому, кто умеет читать по-английски. И ничего не переменилось. Оттого и не переменилось. Покуда числа не сходятся, кричат. А как сойдутся — перестают.

Жгли в седьмом часу. А делать это было надо. Брошенное судно, идущее без огней и управления, — смерть всякому, кто наткнётся на него ночью. Оно не светится, не отвечает и не сворачивает.

Оставить его было нельзя.

Послали шлюпку с людьми: они облили смолой что нужно, подожгли в трёх местах и отвалили. И мы стали смотреть.

Горело оно долго. Сперва занялось внутри, и из решётчатых люков пошёл дым, и дым этот шёл ровными полосами, как из печи.

Потом пламя вышло наверх. Загорелись остатки парусов — они вспыхнули разом, и это было красиво. Я поймал себя на том, что любуюсь, и мне стало противно.

К половине восьмого горело всё.

Вся команда стояла у борта. Никто не разговаривал. Такого на «Камчатке» я не видел ни разу. Сто двадцать девять человек собрались у одного борта и стояли молча; не было слышно ничего, кроме воды.

Солнце садилось справа, и небо с той стороны было красное, а горящее судно лежало слева и тоже было красное.

И тут кто-то из задних рядов сказал негромко, но в тишине это прозвучало отчётливо:

— Ну вот и третий.

И кто-то из темноты, не сразу:

— Отходили.

Больше в тот вечер про бабку не вспоминали.

Мичман Матюшкин стоял рядом со мной, у самого борта. Он не сказал ничего за всё время.

Я поглядел на него сбоку, когда пламя поднялось выше, и увидел его лицо. Он не был испуган и не был потрясён. Он смотрел на горящее судно так, как смотрят, когда что-то впервые понимают до конца. Я знаю этот взгляд, потому что видел его у студентов на первом вскрытии. Губы у него были сжаты, и желваки ходили.

— Андрей Ильич, — сказал он, не поворачиваясь. — А сколько за него платят?

— За кого?

— За одного. Сколько он стоит.

Я не знал. Я стоял и понимал, что не знаю, что вопрос правильный и что мне самому следовало бы об этом подумать, а я не подумал.

— Не знаю, Фёдор Фёдорович.

Он покивал.

— У маменьки в Тверской сто восемьдесят душ, — сказал он. — Я их никогда не считал. То есть считал, конечно: в бумагах их считают. А чтобы вот так — не считал.

И замолчал.

Я мог сказать ему многое. Я мог сказать то, чего он не узнает ещё сорок четыре года, и сказать это красиво. И я, честно говоря, две секунды выбирал слова.

— Идите спать, — сказал я. — Вам в полночь на вахту.

Он поглядел на меня, и я не понял, что было в этом взгляде. И ушёл.

А я остался стоять у борта.

Прививки я делал потом. Сперва я хотел отложить на утро, а потом передумал, потому что восьмой день есть восьмой день, и ждать он не станет.

Так что я спустился в лазарет, когда судно ещё горело, и позвал Матюшкина и Андреева. И это оказалось правильно. Потому что я только что целый час считал, сколько человек помещается в трюме лёжа, а теперь сел считать, скольких могу уберечь.

Арифметика была та же. Счёт шёл в другую сторону.

Матушкин разделся первым. Я повернул его руку к фонарю и обрадовался.

Пустула была образцовая. Круглая, крупная, с ясным вдавлением посередине, наполненная прозрачной жидкостью; вокруг неё шёл красный валик — ровный и чёткий. Ровно то, что рисуют в книгах.

— Жар был?

— Позавчера ломало.

— Так и надо.

Андреев подошёл вторым. И тут вышло хуже. Пустула у него была, но какая-то не такая. Плоская. Без вдавления посередине. Содержимое мутноватое, валик вокруг размытый, неровный, а краснота языком уходила в сторону подмышки.

Я смотрел на неё минуты две. Не мог понять, что это.

Либо прививка у него взялась плохо и это вялая, но настоящая пустула, из которой можно брать материю, хотя она и хуже. Либо пустула нагноилась от грязи.

А ежели она нагноилась и я возьму из неё материю для прививки следующего, то привью ему гной вместо оспенной материи. И он получит не прививку, а нарыв на плече; защиты у него не будет, но он будет думать, что защищён. Различить это глазом нельзя.

— Андреев. Чесал?

— Дык чесал, вашбродь. Зудит.

— Чем чесал?

Он замялся.

— Дык рукой.

Ответ этот, впрочем, ничего не решал: чесали все, Матушкин тоже, а у него всё чисто.

Я сел на сундук и стал разбирать всё вслух: Скородумов стоял рядом и слушал, а ему это знать полезнее, чем мне.

— Владимир Гаврилович, тут у нас выбор из двух, и оба скверные.

— Ну?

— Первое: взять из обеих. Тогда у нас будет вдвое больше материи и вдвое больше привитых, но при этом, может статься, кто-нибудь получит гной вместо вакцины.

— А второе?

— Подождать два дня и поглядеть, что с ней сделается.

— Дык и подождём.

— Не подождём, — сказал я. — Вот тут и беда.

Я объяснил. Материя годна не всегда — это я знал твёрдо. Пустула созревает к восьмому дню, и тогда материя в ней имеет наибольшую силу; дальше пустула подсыхает и мутнеет, а к одиннадцатому дню брать из неё уже нечего.

Ждать два дня — значит рисковать: у Матушкина пустула перезреет, а с Андреевым мы так и не разберёмся. Тогда мы останемся с двумя негодными пустулами и вовсе без материи.

— Стало быть, берём нынче, — сказал Скородумов.

Он разложил ланцеты слишком уж ровно, по одному, и поправил крайний, который и так лежал прямо.

— Я нынче спать не стану, — сказал он в сторону. — Вы не глядите так, Андрей Ильич. Не за тем.

Я и не глядел. То есть глядел, конечно.

— Берём нынче, — сказал я. — И берём только из Матушкина.

Дальше я сделал то, чего до сих пор не делал. Я привил троих.

Скородумов поднял голову.

— Троих?

— Именно троих.

— Дык мы двоих всегда.

— Всегда двоих, — согласился я. — А нынче трёх.

Мы ведём эту цепь четвёртую неделю — по двое на каждом звене. И за четыре недели у нас уже дважды выходило, что из двоих брался один. В первый раз это были Пленков и Степанов, теперь — Матушкин и Андреев. Стало быть, примерно в половине случаев один из двоих даёт осечку.

А звено из двух человек — это не звено. Это ниточка, которая рвётся, как только оба человека подведут разом. Все трое сразу не подведут никогда — или почти никогда.

Привил я Феницкого, Пологина и Сырова — всех троих материей от Матушкина, которую брал понемногу с края валика. Записал имена и число.

Записав, я взял чистый лист и стал считать вперёд. Шаг — восемь дней. От Портсмута до Рио — шесть недель, и это ещё пять или шесть звеньев.

От Рио до Горна, затем обогнуть его и дойти до Кальяо — по расчётам Литке на это выходило месяца три. Это ещё двенадцать звеньев.

От Кальяо до Камчатки — через Тихий океан, а он вдвое больше Атлантики. Это месяца два с половиной, а может, и три. Ещё двенадцать.

От Камчатки до Кадьяка — недели три. Ещё три.

Я сложил. Тридцать три звена.

По три человека на звено — выходит девяносто девять. А непривитых у меня было семнадцать, и десятерых из них уже привили. Оставалось семь.

Я поглядел на это число и всё понял. До сих пор я об этом не думал. Оспенная цепь держится на непривитых — и это её главная слабость.

Привитый человек для неё бесполезен: у него ничего не вырастет или вырастет плохо, как вышло у меня в Копенгагене. Материю можно взять только у того, кто прививается впервые.

А непривитых на корабле было семнадцать, и это все, кого нашли на смотре. Семерых мне хватит на два звена, а если повезёт — на три. А дальше цепь встанет.

И вакцину до места назначения мы не довезём.

От авторов: новый исторический факт.

После 1815 года британцы получили право задерживать и досматривать португальские и бразильские суда, но лишь в том случае, если невольники уже находились на борту. Работорговцы этим пользовались. Корабль шёл к африканскому берегу «чистым»: никаких невольников, только кандалы, двойные настилы и бочки с водой. Британский крейсер осматривал его и уходил. А через несколько часов, когда горизонт пустел, на борт загоняли триста — шестьсот человек, и судно снималось с якоря.

Это породило своеобразную гонку вооружений. Чтобы уйти от британских фрегатов, строили самые быстрые корабли своего времени. Шпангоуты намеренно ослабляли: при сильном ветре корпус изгибался, как змея, давая лишний узел хода. В трюме в это время борта сближались и расходились, калеча тех, кто лежал возле них. А чтобы добиться оптимального крена и максимальной скорости, капитан приказывал перегнать десятки прикованных людей из носа в корму, используя их как живой балласт.

Во время погони за борт первым делом бросали не людей, а бочки с пресной водой. Если погоня затягивалась, трюм начинал умирать от жажды задолго до берега.

Я сидел и пытался придумать, что делать с вакциной.

Взять из привитых? Пробовал на себе, и не вышло. Растянуть шаг? Нельзя, материя не ждёт. Стёкла? Их восемнадцать пар, и они умрут в тропиках через неделю, и они уже, я думаю, наполовину мертвы.

Оставалось одно. Брать людей в портах. В Рио мы будем примерно через шесть недель, и в Рио есть люди, и среди них есть непривитые. Только это уже не моя власть. Взять постороннего человека на военный корабль, везти его через полсвета и прививать ему оспу может решить один человек, и человек этот капитан.

А объяснить ему придётся мне. Я записал внизу листа одну строку и подчеркнул её дважды.

«В Рио нужны люди. Говорить с В. М. заранее, не в последний день».

Потом посидел и приписал ниже. «Иначе до Кадьяка не довезу».

На следующий день я занялся вопросом Ефрема.

Начал с китового уса. Мысль была простая. Мне нужен гибкий пруток, чтобы вводить его в сужение и расширять помалу, а металла такой толщины на корабле нет. Китовый ус я расщепил и обстругал.

Первый вышел недурно и даже вошёл. А на другой день, кипячённый второй раз, стал расслаиваться. Ус устроен слоями, и стоит ему размокнуть, как по краю делается бахрома. Глазом её не видно, а нащупать можно.

Вводить такое в человека нельзя ни в коем случае. Задумка провалилась.

— Ну и бог с ним, — сказал Скородумов, глядя, как я выбрасываю.

— Не с ним. Мне нужны прутки.

К Качанову я пошёл сам. За три месяца мы с ним обменялись, я думаю, сотней фраз, и ни одна не была про что-нибудь, кроме дела. Он меня не хвалил, и я его не хвалил. Вместе искали течь в правом борту, вместе лазили в трюм в шторм, и он ко мне ходил перевязывать руку, когда посадил занозу.

— Никанор Иваныч, дело есть.

— Ну.

— Мне нужны прутки. Медные или оловянные, гибкие. Длиной вершков восемь, толщиной вот такие.

Я показал на пальцах. Качанов поглядел.

— На что?

— Человека лечить.

— Ефрема?

— Его.

Плотник кивнул и ничего не спросил, и это было первое, за что я его уважал.

— Гладкие надо?

— Гладкие, Никанор Иваныч. И это главное.

— Насколько гладкие?

Вот тут я задумался, как объяснить.

— Так, чтоб ни одной зацепины. Ни на конце, ни по боку.

— Пальцем щупать буду.

— Пальцем мало, — сказал я.

Он поднял брови.

— А чем же?

— Губой.

Качанов уставился на меня.

— Как губой?

— Так, — я показал на себе. — Проводите по губе, вот тут, по внутренней стороне. Она чует то, чего палец не чует. Ежели есть заусеница, губа её найдёт.

Плотник подумал.

— Складно, — сказал он. — А отчего так?

— Оттого, что там кожа тонкая и нервов в ней больше.

Он покивал и ушёл.

Принёс он два прутка на другой день, к вечеру. Оба оловянные, гнутые из проволоки, и оба заполированные. Я взял первый и провёл пальцами.

Гладко. Потом приложил к губе и провёл медленно, от конца к концу. Тоже гладко.

— Этот хорош.

Второй я проверял дольше. Пальцем ничего не нашёл. А губой нашёл, и нашёл в двух вершках от конца, с той стороны, которая при работе пойдёт по стенке. Заусеница была крохотная. Я после её и пальцем поймал, но только потому, что уже знал, где искать.

— Никанор Иваныч, этот не годится.

Тут я приготовился к обиде. Человек делал два дня, полировал, старался, и ему говорят, что второй негоден. А Качанов не обиделся.

— Дык покажите, где.

Я взял его палец и провёл им по тому месту, и он не почувствовал. Тогда я велел ему приложить к губе. Он приложил, провёл, и лицо у него переменилось.

— Ишь ты, — сказал плотник. — И правда.

Он забрал пруток и повертел его.

— К утру сделаю.

— Не к утру. Когда выйдет.

— К утру, — повторил Качанов и ушёл.

Ефрема я взялся расширять на другое утро. Дело это унизительное, и никакими словами его не украсишь.

Человек сорока пяти лет ложится на койку и раздевается ниже пояса при постороннем, и посторонний этот копается в нём железом, и человеку больно и стыдно разом. Я это знаю, и он это знал.

Так что я говорил как можно короче.

— Ефрем, слушай. Больно будет один раз, в середине.

— Ладно.

— Дышать ртом. Не тужиться.

— Ладно, вашбродь.

Я прокипятил пруток, смазал жиром обильно и взялся. Шло тяжело. До сужения дошло легко, а дальше упёрлось, и я стал держать.

Расширение делается не силой, и в этом вся суть. Пруток вводят до препятствия и держат на месте, не давя, минуту или две, и ткань понемногу отпускает, потому что всякая ткань отпускает, если дать ей время. А после он проходит сам. Ежели давить, разорвётся, и тогда конец.

Я держал, я думаю, минуты полторы. Ефрем лежал, зажмурившись, и дышал ртом, и на лбу у него выступило.

И вот тут прошло. Пруток двинулся вперёд сам, без моего усилия, и я повёл его дальше, и он шёл, и шёл, и остановился, и я понял, что он в пузыре.

— Всё.

— Дык уже?

— Уже. Лежи.

Я подержал ещё немного и вынул.

— Ефрем, это только начало. Мы с тобой будем это делать через день, и всякий раз я стану брать пруток потолще. И так недели три.

Он полежал.

— Через день?

— Через день.

— Дык это ж… — он подумал. — Это ж раз десять.

— Около того.

Ефрем помолчал.

— А на вахту-то я хожу?

— Ходишь.

— Ладно, — сказал он.

А вечером он пришёл в лазарет сам. Пришёл и стал в дверях, и вид у него был такой, будто он собирается сказать что-то важное.

— Вашбродь.

— Что, Ефрем?

Он потоптался.

— Я нынче сам сходил.

— Сам?

— Сам. Без вас.

Он поглядел куда-то в сторону и ушёл.

Я посидел с этим. Фраза эта взяла меня сильнее всякой благодарности.

Он не сказал спасибо. Он пришёл и сообщил мне то, что для здорового человека не стоит ни слова, а для него стало главным событием месяца.

Человек сорока пяти лет пришёл к лекарю сказать, что сам сходил в гальюн. И в этом было больше, чем во всех благодарностях, какие я слышал в обеих жизнях.

Горох к восьмому числу дал ростки. С этим горохом я возился месяц и надоел всем, включая себя. Из шести плошек уцелели две, прочие закисли в жару, и я выбрасывал их за борт с раздражением. А в этих двух поднялись белые ростки, кривые и толстые, вершка по полтора.

Я снял их и принёс в лазарет.

Скородумов поглядел.

— Это что?

— Это, Владимир Гаврилович, от цинги.

— Дык от цинги лимонный сок.

— И сок. А это тоже.

Тут вошёл Любушин, которого я позвал нарочно.

— Арсений Кузьмич, глядите.

Баталёр поглядел на горсть мокрых ростков и не переменился в лице.

— Проросло, — сказал он.

— Проросло.

— И что?

Положение у меня было дурацкое. Я знаю, что в проросшем зерне появляется то, чего нет в сухом, и что это помогает от цинги, и знаю твёрдо. А доказать не могу ничем. Ни опыта, ни сравнения, а объяснять пришлось бы через вещи, которых тут никто не знает и которых я сам не умею объяснить.

Всё, что у меня есть, это моя уверенность. Стало быть, годится один довод. Я взял горсть и съел. Съел при них обоих, не торопясь, и стал жевать.

Вкус был отвратительный. Я в тот момент пожалел, что затеял. Ростки были склизкие снаружи и жёсткие внутри, и во рту от них стоял привкус сырого, и жевались они плохо.

Я поперхнулся и закашлялся. Скородумов захохотал.

— Ну как, Андрей Ильич?

— Гадость, — сказал я честно, откашлявшись.

— То-то же.

— Гадость, — повторил я и взял вторую горсть.

И доел. Вторая пошла хуже первой.

— И вы это будете есть?

— Буду. И всякий, кто захочет, пусть ест.

— Дык никто не захочет.

— Нынче не захочет, — сказал я. — А через полгода за эту гадость будут драться.

Любушин поглядел на меня.

— Отчего через полгода?

— Оттого, Арсений Кузьмич, что через полгода мы будем в Тихом океане, и свежего у нас не останется ничего. Ни зелени, ни мяса, ни картофеля. Одна солонина и сухари.

— Ну.

— И вот тогда у нас пойдёт цинга. И вот тогда эта гадость будет стоить дороже вина.

Баталёр помолчал. Скородумов неожиданно взял и съел росток вслед за мной. Поморщился, но съел.

— Полкружки в день вам идёт, — сказал Любушин.

— Идёт.

Он сделал то, чего я не ожидал. Вынул свою книжку, полистал и что-то вписал.

— Кружку, — сказал он.

— Что кружку?

— По кружке в день на ваши плошки. Со следующей недели, — он закрыл книжку. — Только вы уж их не губите. А то жалко воды.

И пошёл к двери.

Благодарностью это не было. Любушин мне ничего не должен и благодарить ему меня не за что.

Он месяц ворчал, что я извожу воду, и считал полкружки, и был совершенно прав, потому что воду на корабле считают и считать её его должность. А нынче он поглядел, как я ем гадость, и прибавил мне вдвое. И означало это не спасибо. Означало, что он меня зачислил в свои.

На пороге он остановился.

— Да, Андрей Ильич. Вы мне вот что скажите.

— Слушаю.

— Мы нынче почали мешки другой партии.

— И что?

— Дык хлеб потемнее вышел, — Любушин пожал плечами. — И горчит вроде. Солоду, что ли, переложили при выпечке.

— Сухари-то съедобные?

— Едят, не жалуются.

— Ну и ладно.

Он ушёл, а я вернулся к своим записям. И тут же подумал, что надо бы поглядеть на эту муку самому. Подумал и не пошёл, потому что дел других хватало.

Пассат мы поймали числа с десятого. До сих пор я не понимал, чего Литке так ждал этого ветра. Северо-восточный пассат дует в этих широтах круглый год и дует ровно.

Ровно и в одну сторону, сутки за сутками, не порывами и без перемен. Паруса ставят раз и не трогают их неделями. И корабль идёт.

Мы пошли узлов по шести, и шли так днём и ночью. За два месяца я привык, что на корабле всё время что-нибудь делают с парусами, а тут делать стало нечего. Матросы принялись чинить, плести и красить, один вырезал что-то из кости, и Евдокимов гонял их вяло, потому что гонять было не за что.

Жара к пятнадцатому стала такая, что я перестал понимать, как тут живут люди. Палубу поливали из помпы дважды в день, и я сперва решил, что для прохлады. А оказалось иначе. Доска на солнце ссыхается, швы расходятся, и через них течёт вниз. Палубу поливают, и дерево разбухает и держит. Прохлада выходила побочно, и матросы радовались ей отдельно.

Одежду сшили новую, парусиновую, широкую и белую, потому что казённого сукна в такую погоду не наденешь. Сто двадцать девять человек в белом на выбеленной палубе под белым от зноя небом. Спали наверху все, и жилая палуба стояла пустая. Я тоже перебрался, и первые две ночи ворочался на досках, а после привык.

А вода в бочках пошла. Я этого ждал и всё-таки огорчился. Уголь, который я заложил в августе, держал её два месяца, и это было вдвое дольше обыкновенного.

А в тропиках сдал и он. Вода помутнела, и от неё потянуло, и я приказал уксус к обеду, как заведено, и стал следить, чтобы черпали из тех бочек, что почали раньше.

Медицинской работы шло много. Потница, опрелости, солнечные ожоги у тех, кто сдуру работал голым в полдень. Я взялся за правила.

Шестым пунктом у меня стояло, что ежели человека рвёт больше суток и он не удерживает воду, он идёт ко мне немедля. Это было написано для Балтики. А в тропиках выходит иначе. Человек, который потеет весь день, теряет воду и соль, и от этого слабость, тошнота и головная боль, и ежели он придёт на вторые сутки, я его буду вытаскивать.

Так что новое шестое вышло такое. Ежели тебя мутит и голова болит на жаре, идёшь в тот же час, а не через сутки. И приписал седьмое, которого раньше не было.

«Ежели ты весь день на солнце и перестал потеть, бросай работу и иди ко мне бегом. Не жди и не терпи».

Я это написал и перечёл, и остался доволен. Правило это стоило всех прочих, потому что сухая кожа на жаре есть знак, который виден всякому, и не нужно ни лекаря, ни трубки, чтобы его заметить.

Евдокимов прочёл и покивал.

— Это дельно, — сказал он. — Это они запомнят. Оно вроде как примета.

— Пусть примета.

— Только вы понимаете, Андрей Ильич, что теперь у меня всякий лентяй перестанет потеть.

— Понимаю.

— И что мне с ним делать?

— Гнать ко мне. Я разберу за минуту.

Он поглядел на меня недоверчиво, но лист повесил. Читал Евдокимов, а не я, потому что его слушают охотнее. И я понял, что за два месяца что-то переменилось.

Никто не спросил, спишут ли за это.

Восемнадцатого числа на камбузе лопнул котёл. Я был в лазарете и слышал звук, какого на корабле не бывает. Сперва хлопок, а после долгое шипение.

И крик.

Я выскочил и побежал, и на бегу понял, что кричат двое, и что кричат по-разному. На камбузе стоял пар. Он валил из двери белой стеной, и в этом пару кто-то ворочался, и кто-то выползал на четвереньках.

— Наружу их! Всех наружу!

Вытащили троих. Кока и двоих его подручных.

Я стал смотреть и смотрел быстро, потому что тут счёт идёт на минуты. Первым делом я заглянул им в рот, всем троим, поднеся фонарь. Опалённых волос в носу не было ни у кого, и в глотке было чисто, и говорили они обыкновенными голосами. Это я проверил прежде всего и прежде всего обрадовался. Потому что ежели пар прошёл внутрь, то к утру глотка распухнет и закроется, и ни вода, ни мёд тут не помогут, и я буду стоять и смотреть.

Кок получил меньше всех. Обварило правую руку до локтя и бок. Первый подручный получил в лицо и в грудь. А второй лежал и не кричал.

— Воды! Забортной, вёдрами!

— Несём!

— И помпу сюда. Шланг тяните.

Распоряжение это я отдал прежде всех прочих и отдал не думая. Ожог лечится водой, и водой в первые минуты. Оттого что жар, попавший в кожу, не уходит сам. Он остаётся в ней и продолжает варить ткань изнутри ещё долго после того, как пар кончился. И покуда его не выведешь, он идёт вглубь. А выводится он только холодом, и выводится долго.

— Лейте. На руки, на грудь. Не жалейте.

Полили.

— Ещё.

Полили ещё.

— Опять вы водой, — сказал кто-то за моей спиной.

Я обернулся. Говорил матрос из палубных, и говорил с удивлением, а не с насмешкой.

— Опять, — сказал я. — Лей.

— Дык вы лейтенанта водой лили, и этих водой.

— И этих водой.

Вода была разная, и вот отчего. Филатова я лил, чтобы охладить всего человека, потому что у него грелось внутри. А этих я лью, чтобы охладить кожу, потому что в ней сидит жар и она варится дальше. Дело было совсем разное, и объяснять это посреди работы было некогда, и я не стал.

— Лей, — сказал я. — Полчаса лить будем.

— Полчаса⁈

— И ни минутой меньше.

Вода была тёплая. Она была тёплая, как парное молоко, и в этом вся беда. Холодной тут взять негде, а тёплая тянет жар вдесятеро медленнее. Оттого полчаса тут и не роскошь, а самое малое.

Пошли возражения, и пошли одно за другим, и всякое приходилось ломать. Первым подошёл кок. Он был обварен сам, и сидел, держа руку на весу, и шипел сквозь зубы, а всё-таки лез распоряжаться, потому что тридцать лет на камбузе.

— Вашбродь, пузыри-то вскрыть надо.

— Не надо.

— Дык как не надо? — он уставился на меня. — Их всегда вскрывают. Вода выйдет, и заживёт скорее.

Для своего века он говорил истинную правду. Пузыри вскрывают, и вскрывают все. Так делают на флоте, так делают в деревне и так пишут в книгах. И я это запретил.

— Слушай сюда, и все слушайте, потому что это важнее прочего, — я показал на вздувшийся пузырь на руке у кока. — Вот это не беда. Это повязка.

— Какая ж повязка?

— Такая, какую тело сделало само, — я поглядел на него. — Она чистая, потому что внутри у неё ничего чужого. И она без единой дырки.

— Ну?

— А теперь погляди на мою корпию, — я вытащил из сумки клок. — Она была чистая, покуда лежала в сумке. А как я её положу на мясо, в неё пойдёт всё, что есть кругом.

Кок помолчал.

— А ежели пузырь лопнет сам?

— Тогда прикроем. А покуда цел, не трогаем.

Дальше подошёл второй с другим.

— Вашбродь, а маслом мазать?

— Не мазать.

— Дык всегда мажут. Маслом и мукой присыпают.

— Слушайте все. Масло и мука на ожог не кладутся никогда.

— Отчего?

— Оттого, что масло держит жар внутри. Мы полчаса лили воду, чтобы жар вышел, а вы его маслом запрёте, и он останется и пойдёт глубже. А мука спекается в корку. И через день под этой коркой начнёт гнить, а мы этого не увидим, потому что корка сверху. И узнаем, когда человека уже не спасти.

Эти два объяснения прошли легче, чем я думал. Потому что оба были про то, что видно. Масло держит жар, и это всякий проверял на себе, обжегшись у печки. Корка сверху и гниль под ней тоже всякому знакомы по ране.

А третье прошло тяжело. Второй подручный, тот, что не кричал, лежал в рубахе.

И рубаха у него на груди прикипела. Когда пар бьёт через ткань, ткань прилипает к тому, что под ней. И снять её можно только с кожей, потому что кожа уже не отделяется. Двое матросов уже взялись за края.

— Стойте! — сказал я. — Не тяните!

— Дык её снять надо, вашбродь!

— Не снимать. Резать.

— Как резать?

Я взял ножницы.

— Вот так. Разрезаю по шву, снимаю всё, что отходит само, а что прикипело, обрезаю вокруг.

— Дык она ж на нём останется!

— И пусть остаётся.

— Вашбродь, она ж грязная!

— Грязная, — согласился я. — И пусть остаётся.

— Отчего⁈

— Оттого, что ежели вы её сдёрнете, вместе с ней уйдёт кожа. А кожа тут дороже всякой рубахи.

Я показал ножницами.

— Под кожей мясо. И через мясо в него пойдёт всё, что есть на корабле. И тогда мы его схороним через неделю.

Резали мы долго, потому что резать надо было осторожно. Я обрезал вокруг прикипевших мест и оставил на нём четыре лоскута ткани, и лоскуты эти сидели на груди как заплаты. Выглядело это дико.

Я знал, что выглядит дико, и знал, что через три дня эти лоскуты отойдут сами вместе с отмершим, и что так будет правильно. А объяснить это людям, стоящим кругом, я уже не мог, потому что объяснять было некогда.

Дальше я взялся считать, и вот это было главное знание, которого в этом веке нет. При большом ожоге человека убивает не рана. Его убивает высыхание.

Обваренная кожа перестаёт держать воду, и вода уходит через неё быстро, и через сутки человек, у которого рана вроде бы небольшая, умирает оттого, что в нём не осталось жидкости. И лечится это одним. Пить.

Площадь я мерил ладонями, приёмом грубым и старым, каким в моём веке пользуются до сих пор, потому что ладонь всегда при тебе. Она вместе с пальцами есть примерно сотая часть поверхности человека.

У кока вышло около десяти. У первого подручного около пятнадцати. У второго, с грудью, около двадцати пяти, и я померил дважды.

Дальше посчитал воду, и посчитал грубо, потому что точной меры не было, а весов тем более. Тому, у кого десять, кружек шесть сверх обычного. У кого пятнадцать, кружек десять. А второму подручному вышло двадцать, и я поглядел на это число и пересчитал заново. Норма у нас и так прибавлена вдвое против положенного. А тут сверх того тридцать шесть кружек в сутки на троих. Кружка у нас в полштофа.

Я поднял голову и увидел, что Любушин стоит тут же. Он стоял в трёх шагах, у переборки, и стоял давно, и я его не заметил.

— Арсений Кузьмич.

— Слышал, — сказал он.

— Тридцать шесть кружек в сутки. И так дней десять.

Баталёр поглядел на троих обваренных. Потом вынул книжку.

— Тому, что с грудью, двадцать?

— Двадцать кружек. И не воду голую. Воду с солью и с уксусом, помалу, потому что от голой воды его будет мутить, а соль уйдёт вовсе.

— Уксус у меня есть. А ежели меньше?

— Ежели меньше, он умрёт, — сказал я. — Не от ожога, а оттого, что высохнет. И умрёт на третьи сутки.

Любушин помолчал.

— Пиши, — сказал он своему помощнику. — С нынешнего дня. Только вы мне скажите, когда убавить. А то я сам не разберу.

— Скажу.

Поить я велел по часам. Тут надо было устроить так, чтобы это делалось без меня, потому что сидеть над тремя человеками десять суток я не мог.

Так что я расписал. Кружка каждый час, кроме ночи. Ночью через два. И при всяком питье отмечать чёрточкой на листе, который я прибил к переборке.

— Прохор, будешь считать.

— Дык я считаю.

А потом я занялся третьим. С коком и с первым подручным я знал, что делать, и знал, что они поправятся. А со вторым не знал. У него грудь была обварена глубоко, и я это понял по одному признаку: он не кричал.

Ожог, который болит, есть ожог неглубокий. Покуда в коже живы нервы, человеку больно. А ежели сварилось глубже и нервы погибли, боли нет. И его грудь не болела. Я тронул иглой в трёх местах, и он не почувствовал ни в одном. Иглу я перед этим прокалил на свече.

Я стоял над ним и понимал, что у меня нет ничего. В моём веке его положили бы в ожоговое отделение, влили бы в вену литрами, дали бы лекарства от заражения, а через несколько дней срезали бы мёртвое и пересадили бы его собственную кожу с бедра. И он бы, скорее всего, выжил. А у меня были вода, корпия и то, что я привёз из Портсмута.

Я пошёл к себе и достал тетрадь. Она лежала у меня в сундуке, завёрнутая в промасленный холст, и я её за две недели доставал трижды. Восемь листов, исписанных мелким ровным почерком с обеих сторон. Я развернул и стал листать.

Нашёл я это на пятом листе. «Ожог паром. Не вскрывать пузыри первые сутки. Из моих вскрытых нагноилось девять из десяти, невскрытых трое из десяти». Это я помнил.

А ниже, тем же почерком, шло другое, и вот этого я не помнил.

«Глубокие ожоги груди и спины. Пробовал разное. Мазь из мёда с известковой водой поровну, накладывать толсто, менять через день. Из одиннадцати выжило семеро. При прочих способах из девяти выжило двое. Помета: отчего мёд помогает, не знаю».

Человек тридцать четыре года резал и лечил, испробовал разное, посчитал семерых из одиннадцати против двоих из девяти, записал результат и честно приписал, что не понимает. Я тоже не понимаю.

То есть я знаю, что мёд не портится и что в нём ничего не заводится, и что это как-то связано с тем, что он вытягивает воду. А отчего не портится, объяснить не умею, потому что в моё время мёд на ожоги не кладут, а кладут то, что делают на заводах. Стало быть, я в точности в его положении. У меня есть чужой счёт, семеро из одиннадцати, и нет объяснения.

Я сварил мазь в тот же вечер. Мёд у нас был, потому что его берут в дорогу и он не портится. Известковую воду я делал сам с августа. Смешал поровну и отставил. И сказал себе прямо, что делаю это не потому, что уверен, а потому, что больше нечего.

Тетрадь я убрал обратно в холст. И, убирая, поймал себя на том, что вожусь дольше, чем надо. Почерк был Мэри. Отец диктовать не умел и не стал бы, и она просто села и выписала из его книг то, что, по её разумению, могло пригодиться корабельному лекарю. От первого лица, как он записывал сам, она ничего не переделывала.

И вот нынче это пригодилось. Я завернул тетрадь и сунул в сундук.

Мазь я накладывал чуть погодя.

— Вашбродь. А мёд-то чем от масла лучше?

Я обернулся. Спрашивал кок, и спрашивал не в укор, а всерьёз, и вопрос был хороший, и я сам бы его задал.

— Тем, что жар из него мы уже вывели. Полчаса лили воду. Масло я не велел класть сразу, покуда кожа горячая. А теперь она холодная, и запирать в ней нечего.

— А после-то от него что?

— А после не знаю, — сказал я. — Знаю только, что с ним выживает семеро из одиннадцати, а без него двое из девяти.

Кок подумал.

— Дык это ж хорошие числа.

— Хорошие, — сказал я.

Ночь на девятнадцатое я просидел при обваренных. Кок спал. Первый подручный стонал и пил. Второй лежал тихо. В третьем часу я вышел на палубу размяться. Луна стояла высокая, и вода под бортом была светлая.

И тут закричали.

Крик пошёл с бака, и крик был такой, что я рванул туда бегом. Кричал, как оказалось, не тот, кто видел. Кричал подвахтенный, прибежавший на зов и заставший уже пустую воду. А тот, кто видел, стоял молча.

Когда я добежал, там уже собралось человек двадцать. Они стояли у борта плотно, и все глядели в воду, и никто ничего не говорил.

— Что⁈ Что случилось⁈

— Дык вон, — сказал кто-то. — Ушла уже.

— Кто ушёл?

И вот тут заговорил вахтенный.

Звали его Никифор Янин, и был он матрос второй статьи, лет двадцати восьми, из олонецких. Я его знал в лицо и лечил от потёртости. Он стоял у самого борта и говорил ровно.

— Она вдоль борта шла, — сказал Янин.

— Кто?

— Женщина.

Кругом молчали.

— Ты её видел?

— Как вас. Вот отсюда, — он показал. — Она сажени на три была, не дальше.

— Как она выглядела?

И он стал рассказывать, и рассказывал подробно. Я ожидал сбивчивости и страха. А он говорил так, как говорит человек, который описывает лошадь или лодку.

— Волосы тёмные, длинные. Мокрые, понятно. По спине лежали.

— Дальше.

— Голая до пояса, а ниже я не видел, там вода. Плечи белые. Молодая. Годов двадцати.

— Что она делала?

— Плыла, — сказал Янин. — Вровень с нами шла. Мы идём узлов шесть, и она шла, и не отставала.

— Руками гребла?

— Не гребла, — он покачал головой. — Руки у ней вот так были, вдоль тела. Она их не двигала вовсе.

— И как же она шла?

— Дык не знаю. Шла и всё.

Кругом зашевелились. Кто-то перекрестился, и я видел, что перекрестились трое или четверо. Кто-то хмыкнул.

— Что дальше было?

— Дальше она повернулась.

— К тебе?

— Ко мне, — Янин поглядел на меня. — И поглядела.

— И что?

— И ушла под воду. Не нырнула, а вот так, вниз, ровно. И не стало. Вашбродь… Я красивей женщины в жизни не видал.

Никто не сказал ничего. Человек двадцать стояли и молчали, и я слышал воду под бортом.

Я стоял и перебирал. Дельфин идёт вровень с судном сутками и не шевелит ничем, кроме хвоста, и хвоста из-за борта не видно. Вода светилась, и в светящейся воде белое кажется белее. Третий час ночи, четвёртая вахта, человек не спал.

Всё сходилось, и не сходилось одно. Он не был испуган, когда рассказывал. Он был счастлив.

— Фараонка, — сказал кто-то за спиной, тихо. — Фараоново войско.

И уже из другого угла, не сразу:

— Русалка.

От авторов: Интересный факт: почему матросы сказали «фараонка»

Фараонки — это не европейские русалки, а персонажи славянского фольклора, полулюди-полурыбы. В отличие от привычных нам дев с хвостами, они бывали и мужского пола «фараоны».

Откуда они взялись? Из народного пересказа библейского сказания об исходе евреев из Египта. Когда воды Красного моря сомкнулись над войском фараона, затонувшие всадники и кони, по поверью, не погибли окончательно, а превратились в полурыб. Так родился образ фараонки с человеческим торсом, часто в короне или с оружием, и с рыбьим хвостом.

В народе верили, что фараонки живут в море и перед непогодой выныривают из воды, чтобы спросить у моряков: «Когда настанет Судный день?» — потому что именно тогда им обещано вернуться к человеческому облику.

А ещё в XIX веке фараонок часто вырезали на фронтонах и наличниках деревянных домов, особенно в Поволжье. Считалось, что они служат оберегом от нечисти.

Так что матрос на «Камчатке» вполне мог сказать «фараонка».

Никифор Янин посмотрел на меня. Лицо у него было спокойное.

Слишком спокойное для человека, который три минуты назад видел женщину в океане. Он не был испуган, не был возбуждён и не смеялся.

— Свечу сюда.

Мне принесли свечу. Я поднёс к его лицу и стал смотреть зрачки. Они были широкие, и широкие сильно, на свет отозвались вяло и не до конца. Ночью, при свече, зрачок широк у всякого, и сам по себе он не значит ничего. Значит другое: как быстро он сходится на свет. У Янина он сходился лениво и не до конца.

— Янин, тебе не дурно?

— Не, вашбродь.

— Ничего не болит?

Он подумал.

— Дык пальцы.

— Что пальцы?

— Мураши ползут, — сказал он и пошевелил рукой. — Как отсидел вроде.

— Давно?

— Второй день.

— Где именно?

— Тут, — он показал на кончики пальцев обеих рук. — И на ногах тоже, с утра началось.

Онемение в пальцах рук и ног. С обеих сторон одинаково. Холодные руки. Синеватые ногти. Слабый пульс. Широкие зрачки. И видения, которые человек рассказывает спокойно, не понимая, что рассказывает странное.

Всё это вместе есть не суеверие и не пьянство. Это симптомы.

— Янин, скажи мне число.

— Девятнадцатое октября.

— Где мы идём?

— Дык в Атлантике. К Бразилии.

— Кто капитан?

— Василий Михайлович, — сказал он с недоумением. — Вашбродь, вы чего?

Отвечал он разумно. Знал число, знал место, знал имя. Соображал и не путался. А после сам вернулся к своему.

— Она вот так плыла, вашбродь. Руки вдоль. Я ж её видел.

Я велел вести его в лазарет. Он пошёл спокойно и по дороге спрашивал, не будут ли над ним смеяться. Я уложил его, поставил свечу и сел рядом. И стал думать.

Перебрал всё, что знал, и ничего не сошлось. Тепловой удар не подходит: ночь, кожа влажная, жара нет. Пьянство отпадает, потому что взять негде. Помешательство тоже, потому что помешанный не знает числа, места и имени капитана. Отравление? Чем?

Янин уснул быстро и спал ровно, а я сидел при свече и смотрел на него. И вот тут меня взяло.

Не от русалки. От того, что я сижу над человеком, у которого налицо шесть признаков, и ни один из них не складывается ни с чем, что я знаю. Я перебрал всё своё ремесло и обе свои жизни, и не нашёл названия. В прошлой жизни за моей спиной стояли лаборатория, снимок и консилиум, и всегда был кто-то, к кому можно постучаться. Тут за моей спиной был Новицкий, который скажет «гм».

Я сидел и считал его пульс без нужды. Потом задул свечу и пошёл спать, и не заснул до склянок.

Утром снова взялся за Никифора. Спал он хорошо, и это было первое, что меня удивило.

Зрачки сузились до обыкновенного и на свет отзывались живо и ровно. Ночью были широкие, нынче нет. Пульс шестьдесят четыре, полного наполнения. Кожа тёплая и влажная, как у всякого в эту жару, ногти розовые. Язык чистый и не обложен, дёсны в порядке, я смотрел особо. Жара нет.

То есть по всему выходило, что человек здоров.

— Никифор, спал как?

— Дык хорошо, вашбродь. Как лёг, так и заснул.

— Голова не болит?

— Не.

— Воды пил вчера сколько?

— Дык как все. Кружек шесть, может, семь.

Дальше я стал расспрашивать заново. Человек, который выдумывает, не повторит выдумку дважды одинаково. Он помнит главное, а подробности сочиняет всякий раз, и во второй раз у него волосы делаются светлее, а расстояние меньше. Это я в прошлой жизни проверял десятки раз. А тот, кто говорит про виденное, повторяет одно и то же.

И он повторил ровно то же самое. Волосы тёмные, длинные, мокрые, по спине. Голая до пояса. Руки вдоль тела и не двигаются. Шла вровень, не отставая. Повернулась, поглядела и ушла вниз, не ныряя. Я слушал и сверял со вчерашним, и не нашёл ни одного расхождения.

Это меня и встревожило по-настоящему. Ежели бы он врал, я бы поймал его на второй минуте. А примерещься ему спьяну, он бы нынче сам смеялся, потому что человек, протрезвев, первым делом начинает объясняться.

А он повторил слово в слово и при этом был совершенно здоров.

— Никифор, а ты сам-то что про это думаешь?

Он подумал.

— Дык не знаю, вашбродь. Видел, и всё.

Он правой рукой потёр пальцы левой. Я вспомнил, что вчера он тоже говорил про пальцы.

— Как рука?

— Дык отсидел вроде.

— Когда отсидел?

— Позавчера, — он пошевелил пальцами. — Мураши всё ползут, вашбродь. Третьи сутки.

Я записал это в тетрадь. И пока отложил.

Мурашки в пальцах есть вещь обыкновенная. Отлежал руку, отсидел ногу, придавил чем-нибудь, и ползают, и проходит само.

Вечером я всё-таки сел и написал объяснение. «Янин Н., матрос 2 ст. Видение над водой в ночь на 19 окт. Осмотрен 20 окт. Здоров. Жалоб не имеет, кроме онемения в пальцах. Объяснение полагаю следующее. Четвёртая вахта, усталость, ущербная луна, светящаяся вода. Человек, глядящий в тёмную воду при свечении, видит формы, каких нет. На то есть множество свидетельств у мореплавателей».

Потом приписал ниже, потому что врать себе не умею.

«Объяснение сие меня не удовлетворяет. Ежели бы он выдумал, повторил бы иначе. Ежели бы примерещилось от усталости, сам бы нынче над собою смеялся. А он повторил слово в слово и спокоен. Держать под наблюдением».

А корабль тем временем говорил. Я это понял не сразу, потому что со мной об этом не говорили вовсе. Со мной говорили про потёртости и про воду. А между собой говорили другое, и говорили везде.

Двадцатого вечером я шёл мимо баковой сходни и услышал.

— … Дык ясно кто. Утопленница.

— Какая утопленница на десятой тыще миль?

— А хоть какая. Она ж не по дну шла.

Я остановился и стоял, покуда мог. Голосов было три или четыре, и спорили они не о том, было или не было. Что было — у них сомнения не имелось ни у кого. Спорили, к чему.

— Она к перемене ветра выходит.

— К покойнику она выходит.

— Дык выходила уже, и ничего.

— Кому ничего, а кому и всего.

Наутро я велел Прошке слушать и докладывать. Он вернулся к обеду и доложил, что у русалки уже завелась история: будто она шла вдоль борта не одна, а третьей, и будто до Янина её видел ещё кто-то, но смолчал.

— А кто видел, Прохор?

— Дык не говорят. Говорят — видели.

Так оно и делается. Двадцать человек постояли молча у борта, и через сутки «видели» уже все, и никто не первый.

Штиль пришёл двадцать первого, к вечеру. Сперва ветер стал переменным, и паруса начали похлопывать, и вахтенный офицер по нескольку раз в час менял положение рей. Потом захлопало сильнее. А к закату всё стихло.

До этого я понимал штиль неверно. Я думал, что это покой. Ничего похожего. Штиль есть работа, и работа злая, потому что вся впустую.

Паруса нельзя оставить висеть. Обвисший хлопает при всякой качке, а качка при штиле есть непременно, потому что зыбь идёт и при безветрии. От хлопанья парусина перетирается о снасти и рвётся, а рангоут расшатывается. А сверх того всякий час кто-нибудь замечает дуновение.

И тогда свистят всех наверх, разворачивают реи, ловят эту струйку, и корабль на минуту трогается, проходит полкабельтова и встаёт. И всё это надо переделать обратно. За двадцать второе число мы вставали так четыре раза и прошли миль восемь, и всякая из них стоила команде двух авралов.

А кругом лежало зеркало. Такого я не видел никогда и не думал, что вода может быть такой. Гладкая до самого горизонта. Красиво это было чрезвычайно, и через три дня я на эту красоту смотреть не мог.

Жара при штиле сделалась другой. При ходе нас обдувало, а тут не стало и этого. Смола в пазах потекла, и на палубе в полдень босиком было не встать. Тенты не спасали, потому что под ними стоял тот же неподвижный воздух. Ночью не делалось прохладнее. Вода в бочках зацвела окончательно, и я велел добавлять уксус во всякую, а не только к обеду.

