УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Р99

Редактор серии – Д. Ларионов

Послушайте-ка меня. Иданна знает, что́ говорит. Иданна кое-что слышала. И пусть ныне она полуглуха и выглядит помешанной, это не так уж много значит. Есть вещи поважнее. Повторю: Иданна кое-что слыхала. Нет, она не всегда была тугой на ухо. Да и сейчас все не так плачевно, как некоторые хотели бы представить. Иданна знает, как все начиналось. Иданна – последняя из тех, кто может рассказать. Иданна кое-что знает. Кое-что она успела увидеть сама, но многое передали ей родители, а уж им можно верить. Их племя создало все, что есть у нас сейчас. Только благодаря их стараниям мы остались живы. Только благодаря им. Все, что у нас есть, – пещеры, перезвоны, пламень, – все это создали они. Вы знаете это. Но вам кажется, что времена изменились. Вам кажется, что настала пора забыть. Вы смотрите на солнце и думаете, что теперь все уже не так. Вы горды и считаете, что и вы чего-то стоите. Вам кажется, что вас недооценили, что вы способны на большее, чем внимать вышедшим из моды предписаниям. Вы думаете, что бормотания старухи – это пустые страхи, что древние легенды утратили былую силу. Так вот что Иданна вам на это скажет. Послушайте ее. Нет, Иданна больше не станет воспитывать вас, не станет наставлять на путь истинный. Хватит. Иданна не станет и заступаться за легенды, они нисколько не нуждаются в ее защите. Поверьте, легенды устоят, даже если вы повернетесь к ним спиной, даже если навсегда покинете эти края. Легенды останутся впечатанными в землю, их можно будет вы2читать из выбоин в растрескавшейся глине. Они запутаны в травах, они переливаются в каждой озерной капле. Они повсюду. Они вечны. Ярданги продолжают вышептывать их. Поймите наконец: легенды не зависят от вас. Вы сгинете, а они выстоят. Иданна не станет пересказывать их, да и вы, похоже, не слишком-то жаждете услышать повторение историй. Так или не так? Вы скажете, что слишком взрослы для сказок. Скажете, что знаете все это наизусть. Вам кажется, что вы давным-давно разгадали эти тайны. Вы уверены, что никаких тайн давно нет. Вы думаете, что все эти рассказы – лишь вымысел старух. Известное упрямство. Вы все еще путаете перерисовывание и возрождение. Вы все еще не поняли, что легенды существовали задолго до раздела мира на правду и вымысел. Иданна не собирается вас винить. Она знает, что это только ее вина, а не ваша. Она это знает. Но Иданне известно и другое: перестав верить в легенды, вы не избавитесь от них. К счастью, уже слишком поздно. Самое главное Иданна сделать успела. Хотели вы этого или нет, Иданна вытатуировала ваши души преданиями, точь-в-точь как когда-то родители накололи эти узоры на ее сердце. Эти нити вплетены в вашу кожу, эти чернила успели раствориться в крови, стать вами. Да, Иданна сделала то, что должна была. Иданна выполнила свой зарок. Можете ненавидеть ее, можете превозносить, самого главного это все равно не изменит. Растрескавшаяся глина – это ваша кожа, густые травы – ваши волосы, а озерные капли – ваши слезы. Вы можете вырвать волосы и даже содрать с себя кожу, но вы никогда не избавитесь от слез, даже если будете сдерживать их. Ибо и выплакать их полностью вы никогда не сможете. Слезы останутся с вами, навсегда сохранятся в глубине ваших глазниц. Как исток неиссякаемого родника. Пусть вам врут, что мозг Иданны рассыпается. Пусть наговаривают, пусть клевещут, пусть посмеиваются. Их зловонные рты могут плести эту паутину сколько угодно. Как будто Иданна хуже них знает, что́ творится с ее мозгом. Что они о себе возомнили? Посмотрим, что будет с ними, когда им исполнится столько же лет, сколько Иданне. Если они доживут. Едва ли они доживут. А если решатся, для этого им потребуются особые силы. Те, что можно зачерпнуть только в легендах. Разум Иданны – это сияние истории. Он потешается над разумностью. Он мерцает судьбой. Он многолик. Так вот что Иданна вам скажет. Вернее, вот что Иданна вам пообещает. Вот что. Знайте: они вернутся. Вот еще один зарок Иданны. Может быть, последний и самый важный. Эолы скоро вернутся. Поначалу их тоже не было слышно годами. Нужно было выждать, нужно было усыпить бдительность. Но эолы нападают без предупреждения. Эолы всегда нападали без предупреждения. Родители это помнили. Родители выжили благодаря этому знанию. Раньше эолы тоже исчезали надолго и выжидали, они уже не раз обманывали нас. И если сейчас они пропали на долгие годы, так что даже успели родиться те, кто ни разу не видел их, это может означать только одно: эолы затаились, они прячутся за обветренными спинами ярдангов, чтобы наконец уничтожить нас, чтобы снять небывалый урожай. И им безразлично, что эта жатва может оказаться последней. Эолы не строят планов, они руководствуются только беспощадностью и голодом. Иданна может и не дожить до этого злого дня, да ей уже и нечего бояться, она застала бесстрашие Чинба, а вот вы-то молоды, и вы с ними еще обязательно встретитесь. Эолы надеются, что вскормят вашу безграничную беспечность, которая в конце концов утолит их терпеливый голод. Ростки поднимаются, чтобы быть срезанными. Эолы видят, что выросло новое племя, которое почти не верит в опасность. Эолы постятся, эолы ждут подходящего момента, чтобы не церемониться. И он почти настал. В отличие от вас эолы умеют ждать. Они терпеливы, как клещи. Они будут ждать столько, сколько потребуется. Они сильны. У эолов есть чему поучиться. Вы соберетесь, вы отправитесь в путь, может быть, вам даже дозволят отойти на расстояние, которое представится безопасным. Чтобы усыпить вашу и без того сонную бдительность. Может быть, вам даже разрешат увидеть земли, которые захочется назвать обетованными. Эолы умеют строить пышные декорации. Эолы умеют искушать. И когда вы протянете руки, чтобы сорвать цветы, которые прежде знали только по старым, выцветшим рисункам, только по пересказам, только по мечтам, – так вот, когда вы протянете руки, клещ спрыгнет с травинки, и тут же все исчезнет, вы рассыплетесь, как сухой нектар, точь-в-точь как столетиями рассеивались до вас другие беспечные и нечуткие. Цветок выпадет из рук, ставших пустотой. И все, что от вас останется, – это легенды, которым вы якобы перестали верить. Только легенды не предадут вас. Только они сохранят память и надежду. Только они.

Окаменевшие, растрескавшиеся насыпи были разбросаны по степи, как полуразрушенные обелиски на древнем, исчезающем кладбище. Когда-то трава не решалась подступаться к ним, но теперь низенькая, словно остриженная кривой косой зелень, прорастая сквозь россыпи высохшей глины, все увереннее покрывала рыжеватые пористые основания и, кто бы мог подумать, забиралась все выше. Тут же рядом держались сухие стебли и листья, он любил сжимать их пальцами и вслушиваться в жесткий хруст, особенно в треск тонких розоватых веточек, оставшихся от прошлогодних качимов. Как и шорох песка, пересыпаемого из одной ладони в другую, эта шершавая музыка говорила ему что-то, чего не слышали другие, выборматывала неизвестно что, сливаясь с неприметным рокотом, исходившим от земли. Может быть, растения пытались передать истинные, никем не искаженные заветы мертвых предков. Словно эти песчаные памятники и были когда-то возведены в зыбкую память о больше не существующих людях. Казалось, что если как следует всмотреться, то в узорах трещин можно даже разглядеть геральдические знаки, выгравированные имена или, по крайней мере, отдельные буквы. С этой памятью тоже что-то было не так, ведь ваятелями кособоких надгробий стали именно те, кто мечтал убить похороненных под ними. Да, какой-то странный, неразгаданный обычай или приговор велел им чтить память своих врагов. Так вот, эти легенды пересказывались песком и растениями – едва слышно, всегда какими-то обрывками, с бесконечными повторениями одних и тех же эпизодов, но при этом с неприметными отличиями и небольшими разночтениями, то вносившими в повествование путаницу, то, наоборот, облегчавшими понимание. Так или иначе, приходилось раз за разом вслушиваться в трескучие переливы, чтобы уловить связи между преданиями. Порой ветхие навершия обелисков осыпались с глухим, рыхлым шумом, словно добавляя свое веское слово к вышептанным притчам, и форма ярданга становилась еще более причудливой, напоминая уже не угрюмые обелиски, а изваяния мифических птиц, способных в любую минуту вырваться из песчаного плена, расправить крылья и навсегда покинуть эти проклятые места. Медно-рыжие, ветхие птицы, взмывающие над синевой травы2, – ничто не мешает вообразить их. Впрочем, нет, никуда бы они не улетели, а лишь вскорости распались бы на трепещущие песчинки, прямо в полете, смешавшись с пыльным туманом, в лучшем случае остались бы невидимыми небесными стражами, устало кружащими над бесцветным, удивительно однообразным, но все же несравненно прекрасным пейзажем – бесконечной равниной, уже не перебиваемой даже остовами карликовых гор. Да, теперь этих насыпей становилось все меньше, они оседали в землю, расточались на осколки, постепенно сдавались траве и насекомым, пересыпались из ладони в ладонь. Муравьи и жуки находили себе жилища в этих разветвлявшихся расщелинах, точь-в-точь как люди под сводами пещер. Суетливые существа, занятые своей едва слышной жизнью, – он любил наблюдать и за ними. Их шуршания таили настоящие открытия: например, еще в детстве он выяснил, что перелетавшие с места на место и переносившие какие-то небольшие трофеи пчелы закапывали свою добычу прямо в землю. Более того, их тоннель, судя по всему, уходил очень глубоко вниз: подлетая к потайному лазу, пчелы сперва оглядывались по сторонам и, скрываясь от невнятного преследования, с еле слышным, опрометчивым жужжанием исчезали в невидимом земляном дупле. Переселившимся в подземные гроты людям такое поведение показалось бы очень знакомым.

Еще ему нравилось смотреть, как первые отсверки отражаются в замутненной туманом воде, на все эти перемещающиеся вдали огоньки, ведь свет, как и насекомые, был здесь немногим, что двигалось. Рассвет почти никогда полностью не высветлял блеклого неба, а лишь немного разбавлял сумрачные тона, как светлая краска, смешиваясь с мутной водой, не делает ее прозрачнее, а затуманивает еще сильнее. Свет еле пробивался сквозь облака, но ближе к полудню лучам все-таки удавалось прорывать в серой вате небольшие бреши, и поверхность Нрику покрывалась переливающимися пятнами. А поскольку солнце никак иначе не проявляло себя в серо-синем (если принять этот почти наугад выбранный оттенок, ведь с равным успехом можно было бы сказать – в сизо-желтом) пейзаже, со стороны могло показаться, что тычинки света возникают не сверху, а проклевываются из-под ровности озерной воды, как будто кто-то бродит с факелом по дну, пытаясь отыскать выход. Может быть, один из утопших рыбаков. Вода слишком мглистая, и снизу толком не разглядишь, где начинается столь же бесцветное небо. Да, так он фантазировал в детстве, а теперь уже не мог отвязаться от той старой выдумки, по привычке поворачивал образ разными сторонами, словно намереваясь разглядеть что-то не совсем знакомое. Пожалуй, это даже удавалось, иначе зачем еще могло быть нужно такое упорство. Или силуэт утопленника тоже был одной из легенд, пересказанных гулом природы. Или это он сам сидел не в степи, а на дне гигантского озера.

Странное чувство: иногда хотелось ощутить какое-то резкое движение, дернуться всем телом, может быть, двинуться куда-то, но в ту же секунду ноги окаменевали, и он был не в силах даже повернуть голову, не то что встать, тем более сделать несколько шагов. Сухая травинка, еще минуту назад распростертая на расстоянии одного шага, теперь отдалялась куда-то в соседнюю галактику. Казалось, что, если он все же решится поднять руку, она так и повиснет в воздухе, как в воде, мгновенно исчерпав ложный импульс к движению. И потому не оставалось ничего, кроме как дальше вглядываться в степные цветы и кустарники и еще несколько невысоких деревьев, каким-то чудом выживших после всего случившегося с этой землей. После всего того, что уже плохо помнили или просто не хотели вспоминать люди. А растения нисколько не изменились с тех пор, как он смотрел на них в детстве, сохранили даже наклон стеблей и стволов, должно быть, почти такими же они были и в те времена, когда на них смотрел его прадед, словно природе было важнее, чем людям, сберечь воспоминания о прошлой жизни.

По утрам здесь было зябко и приходилось кутаться в старую накидку. Ночной туман скапливался в росу и повисал на травинках грузными, слегка подмороженными, словно обтянутыми тонкой пленкой каплями. Казалось, что сияющие поутру крупинки могли свешиваться так целую вечность, ведь ничто в стоячем воздухе этому не препятствовало. Изредка он раскачивал травинки и даже украдкой дул на них, и тогда эти прозрачные зернышки падали, разбивались на множество осколков и исчезали, чтобы назавтра испариться новым туманом. Иные срывались без всякой помощи, решительно смывая налет желтой пыли и оставляя на продолговатых листьях похожие на тонкую лыжню следы. Пока осколки сползали, он успевал заметить, как, совершая свой последний путь, роса пропитывается серой взвесью, которой здесь, словно пеплом исчезнувших людей, было покрыто все. Но нет, так было раньше, а с некоторых пор полосы от срывавшихся вниз капель перестали мгновенно зарастать новым прахом. Кто-то менее молчаливый и более целеустремленный наверняка сказал бы, что когда-нибудь она непременно будет смыта полностью. А он просто смотрел на эти оставленные росой рубцы. Стрекот цикад перебивался редкими паузами, но, пропадая с одной стороны, он всегда продолжался с противоположной.