Работы у меня прибавилось разом. Тепловых ударов за три дня было пять, и все пять пришли сами, как перестали потеть. Поносов было по два-три в день. Потница у половины команды.

И у троих я увидел то, чего ждал и боялся. Дёсны рыхлые и при нажатии кровят. Срок для этого был малый, и я удивился. Из Портсмута мы вышли месяц назад, и свежее там брали. Оттого я и смотрел их особенно долго.

Это были те, кто и так слабее прочих. Старый конопатчик, писарь, сидящий целыми днями в духоте, и один из молодых, у которого после Портсмута шёл понос неделю. Я велел им лимонный сок сверх положенного и вытащил свой горох.

Съели без всякого спора, потому что человек, у которого кровят дёсны, ест что дадут. А смеялись теперь не надо мной, а над ними, и смеялись беззлобно, и один из молодых даже попросил сам, на всякий случай.

А про русалку я себе объяснил на четвёртый день, и объяснение вышло логичное. Штилевая полоса есть место, где люди дуреют. Это известно всякому, кто ходит в тропики, и мне про это говорил ещё Новицкий, когда мы шли Бискаем.

Судно стоит неделями, кругом зеркало и зной, работы нет, разговоры кончились. И человек начинает видеть. Ему кажется, что вода стала твёрдой и по ней можно пройти, что там луг или улица. Он идёт к борту, и его ловят. Такое бывает во всяком штиле, и про это пишут в книгах.

Правда, шли мы в ту ночь узлов шесть, и никакого штиля не было. Я сказал себе, что штиль уже надвигался, и что это одно и то же. Это было неправдой, и я это знал.

Янин стоял четвёртую вахту при ущербной луне, над светящейся водой, и ему привиделось. А повторил он слово в слово оттого, что за эту ночь и за весь следующий день он свою картину сам себе затвердил, прокрутив её в голове полсотни раз.

Объяснение почти сошлось, и я закрыл случай. Записал в тетрадь, велел Янину две недели не стоять ночных вахт и перестал о нём думать.

Я пошёл к Новицкому со штилевыми распоряжениями, и распоряжений было четыре. Тенты растянуть и над той частью палубы, где работают, а не только над шканцами. Воду давать без счёта и держать при бочке человека. Соль в питьё всем, кто работает, а не только больным. И работы с одиннадцати до трёх не производить вовсе.

— Четвёртое не пройдёт, — сказал штаб-лекарь.

— Отчего?

— Оттого, что это распорядок, — он положил лист. — Тенты я вам подпишу, воду тоже, соль и подавно. А работы отменять не моего ума дело и не вашего.

— Ваше благородие, у меня пять ударов за три дня.

— Знаю, что пять, — Новицкий поглядел на меня. — И всё-таки распорядок вахт есть дело строевое. Начните с вахтенного начальника. Через голову не ходите, вам же дороже.

Обваренные шли по-разному. Кок поправлялся быстро. Рука у него подживала, пузыри подсохли и стали сходить, и он уже просился на камбуз, и я его не пускал. Первый подручный, тот, что получил в лицо и в грудь, шёл хуже, зато шёл верно.

А со вторым случилось то, что я обещал вслух при всех. На четвёртые сутки лоскуты отошли. Те самые четыре лоскута прикипевшей рубахи, которые я обрезал вокруг и оставил на нём.

Они отошли сами, вместе с мёртвой кожей под ними, и отошли чисто, и под ними открылось то, что я и надеялся увидеть. Розовое, влажное, живое. Не везде. В двух местах было хуже, и там осталось глубокое.

Но три лоскута сошли чисто, и я велел позвать кока. Я четыре дня назад сказал при всех, что эти тряпки отойдут сами и что так будет правильно. И кругом стояли люди, и половина из них решила, что подлекарь дурит. А нынче они отошли.

Так что я позвал кока и двоих матросов, которые тогда рвались сдирать, и показал им.

— Глядите. Вот сюда.

— Ишь ты, — сказал кок.

Больше он ничего не сказал, и больше было и не надо.

Воду я стал убавлять на пятые сутки. Весов у меня нет и измерить потерю нечем, так что смотрел я по-другому. Я смотрел три вещи.

Первое. Мочится ли и сколько. Ежели человек мочится помалу и моча тёмная, воды мало. Ежели светлая и помногу, довольно.

Второе. Кожа. Я брал складку на предплечье, и ежели она расправлялась медленно, воды мало.

Третье. Язык. Сухость его — это вернейший знак.

У кока и у первого подручного всё стало хорошо к пятому дню. Моча светлая, складка расправляется мгновенно, язык влажный. Я убавил им до обыкновенного.

А второму убавлял медленнее, и объяснил это Любушину, и Любушин записал, не споря.

— Стало быть, ещё дней пять?

— Ещё пять, Арсений Кузьмич. А после и он на норму.

— Запишу, — баталёр подул на строчку. — Вы ещё вот что, Андрей Ильич. Хлеб нынче не тот пошёл.

— Что значит не тот?

— Темнее, — он пожал плечами. — И горчит малость. Початы бочки из другой партии, портсмутской. Я к тому, что ежели кто станет жаловаться, так это не порча, а мука такая.

— Плесени нет?

— Нету. Смотрел.

Я кивнул и стал думать о воде.

Тихонова я смотрел двадцать второго. Провалов у него за неделю не было.

Головная боль осталась, и осталась слева, и на неё он пожаловался сам, не дожидаясь вопроса. Пробу с вытянутыми руками я делал трижды. Дважды правая ушла вниз. В третий раз не ушла.

Я записал и это, и записал честно, включая третий раз.

Цепь вакцинации подошла двадцать четвёртого.

Васильев, Яковлев и Кондратьев, восьмой день, и у всех троих взялось. Я взял из Кондратьева и привил ещё троих.

Непривитых осталось четверо. На тридцать с лишним звеньев. Это две прививки, ежели по трое, и одна, ежели повезёт меньше. До Рио недели три.

Ефрема я расширял через день, как обещал. К двадцать четвёртому мы дошли до третьего прутка, и он входил уже не так тяжело, и Ефрем перестал зажмуриваться.

— Вашбродь, а долго ещё?

— Недели две.

— Дык ладно.

Он теперь говорил об этом деле буднично, как говорят про больной зуб, и вот это было лучшим признаком из всех.

Новицкий считал мне пульс раз в неделю, как уговорено. За две недели наперстянки перебои стали реже. Раз на двадцать ударов вместо раза на двенадцать, и наполнение выровнялось. В глазах у него не рябило, не тошнило, и я держал ту же малую долю и прибавлять не стал.

— Ну как? — спросил он двадцать третьего.

— Лучше, ваше благородие.

— Гм.

И больше мы об этом не говорили.

Письма я дописывал по вечерам. Маршаллу вышло длинное, и вышло оно почти целиком про обварку. Как лил воду полчаса, отчего не вскрывал пузыри, как обрезал вокруг прикипевшего и как считал воду ладонями. И про мёд с известковой водой, взятый из его же тетради, я тоже написал.

Честно приписал, что не знаю, отчего мёд помогает, и что он тоже не знает, и что мы с ним в этом сошлись.

А Мэри я дописывал медленно, и всякий вечер оставлял на середине.

Двадцать пятого утром я собрался к вахтенному начальнику. И, собравшись, сообразил, что за три месяца не сказал ему ни одного слова по делу.

Фёдор Иванович Кутыгин, лейтенант, тридцати двух лет. На «Камчатке» он второй после Филатова и держит вахту, и по всему, что я видел, держит хорошо. А знакомы мы с ним не были.

За три месяца мы не имели друг в друге надобности. Он не болел. Ни разу, ни единым днём, и в лазарет ко мне не приходил даже с занозой. У него в вахте калечились не чаще прочих, и всё, что я про него знал, я знал со стороны. И потому, когда я шёл к нему с бумагой, я шёл к человеку вовсе незнакомому.

Нашёл я его на шканцах, у нактоуза.

— Фёдор Иванович, дозвольте.

— Слушаю.

Он обернулся вполоборота, не отходя от нактоуза и не сняв с него руки. Человек он был невысокий и сухой, с обветренным до кирпичного цвета лицом, и стоял так, как стоят люди, простоявшие на ногах половину жизни: ровно и без усилия, и не переступая.

— Я к вам с медицинским представлением.

— Подавайте, — он взял лист и прочёл, и прочёл до конца, не пропуская. — Четвёртый пункт. Вы предлагаете не производить работ с одиннадцати до трёх.

— Предлагаю.

— Это невозможно.

Я приготовился к разговору.

— Отчего невозможно, ваше благородие?

— Оттого, что это четыре часа, — сказал Кутыгин. — Работы у меня идут от шести до шести, двенадцать часов. Вычеркните середину — останется восемь. А работ в штиль прибавилось вдвое, потому что всякий час ловим ветер.

— Я это видел.

— Видеть видели, а не посчитали.

— Посчитайте вслух, Фёдор Иванович. Аврал при перемене ветра занимает от четверти часа до получаса, и за сутки их бывает от трёх до шести. Сверх того идёт обыкновенная работа. Помпы, приборка, починка, вахта у бочки, которую я же и завёл.

Ежели вычеркнуть четыре часа середины дня, всё это придётся уложить в восемь.

— И тогда, — сказал Кутыгин, — у меня люди будут работать без роздыха с шести до одиннадцати и с трёх до шести. И вы придёте ко мне через неделю с тем же листом и другими жалобами.

— Стало быть, вы отказываете.

— Стало быть, я вам объясняю, — поправил он. — Отказываю я по другой причине.

— По какой?

— Оттого, что распорядок вахт устанавливает старший офицер с утверждения капитана. И ежели я его переменю по бумаге от подлекаря, меня спросят, с каких пор медицинская часть распоряжается вахтами. И спросят правильно.

Я стоял и не знал, что делать дальше. Три месяца всё, что я предлагал, проходило. Известь прошла, уголь прошёл, кружки прошли, правила прошли. Я привык, что меня выслушивают и делают. А тут мне сказали «нет», и сказали разумно.

— Фёдор Иванович.

— Слушаю.

— Дозвольте я вам объясню, отчего я это прошу.

— У вас четверть часа, — ответил он.

И я изложил. Что удары случаются между полуднем и двумя, и что это счёт, а не догадка. Пять случаев за три дня, и все пять в этот промежуток. Что человек, свалившийся от солнца, выбывает на трое суток, а вовсе не на час, и что за три дня я потерял из строя пятнадцать человеко-дней. Что ежели так пойдёт, к Рио у нас будет лежать половина.

И что четыре часа в сутки я прошу ради работы, а не ради людей, потому что за эти четыре часа мы теряем больше, чем выигрываем.

Кутыгин слушал не перебивая.

— Пятнадцать человеко-дней, — сказал он, когда я кончил. — Вы это считали?

— По дням, ваше благородие. Вот тут записано.

Он взял тетрадь, поглядел на страницу с именами и числами и вернул.

— Хорошо. Тогда так, — он глядел не на меня, а вверх, на обвисшие паруса, и губы у него шевелились. — Полностью отменить не могу. Могу перенести. Приборку с полудня на шесть утра. Помпы на вечер. Починку под тент.

— А ловля ветра?

— А ловля ветра останется, потому что её не перенесёшь, — он пожал плечами. — Зато аврал длится четверть часа, и это не работа на солнце, а пятнадцать минут.

Тут я поглядел на него по-новому. Шёл я к этому человеку как к препятствию и приготовился давить, приводить доводы и, ежели надо, идти через Новицкого к капитану. А он выслушал, взял мой счёт, признал его и за две минуты перестроил всё своё расписание. Без обиды, без торга и без единого лишнего слова.

— Благодарю вас, Фёдор Иванович.

— Не за что, — он уже глядел мимо меня, на горизонт. — Только у меня к вам условие.

— Слушаю.

— Впредь подобные представления подавайте через вахтенного начальника. Мне или кто стоит на вахте.

— А я разве не так?

— Не так, — сказал Кутыгин. — Вы пришли ко мне напрямую, а до того, я слышал, ходили прямо к капитану.

— Ваше благородие, я…

— Я вас не корю, — он поглядел на меня. — Я вам объясняю, как оно устроено. Ежели всякий станет ходить через голову, вахтенный начальник перестанет знать, что делается у него в вахте. И тогда он не начальник.

Тут он был кругом прав.

— Понял, Фёдор Иванович.

— Вот и славно.

Уходя, я заметил у него одну вещь. На нактоузе, под рукой, лежала маленькая книжка в кожаном переплёте, потрёпанная. Стихи.

От этого человека я ждал чего угодно, кроме стихов. Сухой, счетоводный, говорящий цифрами, никогда не болевший и не улыбнувшийся при мне ни разу. И у него на нактоузе лежит томик, зачитанный до того, что корешок разъехался.

Филатов пришёл ко мне сам, в тот же день, к вечеру.

После его удара у нас с ним переменилось всё. Три месяца он под меня подкапывал, и подкапывал умело, а после того, как я его вытащил из-под солнца, сказал мне прямо, что теперь должен и подличать не станет.

— Андрей Ильич.

— Никандр Иванович.

Сел он не сразу и сел осторожно, и прежде чем сесть, взялся рукой за переборку. Я это увидел и ничего не сказал. Лицо у него было в испарине, а в лазарете у меня не жарче, чем везде. И щурился он на свечу так, как щурятся, когда в голове стоит.

— Я к вам с добрым известием. Ваши распоряжения по штилю приняты. Все четыре.

Я поднял голову.

— Как все четыре?

— Так. Тенты, вода, соль и работы.

— Работы отменили?

— Перенесли, — Филатов улыбнулся. — Фёдор Иванович предложил перенести, я поддержал, и в кают-компании прошло.

— Благодарю вас.

— Не за что. Правда, вышло не совсем гладко.

— Что значит не гладко?

— Возражали двое, — Филатов пожал плечами. — Один говорил, что мы разбалуем команду. Другой, что распорядок менять в плавании нельзя.

— И что?

— И я им объяснил.

— Никандр Иванович. Как вы им объяснили?

— По-разному, — он поглядел на меня с приветливым лицом. — Одному напомнил про рапорт, который он подавал в прошлом году и который остался без движения. Другому сказал, что Василий Михайлович про эти распоряжения знает и одобряет.

Мои распоряжения прошли. Они прошли, и они правильные, и от них людям станет лучше, и в этом нет ни малейшего сомнения.

А прошли они так, что я бы этого не выбрал никогда. Один человек прижат старым рапортом. Второму сказано то, чего ещё нет.

— Никандр Иванович, я вас об этом не просил.

— Не просили, — согласился он.

— И я бы вас не попросил.

— Знаю, — Филатов поднялся. — Оттого и не спрашивал. Андрей Ильич, вы поймите одну вещь.

— Какую?

— Вы мне нынче можете сказать, что вам мои способы не по душе, — он обернулся. — И вы будете правы, и я вас пойму. Только ваши четыре пункта прошли бы без меня месяца полтора. А люди у вас валятся нынче.

Он вышел. Я остался сидеть.

Мои распоряжения и вправду ползли бы через кают-компанию неделями, потому что всякое новшество ползёт, и я это видел на извести, на кружках и на всём прочем. А он их провёл за один вечер.

И ежели завтра кто-нибудь из тех двоих поймёт, чем его прижали, он этого не забудет. И припомнит мне, а не Филатову, потому что бумага моя.

Я вспомнил ещё одно. Три недели назад я был твёрдо уверен, что этот человек работает на Компанию. Я его подозревал с августа. Считал, что он подкапывается под меня по чьему-то поручению, и что его вопросы про корзину и про трюм идут оттуда же, откуда идут вопросы Лобанова.

А он оказался просто человеком, который шесть лет сидит при капитане и привык всё знать. Я поставил ему диагноз до осмотра.

Решил, кто он такой, по двум-трём наблюдениям, и после этого три месяца подбирал под своё решение всё, что видел. В моём ремесле за такое бьют, и бьют справедливо, потому что человек, который решил заранее, найдёт подтверждение чему угодно.

Я это знал всю прошлую жизнь и учил этому других. И попался.

А сверх того я остался с тем, чего он мне не сказал. Человек, который держится за переборку и щурится на свечу, обязан прийти к медицинскому чину и доложиться. Он не пришёл и не доложится, потому что старший офицер, единожды свалившийся от солнца, делается на «Камчатке» человеком с изъяном, и это помнят до самого Кронштадта.

Стало быть, он мне должен за то, что я его вытащил. А я ему — за то, что молчу. И я не мог бы сказать, кто из нас двоих задолжал больше.

Литке нашёл меня двадцать шестого октября.

— Андрей Ильич! Мне нужна ваша помощь.

— Слушаю, Фёдор Петрович.

— Мне надо записать в журнал ночное происшествие. За девятнадцатое у меня до сих пор пробел, и Никандр Иванович нынче его заметил, — он сказал это быстро и покраснел. — Начисто переписывать третий раз, Андрей Ильич. Третий. А я не знаю, что туда ставить.

Вахтенный журнал ведут офицеры, и в него пишут всё. Ветер, курс, работы, происшествия. А того, что случилось в ночь на девятнадцатое, записать было нельзя никак.

— И что вы хотите от меня?

— Слов, — сказал Литке. — Я не знаю, как это написать. Я пробовал три раза. Первая проба такая. «Вахтенный матрос усмотрел в воде женщину». Вторая: «Вахтенному матросу привиделось». Третья зачёркнута.

— Отчего первое не годится?

— Выйдет, что на «Камчатке» видели русалку, и над нами будут смеяться в Петербурге сорок лет.

— А второе?

— А второе неправда.

Я поглядел на него.

— Отчего неправда?

— Оттого, что я ему верю.

Тут я, признаться, опешил.

— Фёдор Петрович. Вы верите в русалку?

— Господь с вами, — Литке даже отмахнулся. — Я верю Янину.

— Это как?

— А вот так, — он сел на бухту и заговорил, и заговорил с тем жаром, с каким говорил про хронометры. — Андрей Ильич, вы знаете, что такое ложная земля?

— Не знаю.

— Это земля, которой нет.

И он рассказал про то, как честные капитаны, люди трезвые и опытные, видели острова и наносили их на карты, и как эти острова потом искали и не находили. И как в атлантических картах до сих пор стоят земли, которых нет, и всякое поколение их вычёркивает, а они появляются опять.

— И что это?

— Рефракция. Воздух над водой лежит слоями разной теплоты, и свет в них преломляется. Ежели внизу холодный слой, а сверху тёплый, дальний предмет подымается над горизонтом. И вы видите землю, которая лежит за двести миль.

— И она настоящая?

— Вполне. Только не там, где вам кажется. А бывает и хуже: она вытягивается и переворачивается, и вы видите горы там, где стоит островок. А в штиль это бывает чаще всего, оттого что воздух не перемешивается.

Говорил он всё быстрее и уже не сидел, а ходил передо мной от борта к борту и черкал пальцем по воздуху. Видно было, что рассказывать ему это удовольствие чрезвычайное и что случая рассказать выпадает нечасто.

Слушал я с интересом и не понял главного.

— Фёдор Петрович, к чему вы это?

— К тому, — сказал Литке, — что Янин мог видеть.

— Что видеть?

— Что-нибудь, — он развёл руками. — Дельфина. Бревно с водорослями. Что угодно, что лежало на воде в трёх саженях.

— И принять это за женщину?

— А отчего нет? Только рефракция тут ни при чём, — тут же сказал он. — В трёх саженях она не работает вовсе, это я вам как наблюдатель говорю. Я не про причину, я про породу людей. Море обманывает добросовестных. Постоянно и подробно. Человек честный, трезвый и внимательный видит то, чего нет, и описывает точно, потому что он в самом деле видел.

— А три сажени?

— А три сажени — тоже показание, — Литке пожал плечами. — Ночью на воде расстояние определяют скверно. И это тоже подлежит проверке.

— И что вы предлагаете написать в журнал?

— Вот это я у вас и спрашиваю.

Мы сочинили вместе, и сочиняли минут двадцать. «В ночь на 19 октября вахтенный матрос донёс о предмете, усмотренном за бортом и принятом им за человека. Осмотр за бортом произведён, ничего не обнаружено. Матрос освидетельствован медицинским чином, найден здоровым».

Литке перечёл и просветлел.

— Вот это хорошо. Тут и неправды нет, и смеяться не над чем. Знаете, Андрей Ильич, что делают с ложной землёй?

— Что?

— Её не оспаривают, — мичман сложил свою бумагу. — Ежели капитан донёс, что видел остров, с ним не спорят и его в глаза дураком не называют.

— А что делают?

— Идут и проверяют. Лотом и счислением, — он поднялся. — Приходят в то место, где он его видел, и меряют глубину. И считают, где на самом деле был корабль в тот час.

— И находят?

— Иногда находят, — Литке усмехнулся. — И тогда оказывается, что человек видел настоящую землю, только за двести миль. А иногда не находят, и тогда вычёркивают. А спорить с показанием, Андрей Ильич, толку нет никакого. Показание надо проверять.

Янина я видел эти дни часто. Ночных вахт он не стоял, работал днём и работал хорошо. Над ним не смеялись, и это было хуже, чем ежели бы смеялись: с ним стали говорить осторожно. Он это чувствовал и раза два спросил меня, скоро ли забудут.

А пальцы он тёр по-прежнему. Я видел это трижды и трижды подумал, что мураши пройдут сами.

Второй случай заметили не сразу. Случилось это двадцать седьмого, в четвёртом часу дня, при полном штиле.

Матрос по фамилии Байдин стоял у фок-мачты и разговаривал. Стоял вполоборота, чуть склонив голову, и говорил с кем-то, кого рядом не было, и говорил обыкновенным голосом, не громко и не тихо.

Мимо него ходили. И, что самое удивительное, на него сперва никто не обратил внимания, потому что мало ли кто с кем говорит на палубе.

Заметил его Прошка и прибежал ко мне.

— Андрей Ильич! Там Байдин с пустым местом разговаривает.

— Как с пустым?

— Дык так. Стоит и говорит. Я подошёл, спрашиваю, с кем он. А он на меня поглядел и говорит: с Тимофеем.

— И что?

— Дык нету у нас Тимофея, — сказал Прошка. — Я всех знаю.

Байдина я нашёл там, где его оставил Прошка. Он стоял у фок-мачты и уже не говорил. Просто стоял, глядя на воду.

— Байдин, — позвал его я.

Он обернулся спокойно.

— Вашбродь.

— Пойдём-ка вниз.

— Дык мне на вахту через час.

— Успеешь.

В лазарете я усадил его на сундук и стал смотреть. Зрачки оба широкие, на свечу отзываются вяло — и одинаково вяло. Руки холодные. Я взял его за запястье и подержал: рука была прохладная, хотя на палубе стояла жара за тридцать. Ногти с синевой. Пульс частый и мелкий, я нашёл его не сразу.

Всё то же самое, что было у Янина.

— Байдин, тебе дурно?

— Не, вашбродь. Мне хорошо.

— Пальцы немеют?

Он поглядел на меня с удивлением.

— А вы почём знаете?

— Давно?

— Дык третий день. — Он пошевелил рукой. — Как мурашки. И в ступнях тоже.

— Скажи мне число.

— Двадцать седьмое.

— Где мы?

— В Атлантике, в штиле стоим.

— Кто у тебя вахтенный начальник?

— Фёдор Иванович.

Всё правильно.

— Байдин, ты нынче на палубе с кем разговаривал?

Он ответил не сразу, вспоминал.

— С Тимофеем, — сказал он наконец.

— Кто такой Тимофей?

— Дык земляк мой. — Байдин поглядел на меня. — Мы с ним в рекруты вместе шли.

— Он у нас на корабле?

— Не.

— А где?

— Помер, — сказал Байдин. — В прошлом годе, в Кронштадте. Горячка у него была.

Я ожидал чего угодно, только не того, что услышал дальше.

— И ты с ним разговаривал?

— Дык разговаривал.

— Байдин, ты понимаешь, что он помер?

— Понимаю, — сказал он спокойно. — Я его сам хоронил. А он стоял и говорил.

Я сидел и глядел на него. Это было страшнее всякого бреда. Человек в горячке не знает, что он бредит. Он живёт внутри своего бреда, и покойник для него живой, и разубедить его нельзя.

А этот знал. Он знал, что Тимофей умер год назад в Кронштадте от горячки и что он сам его хоронил. Он держал это в голове твёрдо. И при этом стоял и с ним разговаривал.

— О чём говорили?

— Дык о разном. — Байдин потёр лоб. — Он спрашивал, скоро ли мы домой.

— И что ты ответил?

— Сказал, что нескоро. Через два года. — Он забеспокоился. — Вашбродь, а я не спятил?

Тут надо было отвечать, и отвечать быстро.

— Не спятил.

— Правда?

— Верное слово. — Я поглядел ему в глаза. — Спятивший не спрашивает, спятил ли он. Он уверен, что здоров, а все кругом дураки.

Байдин выдохнул.

— А что тогда?

— А тогда болезнь. Только я покуда не знаю, какая.

Человек, которому сказали «болезнь», успокаивается. Болезнь — вещь понятная. Она приходит, её лечат, она уходит. А «ты видишь покойников» — приговор, от которого человек начинает бояться самого себя.

— Ляжешь у меня.

— Дык вахта.

— Я скажу Фёдору Ивановичу.

К ночи нашёлся третий, и нашёлся не с видением. У молодого матроса с бака свело кисть, и он не мог сам разжать её. Нашёл я его потому, что стал искать. Пошёл по палубе и стал спрашивать всех подряд, не немеют ли пальцы. И вот тут началось.

Потому что немели у многих. Я обошёл, думаю, человек сорок, и одиннадцать из них ответили мне «да». Одиннадцать из сорока. У кого второй день, у кого пятый. У кого только пальцы рук, у кого и ступни. Никто из них ко мне не шёл, потому что мурашки в пальцах — не болезнь, и всякий решил, что отлежал руку или ногу.

Я вернулся в лазарет и сел считать. Одиннадцать с мурашками. Двое с видениями. Один со сведённой кистью. Восемь случаев поноса за десять дней — их я списал на солонину.

Итого двадцать два человека за две недели. Из ста двадцати девяти.

Всю ночь я думал про воду. Мысль эта была самой очевидной — и самой неверной. На корабле человек может отравиться двумя путями: через воду и через пищу. А вода у нас зацвела.

Я сам видел, как из бочки тянут мутную воду, сам велел добавлять уксус во всякую бочку — и всякий раз, как черпали, мне это не нравилось. Стало быть, дело в воде.

Наутро я взялся за неё всерьёз. Пошёл с Любушиным в трюм, и мы с ним обошли все бочки, и я заглянул в каждую.

Искал я медь. Я знал, что вода, простоявшая в дурной посуде, травит. Свинец, медь — что угодно. И я полез смотреть, не пошла ли где зелень по обручам или по внутренней обшивке.

Меди не нашёл. Бочки были дубовые, стянутые железными обручами; обручи поржавели, но ржавчина не травит.

— Арсений Кузьмич, а из каких бочек черпали последние две недели?

Он показал.

— Вот из этих четырёх. Их почали в Портсмуте.

— А те, что раньше?

— Те вышли.

Я стал считать по-другому. Ежели травит вода из четырёх бочек, то отравятся те, кто пил из них.

Но пили из них все. Вся команда черпает из общей бочки, и артели у нас не разделены по воде. Стало быть, ежели бы травила вода, у меня лежала бы половина корабля, а у меня двадцать два человека.

Не сходится.

Дальше я взялся за солонину. Тут дело было проще, потому что солонина у нас и вправду портилась, и Любушин уже выбросил две бочки. Я велел принести мне солонины из тех бочек, что были в ходу, и осмотрел её.

Пахло скверно, а не гнилью. Разница тут есть. Гнилое мясо пахнет сладко и тошнотворно, да и порчу видно глазом: оно становится склизким и меняет цвет. А это было просто старое и пересоленное, и такое едят на всяком корабле к концу второго месяца. И опять не сходилось.

Потому что солонину едят все. А ежели бы дело было в одной бочке, заболели бы те, кто ел из неё в один день, и заболели бы разом. И у них было бы то, что бывает от порченого мяса: рвота, резь, понос.

А у меня люди заболевали врозь, в разные дни, и у них немели пальцы. От порченого мяса пальцы не немеют.

Дальше я взялся проверять крысиный мышьяк. У нас его взяли в Кронштадте, и взяли много: им травили крыс перед выходом. И мне пришло в голову, что кто-нибудь мог просыпать мышьяк или что мешок с ним мог лежать не там.

Я полез в трюм и нашёл его. Мешок стоял запечатанный, в своём углу, и печать была цела, и я, поглядев на неё, почувствовал себя дураком.

Дальше пошёл уксус. Потом посуда на камбузе, хотя после пожара там всё было новое. Потом медная обшивка котлов, и котлы оказались чугунные. А после я взялся за лимонный сок, потому что его пили не все, и это было единственное, что пили не все.

И на минуту обрадовался.

А потом проверил и сел опять. Сок получали те трое с кровоточащими дёснами и ещё человек шесть по моему назначению, а из двадцати двух заболевших его пили двое. К вечеру я исключил воду, солонину, мышьяк, уксус, посуду и сок и не нашёл ничего.

И я сделал то, что надо было сделать с самого начала. Я взял чистый лист и написал сверху: «Все, у кого было хоть что-нибудь». И стал выписывать. Искать надо было общее.

Это первое, чему учат, и то, что я в прошлой жизни делал не думая. Ежели у тебя несколько больных с непонятными симптомами, ты не бросаешься искать яд. Ты садишься и выписываешь всех в столбец, и против всякого пишешь, что у него было и когда началось.

И смотришь, что у них общее. А я, попав в этот век, три месяца работал руками и разучился садиться за стол.

Список я составлял два часа. Выписал всех двадцать двух, и против всякого поставил, что было и с какого числа. И заодно дописал тех, кого не считал. Вышло двадцать шесть.

Первое, что я увидел: началось не разом. Самый ранний случай стоял у меня четырнадцатым октября. Это был понос, о котором я давно забыл. Потом случаи пошли чаще к двадцатому, а к двадцать восьмому — совсем часто.

Второе: жалобы шли в одном порядке, а не вразнобой. Сперва живот. Потом мурашки в пальцах. Потом ноги. Не у всех, но у большинства было именно так, и увидел я это, только когда выписал всё в столбец.

Третье: никто не выздоровел. Ни один человек не пришёл ко мне сказать, что прошло. Понос проходил, а мурашки оставались.

И четвёртое: все они ели одно и то же, пили одно и то же, но работали в разных местах.

Ничего общего, кроме того, что все они на одном корабле. Я сидел над этим листом и был близок к тому, чтобы бросить. И тут поглядел ещё раз на первую строку. Четырнадцатое октября.

А в Портсмуте мы взяли провизию, и часть её почали не сразу. Я стал вспоминать, что мне говорили про провизию, и вспоминал долго.

Любушин. Он говорил мне дважды. «Почали бочки другой партии. Хлеб потемнее. И горчит».

Тёмный хлеб. Горчит. Онемение в пальцах. Видения. Сведённая кисть. Ноги мёрзнут. Понос, идущий впереди всего.

И в первом часу ночи я вспомнил название: эрготизм. Я сидел со свечой и повторял это слово про себя, и оно тянуло за собой всё остальное, как тянут нитку.

Спорынья. Гриб, который заводится на ржи. Чёрные рожки вместо зерна, и в этих рожках яд, который не убивается ни помолом, ни выпечкой, ни кипячением. Хлеб из такой муки темнеет и горчит.

Яд этот действует на сосуды. Он сжимает их, и сжимает надолго, отчего кровь перестаёт доходить до краёв. До пальцев рук, до ступней, до кончика носа. Оттого и мурашки. Оттого и холодные руки в тропиках. Оттого и синие ногти.

А сверх того он действует на голову. И вот отсюда всё прочее. Видения, которые человек рассказывает спокойно.Разговоры с покойниками. Судороги, от которых кисть сводит и не разжать.

Потому что при этой болезни человек не теряет рассудка. Он видит и знает, что видит. Он говорит с покойником и понимает, что тот покойник. Разум у него остаётся, а в него вставляют картинки, которых нет.

Я встал и пошёл будить Любушина.

— Арсений Кузьмич.

Он сел на койке и уставился на меня.

— Чего стряслось?

— Мука. Та, что горчит. Из какой партии?

— Дык из портсмутской. — Он протёр глаза. — Мы её десятого сентября брали.

— Сколько бочек?

— Двенадцать.

— Из скольких почали?

Любушин задумался — задумался всерьёз, а я стоял и ждал, покуда он считал.

— Из пяти, — сказал он наконец. — Пятую вчера.

— А семь целых?

— Семь целых.

— Арсений Кузьмич, — сказал я, — с нынешней минуты из них не брать ни горсти.

— Это отчего?

— Оттого, что от неё люди болеют.

Он поглядел на меня, и по его лицу я увидел, что он не поверил.

— Андрей Ильич, вы её нюхали?

— И нюхал, и в руках тёр.

— И что там? Плесени нет, затхлости нет. Мука как мука, только темнее.

— В том и беда, — сказал я. — Это не плесень.

Убеждать я его не стал. И не потому, что не хотел. В два часа ночи это было бесполезно.

— Арсений Кузьмич, я вас прошу об одном. Хлеб из этой муки нынче не печь. Один день. А утром я вам покажу.

— Что покажете?

— Отчего она горчит.

Любушин подумал.

— Ладно, — сказал он. — День потерплю.

В трюм мы спустились в шестом часу утра. Со мной пошли Любушин, Скородумов и Прошка со свечами.

Бочки стояли в кормовой части, рядком, и на них были клейма портсмутского поставщика.

— Которая почата?

— Вон та.

Я велел вскрыть её и подвинуть свечи ближе.

Мука была тёмная: не серая, как бывает у ржаной, а с лиловатым отливом. Этот отлив я увидел, только когда поднёс свечу вплотную.

— Совок.

Я набрал горсть муки и рассыпал её тонким слоем по расстеленной холстине. И стал смотреть.

Спорынья есть гриб: он растёт на колосе, и вместо зерна появляется чёрный рожок, изогнутый и твёрдый. При помоле эти рожки идут вместе с зерном, но мелются хуже, потому что они твёрже и жирнее, и оттого остаются в муке тёмными, маслянистыми крупинками.

Я стал перебирать муку на холстине пальцем. И нашёл. Первую крупинку я выловил на третьей минуте. Она была величиной с просяное зерно, тёмно-лиловая, почти чёрная.

Я раздавил её ногтем. Она не рассыпалась, как рассыпаются отруби. Она размазалась, и на ногте осталось жирное пятно, и пятно это было фиолетовое.

— Арсений Кузьмич. Глядите.

Он наклонился.

— Дык что это?

— Это гриб, — сказал я. — Он растёт на ржи вместо зерна.

— И что с того?

— А то, что в нём яд.

Я стал показывать. Разгрёб холстину и нашёл вторую крупинку, потом третью, потом ещё две. И разложил их в ряд.

— Пять штук на горсть. Теперь считайте сами, Арсений Кузьмич, сколько их в бочке.

Любушин глядел на эти пять чёрных крошек и молчал.

— Владимир Гаврилович, а вы такое видали? — спросил я у фельдшера.

— Не видал. — Он присел на корточки и стал глядеть. — У нас на «Диане» мука дурная бывала, так она затхлая была. А эта чистая, только тёмная.

Я взял чистую холстину и велел принести муки из старой бочки — той, что брали ещё в Кронштадте и в которой муки оставалось лишь на дне. Рассыпал рядом и стал разбирать так же.

Разбирал я минут пятнадцать и не нашёл ничего. Ни одной тёмной крупинки.

— Вот, — сказал я. — Гляньте на обе холстины разом.

Любушин поглядел. На одной лежала светлая, чистая мука. На другой — тёмная, и в ней, ежели приглядеться, виднелись тёмные точки. Их было видно.

Это решило дело. Не мои объяснения про гриб и не название, которого он всё равно не понял. Две холстины рядом.

— Матерь божья, — сказал Любушин тихо.

— Теперь верите?

— Верю. — Он выпрямился. — И что теперь?

— Теперь слушайте, и слушайте внимательно.

Я стал перечислять, и перечислял по пунктам, потому что мне надо было, чтобы он запомнил. Первое: из этих двенадцати бочек не брать ничего — ни горсти, ни на хлеб, ни на кашу, ни на подболтку. Второе: заклеймить их, чтоб не перепутали, — мелом, крестом, при мне. Третье: всё, что уже испечено из этой муки, собрать и выбросить за борт. Всё, до последнего сухаря.

— Дык хлеб-то напечён, — сказал Любушин. — Его на три дня хватит.

— За борт.

— Андрей Ильич, это же…

— Знаю, что это хлеб. — Я поглядел на него. — И знаю, что выбросить хлеб — грех. А ежели мы его съедим, у меня через неделю ляжет полкоманды, и половина из них останется без пальцев.

— Как без пальцев?

До этой минуты я не говорил ему самого скверного.

— Арсений Кузьмич, у этой болезни есть вторая половина.

— Ну?

— Кровь перестаёт доходить до краёв. И ежели это тянется долго, пальцы чернеют и отмирают. Сперва кончики, после вся кисть. И отнимать их приходится без всякого ножа: они отваливаются сами.

Любушин постоял, глядя на бочки.

Потом полез за книжкой.

Наверх я поднялся в восьмом часу и пошёл к Новицкому. Изложил всё по порядку и коротко. Рассказал про список, порядок жалоб, муку, крупинки и две холстины.

Штаб-лекарь слушал, не перебивая.

— Название? — спросил он, когда я закончил.

— Спорынья, ваше благородие. По-учёному — эрготизм.

— Слыхал, — сказал Новицкий.

Тут я удивился.

— Слыхали?

— У нас в Тверской губернии в девяносто седьмом такое было, — сказал он. — Я тогда только начинал, был при госпитале. Привозили с сёл.

— И что?

— И то, что я тогда ничего не понял. — Штаб-лекарь поглядел на меня. — Их привозили с корчами и говорили, что от порчи. Я записал: «Злая корча» — и лечил наугад. Половина умерла.

— А связали с хлебом?

— Связал не я, — сказал Новицкий. — Связал становой пристав. Он поехал по сёлам и увидел: болеют там, где рожь с поля брали, а где покупную ели — нет. Меня, лекаря, обошёл пристав.

Я ничего не ответил. Потому что меня нынче обошёл баталёр, который дважды сказал мне слово «горчит».

Дальше мы взялись за дело вдвоём, и я оценил, что такое штаб-лекарь. Он не стал переспрашивать и не стал проверять за мной. Он сел и стал распоряжаться.

— Первое: к капитану иду я, и иду сейчас же. Вы со мной.

— Слушаюсь.

— Второе: сколько у нас чистой муки?

— Того не знаю, ваше благородие. Любушин считает.

— Пусть считает нынче же. Ежели чистой мало, у нас другая беда.

Я про это не подумал. И это была бы настоящая беда.

Хлеб на корабле — основа всего. Человек живёт сухарём и кашей, и ежели у нас двенадцать бочек муки негодны, то мы разом лишились изрядной части припаса. А до Рио недели три. И ежели чистой не хватит, придётся выбирать между голодом и ядом.

— Третье, — сказал Новицкий, — больных пересчитать. Всех, и с мурашками тоже.

— Двадцать шесть.

— Пересчитайте нынче всех, а не только тех, кто в списке. Обойдите артель за артелью.

— Слушаюсь.

— И четвёртое, Андрей Ильич. Отчего вы не пришли ко мне позавчера?

Тут надо было отвечать честно.

— Оттого, ваше благородие, что позавчера я думал, что это отдельные случаи. И оттого, что искал причину в бочках, а не сел за список.

— И сколько вы потеряли?

— Двое суток.

Новицкий кивнул.

— Запомните это, — сказал он. — Не для меня. Для себя.

Головнин выслушал нас в четверть часа. Он ни разу не перебил, ни разу не переспросил и, когда мы закончили, задал три вопроса.

— Сколько людей затронуто?

— Двадцать шесть на нынешнее утро, ваше высокоблагородие. Нынче пересчитаю заново.

— Сколько муки негодно?

— Двенадцать бочек. Из них пять почато.

— Сколько чистой?

— Считают, ваше высокоблагородие.

Он помолчал.

— Хлеб за борт, — сказал капитан. — Нынче же, весь.

— Слушаюсь.

— Бочки заклеймить и поставить отдельно. Поставить так, чтоб не взяли по ошибке.

— Слушаюсь.

Он поглядел на меня.

— Вершинин. Люди умрут?

Это был вопрос, на который надо было отвечать точно.

— Ежели прекратим нынче, ваше высокоблагородие, то, думаю, нет.

— Думаете или знаете?

— Думаю, — сказал я. — Знать не могу. Ежели яд убрать, оно понемногу отпускает, и у большинства проходит без следа. А у тех, кто ел больше прочих, последствия могут остаться.

— Что остаться?

— Онемение. И у некоторых может пойти дальше.

Головнин выслушал и кивнул.

— Хорошо, что не соврали. — Он повернулся к столу. — И вот что. В Рио придём недели через три. Что нам взять там, помимо обыкновенного?

— Муки, ваше высокоблагородие. И взять втрое против расчёта.

— Отчего втрое?

— Оттого, что я нынче не поручусь ни за один мешок, покуда сам его не разберу.

Капитан поглядел на меня.

— Стало быть, вы теперь всякий мешок будете разбирать?

— Всякий, ваше высокоблагородие.

— И зерно тоже?

— И зерно. Зерно даже легче, потому что рожки в нём видны целиком.

Он покивал.

— Занимайтесь.

Хлеб выкидывали в полдень. Зрелище вышло тяжёлое.

Вынесли всё, что было испечено, и всё, что лежало в сухарном ящике из последней выпечки. Вынесли в мешках и корзинах — всего набралось десятка полтора. И стали кидать за борт.

Команда стояла и смотрела. Никто не сказал ни слова, и это молчание было хуже ропота. Для этих людей выброшенный хлеб означает многое.

Половина из них выросла в деревне, где хлеб не выбрасывают никогда и ни при каких обстоятельствах. Его сушат, его размачивают, его скармливают скотине, и всякая корка идёт в дело.

А тут его кидали в море мешками.

Я стоял у борта и объяснял. Громко, потому что надо было, чтобы слышали все; просто, чтобы поняли.

— Слушайте меня. В этой муке гриб.

— Какой гриб?

— Такой, что растёт на ржи вместо зерна. Чёрный рожок. Его мелют вместе с зерном, и он идёт в хлеб.

— Дык мы его ели!

— Ели, — согласился я. — Оттого и двадцать шесть человек у меня в списке. Поднимите руки, у кого мурашки в пальцах.

Подняли не сразу и поодиночке, оглядываясь друг на друга. И, когда подняли, стало видно, сколько их.

— Вот, — сказал я. — Глядите друг на друга. Это не порча и не сглаз. Это хлеб.

— А что теперь будет?

— А теперь ничего не будет, — сказал я. — Потому что мы его выкинули. Оно понемногу отпустит вас и уйдёт.

— У всех уйдёт?

— У большинства уйдёт, — сказал я. — У кого его в брюхе было много, останется надолго.

— А как узнать?

— Ко мне придёте, и я погляжу. Всякий, у кого мурашки, приходит ко мне нынче же. Не завтра, а нынче.

Ко мне подошёл Янин. Он подошёл сквозь толпу, и я увидел его лицо и понял, о чём он сейчас спросит.

— Вашбродь.

— Никифор.

— А та женщина?

Кругом притихли. Это был самый важный вопрос из всех, что мне задавали за три месяца. Потому что ответ на него слушали сто человек.

— Не было никакой женщины, — сказал я.

— Дык я же видел!

— Верно, видел, — согласился я. — Ты её видел по-настоящему. Ты её видел так же ясно, как нынче видишь меня. Этот гриб, Никифор, делает такую штуку. Из-за него человек видит то, чего нет.

Янин смотрел на меня.

— Как во сне?

— Хуже, чем во сне. Во сне ты спишь. А тут ты не спишь, и ты в своём уме, и ты видишь. Оттого ты всё правильно рассказал и потом повторил слово в слово. Потому что ты не выдумывал.

Он молчал долго.

— Стало быть, я не спятил?

— Не спятил.

— И она не за мной приходила?

— Не за тобой. Она вообще не приходила, потому что её не было.

В эту минуту я следил за теми, кто стоял кругом, а не за ним. Ведь если бы это объяснение не приняли, оно не стоило бы ничего.

А его приняли. Я видел, как по лицам пошло то самое, что бывает, когда людям вместо страшного дают понятное.

Не потому, что я хорошо объяснил, а потому, что двадцать шесть человек стояли тут же и всякий из них был живым доказательством.

Вечером ко мне пришёл Байдин. Пришёл сам, встал в дверях — и выглядел растерянным.

— Вашбродь, а Тимофей-то…

— Что Тимофей?

— Дык он же со мной говорил. Стало быть, не говорил?

— Не говорил, — сказал я. — Ты его видел и слышал, а говорил не он.

— А кто?

— Ты сам.

— Дык как это сам? Я его голос слыхал.

— Ты сам, — повторил я.

Байдин подумал.

— Дык я такого не думал никогда.

— Ещё как думал. Только не знал, что думал.

Он постоял.

— Жалко, — сказал он наконец.

— Чего жалко?

— Дык хороший он был. Я обрадовался, как увидел.

И ушёл, а я остался сидеть.

Первого ноября ко мне подбежал Прошка.

— Вы готовы, вашбродь?

— К чему? — удивился я.

— Как к чему? — Он округлил глаза. — К Празднику!

От авторов: Интересный факт: спорынья и «бесовское одержание» на кораблях

В начале XIX века ржаные сухари были основой рациона моряков. И никто тогда ещё не знал, что в заражённой ржи живёт грибок — спорынья, чьи алкалоиды действуют на сосуды и на мозг.

Лёгкая форма отравления выглядела так: немели пальцы рук и ног, по коже ползли «мурашки», портилось настроение, а иногда человек начинал видеть и слышать то, чего нет. Тяжёлая форма вела к гангрене, тому самому «антонову огню», и тогда отнимали пальцы, стопы, а то и всю ногу.

В судовых журналах такие случаи часто записывали не как отравление, а как «помешательство от уныния», «морскую лихорадку» или даже «бесовское одержание». Врачи путали лёгкий эрготизм с цингой и ревматизмом и лечили растираниями и противоцинготными отварами, что, разумеется, не помогало.

Многие наши читатели писали комментарии о том, что это спорынья. Все умнички, все угадали!

Почему в романе траванулись не все

Первое: разные партии муки. Спорынья поражает не всякое поле и не всякий мешок. В одной партии её больше, в другой меньше, а в третьей почти нет. Те, кому достались сухари из «тёмной и горькой» партии, получили больше токсина. Те, кто ел из старой, меньше или ничего.

Второе: сколько человек ел именно сухарей. Сухарь едят сухим, целиком, и токсин идёт в дело весь. А кто-то больше ел кашу, солонину, варево и получал меньшую долю.

Третье: у кого какой запас прочности. Люди истощённые, ослабленные после поноса, жары или старой раны, переносят ту же дозу тяжелее. Оттого у Янина немели пальцы, а у другого нет. И оттого у одного пошли «мурашки», а у другого видения.

Так что неровность тут не случайность, а точный расчёт: спорынья бьёт не по всем подряд, а по тем, кому не повезло с партией, с пайком и с собственным здоровьем.

— Прохор, что за праздник? — спросил я.

— А вы разве не заметили, что третий день вся команда готовится? — улыбнулся Прошка. — Бороду шьют!

— Какую бороду? — я окончательно перестал понимать, что происходит.

— Нептуну, — Прошка придвинулся. — Из троса распущенного. И корону из жести режут, и трезубец из остроги вяжут. Послезавтра же черта!

— Какая черта?

— Дык линия, — он даже руками показал. — Экватор.

— И что с того?

— Как что⁈ — Прошка посмотрел на меня с таким изумлением, что мне сделалось неловко за своё невежество. — Вашбродь, вы поймите. Там за линией вода другая.

— Какая другая?

— Тяжелее, — сказал Прошка убеждённо. — И солонее. И Нептун там живёт, на самом дне, во дворце.

— Кто тебе это сказал?

— Дык все говорят. Кто через линию ходил, все. И вот он некрещёных не любит. Кто первый раз идёт, того надо покрестить, и тогда пропустит. А не покрестить, так может прибрать.

— Как прибрать?

— Дык к себе, — Прошка серьёзно перекрестился. — Утянет и всё.

Тут я чуть не засмеялся, потому что перекрестился он по-православному, говоря про языческого бога, и не заметил в этом ничего.

— Прохор, а Нептун-то кто?

— Дык царь морской.

— А водяной?

— И водяной, — согласился он. — Он же и есть.

— Один и тот же?

— А кто ж ещё? — удивился Прошка. — Он в море Нептун, а у нас, в Тверской губернии, водяной. Дед сказывал.

Поправлять я не стал. Человек этот выучил грамоту до складов, месяц глядит картинки в английском руководстве и накладывает лубки лучше иного фельдшера. А в голове у него римский бог сидит в одном омуте с тверским водяным, и оба крещёные. И это не глупость, а то, из чего сделан человек, и трогать его значило бы обидеть ни за что.

— И как крестят?

— Дык купель ставят. Парусину натянут между двумя бочками, воды нальют забортной.

— И?

— И макают. С головой. И держат.

— Долго держат?

— Дык сколь Нептун велит, — Прошка пожал плечами. — Он же царь, он и решает.

Это я запомнил первым.

— Дальше.

— А дальше бреют, — он оживился. — Мылят смолой, а после обручем скребут. Обручем-то не больно, он тупой. А смола не отмывается потом дня три.

— Смолой?

— Дык для смеху.

— Чарку дают?

— Дают, — Прошка просветлел. — Двойную дают, и дают с утра, чтоб веселее.

— С утра?

— Дык, а как же.

— А в воду что льют?

— Как что?

— Ты сказал, забортную наливают. А ещё что-нибудь льют?

Прошка задумался.

— Дык уксусу льют. И помоев с камбуза, ежели есть.

— Зачем⁈

— Для духу, — объяснил он. — Чтоб крепче было. Оно ж потеха. И ещё на ванты подымают.

Я поднял голову.

— Кого подымают?

— Дык кого Нептун велит. Подымут на салинг и там окатят из ведра.

— Зачем на салинг?

— Дык чтоб сверху.

Я сидел и молчал. В эту минуту я слушал уже не про обычай. Я слушал перечень.

Держать под водой, сколько велит человек в жестяной короне. Мылить смолой и скрести железным обручем. Двойная чарка с утра. Помои и уксус в купель. И пьяных людей на ванты. Пять пунктов, и всякий из них я мог разобрать по своей части и назвать, чем он кончится.

А Прошка рассказывал это как весёлое.

— Прохор.

— Что?

— Ты сам через линию шёл?

— Не, — он помотал головой. — В первый раз.

— Стало быть, и тебя будут.

— Дык и меня, — он ухмыльнулся во весь рот. — А как же. Вашбродь, а я вам ещё скажу.

— Говори.

— Только вы не сказывайте никому.

— Не скажу.

Прошка оглянулся на дверь.

— Одного нашего покрестят как следует.

Тут я насторожился.

— Это как «как следует»?

— Дык не по обычаю, — служитель замялся. — По злобе.

— Кого?

— Не знаю.

— Прохор.

— Правда не знаю, вашбродь! — он поглядел на меня честными глазами. — Я слыхал, как двое говорили. Что, мол, ужо покрестим одного как следует. А кого, не назвали.

Я сидел и разбирал это. Сто двадцать девять человек третью неделю сидят в штиле, в духоте, после спорыньи, при вполовину убавленной работе. А завтра им дают день, когда матрос в короне командует офицерами и когда всякого можно законно макнуть в воду. И в этот день у кого-то будет случай.

— Прохор, а вы это кому-нибудь говорили?

— Кому?

— Господам офицерам.

Он даже испугался.

— Дык что вы, вашбродь! Это ж потеха. Об ней не докладывают. А вас, вашбродь, тоже ведь будут?

Я не ответил.

Филатов объявил на другое утро. Он вышел на шканцы в восьмом часу, при обыкновенном разводе, и сказал четыре фразы.

— Завтра переходим экватор. По сему случаю праздничный обед и по чарке вина. Никаких купелей. Никого на ванты. Вахты нести как обычно.

И всё. Он сказал это ровно тем же голосом, каким минуту назад распорядился насчёт фор-марселя. Ни объяснений, ни «капитан не велел», ни единого слова, отчего так.

И повернулся к вахтенному офицеру по другому делу.

А палуба приняла молча. И молчание было хуже всего, что я слышал на этом корабле. Ропот я слышал. Ропот идёт гулом, его слышно, и боцман на него рявкает, и через минуту оно кончается.

А тут не было ничего. Сто двадцать девять человек выслушали и разошлись по работам, и работали весь день, и работали хорошо.

Прошка стоял у грот-люка с недошитой бородой в руках. Стоял и держал её на весу, и глядел на Филатова, и, когда тот отвернулся, сунул её под рубаху и пошёл.

Я стал смотреть за людьми, и смотрел не на настроение, потому что настроение мерить нельзя. А мелочи мерить можно.

Первое. Как разговаривают. За обедом на баке стало тише, разговоры пошли короткие, и смеялись реже. Второе. Как двигаются. Люди стали медленнее, и это не лень, а разница, которую видно только со стороны. Третье. Как отвечают. Я обошёл своих больных и получил односложное. И четвёртое, самое скверное. За этот день ко мне пришли двое с пустяками. Один с занозой, которую можно было вынуть самому. Второй с потёртостью, которую он терпел неделю и вдруг решил показать.

А встревожило это меня вот отчего. Человек идёт к лекарю с пустяком, когда ему хочется, чтоб его пожалели.

Я сидел вечером над журналом и разбирал, чем такое кончается. Не бунтом. Бунт есть вещь редкая и требует вожака.

Через неделю двое подерутся в трюме из-за места для койки. Через две кто-нибудь испортит чужую вещь и не признается, и станут искать, и найдут не того. Через три пойдут доносы, потому что в тесноте человек, которому плохо, начинает сводить счёты. А через месяц выйдет то, чего уже не соберёшь, и никто не вспомнит, что началось оно с отменённого праздника.

И я взялся за честную половину. Головнин был кругом прав.

Ванты. Пьяный человек на салинге. Один сорвавшийся есть перелом бедра или позвоночника, и я его не соберу ни при каком умении.

Двойная чарка с утра. Сто двадцать девять человек, пьяных с полудня, в тесноте, при жаре, после трёх недель штиля. Драка непременно.

Помои в купель. У меня Рогов с незажившей голенью, трое после обварки, Ефрем. Помои в открытую рану есть заражение, и это уже не вероятность. Это срок в три дня.

Держать под водой. Утопление есть дело двух минут, а пьяная толпа меры не знает.

Смола и обруч. Ободранная кожа в тропиках гниёт вдвое быстрее.

Пять пунктов. И ни один я опровергнуть не мог. Капитан запретил правильно. Это я понял бы, даже если бы он мне ничего не объяснял. И в этом была вся трудность. Потому что запрет был верен, а последствия запрета были хуже того, что он предотвращал.

Кутыгина я нашёл ночью, на его вахте. Он стоял у нактоуза, и книжка его лежала тут же. Он поглядел на меня, не удивившись.

— Андрей Ильич.

— Фёдор Иванович, дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю.

— Объясните мне про Нептуна.

Он повернулся ко мне.

— Что именно?

— Всё. Я про это ничего не знаю и оттого не понимаю, что нынче случилось.

Кутыгин помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда с начала.

Он объяснял четверть часа, и объяснял толково. Нептуна выбирают не по чину и не из офицеров. Выбирают сами, из старых матросов, и обыкновенно это тот, кого и так слушаются. Свита из таких же. И на два часа матрос в жестяной короне отдаёт приказы офицерам, и офицеры их исполняют, и в этом вся суть.

— Отчего в этом суть?

— Оттого, что это единственный день в году, когда так можно, — сказал Кутыгин. — И оттого его ждут.

— А грамота?

— Её дают тому, кого окрестили. От руки, с подписью Нептуна, с печатью из сургуча, — он усмехнулся. — У меня своя лежит. Четвёртый год.

— Она чего-нибудь стоит?

— Ровно ничего, — Кутыгин пожал плечами. — Только всякий, у кого её нет, два года зовётся сухопутным. И это, Андрей Ильич, обиднее, чем кажется.

— А офицеры?

— Те откупаются. Ставят вино на команду, и их не трогают.

— И вас откупали?

— Меня нет. Меня крестили, и крестили в четырнадцатом году, на «Суворове».

— И как?

— Скверно, — сказал Кутыгин. — Я тогда был мичман двадцати шести лет и полагал себя человеком серьёзным.

Он рассказал, и от этого человека я ничего подобного не ждал. Как упирался. Как пробовал ссылаться на чин, и как ему сказали, что чин остался на той стороне линии. Как его вытащили из каюты за ноги. И как он после сидел мокрый, в смоле, и ему было стыдно до слёз.

— А назавтра? — спросил я.

— А назавтра со мной стали разговаривать иначе. Вот тогда я и понял, за что плачу.

Он поглядел на воду.

— Фёдор Иванович, я хочу пойти к капитану.

— Не ходите.

— Отчего?

— Оттого, что вы придёте и скажете, что людям надо веселье, — Кутыгин поглядел на меня. — И он вам ответит, что людям надо дойти до Рио живыми. И будет прав.

— А с чем идти?

— С тем, чего он не отбросит. Он отбросит «весело», «обычай» и «обидно». Он не отбросит одного.

— Чего?

— Того, что вы у него единственный, кто считает.

— То есть?

— Вы к нему уже ходили дважды, — сказал Кутыгин. — И оба раза со счётом. Пять ударов за три дня. Пятнадцать человеко-дней. Вот и нынче идите со счётом. Скажите, во что ему обойдётся запрет.

— А во что он обойдётся?

— Это вы мне скажите. Вы лекарь.

Он не пошёл к капитану сам, хотя мог. Он не стал просить за команду и не стал спорить с Филатовым. Он взял меня и повернул в нужную сторону, объяснив, чем зарядить.

И на этом отошёл.

— Фёдор Иванович, а вы отчего сами не пойдёте?

— Оттого, что меня он выслушает как офицера, — сказал Кутыгин. — А вас как лекаря. И это разные веса.

Головнин принял меня в третьем часу пополудни.

— Ваше высокоблагородие, я пришёл сказать, что запрет ваш правильный.

Он поднял на меня глаза.

— Вот как.

— Так точно. И я его разобрал по пунктам, и всякий пункт подтверждаю.

И стал перечислять. Ванты и переломы. Двойная чарка с утра и драки. Помои в купель и гниение ран. Держание под водой. Смола и обруч.

Пять пунктов, коротко, и по всякому назвал последствие. Капитан слушал и ждал. Я видел, что он ждёт, и знал чего. Он ждал, когда я начну просить.

— И что дальше? — спросил он наконец.

— А дальше я прошу вас выслушать вторую половину.

— Слушаю.

— Ваше высокоблагородие, запрет обойдётся нам дороже потехи.

Головнин откинулся.

— Считайте.

— Третья неделя штиля. Работы вполовину против обычного. Жара, в которой нельзя спать. За спиной спорынья, от которой у двадцати шести человек до сих пор немеют пальцы.

— Дальше.

— За нынешний день ко мне пришли двое с пустяками, каких не носят. За обедом на баке говорили тише обыкновенного. Отвечают односложно.

— Это наблюдения, а не счёт.

— Это счёт, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Я так болезни ищу. Отдельно всякое ничего не значит, а вместе складывается. И складывается вот во что. Через неделю у нас драка в трюме. Через две порча имущества. Через три доносы.

— Это вы откуда знаете?

— Из прежней службы, — сказал я. — Я это видел.

Соврал я ровно наполовину. Видел я это в прошлой жизни, и видел в закрытых местах, где люди сидят вместе подолгу и им нечем себя занять. А закон там один и тот же, потому что и люди те же.

— Допустим, — сказал Головнин. — И что вы предлагаете? Разрешить то, что я запретил?

— Нет. Я предлагаю другое. Не праздник, ваше высокоблагородие. Размеченное.

— Что значит размеченное?

— Значит, что всё, чего вы опасались, вычеркнуто, а обычай остался.

Я изложил по пунктам, потому что готовил с ночи. Купель на палубе, на виду. Парусина между бочками, воды по колено. Окунание с рук, а не с головой. Двое держат, один окунает, и держат за плечи, и держат считая. Вода чистая забортная. Ничего в неё не льют. Время от склянок до склянок, два часа, и ни минутой больше.

Вахтенные не участвуют вовсе. Чарка после, а не до, и обыкновенная. И список тех, кого не трогать, за моей подписью.

Головнин читал долго. Потом положил лист и стал глядеть в окно, и глядел, я думаю, с минуту.

Я стоял и ждал.

— Вершинин.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Кто будет отвечать?

Вот это был весь вопрос, и я его ждал.

— Я.

— Не медицинская часть. Не штаб-лекарь. Вы.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Ежели кто-нибудь утонет в вашей парусине или сломает руку, спрошу с вас.

— Понимаю.

Головнин помолчал.

— Тогда так, — сказал он. — Быть по сему. И вот что. Креститься пойдёте первым.

Я поднял голову.

— Ваше высокоблагородие…

— Вы меня не поняли, — он поглядел на меня без всякого выражения. — Это не милость и не потеха. Это цена.

— Какая цена?

— Такая. Вы у меня выторговали разрешение и взяли на себя ответ. — Головнин поднялся. — Стало быть, вы идёте первым, и вся команда это видит. Ежели вы сперва пошлёте туда других, а после подойдёте сами, вам этого не простят. А ежели пойдёте первым, всё прочее пройдёт гладко.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Не думаю, что поняли. Но сделаете.

Филатову я нёс распоряжение сам. Шёл я к нему и заранее морщился.

Человек вчера утром отменил праздник четырьмя фразами. Нынче я иду к нему с бумагой, по которой праздник разрешён через его голову. И я готовился к тому, что он улыбнётся и скажет что-нибудь приятное, от чего мне станет противно.

А вышло иначе. Он прочёл бумагу. И сказал одно слово.

— Хорошо.

И стал распоряжаться. Следующие двадцать минут я стоял и учился. Он позвал вахтенного офицера, писаря и Евдокимова, и стал говорить, и не сказал ни слова о том, отчего и зачем.

Только расписание. Первое. Кто стоит у руля, у помпы и на баке, тот к потехе не касается вовсе. Поимённо, шесть человек. Второе. Купель ставить на шкафуте, у грот-люка, где палуба ровная и нет комингсов. Воды по колено, и мерить палкой, и палку заготовить нынче же. Третье. Двое дежурят трезвыми. Не абы кто, а Наумшин и Тихонов, и чарку им после всех.

Я тогда не понял, отчего он назвал марсового Наумшина, а не кого-нибудь из унтеров.

Четвёртое. Начало по склянкам, конец по склянкам, и колокол бьёт сам боцман. Пятое. Где кончается потеха. За грот-мачту не заходить, на ванты не лазить, к шлюпкам не подходить.

Я слушал и понимал, что он сделал то, чего я не сделал бы. Я написал, чего нельзя. А он расписал, что будет. Кто где стоит, где граница, кто трезвый, когда кончится и по какому сигналу.

Запретить умеет всякий. Предусмотреть умеет старший офицер.

Мою записку о больных он взял и прочёл, и не сказал ни слова. Я приготовился объяснять, отчего Рогова нельзя, отчего обваренных нельзя и отчего нельзя Тихонова. А он прочёл, кивнул и передал писарю.

— Перепиши и вывеси у грот-люка.

И всё. Ни разу не улыбнулся. Ни одного слова о том, что вчера он это отменял, а нынче расписывает. И никому не испортил настроения, потому что все его распоряжения были про порядок, а не про запрет.

Новицкий поймал меня на трапе.

— Вершинин. Список.

— Я подал, ваше благородие. Филатову.

— Устно?

— Письменно.

— Покажите.

Я показал копию. Он прочёл и вернул.

— Мало.

— Как мало?

— Так, — штаб-лекарь сел на ступеньку. — У вас тут четверо. Рогов, трое обваренных. А их больше. Бабин. Грыжа паховая, вправляется сама, а в холодную воду ему нельзя, натужится и ущемит. Садовой, то же самое, только справа.

Я не знал ни того, ни другого.

— Южиков и Яковлев, оба после спорыньи и оба из тех, у кого до сих пор не отпустило. Этих в воду не надо, у них кровь и без того к краям плохо идёт. Константинов, у него после Портсмута шумит в ухе, и он этого не говорит никому. Я сам заметил.

— Отчего он мне не сказал?

— Оттого, что боится, что глухим объявят.

Насчитал он одиннадцать человек, из которых я знал пятерых. Я три месяца веду лист на всякого больного и горжусь своим порядком. А этот человек, который ничего не записывает, держит в голове сто двадцать девять фамилий с их болячками. И держит по три года.

— Ваше благородие, отчего вы мне про них не говорили?

— Оттого, что вы не спрашивали. Вершинин, я не за праздник и не против. Мне всё равно.

— А что тогда?

— А то, чтоб фамилии были записаны до, а не после, — сказал Новицкий. — После их тоже запишут. Только другим почерком.

Праздник начали в одиннадцать. Ударили склянки, и боцман ударил ещё раз, и с бака двинулась процессия.

Вышло оно куце. Ни колесницы, ни свиты в два десятка, ни всего того, о чём мечтал Прошка три дня.

Нептун шёл пешком. Корона у него была из пакли, выкрашенной суриком, и сидела набок. Борода из распущенного троса, та самая, недошитая, и дошита она была наспех. Трезубец из остроги, обмотанный тряпьём. Свиты четверо, вымазанных сажей.

И оттого, что вышло куце, оно оказалось настоящим. Когда делают пышно, всякий понимает, что играют. А тут играть было нечем, и оттого играли всерьёз.

Нептуном шёл марсовый Наумшин. Его выбрали сами, и выбрали за час, и я после узнал, что Евдокимов от короны отказался наотрез, сказав, что боцману в потехе главным быть невместно.

И тут я вспомнил, как накануне Филатов назвал его первым из трезвых. Старший офицер знал, кого выберут, за сутки до того, как выбрали. И сделал так, чтобы человек в короне был единственным трезвым на палубе.

Купель стояла на шкафуте. Парусина между двумя бочками, воды по колено, и мерная палка лежала рядом, с зарубкой на четырнадцати дюймах. Наумшин, проходя, поглядел на воду, потом на зарубку, и велел отчерпать. Я этого не просил.

Всё было на виду. Вся палуба. И всякому было понятно, что это отмеренная порция, и никто не притворялся, что это не так.

Головнин вышел на четверть часа. Он вышел на шканцы, снял шляпу и стоял с непокрытой головой, покуда Нептун спрашивал, кто идёт через его владения.

Ответил двумя фразами. После велел выдать команде вина сверх обеда и ушёл к себе. И это отсутствие его весь остальной день было заметнее всякого присутствия.

Крестили по одному. Янина крестили третьим, и, когда его подвели, кто-то крикнул из свиты.

— А этот с русалкой знаком!

И я увидел то, чего не ожидал. Янин не смутился. Он полез в купель сам и, стоя в воде по колено, стал рассказывать. И рассказывал уже иначе.

Волосы у неё стали длиннее. Она теперь не шла вровень, а обгоняла. И поглядела она на него так, что он до сих пор помнит. Кругом хохотали и просили ещё.

Байдина крестили следом. Он лез в воду со всеми, смеялся со всеми и ни разу не помянул Тимофея. И его никто не спросил. Я поглядел на него и отметил, что надо будет с ним поговорить.

Скородумов стоял со всеми и пил со всеми. Вернее, делал вид. Я это увидел, и мне это не понравилось.

Он держал кружку и подносил её ко рту, и опускал, и держал опять, и за полчаса не выпил, я думаю, и трети. И в этот день никто этого не заметил, потому что пили все.

Я подумал, что нынче ему легче. В обыкновенный день его непьющая кружка на виду, и всякий её замечает, и он про это знает, а тут он растворился. И я этому обрадовался, а обрадовавшись, поймал себя и разозлился.

Потому что человек второй месяц держится на одном упрямстве, и всё, что я могу, это считать ему дни. А я обрадовался тому, что нынче его не видно. То есть обрадовался отсрочке, а не выздоровлению.

К половине первого Нептун потребовал старшего офицера. Потребовал он это громко, трезубцем указав на шканцы, и палуба притихла разом.

Притихла она вот отчего. По обычаю офицеры откупаются вином, и это знали все. Филатов вина уже поставил, и формально с него больше взять было нечего.

А Наумшин потребовал.

И стало интересно. Половина палубы ждала, что Филатов откажется и уйдёт. Другая половина ждала, что он рассердится, и что боцману завтра будет. Я стоял у грот-люка и не знал, чего ждать сам.

Филатов подошёл к купели. Снял шляпу и отдал вестовому. Потом снял мундир, и снимал его не спеша, и, сняв, сложил вдвое, аккуратно, воротником внутрь, и отдал тоже.

И полез. Он влез в парусину по колено, и Наумшин окунул его с рук, как окунали всех.

Филатов не сказал ни слова. Ни до, ни во время, ни после. Вылез, взял свой мундир, надел, застегнул до подбородка и оправил.

И повернулся к вахтенному офицеру.

— Фор-марсель подтянуть. Полощет.

Тем же голосом, каким вчера утром отменял праздник. Палуба выдохнула.

А я стоял и глядел на него и не понимал, что видел. Может, он принял обычай и понимал его лучше моего. Может, посчитал и решил, что отказ обойдётся дороже. А может, ему было всё равно.

И вот эта невозможность понять и была самым точным, что я мог про него сказать.

Меня окунали первым, как и было обговорено.

— Подлекаря!

— Давай его сюда!

Меня взяли под руки двое и повели с таким весельем, что упираться было бы глупо. Да я и не собирался.

Наумшин ждал у купели, с трезубцем и в набок сидящей короне.

— Кто таков?

— Подлекарь Вершинин.

— Через линию ходил?

— Не ходил.

— Стало быть, сухопутный.

Кругом заорали.

— Бреют!

Мне намазали щёки чем-то, и мазали от души, и я узнал запах смолы, разведённой салом. Потом поскребли обручем.

Он был тупой, и скребли несильно, и всё-таки по щеке он прошёл жёстко, и я подумал, что у кого-нибудь после этого будет ссадина, и что надо будет глянуть. И тут же велел себе перестать быть лекарем хоть на одну минуту.

— В купель!

Меня подвели, и я перелез сам. Вода была по колено и была тёплая. Двое взяли меня за плечи, и Наумшин положил руку мне на затылок.

— Держись, вашбродь.

И окунул.

В эту секунду я не думал ни о чём. Вода вошла в нос, и это было противно, и я хлебнул, и вода была солёная, и солёность эта стояла после во рту ещё час.

Держали недолго. Я успел сосчитать до трёх. Подняли. Я стоял на четвереньках в парусине, отфыркиваясь, и с меня текло, и сверху хохотали, и кто-то орал, что лекарь крещёный.

А я стоял и вдруг сообразил одну вещь. Обычаю этому не одна сотня лет. Через него прошли те, кто ходил с Магелланом, и те, кто ходил с Куком, и те, кто будет ходить через двести лет после меня. А человеку, стоящему в этой парусине на четвереньках, семьдесят восемь лет, и родился он в двадцатом веке, и умер в двадцать первом. И вот он тут, и его окунают, и он часть этого.

Вылезал я сам. Мне подали руку, и подал её Прошка, уже крещёный, мокрый и счастливый.

— Вашбродь! Вы теперь наш!

— А раньше был не ваш?

— Дык раньше сухопутный, — объяснил он серьёзно.

Грамоту мне выдали тут же. Её писал писарь, и писал заранее, и заготовил десятка три. Лист серой бумаги. Наверху нарисован трезубец, кривой. Внизу сургучная клякса вместо печати. И текст, писанный полууставом, с ошибками.

«Симъ удостоверяетца что подлекарь Вершининъ Андрей Ильичь второго ноября 1817 года перешелъ линею экватора и окрещенъ по морскому обычаю. Впредь сухопутнымъ не числить. Нептунъ».

Подпись шла размашистая, с росчерком. Я стоял мокрый, с этим листом в руках, и не мог его отдать.

Потому что у меня в этом веке нет ни одной бумаги. Отпускная, аттестат и указ об определении лежат у писаря, и в них стоит чужое имя и чужая жизнь, и всякая из этих бумаг говорит про человека, которого я не знаю.

А эта была моя. Её выдали не Вершинину Андрею Ильичу, подлекарю из мещан. Её выдали тому, кого на этой палубе две минуты назад окунули в парусину и назвали своим. Единственный документ в моей второй жизни, подтверждающий, что я здешний.

Я обсушил её о рубаху, которая была мокрая, и обсушил плохо. А после унёс в лазарет и положил во вторую тетрадь, между листами.

Кончилось всё по склянкам. Боцман ударил сам, как было расписано, и Нептун снял корону и передал её кому-то, и через четверть часа палуба была прибрана. Чарку выдали после.

Весь день я искал глазами того, кого покрестят как следует. Глядел, кого ведут дольше других, кого держат крепче, чем надо, чьё лицо у купели меняется. И не нашёл никого. Крестили всех одинаково, по счёту, и ни разу счёт не сбился.

Я решил, что Прошка слышал болтовню.

Не случилось ни одного происшествия, и я это отметил про себя с осторожностью, потому что день ещё не кончился.

И тут закричали. Не так, как кричали весь день. Сперва был хохот, и хохот громкий, потом он оборвался, и пошёл другой звук.

Я обернулся. У фок-мачты стояла толпа, и в середине её кто-то мычал.

Прошка выбирался из толпы мне навстречу, мокрый, в саже, и лицо у него было уже не праздничное.

В кругу стоял матрос из молодых, и стоял он, запрокинув голову, и держался обеими руками за челюсть. Рот у него был открыт. Широко, во всю ширину, и не закрывался.

Он мычал и тыкал пальцем себе в лицо, и глаза у него были круглые от ужаса. По подбородку текла слюна. Кругом сперва ржали ещё сильнее, потому что вид был уморительный.

А после стали замолкать. Быстро, волной, и в наступившей тишине я услышал голос сзади.

— Нептуна прогневил.

— Расступись, — я протолкался в середину и взял его за плечи. — Стой ровно. Не дёргайся.

Он замычал и замотал головой, в мычании этом было столько ужаса, что кругом замолчали окончательно.

— Слушай меня. Ты не помрёшь. Понял? Не помрёшь. Кивни, ежели понял.

Он поглядел на меня и кивнул. Дальше я осмотрел его, и хватило трёх прикосновений, потому что тут и смотреть-то было нечего.

Первое: рот. Открыт во всю ширину и не смыкается. Он пробовал его закрыть при мне, и я видел, как у него ходят жевательные мышцы, а челюсть при этом не двигается вовсе.

Второе: подбородок. Выдвинут вперёд, и выдвинут заметно, так что нижние зубы вышли за верхние на добрый палец.

Третье: и это решает дело. Я положил пальцы обеих рук ему перед ушами и велел не шевелиться. Там, где у человека головка нижней челюсти сидит в своей суставной ямке, у него было пусто. С обеих сторон. Ямки стояли пустые, и под пальцем чувствовалось углубление, а сама головка ушла вперёд и прощупывалась выше скулы.

Всё. Больше мне ничего не нужно было.

— Вывих челюсти, — сказал я громко на всю палубу. — Обеих сторон.

И на меня закричали.

— Какой вывих? Его Нептун наказал!

— Дык он над бородой смеялся!

— Он же не падал, вашбродь! Он стоял!

— Хохотал он, а рот и заклинило!

Я поднял руку.

— Тихо.

Объяснять надо было немедля, потому что сто с лишним человек стояли кругом и половина из них уже поверила в наказание. И ежели я сейчас молча вправлю ему челюсть, они решат, что я отмолил наказание.

— Слушайте все. Такое бывает от зевка — и чаще, чем вы думаете.

— От зевка⁈

— От зевка. Ежели зевнуть во всю ширину, челюсть может выскочить вперёд и не вернуться. Она у человека не приросшая — она ходит.

— Дык он не зевал!

— Он хохотал, — сказал я. — А хохот с открытым ртом есть тот же зевок, только шире.

Кругом зашумели.

— Кто видел, как это началось?

Вышел один, из молодых.

— Дык я, вашбродь. Он хохотал, а после захотел вздохнуть, раскрыл рот шире — и тут у него хрустнуло.

— Хрустнуло?

— Дык щёлкнуло. И всё.

Объяснение вышло при свидетеле.

— Слышали? — сказал я громко. — Щёлкнуло, когда он раскрыл рот шире. Тогда челюсть и выскочила.

Поверили не все, и я это видел по лицам. Зато про щелчок рассказал их же товарищ, а не я, и это действовало убедительнее всяких объяснений.

— Фердинанд Петрович! — позвал я Врангеля.

Он был тут же и подошёл немедля.

— Слушаю, Андрей Ильич.

— Ваше благородие, станьте сзади и держите ему голову. Крепко, обеими руками, и не отпускайте, покуда не скажу.

— Понял.

— И вот ещё что. Мне нужна ветошь.

Прошка притащил. Я взял два куска и стал обматывать себе большие пальцы, и обматывал плотно, в несколько слоёв.

— Зачем это? — спросил Врангель.

— Оттого, ваше благородие, что мои большие пальцы сейчас окажутся у него на коренных зубах.

— Ну?

— А как она встанет на место, рот у него закроется сам собой. Мгновенно и с силой. Он этого не захочет и не успеет помешать.

Врангель поглядел на мои пальцы.

— И откусит?

— Не откусит, а прикусит до кости. — Я затянул ветошь. — Я такое видел один раз: человек после месяц ходил с раной.

— А ветошь спасёт?

— Ветошь примет.

Дальше я подошёл к пострадавшему.

— Слушай. Сядь. Вот сюда, к бочке, затылком упрись. Я сейчас нажму: будет больно, но всего секунды три.

Он замычал.

— Руки за спину. Вот так. Ваше благородие, голову.

Врангель взялся, и я стал вправлять. Челюсть у человека не просто открывается вниз. Она при этом выезжает вперёд, и головка её съезжает на бугорок впереди ямки. При широком зевке головка может перескочить через эти бугорки и оказаться перед ними. И назад сама уже не идёт, потому что мышцы её тянут вверх и прижимают к тому самому бугорку.

Чтобы вернуть её, надо сделать два движения разом. Сперва опустить её вниз, чтобы сошла с бугорка. И тут же подать назад. Вниз и назад. Одним движением — нажимом, а не рывком.

Я поставил обмотанные пальцы ему на коренные зубы, справа и слева, а прочими пальцами обхватил челюсть снизу.

— Держите, ваше благородие.

— Держу.

И я нажал вниз, всем весом, медленно и ровно. Он замычал и напрягся.

— Не дёргайся. Терпи.

Мышцы у него были твёрдые, как дерево, и это было главным препятствием, потому что они держали челюсть прижатой. Я давил и считал про себя. На счёт «четыре» почувствовал, как челюсть пошла.

Не рывком: она поддалась, опустилась, и я тут же подал её назад. Тогда и произошло то, ради чего всё делалось. Щёлкнуло дважды — справа и слева, да так, что услышали стоявшие рядом. И рот у него захлопнулся.

Мои пальцы оказались у него между зубами, и он их прикусил. Я выдернул руки. Ветошь на левом пальце была прокушена насквозь.

Потом наступила пауза секунды на три. Он сидел и щупал себе лицо обеими руками. Потом закрыл рот. Открыл. Опять закрыл.

И сказал одно слово.

— Закрывается.

Палуба заорала — так орут на ярмарке, когда фокусник вытаскивает из шляпы голубя. Крик этот был мне приятнее всякого другого за три месяца. И приятен он был не оттого, что меня хвалили, а оттого, что они видели начало и конец.

Всё, что я делал на этом корабле, было либо долгим, либо невидимым. Известь в трюме, кружки, уголь в бочках, правила у грот-люка. Оспенная цепь, которая тянется уже четвёртую неделю и которую никто не замечает. Мука, которую я перебирал на холстине, прежде чем нашёл крупинку. Люди видели, что я вожусь. А результата не видел никто, потому что результат тут есть отсутствие беды.

А сейчас они видели всё. Человек с разинутым ртом, который мычит и не может говорить. Лекарь, который подошёл и за минуту сделал так, чтобы рот закрылся.

Начало и конец, при свидетелях. И я поймал себя на том, что мне это нравится — сильнее, чем следовало бы.

— Как звать?

— Дык Ерофеев, вашбродь. Яков.

— Слушай меня внимательно, Яков. Дело не кончено.

Он перестал улыбаться.

— Что не кончено?

— То, что раз она у тебя вышла, она выйдет опять.

— Как опять⁈

— А так, — я поглядел на него. — Связки, которые её держат, нынче растянулись. Они не срастутся обратно никогда.

— Дык что ж мне теперь?

— Ничего страшного. Только жить станешь иначе. Первое: недели две рот широко не открывать вовсе. Зеваешь — придерживай рукой снизу.

— Как придерживать?

— Вот так, — я показал на себе. — Кулак под подбородок, и не давай ему раскрыться. Второе: сухарь целиком не грызть: ломай и клади в рот кусками.

— Дык он твёрдый.

— Оттого и говорю. Твёрдое, широкое и большое две недели не ешь. Третье: ежели она опять выскочит, идёшь ко мне немедля.

— Дык, а ежели вас нету?

— Тогда к Владимиру Гавриловичу. И вот что всем скажу. Ежели у кого рот раскрылся и не закрывается, это не порча и не наказание. Это вывих, и его вправляют за минуту. И всякий такой пусть идёт ко мне, а не сидит и не ждёт, покуда само. И вот тебе, Яков, приказание по медицинской части.

— Слушаю.

— На празднике во весь рот не орать.

Сказал я это с каменным лицом, и палуба легла. Шутки этой я не готовил и сам от себя не ожидал.

Вечером ко мне явился Рогов. Сам, никем не зван.

— Вашбродь.

— Рогов, что у тебя?

— Дык нога.

— Что нога?

— Потянуло, — сказал он. — К вечеру.

Я усадил его и размотал. Ожидал увидеть худшее и не увидел. Рубец шёл ровный, розовый; по краю его была краснота величиной с ноготь — бледная, без жара.

Я потрогал. Тепло обыкновенное. Отёка нет. Под пальцем не больно.

— Ничего у тебя нет.

— Дык тянет.

— Оттого и тянет, что зажило. Рубец стягивается, когда созревает, и это нормально. Ходить будешь, разойдётся. — Я промыл и перевязал заново. — Ты чего пришёл-то на ночь глядя?

Он пожал плечами.

— Дык потянуло. Я и пошёл.

Я на секунду остановился с бинтом в руках. Этот человек три месяца ходил с гниющей ногой и молчал. Он терпел с июля. Краснота у него шла языками вверх по голени, нога горела, а он не сказал об этом ни единой душе, потому что боялся, что его спишут.

Я его нашёл случайно, по числу в тетради, и нашёл за два дня до заражения крови. А нынче у него потянуло рубец. Пустяк. Мелочь, которую можно было и не заметить.

И он бросил всё и пошёл ко мне на ночь глядя. Я стоял и наматывал бинт и понимал, что вылечил ему не голень. Она зажила бы и сама, ежели бы я вычистил рану и ушёл. А вылечил я в нём другое.

Он перестал бояться лекаря. И вот это оказалось дольше и труднее лечения всякого нагноения; я же этого не заметил, покуда он сам не пришёл с ерундой.

— Рогов.

— Что, вашбродь?

— Правильно сделал, что пришёл.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Дык оно ж пустяк.

— Оттого и правильно. Пустяк я гляжу за минуту. А ежели ты пустяк переждёшь, я после буду с тобой неделю возиться.

Он поднялся и стал обуваться. И натягивая сапог, обронил в сторону.

— Вашбродь, а меня-то не крестили.

Я обернулся.

— Тебя по списку вычеркнули. Я сам вычеркнул.

— Знаю. — Он затянул голенище. — Дык оно так. А всё ж таки всех крестили, а меня нет.

Тут я не нашёлся, потому что он был прав. Он с июля терпел, чтобы его не отделили от прочих. Он не шёл ко мне, потому что боялся, что его спишут и он перестанет быть как все. А вышло, что я сам отделил его от прочих своей же бумагой — и на глазах у всей палубы. И сделал я это правильно, потому что незажившая голень в купели есть заражение.

— Рогов.

— Ну.

— Через месяц у тебя нога заживёт совсем.

— И что?

— А то, что линия у нас уже за кормой: второй раз её не переходят.

Он кивнул, не обидевшись, и пошёл к двери.

— Погоди. Есть одна вещь, которую можно сделать.

Он остановился.

— Какая?

— Грамоту тебе выпишут.

— Дык её крещёным дают.

— Её дают тем, кто линию прошёл, — сказал я. — А линию ты прошёл вместе со всеми. Я поговорю с Наумшиным.

Рогов подумал.

— Дык ладно, — сказал он. — Тогда ладно.

И ушёл.

В кают-компанию меня позвали к девяти. Звали меня туда не всякий вечер, и я это ценил. Позвал Литке, и позвал с порога.

— Андрей Ильич! Идите к нам, нам нужен арбитр.

— По какому делу?

— По учёному.

Спорили трое: Литке, Врангель и Матюшкин. Спорили они о происхождении обычая, и спорили с таким жаром, будто от этого зависело плавание. Литке был в ударе.

— Господа, это идёт от римлян! — говорил он, размахивая рукой. — Нептун есть римский бог, и всякий, кто пересекал границу его владений, приносил жертву.

— Какую жертву? — спросил Врангель.

— Быка.

— Быка мы нынче не резали.

— Оттого что быка заменили человеком! — Литке даже привстал. — В том и смысл. Вместо жертвы окунают того, кто идёт впервые.

Матюшкин покачал головой.

— Я полагаю, что вы ошибаетесь, Фёдор Петрович.

— В чём же?

— В древности. Римляне через экватор не ходили вовсе.

— Ну и что?

— А то, что обычай не может быть старше плаваний, — Матюшкин говорил медленно. — Я полагаю, что он завёлся у португальцев, когда они пошли к Гвинее, и завёлся лет триста назад, не более.

— Триста лет тоже почтенно, — заметил Врангель.

— Почтенно, а не античность.

— А при чём тут долгота? — вдруг спросил Литке. — Не знаете? А при том, что крестят не только на экваторе. Крестят и при первом проходе тропика, и при проходе Горна, и при переходе за полярный круг.

— И что это значит?

— А то, что суть не в Нептуне и не в римлянах, — Литке сел. — Суть в черте. Всякий раз, как человек пересекает черту, которой не пересекал, с ним что-нибудь делают.

Тут он был, по-моему, ближе всех к правде.

— Стало быть, обычай про черту?

— Про черту.

Врангель оживился.

— Тогда вопрос. Где кончается суеверие и начинается традиция?

— А есть разница?

— Есть, — сказал барон. — Суеверие есть вера в то, чего нет. А обычай можно исполнять, ничего не веря.

— Стало быть, всё дело в вере?

— Стало быть, да.

— Нет, — сказал Матюшкин.

— Отчего нет?

— Оттого, что половина команды нынче верила всерьёз. — Он поглядел на них. — Вы бы послушали, что говорили про Ерофеева, когда у него рот не закрылся.

— Так ведь они простые люди.

— А обычай-то у них с нами общий.

Я сидел в углу и молчал. Молчать мне было труднее всего. Мне было что сказать в обоих смыслах.

Я мог сказать им про черту как человек своего века, который читал про обряды перехода и про то, что всякое общество отмечает границу испытанием. У меня для этого были слова, которых тут нет и не будет ещё сто лет. И я мог сказать им как лекарь: сегодня этот обычай снял с корабля то напряжение, от которого через неделю вылилось бы в драки.

И оба раза пришлось бы объяснять, откуда я это знаю. Так что я молчал вдвойне.

Филатов сидел в стороне и не сказал за весь вечер ни слова. Он пил чай и слушал, судя по лицу, невнимательно. Когда же спор пошёл по третьему кругу, он поставил чашку.

— Господа, обычай сей нужен не для Нептуна, — сказал Филатов. — Он нужен для того, чтобы человек, которого нынче окунули, завтра знал, что он свой.

И снова взял чашку. Тишина была недолгой. А после засмеялся Кутыгин.

— Вот. Целый вечер спорили, а Никандр Иванович в одну фразу уложил.

Литке открыл рот и закрыл.

— Позвольте, но античные корни…

— Они при вас останутся, Фёдор Петрович, — сказал Кутыгин.

Литке засмеялся вместе со всеми. А после отошёл к окну и стоял там, покуда спор не кончился; больше он в него не вступал.

Новицкий позвал меня к себе в одиннадцатом часу.

— Вершинин, зайдите. Дело есть.

Он сидел за столом при свече, и на столе у него лежали бумаги, и их было много.

— Садитесь. Работать будем.

— Над чем, ваше благородие?

— Над ведомостью.

Он подвинул мне лист. Листы эти я видел у него в руках десятки раз и ни разу не заглянул в них. А заглянув, понял, чем этот человек занят по ночам уже третий месяц.

Первое: корабельный журнал больных. Там значился всякий, кто побывал в лазарете, с указанием даты поступления, болезни, лечения и исхода.

Второе: месячная ведомость по медицинской части. Сколько больных и чем они больны, сколько выздоровело, сколько умерло. Её подписывает штаб-лекарь, после чего она идёт в Адмиралтейство.

Третье: расход аптеки по статьям. Всякий золотник хины, всякая унция опия, всякий аршин корпии — и против каждой статьи имя больного и число.

— Ваше благородие, это же…

— Это то, за что с меня спросят в Кронштадте через три года, — сказал Новицкий. — Всякую строку. И вот тут у меня беда.

— Какая?

— Двадцать шесть человек. — Он положил ладонь на лист. — Как я их назову?

Я поглядел. В графе «болезнь» против двадцати шести фамилий стояли прочерки.

— Напишем «спорынья», — сказал я.

— Нет такой болезни.

— Как нет?

— Так, — Новицкий поглядел на меня. — В номенклатуре нет. Есть перечень, по которому составляют ведомости, и его в Петербурге знают наизусть. А спорыньи в нём нету.

— Отчего?

— Оттого, что её никто не признал болезнью. Признают лет через сорок, может быть.

— Тогда что писать?

— Вот и подумаем. Первое: горячка.

— Отчего горячка? У них жара не было.

— Оттого, что горячка есть в перечне и её примут без вопросов. — Штаб-лекарь поморщился. — А беда в том, что двадцать шесть человек с горячкой на одном судне есть повальная болезнь.

— И что?

— И то, что по такому рапорту нас в Рио не пустят.

— Как не пустят?

— А так: придём, объявим двадцать шесть горячечных — и нас поставят на карантин. На две недели, а то и на три; и никого не пустят на берег.

— Дальше?

— Второе: Антонов огонь.

— Тоже нет?

— Тут хуже, — Новицкий поглядел на меня. — Антонов огонь есть, и его примут. Только по нему выйдет, что у нас на корабле двадцать шесть человек с омертвением, а о таком докладывают особо.

— И?

— И приедет комиссия — в Кронштадт, через три года, к старому судну и к людям, которые давно здоровы.