Видите силуэт? Это Ичим сидит там вдали, прямо на земле. Ему двадцать три, и у него неважные отношения с отцом. Да, в наших краях родители с детьми не всегда ладят. Говорят, так бывало и раньше. Ничего не поделаешь. Яв (так зовут отца) считает, что сын пока еще не обрел сознательность, что он тратит жизнь впустую, что он беспечен и живет одним днем, что, если так будет продолжаться, из него получится никудышный воин, пусть воевать больше и не с кем, да и само употребление слова «воин» давно вызывает вопросы. А Ичим, он так упрям, что даже не вступает в пререкания, не возражает против этих мало на чем основанных, по большому счету ошибочных, но вполне привычных обвинений. Конечно, ему не кажутся сколько-нибудь точными слова «впустую» и тем более «воин» (как и многие другие), но он знает, что, если начнет спорить, Яв все равно будет слышать лишь себя. Ведь он по-настоящему внимателен только к своим речам и к их эху. А когда у него заканчиваются аргументы, Яв начинает кричать. Но это не значит, что он бессердечен. Нет, просто его чувства проявляются только так, превращаясь в россыпь банальностей или выплескиваясь в неуправляемый гнев. Увы, тут ничего не изменишь. К тому же Яв стремительно стареет, и оттого его крик выглядит не гневным, а болезненным, он похож на последний (и негодный) крюк, которым обреченный пытается зацепиться за уносящийся прочь мир. Детям часто кажется, что, когда они сами станут родителями, все будет иначе и они без труда смогут избежать повторения столь нелепых ошибок. Но люди куда больше похожи на деревья, чем принято думать. Они чуточку перемещаются с места на место, лишь если их валит ветер. Движение им только мерещится. Но не стоит спешить с сетованиями по поводу этой укорененности. Ичим тоже не считает ее проклятием. Почему? Нет, не буду торопиться с объяснениями. Это как поспешить с ответом на вопрос, о чем ты сейчас думаешь. В такой момент мысль – как правило, и так не до конца отчетливая – всегда норовит ускользнуть именно из-за бесцеремонности спрашивающего.

Мы часто встречаем здесь рассвет. Солнца почти никогда не видно, и в здешних краях мы говорим «рассвет», а не «восход». Так определенно точнее. Даже к нашей весне всегда примешана осень, а лучше сказать еще категоричнее: весна здесь знаменует начало осени. Лучи рассеяны в тумане и песчаном прахе, свет цедится не из одной точки, а отовсюду, словно через невидимые бесконечные трещины. Ведь правда, это никак не похоже на восход? Я точно не знаю. Но свет скорее опадает, чем всходит. Так иногда осыпаются на голову воспоминания – кажется, все искажено, забыто, наглухо заперто, но вдруг они почти без предупреждения дают о себе знать в распыленном, притягательном тумане. Не во вспышке, как иногда хочется думать, скорее – в постепенно расстилающейся мгле. Но я не стану рассказывать о себе и своих воспоминаниях. Нет. Здесь нечто заполняющее все пространство, но не оставляющее ясных следов, нечто невыговариваемое. Касающееся (в буквальном смысле) всех, а не одного. Безмолвная выбоина, вдруг разрастающаяся до оврага. Облака обычно рассеиваются только к вечеру, когда на небе появляется луна. Как средство замутнения туман уже становится не нужен, настолько тщедушен ее свет. Все само собой тонет в синеватом мареве. Вот так они сменяют друг друга – тусклый луч в темноте и клубящийся туман. Да, здесь нет солнца, но есть луна, и это дано без объяснений. С этим нужно смириться, как и со многим другим. Или не смиряться – все равно. Просто блуждать, всматриваясь в переплетенные стебли и листья – в сухую траву, смешанную с молодыми ростками. В джунгли, прячущие мышей и змей, жаворонков и ящериц. Здесь со мной говорит мир. Деревьями, птицами, полусветом. И этого вполне достаточно для беспредельности.

Далеко в глубине степи все время слышится какой-то тихий грустный звук, он напоминает далекий шум моря. Монотонный, околдовывающий перегуд, который, я уверена, становится немного громче с каждым днем. Или вовсе не меняется, просто я зачем-то придумываю это усиление. А может быть, вчерашний шум немного накладывается в моей голове на тот, что я слышу сегодня, и оттого день за днем – это неприметное изменение. Если такое бывает. Почему бы и нет? Возможно, и память работает так – полустертые (и оттого пугающие) события укрывают друг друга, как хлопья снега, а потом скоропостижная метель перемешивает их, они взвиваются и снова снижаются, лишь иногда тают навсегда, чаще же хоронятся под покровом новых слоев, леденеют. Так слепой шевелит руками, разглаживая пепельные складки воздуха, не решаясь их отпустить. Я говорю о звоне, о беспроглядности, об обмороке.

И вот уже рассвет белеется в серебряной пустоте. Бледные сполохи на бледном лилово-сером небе, которое перед самым закатом станет (если дать волю фантазии, а это имеет смысл делать в здешних краях) почти похоже на лепестки бугенвиллеи. Тут же – последние мерцания растаявшей или, вернее, укрытой другими слоями полусвета луны. Обычно мы сидим так вдвоем на охолодевшей за ночь траве, окунаясь в меланхоличные, неуловимые шорохи, просто сегодня я немного опоздала и решила понаблюдать за Ичимом со стороны. Ему нравится, когда вещи или растения касаются глаз. Когда их касается пустота пейзажа. Кстати, он считает неточным и слово «смотреть», поскольку уверен, что здесь первый ход делает не он, а окружающая природа, былинки и камни. А я люблю, когда моих глаз касается его силуэт. Но вот, кажется, он заметил меня. Или услышал хруст сухой травы.

Я? Ах да. Меня зовут Ютеолла. Но, как условились, я не буду рассказывать о себе. Хотя, наверное, так не получится. Тогда, может быть, только чуть-чуть, несколько слов. Простите, что я так бесцеремонно, во все глаза смотрю на вас. Но, может быть, так вы что-то и узнаете про меня. Буду откровенна: я влюблена в Ичима, поэтому, говоря, то и дело поворачиваю голову в его сторону. Я знаю, это мешает слушать и, может быть, даже делает неразборчивыми отдельные слова, так что заранее винюсь. Но мне так нравится сидеть там, рядом с ним. Возможно, иногда мы думаем о разных вещах, но нашим мыслям удается переплетаться в воздухе, даже когда мы не пытаемся превратить их в речь. Это странно, что два дерева могут вырасти рядом и соприкасаться ветвями. Жаль только, что ветер не всегда роняет их в один и тот же день. Впрочем, в наших краях деревья знавали всякое. Да тут ведь почти не встретишь даже полуголых стволов, вы это и без меня знаете. Я понимаю, что метафоры могли бы быть более удачными, и заранее смеюсь над собой. Но не обманывайтесь радостно-хитрым блеском моих глаз – это слезы затаились за зрачками, так что простите, если вдруг они хлынут как раз в тот момент, когда я примусь рассказывать что-то веселое. Да, особенной потехи ждать не стоит. По правде говоря, ничего, кроме намеков, на нее ожидать не стоит. Хотя намек – не так уж мало, кто знает. Почему-то счастья всегда страшатся, негласно принято считать, что оно не дозволено, что оно прервется, если о нем задуматься. Да, здесь навсегда притаился страх, заготовленное чувство утраты, переживаемое заранее, словно к нему можно подготовиться. Но, может быть, как раз из-за этого страха людям привычнее быть несчастными? И оттого счастье проходит мимо. Говорят, так бывало и раньше. У нас это, увы, тоже случается. Зачастую у меня не получается утешить Ичима, когда ему тягостно, и я не могу объяснить почему. Знаю, что ему станет легче, если обниму, но почему-то не чувствую внутренней потребности жалеть его и осознаю, что объятия будут невозможной фальшью, способной ранить еще сильнее (когда – в такие разделенные минуты – пробовала обнять, между нами как раз и пробегала эта трещина холода). Или, наоборот, – тем, что не могу обманывать и говорю как есть, причиняю еще больше боли? Ичим говорит, что не хотел бы, чтобы я лгала. А я часто думаю, что ему самому нравится вживаться в амплуа затравленного изгоя. Хотя, по правде говоря, его жизнь далека от этой выдуманной роли. Когда на него обрушивается тоска, мне приходит в голову мысль, что мужчины слабее женщин, что только женщины по-настоящему способны взять себя в руки и ни на что не жаловаться. И мы оказываемся на нехорошей развилке. Кажется, заболей он, и я совсем перестану отвечать жалостью на жалость, хуже того – не смогу остановить его, даже если решит покончить с собой, хотя сложно представить, как я смогу это пережить. Словно он нужен мне только сильным и неунывающим, а главное – не втягивающим меня в свою боль, но ведь это не так. Или отчасти так? Означает ли это, что я чем-то похожа на Ява? Означает ли это, что счастье нам недоступно? Или что о счастье можно думать только как о чем-то недостижимом? Да, мы тоже одержимы этим изнуряющим страхом. Но это не значит, что смех совсем не заглядывает в наши края. Наверное, иные люди не прекратят шутить, даже если их подвесят над пропастью. Я вроде бы не над пропастью, но тоже люблю шутить, на свой лад (кстати, это очень смешное выражение), если, конечно, «смешное» и «шутить» – верные определения. Если, конечно, вообще существуют верные определения (хотя я думаю, что иногда они могут рождаться, и в этом-то вся и проблема). Но ведь счастье и смех – это не одно и то же. Хотя, пожалуй, они как-то связаны. Стоило бы разобраться с этой связью, но сейчас я не стану этого делать. Скорее всего, я никогда не стану этого делать.

Зато я точно знаю, что люблю запахи степных цветов, вдыхаю их вместе с приглушенными звуками. Этот горьковатый степной привкус, густой травяной настой, мелкая пыльца, замешенная прямо в воздухе. Люблю, когда все это продолжает колыхаться и затихать внутри моего тела. Яв говорит, что призвание жизни – борьба. Найд говорит, что она – странствие. Ичим любит молчать на краю степной пустоты, но не называет это миссией или судьбой. А я люблю молчать вместе с ним. Все-таки немного рассказала про себя, вопреки обещанию. Нет, я не хочу страшиться счастья. Считайте это клятвой.

Однажды ветер исчез. Изгладились складки на воде, что-то произошло с дыханием. Трепыхания полыни ушли в прошлое. Прежде степные запахи смешивались в разных пропорциях, а теперь как будто отделились друг от друга. Да, степь словно расслоилась и стала пахнуть по-другому. Все случилось, как только отзвучали долговечные войны, и было похоже на олицетворение долгожданного покоя. Но с этой внезапной, цепкой безмятежностью что-то было не так. Дым больше не кренился к земле, а поднимался ровно вверх, как зыбкая, фальшивая колонна. Цветки и травинки, которые прежде покачивались с разной скоростью, теперь стали похожи на застылые декорации или даже на фотографии. Казалось бы, сколько их было, этих робких, никем не замеченных шевелений, но, как только растения застыли, стало ясно, какая безграничность движений утрачена. Переменилось все. Раньше, когда поколебливался стебель, вместе с ним шевелилось каждое соцветие, каждый невзрачный колосок, теперь же скорченные кисти больше не колыхались непостижимой, настоятельной жизнью, а впечатывались в вязкий воздух, как забытые кем-то знаки, бесцельно указывающие друг на друга и в пустоту. Все они казались одинаково обреченными, и уже нельзя было увидеть, что растущие рядом зыблются куда меньше, чем одинокие травинки – сухие, тщедушные, напоминавшие тонкие антенны, пытающиеся поймать хоть какой-нибудь сигнал, или худые руки, молящие о спасении. Те, что повыше, тоже всегда покачивались больше, чем низкорослые. Одни стебли совсем голые, другие обтянуты короткой зеленой шерстью, как будто спрятаны в ворсистые чехлы. Колыхание желтоватых корон на их кончиках. Накренялись, словно соревнующиеся в поклонах суверену принцы, претендующие на будущий престол. Сильнее всего, конечно, дрожали ветви деревьев, редколистные и костистые, словно развешанные под потолком прибрежного кафе скелеты гигантских рыб, отказывающиеся поверить в собственную смерть, шевелящие иссохшими ребрами и хвостами, но давно переставшие пугать редких посетителей обшарпанной комнаты страха. Истлевшие опахала, нависшие над гамаком давно умершего императора, чьи старые, похожие на манекены сыновья все так же оберегают его покой, благоговение уснувшего трупа, тщетно надеясь на наследство. Деревьев здесь всегда было мало, поэтому они бросались в глаза издалека. А самые крохотные кустистые пучки, наоборот, не обращали на себя внимания. Только тому, кто как следует пригляделся бы, они могли напомнить крылья собравшихся в стайку стрекоз, притаившихся и пытающихся разыграть смерть, но все же выдающих себя редкими подрагиваниями.

А с замиранием, наверное, было так: сперва перевернутый маятник тонкой соломинки начал замедлять пошатывания, потом они стали почти неприметными, как последние судороги, пока в конце концов росток не остановился в непривычной, ссутуленной позе, как вонзившаяся в землю обломленная стрела; на мгновение лишь ворошения мелких блекло-зеленых перышек могли напомнить о жизни, и, даже когда бездвижность стала неминуемой, взгляд еще какое-то время продолжал мучиться миражом содрогания. Толпились сомнения: может быть, веяния так слабы, что не чувствуются кожей, а движения столь замедленны, что неприметны для глаз? Может, есть хоть какой-то шанс отыграть все назад? Хотелось часами наблюдать, следить за притихнувшей травинкой, мечталось, чтобы ее колыхания и прядания вернулись, но довольно скоро недобрый покой стал неотменим. И еще появилась странная тяжесть, какая-то духота в легких, какая бывает только в закрытых помещениях, даже если они огромны (и в таких – особенно). Если бы стушевались цвета, происходящее, наверное, можно было бы сравнить с черно-белым кинематографом, но полное исчезновение ветра оказалось чем-то еще более странным. Здесь не было подходящих аналогий.