— Третье?

— А третье — отравление.

— Провизией, — сказал я.

— Провизией, — согласился штаб-лекарь. — Казённой провизией, принятой в Портсмуте по описи и оплаченной из казны.

— И что будет?

— А будет вот что. Первое: следствие. Второе: ответит шкипер, который эту муку принимал и расписался. Третье: станут разбираться с тем, кто её продавал, и с нашим комиссионером, который при этом был. И виноватым выйдет шкипер. Потому что подпись его.

— Но он же не мог знать!

— Не мог, — согласился штаб-лекарь. — А подпись его. И вот я третью ночь сижу и думаю, каким словом мне это назвать, чтобы и правду сказать, и человека под суд не подвести.

Всё плавание я считал этого человека осторожным. Я думал, что он не любит новшеств, что ему спокойнее по-старому и что всякое моё предложение он проверяет из лени. А он всё это время держал в руках бумагу.

А бумага живёт дольше больного. Человек выздоровеет и забудет. А строка в ведомости ляжет в Адмиралтейство, и по ней через три года будут судить о нём, о шкипере, о провизии и обо всём корабле. И всякое моё новшество, под которым он ставил подпись, ложилось туда же. Известь. Кружки. Правила. Заключение на Прошку.

Он подписывал их своим именем.

— Ваше благородие, — сказал я. — Простите.

— За что?

— За то, что я вас три месяца считал перестраховщиком.

Новицкий поглядел на меня и вдруг усмехнулся.

— Считали?

— Три месяца считал.

— И правильно считали, — сказал он. — Я и есть перестраховщик. Только вы теперь знаете отчего.

Мы сидели над этим листом, я думаю, час. И перебрали всё. Отвергли горячку из-за карантина. Отвергли Антонов огонь из-за комиссии. Отвергли отравление из-за шкипера. Пробовали «судорожную болезнь» и отвергли, потому что судороги были у двоих, а прочие двадцать четыре обошлись. Брали «повреждение чувствительности» и отвергли, потому что такого в перечне тоже нет.

И вот тут Новицкий сказал странное.

— Вершинин, а отчего вы уверены, что это мука?

Я поднял голову.

— Я вам крупинки показывал.

— И я их видел. Я не к тому, что вы неправы. Я к тому, что мне в девяносто седьмом тоже всё было ясно. Мне было двадцать четыре года, и я служил при госпитале. И привезли мне мужика с воспалением в боку.

— С каким воспалением?

— С каким тогда возили. Жар, боль в боку, дышать не может. Я его слушал ухом и ничего не разобрал.

— И что вы сделали?

— Отворил кровь, — сказал Новицкий. — Как учили. Шестнадцать унций.

— И?

— И к вечеру ему стало легче. Жар упал, дышать стал ровнее, и через неделю он ушёл домой своими ногами. Его звали Гаврила Силин. Я его помню по имени двадцать лет.

Он поглядел на меня.

Кровопускание не помогает. Я это знаю твёрдо. В моём веке это доказано, пересчитано и оставлено, и всякий студент знает, что при воспалении лёгких выпустить у человека фунт крови значит сделать хуже.

А этот человек своими глазами видел, как оно помогло.

И он не врёт.

Мужику стало легче к вечеру, и он ушёл своими ногами, и это чистая правда. Только легче ему стало не от кровопускания.

Ему стало легче оттого, что он выздоравливал сам, как выздоравливают семеро из десяти. И совпало. А Новицкий увидел совпадение и запомнил имя.

— Ваше благородие, — сказал я осторожно. — А сколько таких было после?

— Много.

— И всем помогало?

Он помолчал.

— Не всем, — сказал он. — Половине.

— А половине?

— А половина померла.

— И как вы это себе объясняли?

— Никак, — сказал Новицкий просто. — Думал, что у тех болезнь была сильнее.

Тут я не нашёлся с ответом. Потому что возразить ему было нечем.

У него был опыт — честный, собственный, двадцатилетний, — и в этом опыте кровопускание помогало половине. А что половина выздоровела бы и без него, доказать я не мог ничем.

И он сказал то, ради чего, я думаю, и завёл этот разговор.

— Я к чему это, Вершинин.

— К чему?

— К тому, что я своим глазам верил двадцать лет и ошибался, — он поглядел на свечу. — А вы верите своим крупинкам три дня.

— Ваше благородие…

— Я не спорю, — он поднял руку. — Я вам говорю: пишите так, чтоб можно было переменить. Пишем так. «Болезнь неизвестного свойства с онемением конечностей и расстройством чувств, прекратившаяся по удалении из пищи хлеба, выпеченного из ржаной муки портсмутской поставки».

Формулировка была гениальная. В ней нет ни одного слова неправды. Болезнь неизвестного свойства, так оно и есть, потому что её никто не знает. С онемением конечностей и расстройством чувств' — это описание, а не диагноз, и описание точное. Прекратившаяся по удалении из пищи хлеба' — это факт, который мы наблюдали.

И ни одного слова, которое тянет последствия. Тут не сказано «горячка», и карантина не будет. Не сказано «Антонов огонь», и комиссии не будет. Не сказано «отравление», и шкипера не тронут. А связь с мукой указана, и указана так, что всякий понимающий её увидит, а всякий ищущий виноватого не найдёт статьи.

— Ваше благородие, это хорошо.

— Ничуть, — сказал Новицкий. — Это единственное, что можно написать.

Писал он медленно и красиво, а дописав, посыпал написанное песком и сдул его.

— Ну вот. Теперь это правда, Андрей Ильич.

— Отчего теперь?

— Оттого, что написано, — сказал штаб-лекарь. — Вы поймите. То, что мы с вами тут говорили, через год забудется. А это останется. И через сто лет, ежели кто полезет разбирать, он прочтёт вот это. И это будет всё, что случилось.

Мы посидели молча.

— Ваше благородие, дозвольте спросить.

— Спрашивайте.

— Сколько у нас нынче травм?

Он поглядел в свой лист.

— За нынешний день?

— За нынешний.

— Одна, — сказал Новицкий. — Вывих челюсти у Ерофеева. Вправлен на месте, без последствий.

— И всё?

— И всё. При купели на вантах их было бы четыре.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — сказал Новицкий. — Двое с вант, один в купели и один в драке.

— Отчего именно четыре?

— Оттого, что я такое видел трижды. И всякий раз было от трёх до пяти.

Он поднялся и стал прибирать бумаги.

А я стоял и понимал, что мне сейчас сказали. Он назвал число. И в этом числе было всё.

Четыре травмы, которых не случилось. Он не мог сказать этого вслух, потому что не хвалит никого и никогда, и потому, что всякая похвала обязывает.

А число назвать мог.

— Ступайте спать, Вершинин, — сказал он. — Завтра обход.

К себе я пришёл в первом часу. Достал свою тетрадь и раскрыл её. Грамота лежала там, между листами, куда я её положил днём.

Я развернул и перечёл ещё раз. «Впредь сухопутнымъ не числить». Подпись с росчерком.

День у меня вышел странный. С утра я выторговывал у капитана то, чего не хотел, и брал на себя ответ. Днём меня макали в парусину и мазали смолой. Потом я вправлял человеку челюсть при всей команде. Вечером я молчал в кают-компании, потому что мне было что сказать.

А ночью мы со штаб-лекарем придумывали, каким словом назвать болезнь, которой ещё нет.

Я убрал грамоту обратно и стал раздеваться. И в эту минуту стукнули в переборку. Я подошёл и открыл.

В дверях стоял Литке.

— Фёдор Петрович?

— Андрей Ильич, — он кашлянул. — Не спите ещё?

— Не сплю.

— Я к вам не как к лекарю. Мне поговорить надобно, — сказал Литке. — Только чтобы никто не знал. Боюсь, я останусь в Рио.

Я посмотрел на Литке.

— Присаживайтесь, ваше благородие, — сказал я. — И рассказывайте по порядку.

Литке присел и достал белый полотняный платок. Подержал его в руке.

— Андрей Ильич, я хочу сказать сразу.

— Говорите.

— Я знаю, что это, — он говорил ровно. — У меня сослуживец под Данцигом от этого умер.

— И что?

— А то, что я знаю, чем это заканчивается.

Я уже понял, что там, но не торопил его.

— Фёдор Петрович, вы боитесь помереть?

Он поглядел на меня, и в глазах у него было удивление.

— Нет.

— А чего?

— Что меня высадят в Рио. Чахоточных не возят. Меня свезут на берег и сдадут консулу, а тот определит на первое попутное судно, идущее в Европу, и через полгода я буду в Кронштадте. Меня освидетельствуют и запишут неспособным. И это навсегда, Андрей Ильич, потому что с такой записью в море не берут никогда. Ивану Саввичу напишут прежде, чем я доеду. Он меня во флот привёл, он за меня ручался.

Ни слова про смерть. Двадцать лет от роду; человек убеждён, что у него чахотка, а всё, о чём он передумал за три недели, — это о том, как его свезут на берег.

— Покажите платок к свету.

Он поднёс, и я взял свечу и подвинул ближе. На полотне были пятна. Три больших и несколько мелких; лежали они размазанными мазками, будто он вытирал рот.

Кровь из лёгкого выходит с воздухом. Она алая, светлая, и в ней пена, потому что она пришла оттуда, где воздух, и смешалась с ним по дороге. И на полотно она ложится мелкими брызгами.

А тут ничего этого не было. Цвет был тёмный. Не алый и не бурый, а такой, какой бывает у крови, простоявшей несколько часов. Пены не было вовсе. И в одном месте, у самого края, сидел сгусток величиной с горошину, плотный, почти чёрный.

Я поглядел на этот сгусток дольше всего.

— Ну? — сказал Литке.

Я сложил платок и положил на стол.

— Разденьтесь до пояса.

— Андрей Ильич…

— Разденьтесь.

Осматривал я его, думаю, четверть часа, и осматривал по всем правилам, потому что тут ошибиться было нельзя. Сперва — рука ко лбу. Лоб прохладный. Я подержал ладонь на лбу, потом приложил её тыльной стороной к шее, под ухом: там тоже было прохладно.

— Жар бывает?

— Не бывает.

— Ночью потеете?

— Да тут все потеют, — сказал он с досадой. — Двадцать пять по Реомюру.

— Я не про это. Просыпаетесь ли оттого, что рубаха мокрая насквозь? Так, что менять надо.

Литке подумал.

— Нет.

— Платье не стало велико?

— Не стало. Я, признаться, наоборот, боялся, что растолстею от безделья.

— Кашель когда?

— По утрам.

Дальше я взялся за грудь и стал выстукивать. Средний палец левой руки — плашмя к груди, по нему — средним пальцем правой, и слушать, какой выходит звук. Над здоровым лёгким он ясный и полый, как над пустым бочонком, а там, где лёгкое уплотнено, делается глухим и коротким. И стучать надо, сравнивая. Справа, потом слева на том же месте, потом ниже, и опять сравнить.

Я прошёл ему всю спину сверху донизу и весь перёд. Звук был одинаковый везде. И сверху, под ключицами, где чахотка начинается чаще всего, тоже было ясно. Потом я приложил ухо, а трубку взял после, потому что привык сверять.

— Дышите ртом. Глубже. Ещё.

Дыхание шло чистое. Ни хрипов, ни трескотни, ни того шершавого звука, какой бывает над кавернами. Трубка показала то же самое.

Пульс восемьдесят четыре, ровный. Для человека, который три недели спит по четыре часа, восемьдесят четыре удара в минуту — многовато, но всё-таки это не тот пульс, который бывает при чахотке.

Всё сходилось не туда. Кашель сухой, но кровь есть. Так не бывает.

— Фёдор Петрович, откройте рот.

Он открыл. Я взял свечу, поднёс её ближе и велел ему поднять подбородок.

Дёсны у него были рыхлые. Не просто красные, а именно рыхлые, вздутые валиком над зубами; валик этот шёл сплошной полосой и был синюшно-багровым.

Я тронул ногтем у переднего зуба. Выступила кровь.

— Больно?

— Нет, — сказал он с недоумением. — А что там?

— Зубы шатаются?

Он подумал.

— Один. Слева, снизу. Я думал, от сухарей.

Дальше я велел ему встать к свету и стал смотреть кожу.

— Покажите голень.

— Которую?

— Обе.

Он закатал штанины. На правой, ниже колена, шёл старый рубец. Я его сперва принял за свежий.

— Это откуда?

— Это давнее, — Литке поглядел. — В прошлом году рассадил.

В прошлом году. В прошлом году. Но рубец у него вздулся, побурел и набух по краям, а выглядел так, будто его получили неделю назад.

Я нажал. Под пальцем было плотно и чуть болезненно, он дёрнулся.

— Фёдор Петрович, дайте руку.

Я повернул его предплечье к свече и стал смотреть волосы. И нашёл. Волоски на предплечье у него были закручены. А вокруг основания всякого волоска виднелась тёмная точка. Под коленом шла мелкая сыпь. Точки величиной с булавочную головку, тёмно-красные, густо.

Я выпрямился и отставил свечу.

— Фёдор Петрович, одевайтесь.

— Что у меня?

— Садитесь. У вас кровь не из лёгких. Она из дёсен. Дёсны у вас кровят понемногу всю ночь, кровь копится во рту, и вы её сглатываете, не просыпаясь. А утром она частью выходит обратно, и вы её откашливаете. Оттого кашель у вас только по утрам. И оттого кровь тёмная.

— Я видел её алой, — сказал он упрямо.

— Свежую видели, которая прямо с десны. — Я взял платок со стола и развернул. — Глядите сами. Вот тут пена есть?

Он поглядел.

— Нет.

— А из лёгких без пены не бывает, потому что кровь идёт с воздухом. И вот сгусток. Свернувшийся. Кровь из лёгкого не успевает свернуться, она выходит сразу. Нет жара, нет ночных потов. Не похудели. Дышите чисто. Это не чахотка.

Он помолчал.

— А что тогда? — спросил Литке наконец.

— Цинга.

— Что⁈

— Цинга, Фёдор Петрович. Начало.

Он вскочил.

— Это невозможно.

— Отчего?

— Оттого, что цингой болеют матросы!

— Отчего вы так полагаете?

— Это всякому известно! — Литке заходил по каюте. — Ею болеют нижние чины — от тесноты, дурного воздуха и нечистоты. Под Данцигом у нас цинготные шли с гребных судов, и всякий раз это были те, кто спал на банках. Я мундир переменяю через день. Я в кают-компании ем.

— Вот о кают-компании и поговорим, — сказал я. — Садитесь. Фёдор Петрович, вы когда последний раз ели горячее из общего бака?

Он задумался всерьёз.

— Не помню.

— А кислое: щи, капуста квашеная, всё, что с уксусом?

— Я его не ем, — сказал Литке.

— Отчего?

— Оттого, что мне некогда, — сказал он и поморщился.

Три недели он сидит над хронометрами. Их у него на «Камчатке» три, и каждый надо заводить в один и тот же час, а ещё всякий день брать высоты, вести счисление и сличать показания. А сверх того вахта.

Четвёртая неделя от Портсмута — рано. Обыкновенно цинга приходит к третьему месяцу — к тем, кто хуже ест и тяжелее работает. А тут — мичман, и тут четвёртая неделя.

— Фёдор Петрович, а в Портсмуте вы как ели?

— Так же, — сказал он. — Я там хронометры принимал и выверял. Трое суток не сходил с них.

— А в Кронштадте перед выходом?

— И в Кронштадте.

Вот и весь ответ. Он начал голодать не в море. Он начал в августе, на берегу, среди зелени и молока, и вышел в океан уже пустым.

— Я сплю часа четыре, — добавил он. — И то не подряд.

— И как вы едите?

— У себя.

— Что именно?

Он пожал плечами.

— Сухари. Солонину холодную. Чай.

— А вы мне минуту назад сказали, что едите в кают-компании.

Он покраснел так, как краснеют в двадцать лет, пятнами, до шеи.

— Я там сижу, — сказал он наконец. — Когда прихожу.

— А обед?

— Обед подают холодным, — сказал Литке. — Покуда я от хронометров оторвусь, каша стынет, а квашеная капуста… Она и без того противная, а холодная и подавно.

— Фёдор Петрович, слушайте меня внимательно, потому что я вам сейчас скажу неприятное.

— Слушаю.

— Вы свалились первым не вопреки тому, что вы офицер. Вы свалились первым именно оттого, что офицер.

Он поднял брови.

— Это как?

— А так. Матросу деваться некуда: он ест то, что дают у бака, и тогда, когда велят. И ежели кок положил в варево квашеную капусту, матрос её съест, потому что выбирать не из чего. А вы едите, когда хотите и что хотите. И три недели выбираете сухари, потому что вам некогда. И оттого у вас кровят дёсны, а у матросов покуда нет.

Он молчал долго.

— Андрей Ильич, — сказал он наконец. — Это против всего, что известно.

— Знаю.

— Цинга есть болезнь нечистоты.

— Нет, — сказал я. — Цинга есть болезнь того, кто не ест свежего. А кто он, матрос или адмирал, ей всё равно.

— А отчего она вообще?

Ответ я знаю. Знаю название вещества, которого не хватает, знаю, что оно есть в свежей зелени, в кислой капусте, в соке и в проросшем зерне, и что оно разрушается при варке и хранении. И не могу произнести ни одного слова из этого.

Потому что слова этого не существует. Его придумают через сто с лишним лет, в лаборатории, которой тут нет, и докажут опытами, которых тут не поставить. А ежели я его нынче назову, я получу одно. Мичман Литке спросит, откуда я это знаю.

Я стал говорить. Говорил медленно, подбирая слова.

— Фёдор Петрович, вы помните муку?

— Помню.

— Тогда я вам сказал, что в хлебе есть нечто, от чего люди болеют. И вы мне не поверили.

— Я поверил.

— Не сразу. А поверили вы, когда я вам на холстине показал крупинки.

— Ну?

— А тут наоборот. Тут в свежей пище есть нечто, чего нет в солёной. И ежели человек его долго не получает, у него делается цинга.

— Что нечто?

— Того я вам не скажу.

— Отчего?

— Оттого, что не знаю, — сказал я, и сказал, глядя ему в глаза. — Никто не знает. Знают только, что оно есть, что оно содержится в зелени, в кислом и в свежем мясе и что от варки оно пропадает.

Литке подумал.

— Стало быть, вы просите мне поверить на слово.

— Прошу.

— А доказательства?

— Оно у вас во рту, — сказал я. — Через две недели, ежели станете есть кислое, дёсны у вас сойдутся. А ежели не станете, шатающихся зубов будет четыре.

— Хорошо, — сказал Литке. — Что мне делать?

— Первое: есть из общего бака и есть горячее. Всякий день.

— А хронометры.

— Подождут четверть часа.

— Не подождут, — сказал он серьёзно. — Ход надо брать в один и тот же час.

— Фёдор Петрович.

— Что?

— Через месяц у вас будет шататься четыре зуба, а через два вы не встанете с койки. И тогда ваши хронометры будет заводить кто-нибудь другой. Который час у вас самый тесный?

— Полдень. Я в полдень высоту беру.

— Значит, обед вам будут приносить в половине первого — и горячим. Я договорюсь. Второе: кислая капуста всякий день и полная порция.

— Она противная.

— Она противная, — согласился я. — А зубы у вас свои.

— Третье?

— Лимонный сок. У меня от Черкасова остался, я вам выпишу. И четвёртое: спать.

— Это невозможно.

— Возможно. Шесть часов вместо четырёх. Не подряд, а как выйдет.

Литке усмехнулся невесело.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Не пишите этого в ведомость.

— Это отчего же?

— Оттого, что ведомость идёт в Петербург. Через три года её станут читать. И там будет стоять, что мичман Литке болел цингой. И всякий, кто это прочтёт, скажет: слаб.

— Дальше?

— А дальше меня в следующую экспедицию не возьмут. — Он поглядел на меня. — Андрей Ильич, вы не понимаете. Меня и в эту взяли не по заслугам.

— А по чему?

— По письму, — сказал он. — Иван Саввич написал Василию Михайловичу, и меня взяли. Я корпусов не кончал, учился-то урывками, у меня в голове дыры, каких вы себе не представите. Я астрономию добирал сам, по ночам, по чужим книгам, и половину до сих пор помню неверно. И третий год доказываю, что не по письму.

— Кому доказываете?

— Всем, — сказал он. — Себе.

Вот оно. Не чахотка его держала три недели. Его держало то, что цинга есть слабость, а слабости ему нельзя, потому что он взят по письму и обязан быть лучше всех.

Я его понимал, и всё-таки записать было надо.

— Фёдор Петрович, слушайте. Цинга в ведомости не приговор. Ею болел весь флот, и болел всегда. Из ста плаваний она бывает в девяноста девяти, и всякий, кто читает ведомости, знает это лучше нас с вами. А вот чахотка — приговор. И ежели я нынче не запишу ничего, а через месяц вы сляжете, то запишут другие. И запишут наугад. И встанет у вас в бумагах «грудная болезнь», и вот это уже навсегда.

— Я не слягу.

— Может, и не сляжете. А ежели сляжете, я хочу, чтобы в бумаге стояло верное слово. Дальше: вы у нас первый.

— Что первый?

— Цинготный офицер у нас первый. А ежели вы первый, то будут и вторые. И ежели я вас не запишу, то первого случая в бумагах не окажется вовсе.

— И что?

— А то, что через месяц у меня ляжет двадцать человек, и я не смогу показать, когда началось. И ещё: эта запись вас защищает.

Литке поднял голову.

— Как защищает?

— А вот как. Я напишу так: «Мичман Литке. Кровохарканье по утрам. Осмотрен. Признаков грудной болезни не обнаружено: дыхание чистое, звук ясный, жара и ночных потов нет, в теле не убыл. Источник крови установлен — дёсны. Признаки цинготные: рыхлость дёсен, кровоточивость, сыпь, расхождение старого рубца».

Тут он и понял.

— То есть вы записываете не болезнь, — сказал он медленно. — Вы записываете, чего у меня нет.

— И то и другое. Только второе важнее.

Литке помолчал.

— Хитро. Хорошо. Пишите. Только с условием.

— С каким?

— Капитану я скажу сам. Нынче, до полудня.

— Отчего сами?

— Оттого, что ежели он узнает от вас, это будет донесение. А ежели от меня, это будет рапорт.

Он поднялся и пошёл к двери. И у двери остановился.

— Андрей Ильич.

— Да?

Литке стоял, взявшись за скобу, и не оборачивался.

— Я к вам три недели не шёл не только из-за этого.

Он вернулся и сел на край сундука, и вид у него сделался мальчишеский.

— У меня в рундуке тетрадь, — сказал он.

— Какая?

— Не журнал. — Он поглядел на меня. — Журнал я веду как положено, и его всякую неделю смотрит старший офицер.

— А эта?

— А эта своя.

Объяснял он с запинками, и было видно, до чего ему это трудно. Он ведёт её с самого Кронштадта. Пишет всякий вечер, когда есть время, и пишет не про курс и не про ветер. А про людей.

— Что именно вы туда пишете?

— Всё, — сказал он. — Про то, кто как распоряжается. Про то, что в кают-компании говорят. Про ссоры.

— Про офицеров?

— И про офицеров. По именам. Что я про кого думаю. Где, по-моему, распорядились дурно и отчего. Андрей Ильич, я не пасквиль пишу. Я для памяти.

— Для какой памяти?

— Для своей. — Он заговорил живее. — Я, может, через двадцать лет сам буду экспедицию вести. И мне надо знать, как оно бывает. Не по уставу, а как на деле. Я это называю «сбережённое для памяти».

Складно. И неправда, потому что для памяти пишут иначе. Для памяти пишут «Такого-то числа при съёмке с якоря вышло то-то». А он сказал: что я про кого думаю.

— Фёдор Петрович.

— Да?

— Вы мне сейчас сказали заготовленное. Вы это в голове обкатали, покуда шли сюда. Тогда я спрошу иначе. Вам после этого легче?

Он поглядел на меня, и лицо у него стало другое.

— Легче, — сказал он. — Андрей Ильич, мне тут сказать нечего и некому. Я младший. Я на всё, что при мне говорят и делают, обязан молчать. И я молчу, и оно во мне стоит, а к вечеру уже поперёк горла. И я сажусь и пишу. И отпускает.

— И что вы пишете, когда отпускает?

— Злое, — сказал он тихо. — Я после перечитываю и сам себе делаюсь противен. А назавтра опять сажусь.

Всё, что выходит из плавания на бумаге, идёт через Адмиралтейство: журналы, отчёты, описи, карты. Всё это читают внимательно, и всякое лишнее слово есть повод. А частные записки, в которых мичман двадцати лет судит о старших по именам, есть вещь, за которую не хвалят никого и никогда.

— Фёдор Петрович, вы понимаете, чем это кончится, ежели её найдут?

— Понимаю.

— Не думаю, что понимаете. Скажите вслух.

Он подумал.

— Меня спишут.

— Мало. Тетрадь ляжет в дело. И всякий, кто в ней назван, а их там, я думаю, десятка два, узнает, что про него написал мичман Литке. И вот это, Фёдор Петрович, хуже списания. Потому что списывают один раз, а вот этого вам не простят никогда и нигде.

Он сидел и молчал.

— Оттого вы и не шли ко мне три недели?

— Оттого, — сказал Литке. — Ежели я иду к лекарю, на меня смотрят. Начинают спрашивать, что у мичмана Литке. Начинают ходить в мою каюту. И я подумал, что покуда на меня не смотрят, тетрадь в рундуке лежит спокойно. А как начнут смотреть, найдут.

Логика у него была чисто мальчишеская. И при этом железная.

— Это ещё не всё, — добавил он. — Её нашли.

— Что?

— Тетрадь. — Литке глядел в настил. — Три дня назад.

— Кто?

— Никандр Иванович. Он приходил ко мне в каюту по делу. Меня не было, я был на палубе. Он ждал. А она у меня лежала не в рундуке, а на столе, потому что я накануне писал.

— И он её прочёл?

— Не знаю.

— Как не знаете?

— А так. Он мне ничего не сказал. Я пришёл, он сидел и ждал, и мы поговорили по делу, и он ушёл. А тетрадь лежала на том же месте.

— Тогда откуда вы взяли, что он её нашёл?

— Оттого, что она лежала не так. Я всегда кладу её обрезом к окну. А она лежала обрезом к двери. Я это заметил в ту же минуту.

— И всё?

— И всё, — сказал Литке. — Три дня. Он со мной здоровается как обыкновенно. Он мне вчера сделал замечание по вахте. И ничего.

Он не знает, прочли или нет, и не может спросить. И всякое утро он встаёт и глядит, не переменилось ли что-нибудь в лице офицера. А ничего не переменилось.

— Фёдор Петрович, где она сейчас?

— У меня. В рундуке.

— Покуда не трогайте её.

Хотел я прибавить, что всё обойдётся, и не прибавил. Обещать ему было нечего.

— Фёдор Петрович, теперь слушайте меня. Я обязан вам сказать одну вещь и скажу её сразу, потому что после будет поздно. Всё, что вы мне нынче сказали, останется при мне. Это не любезность, это правило, и я его не нарушу.

— Я знаю.

— Не перебивайте. Я не нарушу его без вас. А с вами могу.

Он поднял голову.

— Это как?

— А так. Я нынче утром пойду к Никандру Ивановичу говорить о вашей капусте и о вашем обеде, потому что без него их не будет. И там я могу сказать ему, что больного истощает не одна солонина. Про тетрадь первым я слова не скажу. Но ежели он её назовёт сам, я разговор поддержу.

— Зачем? — спросил Литке, и спросил резко.

— Затем, что он третий день молчит, и это молчание чего-то стоит. И затем, что покуда вы его боитесь, вы не спите. А не спите — не поправитесь.

— А ежели я скажу: не ходите?

— Тогда не пойду, — сказал я. — Тогда пойду только про капусту.

Он думал долго, я думаю, с минуту.

— Идите, — сказал он наконец. — Только уговор. Что бы он вам ни ответил, вы мне передадите слово в слово. Хоть худое.

— Передам.

— И не просите за меня, — сказал Литке. — Просить я буду сам, ежели дойдёт.

— Не буду.

Ушёл он в третьем часу. И я начал думать про Филатова.

Филатов вошёл в каюту, увидел тетрадь и переложил её. Это факт, и другого объяснения тому, что тетрадь лежала обрезом к двери, нет: мальчишка помнит, как её кладёт. А после не сказал ничего.

И объяснить это можно тремя способами.

Первый: он её не читал, а сдвинул, когда клал что-нибудь на стол. Этот я отбросил сразу, потому что человек, двадцать лет служащий при штабах, чужих тетрадей на столе не двигает.

Второй: прочёл, доложил капитану, и теперь ждут. Этот я отбросил по одному признаку. Головнин не из тех, кто копит. Он вызвал бы в тот же день, и мальчишка знал бы, что с ним.

Стало быть, третий: прочёл, молчит и держит у себя третий день, не пуская в ход.

И идти мне к нему надо утром.

Тут я себя и проверил ещё раз, потому что разрешение есть вещь скользкая.

Мальчишка пришёл ко мне ночью и выложил две вещи, за которые с него снимут мундир. И выложил не старшему офицеру и не духовнику, а лекарю, и выложил потому, что лекарь молчит. На этом стоит всё моё ремесло. Ко мне идут с тем, с чем больше некуда, и идут ровно до той минуты, покуда знают, что дальше меня не уйдёт.

И самое лёгкое было бы сказать себе: Филатов и так знает, стало быть, тайны нет. Оправдание хорошее, и потому я его и отбросил. Тайна не в том, что знает Филатов. Тайна в том, что знаю я и от кого.

Разрешение он дал, и дал не сгоряча, и я его спросил прежде, чем пошёл, а не после. Это единственное, что делает мой утренний поход делом, а не доносом. И границу он мне поставил сам: первым не начинать и за него не просить.

Вот в этих границах я и пойду.

Пошёл я в восьмом часу, до вахты. Всю дорогу я соображал, с чего начать, и не сообразил.

Я иду к офицеру говорить про чужую тетрадь, о которой знаю от третьего лица и которую сам не видел. И единственное, что меня туда пускает, есть слово того, кто её писал.

Филатов принял меня немедля.

— Андрей Ильич. Садитесь.

— Никандр Иванович, я к вам по медицинской части.

— По медицинской, — повторил он. — Слушаю.

— Мичман Литке болен. Цинга, самое начало.

Он не переменился в лице. Он вообще редко переменяется в лице, и я давно понял, что это не выдержка, а привычка.

— Гм, — сказал Филатов. — Офицер.

— Офицер.

— Это скверно, — сказал он. — Это, Андрей Ильич, скверно не тем, что он болен, а тем, что скажут. У нас в кают-компании сидит десять человек, и все они нынче к обеду будут знать, что цинга берёт и с эполетами. Вы капитану доложили?

— Он доложит сам. До полудня.

— Сам, — сказал Филатов. — Стало быть, вы ко мне пришли прежде капитана.

— Я пришёл по хозяйственной части. Ему нужен горячий обед в половине первого и кислая капуста полной порцией всякий день.

— Это устроим. — Он взял перо и записал, и записал обстоятельно. — А отчего в половине первого?

— Оттого, что в полдень он берёт высоту.

— Он и в час будет брать высоту, — сказал Филатов, не поднимая головы. — Он у нас такой, что ему хоть обед в койку неси. Ещё что?

— Ещё то, что цинга есть болезнь истощения. А истощает не одна солонина.

— А что ещё?

— Бессонница. И тревога.

— Тревога, — сказал Филатов задумчиво и посмотрел в потолок. — Скажите, Андрей Ильич, а всей команде рты глядеть надо? Или покамест рано?

И пошёл разговор про рты. Сколько человек в вахте, за сколько дней управимся, надо ли осматривать нижних чинов при офицере или можно без. Я отвечал, и отвечал толково, и всё это время у меня было чувство, что меня медленно и вежливо уводят прочь от того, зачем я пришёл.

Он не уходил от разговора. Он его переносил в такое место, где о тетради не говорят.

— Никандр Иванович.

— Да?

— Тревога у него не от болезни.

И замолчал. Дальше я сказать не мог, потому что обещал.

Филатов поглядел на меня спокойно, и молчали мы, я думаю, секунд пять.

— Вы про тетрадь, Андрей Ильич?

Вот и всё. Я её не называл.

— Да, — сказал я.

Филатов помолчал.

— У меня, Андрей Ильич, двадцать лет службы, и я вам скажу одно: на корабле лежит много всякого. И покуда оно лежит, оно никому не вредит. Вредить оно начинает, когда его подымут. Вот вы и подняли.

— Подняли не вы и не я, — сказал я. — Подняли три дня назад, когда переложили тетрадь обрезом в другую сторону. Мальчишка с той минуты не спит.

— Это верно, — согласился Филатов. — Это я сделал дурно. Я думал, поймёт и спрячет так, чтобы я её больше не увидели. А он не спрятал. Прежде о ней знал один человек. Теперь двое.

— Трое, — сказал я.

— Мальчишка не знает, что знаю я, — сказал Филатов. — И покуда не знает, он жив. А как узнает, он придёт ко мне объясняться. И объясняться будет горячо, потому что в двадцать лет иначе не умеют. И тогда я уже не смогу не доложить.

Вот тут я и понял, отчего он молчит третий день. И понял, что сам он мне этого не скажет никогда.

— Никандр Иванович, я вам как лекарь скажу. Ожидание беды истощает вернее солонины. Ежели он ещё месяц проходит так, у меня к Рио будет лежачий.

— Стало быть, лечите, — сказал Филатов. — Капуста, обед, сон. Это по вашей части, и тут я вам не мешаю. А тетрадь не по вашей.

— А по чьей?

— Моей, — сказал он. — И решу я в Рио. Покуда молчите. Ему не говорите ничего.

Я встал.

— Этого я не сделаю, Никандр Иванович.

Он поднял голову в первый раз за весь разговор.

— То есть?

— Я к вам пришёл с его ведома, — сказал я. — Он меня отпустил на одном условии: что я передам ему ваш ответ слово в слово. Я обещал. И передам.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас сказали?

— Понимаю. Я вам сказал, что обманывать его не стану. Хотите, чтобы он не знал, — не отвечайте мне вовсе, я ему так и передам: офицер говорить об этом не стал. Это будет правда.

Филатов смотрел на меня долго.

— Гм, — сказал он наконец. — А вы, Андрей Ильич, неудобный человек.

— Я лекарь. Мне иначе нельзя, потому что назавтра ко мне никто не придёт.

— Передавайте, — сказал Филатов. — Слово в слово передавайте. Решаю я, решу в Рио, и покуда пусть сидит тихо и не жжёт ничего, потому что сожжённое всегда видно. Вот и весь мой ответ.

Я пошёл к двери.

— Андрей Ильич.

— Да?

— У нас на шлюпе двое, которые пишут то, чего писать не надо, — сказал Филатов и не поднял глаз от бумаг. — Одна лежала на столе обрезом к двери. Я её так и положил, и положил нарочно. А вторую я покуда не читал.

Я стоял у двери и держался за скобу дольше, чем следовало. Знает про тетрадь. Откуда?

— Садитесь, Андрей Ильич. Вы стоите уже полминуты, и это заметно. Я в рундуках не роюсь, — сказал Филатов. — Говорю сразу, чтобы вы после не гадали.

— Тогда откуда?

Он выдвинул ящик и достал подшивку. Развязал тесьму, перелистнул, нашёл.

— Отсюда. Требование от августа. Книга в четвёртую долю, переплёт холщовый, одна. По лазаретной части. Моя подпись. — Он перелистнул дальше. — Ещё одно требование. Книга в четвёртую долю, одна. По лазаретной части. Моя подпись. Журнал в лазарете один. Стало быть, вторая книга лежит не в лазарете и пишется не по лазаретной части.

И это он ещё не знает, что и тетрадь на журнал выписывал не я…

— Отчего молчали?

— Оттого, что у меня не было дела до вашей второй книги, — сказал он. — А нынче есть. Ежели на шлюпе начали писать тетради, я желаю знать, сколько их и чьи они. Мичманская уже вышла мне боком.

Врать было можно. У меня на ходу сложились две отговорки, обе складные, и обе не стоили ничего, потому что человек, который считает переплёты по требованиям, разберёт их за сутки.

— Тетрадь моя, — сказал я. — Я записываю в неё больных.

Филатов поднял брови.

— Больные в журнале.

— В журнале то, что подаётся. Имя, число, болезнь, исход. А я пишу другое. — Я поискал слово. — Я пишу то, в чём ещё не уверен. Человек здоров, а мне в нём что-то не нравится, и в журнал я его поставить не могу, потому что поставить в журнал значит объявить больным. Вот я его и держу у себя.

Филатов помолчал.

— Стало быть, вы там держите тех, кого не хотите объявлять раньше времени.

— И тех, про кого сказать вслух нельзя вовсе.

— А такие есть?

— Есть, — сказал я. — И вот про них я вам не скажу ни слова, Никандр Иванович, и ежели прикажете, всё равно не скажу. Лекарю иное говорят затем, что он лекарь, а не затем, чтобы это шло дальше.

Я ждал, что он на этом упрётся. Он не упёрся. Он упёрся в другое.

— Антон Григорьевич про эту тетрадь знает?

— Нет.

— Вот, — сказал он. — Вот это и дурно.

— Он мой начальник по части, я понимаю.

— Ничего вы не понимаете. — Филатов сказал это ровным тоном. — Дело не в чине. Штаб-лекарь отвечает за здоровье команды перед капитаном, и отвечает головою. Ежели у вас в тетрадке сидит человек, которого вы ещё не объявили, то Антон Григорьевич нынче отвечает за то, чего не видит. А он, между прочим, вам доверяет и подписывает ваши ведомости не глядя. Я это знаю, потому что они у меня проходят.

Он был прав, и прав целиком, и возразить ему я мог только тем, чего сказать не смел, потому что первым, кого я записал в эту тетрадь, был сам Новицкий.

— Что вы предлагаете?

— Я не предлагаю. Я скажу, как будет, — Филатов придвинул счётный лист. — Тетрадь ведите. Она нужная, и я это вижу по мичману. Но лежать она будет в аптечном ларе под замком, а не в вашем рундуке. И Антон Григорьевич должен знать, что она есть.

— А что в ней?

— А что в ней, пусть он спрашивает у вас сам. Я вам не духовник и не доктор. Мне надобно, чтобы на моём шлюпе не было бумаг, о которых знает один человек. Такие бумаги, Андрей Ильич, тонут вместе с человеком. Ступайте, у вас мичман нелечёный.

Я кивнул и вышел.

После Филатова я отправился к Новицкому, рассказал ему про Литке.

— Где он?

— Спит, ваше благородие.

— Разбудите.

Литке привели через четверть часа, мятого со сна, и оттого он держался ещё прямее обыкновенного. Штаб-лекарь взял свечу, оттянул ему верхнюю губу большим пальцем и стал смотреть. Потом нажал ногтем у переднего зуба и поглядел на палец.

— Гм. Ступайте спать, Фёдор Петрович.

— И всё? — спросил Литке.

— И всё.

Когда за ним закрылось, Новицкий сел и стал глядеть на свечу.

— Значит, началось.

— Ваше благородие, а вы не удивились.

— Чему?

— Тому, что офицер.

— У меня в одном из плаваний первым слёг лейтенант, — сказал он. — Сорока лет, из хорошей фамилии, мылся всякий день. А слёг первым, потому что брезговал квашеным.

— Сколько у вас бывало к этому сроку?

— Семеро, — сказал Новицкий. — И это в хорошее плавание. А в дурное лежало пятнадцать. А у нас один. И вот это, Андрей Ильич, ваша заслуга, и я вам говорю об этом один раз, чтобы вы после не сомневались. Уголь в бочках. Кружки. Сок из Портсмута. Горох ваш. Я это всё подписывал и половину считал блажью. А нынче у нас один вместо семи.

Дальше мы работали вместе.

— Проращивание, — командовал Новицкий.

— Горох и ячмень, ваше благородие. Ячмень прорастает быстрее. Мне нужно место в кормовой части, где прохладнее, и три кружки воды в день.

— Это к Любушину, и это будет война. — Новицкий записал. — Сходим вместе. Кислое обязательно, не по желанию. И чтобы отказ отмечали.

— Это ещё зачем?

— Ежели человек третий день отказывается, я хочу про это знать.

— А ежели он выбрасывает?

— Тогда я его поймаю на осмотре. Через две недели у него будут дёсны. Осмотр ртов всей команды по вахтам, чтоб не собирать всех разом. Я и Владимир Гаврилович, дня три. И ещё. Вы про главное-то забыли.

— Про какое?

— Апельсины и лимоны, Андрей Ильич. В Рио их возами возят, и стоят они гроши. Я в прошлый раз брал бочками, и вот это и есть настоящее лекарство, а не горох ваш. Только до Рио ещё дойти.

— Ваше благородие, отчего вы раньше не сказали?

— Оттого, что рано. До Рио две недели ходу. — Он поглядел на меня. — А вы, я гляжу, решили, что я нарочно молчал.

— Виноват.

— Вы, Андрей Ильич, привыкли, что всё придумывать вам. А тут есть и чужое.

Учение назначили на полдень, и я не понял, зачем в самый зной. Матюшкин объяснил в двух словах.

— Оттого, что неприятель не спросит, который час.

К полудню палуба жгла через подошву. Карронада — орудие короткое и толстое, стреляет недалеко, зато ядром тяжёлым. У нас их стояло на верхней палубе, по бортам, двенадцатифунтовых. А на батарейной, внизу, стояли длинные восемнадцатифунтовые пушки.

У каждого расчёта — шесть человек, и всё расписано по номерам. Первый шурует банником, мокрой щёткой на древке. Второй подаёт картуз с порохом. Третий забивает прибойником пыж — ядра нынче не кладут, стрельба холостая. Дальше орудие талями выкатывают к борту, покуда ствол не выйдет за обвод, и к нему вступает наводчик с пальником.

— Банник!.. Картуз!.. Прибойник!.. Накатывай!..

Головнин стоял на шканцах с часами в руке и считал время. Я в первый раз увидел корабль иначе.

Три месяца я ходил по нему как по больнице: знал, где сыро, где духота, откуда тянет; мерил воду и воевал за проветривание. А нынче он раскрылся тем, чем был на самом деле. Плавучей машиной, которая везёт двадцать восемь орудий. И я считал не залпы.

Станок с орудием весит пудов сорок и ходит на катках, и человек у него на дороге будет раздавлен. Тали идут под натяжением, и лопнувший конец бьёт как хлыст. Пальник даёт искру, а в двух шагах лежит картуз с порохом.

И всё это при тридцати градусах, на четвёртой неделе после Портсмута.

Первые раненые появились через четверть часа. Двое содрали ладони о тали, один зашиб бедро о станок при накате, и я его отпустил обратно, потому что кость была цела.

А после свалился молодой, его вывели из-под солнца двое, и лицо у него было багровое. Я потрогал лоб: горячий и сухой.

— В тень. Полить водой и обмахивать.

— Дык вашбродь, он же…

— Седьмое правило. Читали?

— Дык читали.

— Вот и исполняйте.

Его увели, и я порадовался. Три недели назад мне пришлось бы объяснять, отчего сухая кожа хуже мокрой и отчего не надо давать ему водки.

А нынче я назвал номер правила, и этого хватило.

В третьем часу закричали, и крик был другой. За четыре месяца я научился отличать крики. И это умение, которого я себе не желал. Испуг короткий и высокий. Боль от удара идёт с выдохом. А тут крик начался и не кончился, и шёл на одной ноте.

Так кричат, когда прищемило и не отпускает.

У третьей карронады с правого борта станок был откачен назад, и человек сидел на палубе, держа правую руку в левой.

— Расступись. — Я сел рядом. — Руку.

Он разжал левую. Это был указательный палец правой руки, и ноготь был сорван с ложа. Не целиком. Он держался на валике у корня, стоял торчком и косо; под ним темнела кровь. Ложе было обнажено и кровило точечно, во многих местах разом.

Вид у этого дела страшнее, чем суть. Ноготь есть роговая пластина, а под ней лежит ложе, которое живое и в котором густо нервов. Оттого и боль такая. А опасность не в этом.

Опасность в кости. И первым делом я занялся не промыванием.

— Не дёргайся. Я буду щупать, и будет больно.

Я взял его палец двумя своими и надавил по оси — от кончика к основанию. Он зашипел.

— А ежели вот так?

Я взял его за самый кончик, чуть потянул и осторожно согнул в первом суставе, потом во втором. Согнулись оба.

Хруста не было. Крепитации, то есть того ощущения, будто под пальцами трутся обломки, тоже не было. Боль при осевой нагрузке была, но признаков перелома я не нашёл. Проверил ещё раз, надавив сбоку. Кость цела.

Ежели бы кость была раздроблена, весь разговор был бы другой. Раздробленная фаланга в этом веке означает, что палец отнимут: вылечить её нечем, и она почти наверняка загноится. А целая кость означает, что мы имеем дело с ногтем. И это две недели, а не беспалая рука на всю жизнь.

— Как звать?

— Иван Афанасьев, канонир я.

— Слушай, Иван. Кость цела. Палец останется.

Он поднял на меня глаза.

— Правда?

— Верное слово. А теперь будет неприятное.

В лазарете я усадил его и велел держать руку выше сердца.

— Так меньше кровит и меньше стучит.

Промывали долго, потому что под ноготь набилось всякого. Дальше надо было снимать пластину: оставить её было нельзя. Ноготь держался на одном валике и был мёртв: обратно он уже не прирастёт. А покуда он там, под ним будет копиться кровь, в рану непременно попадёт зараза, через три дня начнётся нагноение, а оттуда оно пойдёт в кость.

— Афанасьев, эту пластину я срежу.

Он побледнел.

— Дык он же…

— Он мёртвый. Он уже не прирастёт.

— А новый?

— А новый вырастет. Месяца за четыре.

Наркоза нет, и обезболить мне нечем. Спирт не обезболивает. Он дурманит, развязывает, и человек начинает дёргаться. Так что я дал ему глоток, дал деревяшку в зубы, велел Прошке держать руку и стал считать вслух.

— Раз. Два. Три.

На «три» я сделал первый рез. Считал я затем, что человек, который знает, когда будет больно, терпит вдвое лучше. Боль, о которой не предупредили, бьёт врасплох, и от неё шарахаются. А ежели режешь на условленном числе, он успевает собраться. Резал я в три приёма и всякий раз считал до трёх.

Афанасьев не кричал. Он мычал сквозь деревяшку, мотал головой и один раз дёрнулся так, что Прошка едва его удержал, но не закричал ни разу. Оттого, что в дверях стояли человек пять своих.

Я это отметил и подумал, что надо бы их выгнать. А после подумал, что как раз не надо, потому что при них он терпит лучше.

Срезав, я осмотрел ложе. Оно было чистое, и это была удача. Я промыл рану ещё раз, наложил сухую корпию, сверху — немного мази и замотал палец отдельно, варежкой, чтобы повязка не давила на кончик. Руку подвесил на косынку.

— Слушай теперь. Руку неделю держать на косынке, выше пояса, а ночью класть на что-нибудь.

— Дык неудобно.

— Зато не будет дёргать. Ложе заживёт недели за две-три, ежели не загноим.

— А ноготь?

— Месяца через четыре. И вырастет, может статься, кривой.

Афанасьев поглядел на свою руку.

— Кривой?

— Может быть. — Я не стал врать. — Ложе повреждено, и ногтевая пластина может пойти волной или с бороздой. Это не болезнь, это вид.

— Дык ладно, — сказал он. — Лишь бы был.

Именины случились восьмого ноября, и про этот обычай я знал понаслышке. Объяснил Прошка.

— Дык у нас, вашбродь, день рождения никто не помнит.

— Как не помнит?

— Дык, а кто его считал? Матери говорят: об Покрова родился или после Троицы. А число откуда?

— А именины?

— А именины всякий знает, — сказал он с гордостью. — Меня Прохором крестили, стало быть, мой день Прохора и Никанора, двадцать восьмого июля.

Имя тут дают по святцам, и оттого у всякого есть свой день, даже ежели он безграмотный и своего года рождения не знает. День рождения есть у тела. А именины есть у имени, и имя дала церковь, и день этот записан в книге, которая одна на всю Россию.

Именинников оказалось разом пятеро, и все Михайлы: художник Михайла Тихонов да матросы Болотов, Евсеньев, Нехорошков и Матушкин.

— Дык Михайлов день, вашбродь, — объяснил Прошка. — Архистратига. Их нынче по всей России поздравляют разом.

Их поздравляли с утра. И дарили подарки.

Один принёс табаку, сбережённого, в тряпице. Другой сухарь с сахаром, который копил, я думаю, неделю. Третий подал холщовый кисет, сшитый своими руками не в один вечер.

И всё это было отдано так, будто ничего не стоило. А у этих людей нет ничего. У матроса есть сундучок, и в сундучке смена белья, нож, ложка и то, что он скопил. И вот из этого малого они отдавали.

Чарку сверх нормы разрешил капитан, и её поднесли в обед. Матросы приняли, выпили и поблагодарили. Старший из них, Болотов, сказал что-то о том, чтобы всем домой воротиться.

А после запели, и пели недолго, потому что вахту никто не отменял.

Во мне заговорил лекарь, и заговорил не вовремя. Я глядел на праздник и видел не праздник. Я видел сто двадцать восемь человек, которые четвёртую неделю едят солонину и теперь выпивают чарку водки сверх нормы, притом что всякий из них обезвожен жарой.

И стал считать. Кто краснеет, у того сосуды отвечают, и это ничего. Кто белеет, у того хуже, и таких я отметил двоих. Кто после чарки сел, тому нехорошо, и вот этих я запомнил особо, потому что человек на солонине и на жаре пьянеет вдвое быстрее.

И третье, за чем я следил: кто не пьёт. Человек, который на празднике не пьёт, есть человек, у которого причина. Либо он болен и знает об этом, либо зарёкся, либо не пьёт по какой-то своей причине.

И я нашёл одного. Он стоял с краю, держал кружку и не пил, причём делал это так, чтобы не бросалось в глаза. Ставил ко рту и опускал.

Я знал этот приём наизусть, потому что видел его у Скородумова.

Матрос второй статьи, лет двадцати восьми; я его не лечил ни разу. Лицо обыкновенное; стоит ровно, смеётся со всеми. И не пьёт.

Я записал его себе в голову и решил, что подойду завтра.

Ко мне подошёл Евсеньев.

— Вашбродь. Вы бы с нами выпили.

Тут я оказался в положении.

Я не пью, и на этом корабле про это знают все. А отказать имениннику, который зовёт лекаря к себе, нельзя, потому что это не про вино. Это про то, что тебя зовут в круг.

— Воды выпью, — решительно сказал я. — За твоё здоровье.

И сказал это так, что больше ко мне с этим не приставали.

Тихонов принял чарку и выпил, и я поглядел на его правую руку. Рука держала ровно.

Макаров лёг девятого, к вечеру. Он пришёл сам, в тот час, когда я заканчивал обход, и это было первое, что я отметил.

— Дык нехорошо мне.

— Говори по порядку. Что и с какого времени.

— Тянет в пояснице. Со вчерашнего. И мутит, а не рвёт. И ежели встану быстро, темнеет в глазах.

Ни одной лишней жалобы. Ни жара, ни боли в животе, ни ломоты в костях. Ровно три, и все три такие, которых не проверишь.

Я стал смотреть. Язык чистый, влажный, не обложен. У человека, которого вторые сутки мутит, язык обыкновенно обложен, и это первое, на что я гляжу.

Складку взял на предплечье, и она расправилась мгновенно. Пульс лёжа шестьдесят восемь, ровный. Я велел ему полежать минуту и встать разом и посчитал стоя. Семьдесят четыре.

У человека, которому темнеет в глазах при вставании, пульс подскакивает. Кровь отливает вниз, и сердце, чтоб выправить, начинает биться чаще, и разница выходит ударов в двадцать. А у него шесть.

Я понял, что он здоров.

Хотел сказать прямо, при Скородумове, и посмотреть, как он станет выкручиваться. Но не сказал, потому что человек, который ложится в лазарет с таким аккуратным набором жалоб, не дурак. Он не наврал лишнего и назвал ровно то, чего нельзя проверить. Стало быть, он всё продумал, а продумывают такое сутками не от лени.

— Полежи, — сказал я. — Завтра посмотрю.

Ночью я пришёл к нему один. Скородумова отправил спать, в лазарете горела одна свеча, и прочие спали.

— Макаров.

— Не сплю, вашбродь.

— Знаю, что не спишь. От чего ты бежишь?

Он молчал долго.

— Я не вру, вашбродь.

— Врёшь. У тебя пульс при вставании не меняется, а при таком, как ты рассказываешь, он должен подскочить на двадцать. Я мерил дважды. Я тебя не выдам. Я спрашиваю не для этого.

Он повернулся.

— А для чего?

— Для того, что человек, который сутки придумывает, как ему лечь ко мне, боится чего-то настоящего.

Тишина стояла долго.

— Я с фор-марса сорвался, — сказал он наконец.

— Когда?

— В шторм. Не так давно.

— И что?

— И удержался. За футокс-ванты ухватился, повисел и влез обратно.

— Кто-нибудь видел?

— Никто.

— И ты никому не сказал.

— Кому? — Он поглядел на меня. — Дык я ж удержался. Об чём говорить?

— А дальше?

— А дальше я лазить стал. Первый месяц ничего. А после стало вот что. Как полезу, так на середине рука сама держит.

— Как держит?

— Крепче, чем надо. Вцепится, и я её разжать не могу, чтоб дальше идти.

— И долго стоишь?

— Дык когда как. Секунд десять, бывает.

— И что при этом?

— Дышать нечем, — сказал Макаров. — И в ушах гудит. И думаю, что вот сейчас.

— И оттого ты нынче лёг?

— Дык нынче на фор-марс наряжают. — Он поглядел в бимс. — Вот и пришёл.

Я сидел и разбирал это. Передо мной была болезнь. Настоящая, с ясным началом и с ясным ходом. Человек сорвался, никому не сказал, и через месяц у него на высоте стало отнимать руки.

Я знаю, как это называется в моём веке. И знаю, что лечится это не лекарствами. Человека понемногу возвращают на высоту, малыми шагами, и всякий раз доводят до конца. А тут нет ни названия, ни статьи в номенклатуре, ни способа записать это так, чтобы не вышло: «трусость».

Потому что слово, которым это назовут здесь, одно: трус. И за это на флоте не лечат.

— Макаров, слушай. То, что с тобой, есть болезнь. Не блажь и не трусость.

Он посмотрел с недоверием.

— Дык я боюсь.

— Боишься. И рука у тебя при этом сама вцепляется, и ты её разжать не можешь. А это уже не страх. Это тело.

— И что мне делать?

— Я тебе дам три дня. А после будем лезть. Полезешь на выбленки на три ступени. Три, и назад. И так три дня. После на пять. После на десять.

— Дык это смешно.

— Ещё как, — согласился я. — Зато через месяц ты будешь на марсе.

— А ежели не выйдет?

— Тогда придумаем другое. Только ты меня послушай: оно не проходит само. Оно делается хуже, и через год ты вообще не полезешь. И вот второе условие, оно тяжелее первого. Ты про это расскажешь сам. До Рио.

Макаров сел на койке.

— Кому⁈

— Тому, кому надо. Боцману или Петру Ильичу.

— Да меня ж…

— Не трусом назовут, — сказал я, — ежели скажешь сам и скажешь до того, как тебя поймают.

— А ежели поймают?

— А ежели поймают, ты будешь симулянт. И вот тогда тебя не простят. Я тебя не выдам. Я дам тебе срок. А дальше твоё дело.

Ведомость я писал ночью и писал долго.

Я перебрал четыре формулировки и все четыре отбросил. «Слабость и головокружение» есть правда наполовину и притом бесполезная. «Переутомления» нет в перечне. Написать как есть нельзя вовсе.

Написал я вот что. «Макаров, матрос 1-й ст. Жалобы на слабость и дурноту при перемене положения. Осмотрен. Признаков болезни внутренних не обнаружено. Полагаю последствием переутомления и жары. Освобождён от работ на высоте на три дня».

В этой бумаге нет неправды. Признаков внутренней болезни я и вправду не нашёл. Переутомление и жара у нас у всех. Освобождение от работ на высоте есть моё право. А правды в ней тоже нет.

Потому что человек болен по-настоящему, и болезнь у него не от жары.

И это второй раз за неделю.

В первый раз это случилось с ведомостью про спорынью, для которой мы с Новицким искали слово, не влекущее последствий. А нынче я написал так, чтобы человека не наказали. И всякий раз причина была хорошая. И всякий раз бумага выходила такая, что по ней ничего не поймёшь.

Я сидел над этим листом и думал, что у меня в руках единственный инструмент, которым я говорю с теми, кто будет после меня.

Обход десятого числа шёл быстро. Ефрем. Буж третьего номера прошёл легко, крови не было, и срок между расширениями я увеличил с трёх дней до пяти.

— Ефрем, как?

— Дык сам хожу, вашбродь.

Маленькая победа, и я её записал.

Рогов. Рубец розовый, ровный, не тянет, ходит нормально.

— Бегать не давай.

— Дык я и не бегаю.

— Бегаешь. Я тебя вчера видел на трапе.

Он пожал плечами и обещал, и я знал, что не исполнит.

Тихонов. Провалы прежние, два за неделю. Пробу с вытянутыми руками делал трижды, правая ушла вниз дважды. Записал — это единственное, что я могу: считать.

Ерофеев после челюсти. Повязку снял, рот открывает на два пальца, жуёт мягкое.

— Широко не зевай.

— Дык я придерживаю.

Он показал, как придерживает — кулаком снизу, — и показал правильно.

Афанасьев. Палец не дёргается, повязка сухая, жара нет. Руку на косынке держит.

Прошка перевязывал троих сам. И, перевязывая Афанасьева, выговаривал ему:

— Ты руку-то не опускай. Я тебе сказал, а ты опускаешь.

— Дык неудобно.

— Дык и будет дёргать.

В половине строк моей тетради значилось: «Без перемен». И это настоящая медицина. Не спасение и не вправление при ста тридцати зрителях, а вот такой обход, где половина записей означает, что ничего не переменилось.

Литке я нашёл на ночной вахте одиннадцатого числа. Он стоял у нактоуза и протирал секстант.

— Фёдор Петрович. Капитану сказали?

— Сказал в тот же день.

— И что?

— А ничего. Выслушал, спросил, чем лечите, и велел исполнять, — он усмехнулся. — Я, признаться, готовился к худшему.

— А дёсны?

— Кровят меньше.

Это я и сам видел. Пять дней на кислом и соке — и уже меньше. Цинга тем и замечательна, что отступает быстро. Дай человеку то, чего ему не хватает, — и через неделю дёсны начнут подживать, а через месяц он будет здоров. Ежели дать вовремя.

— Что вы делаете?

— Луну ловлю.

Он оживился. За всю неделю я его таким не видел. Он заговорил быстро, тем голосом, каким говорил в Портсмуте про доки.

— Андрей Ильич, вы понимаете, в чём беда с долготой?

— Не понимаю.

— А беда в том, что широту всякий дурак возьмёт. Широта есть высота светила над горизонтом. Взял секстантом высоту солнца в полдень, поглядел в таблицу — и готово: точность до мили. А долгота есть время.

— Как время?

— А так. Земля оборачивается за сутки и за час проходит пятнадцать градусов. Стало быть, ежели я знаю, который час у меня и который в Гринвиче, разница даст мне долготу. Вся трудность в том, чтоб знать гринвичский час.

— И как вы его знаете?

— Хронометр. Три штуки у нас: всякий идёт своим ходом, а я их каждый день сличаю и вношу поправку.

— А ежели они соврут?

— Я узнаю об этом, когда мы сядем на камни, — он засмеялся. — Оттого и вторая метода. Лунные расстояния. Луна ходит по небу быстро, за час проходит на полградуса. Я измеряю расстояние от неё до звезды, а в таблицах написано, каково оно было в такой-то час по Гринвичу. Четыре часа расчётов — и точность до двадцати миль в хорошую погоду.

— Зачем же тогда?

— Затем, что луна не остановится. А хронометр может.

Я слушал с удовольствием.

Человек стоит на палубе с медной штукой в руках, измеряет угол между луной и звездой и по этому углу определяет, где он находится на шаре, которого никто из них не видел со стороны. И считает четыре часа.

— А вы чем платите за свою точность? — вдруг спросил он.

— Что?

— Вы же тоже что-то измеряете. Пульс, дыхание. Чем вы за это платите?

Я подумал.

— Временем. Я измеряю пульс и слушаю грудь, а того, что внутри, не вижу. И оттого мне приходится измерять много раз и сравнивать.

— Как ваши хронометры.

— Вроде того.

— А что там внутри?

Я стал рассказывать про кровообращение. Запретного в этом ничего не было. Круг крови описан Гарвеем без малого за двести лет до нас, и всякий образованный человек про него слыхал. Так что я рисовал пальцем по планширю.

— Сердце гонит кровь сюда, в лёгкие. Тут она берёт из воздуха то, что ей нужно, и возвращается в сердце. А оттуда идёт по всему телу.

— Это я знаю.

— Обратно она идёт по венам; напора в них нет, и потому кровь гонят мышцы.

— Как мышцы?

— Вот так, — я показал на его руке. — Ты идёшь — мышца сжимается и выдавливает кровь вверх. А чтобы она не текла обратно, в венах есть клапаны.

— Это как?

— Створки. Как в помпе.

Он поглядел на свою руку.

— Занятно. И это видно?

— Это видно. А вот дальше ничего не видно.

— Отчего?

— Оттого, что там сосуды так тонки, что через них проходит лишь по одной кровинке за раз. Они тоньше волоса, и в них кровь отдаёт то, что несла.

Он опустил секстант.

— Андрей Ильич. Откуда вам это известно, ежели не видано?

— Это видано, Фёдор Петрович. Итальянец Мальпиги разглядел их в микроскоп, и было это давно.

— А вы их видели?

Я их видел. Тысячу раз: на срезах и в атласах, окрашенные, с подписями; я знал наизусть, как они ветвятся.

— Нет, — сказал я. — Читал.

Литке смотрел на меня. Но не спросил. Он поглядел секунды три, а после отвернулся к своему секстанту. И стал протирать стекло.

Ежели бы он спросил, я бы выкрутился. Наговорил бы про французов и микроскопы, про то, что читал в журнале; он бы поверил или не поверил — и в обоих случаях дело бы кончилось.

А он не спросил. И это означало, что он себе что-то отметил. Теперь у него в голове сидит вопрос, которого он не задал, — и сидеть там будет долго.

Мы простояли ещё с четверть часа, и тут я подумал одну вещь. Мы стоим вдвоём на палубе, ночью, при луне.

У него в рундуке лежит тетрадь, о которой он не может говорить, и он не знает, что она у Филатова. А у меня во второй тетради записано то, о чём я не могу говорить никому и никогда.

И мы стоим рядом и беседуем о долготе.

Барометр упал двенадцатого, в полдень. Я на него прежде не глядел вовсе. Он висел у Новицкого в каюте, укреплённый в кардановом подвесе, и я знал о нём только одно: он показывает погоду. А в тот день вспомнил, потому что штаб-лекарь подошёл к нему дважды за час. Второй раз он постучал по стеклу пальцем.

— Ваше благородие?

— Падает.

— Сильно?

— На три линии за четыре часа, — он поглядел на меня. — Такого я не видел давно.

К двум часам стало нехорошо: всё переменилось разом.

Ветер упал. Не стих, а упал — за четверть часа; паруса обвисли, и шлюп еле пошёл. Стало душно, воздух сделался неподвижным и таким плотным, что всякое движение давалось с трудом. Я вышел на палубу и поглядел на море.

Вода лежала маслянистая, будто на неё вылили масло, и шла длинными пологими валами, ровными, без единой морщины. И волны эти шли не оттуда, откуда дул ветер.

— Все наверх!

Свисток. Топот. Люди пошли по местам — быстро, без лишних вопросов. Убирали паруса, крепили шлюпки двойными найтовами, задраивали люки и забивали клинья, заводили штормовые леера вдоль палубы. Евдокимов ходил и всё проверял руками, дёргая крепления.

А я пошёл вниз и стал привязывать лазарет.

Инструмент — в ящики, ящики — по местам, найтовы поверх. Склянки — в гнёзда, гнёзда — проложить тряпьём, потому что стекло бьётся о стекло. Аптечный шкаф — на замок, замок — на найтов. Ящики Черкасова, все шесть, крепить отдельно, потому что хина у нас теперь дороже всего.

Больных привязывали поперёк груди и поперёк бёдер, и привязывали не туго.

— Вашбродь, а дышать как?

— Дышать сможешь, я нарочно слабо.

— Дык, а ежели перевернёмся?

— Тогда ремни не помогут, — сказал я честно.

К четырём часам всё было готово. Я вылез наверх в последний раз и поглядел. Полоса подошла ближе и сделалась стеной — стена эта занимала полнеба. Под ней было черно.

И оттуда шёл звук — низкий, ровный, словно отовсюду разом; ничего от грома в нём не было.

Новицкий стоял у борта и глядел туда же, куда все.

— Ваше благородие, лазарет закреплён. Больные привязаны.

Он не обернулся.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Всякий раз одно и то же. Думаешь, что приготовился. Но нет.

И тут птицы снялись разом. Они поднялись с рей без единого звука и пошли низко над водой, прочь от стены, и ушли за минуту.

А на воде, саженях в двухстах, появилась белая черта. И она шла на нас.

Я стоял на трапе, вцепившись в скобу: спуститься я не успел. Крен пошёл ровный и долгий, и шёл он, покуда я не повис на руках. Скоба под ладонями была мокрая и холодная; я держался за неё обеими руками, подошвы съехали со ступени.

Звук был такой, что от него ломило в ушах. А слышать я перестал. Кутыгин стоял в трёх шагах и кричал; я видел, как у него ходит рот и напряглается шея, но я не разобрал ни слова.

Потом я сообразил, что читаю по губам — не нарочно, а как читают, когда иначе нельзя. Разобрал я половину, и половина эта была про фок.

Евдокимов перешёл на свисток. Он стоял у грот-люка и свистел; его свисток резал гул, и люди шли на свист.

У меня явилась первая мысль за весь шторм, и была она не про страх. Ежели сейчас кого-нибудь понесёт за борт, я не услышу. Он закричит, и крик его уйдёт в этот гул, и никто не обернётся. И найдут его не тогда, когда он закричал, а тогда, когда хватятся.

Я успел крикнуть Евдокимову в ухо, чтобы ходили попарно и чтобы всякий видел своего.

Потом разжал одну руку, дождался обратного крена и полез вниз.

В лазарете горел фонарь под колпаком. Открытый огонь при качке есть пожар, потому что фонарь срывает и бьёт о переборку. А не будет огня, так и вовсе темно станет.

Койки ходили, но ремни держали. Я обошёл всех троих по очереди, и обходил на четвереньках, потому что на ногах не стоялось.

Афанасьев не спал. Он лежал с рукой на косынке, и рука висела на весу, и при всяком крене она уходила в сторону и возвращалась.

— Дёргает?

— Дык дёргает, вашбродь.

Я подобрался ближе.

— Как дёргает?

— Толчками. Как валит, так и дёрнет. Как на другой бок, так и опять.

Повязка у него на весу, и опоры ей не было. При крене рука шла по дуге, кровь в ней качалась вместе с судном и всякий раз приливала к пальцу, стуча в ложе. Оттого боль и шла в такт качке.

Я отвязал косынку и стал придумывать заново. Прижать руку к телу нельзя — будет давить. Я подложил ему свёрнутое одеяло между грудью и локтем, предплечье уложил поверх и широкими тремя оборотами бинта примотал к туловищу. Рука перестала ходить.

— Ну?

Он полежал, дожидаясь крена.

— Меньше, — сказал Афанасьев с удивлением.

— Оттого, что она теперь качается вместе с тобой, а не отдельно.

— Дык это надолго?

— Покуда не стихнет. После сниму.

Ефрем лежал с открытыми глазами.

— Вашбродь.

— Здесь я.

— Мы нынче не будем?

— Не будем.

Он помолчал.

— А завтра?

— Того не знаю.

Я сел рядом и стал считать. Арифметика вышла скверная. Мы с ним дошли до третьего бужа и шли по пятидневному сроку. Последнее расширение было девятого, следующее приходится на четырнадцатое. Нынче двенадцатое.

Ежели шторм продлится двое суток, я уложусь впритык. Ежели шторм продлится двое суток, я уложусь впритык. А ежели пять — выйдет три дня просрочки, и тогда я потеряю часть того, что наработал за месяц.

До Рио дней десять. Стало быть, крайний срок таков: вернуться к бужам в течение недели. Иначе я его в Рио привезу с тем же, с чем взял в октябре.

— Ефрем.

— Что?

— Неделю мы потерпим, а после нагоним.

— Дык ладно.

Он отвернулся к переборке, и я услышал, что он повторяет про себя «неделю».

В четвёртом часу принесли матроса. Его волокли двое, и, когда положили, он зашипел сквозь зубы.

— Что с ним?

— Дык бросило, вашбродь. Через палубу, на комингс.

Я отправил обоих наверх и стал смотреть один. При такой качке я не мог поставить фонарь. Я держал его в левой руке, и свет плясал, и всё, что я видел, было пятнами. Выстукивать нельзя, потому что звук не отличишь от гула. Слушать трубкой нельзя, потому что в трубке стоял тот же гул, я попробовал и бросил через минуту.

Оставалось у меня три вещи. Первая. Длина фразы.

— Как звать?

— Баширов.

— Говори со мной, Баширов. Расскажи, как это вышло, и рассказывай подробно.

Он начал. И я слушал не то, что он говорит, а то, где он обрывается. Это был единственный приём, который у меня оставался. Человек с целой грудью выговаривает длинную фразу до конца и добирает воздух в её конце. А человек, у которого при вдохе больно, обрывает на середине и добирает не там, где надо, а там, где кончилось.

Баширов обрывался на пятом или шестом слове.

— Дык я стоял у… — вдох, — у фока. И меня… — вдох, — понесло.

Всякий вдох был короткий и неполный, и он его как бы прикусывал. Так дышит человек, которому больно вдохнуть глубоко.

Вторая вещь: кровь.

— Баширов, сплюнь.

— Дык чего?

— Сплюнь на ладонь и покажи.

Он сплюнул, и я поднёс фонарь. Слюна была чистая. Ни розового, ни прожилок.

Сломанное ребро само по себе не смертельно. Оно срастается за шесть недель, и всё лечение состоит в том, чтобы человеку не было больно дышать. А смертельно другое — ежели обломок ушёл внутрь и проткнул лёгкое, тогда у человека в груди набирается воздух, и лёгкое поджимается, и он задыхается за час. И первый знак этого есть кровь на губах.

Крови не было, и я выдохнул.

Третья вещь: ладони. Я положил обе ладони ему на грудь, справа и слева, широко, и велел дышать. И стал смотреть, ровно ли они подымаются.

Левая шла хуже. Не намного. Я проверил трижды, меняя положение рук, и всякий раз левая отставала. Я провёл пальцами вдоль рёбер сверху вниз.

На пятом слева, по боковой линии, он дёрнулся. Я нажал в том же месте ещё раз, легко.

— Вот тут?

— Дык вот тут, — сказал он сквозь зубы.

Потом я положил ладони на грудину и на спину и сдавил, не сильно, спереди и сзади разом. Он вскрикнул, и вскрикнул не там, где я давил, а сбоку, в том же самом месте. Ежели нажать прямо на больное место, заболит у всякого, даже при простом ушибе. А ежели сдавить грудь с двух сторон и заболит в стороне от рук, значит, кость там не выдерживает нагрузки.

То есть она сломана. Есть перелом ребра, скорее всего пятого, слева, по боковой линии. Крови нет, стало быть, лёгкое цело.

Но я не могу этого подтвердить. У меня нет ни одного способа проверить, сломано ребро или треснуло. Выстукивание тут не работает вовсе, а трубка при таком гуле бесполезна. И даже ежели бы она работала, она не покажет кость.

И лечения у меня тоже нет. Человек моего века этого не понимает. Сломанное ребро не вправляют и не складывают. Его нельзя обездвижить, потому что грудь дышит, и всякая тугая повязка на грудь делает хуже, а не лучше. Человек с туго обмотанной грудью дышит мелко, и через три дня у него внизу лёгкого начинается застой, а после воспаление, и вот от него и умирают. Обвязывать его нельзя.

Что у меня остаётся. Положить его так, чтобы больной бок был сверху и чтобы он на нём не лежал. Дать опору под бок, чтобы при качке его не мотало. И всё. Дальше сидеть и смотреть. Не появится ли розовое на губах, и не станет ли он дышать чаще, и не отстанет ли левая сторона сильнее.

Я так себе и сказал. Не «я сделал всё, что мог», потому что это враньё, которым лекарь себя утешает.

А так. Я определил, что у него, и знаю, чего ждать. А лечить мне его нечем, и всё моё лечение — это положить, подпереть и ждать. И от того, что я это сказал себе прямо, стало легче работать.

— Слушай меня.

— Слушаю.

— У тебя ребро сломано. Слева, пятое.

Он дёрнулся.

— Дык это…

— Не страшно. Срастётся за шесть недель.

— А дышать?

— Больно будет недели две. А после легче.

— Вашбродь, а вы меня обвяжете?

— Не обвяжу.

— Дык всегда обвязывают.

— Всегда, — согласился я. — А я не стану, и вот отчего. Ежели тебя обмотать, ты станешь дышать мелко. А от мелкого дыхания у тебя внизу лёгкого слипнется, и через три дня там пойдёт воспаление. И вот тогда будет страшно.

— И что мне делать?

— Лежать на здоровом боку.

— Дык неудобно.

— Зато не давишь на сломанное. Ещё ты будешь дышать глубоко. Всякий час по десять глубоких вдохов, через боль.

— Через боль⁈

— Через боль. И кашлять будешь, придерживая бок ладонью.

Ровно то же я велел Дроздову в сентябре, только у того было другое. Принцип один. Лёгкое, которое не расправляется, слипается.

— И вот ещё. Ежели пойдёт кровь на губах или станет нечем дышать, зови немедля. Хоть ночью.

Помпы работали с полуночи. И тяжело было не оттого, что качали долго.

Течи у нас не было. Мы откачивали то, что залило сверху. Воду, которая пошла через люки, через палубные швы и через всё, что при такой качке пропускает. И это значило, что работа была не за живучесть.

Ежели вода идёт снизу, человек качает и знает, что качает за свою жизнь. А тут он качал воду, которую сверху наливали обратно. И всякий это понимал.

В тот раз, в августе, Качанов пришёл в первом часу и сказал про паз в правом борту, и вода шла по шву, и дерево потело. Тогда качали за живучесть, и всякий знал, ради чего старается. Федотов законопатил за два часа, а помпы держали воду эти два часа, и в этом был смысл.

А нынче смысла не было. Нынче качали, чтобы не прибывало.

И это тяжелее. Человеку легче гнуть рычаг против дыры, которую заткнут, чем против моря, которое не кончится.

Смены шли по четверти часа. Я пришёл туда и с полминуты стоял на трапе, не спускаясь, потому что не сразу понял, что меня царапнуло.

А царапнуло то, что распоряжаться было нечем. Квартирмейстер держал время сам, по склянкам, и люди отходили и садились, не дожидаясь, чтобы кто-то велел. Отходили, переводили дыхание и пили. Бачок стоял у переборки, и при нём стоял мальчишка с кружкой.

В первый шторм я это выдумывал стоя, и выдумывал в спешке, и про воду сообразил последним, когда четверо уже сидели с открытыми ртами. А нынче оно шло само, и меня в нём не было.

Я постоял ещё и спустился. Ежели твой порядок работает без тебя, значит, он перестал быть твоим. Это и есть лучшее, что с порядком бывает, и радости в этом мало.

Четверть часа на помпе есть срок, который со стороны кажется смешным. А на деле помпа выматывает так, как не выматывает ничто. Человек стоит согнувшись и гонит рычаг, и тот идёт тяжело, и через пять минут у него горят плечи, а через десять он работает на одном упрямстве. Его меняют, и он садится тут же, у переборки, и через четверть часа его подымают опять.

Я стал смотреть на три вещи. Цвет. Кто белеет, того надо снимать немедля.

Как садится: человек, который сел и уронил голову на руки, ещё в порядке. А тот, кто сел, откинулся к переборке и сидит с открытым ртом, — уже нет.

Как встаёт: ежели при подъёме качнуло — снимать.

Я снял за два часа четверых, и снимал по этим признакам, и ни разу не ошибся.

А на пятом вышло иначе. Звали его Бабин. Тот самый, которого мне назвал Новицкий перед Нептуном: у него была паховая грыжа, которая вправлялась сама.

Я его увидел на подъёме. Он встал и качнулся, и стоял секунды две, держась за переборку.

— Бабин, стой.

— Дык моя смена.

— Твоя смена кончилась.

Он выпрямился.

— Вашбродь, я могу.

— Не можешь.

В эту минуту я знал две вещи разом. Первая: у него грыжа; он два часа гнёт рычаг, и при всяком натуживании она выпирает; ежели она ущемится, я его в этот шторм никак не прооперирую, и он умрёт за двое суток. Вторая: у меня в этот момент на помпе стояли шестеро вместо семерых. И ежели я его сниму, их останется пятеро, и оставшимся придётся качать чаще.

То есть выбор был не «лечить или не лечить». Выбор был такой: человек или корабль.

До этой ночи такого выбора я не делал ни разу. Я лечил, отбивал, писал бумаги и воевал за людей, и всякий раз я был на стороне человека, и всякий раз это было правильно. А нынче я снимал человека и знал, что снятый есть минус две руки.

— Бабин, садись и не вставай.

— Вашбродь…

— Садись.

Он сел и поглядел на меня так, как на меня не глядели четыре месяца.

Взгляд не был обиженным и не был злым. Он был такой, каким глядят на человека, который тебя подвёл.

Четыре месяца я был тем, кто был за них. Я отбивал Прошку бумагой, я не отдал Кузьмина боцману, я выторговал у капитана праздник. А нынче я снял человека с работы, которую он мог доделать, и остальные это видели.

— Бабин.

— Чего?

— Ты через год хочешь ходить? У тебя грыжа. Ты нынче натужился двести раз, и она выпирает — я это увижу через минуту, ежели погляжу. А ежели она ущемится, я тебе в шторм ничем не помогу.

— Дык она вправляется.

— Покуда вправляется. И вот что я тебе скажу. Я тебя снимаю не оттого, что жалею. Я тебя снимаю оттого, что человек с ущемлённой грыжей умирает двое суток, и умирает у меня на руках, а я на это глядеть не стану.

Он посидел.

— Дык кто качать будет?

— Другие.

Это было самое тяжёлое, что я сказал за ту ночь. Потому что «другие» означало: за него будут гнуть рычаг те пятеро — и они это знали, и он это знал. Я это сказал и пошёл дальше по палубе, и мне было скверно.

В августе я людей к помпам добирал. Ходил и искал, кого бы поставить. А нынче снимаю.

Одна и та же помпа, и один и тот же я.

Но снял я его правильно.

Квартирмейстер поглядел на меня и на Бабина и ничего не сказал. В августе он не поверил мне с первого слова, и я тогда показывал ему руками, как четверо качают будто двое. А нынче он просто переставил людей.

Я оглядел, кто стоит, и поймал себя на том, что ищу глазами художника.

В тот шторм я сам привёл его сюда. Пришёл к нему в каморку, где он третий час сидел, вцепившись в койку, и сказал, что он мне нужен, — и он встал на этих словах. А через четверть часа отошёл от рычага — красный, злой и живой — и сказал, что оно, знаете, легче, когда делаешь.

Нынче его тут не было. И я подумал, что надо бы позвать, а после подумал, что некогда, и пошёл дальше.

Филатов нашёл меня в третьем часу. Он спустился в лазарет, мокрый насквозь, стоял, держась за косяк, и с него текло.

— Андрей Ильич.

— Никандр Иванович.

— Сколько.

Вопроса я не сразу понял.

— Чего сколько?

— Сколько вы сняли с работ?

— Пятерых.

— Сколько вернёте?

Я понял, зачем он пришёл. Не за больными. Он пришёл за числом, и число это ему было нужно для того, чтобы расписать вахты на следующие сутки.

— Двоих через четыре часа, — сказал я. — Одного через восемь. Двоих не верну до конца шторма.

— Кто эти двое?

— Бабин и Мартинианов.

— Отчего?

— У Бабина грыжа. У Мартинианова ноги не держат, он второй час не встаёт.

Филатов кивнул:

— Двоих через четыре часа. Точно?

— Ежели не станет хуже — точно.

— А ежели станет?

— Тогда я вам скажу за час.

Он помолчал.

— Мне нужно знать за час, а не за четверть часа.

— Понял.

— И вот ещё. Ежели вам придётся снять кого-нибудь с рулевых, скажите немедля, не дожидаясь. Рулевых у меня четверо, и заменить их некем.

— Понял.

И он ушёл.

Я ждал, что офицер придёт и станет требовать людей обратно, и что мне придётся упираться, и что я упрусь. А он пришёл и спросил число.

И принял его, не сказав ни слова. Расписал вахты, исходя из того, что я сказал.

До этой ночи я полагал Филатова человеком порядка. А нынче увидел, что порядок его есть арифметика живых людей.

У него в голове сто двадцать девять человек, и каждый из них — единица. И когда я говорю «двоих через четыре часа», он не думает про Бабина и Мартинианова. Он вычитает два из сорока и переставляет вахты.

Наверх я вылез в пятом часу. Вылез я не по делу. Надо было поглядеть, что там, и внизу у меня всё было сделано.

Ветер сбивал с ног, и я держался за леер обеими руками. Головнин стоял на шканцах, чуть отставив левую ногу и перенеся на неё вес, а правой при всяком крене доворачивал. Он держался за поручень. Голову он держал наклонённой вперёд.

Так держат голову, когда устала шея и трудно смотреть прямо, причём делают это не нарочно.

И я понял одну вещь. Он тут не с полуночи. Он тут с того часа, когда упал барометр, то есть со вчерашнего полудня. Семнадцать часов на ногах при таком ветре, никем не сменённый, — и он не сойдёт вниз, покуда всё не кончится.

Человек сорока одного года. К исходу вторых суток у него сядет голос и станет заплетаться речь. Потом начнёт ошибаться в счёте. А после этого он либо ляжет, либо будет стоять и командовать неверно. И вот второе хуже первого.

Он меня заметил. Повернул голову и поглядел, и я приготовился к тому, что он спросит про раненых. Но он спросил другое:

— Вершинин. Сколько у вас лежачих?

— Четверо, ваше высокоблагородие.

— Ещё будут.

Он сказал это не как вопрос.

— Будут, ваше высокоблагородие.

— Места есть?

— На двоих есть. Дальше буду класть на палубе.

Головнин кивнул.

— Не кладите на палубе.

— А где?

— В кают-компании. Скажете, что я велел.

И всё. Он отвернулся и стал глядеть вперёд, и больше на меня не смотрел.

Я постоял ещё с полминуты и полез вниз. Думал о том, что человек, который семнадцать часов стоит на ветру, нашёл время сообразить, что у лекаря кончаются койки. И за десять секунд распорядился.

Новицкий пришёл в шестом часу. Он спустился сам, медленно, и я это отметил, потому что по трапу при качке спускаются быстро, хватаясь.

— Что у вас?

— Четверо лежачих, ваше благородие: один со сломанным ребром, двое с растяжениями, один с ушибом головы.

— Чьё ребро?

Я насторожился. Он спросил «ребро чьё» вместо «что с ребром». Два слова вместо трёх.

— Баширов, ваше благородие. Пятое слева, по боковой линии. Крови нет, дышит ровно, левая сторона чуть отстаёт.

— Обвязали?

— Нет.

— Правильно.

— Ваше благородие, я его положил на здоровый бок и велел дышать глубоко всякий час.

— Хорошо.

Он дошёл до койки Баширова и наклонился. Я увидел то, чего ждал и чего не хотел увидеть. Он наклонялся дольше, чем было нужно.

И, наклонившись, задержался. Потом выпрямился.

— Афанасьева примотали?

— К туловищу, ваше благородие. К туловищу, через одеяло.

— Гм.

Он пошёл дальше по лазарету, и я пошёл за ним. Считал длину его фраз.

«Что у вас». Три слова.

«Ребро чьё». Два.

«Обвязали». Одно.

«Правильно». Одно.

«Афанасьева примотали». Два.

Полтора часа назад я стоял на коленях над Башировым, просил его говорить и слушал, на каком слове он оборвётся. И оборвался он на пятом.

А тут человек не обрывается вовсе. Он не начинает длинных фраз.

Человек со сломанным ребром обрывается, потому что ему больно вдохнуть. А человек, которому нечем дышать, заранее укорачивает фразу. Он не доходит до обрыва, потому что не берётся за то, чего не дотянет.

Новицкий дошёл до конца лазарета, повернулся и остановился.

— Ваше благородие.

— Что?

Я не сказал ничего. Не имел права. В сентябре он мне открылся сам и взял с меня слово, и слово это я дал, и условие поставил одно. Ежели его болезнь станет опасна команде, я доложу капитану и скажу ему об этом заранее.

А нынче она опасна ему. И это совсем другое.

Команде он покамест не опасен. Он на ногах, распоряжается верно, и всё, что он нынче сказал о Баширове, было точно.

Значит, моего условия нет. А есть человек, который сутки на ногах при качке, с сердцем, которое ходит с перебоями, и который говорит фразами по два слова.

— Ваше благородие, вам бы прилечь.

Он поглядел на меня.

— Некогда.

— Я не как подчинённый говорю.

— Знаю. После.

И пошёл к трапу.

Я понял, что мне некому об этом сказать. Литке не скажу, потому что он мичман. Капитану не скажу, потому что обещал. Филатову не скажу, потому что он мне уже сказал, что всякий из нас знает что-нибудь, чего другому знать не надо, и сказал он это именно про Новицкого.

Выходит, я один.

Через четверть часа я достал вторую тетрадь. Хотел записать про Новицкого — числами, потому что иначе всё это не удержится: сутки на ногах, фразы по два слова, наклонился и не сразу разогнулся.

Открыл и наткнулся не на то. Тетрадь открылась там, где было про художника, потому что там я загибал угол.

Портсмут. Пересказал разговор, которого не было. Подробно, с интонациями.

Тогда же: «Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал». Осёкся. Художник к хронометру касательства не имеет.

4 октября: не помнит, как шёл от бака до камбуза. Забыл не зачем, а как.

Три записи за два месяца: всякая с числом, ни одной с выводом.

Я сидел и глядел на это, и поймал себя на том, что перечитываю четвёртый раз. Я их аккуратно собирал и ставил числа, и ни разу не спросил себя, отчего они собираются в одно место.

Я встал, намереваясь пойти к нему. Но он пришёл сам. Отворил дверь, вошёл и молча сел на рундук.

— Михаил, что случилось?

Молчание.

— Михаил.

Он медленно повернулся ко мне и спросил:

— Кто вы? — без всякого выражения.

Я не двинулся с места. Первое, что пришло в голову, было назваться, и я это подавил. Ежели человек не узнаёт, а ему говорят «Я лекарь Вершинин», он принимает это на веру и запоминает как слово, а не как человека. И тогда я не узнаю ничего.

— А вы поглядите.

Он глядел. И глядел долго. Лицо у него было спокойное, и в этом спокойствии было самое скверное. Человек, который забылся спросонок, пугается. А он не пугался. Он сидел на рундуке, мокрый по колено, и разглядывал меня.

Судно повалило. Фонарь под колпаком мотнуло, и тень его прошла по переборке и вернулась.

— У вас лампа качается, — сказал он.

— Качается.

— Это неудобно писать.

— Неудобно.

И тут он моргнул два раза подряд.

— Андрей Ильич.

— Здесь я.

— Андрей Ильич, — повторил он и поглядел на свои руки.

Потом он поднял голову, и вот тогда пришёл страх. Сначала он посмотрел на дверь, за которой только что был, потом — на рундук, на котором сидел, потом — на меня.

— Я давно тут сижу?

— С полминуты.

— А до того?

— Того не знаю. Вы вошли и сели.

— Я не помню, как шёл.

Я сел напротив, на ящик, чтобы глаза были на одном уровне, и убрал тетрадь под локоть.

— Михаил Тихонович, давно у вас так?

— Как?

— Что не помните, как шли?

Он молчал долго.

— Четвёртый раз, — сказал он наконец.

Я ждал, что он скажет: «Не знаю». А он сказал число. И это значило, что он их считал.

— С которого времени?

— С Портсмута. Может, и раньше. В Портсмуте я в первый раз заметил, что говорю про то, чего не было. Вам говорил. Про разговор с Фёдором Петровичем.

— Помню.

— Я его после вспоминал. Разговора не было. — Он поднял на меня глаза. — А я его помню. Понимаете? Я его помню весь, как он шёл, и где стоял, и что он мне сказал. А его не было.

Судно валило, мы оба качались, сидя, и никто из нас не держался.

— И вы молчали.

— Дык кому говорить.

Он сказал это по-матросски, как говорят на баке, и сам этого не заметил. Он это перенял за четыре месяца, и в его рту оно звучало чужим.

— Мне.

— Вам, — согласился он. — А вы бы что? Андрей Ильич, скажите прямо. Я схожу с ума?

Я мог сказать «нет». Это заняло бы одно слово, и он бы за него взялся, держался бы за него до Рио, а после первого же провала оно бы лопнуло, и вместе с ним лопнул бы я.

— Того я вам сказать не могу.

— Отчего?

— Оттого, что не знаю. И никто нынче не знает — ни я, ни в Петербурге, ни в Лондоне. Голову лечить не умеют нигде.

— Дык это и есть «да».

— Это и есть «не знаю», — сказал я. — Разница тут большая, и я вам её растолкую. Ежели бы у вас было ребро сломано, я бы вам сказал: «Шесть недель — и срастётся». Я бы знал срок и знал исход. А тут я не знаю ни срока, ни исхода, и врать вам про это не стану, потому что вы мне после не поверите ни одному слову.

Он сидел и слушал, и по лицу его я видел, что он слушает не слова, а вру я или нет.

— Зато я вам скажу, что знаю.

— Ну.

— Вы двое суток не спали. Вы вторые сутки не ели, потому что камбуз холодный, а за сухарями вы не ходили. Вы не пили, и вот это хуже всего. Люди у помп потели вёдрами, я им бачок поставил, а про вас не сообразил, потому что вы не у помп. И вы третьи сутки сидите один в каморке, на койке, в темноте и слушаете, как оно трещит.

— Это всякий слушает.

— Всякий при деле, — сказал я. — А вы одни. У вас на корабле нет вахты. Вы единственный человек на «Камчатке», которого расписание не касается. И оттого всякий шторм для вас вдвое длиннее, чем для любого матроса. Я не говорю, что от этого у вас в голове. Я говорю, что не спавши, не евши и не пивши третьи сутки, всякий человек путается. И военный, и лекарь. И я сам нынче на трапе стоял и с полминуты не мог сообразить, что меня царапнуло.

— Вы-то сообразили.

— Через полминуты.

Я встал, достал кружку, налил воды и подал ему.

— Пейте.

— Я не хочу.

— Я не спрашивал, хотите ли вы. Пейте.