Ветви тоже притворились неживыми. Конечно, сперва никто не мог предположить, что очень скоро редкие немые деревья почти растеряют листву и застынут, как оборванные пугала над заброшенными огородами. Но буквально за несколько дней они замерли в каком-то искаженном, перевернутом виде, словно их в наказание воткнули верхушками в землю, выставив наружу кривые, уродливые корни. Редкие листья свернулись в беззащитном стыде. Потом многие ветви укоротили, опрометчиво решив, что это может придать стволам сил, а на деле лишь еще больше изуродовав чахлые деревца. Как ни странно, изредка из земли продолжали проклевываться новые ростки, по виду не слишком-то готовые прийти на смену старшим, но по какой-то горькой ошибке все же избравшие жизнь. Эти сухие тычины больше походили на остовы развалившейся оградки, на окаменелые щупальца, на жестоко порубленный кем-то прошлогодний борщевик, на что угодно, только не на живые растения. Нельзя было понять, какой силой они удерживались в песке и не падали. Когда притаившаяся на ветке крохотная птица взлетала, сухая растительная лапа еще несколько мгновений продолжала покачиваться, словно тоже ловчась подняться в воздух. Эти взлеты и пошатывания, эти царапанья пространства казались похожими на захватывающий одноактный спектакль.

Сразу изменился и шум природы. Вместе с гулом ветра из него были изъяты многие звуки. Невозможно было заранее представить, что их баланс изменится до самых оснований. Замолкли не только деревья и травы, но и визжащие ставни, калитки, качели, полощущееся на ветру белье. Жужжание пчел, треск саранчи и смех ящериц перестали тонуть в шелесте листьев. Словно кто-то не просто прибавил им громкости, но еще и выдвинул на первый план, акцентировав каждый всплеск цвирканья и особенно редкие цезуры. Это нашествие поначалу тоже казалось опасным, но вскоре приумолкли и насекомые – может быть, испугались, что теперь, когда трава перестала шевелиться, их стало слишком легко обнаружить. Бабочки научились подолгу таиться в листве, не раскрывая крыльев. Теперь, когда можно было расслышать даже стук лапок по земле, ящерицы и мыши намного быстрее, чем раньше, становились добычей сов. Никто еще не мог предположить, что скоро, всего через пару десятилетий, многие птицы – и не они одни – тоже исчезнут.

Однако движения немного сохранились на поверхности озера. Конечно, вода навсегда утратила прежний облик, и, хотя здесь почти не бывало волн, теперь отсутствие складок делало знакомый пейзаж ненастоящим, похожим на неколеблющуюся жидкость в каком-то гигантском тазу, который тщетно пытались выдать за водоем. Ночами луна больше не дробилась в изгибах и не растекалась по дрожащей поверхности, а лишь обретала желтоватого двойника, который механически копировал ее форму и скупые перемещения. Казалось, кто-то положил стекло на плоскость воды, словно на письменный стол, подсунув фото полной луны под эту прозрачную коросту. И все же порой из-за родников зеркало начинало подергиваться чахлой рябью, а когда по глади пробегала какая-нибудь суетливая водомерка или вдруг рыба всплескивала хвостом, пенистые хлопья рассекали ровную поверхность разветвляющимися трещинами и расходящейся в разные стороны рябью. Эти мгновения завораживали своей блаженной живизной. Впрочем, разглядеть их было теперь не так просто: туман, который в этих краях и так всегда чувствовал себя как дома, сгустился еще сильнее и почти не покидал плавной поверхности воды.

Новость об исчезновении ветра мгновенно разлетелась по всей округе и тут же просочилась в соседние страны. В первое время люди в ужасе ожидали появления журналистов и просто зевак, которые толпами нагрянут в диковинный край. Но известие в считаные дни перестало быть сенсационным, потому что само безветрие распространялось по миру почти с той же скоростью, что и известие о нем, а реальное столкновение с замершей природой потрясало значительно больше, чем броские газетные заголовки, всегда отстающие от событий. Едва последние дуновения покидали одну область, как через несколько часов исчезали и в соседней. Порой кто-то даже не успевал позвонить родственникам и сообщить ошеломляющую новость, потому что беспощадный штиль уже успевал обосноваться и в их краях. Собственно, никто и не знал, как именно реагировать на происходящее. Самумы, муссоны, валэ – все эти слова, и раньше казавшиеся тяжеловесными архаизмами, теперь стремительно лишались всякого значения. Неизвестно, кому пришла в голову мысль открыть с года исчезновения ветра новое летоисчисление. Но самые внимательные запомнили, что началось все на берегу степного озера Нрику, в небольшом городке с коротким именем Бова. Словно судьба избрала это место для беспримерных испытаний. Да, именно здесь все и случилось.

Городок расположился на длинном мысе, уходившем в огромное, казавшееся безграничным озеро. Замкнутые между водой и степью или, наоборот, защищенные сразу двумя царствами, неразговорчивые люди жили здесь с незапамятных времен – наверное, когда-то, заприметив этот широкий мыс, их предки навсегда перестали быть кочевниками. У тихой и едва приметно колыхавшейся воды, отражавшей серебряное небо, проходила размеренная и однообразная жизнь десятков поколений. Они сменяли друг друга, и в степи было достаточно места для их пепла. Жизнь этого захолустья намного больше напоминала сельскую, чем городскую. Но то ли так сложилось само собой, то ли жители Бовы постарались внести необходимый вклад в значимость родных мест, закрепив за ними титул города. Лишь десяток улиц с прильнувшими друг к другу домишками: одни выстраивались в широкий полукруг вдоль берега, почти у самой воды, окна других, наоборот, смотрели на степь, а большинство тех, кто жил в центре, отдергивая по утрам шторы, видели сквозь проемы между низенькими зданиями, как солнечными проблесками высветляется мощенная широким булыжником рыночная площадь. И хотя здесь имелись ратуша, небольшая гидроэлектростанция, бензоколонка, вышка сотовой связи, большинство жителей все же больше походили на крестьян, чем на горожан. Многие, как когда-то их прадеды, промышляли ловлей рыбы, благо в здешней воде ее обитало достаточно, а длинные, рассекавшие камыши пирсы позволяли закидывать сети на приличную глубину. Любителей заплыть подальше на лодках тоже было немало, и эти моряки охотно хвастали, что их рыба вкуснее, чем у прибрежных бездельников, предпочитавших рыбалке дремоту (будто бы сами хвастуны никогда не клевали носом над бортом лодки). Те и другие, конечно же, водили дружбу с шоферами, отвозившими рыбу на продажу в соседние города, до ближайшего из которых по степи нужно было ехать почти три часа. Иные предпочитали рыбалке возню в огородах и уход за скотиной, третьи, соперничая со школьными учителями, непрестанно учили детей всем необходимым ремеслам, были, конечно, и те, кто строил, лечил, коробейничал, кремировал. Если бы не присутствие техники (весьма скромное на фоне далеких мегаполисов), не так уж просто было бы определить эпоху, когда начали происходить безрадостные события, о которых еще предстоит рассказать подробно.

Впрочем, эпох отныне было две: ветреная и безветренная. И первая довольно быстро стала чем-то вроде написанных на забытом языке романов об отважных мореплавателях, рассекавших волны на парусниках, – далеким прошлым, в котором вращались мельницы, взмывали к небу воздушные змеи, развевались подолы платьев, слетали с голов кепки и шляпы. В те времена пересыпать семена нужно было в сараях, иначе их, на радость курам, разносило по всему двору, а седовласые мудрецы день и ночь рассуждали о лучистом будущем, в котором множество жизненных сфер станет определять энергия ветра. Существовало ли все это в действительности или было выдумано безвестными мечтателями? Да, прошли годы, и не осталось никого, кто смог бы рассказать, когда и как именно земля опустела, а тем более внятно объяснить, почему это случилось. Просто так сложилось, что все стало редеть и постепенно превратилось в необъятную степь, створожилось в эти серо-синие, скудные, но завораживающие пейзажи. Да, в меланхолию природы можно было часами всматриваться, как в море. Пусть даже самого моря тут не было, только озеро, но от неподвижности его поверхность стала казаться непомерно широкой.

Зато последующая часть истории была подробно усвоена, даже канонизирована, передаваясь из поколения в поколение. Год от года она перерождалась, какие-то события выпадали, а какие-то обрастали новыми подробностями, что-то преувеличивалось, что-то преуменьшалось, и теперь уже невозможно понять, какая доля правды сохранилась в тех изустных летописях. Но все же нужно попытаться как-то пересказать легенды. Нужно как-то исхитриться и объединить противоречащие друг другу версии в одну-единственную.

Теперь, когда природа стихла, ветер стал олицетворять войну. Говорили: он ушел неспроста – в назидание о том, что прошлое нельзя повторять; и если нас страшит неподвижность, то лишь потому, что мы слишком свыклись с канонадами и бомбежками. Эта тишина – великая награда. Нет вихрей – значит, нет войны. Но пока что никто еще не мог предположить, насколько верной окажется аналогия.

Однажды стало ясно, что ветер, если можно так выразиться, пропал не совсем. Вернее, он исчез лишь как привычное природное явление. А на самом деле стал опасным врагом, ведь отныне его присвоили себе неизвестные существа. Или еще точнее: они стали ветром. Однажды, когда все уже привыкли к тихой жизни, в степи (так рассказывали) что-то зашевелилось. Небо не потемнело, казалось, пейзаж ничуть не изменился, разве что стали заметны приближающиеся облака пыли – предвестники новой, неизвестной бойни. Затем, дробя свет, в траве заколыхались переливающиеся, изменчивые шрамы. А потом все произошло очень быстро, слишком быстро, чтобы быть похожим на трагедию. Это не поддавалось объяснению: люди начали растворяться в воздухе. Все напоминало какой-то неказистый спецэффект из старых кинофильмов. Но тела продолжали рассыпаться, словно песчаные скульптуры. Прямо на глазах человек исчезал, заполнялся занорышами, тончал. Не оставалось ничего, кроме пустой, слетавшей на землю, словно сорванное с веревки белье, одежды, выпадавших из карманов ключей и документов.

Все случилось в выходной день, да не просто в воскресенье, а в разгар летней ярмарки. Как будто дата праздника была известна вихрям заранее. Как будто кто-то нарочно прислал их именно в этот безмятежный, радостный день, которого люди ждали целый год. В самой середине июля на площади перед ратушей традиционно устроили целый праздник, как в старину – с переполненными едой лотками, кукольным театром, танцами и громкой музыкой. Толпы детей бегали туда-сюда, примеряя венки из степных цветов и набивая рты орехами, сахарной ватой и пахлавой. Запах горячего кофе наполнял воздух, смешиваясь с ароматами печеной картошки и кукурузы, свежих персиков и дынь. Когда угощения съедали, на сколоченных из досок носилках тут же подносили новые тарелки и кувшины. Все беспрестанно фотографировали друг друга, пели и веселились. На каруселях не было свободных мест, а заезжие канатоходцы и фокусники в последний раз показали свои ловкие трюки.

Когда кто-то заметил вздыбленную листву и катящиеся по мостовой, как отрубленные головы, кусты перекати-поля, это было похоже на начало урагана, но разве в ярмарочной суматохе можно кого-то предупредить? В какой-то момент градоначальник подбежал к микрофону, но уже было поздно – всеобщее веселье обернулось паникой. Смятение накрыло карнавал, словно цунами, но настоящий шквал еще только начинался. За воплями толпы нельзя было разобрать, что говорится, да это ничего бы и не изменило, потому что глава управы сам не имел никаких представлений о происходящем, а только декламировал какие-то невнятные рекомендации, позаимствованные из просроченных методичек по основам безопасности. Но никто и не слушал бессмысленных наставлений, все разбегались в разные стороны, сбивая друг друга с ног. Началась давка – одни спешили к центральной улице, другие, наоборот, вглубь извилистых переулков, самые нерасторопные гибли первыми, но правы оказались только те, кто успел спрятаться в помещениях. К примеру, один из фокусников, вовремя застегнувший молнию шатра и чудом оставшийся в живых. Он потом не раз вспоминал, как жутко колыхались стены его палатки. Ярмарочная площадь стала похожа на детский конструктор, который начали разбирать, но потом отвлеклись, так что композиция была разрушена не полностью, большинство фигурок и деталей остались разбросанными по полу, неявно сохраняя прежние связи. Нет, фигурки двигались и исчезали прямо на бегу. Весь город превратился в кошмарную карусель, чье вращение размывало границы между домами и небом, растениями и предметами, телами и пустотой. Все превращалось в болезненные розово-черные блики, в нескончаемый карнавал, в котором скачущих акробатов уже нельзя отличить от мертвецов, а пение – от скрипа. Родители пытались разыскать потерявшихся в общей сумятице детей, но ничего не удавалось – толпа, побросав бумажные маски и флажки, разбегалась в разные стороны под грохот раздававшейся из колонок музыки. Должно быть, она перестала звучать, только когда ветер стих, когда навсегда перестали работать интернет и радио, и это неясное затишье, как ни странно, принесло многим небольшое облегчение. Впрочем, недолгое, ведь новости о том, что все электронные устройства внезапно и безо всяких причин вышли из строя, означали потерю повседневных привычек, исчезновение необходимой информации и полное отсутствие сообщения с внешним миром – судя по всему, безвозвратное. Телефонная связь тоже больше не существовала, и установить контакт с другими городами и странами отныне было невозможно. Жизнь словно принудительно отмотали на пару веков назад, с той разницей, что и обычные почтовые отправления тоже отменили.

В понедельник некому было открыть двери ратуши, ведь не выжил ни один из членов городской управы. Да, слишком многие погибли лишь из-за этой прихоти календаря, предсказуемо предпочтя ярмарочные развлечения домашней духоте. Если у врага все-таки имелся расчет, значит, все было продумано безукоризненно. Не погибли только те, кто успел укрыться или кому по случайности повезло остаться за закрытыми дверями. Уставившись в окна, счастливцы смотрели, как ветер стирает из окружающего пейзажа их близких. Кто-то выбегал, чтобы спасти ребенка или старого друга, и рассеивался вместе с ними. Но таких сострадальцев было на удивление мало, почти все выжившие оцепенели у пыльных стекол, без всякой жалости, как вылепленные из воска, лишенные эмоций скульптуры, в беспомощном оцепенении. Застывшие кадры так и остались у них перед глазами. Какая-то женщина замерла на улице с поднятыми руками, словно считая, что этот жест сдающегося солдата убережет ее от смерти, а спешивший к ней на помощь муж почему-то держал в руках длинную метлу, как последнее оставшееся у него оружие в заранее проигранном сражении. Пытавшиеся спастись исчезали по частям, распадаясь на фрагменты, каждый из которых, казалось, продолжал бежать самостоятельно, но совсем недолго, в скором времени все конечности уменьшались до размеров точки и навсегда исчезали в нервном, пульсирующем танце. Сперва люди превращались в нарисованные пунктиром эскизы, невнятные силуэты самих себя, или, быть может, эти очертания рисовала в воздухе память наблюдавших. Через мгновение отдельные конечности становились незримыми, сквозь них начинали просвечивать окружающие предметы, и вот уже человека больше не было. Так пытались вспоминать потом.

Когда все закончилось, люди боялись выходить из домов, никто ничего не понимал, и почти всех не отпускало чувство, что вскоре все это повторится еще раз. Увы, предчаяние не было ложным: уже через пару дней вихри вернулись. И хотя многие со времени первого пришествия не переступали порогов своих жилищ, а те, кто вышел, были готовы быстро спрятаться, эти предосторожности помогли далеко не всем. На этот раз вихри стали хитрее: они проникали в дома, протискиваясь в приоткрытые двери и форточки, обыскав первые этажи, поднимались выше, едва касаясь ступеней, ведущих на верхние этажи, начинали обшаривать мансарды, словно голодные мародеры. Вздувавшиеся и оседавшие занавески на незакрытых окнах ближайших домов сообщали о том, что соседей уже не суждено встретить. Но быстро выяснилось, что для нападения вихрям все-таки были необходимы проемы хотя бы в несколько сантиметров, иначе они не могли проникнуть в помещение, а лишь пытались просунуть внутрь кончики своих невидимых щупалец. К счастью для прятавшихся в закрытых домах, щели в старых рамах не представляли опасности, и даже вентиляционные решетки оказывались преградой для врага. Но все же тех, кто спасся, осталось совсем немного – не больше четверти от всего населения Бовы. Иные из чудом оставшихся в живых потом вспоминали и по много раз повторяли, как они едва успели захлопнуть дверь комнаты перед приближающимся сиплым свистом, на пути которого разлетались висевшие на спинках стульев рубашки и полотенца, оставленные на столах деньги, салфетки, неотправленные письма. Неприятно шелестели лохмотья обоев, но дело было не только в звуках, присутствие посещавших дома существ ощущалось и на другом уровне – его как будто можно было почувствовать кожей, но только когда они были слишком близко. Теперь уже не вспомнить, кто и когда дал им возвышенное и, быть может, не слишком достойное их имя эолов.

Новая эра началась на следующий день после второго пришествия врагов. И у творца новых времен, конечно же, было имя: Чинб. Ибо именно он объявил, что город сможет выжить в изгнании. То ли все подсознательно ждали подобного призыва, то ли были слишком изнурены, чтобы спорить, но Чинба послушались. Да, не было никого, кто стал роптать. Если бы речь не шла о вынужденном прощании с солнцем и паломничестве во мрак, можно было бы сказать, что все вышли на зов Чинба, как завороженные, шествовавшие навстречу целительному яркому свету.

Итак, простой механик оказался одним из тех, кому удалось спастись. Он, разумеется, предпочел возню с инструментами ярмарочному веселью, но даже не мог представить, какая судьба ждет его в ближайшие дни. Да, Чинб ничего не планировал, все получилось как-то само собой. Словно шестеренки, завертевшись без посторонней помощи, привели в движение гигантскую стрелку, и этот перст провидения указал на него. Все детали были рассыпаны перед ним, и теперь уже ничего не оставалось, кроме как помочь конструкции дособраться – почти так случалось и в его повседневных делах, только в этот раз в роли механизма для сборки выступил весь городок. Но нужно все рассказать по порядку. Пусть даже этот порядок, скорее всего, был придуман через десятилетия после смерти Чинба и год от года обрастал новыми деталями. Пусть даже само слово «порядок» выглядит не очень уместным и предельно условным. Другого сценария у нас все равно нет. Можно лишь попробовать немного отстраниться от него, притвориться наблюдателем. Пусть даже это едва ли удастся.

Герой народа Бовы родился после утраты ветра. К этому времени и без того размеренная жизнь селения почти приостановилась, а студенистое молчание природы усугубило провинциальную сонливость. Все стало еще более степенным – да, вот подходящее слово. Бова будто постарела, начала походить на прибрежный городок в самом конце осени – когда туристов почти не осталось и курортный сезон уже готов закрыться в любую минуту. Только вот осень задержалась здесь навсегда. Да, летняя ярмарка оставалась единственной вспышкой в этих сумерках – как будто холодное здание монастыря на один день превращалось в карнавальный шатер. Но лишь для того, чтобы снова затихнуть на целый год. И все возвращалось на свои скучные места. Нельзя сказать, что люди полностью обленились – нет, торговцы по-прежнему растворяли двери лавок, и время от времени покупатели наведывались на их переполненные всякой всячиной дворы, пастухи погоняли хворостинами послушных коров, рыбаки так же садились в лодки, дети играли в свои незатейливые игры, но тот, кто бывал здесь раньше, сразу почувствовал бы перемены: все словно стали похожи на птиц, разучившихся вить новые гнезда и оттого ютившихся в прошлогодних – обтрепанных и прохудившихся. Звук ветра маскировал плескавшуюся здесь жизнь, а теперь, когда он исчез, все вылезло на первый план, стало нарочитым, позорно-резким, вызывающим какую-то необъяснимую неловкость, как урчание в голодном животе, и оттого – заслуживающим утаивания. Может быть, дело в том, что война, обошедшая стороной эти края, все-таки сумела тайком оставить здесь невидимый, жутковатый след.

Да, несмотря на разговоры об ужасе канонад, это местечко миновали все сражения, и, хотя Бова обзавелась бомбоубежищем, по городку не выпустили ни одного снаряда, а лики Ареса и Энио проступали лишь в письмах сыновей с фронта. Когда все это прекратилось, никто не нашел рационального объяснения тому, что произошло. Да, никому не удалось зафиксировать, в какой именно день религии стали нести смерть, а духовники всех конфессий принялись благословлять кровопролитие, никто не мог объяснить, почему символы смирения и доброты появились на крыльях бомбардировщиков и истребителей. Последующий отказ от вероисповеданий был не подчинением новой идеологии, а почти бессознательным, неотвратимым ответом на множество случившихся смертей. Храмы исчезли из городов словно сами собой, как кровь, впитавшаяся в песок. Все религии разом проявили свою несостоятельность. При этом не было никаких намеков на запрет крестов, звезд, полумесяцев и прочих символов, просто теперь любые религиозные изображения стали чем-то вроде древнеегипетских иероглифов – они не стерлись полностью, но навсегда перестали быть предметом культа. Кстати, одна из таких картинок былого, репродукция иконы – древней Одигитрии – имелась даже в доме Чинба – может быть, черно-белую вырезку из старого журнала, альбома или книги зачем-то сохранила его мать, хотя она, как и все жители Бовы, вряд ли отличалась набожностью.

Зия не перенесла тяжких родов, а Кпем прожил еще почти двадцать лет в одиночестве, вернее с сыном; старец из поколения заставших ветер, он до самой смерти проработал механиком на гидростанции. Мальчик с детства начал интересоваться конструированием механизмов, отец поощрял это увлечение, но, если говорить начистоту, быстро потерял всякий интерес к собственной профессии, да и вообще к жизни, так что воспитанием сына занимался спустя рукава. Никогда не стремившийся дотянуться до звезд, добросовестный труженик, он сам добился всего, чего следовало достичь, но после смерти жены даже эти скудные приобретения стали казаться досадной обузой. Все свободное время Кпем сидел на крыльце, глядя в степь, почти не шевелился и со стороны мог показаться вросшим в ступеньки идолом, ведь никто не знал, что из смолкнувшего поля каждый день к нему навстречу выходит молодая жена. Развевающиеся на фоне закатного неба светлые волосы – густые и слегка жестковатые, словно высохшие после недавнего купания в соленой воде. Венок из мелких цветов в тонких руках, длинное зеленое платье, тоже будто сплетенное из степных трав. Кпем смотрел в смутное пространство, прищурив один глаз, из-за чего выражение его лица становилось каким-то виновато-отрешенным. Во мгле его глаз отражалась степь. О своем секрете Кпем не рассказывал даже сыну. Да, Зия не ушла вместе с ветром, а растворилась в воздухе и теперь наблюдала за прежней жизнью – без скорби, без ностальгии, а с какой-то светлой мудростью, словно осознав необходимость временного отстранения. Каким зловещим всего через четверть века показался бы этот образ, а тогда он был наполнен лишь наивной, беззащитной теплотой – робкой верой в то, что рано или поздно пленница ветра еще вырвется из неволи: не как призрак, а по-настоящему. Нет, Чинб не стал для вдовца виновником ее гибели, но едва ли можно сказать, что сын вырос окруженным отцовской заботой. Никакой особенной привязанности к мальчику у Кпема действительно не было. Скорее всего, и механиком он стал не по прихоти отца, а просто потому, что, за неимением игрушек, целыми днями возился с отвертками и проволокой. Уже к десяти годам он неустанно паял провода, соединял крутящиеся лопасти и мечтал создать вечный двигатель. А отец угасал прямо на глазах. Если, конечно, Чинб вообще смотрел в его сторону. А потом клочки рыжей бороды на щеках мертвого Кпема почудились ему похожими на пятна сохлого мха. Словно степь постепенно начала вселяться в его тело. У многих в Бове кожа была цвета песка, будто люди вырастали прямо из степной земли, как дрок или лен. После смерти отца Чинб устроился на гидростанцию и, к радости начальства, сразу освоился на новом месте, по-настоящему воодушевился трудом, ему не хватало обычного рабочего дня, и он открыл собственную мастерскую, где пропадал вечерами и по выходным, приделав к входу табличку «Ремонтный цех Чинба». Сначала односельчане посмеивались над броской вывеской, ведь чуть ли не единственными предметами починки крохотного «цеха» сперва были старые велосипеды и швейные машинки, но соседи шутили без всякой злобы, ведь Чинб был добрым и честным парнем, хотя порой и казалось, что любовь к механизмам и запчастям он хранит внутри себя бережнее, чем любовь к людям. И вот уже в мастерскую все чаще начали приносить самую разную поломавшуюся утварь и технику, а если что-то и оставалось неисправным, пройдя через руки мастера, значит, вещь и вправду отслужила свой срок. Как знать, может, эта неустанная работа стала для него неосознанным избавлением от чувства вины за смерть Зии и Кпема.

Когда появились эолы, Чинб, быстро среагировав на происходящее, задвинул засовы на дверях своей мастерской и опустил ставни. Как и все, кто выжил, он уже никогда так и не смог избавиться от чувства трусости и стыда, хотя вряд ли признался бы в этом. Надежно защищенный стеклом, сквозь узкие щели в ставнях он наблюдал за тем, как растворялись в воздухе его соседи, как металась из стороны в сторону школьная учительница, пытаясь схватить не успевших понять происходящего детей, как все они исчезали в складках ветра. А когда она наконец взяла одного из них на руки, то могла бы напомнить Чинбу о женщине и младенце с черно-белой вырезки, если бы не растрепанные волосы и перекошенные от ужаса лица. Все было похоже на лишенный толкования сон, а какой-то настырный, позорный инстинкт не оставлял никакой возможности прийти им на помощь. Внутри Чинба что-то порвалось, он не мог осознать сути произошедшего и даже не пытался продвинуться в понимании, просто чувствовал невыносимое бессилие и несколько дней не выходил из мастерской. Поэтому и второе пришествие эолов ничем не могло ему угрожать. Но когда они снова пропали, Чинб, словно почувствовав потребность в искуплении, вспомнил про старое бомбоубежище под зданием ратуши и буквально за пару часов заставил всех выживших перебраться в старый подвал с покатой крышей. По злой иронии за это спасение нужно было поблагодарить религиозные войны, ведь, если бы не они, в Бове никогда бы не появилось просторного и безопасного подземелья.

Люди толпились у узких дверей, переживая, что у тех, кто войдет первыми, больше шансов остаться в живых, и, чтобы предотвратить давку, Чинб регулировал поток входящих и жестами давал понять, когда нужно задержаться, а когда – поторопиться. Сложно сказать, откуда у молчуна и затворника, еще недавно – совсем мальчишки, взялась эта способность повелевать. Или же сама идея исхода и взаправду представилась односельчанам гласом провидения. Времени на сборы почти не было, и буквально за день весь городок по приказу Чинба безропотно переселился в душные подвалы. Они в последний раз вышли на расцвеченные грязно-золотистой пылью улицы. Казалось, воздух еще пах ветром. Теперь им нужно было сделать многое, вернее – слишком многое, и на это ушли долгие годы. В действительности им предстояло выстроить новый, подземный город. И первые поколения катакомбной Бовы вошли в новую историю города как ее творцы, как святые, как герои. Впрочем, имена большинства из них со временем были забыты.