Он выпил. Выпил всю кружку, и я по тому, как он пил, понял, что с утра он не пил.

— Ещё.

Он выпил вторую, медленнее.

— Теперь слушайте, что мы с вами станем делать.

— Мы?

— Мы, — сказал я. — Первое: вы нынче спите здесь. Не в каморке, а тут, в лазарете, на второй койке у переборки. Она свободна.

— Дык я не больной.

— Вы не больной. Вы человек, за которым я хочу поглядеть, и разница тут есть, и я её при вас проговариваю, чтоб вы после не думали, будто я вас записал в лежачие.

— А команда что скажет?

— Команда нынче качает воду и на вас глядеть некому.

Он подумал.

— Ладно.

— Второе: вы с завтрашнего дня при мне. Всякий день, в один и тот же час.

— Что я у вас стану делать?

Ежели я скажу: «отдыхать» или «быть под присмотром», он согласится и увянет. Человек, которого стерегут, знает, что он больной, и становится больным быстрее. Я вспомнил август. Как он отошёл от рычага через четверть часа, красный, злой и живой, и сказал, что оно, знаете, легче, когда делаешь. И как он встал тогда на одном слове, и слово это было не «помогите», а «вы мне нужны».

— Рисовать.

Он поднял голову.

— Что рисовать?

— Больных. Мне нужны зарисовки к запискам, и нужны они мне давно. Я пишу словами, а слова тут не годятся. Я пишу: «Нога отекла до колена», — а через полгода сам не вспомню, как она выглядела и что было в среду, а что — в пятницу. Мне надо, чтобы было видно.

— Дык это же…

— Это работа, — сказал я. — И работа нужная, и мне её, кроме вас, на корабле никто не сделает. Тут сто двадцать девять человек, а рисовать умеете вы один.

Он глядел на меня, и я видел, что он взвешивает, не милостыня ли это.

— Андрей Ильич.

— Ну.

— Вы меня жалеете?

— Нет, — сказал я. — Я вас беру в работу. И ежели вы станете рисовать скверно, я вам это скажу прямо, как говорю Ефрему, что он лежит неправильно.

Он посидел ещё, потом кивнул.

— Хорошо.

— И третье. Ваши рисунки. Где они у вас?

— В каморке. В папке.

— Папка где стоит?

— На полу под койкой.

Я поглядел на него. Под койкой на полу, при качке, в трюмной сырости.

— Михаил Тихонович, вы много работать собираетесь. Так и будете листы там держать? Я сделаю опись: по числам, всякому листу номер и день. И ларь сухой у нас найдётся, а ежели не найдётся, я его выпрошу. И стоять он будет не у вас под койкой, а там, где сухо и где его не тронут. Ежели у вас пропадут листы, вы этого не переживёте. Вы сами ещё того не знаете, а я знаю.

Он долго молчал.

— Вы странный человек, Андрей Ильич.

— Мне это уже говорили.

Михаил лёг на вторую койку у переборки. Я привязал его ремнём, и он не спорил. Заснул он раньше, чем я успел затянуть пряжку.

Я достал тетрадь и записал.

«12 ноября. Тихонов М. Т. Не узнавал меня, продолжалось около минуты. После узнал. Сам помнит провалы: счётом четыре, первый — в Портсмуте. Двое суток без сна, пищи и питья; третьи сутки один. Спит в лазарете. С 13-го — при мне ежедневно: зарисовки к запискам. Опись листов и сухой ларь».

Потом поглядел на написанное и приписал ниже:

«Отчего оно — не знаю. Лечить не умею. Умею только не оставлять его одного и не дать пропасть бумагам».

Я вышел на палубу и за трапом, на бухте троса, нашёл Макарова. Его трясло. Тряслись руки, и тряслись крупно, от плеча. Зубы стучали. Колени ходили так, что пятки стучали о настил. А лицо было спокойное.

— Макаров.

— Вашбродь.

— Давно трясёт?

— Дык как слез.

— Откуда слез?

— Да сверху. Погнали меня, людей не хватало. Я до марса дошёл и всё сделал. А теперь трясёт вот.

Это разрядка, и приходит она после, когда всё кончилось. Видел я такое сотни раз у людей, вышедших из операционной. Причём не у больных, а у хирургов.

— Макаров, слушай. Это пройдёт минут через двадцать.

— Дык мне стыдно, вашбродь.

— Нечего стыдиться.

— Дык трясёт же.

— Оттого и трясёт, что ты долез.

Он поднял голову.

— Как это оттого?

— А так, — я стал объяснять по-простому. — Ты полез и держался, и покуда держался, тело тебе дало силу. А ты её не истратил, потому что не бежал и не дрался. Ты долез и слез.

— Ну?

— И теперь оно её сбрасывает. Вот и трясёт.

Он подумал.

— Стало быть, ежели бы я сорвался, не трясло бы?

— Ежели бы ты сорвался, тебя бы вытаскивали из воды.

Тут он усмехнулся, и усмешка вышла кривая.

— Дык я и не знал, что долезу.

Я сидел рядом, покуда его не отпустило. Отпускало медленно. Сперва перестали стучать зубы, после унялись колени, а руки тряслись ещё долго. Я дал ему тёплого питья с солью и велел сидеть.

И вот тут он сказал сам.

— Вашбродь.

— Что?

— Я к Герасиму Ивановичу пойду.

Я поднял голову.

— Сам?

— Сам.

— Отчего теперь?

Он подумал всерьёз, я ждал.

— Дык я нынче полез, — сказал Макаров. — И долез. А ежели я долез, то чего мне теперь молчать-то?

Тут я не нашёлся с ответом. Потому что это была не храбрость. Он не расхрабрился и не решил, что теперь всё пройдёт. Он посчитал.

Покуда он не лазил, молчание имело смысл. Молчишь, выкручиваешься, не наряжают. А нынче его нарядили, он полез, и оказалось, что молчание ничего не даёт. И раз оно ничего не даёт, глупо его держать.

— Правильно решил, — сказал я.

— А вдруг он…

— А вдруг он скажет то, что скажет. Это его дело. А твоё дело сказать первым.

Литке я нашёл на шканцах. Он стоял, привязавшись к поручню куском троса, и держал секстант под мышкой.

— Фёдор Петрович, вы что тут делаете?

— Ничего.

— Как ничего?

— А вот так, — Литке поднял секстант и тут же опустил. — Солнца нет. Луны нет. Горизонта нет вовсе.

— И что тогда?

— А тогда счисление.

— Это как?

— Это, Андрей Ильич, догадка. — Он держался за поручень. — Я знаю, каким курсом мы шли и сколько узлов давал лаг. И перемножаю.

— И всё?

— И всё.

— А снос?

— А сноса я не знаю, — сказал он спокойно. — Течения не знаю. Дрейф определяю на глазок. И оттого всё это враньё. Мы нынче можем быть милях в сорока от той точки, которую я поставлю.

Я стоял рядом и почувствовал родство. У меня всю ночь отнимали возможность осматривать. Я не мог выстукивать, потому что гул. Не мог слушать, потому что гул. Не мог видеть, потому что фонарь плясал. И я определял перелом по тому, на каком слове человек оборвётся.

А он определяет, где мы, по тому, сколько узлов показал лаг четыре часа назад. И оба мы ставим точку не там, где знаем, а там, где сходится.

— Фёдор Петрович.

— Да?

— А когда прояснится, вы проверите?

— Непременно. Возьму высоту и увижу, насколько соврал.

— И что тогда?

— А тогда поправлю и пойду дальше.

— А ежели соврали сильно?

— Тогда буду знать, что в этих широтах вру сильно, — сказал Литке. — И в следующий раз возьму поправку.

Шторм отпустил к утру четырнадцатого. Не кончился, а отпустил. Ветер стал ровнее, волна длиннее, и качка из рваной сделалась тягучей.

И я сел за ведомость. Считал я до полудня, и вышло следующее.

Ушибов и ссадин, годных для записи, — двадцать два. Растяжений — семь, из них три тяжёлых: человек три дня не поднимет руки. Грыж — две. Одна старая, кудринская, которая выпирала и вправилась. Вторая свежая, у молодого, и вот с ней мне придётся возиться. Переломов — один. Ключица. Её я сложил как умел, и она срастётся криво, потому что иначе я не могу.

И одно расширение, которое отдельной строкой в ведомость не поставишь. Ефрему срок был назначен на четырнадцатое. Я назначил его сам, ещё до шторма, и держал в голове. Расширять надо каждые десять дней: ежели пропустить, ход зарастает, следующий буж не пойдёт и надо будет начинать сызнова, с тонкого, — а это лишняя боль и лишняя кровь. Я пришёл к нему в четвёртом часу. Качало ещё крепко, и я велел Кутыгину стоять надо мной и обеими руками держать фонарь.

— Ефрем, лежи и не дёргайся. Ежели повалит, я остановлюсь.

— Дык вашбродь, оно и так.

— Что «и так»?

— Дык я думал, забыли, — сказал он. — Я уж и считать перестал.

Пошло туго. Тот номер, который в прошлый раз шёл свободно, упёрся, и я его вынул и взял на номер меньше, и меньшим прошёл. Стало быть, успело поджаться. Ещё сутки и я бы начинал заново.

— Больно?

— Дык жжёт.

— Оно так и должно.

Я вымыл руки и записал: «14 ноября. Ефрем. Расширение в срок. Шёл номером меньше прежнего. Просрочки не было, но запас вышел весь».

И одно ребро под вопросом.

Умерших ноль. Я поглядел на эту строку и посидел над ней. Ноль означает, что шторм был не самый тяжёлый. Ежели бы он был тяжелее часов на восемь, у меня было бы двое. Не оттого, что я стал бы хуже работать, а оттого, что в какой-то час меня бы не хватило на всех разом.

Так что этот ноль был не моей заслугой. Он означал, что шторм кончился прежде, чем стало по-настоящему плохо.

Люди спали там, где упали. Я вылез наверх в первом часу и увидел палубу, на которой вповалку лежало человек сорок. Кто в бухтах, кто у переборок, кто прямо на мокрых досках. Никто их не поднимал.

А море ещё ходило теми самыми длинными валами, которые остаются после шторма и держатся сутки, и по нему ходили полосы белого. И над всем этим стояло серое небо, и просвета в нём не было. Я поглядел на это и пошёл вниз, потому что у меня было двадцать два ушиба.

За папкой мы пошли после полудня. Каморка его была в корме. Папка лежала там, где он сказал, на полу под койкой, в парусиновом чехле. Я вытащил её и понял по весу.

— Михаил Тихонович, она мокрая.

— Сверху?

— Снизу.

Мы разложили листы на моём столе, и верхние двадцать были целы. А нижние восемь пошли волнами и покоробились; на трёх краска потекла, расплылась пятном. Портсмутские: гавань, лодка, человек с багром. Он стоял и глядел, и не говорил ничего, и вот это молчание мне не понравилось больше всего.

— Восемь, — сказал он наконец.

— Восемь испорчены. Тридцать целы.

— Я их в июле делал.

— Знаю.

Он взял верхний лист за угол, поглядел и положил обратно.

— Ежели они так будут лежать, к Горну не останется ничего.

— Они так лежать не будут, — сказал я.

Ларь я выпросил у Любушина в тот же вечер. Опись мы с художником составляли до ночи. Он называл, я писал. Номер, число, что на листе. Вышло тридцать восемь номеров; восемь я пометил крестом, потому что они повреждены.

— Зачем крест? — спросил он.

— Затем, что через год вы будете глядеть и думать, что их подменили. А тут будет стоять, что они испортились четырнадцатого ноября, лёжа на полу под койкой. И виноваты в этом не вы: листы лежали на полу.

Он поглядел на меня.

— Вы это для чего пишете?

— Для того, чтоб вы после не сомневались.

Уборка началась пятнадцатого. Я ожидал чего-то похожего на приборку и ошибся. Это была ревизия.

Провизию таскали наверх с рассвета. Мешки, бочки, ящики — всё, что промокло. А промокло почти всё: вода прошла везде. Раскладывали на палубе и сушили на ветру, и палуба сделалась похожа на двор после половодья. Что сушке не поддавалось, кидали за борт.

Порох выносили отдельно. Его сушили на юте, под караулом, и караул стоял не для виду. За час, что я там пробыл, к нему подходили дважды и обоих отогнали. Я поглядел на это и понял, что порох тут дороже провизии.

А вода испортилась в пяти бочках. Не протухла — в неё попала соль. При качке бочки подтопило, и морская просочилась внутрь. Пить такую нельзя вовсе.

Так у нас разом убыло питьевой воды — на подходе к порту, когда её и так считают.

Любушин пришёл ко мне с бумагой в третьем часу.

— Андрей Ильич, у меня недостача.

— По чему?

— По полотну. — Он поглядел в лист. — Было девять кусков, стало семь.

— Смыло?

— Не смыло. Полотно у меня в кормовой кладовой, туда не заливало.

— Стало быть?

— Стало быть, взяли. И вот что интересно, Андрей Ильич. Я это нашёл не глазом.

— А как?

— По бумаге. Я всякую неделю сличаю, и на глаз у меня всё стояло на месте. А как сложил, недостало двух кусков.

Полотно у нас после Портсмута идёт на подкладки от опрелостей, и я его беру постоянно, и беру помногу. И я решил было, что это моя недостача.

— Арсений Кузьмич, а моё?

— Всё, что вы брали, записано: шесть аршин за октябрь и четыре за ноябрь. Оттого я и говорю, что взяли. Ежели бы не сходилось у вас, я бы к вам и пришёл.

— И что теперь?

— А ничего, — Любушин пожал плечами. — Докладывать я не стану.

— Отчего?

— Оттого, что искать будем всей командой, а найдём одного дурака, который взял полотно на портянки. А после этого у меня всякий станет думать, что за ним считают. И вот это хуже двух кусков.

Я понял одну вещь. Четыре месяца я считал Любушина скупердяем. Он воевал со мной за полкружки воды, ворчал про патоку, считал полотно на аршины и всякий раз напоминал, что запас не резиновый.

А нынче он обнаружил кражу и решил про неё смолчать. Потому что он считает не вещи. Он считает то, что будет через месяц, ежели сделать так или иначе.

И выходит, что его арифметика ровно такая же, как у Филатова, только Филатов считает руки, а он считает доверие.

— Арсений Кузьмич, вы правы.

— Знаю, — сказал баталёр и ушёл.

Соль на ткани я заметил раньше всех. Для команды это осталось незаметным, хотя произошло следующее: сутки люди провели в насквозь промокшей одежде. Она пропиталась морской водой, а потом высохла прямо на них, оставив после себя соль.

Морская вода, высыхая, оставляет соль. Она остаётся в ткани: та делается жёсткой, грубеет и на сгибах стоит коробом. И эта жёсткая ткань трёт. Под мышками, в паху, под поясом, на плечах под лямками.

А сверх того соль тянет влагу. Кожа под просоленной рубахой не просыхает, и делается она мокрой изнутри, и через три дня начинает преть. А через неделю преет и трескается, и в трещины заходит то, что кругом. И тогда идут язвы.

Шестнадцатого числа ко мне не пришёл никто. Я обошёл сам и поглядел у восьмерых. Покраснение нашлось у двоих — пустяковое у обоих. Оба сказали, что оно их не беспокоит. А я стоял и знал, что через три дня их будет тридцать.

Я видел беду, которой ещё не было. И убедить в ней никого не мог: пока показывать было нечего. Люди здоровы, и всякий это подтвердит. А через три дня они будут больны, и тогда объяснять станет поздно.

И беда была не медицинская. Лечится это одним: простирать всё в пресной воде и высушить. И на этом моя медицина кончается, потому что пресной воды на стирку нет и не будет.

У нас пять бочек испорчено, у нас семь дней до Рио, ежели повезёт, и десять, ежели нет, и вода расписана на питьё до последней кружки. То есть задача была водная, а не лекарская. И решать её мог только один человек.

Я пошёл к Филатову.

— Никандр Иванович, мне нужна вода на стирку. Простирать надо бельё и рубахи. Штаны и куртки можно после.

Он поднял голову от бумаг.

— Сколько на человека?

— Полведра, ежели полоскать один раз.

— На сто двадцать девять человек — шестьдесят четыре с половиной ведра.

— Так точно.

Он подумал.

— Нет.

— Никандр Иванович…

— Считайте дальше. У нас после шторма пять бочек негодны. До Рио семь дней, ежели повезёт, и десять, ежели не повезёт. Питьё считаем по десяти. Шестьдесят четыре ведра — это трое суток питья для всей команды.

Я стоял и понимал, что он прав. И сказал единственное, что мог.

— Никандр Иванович, а сколько дадите?

— Вот с этого и надо было начинать, — сказал Филатов. — Двадцать вёдер. Больше не дам, и не оттого, что не хочу.

Я стал считать заново, и считал при нём. Двадцать вёдер на сто двадцать девять человек есть по кружке с небольшим на человека. Этого не хватит ни на что. И я подумал одну вещь, которая мне самому не понравилась.

— Никандр Иванович, а ежели не всем? Ежели простирать не всё и не всем, а только то, что трёт.

Он поднял бровь.

— Объясните.

— Язвы идут в четырёх местах, — сказал я. — Под мышками, в паху, под поясом и на плечах. Прочее на теле не трёт и не преет.

— И что?

— И то, что мне не нужно простирать рубаху целиком. Мне нужно простирать те места, которые трут. То есть я беру полотно, режу на полосы и раздаю. Всякий простирывает свою полосу в пресной воде и подкладывает её туда, где трёт. На одну полосу идёт не полведра, а полкружки. И тогда двадцати вёдер хватит на всех, и хватит на две смены.

Он считал с полминуты.

— Полотна хватит?

— На сто двадцать девять человек по две полосы нужно аршин тридцать пять. У меня тридцать шесть.

— Впритык. И это поможет?

— Не вылечит. Отсрочит. Дней на семь. До Рио.

— А в Рио?

— А в Рио пресная вода и прачки, — сказал я. — И там мы выстираем всё.

Филатов кивнул и записал.

— Двадцать вёдер, — сказал он. — Полосы раздать через боцмана, по артелям.

— Слушаюсь.

— И вот что, Андрей Ильич.

— Да?

— Впредь приходите сразу с решением, — сказал Филатов. — А не с надобностью.

Вышел я от него и по дороге сосчитал ещё раз. В куске полотна двадцать аршин. Кусков было девять, стало семь. Стало быть, сорок аршин ушло неизвестно куда, те самые, из которых я нынче режу полосы. Ежели бы они были у меня, я бы нарезал четыре смены, а не две и не решал бы, кому дать вторую, а кому сказать: «Потерпи».

Любушин решил смолчать, и правильно сделал, я сам ему это сказал. А расплачиваться за его правоту буду я.

Тараканы полезли семнадцатого. Были они у нас и раньше. Их привезли из Портсмута в мешках с провизией, и они жили в трюме всё это время, и я их видел изредка и не придавал значения. А после шторма стало тепло и сыро, и всё, что мы сушили, лежало открытым.

И они полезли тучами. Я спустился в трюм с фонарём и, посветив на переборку, увидел, что она шевелится. Она была бурая и живая, и по ней шло движение, и, когда я поднёс свет, она поехала вся разом.

И был звук. Шорох, ровный и густой, какой бывает, когда сыплют крупу.

За две жизни я держал в руках такое, от чего люди падают в обморок. А тут постоял и вылез наверх.

Дальше пошло хуже. Они лезли в провизию, и мука в двух мешках оказалась негодной вовсе. Они лезли в еду прямо на баке, и матросы стали есть, накрывая миску ладонью. И они кусали спящих.

Утром восемнадцатого ко мне пришли четверо. У всех четверых были ссадины на лице и на руках. У одного кожа на пятке была объедена, и узнал он об этом только тогда, когда я ему показал.

— Дык я думал, натёр.

— Не натёр. Это тебя грызли.

Окуривание назначили в тот же день. Способ тут один, и он скверный. Трюм задраивают наглухо. Внутрь ставят жаровни, и в жаровни кладут серу, она горит, и от неё идёт дух, от которого дохнет всё живое. И держат закрытым несколько часов.

Я пришёл к Новицкому с этим за час до начала.

— Ваше благородие, дозвольте про окуривание.

— Что с ним?

— Сколько держать закрытым и когда открывать.

— Всегда держат до вечера, — сказал штаб-лекарь. — И открывают, когда дух выйдет.

— А как узнают, что вышел?

Он поглядел на меня.

— По запаху.

— Стало быть, человек спускается и нюхает.

— Спускается.

— Ваше благородие, этого делать нельзя.

Сера, сгорая, выделяет газ. Он тяжелее воздуха и оттого лежит внизу, у самого настила, и держится там дольше всего. Он жжёт глаза и горло, и при малом количестве человек кашляет и выскакивает. А при большом он теряет сознание за минуту. И вот тут начинается то, от чего гибнут.

Человек спускается, падает, и за ним лезет второй. И тот падает рядом.

Я это знаю из своего века, где таких случаев записаны сотни, и всякий раз погибает не один. Двое или трое, потому что лезут вытаскивать первого. А сказать я мог только одно. Дух тяжёлый.

— Ваше благородие, дух этот тяжелее воздуха.

— Отчего вы так полагаете?

— Оттого, что дым от серы стелется книзу: это всякий видел, кто когда-нибудь жёг серу. И оттого он лежит внизу, у настила. Наверху воздух будет — чище, а внизу нет.

— И что вы предлагаете?

— Люки открыть и не спускаться четыре часа. Первым никто не спускается по одному. Спускаются двое, и второй стоит на трапе и держит конец.

— Какой конец?

— Троса, обвязанного вокруг того, кто внизу.

Новицкий поглядел на меня.

— Вершинин, вы предлагаете вязать человека верёвкой, чтобы он в трюм спустился.

— Предлагаю.

— Это смешно.

— Ещё как, — согласился я. — Но ежели он там упадёт, а второй за ним полезет, я потеряю двоих вместо одного.

Он мне не поверил. Я это видел по лицу. Он полагал, что я перестраховываюсь, и полагал справедливо: за четыре месяца я перестраховался десяток раз, и девять из этих случаев оказались напрасными. А десятый был со спорыньёй.

— Хорошо, — сказал Новицкий. — Четыре часа — и конец.

— Слушаюсь. И вот что ещё, ваше благородие. Крюйт-камера.

— Что камера?

— Мы ставим в трюм жаровни с открытым огнём и задраиваем люки.

Новицкий поглядел на меня так, будто я сказал непристойность.

— Порох весь на юте с пятнадцатого. Камеру опорожнили и вымели, а Евдокимов при мне её запирал.

— Я знаю, ваше благородие. Я хочу, чтоб это было сказано вслух и при вахтенном. Благодарю вас.

— Не благодарите. Я вам это подпишу, а над вами будут смеяться.

— Пускай смеются.

Смеялись. Перед этим Евдокимов обошёл палубу и объявил — причём объявил дважды: камера пуста, порох весь наверху под караулом, и всякий, кто сунется на ют с трубкой, пойдёт под линёк.

Это выслушали серьёзно. А вот после этого засмеялись.

— Дык это чего, тараканов боимся?

— Верёвкой его, чтоб не убёг!

И обвязанный тросом матрос спустился. Через минуту он вышел сам — кашляя, с красными глазами.

— Дык там дышать нечем!

— Внизу или наверху? — спросил я.

Он подумал.

— Дык внизу. Как до настила дошёл, так и защипало.

Победой это не было, и я так её не записал. Никто не упал, никого не вытаскивали, и, стало быть, я опять перестраховался. А я отметил себе другое.

У нас есть трюм, куда будут спускаться ещё сотню раз, и впереди Горн и три года. И ежели правило приживётся сейчас, покуда никто не пострадал, оно останется. А ежели ждать, покуда кто-нибудь упадёт, оно приживётся после похорон.

В этом окуривании была ещё одна удача, которой никто не заметил. Провизию мы вынесли наверх пятнадцатого и сушили её четвёртые сутки. Сера, сгорая, оседает на всём, до чего дотягивается. После неё хлеб горчит, а мясо набирает запах, и его не отбить ничем.

Ежели бы мешки оставались внизу, мы бы выкурили тараканов вместе с половиной провианта. А они лежали на палубе: их вынесли сушить. Так что мы это сделали не умом, а случаем, и я это себе отметил отдельно, потому что на случай надеяться нельзя.

Про сроки я подумал восемнадцатого вечером. Мы должны были подойти раньше. Литке считал по своему счислению, и выходило, что мы отстаём, причём заметно. Говорил он про это с досадой.

А я сидел и думал совсем о другом. Я знаю дату. Не точно, а примерно, и знаю я её оттуда, откуда знать не должен.

Нынче восемнадцатое, а по моему знанию должно быть… Я оборвал мысль. От этого знания нет никакого проку. Ежели я знаю число и мы к нему не подходим, я начну нервничать и подгонять, а подгонять мне нечего, потому что ветер не мой. А ежели мы придём раньше или позже, это ничего не изменит.

К девятнадцатому лечение почти целиком завершилось. Язвы, которых я боялся, прошли. Полосы полотна сработали, и из ста двадцати девяти человек настоящие язвы остались только у четверых, а не у тридцати. Растяжения отпустили все семь.

А Баширов задышал ровно. Я слушал его девятнадцатого утром и в первый раз положил ладони на грудь и не нашёл разницы. Обе стороны шли одинаково.

— Баширов, глубоко вдохни.

Он вдохнул и не поморщился.

— Больно?

— Дык тянет. А не колет.

Колет при переломе, пока концы кости не схватились. А тянет, когда они схватились и пошли срастаться. Шесть недель я ему обещал, а тут пошла вторая, и он уже дышит.

Хорошо.

Двадцать первого ноября корабль начали готовить. Мундиры доставали из сундуков. Они лежали там ещё с Портсмута и за три месяца в тропической сырости отсырели и слежались. Каждый был в складках, которые не разглаживались. Их вешали на снастях и отбивали.

Салютные орудия чистили с утра. При входе в порт полагается салют, и этот салют — дело чести. По тому, как судно салютует, о нём судят. Так что орудия драили до блеска — те же люди, которые пять дней назад валялись вповалку.

Палубу скребли. Медь чистили толчёным кирпичом. Тросы перекладывали так, чтобы лежали ровно. Всё, что покривилось за шторм, правили.

Пять дней назад эти люди лежали на мокрых досках — там, где упали. У половины из них были ссадины, а у трети — растяжения, и я их считал по списку и не знал, кого поставить на работу. А нынче они уже брились. На палубе, у борта, по очереди — одной бритвой на артель.

Тихонов сидел там же, в очереди, третьим от борта, держал полотенце на коленях и ждал бритвы, как все. Я прошёл мимо и не остановился, потому что останавливаться тут было не над чем. Человек брился перед портом. Вот и всё.

Стриглись тоже. И подшивали воротники, и один пришивал пуговицу, держа мундир на коленях, и делал это с таким лицом, будто от этой пуговицы зависела вся его жизнь.

Это был не приказ. Они собирались показаться.

Впереди был чужой порт, и в нём стояли чужие суда, и на этих судах были люди, которые поглядят и составят мнение. И сто двадцать девять человек, ещё пять дней назад лежавших вповалку, решили, что показаться надо хорошо.

Я поглядел на это и пошёл к себе достать свой единственный приличный мундир. И, доставая его, сообразил, что делаю то же самое.

Двадцать третьего утром закричали с салинга, и закричали так, что я выскочил наверх в чём был.

— Земля!!!

От авторов: Интересный факт: тараканы на «Камчатке»

Это не выдумка. Тараканы на «Камчатке» — исторический факт, зафиксированный в записках самого Головнина и Литке. Они попали на борт в Портсмуте с провизией и мешками, а в тропической сырости размножились так, что трюм шевелился. Они портили сухари и муку, грызли кожу и портянки и по ночам кусали спящих матросов — особенно пятки, огрубевшие за месяцы ходьбы босиком.

Боролись с ними одним способом: окуриванием серой. Корабль задраивали наглухо, в трюме на жаровнях поджигали серу со смолой, и несколько часов туда не спускались. Серный газ убивал всё живое. А перед спуском в трюм проверяли, вышел ли дух, и делали это, к сожалению, самым опасным способом: человек спускался и нюхал. Иногда он падал замертво, и тогда за ним лез второй, и падал рядом. Погибали не от тараканов, а от собственной попытки их победить.

Так что сцена, где Вершинин требует верёвку и запрещает спускаться по одному, не осторожность ради осторожности. Это знание, которое в его веке ещё не стало правилом.

Бухту я увидел плохо. Слева подымалась та самая гора, справа шёл берег. Я всё это видел и не разглядел ничего, потому что стоял в строю и глядел прямо перед собой.

Салют дали в девять. Первый выстрел ударил так, что я невольно вздрогнул. А потом ударило второй раз.

Всего их было двадцать один, и на одиннадцатом я уже не слышал. Уши заложило после четвёртого, и дальше я чувствовал удары грудью, и между ними стояла глухая вата. Берег ответил тем же числом, и это я разобрал только по дыму.

И тут пришла первая за всё утро мысль. Комендоры.

Их двадцать восемь, и всякий получил двадцать один выстрел в упор. Я поглядел на ближнего. Он мотал головой и ковырял пальцем в ухе.

Ухо человека устроено так, что громкий звук его портит навсегда. Внутри сидят волоски, от удара воздухом они ложатся, и часть не подымается никогда, и оттого всякий пушкарь к сорока годам глух на то ухо, которым стоял к стволу. А в этом веке про это знают, но не все и не везде, и систематически об этом не заботятся. И средство тут одно, и дурацкое. Заткнуть уши паклей.

Придётся идти к Кутыгину и объяснять так, чтоб это не звучало заботой о нежных ушах комендоров. А проводить надо, потому что впереди три года и ещё десятка два салютов. Записал себе на завтра.

Гора стояла слева и была близко, и вершина у неё была голая и круглая. Я поглядел на эту пустую вершину, и у меня в голове шевельнулось то, что я видел в прошлой жизни на картинках.

И я прервал свои мысли. Делаю я это всегда одинаково. Обрываю на середине и перевожу глаза на другое, потому что от этого знания нет никакого проку.

Я перевёл глаза на строй. Они стояли все. Сто двадцать девять человек вдоль бортов, по вахтам, ровно, я их видел разом и целиком в первый раз за месяц. Потому что на корабле людей видишь по частям. Тут вахта, там смена, третьи спят, четвёртые в трюме. За месяц обойдёшь всех, а разом не увидишь ни разу.

Сто двадцать девять. На одного меньше, чем вышло из Портсмута: Сазонов сбежал.

Якорь бросили в десятом часу. Грохот пошёл такой, что я опять оглох, и цепь шла долго. После этого стало тихо.

Пятьдесят восемь дней под нами двигалось. А тут перестало.

Головнин вышел к команде через полчаса. Он встал на шканцах и говорил недолго, и говорил ровно, и я стоял в шеренге и слушал.

Я ожидал речи. Думал, он скажет что-нибудь про то, что мы прошли океан, и про то, что команда показала себя, и про то, что впереди Горн.

А он стал давать инструкцию.

— Стоим здесь дней десять. Работ много: вода, провизия, починка, такелаж. Кто думает, что пришли отдыхать, тот ошибается. На берег будете сходить по артелям и по очереди. Всякий раз с унтером. Кто не в своей очереди, того на берег не пущу. Теперь про берег. Город чужой. Король тут настоящий. И надобно ли нам с вами с ним ссориться?

Строй молчал. Это молчание было красноречивее любого ответа.

— Стало быть, не надобно, — сказал капитан. — Воду брать только ту, что укажут. Своей не искать, у ручьёв не поить, из колодцев не черпать. Арсений Кузьмич, наш баталёр, укажет. Дальше. С местными не ссориться. Ежели кто-нибудь из вас затеет драку в городе, где нас и без того считают гостями, кому от этого будет хуже?

Молчание.

— Всем, — сказал Головнин. — И вот ещё. В этом городе продают людей. Это здешний порядок, и он не наш. Мы тут гости. В чужие порядки не мешаемся. Всё.

И ушёл.

Я стоял в шеренге.

Ни о чём разумном я в эту минуту не подумал. Полтора месяца назад я лазил по чужому судну с этими скобами и считал шагами, сколько там помещалось лёжа. Я тогда вывел сто шестьдесят и поймал себя на том, что посчитал людей как груз. А нынче мне сказали, что это не наше дело.

И возразить было нечему. Он прав кругом. Мы военное судно чужой державы, стоящее в чужом порту по разрешению. У нас нет тут ни прав, ни власти, ни единого законного основания вмешиваться во что бы то ни было.

И всякий, кто вмешается, подведёт не себя, а корабль.

Я понял и вторую вещь. Мне только что запретили то, чего я ещё не собирался делать. Я про это даже не думал. Мысли были про воду, про язвы, про Тиханова и про то, чтобы никто не объелся фруктов. А капитан, стоя на шканцах, отчего-то счёл нужным сказать это вслух. Выходит, он полагает, что тут есть чему случиться.

Карантинный досмотр пришёл в одиннадцать. Поднялись трое. Чиновник, солдат и врач. Врач был немолодой, лет пятидесяти, в тёмном платье, и взошёл он на палубу с тем лицом, какое бывает у человека на третьем визите с утра. Он поглядел на солнце, вытер лоб и что-то сказал чиновнику.

Новицкий вышел к нему. Португалец спросил коротко, есть ли зараза.

— Ничего, — сказал Новицкий по-латыни.

Спросил про цингу.

— Цинги нет.

Спросил про умерших.

— Ни одного.

Португалец покивал и стал записывать, а я стоял и слушал.

И вспоминал. Уголь в бочках, за который я воевал в августе. Кружки по артелям. Жаровни от сырости. Правила у грот-люка, из-за которых Евдокимову пришлось давать своё слово. Спорынья, которую я нашёл на холстине. Ефрем и бужи, которые Качанов точил, а я проверял губой. Сидоров со сломанным ребром, определённый по тому, на каком слове он оборвётся. Окуривание, над которым смеялась вся палуба. Четверо суток шторма, за которые я не потерял ни одного.

Всё это уложилось в три фразы. Новицкий не соврал и ничего не присвоил. Он ответил на заданный вопрос точно, и всякое слово было правдой. Португальцу нужно было знать три вещи, и он их узнал. А то, каким способом это вышло, ему не нужно вовсе.

Португалец дописал и спросил длиннее, про дурную воду. Новицкий не обернулся.

— Вершинин, — сказал он.

Я шагнул вперёд и стал отвечать, и латынь у меня вышла коряво. Я строил фразы медленно, дважды сбился в падежах и один раз показал руками. И всё-таки ответил. Что вода портилась в тропиках и что в бочках лежит уголь. Что поносов за четыре месяца было девятнадцать. Что от воды, по моему счёту, четыре, а прочие от солонины и от жары.

Португалец поднял голову и в первый раз на меня поглядел. И переспросил, уголь-то зачем. Мне захотелось рассказать всё. Что уголь держит воду два месяца вместо одного. Как я это проводил через Завалишина и как меня чуть не списали. Про кружки. Про то, что у нас четыре поноса от воды вместо тридцати. У меня это было посчитано по месяцам, и я мог бы изложить.

А поглядел на него и увидел, что ему не надо. Он стоял, вытирая лоб, и в руке у него была бумага с графой, и графу надо было заполнить. Спросил он из вежливости, и у него в бухте ещё два судна. Так что я сказал три слова. Вода делается чище.

Он кивнул, дописал и убрал бумагу.

Через четверть часа они ушли. Португалец на прощание пожал руку Новицкому и мне тоже.

А я стоял у борта и глядел им вслед.

Вечером я записал это во вторую тетрадь. «24 ноября. Карантинный досмотр. Вся моя работа за четыре месяца уложилась в шесть слов. Заразы нет, цинги нет, умерших нет. Снаружи моя работа выглядит как пустые графы. Хорошо сделанное медицинское дело не видно никому, потому что оно есть отсутствие того, что могло быть. Из чего следует одно. Ежели я хочу, чтоб это было видно, мне надо писать самому и писать так, чтобы читали. Но это после».

Пассажиров до этой стоянки я почти не видел. Они живут в кормовых каютах, столуются отдельно и в корабельные дела не вмешиваются. А тут ко мне пришёл Баранов. Антипатр Александрович, двадцати двух лет, служащий Компании. Пришёл он с пустяком.

— Господин лекарь, у меня сыпь.

Я поглядел: потница обыкновенная, на груди и плечах. Половина команды ходит с такой же.

— От жары и от мокрого, — объяснил я. — Обтирайтесь пресной, рубаху меняйте чаще, под мышками и под поясом присыпать.

— Знаю, — сказал он. — У нас на компанейских судах этим весь низ ходил.

Я на него и поглядел иначе.

До сих пор я держал его в голове как пассажира. А он был штурман, выпущенный из училища, ходивший по алеутской гряде и в Калифорнию, и на «Камчатке» шёл не потому, что не умеет ходить сам, а потому, что его везли домой чужие руки.

И фамилия. Фамилия эта в Русской Америке означает больше любой другой, потому что его отец правит колониями двадцать с лишним лет и правит единолично.

Про Баранова-старшего я знал немного, и знал из разговоров, а не из книг. Что он в колониях с девяносто первого года, что он там царь и бог, что Компания без него не стоит ничего. И что он стар. И что его будут менять, и менять скоро, и что это будет некрасиво.

А передо мной сидел его сын с потницей.

— Вы на Кадьяке родились, Антипатр Александрович?

— На Кадьяке, — сказал он без удивления, будто ждал этого вопроса и отвечал на него уже сто раз. — Отец отправил меня в Петербург на «Неве», одиннадцати лет. С тех пор не был.

— Одиннадцать лет там и одиннадцать здесь, — заметил я.

Он посчитал про себя.

— Ровно пополам, — сказал он. — Не думал об этом. Андрей Ильич, а можно вас спросить?

— Спрашивайте.

Он собрался.

— А мы точно дойдём?

Ответ я в эту секунду знал слишком хорошо. Я знаю итог этого плавания. Знаю, что «Камчатка» вернётся в Кронштадт и сколько человек она потеряет. Знаю, что в Ново-Архангельске его отца сменят, и что старик пойдёт в Россию и до России не дойдёт. Знаю и то, чего не знает никто на этом шлюпе: что сам он, Антипатр Александрович, двадцати двух лет, здоровый, с потницей на плечах, не проживёт и пяти лет после возвращения.

И ничего из этого я сказать не мог.

— Дойдём мы или нет, зависит от ветра, от Горна и от людей, которых вы не знаете. И от вас не зависит ничего. Вот что от вас зависит. Первое: воду пить только с судна. Второе: на берегу не наедаться фруктами, сколько бы их ни давали. Третье: ежели вам сделается нехорошо, идите ко мне в тот же час, а не через сутки.

— Это я и без вас знаю, — сказал он. — Это всякий знает.

— Знает всякий. А делает никто. Я потому и говорю это вслух, что вы сейчас кивнёте и через месяц просидите двое суток с резью в животе, не сказавши мне ни слова, чтоб не беспокоить лекаря по пустякам.

— Верно, — сказал он.

— Верно. Люди в плаваниях гибнут не от бурь. Они гибнут от воды, от гнилой пищи и от того, что двое суток терпели.

Он кивнул. И не ушёл опять. Стоял у притолоки и вертел в пальцах пуговицу.

— Андрей Ильич.

— Ну?

— Я на этот город с палубы глядел всё утро, — сказал он, глядя в сторону. — С шести часов.

— И что?

— Он последний.

Я не сразу понял.

— Дальше Горн, потом Кальяо, потом Ситха, — сказал Баранов ровно, как читают по счислению. — Кальяо не город, Кальяо порт. Ситха — крепость на скале, и там четыреста человек, и я там буду жить. Обратно меня никто не повезёт, мне обратно незачем. Стало быть, Рио последний.

Он сказал это без жалобы, как штурман говорит, что впереди по курсу мель.

— Оттого и глядел с шести часов.

Я не нашёл, что ответить.

Тихонова я нашёл на баке после четырёх. Он сидел на бухте и работал. Брал лист, глядел на берег, проводил несколько линий, откладывал и брал следующий, и на всё уходило минут десять.

Такого я у него не видел ни разу.

— Михаил Тихонович.

Он поднял голову, и лицо у него было живое.

— А, Андрей Ильич! Вы поглядите, я, право, тут…

Он замялся и сунул мне лист. На листе был берег и была гора, и сделано было в несколько линий, и гора выходила тяжёлой.

— Хорошо.

— Правда?

— Верное слово.

— Я, право, знаете… тут свет такой, — он показал рукой. — Он идёт сбоку и снизу, от воды. И оттого тень не падает, а лежит.

— Как это лежит?

— А вот так. — Тихонов ткнул в свой лист. — У нас тень чёрная и она под предметом. А тут она цветная, и в ней всё видно.

— И что с того?

— Дык мне бы ещё полчаса, — сказал он виновато. — Покуда солнце не сдвинулось. Оно через полчаса станет выше, и всё пропадёт.

Он говорил о работе. За два месяца я не слышал от него ни одной фразы, которая не была бы извинением. Он извинялся за то, что задержал, за то, что заговорил, за то, что его надо смотреть. А нынче он объяснял мне, как лежит тень, и объяснял горячо, и торопился, потому что солнце сдвинется.

— Сколько вы нынче сделали?

— Я, право, не считал.

Я взял папку и стал считать. Папку эту мы с ним завели в шторм. Опись листов, с номером и с числом, и завёл я её потому, что боялся, что он начнёт терять счёт.

— Михаил Тихонович, этот у вас тридцать девятый.

— И что?

— А то, что первый был четырнадцатого, — я показал в опись. — Десять дней.

Он стал считать сам, шевеля губами.

— Дык это почти по четыре в день.

И выпрямился.

— Я, право, не думал, что столько.

— А я считал, — сказал я. — Оттого и говорю.

Вечером я записал про него в первую тетрадь. «Тихонов М. Т. За 24 ноября. Работал с борта четыре часа кряду. Провалов нет. Головной боли не жаловался. Речь живая, о деле, и обычных извинений не было. Полагаю, что перемена обстановки и работа действуют благотворно. Ежели так пойдёт и дальше, к выходу из Рио полагаю улучшение».

Вода с берега пришла в шестом часу. Её привезли на баркасах, и её было много, и первое, что сделали, было не питьё. Устроили стирку.

Такого шума на «Камчатке» я не слышал ни разу. Стирали на палубе, в чанах, все разом. Люди кидали в воду всё, что на них было, и через пять минут вода стала бурой. И орали от удовольствия.

Месяц с лишним они ходили в том, что просолилось насквозь. Ткань стояла коробом, тёрла под мышками и в паху и не просыхала, потому что соль тянет влагу. И привыкнуть к этому нельзя, потому что оно трёт всякую минуту. А тут им дали пресной.

Кто-то вылил на себя ведро и заорал так, что на юте обернулись. Кому-то подставили подножку, и он сел в чан, и это сочли лучшей шуткой месяца. Евдокимов ходил и рявкал вполсилы, и его не слушали.

А я стоял и глядел, и ко мне подошёл Прошка с охапкой.

— Вашбродь, вы полосы-то собираете?

— Тащи сюда. Тащи.

Их собрали все, и вышло их два мешка, и все они были задубевшие и в бурых пятнах. Я велел сжечь.

Стирать их было нельзя, потому что они лежали на язвах. И сколько их ни стирай пресной водой, когда мыла нет, они останутся тем, чем были. А полотна у меня ещё есть. Так что их отнесли к камбузу и сожгли.

Четверых с настоящими язвами я осмотрел вечером. У троих подсохло. У четвёртого, под мышкой, оставалось мокнущее пятно с гривенник.

— Через три дня будет чисто, — сказал я.

— Правда, вашбродь?

— Так полагаю.

А после я сел и записал. «24 ноября, вечер. Пресная вода с берега. Стирка. Полосы сожжены. Из четверых с язвами у троих подсохло за сутки. Пресная вода сделала за сутки то, чего я не сделал за месяц. Из чего следует, что лечил я обстоятельства, а не болезнь. Болезни тут не было вовсе. Была соль в ткани и не было воды, чтоб её выполоскать. Вылечила география».

Всё, что я делал с этими язвами месяц, было латанием. Полосы, подкладки, обмывание морской водой, счёт по артелям. А вылечило их то, что мы дошли до берега, где есть река.

Литке нашёл меня у борта в восьмом часу. Он был возбуждён до того, что я сперва подумал, не выпил ли.

— Андрей Ильич! Вы знаете, где мы?

— В Рио.

— Нет! — он даже подпрыгнул. — Вы не понимаете. Мы знаем где.

— Фёдор Петрович, вы с утра на берегу?

— Я? Нет. Я завтра. Я нынче считал. Вы поглядите. Двадцать два градуса пятьдесят четыре минуты южной. И долгота сорок три десять западной.

— И что?

— А то, что я её знал с точностью до сорока миль! — Литке замахал бумажкой. — Сорок миль, Андрей Ильич! Я вам говорил в шторм, что вру, и я не врал, что вру.

— Фёдор Петрович, помедленнее.

Он перевёл дух и стал объяснять.

— В шторм я вёл счисление вслепую. Лаг, компас, догадка. И я тогда поставил точку и сказал вам, что мы можем быть в сорока милях от неё.

— Помню.

— А нынче я взял наблюдение по-человечески, не с качки, и там обсерватория.

— Какая обсерватория?

— Здешняя! — он всплеснул руками. — Она на острове, у них там и маятник есть, и я завтра туда иду с Матюшкиным.

— И что она даёт?

— Точку. Точную, и я сличу с ней свои хронометры и узнаю, насколько они врут за пятьдесят восемь дней. Понимаете? Я их сличал друг с другом, а это ничего не даёт: один врёт, другой врёт, а на сколько, не узнаешь. И мы потеряли одиннадцать дней.

— Где потеряли?