На счастье, подвальный лагерь не был лишен воды и электричества. Все системы, конечно, пребывали в неважном состоянии, но все-таки поддавались починке. Длинный подземный ход – видимо, страх новой войны был таким сильным, что в свое время на его строительство ушли многие годы, – тянулся почти до самого Нрику, подпольно соединяя ратушу с гидростанцией и сохраняя доступ к генераторам и турбинам. Между тем в дни нашествия эолов в наибольшей безопасности оказались дежурные инженеры – двери в коллекторах всегда запирались наглухо и потому сохранили рабочим жизнь. А ведь дежурство в выходные всегда было тягостной обязанностью, кто  бы мог поверить, что эта обуза окажется гарантией спасения. Из нескольких десятков инженеров выжили только семь, и теперь они во главе с Чинбом стали кем-то вроде революционного Комитета, если, конечно, сделать вид, что эта аналогия не смехотворна, ведь так называемые повстанцы не представляли для врага никакой угрозы. Рассчитывавшие сгинуть в качестве безвестных механиков, они и сами удивились, обнаружив на своих головах лавры правителей, что, как ни странно, обрекло их на еще бо́льшую безвестность: затененные славой вождя, их лица походили друг на друга, и летопись сохранила имя лишь одного из них.

Правой рукой двадцатисемилетнего властителя стал Шима – бывший начальник котельной. Лишь его имя и вошло в историю Новой Бовы. Коренастый, с по-военному расправленными плечами, он был на тринадцать лет старше Чинба и прекрасно помнил, как неразговорчивый, но смышленый паренек сменил отца в инженерном деле. Теперь этот смурной мальчишка стал правителем, и Шима беспрекословно принял новую реальность. По утрам сорокалетний советник посматривал в зеркало, пытаясь определить, не слишком ли стал похож на лысину широкий пробор в его волосах, и эти наблюдения наталкивали на мысль, что его жизненный опыт должен уступить решительности молодого вождя, хотя и не в полной мере. И вот как все происходило. Как правило, Чинб сперва оглашал свои замыслы ему, а потом уже всем остальным. Пунктуальный и исполнительный соратник никогда не перечил и, даже если не был согласен с идеей правителя, лишь едва слышно шмыгал носом. Чинб довольно быстро начал понимать этот знак и, подумав, нередко менял решение. Потому и Шима перестал слишком уж торопиться в донесении новых распоряжений вождя до присных, хотя, уходя, и поднимал острый подбородок в знак готовности следовать указаниям. Это не обсуждалось, хотя оба хорошо знали, что́ именно становилось причиной отмены того или иного приказа, и тем не менее спектакль продолжался. Задранный вверх подбородок иллюстрировал готовность к согласию, которое пусть и не полностью, но перечеркивало притворяющееся случайным, а на самом деле весьма упрямое и своевольное шмыганье советника, и именно оно, а не резкое движение головой было сигналом, посылаемым в будущее и способным поменять волю властителя, поэтому глаза Шимы были полны терпения и готовы были ждать сколько потребуется. При этом он никогда не был уверен наверняка, в какой момент Чинб прислушается к сомнениям, а в какой поступит по-своему, и, хотя чаще он принимал в расчет подаваемые советником знаки, последнее слово все же оставалось за вождем.

Старая гидроэлектростанция и раньше была основным поставщиком энергии, но теперь от нее в буквальном смысле зависело выживание всех жителей. Станция давно требовала капитального ремонта, но при отсутствии сообщения с другими городами (если, конечно, они еще существовали) не было никаких возможностей заказать необходимое оборудование, и потому о реконструкции можно было забыть. Основой будущего теперь становилось бесконечное подлатывание, чахлое и гнетущее – словно старые плотины и генераторы выживали лишь за счет чистоты родниковых вод. Но самоотверженность работников дала впечатляющие результаты. У гидроагрегатов, еще недавно, казалось, доживавших последние дни, словно открылось второе дыхание. По катакомбам равномерно распределили удлинители и наскоро смастеренные переноски, к ним подземные горожане подключали ту скудную технику, которую успели захватить с собой. Как ни странно, подобных устройств оказалось не так уж мало, и все они – от микроволновых печей до пароварок – обнаруживали редкую пользу для существования. Но в условиях строгой экономии энергии все это требовало учета, и поэтому пользоваться оборудованием разрешалось только в специально отведенных для этого помещениях (лучше сказать – логовищах). Этот запрет, как и многие другие табу, никогда не нарушали, не столько из боязни наказания, сколько благодаря пониманию масштаба случившейся катастрофы. Все осознавали, что потеря электричества теперь будет равносильна расставанию с жизнью. Кроме того, технику тоже нужно было экономить: в Бове и прежде отсутствовали фабрики, но отныне о серийном производстве оборудования можно было забыть. Многие инструменты вроде электродрелей или фрезеров стали бесценными, впрочем, теперь это касалось даже кухонных приборов – если раньше хозяйка могла случайно выбросить нож вместе с очистками свеклы, в новых обстоятельствах любой расценил бы это как преступную халатность, да виновница и сама первой бросилась бы разгребать компостный ящик. Из средств связи работали только рации, на удивление неплохо принимавшие сигнал в катакомбах. Сперва инженеры гидростанции ежедневно включали радиоприемники и пробовали отыскать свидетельствующие о жизни сигналы, но безрезультатно, и потому очень скоро транзисторы со складными антеннами превратились в ненужные реликвии.

О том, чтобы вернуться к наземной жизни, конечно, речи не было. Эолы могли появиться (и появлялись) в любой момент. Об этом рассказывали управлявшие гидростанцией: им было дозволено выглядывать в окна. Наверху, даже если бы дома удалось защитить, люди снова оказались бы разделены и уязвимы. Так или иначе, нужно было привыкать жить в пещерах. И хотя за неделю Бова потеряла три четверти своих жителей, в первые подземные дни чудилось, что тесные гроты едва вмещают переселенцев: толпящиеся тени и густое эхо голосов создавали атмосферу кошмарного базара, рынка рабов или даже гетто смертников. А еще пещеры наполнял щебет детского плача. Трагедия почти не сказалась на иерархии возрастов: эолы не отличались разборчивостью и равномерно уничтожали детей, взрослых и стариков. Но и разница между поколениями теперь изрядно стерлась. Старая жизнь казалась цветастой накидкой, сорвав которую удалось разглядеть настоящее лицо – сумрачное, пустое и абсолютно незнакомое. Былая повседневность рассыпалась, как сухой песок, как бессмысленные слова, случайно составленные из обшарпанных кубиков с печатными буквами. И на их месте открывалась подлинная, никем не предугаданная история хмурых, надежно – но, как выяснилось, все же недостаточно надежно – спрятанных душ, без всякого предупреждения начавших ворошиться в скользкой темноте; история, не имевшая ничего общего с прежними привычками, устремлениями, успехами, и, как выяснялось, эта незаписанная летопись могла быть прочитана только в темных катакомбах. Бомбоубежище, построенное когда-то из-за боязни смертельных сражений, теперь защищало от новой, незнакомой войны, если ей вообще подходило это название, ведь с таким же успехом мышей, онемевших от страха в норках, можно назвать сражающимися с совами. Почему все это происходит с нами? Вот вопрос, который повисал во влажном воздухе еще до того, как кубики с жалкими буквами пытались сложиться в слова.

Порой кто-то чиркал спичкой, и на мгновение вспыхивало рыже-зеленое пламя. Темнота стирала лица, превращала их в размытые пятна, словно покрывала их черными, неотмываемыми хлопьями, обрамлявшей глаза мглой, похожей не то на траурные вуалетки, не то на разводы сажи. Физиономии теперь легко можно было спутать друг с другом. Весь народ столпился здесь, как в зале ожидания, определявшем дальнейшую судьбу. Если бы церковный культ еще существовал, можно было бы ненароком решить, что грязные и косматые прихожане собрались на какую-то странную службу, может быть неумело инсценирующую коптскую жизнь в катакомбах, пребывание в чистилище или еще что-то. Нет, скорее сгрудившиеся в томящийся клубок фигуры были похожи на зверьков, приготовленных для неизвестного биологического эксперимента. Первое время нагроможденные в темных гротах кипы тюков и старых чемоданов напоминали вереницы гробов, а стоявшие в каждом углу баулы и узлы – покосившиеся изваяния мрачных идолов. На нескольких дворах каким-то чудом выжили козы и куры, и хозяева умудрились притащить их под землю, а поскольку молоко и яйца оставались единственными свежими продуктами, часть пространства тут же выделили для домашнего скота, только вот корм стремительно заканчивался. В то же время голод стал теперь для обитателей пещер чем-то вроде стимула для продолжения существования. Иногда кто-то вспоминал об оставшихся где-то в прошлом распахнутых окнах, о заполнявшем их размашистом небе. Сквозь проемы можно было расслышать голоса соседей и вдохнуть запах степи. А тогда казалось – ничего особенного, открытые окна. Жизнь внезапно была урезана до последнего неделимого остатка, за которым брезжило только смирное и вероломное бездумье.

Места в сырых гротах едва хватало на всех, но прошло не так много времени, и жители словно вжались в стены, расширив пространство коридоров. Сперва от мокрого холода стыли лица, но с каждым днем каменные казематы удавалось обживать все лучше. Благодаря внедренной Чинбом армейской дисциплине семьи рассредоточились по разным закуткам, сирот усыновили, старикам обеспечили заботу, если, конечно, сделать вид, что значения слов «усыновление» и «забота» не изменились до неузнаваемости, ведь сострадание у переселенцев почти атрофировалось, как бывает у тяжело раненных: слишком много мучений толпилось внутри каждого из них, чтобы оставались силы сочувствовать ближним, так что сирот принимали в чужие, разрушенные семьи как новобранцев в наголову разбитую армию, руководствуясь исключительно необходимостью действовать сообща в предстоящем сопротивлении. Сопротивлении? Едва ли и это слово было уместным. Но что вообще могли чувствовать полуживые калеки, когда те, кого они еще недавно называли близкими и друзьями, на их глазах превратились в прозрачные тряпицы и слились с черствым степным пейзажем? В каком-то смысле подземные люди стали похожи на детей, которым суждено было прожить жизнь сначала, научиться всему заново – только прежде, чем возвратить несчастливцев в детство, их решили как следует изувечить. Разные поколения ютились в неразделенных пещерах вместе со скотом и птицей. Скудная пища хранилась в так называемых кладовых и ежедневно распределялась строго поровну, за это отвечали назначенные Шимой провиантмейстеры, которые вели строжайшую опись продуктов.

По вечерам, в тусклом свете, линовавшем лица зеленоватыми полосами, люди горбились над ничтожными, сделанными из чего попало столами, словно осенние насекомые, заползающие в грязные щели в поисках покоя. Семьи собирались небольшими группами для скудной трапезы, черпая старыми ложками холодную юшку и рассасывая черствые сухари, и эти подземные ужины были жалким напоминанием о былых городских застольях. Впрочем, мысли о ярмарочном шуме теперь не вызывали ничего, кроме ужаса. Но мрачноватые вечери становились поводом для размеренных, тихих бесед. Только ни о чем сколько-нибудь серьезном здесь не было принято разговаривать. Рты словно забило пылью. Эхо разговоров сливалось в бессмысленную тарабарщину – вполне возможно, не только для слушателей, но и для самих говорящих. Так что и слово «беседы» не очень годится. Каждый вразнобой бормотал что-то, но понять было невозможно: слова сливались в плотный, клубящийся гам. Пожалуй, адресатов у этих монологов и вовсе не было – да, просто бормотания себе под нос в полудреме, что-то вроде скороговорок или заклинаний. Должно быть, всякий говорящий пытался поделиться с соседом своими бедами – но вовсе не для того, чтобы быть услышанным, а просто чтобы избавиться от лишних слов. Никто никого не слушал и тем более не жалел, но, рассказывая, человек словно вычерпывал из себя часть горя, от которого, как от затапливающей утлую лодку воды, увы, никогда не удавалось избавиться до конца, и уже на следующее утро несчастье вновь разрасталось и подступало к горлу, как тошная похлебка. Слова нужно было повторять снова и снова, и оттого все монологи окутывала неимоверная скука. Так рука меланхолика машинально водит ложкой по кругу, перемешивая давно растворившийся в чашке сахар. Эхо множило кашель, голоса, вздохи и хрипы, и все обволакивающие, вязкие звуки слипались друг с другом в недобром многоголосии. Злосчастье, как всклокоченный косматый шар, пинавшийся множеством башмаков, перекатывалось из одного угла в другой. Люди перемещались во мраке, распространяя мерный шелест, собранный из шарканий по полу, перешептываний и разнообразных стуков. Угловатые профили прорезались сквозь травянисто-желтое мерцание, руки пытались согреться о кружки со стынущим чаем, глаза прятались в темноту. Платья, кофты, брюки, платки, кепки – все сливалось в плотную муругую массу, то распадавшуюся на разорванные фрагменты, отчего-то начинавшие сквозить бледно-белым свечением, то вновь собиравшуюся в единый, темный организм. Сжатые, искаженные пространством фигуры, удвоенные отбрасываемыми на стены тусклыми тенями, шевелились так, что было неясно, кто чья карикатура – серые ли силуэты на сводах копируют движения сгорбленных, нахмуренных призраков, копошащихся на полу, или, наоборот, ползучие существа с головами, похожими на помятые картофелины, гротескно подражают мерзкому театру, разыгрываемому за их спинами. Вечернее бормотание сменялось сопением и храпом, а утром подземелье вновь наполнялось позвякиванием кастрюль, плеском воды и звуками нескончаемой стройки. Катакомбы походили на гигантские раковины, наполненные никогда не затихающим до конца сухим гулом. Может быть, только в самых дальних углах притаивалось робкое молчание, старавшееся не показываться на шум, но порой дробившее его на едва приметные паузы.

Повседневность Бовы и раньше была похожа на жизнь общины, но теперь каждый чувствовал себя так, словно оказался выставлен на витрину. Исконно маленький мир внезапно стал совсем крохотным. Рядом постоянно шевелился кто-то из соседей. Старые туалеты, находившиеся в самых далеких закутках, крайне редко пустовали, собирая длинные очереди. Большинство подземных жителей умывались из ковша, ведь рукомойников было всего два. За занавесками из ободранных одеял организовали чуланы с двумя тазами – для чистой и для грязной воды. Порой в глубоком полумраке, когда очередей уже не было, какая-нибудь женщина замирала за полуоткрытой завесой, положив локти на колени, а голову – на предплечья, не стыдясь наготы своих вытянутых, похожих на полупустые мешки грудей. Настоящие душевые кабины имелись только на гидростанции, а в катакомбах подобие ванных комнат удалось обустроить значительно позже. Но мылись и стирали вещи теперь не слишком часто, сальные волосы и забитые пылью ноздри перестали быть предметом стыда. Подземные люди повязывали волосы платками, прикрывали их головными уборами, чтобы немного уберечься от грязи. Одиночество было практически отменено. Если кому-то хотелось побыть несколько минут одному, лучшее, что можно было сделать, – это повернуться лицом к стене, обхватив голову руками, и ненадолго спрятаться в складках сырой темноты. Это дозволялось. Именно так нередко поступал бывший гончар Го, может быть, он и изобрел эту скорбную позу: его неподвижная фигура издалека и вправду могла показаться каменным выступом. Запустив руки в бороду и упираясь лысиной в покатую стену, он ненадолго останавливал время. Закрывая глаза, можно было представлять что угодно, и темные сырые помещения наливались сине-бордовым свечением, пыльные отсеки превращались в роскошные театральные ложи, а потолок становился похож на сияющее закатное небо, какое бывало в недосягаемых планетариях, и, казалось, можно перевернуться вверх тормашками и пройти по нему, как по мелкой воде. Увы, эта пауза то и дело дробилась вспышками прошлой жизни. Го раз за разом повторял про себя утренние разговоры с соседом-лудильщиком: два магазинчика так прижимались друг к другу, что их можно было принять за один, во всяком случае даже сами владельцы не смогли бы объяснить, где проходит граница, определяющая переход от беспорядочно расставленных ваз, горшков и лекифов к нагромождениям медных чайников, блюд и подносов. Два лавочника так хорошо знали ремесла друг друга, что, пожалуй, легко могли бы поменяться местами. Во всяком случае, если Го отлучался на какое-то время, на соседа всегда можно было положиться. Трудно было осознать, что их повседневные беседы провалились теперь в какую-то яму, а сам сосед рассеялся в воздухе как дым. И даже собственное имя – Го – теперь представлялось ему самому увечьем, оборванной конечностью прошлой профессии. Он за один день потерял все, что так тщательно выстраивал целую жизнь. Люди всегда боялись, что такое может произойти с ними, а теперь он, как и любой другой, мог сказать: да, это случилось со мной. Вот так. Раньше такое признание удостоило бы его жалости, помощи, уважения, а ныне оно никого бы не удивило. От этого было печально. Печально? К месту ли это слово? Но вот раздавалось громкое кудахтанье или блеяние, он размеживал глаза, и взгляду открывалась черная стена, неотличимая от темноты. Куда подевался бойкий, молодящийся мастер? Го вдыхал пыльный, словно наполненный невыветривавшейся гарью воздух. Однако подобные моменты забытья были здесь редкими, ведь почти все время в катакомбах было посвящено труду, а свободные часы большинство жителей предпочитали тратить на сон. Вместо кроватей сколотили нары, вечерами на них сидели, поджав ноги, пока не наступало время провалиться в одинокую дремоту. Завершив ритуальные вечерние монологи, все предпочитали как можно скорее приблизить час сна, ведь каждое утро требовались новые силы, чтобы бороться с плесенью, грибком, вшами, летучими мышами и крысами. Чтобы не мерзнуть по ночам, люди укрывались припасенными одеялами, полотенцами, любой ветошью и рванью.

За первый месяц все помещения худо-бедно оснастили освещением – везде протянули провода и развесили лампочки, наполнявшие подземелье загробным, слабо-желтым мерцанием. Электроэнергию расходовали со строжайшей экономией, но еле теплые радиаторы все же чуть-чуть прогревали сырой воздух. Чахлые огоньки, заменявшие звезды, едва освещали пространство в несколько метров, расплескиваясь по сводам пещер как мутно-рыжая жижа, однако свет и тепло сделали жизнь чуть более выносимой. К тому же людям очевидно требовались эти повседневные хлопоты – проблемы, которые они в состоянии были решить, – это делало их в собственных глазах менее беспомощными, растерянными и жалкими, чем они были в действительности. Ведь правда заключалась в том, что они превратились в заключенных гигантского склепа, в котором отныне им было суждено рассыпа́ться, растрескиваться, таять. Полусумасшедшие страдальцы то ли были вконец изнурены испытаниями новой жизни, то ли начинали мало-помалу свыкаться с ней. К тому же в этих шорохах и сумраках присутствовала какая-то невыговариваемая, зловещая красота. Как на нескольких поздних, почти бесцветных картинах Брейгеля, изображающих призрачные, выступающие из темноты фигуры. Тусклое пламя свечи или другие неясные отблески едва способны высветить несколько белесых силуэтов, а лица столпившихся вокруг них вязнут в непроглядной, пепельной мгле. На одной из этих предсмертных работ Спаситель, если только это Он, преклонив колено, рисует на пыльном камне какие-то знаки, но из-за сгущающейся темноты никто – кажется, даже он сам – не может разобрать их смысл.

Чинб и его присные ежедневно проводили по много часов в тоннелях, однако, как уже можно было понять, поселились они отдельно – в здании гидростанции, вместе с инженерами, что сразу подчеркнуло привилегированность их небольшой группы. Собственная столовая, душ, туалет, свет, проникающий из высоких окон, – простые жители не могли мечтать о такой роскоши. Казалось, даже их величественная поступь отличалась от жалкой хромоты жителей подземелья – это были не шаркающие перебежки, а широкие шаги, словно примерявшиеся к опасному простору мира. Все они были одеты в инженерные спецовки, и эти куртки и комбинезоны стали аналогом военной формы, атрибутом власти. Еще одним отличием, на первый взгляд не заслуживающим отдельного упоминания, стали гладковыбритые щеки обитателей гидростанции. Но, пожалуй, именно это, а не засаленные спецовки сразу выделяло вождя и присных среди остальных мужчин, чьи клочковатые бороды ежедневно впитывали новые хлопья пыли. Никто не запрещал им бриться, но в темноте катакомб это было столь сложным и лишним занятием, что подземным работникам даже не приходило в голову тратить на это время. Лохматые бороды были вполне органичным продолжением тех лохмотьев, в которые они одевали свои худые, прихорканные тела.

Чинб хорошо понимал, что подземелью грозило застывание в нищете, а подобные условия подземной жизни, хоть в какой-то мере и закаляли силу борцов за будущее, больше подходили для первобытных дикарей, чем для воителей, рискуя оборвать последние непрочные связи между людьми. Механизмы всегда занимали Чинба больше, чем живые существа, которым он доверял не так сильно, но теперь он почувствовал, что люди нуждаются в нем, как машина порой требует особенного, ласкового ремонта, и он начал испытывать непривычную ответственность за них. С самых первых подземных дней (или, кто знает, даже раньше) он начал разрабатывать план расширения территорий. Чинб и в мастерской никогда не отдыхал, но теперь горизонт его деятельности расширился в сотни или даже тысячи раз, захватив все мысли. Ему нравилось, что в мастерской все инструменты лежали на своих местах, ни один из них не было надобности разыскивать, а у каждой вещи был свой ясный смысл. Теперь то же самое предстояло сделать с подземельем. Как будто в прежние времена его занятиям не хватало грандиозной цели – едва ли достижимой и оттого еще более притягательной. Вождь поселился в одном из помещений гидростанции – келье, которую он превратил в свой рабочий кабинет. Здесь рождались его первые проекты, и здесь же он оглашал их Шиме и ближайшим соратникам, а они уже доносили идеи до всего подземного населения. Склонившись над листом, Чинб сосредоточенно расчерчивал направления будущей жизни и лишь изредка поворачивал голову в сторону, словно искал в темном пространстве источник для вдохновения. Со стороны он и правда мог напомнить художника, который писал портрет кого-то неизвестного, почему-то сидевшего в самом темном углу помещения. Но живописца это нисколько не стесняло, и в тусклых отблесках его подбородок и щеки словно покрывали пятна сине-лиловой краски.

За несколько вечеров Чинб составил подробную карту будущего подземного города и распределил траектории новых тоннелей, которые позволили бы преодолевать немалые расстояния под землей и даже выбираться на свет в нужных точках – для этого можно было использовать старые канализационные каналы. Чинб не отсиживался в просторных помещениях гидростанции, а ежедневно исследовал всевозможные направления и уже через неделю досконально знал каждый поворот подземных коридоров – он легко смог бы пройти по ним с закрытыми глазами и не потеряться. Заблудиться действительно было сложно, во всяком случае пока не появились дополнительные тоннели. Да, будущее Бовы теперь определялось усердием грабарей, вкапывавшихся в подземную глухоту. Глинистую землю было трудно рыть, она приставала к заступам, так что приходилось соскабливать липкие комья и снова погружать лопаты в вязкую кашу.

К счастью, в распоряжении подземных жителей имелся небольшой экскаватор, работавший на электричестве, и с его помощью дела должны были пойти быстрее. Однако строительство не могло обойтись без материалов для опалубки, цемента и всех необходимых инструментов, которые легко можно было бы раздобыть в городе, если бы вылазки на воздух вновь стали возможны. Кроме того, нужно было куда-то девать скапливавшуюся землю. Чинб до поры не хотел думать об этих трудностях, его занимал сам план, который, как ему представлялось, самостоятельно должен найти пути для воплощения в жизнь, и он чертил линии, обозначавшие направления несуществующих тоннелей, рисовал в каком-то забытьи, пока вдруг не вспомнил, что кроме экскаватора в ангарах имеется несколько электрофургонов. Каким-то мистическим образом они выпали из его памяти, и никто из инженеров и даже бывших шоферов тоже не вспомнил про машины: автомобили словно оказались заранее исключены из новой системы координат. Конечно, выходить из пещер было бы самоубийством, но передвижение на машинах казалось куда более безопасной альтернативой, хотя еще и нужно было в этом убедиться. Чинб отложил в сторону первый чертеж, и свернутый в трубочку план несколько месяцев пролежал на углу стола, напоминая свиток, который держал в руке младенец на материнской иконе. Стало ясно, что этот чертеж должен превратиться в новый проект, который захватил Чинба не меньше первоначального. Он был убежден, что воскрешение под землей предначертано Бове судьбой, нужно только уловить поданный свыше знак. Да, эти тощие, ломкие люди, несомненно, были предназначены для чего-то значительного и триумфального – единственные выжившие после конца света были выбраны роком для величественного воскресения, и им не оставалось ничего другого, кроме как принять эту мучительную честь.

Надо признать, что без выездов на опустевшие улицы претерпевать новую жизнь оказалось бы почти невозможно. Перемещение по необитаемой Бове позволяло мгновенно добираться до тех мест, куда пришлось бы несколько лет прокапывать тоннели. Конечно, за разъезжавших по заброшенному городу разведчиков переживали все подземные жители, ведь уже в первые месяцы несколько человек по неосторожности погибли, и все-таки им завидовали. Иметь возможность проводить по полдня при дневном свете, пусть и сидя в духоте автомобильного салона, – это многого стоило, некоторые, вероятно, считали, что это стоило жизни, но никто не решался произносить такие слова вслух. Их рассказы о забытом свете – первое время ослепительном, совсем не похожем на прежнюю степную тусклость, режущем глаза, а потом словно исцеляющем зрение, – всегда находили благодарных слушателей, лица которых день ото дня бледнели. И хотя иногда разведчики давали слабину (они же были не солдатами, натренированными на сражение с неизвестностью, а лишь несчастными людьми, изможденными ужасом, – кто-то мог струсить, кто-то – ошибиться, и о некоторых эпизодах скоро нужно будет рассказать), все же эти исключения нисколько не умаляли героического ореола вокруг опасной профессии. Все мальчишки мечтали, что когда-нибудь их определят в патрульную бригаду. Впрочем, не стоит забегать вперед. До того как патрули начали работу, требовалось убедиться, что машины защищены от проникновения эолов, а для этого кто-то должен был рискнуть, выбравшись наружу первым.

Сквозь мутное стекло в двери ангара не так-то просто было разглядеть, что́ происходит за его пределами, но на крыше электростанции имелся наблюдательный пункт. Когда-то там возвели небольшую стеклянную будку, в которой установили мощный прожектор, подобие маяка – ориентира для рыбаков, заплывших слишком далеко и задержавшихся вдали от берега после захода солнца. Направленный на пирсы луч указывал заблудившимся в темноте путь назад. Теперь этот пост вновь стали использовать, но уже для наблюдения за сушей*, а поворачивавшийся прожектор в какой-то мере позволял осуществлять и ночной дозор, давая понять, что в темное время суток враг вовсе не предается отдыху. Уже через пару дней дежурства стало ясно, что получаса всматривания в бинокли вполне достаточно для принятия решения. К счастью, эолы не умели передвигаться незаметно: покачивания клочковатых гнезд перекати-поля и облака пыли сразу выдавали их присутствие. Поговаривали даже, что исход жителей Бовы под землю не на шутку разозлил непрошеных гостей и теперь, мучаясь голодом, они с остервенением рыскали в поисках жертв, забывая, что выдают себя лишней суетой и шумом. Так или иначе, кто-то должен был решиться. Ясно, что эолы без труда протиснулись бы в приоткрытое окно, но вряд ли смогли бы вползти в защищенные фильтрами щели вентканалов автомобиля. И все же это необходимо было проверить. Решено было выехать из ворот и оставить в салоне машины одну из кошек, сбежавших в подземелье вместе с людьми. Добровольцу потребовалось не больше пары минут, чтобы осуществить этот план и вернуться живым. Однако вся Бова запомнила его имя: рискнуть жизнью согласился молодой, но почему-то рано облысевший, словно заранее отказавшись от юности, паренек по имени Дэй. Он запомнился всем уже тогда, а ведь ему еще предстояло сыграть одну из важных ролей в будущей истории города. Эолы вернулись всего через час, и вкрадчивый свист их перелетов был слышен сквозь стены ангара. Когда все затихло, Дэй вновь отправился к машине, обнаружил кошку невредимой и ласково провел рукой по спине ничего не подозревавшего жертвенного зверька.