— В штиле, — Литке махнул рукой. — Мы должны были прийти тринадцатого, а пришли двадцать четвёртого. Одиннадцать суток.

— И что с того?

— А то, что стоим десять дней и выходим четвёртого декабря.

— Четвёртого?

— Он самый, — сказал Литке. — Василий Михайлович нынче объявил Никандру Ивановичу. Дальше Горн. Андрей Ильич.

— Да?

— Вы там бывали?

— Где?

— У Горна.

Я покачал головой.

— И я не бывал, — сказал Литке. — И вот что я вам скажу. Я про него читал всё, что нашёл.

— И что пишут?

— Что там ветер с запада круглый год и что идти против него надо месяц. И что там люди мрут от холода после тропиков.

— Отчего от холода?

— Оттого, что у нас тут двадцать пять градусов по Реомюру, а там будет ноль. И мы пойдём из лета в зиму за три недели.

Он ушёл, а я остался стоять. Из лета в зиму за три недели. Сто двадцать девять человек, у которых вся одежда тропическая, потому что тёплое лежит в сундуках с августа и с августа не проветривалось. И у меня десять дней.

Это была задача, и задача решаемая. Проверить тёплое. Просушить. Пересчитать, у кого чего нет. Купить недостающее тут, покуда мы стоим.

Я записал это первым пунктом на завтра и пошёл искать Филатова.

Нашёл я его в одиннадцатом часу. Он был у себя, у него горела свеча, и он писал.

— Никандр Иванович, дозвольте на минуту. По тёплому платью.

— Завтра, — сказал он.

Он сидел за столом. Спина не держала. Он сидел, опираясь предплечьями о стол, и опирался всем весом, и от этого плечи поднялись к ушам. Лицо серое. Под глазами лежало тёмное, и лежало под кожей, а не тенью от свечи. Веки красные.

И он писал. Я поглядел на бумаги. Их было много. Опись погрузки, требование на провизию, счёт воды, ремонтная ведомость, и всё это лежало стопками, и стопок было четыре.

— Никандр Иванович, сколько вы нынче спали?

— Вершинин, завтра.

— Я не про дело спрашиваю.

Он поднял голову.

— Ступайте.

Я вышел. И понял, что у меня появилось средство.

В море над Филатовым были старший офицер Муравьёв и капитан, и он всё знал. Головнин про это знал. Он и сам стоял на палубе по семнадцать часов, и идти к нему с тем, что офицер мало спит, было бессмысленно. А в порту корабль стоит, и капитан сходит на берег, и ночует у себя, и спит.

И ежели я пойду к Головнину или Муравьёву и скажу, что офицер спит по три часа за двое суток, он меня выслушает. И прекратит это одним словом, за десять секунд.

Это донос. Филатов не болен. Он не просил меня молчать, он ни в чём мне не открывался, и никакого уговора между нами нет. Он работает, как работает. И ежели я скажу, сколько он спит, я не доложу про болезнь. Я расскажу начальству о человеке то, чего тот не говорил.

Второе. Он мне этого не простит. Этот человек прощает многое. Он простил мне Литке и бумаги через голову. А вот этого не простит. И дело не в обиде. Дело в том, что он перестанет со мной говорить, а без него я не сделаю ничего.

Вода на стирку через него. Полотно через него. Расписание работ в полдень через него. Тёплое платье к Горну, с которым я нынче шёл, тоже через него. Всё, что я провёл за четыре месяца по части быта, прошло через этого человека, и половину он провёл способами, которых я не принимаю, и провёл за один вечер.

И третье. Я не уверен, что капитан или старший офицер спят больше. И ежели я приду к ним с тем, что офицер спит по три часа, меня выслушают. И кивнут. И скажут, что в порту иначе нельзя.

И будут правы, потому что у них десять дней и три года впереди, и потому что порядок на этом корабле держится на том, что несколько человек спят мало.

Я вернулся к себе и сел за вторую тетрадь. '24 ноября, ночь. Средство появилось. В море я не мог сделать ничего. В порту могу. Довольно пойти к В. М. или М., и они прекратят это одним словом. Применить не могу.

Три причины. Первая. Это донос, потому что человек мне не открывался и молчать не просил. Вторая. Он мне не простит, а без него я не проведу ни одного дела по части быта, и это не догадка, а счёт за четыре месяца. Третья. Я не знаю, спит ли сам В. М. больше.

В моё время это называлось бы иначе и решалось бы приказом сверху. Врач писал бы рапорт, и человека отстранили бы от работы на трое суток, и никто не спросил бы его согласия. А здесь приказа сверху нет, потому что сверху то же самое. Стало быть, средство у меня есть, а рычага нет. И надобно думать, чем это заменить'.

Утром двадцать пятого сходили первые две артели. Четверть часа перед сходом я выпросил у Филатова ещё днём, до погрузки, и он дал не возразив. Так что я стоял у трапа и говорил.

Их было человек тридцать, и все были в чистом, все были веселы, и всякий из них не видел земли пятьдесят девять дней.

— Слушайте меня. Я буду коротко, и я вас не задержу. Воду на берегу не пить никакую. Ни из колодца, ни из ручья, ни ту, что нальют в трактире.

— Дык, а ежели пить хочется?

— Берёте с собой, — я показал на бочонок, который велел приготовить с вечера. — Вот отсюда наливаете во фляги. Кто без фляги, тому Прохор даст.

— Дык, а ежели кончится?

— Тогда терпите три часа.

Начал я с этого оттого, что от воды тут мрут. Город стоит в тропиках, в нём тысяч сто человек, и в здешней воде есть то, чего не видно. И всякий приезжий, напившийся её, получает своё через сутки.

— Дальше. Фрукты.

— Дык вы же сами велели фрукты!

— Велел, — сказал я. — И вам их дадут, их тут вдоволь. Не больше двух штук за раз.

— Двух⁈

— Двух. И не на пустой желудок.

Тут загудели всерьёз.

— Вашбродь, дык мы четыре месяца солонину жрём!

— Знаю, что четыре. Слушайте, отчего так. Живот у вас четыре месяца работал на одном и том же: солонина, сухарь, каша. И он к этому приладился.

— Ну?

— А ежели вы в него нынче вбросите пуд свежего, он не справится. И через два часа вас скрутит, и вы будете лежать, а не гулять.

— Дык прямо скрутит?

— Ещё как. И это не страшно, а неприятно, и вы потеряете свой берег.

Тут они задумались, и этот довод подействовал лучше всех, потому что бил по тому, что им дорого.

— Ешьте по две штуки после еды. А завтра ещё по две. Солнце. В полдень тут стоит прямо над головой. Шляпы не снимать. В тени сидеть всякий час.

— Дык мы привычные.

— Вы привычные к палубе, где ветер. А в городе улицы узкие и ветра нет.

Я видел, что меня не слышат. И видел это в ту самую минуту, когда говорил. Не потому, что спорили. Спорили они весело и по-доброму, и в конце покивали.

А потому, что глаза у них были не тут. Они глядели на берег. Пятьдесят девять дней, первая земля, три часа своего времени и деньги в кармане, потому что жалованье выдали накануне.

Скородумов подошёл ко мне сбоку.

— Андрей Ильич, вы это зря.

— Отчего зря?

— Дык они всё одно нажрутся.

Он сказал это без злорадства, а как говорят про погоду.

— А вот на «Диане» у нас, — прибавил он, — в Бразилии тоже так было. Доктор говорил, говорил, а после трое суток всех выхаживал.

— И что?

— Дык ничего. Отлежались.

— А мне неохота их выхаживать.

— Дык кому охота, — согласился фельдшер.

Прошка стоял рядом и кивал на всякое моё слово.

— Прохор.

— А?

— Ты фляжку взял?

— Дык взял!

— И сколько фруктов съешь?

— Две штуки, вашбродь! — выпалил он.

Сказал он это так бойко, что я понял. Он не съест две. Он съест столько, сколько дадут, и съест с восторгом, и вечером придёт ко мне зелёный.

Евдокимов подошёл последним.

— Герасим Иванович, проследите за флягами.

— Прослежу.

— И за фруктами.

Он помолчал полсекунды.

— Присмотрю.

Они не глупы. Никто не думает, что я выдумываю. Они знают, что от воды бывает понос и что от фруктов пучит, и половина это на себе проходила. Только знание это лежит у них в одном месте, а желание в другом. И желание сильнее, потому что берег вот он, а понос будет завтра. Так устроен человек в обоих моих веках, и я на это насмотрелся столько, что мог бы не начинать.

Я стоял у трапа и глядел, как они спускаются в баркас. Тридцать человек, чистых, весёлых и в шляпах. И я знал, что к вечеру у меня будет человек двадцать.

Но я всё равно сказал всё, что должен был сказать. Ежели я не скажу, то завтра, когда меня спросят, я не смогу ответить, что говорил.

Последним к трапу подошёл Лобанов. Он шёл с третьей артелью и остановился рядом со мной.

— Андрей Ильич.

— Пётр Севастьянович.

— Дельно вы сказали.

— Вы полагаете?

— Твёрдо, — он поглядел на берег. — Особенно про воду. Я в Бразилии в девятом году был. У нас тогда семеро слегло, и двое померли. От воды.

— И что вы им говорили?

— Я тогда никто был, — сказал Лобанов спокойно. — Меня не спрашивали. А вас спросят.

И пошёл вниз, в баркас.

Я поглядел ему вслед и не понял, зачем он это сказал. Он мне не враг уже месяц и не друг. После Портсмута мы перемолвились десятком фраз, и всякий раз по делу. А нынче он единственный из тридцати слушал всерьёз и единственный подтвердил это вслух.

Баркас отвалил в девять. Я с первой партией на берег не ехал, а потому вернулся в лазарет.

И через четверть часа ко мне пришёл Скородумов.

— Андрей Ильич, — тихо сказал он. — А вы замечали, что с нашим штаб-лекарем что-то не то?

— Что именно, Владимир Гаврилович?

Я спросил, потому что времени думать у меня не было. Он стоял в дверях, он уже пришёл. Разговор этот уже начался, и единственное, что я мог сделать, — не дать ему увидеть моё лицо в первую секунду.

Он сел на сундук.

— Я, Андрей Ильич, третий раз иду в дальнее плавание.

— Знаю.

— И я такое видел.

— Какое такое?

Он помолчал.

— А вы сами поглядите: он стоит.

— Как стоит?

— А так. Останавливается посреди лазарета и стоит. Я его третьего дня у грот-люка застал: он там стоял столько, что я мимо прошёл и обратно вернулся, а он всё стоял. И губами шевелит.

— Дальше.

— Лицом делается белый. Не серый, а белый, как бумага, и в одну минуту. И за переборку берётся рукой. Я сперва думал, качка.

— А после?

— А теперь мы в порту, и качки нету, а он давеча на трапе постоял и взялся за поручень. И третье: он к себе уходит среди дня. Затворится и сидит. И не велел его тревожить.

— Это всё?

— Не всё, — сказал Скородумов. — Спирт.

Тут я перестал перекладывать.

— Что — спирт?

— Дык не сходится, Андрей Ильич. Книгу ведёте вы — я в неё не лезу. Только я в августе брал спирт для окуривания — штоф был полон по плечики. А нынче он полон на треть. И я по себе знаю… В общем, лучше сейчас вам скажу.

Человек сложил всё правильно. Останавливается и шевелит губами. Белеет в одну минуту и хватается за переборку. Уходит к себе и затворяется. Спирт убывает. Всякий фельдшер на свете, а особенно фельдшер, видевший такое однажды на «Диане» и сам грешивший тем же, сложит из этих четырёх вещей одно слово — и сложит за неделю. И слово выйдет неверное.

А правильное слово я знал. Он шевелит губами оттого, что считает. Он считает трижды в день — утром, в полдень и ввечеру, — считает второй год, а записывать не может, потому что записанное найдут. Белеет он оттого, что в такую минуту до головы доходит меньше крови, а за переборку берётся, чтобы не упасть. К себе он уходит, когда сердце заходится, и сидит там, покуда не отпустит; когда через полчаса отпускает, выходит и работает дальше.

Про спирт я не знал.

— Владимир Гаврилович, вы это кому говорили?

— Никому.

— Верное слово?

— Верное, — сказал он и не обиделся. — Я, Андрей Ильич, знаю, чем эти разговоры кончаются.

— Чем?

— Тем, что после ни один матрос к лекарю не пойдёт. Ни к тому, ни к другому.

Знает хорошо — и опять-таки по себе. Сам держится и не пьёт, но картина для него знакомая.

Я сел напротив. Дальше надо было выбирать.

Первое: подтвердить. Тогда я получу союзника и потеряю всё: через месяц штаб-лекаря спишут на берег, а я останусь один на два года и на Горн — подлекарем без степени, которому никто ничего не подпишет.

Второе: сказать правду. Про сердце, про счёт, про второй год. Тогда Скородумов поймёт всё в одну минуту и перестанет думать дурное. И тогда я нарушу слово, данное человеку, который прикрыл меня в истории с известью, дал мне ход и спросил тогда: «Могу ли я положиться на вас в том, что до службы не касается никого, кроме меня?» А я сказал: «Можете.»

Третье: солгать. Сказать, что он ошибся, мне ничего не известно, а штаб-лекарь здоров. Лгать фельдшеру, который видит то же, что я, и видит каждый день. Он поверит мне вслух и не поверит про себя, а разговор этот повторится через две недели — только уже не со мной.

И я выбрал четвёртое.

— Владимир Гаврилович, поглядите на меня. Я вам не скажу, что с ним. И не оттого, что не знаю. Я это знаю с Портсмута, и я знаю это от него самого, и он взял с меня слово. И слово я держу.

Он сидел, не двигаясь.

— Стало быть, есть что, — сказал он тихо.

— Есть. И то, что вы думаете, — не то. Вот это я вам говорю прямо и на этом стою. Оттого, что знаю. Вы сложили верно из того, что видели. У вас расчёт правильный, а слагаемых не хватает. И дать я их вам не могу. Слушайте меня. Не говорите никому. Не потому, что это тайна, а потому, что это неправда. Ежели по кораблю пойдёт слух, что штаб-лекарь пьёт, то в первую голову перестанут ходить не к нему.

— А к кому?

— К нам с вами. Оттого что лазарет один. Ничего не проверяйте. Он первым делом может подумать о вас то же самое. И ведите себя с ним как обычно.

— Я понял, Андрей Ильич, — сказал фельдшер и поднялся. — Вы не думайте, я не со зла пришёл. Я с ним четыре месяца. Он мне ни разу грубого слова не сказал. Я боялся, что мы с вами останемся вдвоём. К Горну.

Вот зачем он пришёл. Не доносить. Он носил это в себе один с Портсмута и просчитал наперёд ровно то же, что просчитывал я. На Горне сляжет половина, лазарет останется на подлекаре без степени и фельдшере, а спросят потом с них.

— Ежели останется, справимся.

— Справимся, — сказал он без всякой уверенности и ушёл.

Про спирт я проверил в тот же час. Книгу расхода я вёл сам, с августа, всякую неделю, и всякий раз выписывал остаток. И после истории со Скородумовым следил тщательно.

Убыло больше, чем объясняется окуриванием и притираниями. А доказать это нельзя, потому что я сам в шторм брал дважды и в спешке записал одной строкой. Моя же небрежность и закрывала счёт.

Может быть, человек, у которого второй год заходится сердце и который сидит с этим один взаперти, иногда наливает себе на два пальца спирта, чтоб отпустило. Это не пьянство, но и не лечение. И это ровно то, что сделал бы всякий на его месте в тысяча восемьсот семнадцатом году, потому что больше тут делать нечего.

Надо будет об этом с ним поговорить.

Я записал в тетрадь: «25 ноября, вечер. В. Г. принёс четыре наблюдения о Н. Остановки с шевелением губ. Побледнение в одну минуту и опора на руку. Уход к себе среди дня. Убыль спирта. Первые три суть то, что я знаю с Портсмута, и они не требуют объяснения. Четвёртого я объяснить не могу, а доказать не могу потому, что сам записал расход небрежно в шторм. И вот главное, что из этого следует: не В. Г. тут опасен. Опасно то, что Н. держит это в себе второй год и считает перебои трижды в день, ничего не записывая. Он сам сказал: 'Записанное найдут». Стало быть, у Горна, когда сляжет половина и он останется на ногах трое суток кряду, никто не будет знать, сколько у него было перебоев накануне. Кроме него. А он в такую минуту будет считать и молчать.

Из этого следует одно: надобно, чтобы счёт вёл не он и чтобы это была не бумага'.

И закрыл тетрадь.

Утром следующего дня у трапа я встретил Тихонова.

— Андрей Ильич, а вы со мной не пойдёте?

Художник стоял с папкой под мышкой и в чистой рубахе, и вид у него был такой, будто он собрался на именины.

— Пойду, — сказал я.

Спускались мы в баркас в одиннадцатом часу. Жара на берегу оказалась другой. На корабле я полагал, что привык к жаре. В море на открытом месте жарко, но от воды идёт хоть какое-то движение, к полудню палубу поливают, и всегда есть тень от паруса.

А тут воздух стоял. Улицы были узкие, дома стояли близко, и между ними ничто не двигалось. И воздух этот был влажный. Он лежал на плечах и не двигался, и через четверть часа я весь взмок, и мундир у меня прилип к спине, и я пожалел, что надел его.

Я сразу почувствовал запах. Он был сложный, и в нём различалось несколько запахов.

Гниение: брошенные и раздавленные фрукты. Их тут кидают прямо на мостовую; они лежат и преют, и от них поднимается сладкий запах.

Рыба: её сушили и вялили, и запах стоял на целых улицах.

Люди: тридцать тысяч человек в тропиках, мостовая, по которой текут помои, и нужники, выходящие прямо на улицу.

И кофе. Его жарили где-то близко; этот запах перебивал прочие, и был он таким, какого я не чуял с прошлой жизни.

Я остановился и постоял. Кофе я в той жизни пил тридцать лет и пил по три чашки в день. А в этой жизни не чуял его ни разу: на корабле кофе нет, и я о нём не вспоминал.

А тут он ударил в нос; я постоял с минуту и пошёл дальше.

Рынок начался сам собой. Где он начинался, я не понял. Улица делалась всё теснее, по обе стороны сидели люди, перед ними лежал разложенный товар — и в какой-то момент оказалось, что мы уже идём по рынку.

Я увидел фрукты. Их было столько, что я растерялся. Бананы, которых я не видел четыре месяца. Апельсины, лежащие горами. Лимоны. Ананасы по цене, в которую я не поверил. И десяток видов фруктов, которых я вовсе не знал. И всё это стоило грошей.

Я стоял посреди этого и думал про цингу. У меня в трюме стоят плошки с проросшим горохом; я месяц воевал за них с Любушиным, чтобы он выдавал мне кружку воды в день. А тут лежит целая улица того, что помогает вернее гороха.

Сто двадцать девять человек. Ежели каждому по десять апельсинов на дорогу, это тысяча триста штук. А стоят они тут столько, что тысяча триста обойдётся дешевле бочки солонины.

И тут же поймал себя на второй мысли. Они не долежат. Апельсин в тропическом трюме сгниёт за десять дней, а до Горна нам идти месяц. Стало быть, тащить их с собой бесполезно.

А полезно другое. Полезно, чтобы люди ели их тут, покуда стоим.

Тихонов тем временем остановился посреди улицы, и лицо у него сделалось такое, какого я у него не видел.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Вы поглядите.

Я поглядел и не увидел ничего особенного. Улица, торговки, разложенные фрукты, дети под ногами.

— Что именно?

— Цвет, — сказал Тихонов. — Вы поглядите, какая тут тень. Она не серая. Она вот тут синяя, а тут от фруктов на стене зелёная отсвечивает.

— Ну?

— Этого не бывает!

— Как не бывает?

— В Петербурге не бывает, — сказал он. — У нас свет сверху и сквозь тучу, и тень у всего серая. А тут солнце прямо, и оттого всякая вещь отбрасывает свой цвет на соседнюю. Я, право, не знаю, как это положить.

И он стал работать прямо посреди улицы. Люди шли мимо и оглядывались; одна торговка что-то ему сказала и засмеялась, а он поклонился ей, не отрываясь от листа.

Он проработал так некоторое время, и мы пошли вверх по улице. Она сделалась шире, и лавки по сторонам пошли другие. Я поглядел в первую и сперва подумал, что это больница.

Помещение было без окон, глубиной шагов в десять, и вдоль стен, на голом полу, сидели люди. Там сидели раздетые до пояса мужчины, женщины и дети, было их с полсотни человек; все они были так худы, что у каждого были видны рёбра.

Лавка была открыта на улицу, как бакалейная. Хозяин стоял в дверях и зазывал прохожих. Мимо шли люди с корзинами, и никто не оборачивался. И таких лавок на улице было десятка два. Никакого помоста тут не было и никакого торга. Их не выставляли. Их разложили, как всё прочее на этой улице.

Я насчитал в первой лавке сорок шесть. У четверых на голенях шли рубцы. Эти рубцы были не от ударов. Рубцы от ударов идут поперёк и ложатся неровно, а эти шли кольцом вокруг ноги — ровной полосой шириной в палец. Так оставляет железо.

Кандалы носят на щиколотках, и кожа под железом сходит. У троих там было мокнущее воспаление, жёлтое по краю, и следы были свежими — им было недель шесть. А у четвёртого, сидевшего у самой двери, тот же кольцевой след был белый и плотный. Белый плотный рубец формируется годами. Стало быть, он тут не в первый раз. Стало быть, его продают вторично.

У одного из них на плече было пятно. Это было клеймо. Его ставят раскалённым железом — там, где видно. Сперва я подумал, что это хозяйский знак. А после разглядел рядом второй, поменьше, и понял, что это такое. Это была отметка о том, что за ввоз человека уплачена пошлина в казну.

Я такое видел однажды в прошлой жизни — на фотографии в учебнике по истории медицины; фотография была сделана через шестьдесят лет после нынешнего дня.

А теперь я смотрел на него с двадцати шагов. И ничего не мог сделать.

Я тут никто. Я подданный чужой державы, и у меня нет ни прав, ни власти, ни даже языка. Я не могу сказать тут ни единой фразы, потому что не знаю португальского языка. Вчера мне запретили вмешиваться. Капитан сказал вслух, при ста двадцати девяти людях, что в чужие порядки мы не вмешиваемся. И ежели я нынче вмешаюсь, то подведу не только себя, но и весь корабль.

Я не могу помочь. Даже ежели бы я мог заплатить, я купил бы одного. И этот один стал бы моим, потому что купленный человек тут принадлежит тому, кто его купил, а я оказался бы тем самым человеком по другую сторону.

Их сорок шесть в одной лавке. А в бухте стоит судно, которое привезло их сюда, и на нём их было триста. И таких судов сюда приходят за год десятки. То, что я вижу, есть капля.

Тихонов повернулся ко мне.

— Андрей Ильич, пойдёмте.

— Идём.

Мы прошли, я думаю, шагов сто, и он заговорил.

— Я не стану это рисовать.

— Отчего?

Он ответил не сразу.

— Оттого, что ежели я это положу на бумагу, я это оправдаю.

Тут я остановился.

— Как оправдаете?

— А так. — Он поглядел на меня. — Всякая картина делает вещь красивой. Она её устраивает, приводит в порядок и даёт ей вид. А этого нельзя приводить в порядок.

Человек с провалами в памяти, который третьего дня не узнал меня в лицо, стоит посреди чужого города и рассуждает о том, что искусство оправдывает изображённое. И рассуждает верно.

— Михаил Тихонович. Вы это сейчас придумали?

— Нет. Я про это давно думал. Я в двенадцатом году видел, как везли пленных французов. Зимой. Они шли и падали.

— И вы не рисовали?

— Не рисовал. И после жалел.

— Отчего жалели?

— Оттого, что теперь про это никто не знает, — сказал он. — А ежели бы я нарисовал, знали бы. И оттого я нынче не знаю, как будет правильно.

Тут я не нашёлся что ответить. Потому что он поставил вопрос, на который нет ответа и в моём веке.

Изображать беду — значит делать из неё зрелище. Не изображать — значит дать ей исчезнуть.

Обратно мы шли молча. Он думал о том, надо ли рисовать. А я думал про то, что в Русской Америке тоже есть люди, которые принадлежат другим. И что там я буду не гость.

Баркас пришёл за нами в четвёртом часу. Мы сели, гребцы отвалили, и я поглядел на берег. Гора стояла на прежнем месте, белый город лежал у её подножия — и всё это было так красиво, что хотелось глядеть.

На борт мы поднялись в пятом часу. Первого больного я увидел у трапа. Он сидел прямо на палубе, привалившись к фальшборту, и держался за живот обеими руками.

— Который?

— Дык Митрий, вашбродь, — сказал подскочивший ко мне Прошка. — И там ещё.

— Где ещё?

— Да везде.

Их оказалось девятнадцать. За первые полчаса я насчитал девятнадцать человек, а после перестал считать, потому что подходили ещё. Девятнадцать из тридцати, сходивших на берег.

Картина у всех была одна. Резь в животе, начавшаяся через два или три часа после еды. Вздутие. Понос водянистый и обильный, без крови и слизи. Ни у кого нет жара.

Ежели у человека понос с жаром — это одно. Значит, в него попало что-то живое и завелось в нём; это может кончиться чем угодно, а в этом городе часто кончается смертью.

А ежели понос обильный, но жара нет вовсе — это другое. Это значит, что живот не справился с непривычной пищей.

Я обошёл всех девятнадцать и каждому пощупал лоб. Холодные. Ни у одного не было жара, и ни у одного я не нашёл ни крови, ни слизи, и это меня успокоило настолько, что я сел и выдохнул.

— Владимир Гаврилович, питьё.

— Сколько?

— Всё, что есть. И варите ещё.

Питьё это я завёл в августе, и с тех пор оно зовётся лекарской водой. Вода, соль и патока — вот и всё.

Но воды на это не хватало.

Я пошёл к Любушину.

— Арсений Кузьмич, мне вода нужна. Пресная.

— Сколько?

— Одну бочку.

Он поглядел на меня.

— Андрей Ильич, у меня их налито сто восемьдесят. И все они заготовлены под Горн.

— Знаю.

— Не знаете. Всякая бочка, которую вы у меня нынче возьмёте, — это баркас к берегу, день и деньги. И берём мы её не задаром.

— Знаю, Арсений Кузьмич.

Он помолчал.

— А ежели я не дам? — спросил он по делу.

Ему надо было понять, насколько это серьёзно.

— Ежели не дадите, они будут пить забортную, — сказал я. — Потому что человек с поносом пить хочет так, что выпьет любую. И вот тогда у меня будет не девятнадцать, а сорок, и будет с жаром.

— А с вашей водой?

— А с моей встанут к четвергу.

— Патоки сколько?

— Фунтов пять.

— Патоку берите хоть пуд, она тут дешевле соли, — сказал он. — Бочку дам одну. И станете под Горном пить вполовину — не ко мне приходите.

К восьми часам лазарет был полон. Лазарет у меня на четыре койки, и девятнадцать человек туда никак не помещаются. Так что я велел класть на палубе, под тентом.

И тут пригодилось то, что сказал мне капитан в шторм. Филатов был на берегу с приёмкой, и до ночи его не ждали. Я пошёл к Муравьёву как к старшему из оставшихся на борту офицеров.

— Сколько человек?

— Пятеро, самых тяжёлых.

— Берите. Я после сам Никандру Ивановичу доложу.

Поил я их до полуночи. Работа скучная — и самая важная за весь день. Я ходил от одного к другому с кружкой и следил, чтобы пили. И каждому объяснял одно и то же:

— Пей помалу. Глотками.

— Дык не лезет.

— Оттого и говорю, что помалу. Залпом ты её отдашь обратно.

— Дык меня мутит.

— А ты пей. По глотку, и через минуту ещё.

К полуночи они выпили всё. Скородумов ещё дважды готовил лекарскую воду, а Прошка носил её больным, и к концу у него уже подгибались ноги. А я обошёл всех и пересчитал: девятнадцать.

Все пьют, и у всех вода удерживается. Маленькая победа.

Прошка пришёл ко мне в первом часу. Пришёл он зелёный, держался за живот, и вид у него был виноватый до крайности.

— Вашбродь.

— Ну?

— Дык я это…

— Сколько?

Он молчал.

— Прохор, сколько?

— Дык семь, — сказал он еле слышно.

— Семь апельсинов?

— Семь.

— А ещё?

Он совсем сник.

— И бананов четыре. И ещё это, жёлтое, — не знаю, как звать.

Я сел и поглядел на него. Отругать его мне хотелось. А после я подумал: утром он стоял передо мной и бойко кричал: «Две штуки, вашбродь!» — а я уже тогда знал, что он съест сколько дадут. И отругать его было не за что.

— Ложись.

— Дык я виноват!

— Знаю. Ложись.

Он лёг и застонал.

— Прохор.

— А?

— Ты помнишь, что я утром говорил?

— Дык помню, — сказал он жалобно. — По две штуки.

— И что же?

— Дык оно ж сладкое, вашбродь! — Он приподнялся на локте. — Я такого отродясь не ел. Оно как мёд, только не мёд.

Он не забыл и не хотел ослушаться. Он просто не смог.

Я дал ему кружку и велел пить по глотку. И сел рядом.

— Вашбродь, а вы не серчаете?

— Не серчаю. Пей.

После я записал в тетрадь: «Инструкция моя была негодной. Стоя на трапе, я велел им есть помалу, а после отпустил их с деньгами к торговкам. Человек, четыре месяца евший солонину, при виде апельсина за грош не помнит никаких инструкций — и это не его порок, а моя ошибка в расчёте. Запрещать бесполезно, надобно выдавать. Завтра беру Скородумова, сам покупаю фрукты и раздаю их по счёту у трапа, а на берег пускаю без денег».

Спал я три часа. Утром все девятнадцать пили, и у всех вода удерживалась; двое ещё лежали, но лоб у обоих был холодный. Прошка с утра ходил бледный и виноватый и таскал вдвое больше вёдер, чем обычно.

Шлюпка подошла рано утром, когда жара ещё не началась.

Вахтенный крикнул первым. Я поглядел за борт. Шлюпка была чужая, лёгкая, с навесом на корме. Гребцов в ней сидело четверо. И все четверо были рабами — это я понял по железным браслетам на щиколотках.

А под навесом сидела женщина.

Четыре месяца и одиннадцать дней — столько времени я не видел ни одной женщины.

Она была немолода. Это я разобрал, когда шлюпка подошла ближе, и это меня почему-то успокоило. Ей было лет сорок; одета она была в тёмное, голова покрыта. Сидела она прямо и неудобно — как люди, которым не до того, как они сидят.

Вахтенным офицером был Литке. Он перегнулся через борт и заговорил по-французски. Она ответила на том же языке — плохо, с трудом подбирая слова; я разобрал половину, не больше.

Потом Литке обернулся и поискал глазами по палубе. И нашёл меня.

— Андрей Ильич. Она за лекарем.

— Что с ним? — спросил я.

Литке перевёл. Женщина отвечала долго и сбивчиво; по лицу мичмана я видел, что понимает он её с пятого на десятое.

— Говорит, в доме человек горит четвёртый день. Рука у него. Их лекарь отворял кровь, а нынче он у другого больного и придёт к полудню. Она ждать не может.

— Отчего к нам?

Мичман переспросил. Она подняла голову и сказала одну фразу, и её я разобрал сам, потому что в ней было слово «русские» и число.

— В гавани говорят, что у русских от самого Кронштадта никто не умер, — перевёл Литке.

Я поглядел назад, под тент. Там были мои девятнадцать: семнадцать уже на ногах, двое ещё лежали, и у обоих я с рассвета дважды трогал лоб. Нынче я собирался пойти со Скородумовым на рынок, купить фрукты и раздать их у трапа по счёту.

Рынок подождёт.

— Андрей Ильич, вам там без языка делать нечего, — сказал Литке быстро, прежде чем я успел открыть рот. — Я Фёдора Ивановича Кутыгина попрошу постоять за меня.

Ему было двадцать лет. На берегу он был один раз — на острове с обсерваторией, а в городе не бывал вовсе. Это было написано у него на лице крупными буквами.

— Просите, — сказал я и пошёл к Новицкому.

Штаб-лекарь сидел у себя за столом, одетый, и перед ним лежала ведомость. Левая рука у него лежала на столе ладонью вниз. Цвет лица был утренний, серый.

— Ваше благородие, зовут на берег. К больному, в частный дом.

Он выслушал, не поднимая головы.

— Ступайте.

Я ждал вопроса, и вопроса не было. Не спросил ни о том, к кому зовут, ни о том, чем болен человек, ни о том, надолго ли я ухожу.

— Лазарет я возьму, — сказал Новицкий. — На весь день.

— Владимир Гаврилович управится, ваше благородие.

— Я сказал. Капитану сам доложу, а вы у вахтенного запишитесь.

Я стоял и знал, чего ему это будет стоить. Целый день в лазарете, где девятнадцать человек и духота стоит с утра. Целый день на ногах, потому что сидя он работать не умеет. И три раза за этот день он встанет посреди лазарета и будет стоять, шевеля губами, и Скородумов будет глядеть на него из-за шкафа.

А возразить я не мог. Возразить значило сказать ему вслух, что он не справится. То есть сделать с ним ровно то, чего он боится больше смерти и о чём сам сказал мне в ночь после шторма. Стать лекарем, которого щадят в собственном лазарете.

Губы у него не шевелились. Утренний счёт, стало быть, он уже отсчитал.

— Благодарю, ваше благородие.

Скородумов был в лазарете и перекладывал корпию.

— Владимир Гаврилович, я на берег до вечера. Двоих, что лежат, поите по глотку.

— Знаю.

— И ежели что, посылайте за мной. С любой шлюпкой.

— Пошлю, — сказал он и поглядел на меня дольше, чем следовало.

«Ежели что» было лишним. Мы оба это услышали. Третьего дня он принёс мне то, что увидел своими глазами, а получил лишь половину ответа. И сегодня я оставлял ему лазарет вместе со штаб-лекарем и говорил на два слова больше, чем обычно.

— Прохор, собирайся.

Прошка поднялся из-за шкафа, и лицо у него было цвета недозрелого лимона.

— Дык куда?

— На берег. Сумку неси.

Он взял сумку и пошёл за мной, стараясь, должно быть, не думать о вчерашних апельсинах.

По штормтрапу он спускался вторым и держался за него дольше, чем нужно. Стоял на нижней выбленке, уже над самой шлюпкой, и не отпускал, пока гребец не взял его за локоть. Сел на банку и взялся за неё обеими руками.

— Фёдор Иванович Кутыгин отпустил, только велел к вечерним склянкам быть, — сказал мне Литке.

Я кивнул.

Гребцов было четверо. С борта я принял следы на их щиколотках за железо, а вблизи увидел, что железа нет. Это были рубцы. У каждого на обеих ногах виднелись кольцевые следы — старые, гладкие, темнее прочей кожи. Оттого с высоты они и походили на браслеты.

У того, что грёб ближе ко мне, на левой щиколотке рубец был разбит. Там была свежая мокнущая язва величиной с пятак, с жёлтым краем, и натёрта заново недели две назад, не больше. Железо, стало быть, было. И, видно, его надевают снова.

От меня до язвы было три фута. В сумке у меня лежали корпия, мазь и бинт, то есть ровно то, чем это лечат. И я сидел в трёх футах, смотрел и молчал, потому что прав у меня тут не было никаких.

Женщина сидела под навесом прямо и неудобно. Я пробовал расспросить её, и из этого ничего не вышло. Мой французский был хуже её французского, её — хуже Литкиного; Литке переводил то, что успевал понять.

— Когда порезался?

— Говорит, пять дней назад. О ящик в конторе.

— Жар когда пошёл?

— На другой день. Нет, на третий. Она не помнит.

— Кто он вам?

Она ответила сразу.

— Не муж, — перевёл Литке. — И не сын.

Больше она не сказала ничего, и я не стал спрашивать.

Литке сидел рядом со мной и смотрел на приближающийся город так, что забывал переводить. Вода у пристани стала мутной, на вид тёплой. От берега навстречу нам пошёл запах — тот самый, что я разбирал третьего дня, только гуще: тут он стоял над водой и никуда не уходил.

У пристани гребец спрыгнул в воду по колено, чтобы подтянуть шлюпку к ступеням, и спрыгнул той самой ногой. Солёная вода легла на открытую язву. Он даже не поморщился.

Прошка вылез на ступени вслед за мной, держась за кольцо в стене. На пристани торговка разложила целую гору апельсинов. Прошка поглядел на них и отвернулся.

Дом стоял в нижнем городе, при торговой конторе, и был он в два этажа, с толстыми стенами. Внизу была контора: мешки, весы, запах кофейного зерна и сырой кожи. На конторке под окном лежали раскрытые счётные книги; закладки в них стояли на вчерашнем числе. Она прошла мимо них, не поглядев, и я понял, что писала в них она сама, и писала нынче утром, перед тем как ехать за мной.

Нас повели наверх, по узкой лестнице, и с каждой ступенью становилось жарче.

Внутри стоял полумрак. Жара в нём не двигалась. Все ставни были закрыты до единой.

Я сперва хотел велеть открыть и не велел. Тут полагают, что ночной, болотный воздух вреден; воздух с улицы и считают болотным, потому что город стоит на низине. Так учат здешние доктора, и учат не хуже, чем учили меня в моё время чему-нибудь другому, над чем после смеялись.

Больной лежал на кровати у стены. Я ничего не видел и велел дать огня. Служанка принесла свечу в медном шандале, зажгла и поставила на столик у изголовья. Там она и осталась, и свет до руки больного не доходил.

Первым делом я взял его руку, правую, ту, что лежала поверх простыни. Правое предплечье было вдвое толще левого. Кожа была натянута и блестела. Я приложил ладонь, и под ладонью было горячо, горячее, чем на лбу, и горячо сплошь, от запястья до локтя. От локтя вверх, по внутренней стороне плеча, шли две красные полосы — узкие, неровныеб и уходили они к подмышке. Я сунул пальцы под мышку. Там нащупались набухшие железы величиной с голубиное яйцо; он дёрнулся, когда я их тронул.

Потом пульс. Я держал его за запястье, считал пятнадцать секунд, потом умножил на четыре и получил сто двадцать ударов в минуту. Пульс был частым и пустым. Лоб я потрогал тыльной стороной ладони: сухой и горячий.

— Язык.

Литке перевёл, и тот высунул. Язык был сухим, обложенным, с трещиной посередине.

Я наклонился к его руке и понюхал. Женщина ахнула. Служанка у двери перекрестилась.

Запах был. Сладковатый, тяжёлый, и шёл он от тыльной стороны предплечья, где под повязкой лежал порез. Кожа там была багровой, с синевой; отёк поднимался буграми. Я положил два пальца по обе стороны от бугра, на расстоянии вершка друг от друга, и надавил одним. Вторым почувствовал, как под кожей прошла волна. Флюктуация. Там стоял гной, и стоял он глубоко.

У Ермакова в Кронштадте железы были с горошину и катались под пальцами; я тогда вскрыл в тот же вечер, и застава удержала. Тут они были величиной с голубиное яйцо и сидели намертво, и вскрывать их надо было пять дней назад.

И только тогда я поглядел ему в лицо. Ему было лет тридцать пять; чёрные волосы прилипли ко лбу. Лицо было восковым, той белизны, какая бывает у обескровленного, и жар не давал на нём румянца. Губы серые.

— Как его зовут?

— Жоакин, — сказала женщина сама, и я понял.

— Кто он вам?

На этот раз она ответила сразу и одним словом, и Литке переводить не понадобилось.

— Брат.

Теперь она смотрела не на Литке, а на меня.

— Кровь пускали сколько раз?

Литке перевёл, и она показала три пальца.

— Последний когда?

— Вчера вечером.

На руке, у сгиба локтя, я уже видел три надреза. На боку темнели круглые следы от банок. На столике у кровати лежал бумажный кулёк с белым порошком, и я знал, что это, ещё не понюхав. Каломель.

Тут было всё, что положено. Воспаление по здешней науке лечат противовоспалительно, то есть убавлением сил. Пускают кровь, чтобы убавить жар. Дают слабительное, чтобы вывести дурное. Держат на голоде, чтобы не кормить болезнь. И всякий врач Европы, получивший такого больного, сделал бы ровно то же, и сделал бы добросовестно.

А передо мной лежал человек, которого это лечение уже доедало. Внутри у него был гнойник, который никуда не денется, пока гной не выпустить. А силы, которыми он мог бы с ним бороться, вытекли из него через три надреза у локтя. Сказать это вслух в этом доме означало сказать, что его убивали уже три дня. Я не сказал.

Португалец вошёл, когда я ещё держал руку больного. Ему было лет пятьдесят пять; сухой, смуглый, в чёрном сюртуке, он поглядел на меня без удивления — как на ещё одну неприятность этого утра.

— Карвалью, — сказал он и слегка поклонился.

— Вершинин.

Он подошёл к кровати, взял у меня руку больного — так берут свою вещь — и сам стал считать пульс. Руки у него были сухие, ногти острижены коротко, и от пальцев пахнуло уксусом. Этот человек мыл руки, прежде чем подойти к больному. Никто его этому не учил, и объяснить, отчего так делает, он, я думаю, не сумел бы.

Считал долго. Потом положил руку и заговорил по-французски, обращаясь ко мне.

Французский у него был хуже Литкиного, но лучше моего; мы с ним понимали друг друга хуже, чем хотели бы.

— Что вы нашли? — спросил он.

— Гной. Глубоко, под порезом. — Я показал. — Его надо выпустить. Нынче.

Карвалью покивал.

— Я тоже нашёл. Вчера.

— И?

— И не вскрыл.

Он сказал это спокойно — как говорят о решении, которое принимали не раз.

— Отчего?

Он ответил не сразу. Сперва поглядел на женщину, потом на меня и заговорил медленнее, выбирая слова, чтобы я понял наверняка.

— Вы здесь четвёртый день, а я — двадцать лет. Вы не видели, что тут делается в феврале, когда начинаются горячки. Вы не видели оспы, которую привозят с судами из Анголы. Я видел. Я хоронил до тридцати человек в неделю.

— Я не спорю.

— Вы не спорите, — согласился он. — Вы будете резать.

Литке переводил мне то, чего я не поймал, и переводил тихо, почти в ухо. Я слышал по его голосу, что мичман на стороне португальца и сам этого стыдится.

Он кивнул на кровать.

— Вы вскроете, а он умрёт к ночи. И умрёт он под ножом иностранца, который пришёл с корабля и завтра уйдёт. Я не вскрою. Он умрёт к четвергу и умрёт от болезни.

Он был прав, только считал иначе, чем я. Я считал исход, а он — ответственность. Человек, который двадцать лет лечит в этом городе и будет лечить в нём ещё двадцать, не может позволить себе смерть под своим ножом у приказчика торговой конторы. Такая смерть ляжет на его имя, и его перестанут звать к больным. А смерть от болезни не ляжет ни на кого, потому что от болезни умирают.

У меня такой заботы нет. Я уйду через неделю, и что скажут в нижнем городе про русского лекаря, я не узнаю никогда. Мне легко резать.

Это было нечестное преимущество, и Карвалью это знал.

— Вы правы, — сказал я. — Мне легче. Резать всё равно надо.

Карвалью поглядел на меня внимательнее.

— А если вы вскроете, а он доживёт до утра?

— Тогда будет жить.

— Или умрёт в субботу, — сказал он. — Гной у него уже в крови, коллега. Вы видели полосы.

Полосы я видел. И он был прав опять. Выпустить гной из руки не значит выпустить его из крови, а то, что за пять дней успело уйти по этим полосам вверх, ножом уже не достанешь.

— Может быть, — сказал я.

Он кивнул, как кивают, когда собеседник наконец сказал что-то дельное.

Женщина стояла у изголовья и слушала; думаю, понимала нас она лучше, чем мы друг друга. Потом сказала что-то Литке.

— Она спрашивает, можно ли что-нибудь сделать, — перевёл он. — Он говорит, что нельзя. А вы?

— Можно, — сказал я. — Не наверняка. Но можно.

Она поглядела на Карвалью. Потом на брата. Потом на меня, и я увидел, что выбирает она того, кто сказал «можно», потому что четвёртый день ей говорят, что нельзя. Я это понял и не стал обманывать себя.

Я постоял у кровати ещё полминуты и всё посчитал. Карвалью не соврал ни в чём. Человек, из которого трижды выпустили кровь, может не пережить ножа. Боль, крик, ещё полстакана крови из разреза — и сердце, которое и так гонит нитку, может встать. Такое бывает, и я такое видел, и не в этом веке.

А если я не вскрою, гной пойдёт вверх — к локтю и за локоть, по тем самым полосам, — и к четвергу будет там, как он и сказал. Выбирать было между «может» и «наверное».

Женщина поглядела на Карвалью, потом на брата, потом вниз — на лестницу, где под окном лежали её книги. И сказала одно слово.

— Режьте, — перевёл Литке.

Карвалью отошёл к окну, к закрытой ставне, и остался там стоять. Он не ушёл.

— Воды. Кипятить. — Распорядился я и пошёл мыть руки.

Литке перевёл. Служанка поглядела на меня как на помешанного и пошла исполнять.

Пока грелась вода, я разложил на столике всё, что у меня было: скальпель и зонд из портсмутского набора, корпию, которую я позавчера вываривал в лазарете, сушил на солнце под холстиной и возил в отдельном мешочке, бинт.

Когда принесли кипяток, я опустил в него нож и зонд и держал их там, считая до ста.

— Что он делает? — спросила женщина.

Литке спросил меня.

— Скажите, что так у нас принято.

Больше я ничего объяснять не стал. Объяснить, зачем я кипячу нож, я мог бы только словами, которых тут никто не знает и которые здесь узнают лет через пятьдесят. Так у нас принято, и всё.