Чинб лично заклеил изолентой стеклоподъемники, зафиксировав их в закрытом положении. Перед выездом из ангара возвели дополнительные ворота, и в этот загон предварительно выезжал один из фургонов. Только убедившись, что снаружи все безопасно, патрульная машина с двумя-тремя разведчиками могла отправляться в путь. Время выезда и время возвращения строго документировались, для этого пригодились старые журналы учета рабочего времени, которые вместе с карандашами и ручками в огромном количестве скопились на складах гидростанции. На случай непредвиденных происшествий (а на деле для контроля возможных нарушений) на маяке гидростанции устроили постоянный наблюдательный пост, а чуть позже к нему добавили еще один – на башне ратуши. Увы, бывшую вышку сотовой связи из-за отсутствия закрытых от ветра конструкций невозможно было использовать как караульный пост, хотя именно ее расположение у степи, на самом краю города, лучше всего подошло бы для этой цели, но теперь она возвышалась над Бовой остовом прошлого, с каждым годом ржавея и покрываясь красно-желтым мхом. Никаких охранительных функций у патрульных вылазок, разумеется, не было, стратегия военного сопротивления полностью отсутствовала, поскольку абсурдность угрозы лишала противодействие какого-либо смысла. Но разведчики приносили в катакомбы кое-какие новости об изменениях в наземном мире. Их считали самыми сильными, их слушались, на них равнялись. Со временем эта иерархия немного сгладится, но память о ней никуда не исчезнет, сохранившись, как шрам на коже подземного города, как зарубка на стене, которую сразу замечаешь, прикоснувшись к шершавой поверхности.

Итак, у сбежавших под землю впервые появилась возможность детально осмотреть город-призрак. Зрелище предстало на удивление безрадостное. Прошло не так уж много времени, а Бову было не узнать: опустев, дома, которые еще недавно выделялись собственными характерами, стали похожими друг на друга. Разве что какому-нибудь случайно заблудшему сюда полоумному бродяге могло бы показаться, что хозяева ненадолго отлучились, но с таким же незавидным успехом можно спутать мертвого человека со спящим. Улицы обволакивала губительная, неподвижная скука, незнакомые и неприглядные кварталы казались выдуманными, а еще тоскливее становилось при мысли о людях, заживо погребенных под степью. Передвижение по темной, зияющей Бове напоминало путешествия из сгинувших в прошлое компьютерных игр – поездки по заброшенным, неотличимым друг от друга районам, где на каждом шагу поджидают неприятности. С той разницей, что здесь не было смысла сражаться с противниками, от них можно было только продолжать прятаться в безблагодатной тишине, которая в любой момент угрожала прерваться истеричным дребезжанием стекол. В состарившихся строениях еще немного пахло прежней, спокойной жизнью – пряностями, духами, табаком, даже фруктами.

А вокруг Бовы раскинулось мглистое порожнее пространство, безразличное к истреблению людей. Впрочем, кое-какие приметы смерти бросались в глаза. На пустырях и в степи появились странные песчаные насыпи, нанесенные ветром, они росли и прочнели на глазах: выстроенные эолами ярданги, символизировавшие новый порядок. Нет, степь лишь притворялась равнодушной, а на деле превратилась в опасный обруч пустоты, опоясавший несчастный город, в бескрайнее логово эолов, норовившее всосать в себя последние останки жизни. Однако обнаружилось, что погибли не все зверьки: если орлы и антилопы исчезли, навсегда оставив природу увечной, то мыши беспрепятственно перебегали от дома к дому, словно всерьез намеревались захватить пустующие комнаты, а небольшие птицы прятались в высокой траве, по-прежнему кишевшей насекомыми. Похоже, все эти создания были чересчур крохотными, тонкими, почти бестелесными, и эолы, судя по всему, не могли их заметить, проходили сквозь них, как сквозь листву. Едва ли патрульные признались бы в этом, но зрелище омертвевшего города ужасало лишь сперва, постепенно безлюдье начинало завораживать, и, кабы не неотложные задания, они могли бы часами смотреть на приостановленную жизнь, на тусклую зелень, на проступающее за домами бессмысленное шоссе, уводящее в глубь безлюдной степи.

Но на созерцание почти не было времени. Первым делом из магазинов нужно было вывезти продукты, стеллажи, несколько холодильников (бо́льшая часть замороженного мяса осталась в морозильных камерах магазинов, и решено было раз в несколько дней пополнять запасы провианта). Изобилие угощений и обрадовало жителей катакомб, и показалось недобрым пиром перед наступлением голода. Было ясно, что некоторые блюда готовятся в последний раз. Продукты с истекающим сроком годности ели в первую очередь, у детей не было недостатка в сладостях и лимонаде, а запах дымящегося кофе по утрам снова вошел в привычку. Консервы, как и банки с вареньем, наоборот, оставили на складах, а алкоголь сразу же запретили, что потребовало уничтожения всех имевшихся запасов спиртного. Кроме еды подземному городу срочно были нужны материалы для строительства новых тоннелей: цемент, песок, кирпичи, доски и металл для опалубки, которые добывали повсюду, потому что имевшихся на складах явно не хватало (древесину и раньше-то доставляли в Бову из других городов). В дело шли любые горбыли, обшивка внутренних перегородок, старые половицы. Все это небольшими партиями складывалось в фургоны, не предназначенные для строительных грузов. Также разведка в достаточном количестве раздобыла электроплитки, микроволновые печи и стиральные машины, так что теперь в подземелье появилась даже прачечная, но, несмотря на то что в лавке тканей и трикотажа нашли некоторый запас материалов, стирать имевшуюся одежду старались как можно реже, чтобы она не истончалась от лишних полосканий. Новые вещи и ткани решено было выдавать под расписку раз в несколько лет. Поначалу считалось кощунством собирать оставшуюся от погибших одежду, так и продолжавшую валяться на улицах или на ступеньках опустевших домов, но за неимением швейного производства решили не отказываться и от этих вещей. Наружу фургоны тоже никогда не выезжали пустыми, в них погружали упакованную в строительные мешки землю, которую патрульным ежедневно приходилось высыпать на улицы. Порой грабари работали так быстро, что глину не успевали вывозить, и мешки скапливались в ангаре гидростанции, как огромная баррикада, как бессмысленный оборонительный редут.

В первые же дни выездов сразу вспомнили про городской скотный двор, который, не в пример мелким загонам, был обнесен прочными стенами с единой кровлей и разделен на несколько хлевов. В отличие от сбитых на скорую руку овчарен и коровников, где в щелях кривых стен вечно терся ветер, здесь царили тепло и почти домашний уют, к тому же имелась и старая силосная башня, худо-бедно обеспечивавшая прикормку. Патрульные надеялись найти за плотно закрытыми воротами хоть нескольких зверей или, по крайней мере, заморозить не успевшее сгнить мясо, но обитателей оказалось на удивление много, выжили почти все: коровы, свиньи, овцы, козы, гуси, индюки, – хоть они и сильно оголодали, а в их тоскливых, водянисто-грустных глазах отражался какой-то укор, питомцы все же по привычке тянули морды к рукам людей, ожидая угощения или хотя бы ласки. Теперь, чтобы сохранить драгоценный скот, его нужно было обеспечивать ежедневным кормом из-за невозможности перевезти весь этот зверинец в подземелье, и пока что основную часть ежедневного меню обитателей хлевов составляли помои и пищевые отходы. Однако так в подземном городе появились надежды не только на сохранение в ежедневном рационе молока, сыра и творога, но и чаяния скопить небольшие запасы баранины и свинины, так что перспективы дальнейшего существования в катакомбах мало-помалу становились не столь мрачными.

И, может быть, самое главное: на машинах можно было подъезжать к пирсам и вытаскивать сети с рыбой. Повторим, что эолы никогда не нападали со стороны озера, и поэтому здесь, на старых причалах, всегда оставалось несколько секунд, чтобы успеть прыгнуть в машину. Вдалеке можно было заметить шевеление песка и травы, и это означало, что скоро и вода подернется опасной рябью. Обычно по городу перемещались вдвоем, но в поездки к озеру, как правило, стали брать еще одного члена экипажа. Пока двое патрульных отвязывали сети, третий всматривался вдаль в ожидании облачков песчаной пыли, похожих на миниатюрные смерчи, и, если что-то замечал, сразу нажимал на клаксон, что никак не ослабляло постоянной мании преследования и не гарантировало спасения смельчакам, выходившим на воздух. У большинства из них рассыпа́лся недобрый холодок по спине, даже когда они, успев вовремя захлопнуть дверь, слышали, как ветер лижет обратную сторону стекол. Они оставались в безопасности, но все равно становилось не по себе, когда машину начинал обволакивать движущийся воздух, присутствие которого можно было почувствовать даже с закрытыми глазами. Еще одной неотъемлемой приметой гибели были приближающиеся кусты перекати-поля, теперь их раскидало по всему городу и они словно бы высматривали в степи своих погонщиков, как моряки, ожидающие попутного ветра. Все это сильно выматывало, и порой патрульные в нарушение присяги по очереди закрывали глаза и, упираясь затылком в грязный подголовник, немного откидывали сиденье назад, чтобы на несколько минут провалиться в беспамятство. Там, в этом полузабытьи, могли ненадолго исчезнуть тревожные кадры – вроде силуэта застывшей посреди озера бесхозной и никуда уже не спешившей лодки, что принадлежала исчезнувшему рыбаку Даббу, променявшему ярмарочную смерть в толпе на одинокое исчезновение над лосной поверхностью Нрику.

Каждый день патрульным нужно было столько всего успеть – вывезти новые мешки с землей, проверить рыбацкие сети, забрать новую партию продуктов из морозильных камер, накормить оставшийся наверху скот. Имевшихся фургонов явно не хватало для стольких задач, и решено было переоборудовать в электромобили несколько работавших на бензине пикапов – в Бове их осталось немало, но сохранять эти машины не было никакого смысла, ведь покупать топливо стало негде, и куда больше оно требовалось для мотобуров. Однако переделка машин продвигалась медленно, потому что из автослесарей выжил только один, а для обучения этой профессии требовалось время. Так или иначе, перевозка нужных вещей в подземелье заняла не меньше трех месяцев, и сложно было поверить, что еще полгода назад кто-то из горожан мог жаловаться на сложности переезда на соседнюю улицу. Чинб сразу выступил против ностальгических излишеств: под землю перемещали только жизненно необходимые вещи, а не бессмысленные побрякушки и собиратели пыли. Было решено, что дети вполне могут обойтись без игрушек, мужчины – без табака, женщины – без косметики. Да, тушь, краски для волос, кремы – все это осталось в прошлом, у женщин больше не было почти никаких способов (да и особенных причин) скрывать старость. Вместе с вещами исчезали и воспоминания о прошедших днях, но память терялась не совсем, без предупреждения возвращаясь короткими взблесками, в минутном забытьи и во снах. Водителям патрульных машин тоже запрещалось без особенной надобности заезжать в собственные квартиры, разыскивая дорогие сердцу безделушки. Другое дело, если у кого-то в сарае хранились редкие инструменты или лекарства, запасы консервов и солений, ради этого разрешалось рисковать жизнью. На обустройство уюта не было времени, да к тому же в узкие лазы было не протиснуть диваны, шкафы и обеденные столы. При этом у многих каким-то чудом сохранились семейные реликвии, напоминавшие о прежних временах, какие-то осколки того, что было повседневным, – в последний момент захваченные фотографии, настенные часы, несуразные торшеры. Хрупкие, бессмысленные вещицы из прошлой жизни – все это, конечно, никто и не думал отбирать, но Чинбу быстро удалось убедить подземное население в том, что в бомбоубежище не удастся как багаж перевезти свою прежнюю жизнь. Требовалось захватить лишь те ее фрагменты, которые пригодятся для строительства новой. Все остальное теперь превратилось в бесполезную гору хлама. Старые ноутбуки свалили вместе с другим мусором, и даже, если бы несколько компьютеров заработали, теперь они показались бы куда менее надежными способами хранения информации, чем бумага. Помимо погасших мониторов лучшим символом этой бессмысленности ценностей прошлого стали деньги. Возможно, какие-то элементы минувшего еще сохраняли шансы отвоевать свои права, но пока что имелись дела поважнее. Подлинной личной собственностью, по словам вождя, теперь стала борьба за будущее.