Обезболить мне было нечем. Была опийная настойка в пузырьке и ром, который нашёлся в доме, — и больше ничего.

Я дал ему сорок капель настойки в воде и полстакана рома, затем подождал с полчаса, пока глаза у него не стали мутнее. Большего я сделать не мог. Он всё почувствует.

— Прохор. Держи за плечи. Вот так, сверху, всем весом.

Прошка встал к изголовью. Лицо у него было всё того же лимонного цвета, но руки не дрожали. Вторым поставили держать слугу из дома — крепкого мулата; он взял больного за ноги, не дожидаясь, пока ему покажут как.

— Фёдор Петрович, свечу. Сюда, к руке. И не отводите её, что бы ни было.

Литке взял свечу со столика и поднёс её к руке.

Нож я взял и на секунду поглядел на свою руку. Рука была молодая и держала ровно. В прошлой жизни у меня отняли стол из-за того, что рука перестала держать, и я десять лет смотрел, как режут другие. А эта не дрожала ни в трюме в шторм, ни нынче, в чужом доме, при чужом враче у окна.

Я разрезал предплечье вдоль — там, где стояла волна, — и сразу широко, вершка на два, до здоровой ткани.

Жоакин закричал так, что служанка у двери выронила таз. Он выгнулся; Прошка навалился на него, а мулат держал ноги.

Гной пошёл из-под ножа сразу. Он был густой, серо-жёлтый, с кровью, и запах поднялся такой, что его стало слышно даже у окна, где стоял Карвалью. Он не отвернулся. Краем глаза я видел: он смотрит на разрез, а не на меня — смотрит так, как смотрит человек, который вчера нашёл то же самое и не решился.

Прошка сам, без команды, подставил таз.

Я взял зонд и прошёл им вглубь — вверх и вниз по ходу гнойника — и обнаружил, что ход уходит к локтю. Там пришлось сделать второй разрез, короче, в полвершка, чтобы у гноя был выход и снизу. Больной перестал кричать и только хрипел. Потом обмяк.

— Живой? — спросил Прошка.

— Живой. Сомлел. Держи.

Литке держал свечу. Он стоял, бледный до синевы, и я видел, что ему худо, потому что он дышал ртом и часто сглатывал. Он не видел столько гноя до сегодняшнего дня. Но свеча у него стояла ровно, пламя не дёрнулось ни разу, и, когда женщина за спиной что-то спросила, он перевёл, не отводя руки.

Я промыл рану кипячёной водой, остывшей, из кувшина. Промывал долго, пока из разреза не пошла чистая вода.

Потом взял свою корпию и заложил её в разрез — рыхло, не набивая, так, чтобы конец торчал наружу. Это был дренаж, и держал он открытым выход. Гной пойдёт по нитям корпии наружу, а не вглубь — к кости и локтю.

Сверху — сухая корпия и бинт, не туго. Руку я положил на подушку, повыше сердца.

Пульс я нашёл не сразу. Сто двадцать четыре, и такой же пустой. Ничего не переменилось и перемениться не могло. Гной выпущен, а то, что он успел разнести, выпущено не будет. Теперь с этим предстоит бороться самому Жоакину — если у него остались силы.

Прошка отпустил плечи только после того, как я сказал ему отойти. Он отошёл к стене и постоял там, держась за живот. Вчерашние апельсины напомнили о себе, а за всё время он не ослабил рук ни на вершок.

Когда я закончил, Литке поставил свечу на стол и вышел. Я нашёл его во дворе. Он стоял у стены, упершись в неё ладонью, и тяжело дышал.

— Фёдор Петрович.

— Ничего, — сказал он. — Сейчас. Андрей Ильич, вы в кают-компании не говорите, что меня замутило.

— Не скажу.

— Я держал, — сказал он, хотя с этим никто не спорил.

— Держали, — сказал я. — И рука у вас не дрогнула. Я смотрел.

Он поглядел на меня, кивнул и пошёл обратно в дом, первым.

Главные назначения я изложил в комнате, при всех, и говорил медленно, чтобы Литке перевёл их слово в слово.

— Кровь ему больше не пускать. Ни разу. Ни при каком жаре.

Женщина поглядела на Карвалью. Португалец смотрел в ставню.

— Слабительного не давать. Банки не ставить.

— А что давать? — спросила она.

— Пить: много, каждый час, воду с вином пополам. Бульон, как очнётся. И кормить.

Литке перевёл, и я увидел, что это слово она поняла прежде перевода. Кормить. Четвёртый день ей говорили, что болезнь нельзя кормить. Это была ересь, и я её сказал вслух.

Через четверть часа Жоакин открыл глаза. Женщина налила воды с вином и стала поить его с ложки, и он глотал, давясь, а она после каждой ложки поглядывала на меня.

— Можно, — сказал я. — Ещё. И ещё.

Карвалью отошёл от ставни.

— Вы кормите жар, — сказал он.

— Я кормлю человека.

— Жар — от полнокровия. Вы дадите ему вина и бульона, и жар подымется. Это известно со времён Галена, коллега.

Насмешки в его голосе не было. Говорил он так, как говорят то, что знают твёрдо и проверяли всю жизнь, и это было хуже насмешки, потому что возразить мне было нечем, кроме того, что я знаю, а он нет.

— Может быть, — сказал я. — Я видел иначе.

— Где?

— В плавании, — сказал я, и это было наполовину правдой.

— Разумеется, — кивнул он и отошёл.

Потом я показал служанке, как менять повязку. Снимать верхнее, не трогая того, что в ране. Если промокло, переложить сухое. Руку держать на подушке, выше сердца. Если из разреза потечёт кровь, не пугаться: пусть течёт, для того и резано.

Служанка кивала и смотрела на мои руки.

У неё на руках был ребёнок. Мальчик лет двух. Он сидел у неё на бедре и смотрел на кровать. Рубашонка сползла с плеча, и на плече, ближе к наружной стороне, я увидел пузырёк.

Пузырёк был круглый, жемчужный, с вдавлением посередине, обведённый красным кольцом. Край у него уже начинал твердеть. Восьмой день, может быть, девятый. Самая сила. Из такого я беру материю.

— Оспа? — спросил я по-французски.

Служанка не поняла. Женщина поняла.

— Хунта, — сказала она и прибавила что-то длинное.

— Говорит, у них заведена прививная палата, — перевёл Литке. — Детей водят туда по очереди и прививают бесплатно.

У них здесь это есть. А у меня нечем было довезти.

Карвалью подошёл к кровати, когда я собирал сумку. Он взял Жоакина за запястье, а я смотрел, как шевелятся у него губы. Шевелились они долго. Потом положил руку на простыню и выпрямился.

— Я вернусь к ночи, — сказал он мне по-французски.

— Зачем?

Он надел шляпу.

— Отвечать будете вы. — Он пошёл к двери и уже в дверях, не оборачиваясь, добавил: — Вы завтра ещё в гавани?

Ответа он ждать не стал.

— В гавани, — кивнул я. — Но свидетельствовать будет нечего.

Карвалью не ответил. Дверь за ним закрылась, и в комнате стало слышно, как дышит Жоакин.

Дышал он часто и мелко, но дышал. Я взял его запястье ещё раз. Сто двадцать, пустой, прежний. Сверху повязка сухая, а под ней течёт то, что должно течь. Больше мне тут делать было нечего.

Женщина подошла ко мне, вложила мне в руку свёрток, завязанный в платок, и что-то сказала Литке, не отводя от меня глаз.

— Говорит, ежели брат доживёт до утра, она закажет благодарственную мессу и помянет в ней русского лекаря, — перевёл он.

Я развязал свёрток уже на лестнице. Там лежали четыре испанских пиастра, стёртых до гладкости, и горсть медяков.

— Сколько это? — спросил я Литке.

— По-здешнему почти четыре мильрейса. — Он подумал. — Я, признаться, не знаю, много ли.

Хозяйка, провожавшая нас вниз, поняла, о чём речь, и сказала что-то, показав на корзины у дверей конторы.

— Говорит, за пиастр на рынке дают корзину апельсинов, — перевёл Литке. — Штук двести.

Я стоял с этим платком и считал. Четыре пиастра — восемь сотен апельсинов. На сто двадцать девять человек выходит по шесть, и ещё останутся медяки. А вчера вечером я записал в тетрадь: запрещать бесполезно, надобно выдавать — и сам не знал, на что стану выдавать.

Хозяйка уже поворачивала назад к лестнице, и тут я вспомнил кое-что ещё.

— Фёдор Петрович, спросите её, можно ли мне посмотреть её гребца. Того, что с язвой.

Литке перевёл. Женщина не поняла и переспросила. Литке повторил.

Тут она поглядела на меня так, как глядят на гостя, попросившего осмотреть лошадь в конюшне. Это была вещь. Вещь, которую лечат, если она дорого стоит, и лечат у коновала, а не у врача, приехавшего к её брату.

Потом она всё-таки кивнула.

Гребца привели на задний двор, мощённый камнем, где у стены сохло бельё и стояли пустые бочки из-под муки. Мулат, тот, что держал Жоакину ноги, пришёл следом и встал в стороне, скрестив руки. Смотреть.

Больной сел на колоду, на которую ему указали, и вытянул ногу туда, куда указал я. Глядел он поверх моей головы, в стену. Подошва у него была вся в трещинах, с мозолями толщиной в палец. Такая бывает у человека, который ни разу в жизни не носил обуви. Прошка держал таз близко к ноге.

Я обмыл язву кипячёной водой, оставшейся от операции. Потом ножницами, по кусочку, снял с краёв всё омертвевшее. Гребец ни разу не шевельнулся, хотя я знал, что ему больно. Потом заложил корпию и стал бинтовать.

И, бинтуя, я знал, что всё это ни к чему. Через неделю или через месяц, когда хозяевам покажется нужным, на эту ногу снова наденут железо. Наденут его на мой бинт, и бинт сотрётся за два дня, а язва откроется снова, глубже прежнего. Не по его воле. И не по моей.

Руки у меня работали сами, пока я обо всём этом думал. Но оставить его я не мог.

— Скажите ему, чтоб держал повязку сухой, — сказал я Литке. — Чтоб менял, как промокнет.

— По-португальски я не говорю, Андрей Ильич.

Я показал гребцу руками, как снимать бинт и как класть свежий. Он поглядел на мои руки и кивнул. Понял он или нет, я не знал.

Прошка вылил таз под стену и спросил тихо, не глядя на меня:

— Вашбродь, а он чей?

— Хозяйкин.

— Как вещь?

— Как вещь.

Он больше ничего не спросил. Взял корзину, которую нам дали в дорогу, и понёс её к воротам, держа перед собой обеими руками. Литке стоял у ворот и всё это время молчал.

— Андрей Ильич, я утром забыл сказать, — вдруг сказал он. — Вахтенному передали записку с берега. В конторе пакетботов лежит пакет на имя подлекаря с «Камчатки». До востребования.

Я остановился посреди улицы.

— С какого судна?

— С английского пакетбота. Он пришёл за день до нас.

По дороге, у самой пристани, торговка сидела рядом с горой апельсинов. Я отдал ей два пиастра из платка, и она насыпала нам две корзины с верхом. Глядела на меня так, будто я переплатил вдвое. Может, и переплатил.

Считал я по шесть на человека, а вышло по три. Два пиастра остались в платке, и один был нужен на письмо.

Контора пакетботов стояла тут же. Пакет мне выдали за плату, потому что почтовые расходы оплачивал получатель. Я отдал за него пиастр из платка.

Чужой гной оплатил моё письмо. Я держал письмо и думал: из всего, что случилось со мной в этом городе, эта цепь была самой складной.

Почерк на пакете был Маршалла. Крупный, угловатый, военный.

Вскрыл я его в шлюпке. Прошка сидел на банке напротив, с корзиной апельсинов на коленях; вторую держал Литке. Прошка не съел из своей ни одного.

Письмо было датировано по английскому стилю девятым октября. Я отнял двенадцать дней и вышло двадцать седьмое сентября. Через пять дней после того, как мы снялись из Портсмута. Он сел писать почти сразу.

Писал Маршалл коротко и по делу.

Токарь в Госпорте выточил трубку по моей мерке, из груши. Симмонс слушает ею каждый день. Завёл тетрадь и записывает, что слышит у каждого больного, а после вскрытия сличает. У троих он услышал воду прежде, чем она дала себя знать стуком.

Там, в Хасларе, человек делает ровно то, о чём я ему рассказывал. Слушает, записывает, а после сличает услышанное с тем, что нашёл при вскрытии. И делает это на год раньше, чем сделал бы, если бы я промолчал.

Я сдвинул свой век на год. Всего на одну трубку и одну тетрадь в одном госпитале. И узнал об этом в шлюпке, среди апельсинов, с чужим гноем под ногтями.

А я нынче вскрыл руку приказчику и не знаю, доживёт ли он до ночи.

Дальше шло про Кемпа. Культя зажила, рубец крепкий; Кемп ходит на деревяшке и нанялся сторожем при доке. Маршалл прибавил, что Кемп велел кланяться русскому лекарю, и прибавил от себя, что кланяется за Кемпа вторично, потому что Кемп сам писать не умеет.

И в конце вопрос: что видели, чем лечили, какой вышел исход. Писать подробно.

А под письмом Маршалла лежал второй лист, сложенный вчетверо. Почерк мелкий, ровный; строки ни на волос не уходят вниз. Я его узнал бы из тысячи.

Мэри писала наблюдениями. Иначе она не умела, и я это знал.

«Наблюдение первое. 4 октября. Кемп. Отошла одна лигатура — на двенадцатый день. Чисто. Наблюдение второе. 6 октября. Отошли две. Я считала, как вы велели, каждое утро и записывала, в котором часу».

Я отнял от четвёртого октября двенадцать дней и получил двадцать второе сентября. День, когда мы снялись из Портсмута. Отсчёт она начала с него.

«Наблюдение пятое. 17 октября. Швы сняла сама — все двенадцать. Резала с чистой стороны, как вы показывали, чтобы не протащить грязный конец через рану. Отец смотрел и ничего не сказал, а после велел мне снять швы и у другого больного».

Дальше шли ещё семь наблюдений, и в каждом стояло «вы». Вы велели. Как вы показывали. Вы говорили, что отёк сойдёт к третьей неделе, к третьей он и сошёл. «Вы» встречалось в них чаще, чем того требует медицина.

Одна строка была написана другими, рыжеватыми чернилами; перо тоже было другим, помягче. «Отец говорит, что я пишу слишком подробно. Я полагаю, что вы сочтёте иначе». Приписала она это потом, отдельно.

Последнее наблюдение было вопросом: «У отца больной, очень тучный. Симмонс говорит, что трубкой сквозь такую грудь не слышно ничего. Так ли это? И как быть, ежели так?» На это нельзя ответить одной строкой. Об этом надо писать.

Шлюпка шла к «Камчатке», и я сидел с этим листом на коленях. Первое её письмо я вскрыл в тот же вечер, когда скрылся берег, и сел отвечать. Ответ мой лежал у меня в сундуке. Две страницы, оборванные на середине; последняя строка: «Допишу к Рио».

Мы в Рио четвёртый день. И вот мне пишут второй раз, считая дни с того, как я ушёл. А мой первый ответ так и лежит недописанным.

Оборвал я его не потому, что было некогда. Некогда мне бывает всегда, и это не мешает писать ведомость. Оборвал я его на том месте, где надо было писать о себе, как она и просила. О болезнях я писать умею. А о себе я никогда никому не писал — ни в той жизни, ни в этой, потому что писать было некому. Сел, дошёл до этого места и отложил перо.

Я сложил лист и убрал за пазуху, к тетради.

У трапа, когда мы поднялись, стоял Любушин с книжкой и глядел не на нас, а на корзины. Я кивнул ему и прошёл.

В лазарете семнадцать человек стояли на ногах, а двое сидели. Скородумов доложил по форме: кто пил и сколько, у кого какой лоб. Доложил ровно, как мы и условились, и я так же ровно выслушал.

Один раз он поглядел на меня дольше, чем нужно, — на полсекунды. Потом опустил глаза в свою бумагу.

— И ещё, — сказал он, не поднимая головы. — Антон Григорьевич нынче трижды стоял.

Больше он ничего не прибавил.

Новицкий стоял в дверях своей каюты. Он стоял, взявшись рукой за косяк, и делал вид, что просто стоит. Лицо у него было белое, тем самым цветом, о котором говорил Скородумов. Он отработал весь день на ногах.

— Ваше благородие.

— Ну.

— Я вернулся.

— Вижу.

Он не отпускал косяка. Дышал он ртом, неглубоко, и на шее у него вздулась вена, которой днём я не видел. Я считал его вдохи, не глядя прямо, и насчитал двадцать четыре в минуту.

Третьего дня вечером я записал в тетрадь, что счёт надобно вести не ему, и хранить его следует не на бумаге. Весь день я носил эту мысль с собой, а в шлюпке додумал её до конца.

Надо было найти такое слово, в котором не было бы ничего от лечения. Лечить его я не смею: он мне этого не позволял и не позволит, а всякое моё слово, от которого пахнет лекарством, отведёт одним «гм».

— Ваше благородие, дозвольте по службе.

— Говорите.

— Я бы хотел завести утренний доклад по лазарету. Всякий день, в восьмом часу. Я вам докладываю, кто лежит и что с ним.

— Зачем?

— Для порядка. И при докладе я бы брал вас за руку, как беру всякого. По привычке. Ничего не записывая.

Он понял. Я видел, как он понял, потому что пальцы на косяке у него сжались.

Счёт будет вести не он, а второй человек — и держать в голове, где его не найдут. И на Горне, ежели с ним случится то, чего он боится, будет кому сказать, сколько перебоев было накануне.

Он молчал так долго, что я решил, что он откажет.

— Доклад в восьмом часу, — сказал Новицкий. — Опоздаете, не приму.

Он отпустил косяк и ушёл к себе. Дверь за ним закрылась.

Головнин вызвал меня в девятом часу. Он сидел за столом, перед ним ничего не лежало.

— Вершинин. Вы нынче были на берегу в частном доме.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— И взяли деньги.

— Так точно.

Он помолчал.

— Сядьте.

Я сел. Он смотрел на меня с минуту, и я видел, что он считает, и считает не деньги.

— Скажите мне, на кого вы опираетесь.

Я не понял.

— Ваше высокоблагородие?

— На кого, — повторил Головнин ровно. — У вас лазарет. У вас что ни день спор с ревизором — за воду, за полотно. И у вас что-то есть, чего я не знаю, я это вижу четвёртый месяц. А нынче ещё и берег. Человек, который тянет всё это один, либо надорвётся, либо начнёт врать. Мне не нужен ни тот, ни другой. Так на кого вы опираетесь?

— Скородумов. Фельдшер. Ему можно оставить лазарет на день.

— Дальше.

— Прошка. Служитель. Держит, носит, научился перевязывать.

— Дальше.

— Тихонов. Художник. Он видит то, чего я не вижу.

— Дальше.

— Мичман Литке. Как переводчик.

Я услышал сам, каков этот список. Он был короток. Фельдшер, который уже месяц не пьёт. Служитель, который вчера съел одиннадцать апельсинов. Художник, у которого провалы. Мичман двадцати лет.

И в нём не было Новицкого. Штаб-лекарь должен был стоять в нём первым. Любой, кто услышал бы этот список со стороны, спросил бы, отчего подлекарь не называет своего начальника.

Головнин ничего не сказал. Он молчал ровно столько, чтобы мне стало ясно: он тоже это услышал. И не спросил.

А я не назвал его потому, что назвать его имя было бы неправдой. На Новицкого я не опираюсь. Это я держу его, а не он меня. И произнести его имя в этом ряду значило солгать капитану, а не назвать его — сказать больше, чем можно. Я не назвал, и сказал больше.

— Про деньги, — сказал он наконец. — Запрещать не стану. Лекарь, приглашённый в дом, берёт за труд, и это обычай. Но три вещи. Первое: всякий раз, как вас позовут на берег, вы докладываете мне — прежде чем сойдёте.

— Слушаюсь.

— Второе: вы не лечите тех, кого лечить нельзя. Чужой подданный в чужом городе, при своём враче. Ежели он у вас умрёт, это будет уже не лекарское дело, а моё. И ссора с берегом обойдётся мне дороже одной жизни, Вершинин, как бы жестоко это ни звучало.

— Ваше высокоблагородие, тот, кого я нынче резал, может умереть к ночи. Его врач обещался прийти засвидетельствовать.

Головнин поглядел на меня.

— И тогда?

— И тогда он умер под ножом иностранца. Так он и сказал.

— А вы как полагаете?

— Полагаю, что к утру станет ясно. Полагаю, что шансы у него есть, и полагаю, что без ножа их не было. Больше ничего сказать не могу, ваше высокоблагородие, потому что больше ничего не знаю.

Капитан помолчал.

— Хорошо, что сказали сами. — Он постучал пальцем по столу. — Мичман Литке при этом был?

— Был, ваше высокоблагородие. Переводил и держал свечу.

— И как он держался?

— Держал ровно, — сказал я. — Ни разу не отвёл руки.

Это была правда, и больше ничего капитану знать было не нужно.

Головнин кивнул.

— Третье: не заводите себе в этом порту имени. Ежели о русском лекаре пойдёт слава, шлюпки будут приходить за вами всякий день, а мой лазарет останется без лекаря. У меня сто двадцать девять человек — и все они ваши прежде любого приказчика.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Теперь про фрукты. Вы принесли на борт две корзины апельсинов.

— Принёс.

— Деньги на фрукты тратить можно. Но через Арсения Кузьмича. Он запишет, сколько куплено, и раздавать будут по его счёту.

Я понял, кто доложил. Кто считает всё, что поднимается по трапу. Кто видел две корзины в руках у Прошки прежде, чем он донёс их до лазарета.

Любушин теперь распоряжался моими деньгами. Это было правильно по уставу, и возразить мне было нечего.

— Слушаюсь.

— Ступайте.

В платке у меня оставался пиастр и медяки. Я отдал их Любушину в тот же вечер, под запись, и он пересчитал при мне дважды.

Тихонов ждал меня у лазарета.

Он стоял в проходе, держа под мышкой один лист, и, увидев меня, сделал движение, будто хотел уйти.

— Михаил Тихонович.

Я поглядел на него по привычке, как гляжу всякий раз. Говорит связно, стоит ровно, лист держит правой рукой, и держит крепко. Нынче провала не было или был, но он его не заметил.

— Я, право, не за делом. Я, знаете, хотел выбросить и не выбросил. — Он протянул лист. — Вчера я вам сказал, что не стану рисовать. На площади. А ночью не спал и нарисовал. Только не то.

Я развернул лист. На листе был Новицкий. Нарисовано было углём и немного акварелью. Он сидел за столом, свет падал сбоку, от свечи, и сделано это было по памяти, быстро.

Лицо было его — ошибиться было нельзя. А цвет был не таким, каким я его видел. Губы на листе были с синевой. Не синие, а тронутые синевой по краю. И под глазами, и у крыльев носа лежал тот же едва заметный серо-лиловый оттенок. И ногти на лежавшей на столе руке Тихонов написал тем же цветом.

Я глядел на этот лист и не мог отвести глаз. Я вижу этого человека всякий день. Уже четыре месяца. Раз в неделю считаю его пульс, смотрю, как он дышит, как стоит, как держится за косяк.

И этого цвета я не видел. Не видел, потому что смотрел слишком близко и слишком часто. Цвет менялся у меня на глазах по крупице, и я привыкал к каждой перемене.

А художник нарисовал его по памяти, разом, и показал то, что есть. Синеву, которая появляется, когда сердце не доставляет достаточно крови туда, где она должна быть. Он дал мне подтверждение и сам не знал, что дал.

— Отчего вы его нарисовали?

— Не знаю. — Тихонов пожал плечами. — Я закрыл глаза и увидел его. Он давеча стоял у грот-люка, и мне показалось, что свет на нём странный.

— Какой?

— Холодный, — сказал он и смутился. — Вы простите, я, право, не умею сказать.

— Михаил Тихонович, вы этот лист кому-нибудь показывали?

— Нет. — Он удивился. — А что?

— Не показывайте.

— Отчего?

Я не нашёлся сразу, и он это заметил.

— Он вышел нехорошо? — спросил Тихонов тревожно.

— Он вышел слишком хорош, — сказал я. — Пусть полежит у меня.

Он поглядел на меня, ничего не понял, но кивнул и ушёл, оставив лист у меня.

Я держал лист и не знал, куда его деть. Показать его нельзя никому, потому что всякий, кто умеет смотреть, увидит на нём то же, что увидел я. Сжечь его нельзя, потому что этот рисунок говорит о Новицком больше, чем знаю я сам. У меня на корабле теперь две тайные бумаги. Это вторая тетрадь и этот лист. И у второй тайны есть соучастник, который об этом не знает. Я положил лист во вторую тетрадь, между страниц, и не решил, что с ним будет дальше.

Перед сном я достал из сундука свой недописанный ответ. Прочёл его с начала и дошёл до последней строки, где стояло: «Допишу к Рио». Взял перо. Написал про Жоакина. Про разрез, про корпию в кипятке и про то, что Карвалью мыл руки уксусом. Написал про гребца.

А написать про себя опять не вышло. Я просидел над этим местом, покуда не нагорела свеча, но так и не написал ни слова. Лёг я в одиннадцатом часу и, уже ложась, вспомнил комендоров.

Их около двадцати — тех, у кого после салюта звенит в ушах. Три дня назад я записал себе это на завтра. И завтра не наступило, потому что наступили девятнадцать с животами, Скородумов, Жоакин, гребец и письмо.

Пакля не годится: она смолёная, да и Кутыгин её высмеет. Годятся чистая корпия или шарики из воска с салом, которыми матросы и так пользуются. И говорить с ним надо про службу. Оглохший комендор не расслышит команды, а разговор об ушах Кутыгин и слушать не станет.

Разбудили меня в первом часу ночи.

— Андрей Ильич. — Вахтенный тряс меня за плечо. — К вам. С берега.

Я поднялся на палубу, на ходу застёгиваясь. У трапа внизу стояла лодка с фонарём на корме. В ней сидел человек в чёрном сюртуке, и фонарь освещал его снизу, отчего лицо у него было старше, чем днём.

Карвалью. Он сидел прямо, руки держал на коленях, и руки эти были в перчатках, хотя ночь была душная. Лодочник грёб один. Значит, Карвалью торопился и никого с собой не взял. Я спустился на две ступени и остановился.

— Он умер? — спросил я по-французски, как умел, тремя словами.

Карвалью поднял голову. И ответил не по-французски.

— Vivit, — сказал он. — Febris cessit. Cibum petiit.

Латынь. Я стоял на трапе, держась за поручень, и до меня доходило медленно — не оттого, что я не понял, а оттого, что понял сразу. Жив. Жар спал. Просил есть.

Он заговорил на ней не для красоты. Днём при нём были сестра больного, служанка и мулат, и тогда он говорил по-французски, а Литке переводил. Теперь Литке рядом не было, а на банке сидел лодочник.

— Venistis ut testaremini, — выговорил я. Вы приехали засвидетельствовать.

— Non, — сказал Карвалью. — Veni ut vos ducerem.

Я приехал за вами.

Он помолчал, и фонарь качался у него за спиной.

— Aegrotum habeo, collega. Tertium diem eum tangere timeo.

У меня больной, коллега. Третий день боюсь прикоснуться.

— Кто?

Он поглядел наверх, на палубу, потом на меня.

— Homo ad quem neminem in hac urbe vocare possum.

Человек, к которому я не могу позвать никого в этом городе.

Я стоял на трапе и слышал ровный голос, слышанный нынче вечером, в каюте. Всякий раз, как вас позовут на берег, вы докладываете мне. Прежде чем сойдёте. И второе, про тех, кого лечить нельзя. И третье, про имя в этом порту.

Карвалью ждал внизу и не торопил. А мне надо было решить: помогать или нет.

— Cur ego? — спросил я.

Отчего я.

Карвалью поднял фонарь повыше, чтобы я видел его лицо, и ответил медленно, выговаривая каждое слово, как выговаривают в церкви.

— Quia post septem dies abitis. Propterea hic sum.

Оттого, что вы уходите через неделю. Именно поэтому я здесь.

Я не понял. Он видел, что я не понял, и больше ничего не прибавил.

— Exspectate paulisper, — сказал я и пошёл наверх.

Подождите немного.

Вахту стоял Литке. Значит, языка у меня не будет, и говорить мне с Карвалью до утра на той латыни, какую мы оба помним со школы. Его латынь пахла требником и португальским выговором, моя — аптекой. Понимали мы друг друга через слово.

Литке стоял у журнала при фонаре.

— Запишите, Фёдор Петрович: подлекарь Вершинин съехал на берег к больному со служителем.

Он записал молча, а после поднял глаза.

— Капитана будить станете?

— Стану.

— Второй час, Андрей Ильич.

— Знаю.

Он поглядел на меня ещё полсекунды и вернулся к журналу.

— Я бы не стал, — сказал он, не поднимая головы. — А вы правы.

Разбудить капитана в эту пору ради частного больного на берегу было дерзостью, и я это понимал. Но первое его правило велело докладывать всякий раз, прежде чем я сойду. Второе запрещало лечить тех, кого лечить нельзя. А второе мне, по всему, предстояло нарушить, и нарушать его я хотел, выполнив первое до последней буквы.

Головнин вышел уже одетый. Свет у него горел уже тогда, когда меня будили, и горел, видно, всё это время. Глаза его были красные.

Он выслушал меня молча и до конца: лодка у трапа, португальский врач, латынь, больной, к которому, по его словам, в этом городе нельзя позвать никого. Задал он только один вопрос.

— В чей дом вы едете?

Я не знал. Капитан задумался, на секунду дольше, чем следовало. Я видел, как он эту секунду считает.

— Три условия, — сказал он. — Быть на борту к подъёму флага. Взять с собой Прохора. И последнее. Ежели там окажется политика, вы поворачиваете назад.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Он кивнул и ушёл к себе. Дверь за ним закрылась.

К подъёму флага. А в восьмом часу доклад у Новицкого, который я сам себе вчера выпросил.

Шлюпку спускали около четверти часа. Прошка вылез из лазарета, застёгиваясь на ходу, с моей сумкой через плечо, и стал у трапа, не спрашивая, куда идти.

Новицкий вышел на палубу, когда шлюпка уже была на воде.

— Куда?

— На берег, ваше благородие. Капитан отпустил.

— Гм.

Он встал у борта рядом со мной, положил обе руки на планширь и стал смотреть вниз, на фонарь в лодке Карвалью. Дышал он ртом, я это слышал.

— Доклад в восьмом часу, — сказал он. — Не забыли?

— Не забыл, ваше благородие.

И вот тут я заговорил о том, о чём молчал месяц. Заговорил неловко, не с начала, потому что всё это я обдумывал один, а начало у меня было давно продумано и истёрто.

— Ваше благородие, про оспу.

— Ну.

— Стёкла из Копенгагена мертвы. Восемнадцать штук лежат внизу у воды, я их не открывал. В этой жаре срок их годности был три недели, и три недели уже прошли.

— Знаю.

— Цепь тянется с сентября. Непривитых на смотре было семнадцать. Шестнадцать я извёл с сентября по октябрь, по двое на звено. С начала ноября я веду её на тех, кто привит в детстве, и всякий раз беру у них хуже. Пузырь слабый, материи с него мало, а через раз не берётся вовсе. Двадцать пятого взяло у одного из трёх. Материю я беру с края валика, а не из середины, чтобы пузырёк набрался снова и годился для прививки послезавтра. Это я делаю уже не думая. Следующее звено третьего декабря, накануне выхода. И это Дроздов. Он у меня один непривитый, я его держу с августа.

— А после Дроздова?

— После Дроздова рук нет. А до Кадьяка — без малого сорок звеньев, — договорил я. — Цепь порвётся не из-за жары и не из-за небрежности. Она порвётся оттого, что кончатся руки. Где-нибудь на пути к Горну.

Я увидел, что он не удивился ни одному моему числу и не переспросил ни об одном.

Он считал это сам, и считал, я думаю, раньше меня. И молчал ровно по той же причине, по какой молчал я. Приходить с задачей, для которой нет решения, бессмысленно.

— Что вы предлагаете, — сказал он, не спрашивая.

— В городе прививают. Я вчера видел ребёнка с пузырём на восьмом дне. При дворе заведена прививочная палата. Материя сюда пришла через тот же океан и тем же способом — с руки на руку. Мне нужен в городе привитый ребёнок на восьмом дне. Не раньше и не позже. Или корова с оспинами на сосках, ежели на фазенде такая найдётся. И просить я буду у того, к кому сейчас еду.

Карвалью двадцать лет лечит в этом городе и знает, где и кого прививают. Ему нужен лекарь, который уйдёт через неделю. Мне нужен здешний, который знает дорогу к хунте. Он пришёл ко мне со своим расчётом, а я шёл к нему со своим; мы оба это знали, хотя я ещё не знал его расчёта.

Новицкий повернулся ко мне.

— Взять материю у чужих, — сказал он, — значит привезти на корабль неизвестно что. Неизвестно, с чьего плеча она взята, неизвестно, что было в том доме, неизвестно, чем вы привьёте заодно.

— Понимаю.

— Приказа по кораблю о прививке нет. Капитан подпишет его только под бумагу, а бумагу подписываю я.

Он поглядел на шлюпку.

— Привезёте пузырь — я вам напишу, откуда он.

Это была не помощь. Это было условие. И в этом условии было разрешение.

— Благодарю, ваше благородие.

Шлюпка ткнулась в ступени пристани в исходе второго часа.

Карвалью отвалил от борта прежде нас и ждал на берегу. Он пошёл, не оглядываясь, вдоль складов. Мы с Прошкой — за ним.

Потом склады кончились, и мы пошли вверх. Дорога шла по склону: сначала мощёная, потом немощёная, между оградами, за которыми стояли тёмные деревья. Чем выше мы поднимались, тем чище делался воздух. Солониной перестало пахнуть через четверть часа, потом отстал запах гавани, и потянуло чем-то цветущим и сладким. Стало тихо. Только собаки перекликались за оградами.

На повороте я оглянулся. Гавань лежала внизу, чёрная, с редкими огнями, и среди них где-то был фонарь на «Камчатке». Отсюда я его не различил. К подъёму флага мне надо было стоять под ним. И чем чище и тише становилось кругом, тем неспокойнее мне делалось.

Прошка шёл сзади с сумкой и молчал.

Карвалью был другой. В доме Жоакина он был раздражённым человеком, который двадцать лет лечит в этом городе и глядит на приезжего лекаря как на варвара. Здесь он торопился. Он шёл быстрее, чем следовало человеку его лет. И говорил на ходу и оттого оговаривался.

Понял я из его латыни вот что.

Он двадцать лет был домашним врачом этой семьи. Вся его практика в городе держится на этом доме, потому что за этим домом к нему пошли другие. Заключение, которое подписывает здешний врач, — не частное мнение. Это бумага: она ложится в физикатуру и лежит там вечно — с его именем.

А заключение иностранного корабельного лекаря никуда не подшивается. Но его слово можно предъявить как независимое мнение.

Я слушал это и не понимал, к чему он клонит. Я думал, что он объясняет мне, отчего боится.

Один раз он начал с «экселленция…» и оборвал себя на полуслове. Помолчал шагов пять и сказал уже иначе, просто «доминус», хозяин.

Сиятельство, стало быть, или превосходительство. Я это слово запомнил и ничего не спросил, потому что спросить значило бы показать, что заметил.

Ежели там политика, вы поворачиваете назад.

Я шёл дальше. Шёл потому, что в доме, где хозяина зовут превосходительством, есть то, чего нет у меня: рука к хунте, привитый ребёнок, корова на фазенде. Приказ я нарушал не ради больного и не из любопытства. Я нарушал его ради людей, которых мне за экватором нечем прививать.

— Quid habet? — спросил я. Что с ним?

Карвалью ответил, не сбавляя шага, и я не разобрал.

— Repete, quaeso, — сказал я. Повторите.

Он остановился посреди дороги. Повернулся ко мне и повторил медленно, раздельно, как повторяют ребёнку.

— Morbus quem nominare non possum.

Болезнь, которую я не могу назвать. И он пошёл дальше.

Я сложил всё вместе. Не могу назвать. Богатый дом на горе. Ночь. Врач, который двадцать лет лечит эту семью и боится бумаги больше, чем за больного. Лекарь с чужого корабля, который через неделю уйдёт и с которого не спросят.

Человека в этом доме травят. И врач это знает или подозревает, но сказать вслух не смеет.

Всю остальную дорогу я шёл готовый к отравлению. Перебирал, чем именно. Мышьяк даёт рвоту и понос, и его сыплют помалу. Опий даёт сон и узкий зрачок. Сурьма, ртуть. И перебирал, что смогу сделать, когда зонда у меня нет. Тёплая вода с солью, горчица, два пальца в глотку. Молоко. Уголь, который я вожу в сумке для воды. Справлюсь.

В третьем часу мы пришли. Дом стоял наверху, в саду, и был светлым. Во всех окнах нижнего этажа горели свечи. Слуга с фонарём ждал у ворот и повёл нас во двор.

— Tu hic mane, — сказал Карвалью, глядя на Прошку, и показал на ступеньку у каретного сарая.

— Он велит тебе ждать тут, — сказал я.

Прошка сел на ступеньку и поставил сумку на колени. Я взял её у него. Дверь сарая за его спиной была приоткрыта, и в темноте там стояло что-то большое под холстиной.

Внутри дом был богатый, но не дворец. Деньги в нём были новые, и вкус был служебный. Мебели стояло слишком много; вся — дорогая, из красного дерева, с бронзой. Стояла она так, как ставят вещи, купленные для того, чтобы их видели.

В приёмной было прибрано к утру. Стол уже накрыли для гостей: приборы расставили, салфетки свернули, а в середине поставили ещё пустую вазу для цветов. В углу висела клетка с птицей, накрытая платком. К полудню здесь ждали гостей.

Хозяйка вышла к нам в домашнем платье. Она не спала, это было видно по глазам, но была деятельна и распоряжалась всем сразу. Свечи — в спальню, воды, полотенец; одну служанку — туда, другую — сюда.

Говорила она с Карвалью по-португальски, коротко и уверенно, а Карвалью переводил мне на латынь.

От жары. От работы. Он себя не бережёт.

— Ест он худо, — сказала она. — С весны ничего не хочет, а от жирного отворачивается.

Ещё она сказала, что к полудню будут гости, и просила не утомлять его, потому что нынче ему предстоит их принимать. Сказала это так, как говорят о деле, которое уже решено и не может быть отменено.

По коридору нас повёл слуга с подсвечником. У двери в спальню Карвалью остановился.

Из-за двери послышался смех. Мужской, негромкий. Больной с кем-то разговаривал и смеялся.

Я стоял с сумкой в руке и слушал. Я шёл к отравленному, к умирающему, к человеку, которого нельзя показать никому в городе. А за дверью смеялись и разговаривали.

Карвалью постучал и открыл.

Мужчина лет пятидесяти полусидел в кресле у окна. Одет, в халате поверх рубашки, не в постели. Румяный. Перед ним стоял столик с бумагами и чашкой, а рядом, на стуле, сидел секретарь с пером; при нас его отпустили. Секретарь ушёл, не собрав листов, и они остались лежать неподписанными.

Мужчина поглядел на меня с интересом.

— Русский лекарь, — сказал он по-французски. Потом сказал что-то ещё, но я не понял.

Увидев, что я ищу слова, он улыбнулся и заговорил по-латыни. Знал он её лучше, чем Карвалью. Латынь у него была чистая, книжная; выговаривал он её свободно, как говорят на языке, которым давно пользуются. Он был образован, насмешлив и держался как хозяин всего, что было в этой комнате, включая нас. Больным он не выглядел ни на секунду.

Я сел напротив и стал спрашивать по-латыни. Он отвечал, иногда поправляя мою грамматику, и делал это весело. Один раз поправил и Карвалью, и тот замолчал. У Карвалью латынь была из требника, у меня — из аптеки, а у него — из школы, где её учат не для дела.

Приступы с весны. Теперь — чаще, раза два в неделю.

— Я падаю, как старая лошадь, коллега, и встаю, как молодая, — сказал он. — Карвалью это не смешит. Всякий раз одно и то же: посреди разговора темнеет в глазах, потом — пол. Лежит несколько секунд, иногда подёргиваются руки. Потом встаёт — и через минуту здоров как ни в чём не бывало.

— Помните ли вы, что было перед падением?

— Помню. Всё. До последнего слова, которое мне говорили.

— Не прикусывали ли вы язык?

— Нет.

— Не случалось ли конфуза с бельём?

Он поднял бровь и засмеялся.

— Нет, коллега. Ни разу.

— Болит ли голова после?

— Нет.

Вот это было главное. После падучей человек разбит на полдня, спит, ничего не помнит и сердится на всех. А этот вставал и через минуту шутил.

Я велел показать язык. Язык чистый, и рубцов по краю нет, зубы целы. Зрачки ровные, на свечу отвечают живо. Руки тёплые. Ни одного признака, который должен быть.

Я взял его запястье. Нашёл пульс, подождал, стал считать. Двадцать восемь.

Я не поверил. Отпустил руку, подождал, взял снова и достал часы. Считал полную минуту, глядя на секундную стрелку и не отрывая пальцев. Двадцать восемь.

Пульс был ровный. Полный, сильный, под пальцем шла тугая волна, какая бывает у здорового человека. Только редкий. Редкий до того, что между ударами я успевал подумать, будет ли следующий. Такой редкий пульс я щупал. У умирающих, за час до конца, — и был он тонкий и неровный. А этот человек сидел в кресле румяный и говорил на латыни лучше меня.

— Свечу, — сказал я Карвалью. — Сюда. К шее.

Он поднёс. Я попросил больного повернуть голову и стал смотреть на шею, на жилы под кожей, справа, над ключицей. Жилы на шее пульсировали.

И пульсировали чаще, чем било запястье. Я держал его руку и смотрел на шею, и видел, что они идут врозь. Шея бьёт своё, рука — своё. Иногда толчок в шее приходился как раз на пустоту в руке, и тогда по жилам проходила резкая сильная волна, будто кто-то бил изнутри.

Названия у этого нет. Его придумают лет через десять. Верх сердца бьёт своё. Низ сердца бьёт своё, редко, по-своему. И они разошлись и друг друга не слушают. Когда верх толкает кровь в закрытую дверь, она бьёт назад, в шею, и вот она, эта волна.

А иногда низ совсем пропускает удар. Или два. И в эту паузу голове крови не достаётся. Тогда темнеет в глазах. Тогда пол.

Это не голова. Это сердце.

Я велел ему расстегнуть рубашку, встал на колени у кресла и приложил ухо к груди через полотенце. Потом достал из сумки трубку, потому что привык сверять. Приставил её к груди, слева, ниже соска. Больной поглядел на трубку с любопытством и спросил, что это и для чего дерево. Карвалью за моей спиной вытянул шею. Он тоже видел её впервые.

Я коротко объяснил и продолжил.

Сердце билось редко и сильно, и удары были неровной силы. Один глухой, другой глухой, а третий вдруг ударил мне в ухо так, что я отнял трубку. Хлопок, почти пушечный. Это когда верх и низ ударили разом, случайно, и сошлись.

Потом опять глухо. И пауза. И я считал паузу, сидя с трубкой у его груди, и в этой паузе он рассказывал Карвалью что-то смешное про повара.

— Чем вас лечат? — спросил я.

Он махнул рукой в сторону Карвалью, не глядя.

— Наперстянкой. С весны. От слабости и сердцебиения. Пил по ложке настоя дважды в день, а доктор недавно увеличил приём до трёх раз, потому что приступы стали чаще.

— Наперстянка урежает пульс.

Он не понял, отчего я это сказал, и вежливо улыбнулся.

А я сидел и держал его руку. Его лечили тем, что его убивало. Всякая прибавленная ложка приближала следующий приступ и удлиняла паузу, в которой голове нечем дышать. И приступы стали чаще. И дозу прибавили.

— Свеча вам какого цвета?

— Жёлтая, коллега. Какого же ей быть.

— А ободок вокруг неё?

— Тоже жёлтый.

Жёлтое зрение и венцы вокруг огня. Уизеринг писал об этом ещё тридцать лет назад — в самом конце, там, где сказано, когда наперстянку надобно отставить.

Его травят. И травят по ложке, трижды в день, с ведома и по назначению.

Карвалью был у двери со свечой, которую я у него так и не взял, и смотрел в пол. Я ещё не сказал главного. Ни что это такое, ни того, что ложку надобно отставить нынче же. Я держал его за руку и складывал в голове первую фразу. Начать надо было так, чтобы не сказать при хозяине дома, что его врач прибавлял ему смерть по ложке.

Больной в это время говорил что-то лёгкое. Спрашивал, будет ли русский лекарь нынче на обеде. Стол, сказал он, уже накрыт, повар обещал черепаховый суп, и было бы…

И под моими пальцами пульс исчез. Раз, считал я про себя. Два. Три.

Больной ещё договаривал слово. На четвёртом он замолчал и посмотрел на меня с недоумением, как на человека, который его перебил.

На шестом лицо у него стало серым. Зрачки поплыли. Он повалился набок вместе с креслом, и кресло стукнуло о пол.

Дыхания не было. Жилы на шее дрогнули раз, другой, впустую, и встали.

Карвалью опустился на колени рядом, взял больного за запястье, и я видел, как шевелятся у него губы.

Потом он поднял голову.

— Mortuus est.

Он мёртв.

А затем я сказал:

— Я так не думаю.

Дорогие и любимые читатели! Спасибо, что дочитали третий том до конца! Надеемся, вы останетесь с нами и дальше! Впереди ещё много интересного!

Четвёртый том уже можно читать здесь: https://author.today/reader/657060/6297469

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.