Чинб никогда не устраивал ничего похожего на общие собрания, его идеи доносились строго через присных – сверху вниз. Удивительно, но никто (если не вспоминать о шмыганьях Шимы) не спорил с выдвигаемыми предложениями, по какому-то негласному правилу они заранее считались верными и потому мало отличались от приказов. Может быть, на всем сказалась подспудная нехватка религии, и эта вековая пустота жаждала заполнения, или просто так сложились обстоятельства, но отныне Чинба почитали как спасителя. И хотя внешне он куда больше походил на подсобного рабочего, чем на пророка, а ссутулившаяся от проведенных в мастерской часов спина отнюдь не придавала его облику мужества, это нисколько не нарушало ореола святости. И, несмотря на бросавшуюся в глаза авторитарность новой системы, она обходилась без откровенного насилия. Среди поистине незыблемых табу стоит отдельно назвать лишь одно: запрет на искусственное производство ветра, в связи с которым в Новой Бове полностью отсутствовали веера и мехи, а тем более вентиляторы. И хотя из-за постоянной сырости и пещерного холода особенной потребности в этих предметах ни у кого и не было, запрет мог бы показаться незнакомому с нравами Бовы излишне суровым. Сложно сказать, что́ говорило в Чинбе – банальное суеверие или действительное опасение за жизни. Так или иначе, жителям Бовы отныне запрещалось даже остужать дыханием горячую пищу или дуть на раны, более того – нельзя было и тяжело вздыхать, детей уже с самых ранних лет обливали за это бранью и строго наказывали. Разумеется, в подземелье не было ни тепловых пушек, ни пылесосов, ни фенов. Но в появлении эолов действительно не обнаруживалось никакой логики, и кто знает, может быть, их и вправду призвали бы даже самые крохотные дуновения. Единственными местами, где сохранялось движение воздуха, были длинные вентиляционные короба, и, несмотря на то что мелкосетчатые решетки не позволяли эолам проникнуть в бомбоубежище, из боязливого суеверия все старались держаться подальше от опасных воздуховодов. Только Чинб, глядя на вентиляционные ходы, размышлял о том, что забором из такой мелкой сетки можно было бы со временем защитить весь город, если бы эолы перемещались лишь над поверхностью земли, но ведь они умели забираться и на чердаки. Спасением здесь мог стать только огромный решетчатый купол, отделявший Бову от неба, но о таком фантастическом сооружении абсурдно было даже мечтать, да и на городских складах почти не оставалось сетки с ячейками мельче двух сантиметров, а заборная теперь была не слишком востребована – не от кого было отгораживаться сетчатой изгородью.

Между тем было принято решение расширить ряды выходящих на волю. На эту мысль натолкнула неуязвимость животных в хлеву. К тому же патрульные явно не справлялись с очисткой хлева и уходом за животными, а скотницы и доярки с первых дней исхода переживали за брошенных питомцев, представляя, как они скулят, умоляют, ждут. И действительно, услышав их ласковые интонации, звери сразу начали воскресать. Затем фургоны стали вывозить в разные концы города по несколько рабочих, занимавшихся дополнительной изоляцией помещений, чтобы в дальнейшем можно было безопасно использовать эти пространства для производства необходимых вещей. Со дня изгнания прошло не так уж много времени, не больше полугода, но все люди, выходившие на воздух, в первые мгновения действительно чувствовали себя ослепленными. И если имевшие допуск в остекленные помещения гидростанции были подготовлены к свету, то для тех, чья неотчетливая жизнь теснилась в катакомбах, первым рефлекторным желанием при выходе наружу было опереться о стену, чтобы ненароком не упасть от головокружения. Но патрульные не позволяли им расслабляться, силой подталкивая внутрь загонов, словно конвоиры, сопровождающие заключенных. Казалось, изнуренные, почти серые, татуированные грязью лица настолько изуродованы темнотой, что уже не смогут избавиться от лихорадочных взглядов. Перед их глазами все колыхалось, словно они смотрели на мир с раскачивающейся зыбели. Но проходило несколько часов, и труд восстанавливал силы.

Со временем в город планировалось вернуть некое подобие швейной, плотницкой и, главное, сельскохозяйственной деятельности: впопыхах брошенные огороды необходимо было восстановить, причем теплицы следовало не просто сохранить или добавить к ним новые, но еще и соединить перемычками, организовав просторные оранжереи для выращивания овощей и фруктов. Эти планы воодушевляли. Конечно, вылазки из-под земли не были безопасными и, несмотря на все предосторожности, время от времени приносили новые исчезновения, но все же теперь потери исчислялись единицами: в каждой команде всегда присутствовал один дозорный, следивший за поведением дорожной пыли и при малейшей опасности подававший сигнал о необходимости уйти в укрытие. А еще за это время в катакомбах успел появиться на тьму первый младенец – девочка по имени Иданна, и событие рождения наполнило души многих долгожданным успокоением. Несмотря ни на что, Бова продолжала рассказывать свою историю.

Нужно вспомнить историю одного водителя. Тем более что она никогда не принадлежала лишь ему. Эйок был идеальным патрульным: прекрасный шофер с мгновенной реакцией и завидной выносливостью. Из недостатков можно было отметить разве что излишний гонор, странноватый для тридцатилетнего мужчины, словно подземная жизнь пробудила в нем скуку по юношеской спеси. Так, собирая из сетей рыбу и уже заслышав объявление о тревоге, он успевал напоказ бросить в ведро несколько форелей, прежде чем схватить бадью и запрыгнуть в фургон, и лишь снисходительными усмешками отвечал на упреки коллег. Чаще всего он выезжал вдвоем с Дапо, с которым быстро сработался. Напарник, хотя и был на несколько лет старше, скорее исполнял роль помощника, но одновременно, как никто другой, способен был повлиять на бесшабашные решения Эйока, и у Дапо были свои хитрые способы уберегать приятеля от взбалмошных поступков. Кстати, он и был тем самым фокусником, сумевшим укрыться в шатре в день ярмарочного кошмара.

Эйока мучило воспоминание о любимой привычке, от которой пришлось отказаться после пришествия эолов. Раньше, когда он работал шофером и возил рыбин в соседние города, Эйок любил, высунув руку в окно, гладить ладонью встречный ветер. А теперь он понимал, что отказаться от курения куда легче, чем забыть о переливающейся воздушной мякоти, щекочущей пальцы. Эйок рассказал Дапо об этой непреодолимой страсти, зная, что друг не выдаст его, и даже надеясь, что он поддержит рискованную авантюру: конечно, открывать окно – это безрассудство, но ведь эолы всегда как-то выдают свое появление, и такие опытные патрульные, как они, не пропустят появление врага. Зная, что резкое несогласие лишь раззадорит Эйока, напарник, вместо того чтобы возражать, лишь заметил очевидное: на коротеньких улочках Бовы сильно не разгонишься, поэтому вместо порывов ветра в ладонь удастся поймать разве что чахлые дуновения, и взамен забытого счастья Эйок получит горькое разочарование. С таким же успехом можно тайком подуть на пальцы. Да и готовность Дапо молчать вовсе не означает, что на это согласятся работники гидростанции, которые непременно заметят странное ускорение фургона, и стоящие на наблюдательных постах дозорные, оснащенные биноклями, обязаны будут доложить о грубом нарушении дисциплины. В результате Эйок будет строго наказан, даже не получив желанного наслаждения. Возразить на это было нечего, взгляды дозорных действительно охватывали практически весь городок, а подговаривать их было почти так же безнадежно, как пытаться получить разрешение на беспутное хулиганство напрямую у Шимы или Чинба. Иными словами, Эйоку ничего не оставалось, как дальше изнывать, глядя в стекло автомобиля, четко обозначавшее предел его неволи.

Но вот, после пары месяцев ежедневных вылазок, был поднят вопрос об избыточных запасах бензина, остававшихся в городе. Поскольку через несколько лет у горючего выходил срок годности, машины с двигателями внутреннего сгорания неизбежно превращались в бессмысленную обузу. Большинство из них решили переделать в электромобили, чтобы обезопасить будущую жизнь, увеличив количество патрульных машин. Но пока бензин не испортился, еще оставалась возможность выехать за пределы Бовы, и в качестве исключения Чинб готов был отправить разведчиков в ближайший, чуть более крупный город Шиачей, ведь на поездку туда не хватило бы заряда электромобиля. Идеальными кандидатами для рискованной операции, конечно, были Эйок и Дапо. Они быстро убедили всех, что отсутствие связи не катастрофа, а салон автомобиля – проверенная временем защита от эолов. Чинб сказал, что если они не вернутся к вечеру, то к ним отправят подмогу. Трудно сказать, кто торжествовал больше – Дапо, который, как все циркачи, привык проводить бо́льшую часть жизни в разъездах, и пусть его родной город отделяли от Бовы сотни километров, даже это короткое путешествие воодушевляло самой возможностью провести в дороге хоть несколько часов, или же Эйок, осознавший, что в отсутствие надзирателей он сможет наконец реализовать свою мечту, о которой Дапо на радостях успел забыть.

Поднимая бурую пыль, удалявшаяся по шоссе машина уменьшалась, растворяясь в степи и небе, пока не стала одной из далеких травинок. Из окна, облепленного серыми мотыльками, время от времени виднелись застывшие в траве у обочины столбики с цифрами, похожие на языческих идолов. Теперь в них было так же мало смысла, как и в редких дорожных знаках или обшарпанных указателях. Со всех сторон к горизонту тянулась нескончаемая, жестокая равнина – желтый ковыль, перерезаемый островками полыни. Пейзаж разнообразили только редкие деревья и выветрившиеся ярданги, некоторые из них издали могли напомнить призрачные фигуры. Иногда колеса попадали в выбоины, которые теперь уже никто не собирался заделывать, и тогда автомобиль встряхивало, и вместе с ним еще больше всколыхивались мысли, роившиеся в головах двух путешественников. Мыслей было так много, что разговаривать было некогда, напарники успели переброситься лишь несколькими короткими фразами, а подходящего момента, чтобы заручиться согласием Дапо на то, чтобы опустить стекло, не представлялось. Честно говоря, и сам Эйок почему-то никак не мог решиться на это. У въезда в город их поприветствовала неказистая стела с надписью «Шиачей». Могло статься, что благодаря этой поездке ряды выживших расширятся.

Однако соседские новости оказались мрачными: похоже, здешним жителям повезло намного меньше – все здания были пусты, а поиски подземных общин ни к чему не привели. Единственным, что принесла эта поездка, стали новые подшипники для турбин, которые бывшие шоферы сумели найти в помещении местной электростанции, и еще несколько коробок строительной пены – лучшего средства избавления от щелей и проемов. Но внезапно путешествие принесло еще одно открытие. Уже на выезде из города Эйок увидел силуэт в дверях придорожного магазина. Сперва Дапо решил, что напарнику это померещилось, но мгновением позже и сам разглядел, как кто-то изо всех сил размахивает руками, явно не решаясь открыть стеклянные створки.

Они подъехали ближе и встретили мальчика лет десяти, который впустил их в заброшенный магазинчик. И здесь история Эйока, пока еще не завершенная, оказывается лишь важным эпизодом истории Чинца – именно так звали мальчишку. Придорожная бакалея принадлежала его родителям: Зена работала здесь продавщицей, а Кнен почти все время проводил за рулем, почти как Эйок и Дапо, только перевозил он не рыбу и не инвентарь фокусника, а нескоропортящиеся продукты. В тот час, когда случилось несчастье, Кнена не было в магазине. Зена, как часто бывало, попросила Чинца сбегать в погреб за контейнером с чипсами, и он тут же туда отправился, потому что обожал спускаться по лестнице в просторный подвал, закрыв за собой прозрачный люк. Он помнил, как родители спорили об уместности этой недешевой конструкции, но матери отчего-то так сильно понравилась идея с дверцей из толстого стекла, пропускающего свет, что она в конце концов добилась своего, и Чинц был очень рад этой ее победе, потому что разглядывать магазин из-под пола через прозрачную створку стало его любимым занятием – он закрывал дверцу, даже спускаясь всего на минуту, как и в этот раз, когда она спасла ему жизнь. Едва успев добраться до стеллажа с чипсами, он услышал наверху какой-то шум и, выбежав обратно на лестницу, увидел то, что наблюдали все, кто хоть раз следил за эолами: тающие в воздухе тени, одной из которых еще несколько минут назад была его мать, она исчезла вместе с покупателями, зашедшими в магазин. Кнен уехал рано утром, когда Чинц только просыпался, – он на мгновение заглянул в комнату мальчишки, и это был последний раз, когда они виделись. Собственно, с тех пор он больше не встречал никого, разведчики из Бовы были первыми.

А в злополучный день он продолжал смотреть в прозрачный экран и после того, как исчезли людские фигуры, и после того, как иссякли порывы ветра, и после того, как перестали колыхаться бумаги на полу, и после того, как все надолго, навсегда застыло. Поднявшись наверх, он сразу закрыл распахнутую входную дверь, потому что знал: всему виной ветер, устроивший беспорядок на прилавках и убивший Зену. Его спасло лишь то, что еды в их лавке ему хватило бы на полгода. Сначала он съел всю выпечку, потом перешел к копченым сырам и колбасам, не забывая о разнообразных закусках и сладостях, и еще почти нетронутыми оставались запасы консервов и замороженных продуктов, о приготовлении которых у Чинца были довольно смутные представления, зато Дапо и Эйок загрузили в багажник и салон все, что смогло туда вместиться. То, что Чинц стоял у двери именно в тот момент, когда мимо проезжала машина, было еще одним необъяснимым везением, ведь бо́льшую часть времени он предпочитал проводить в подвале, где чувствовал себя в безопасности, а наверх поднимался лишь изредка. Свою историю Чинц поведал значительно позже, в тот день он почти не мог связать слов, что неудивительно для ребенка, испытавшего такой шок. Он был грязным и худым, и с какой-то звериной преданностью смотрел на единственных живых существ, встреченных за несколько месяцев. Эйок посадил его на заднее сиденье рядом с нагроможденными друг на друга пачками макарон и коробками с крупой, и втроем они отправились назад в Бову. Дапо быстро нашел общий язык с мальчишкой: поворачиваясь с пассажирского сиденья, он всю дорогу пытался развлекать Чинца, показывая фокусы с незаметно исчезающим с пальца кольцом и жалея, что под рукой нет карточной колоды.

Но на обратном пути случилось еще одно происшествие. Где-то посреди пустого шоссе, если, конечно, заброшенной двухполосной дороге подходило это название, Эйок почти без предупреждений решил наконец реализовать свою давнюю мечту. Вернее, извещение прозвучало, но слишком короткое, чтобы напарник мог на него отреагировать. Эйок загодя сорвал со стеклоподъемника клейкую ленту, открыл окно и выставил ладонь навстречу прохладным волнам рассекаемого воздуха. У Дапо пропал дар речи, он не мог поверить, что все произойдет так быстро, что Эйок посмеет не спросить его разрешения, что, когда все случится, сам он, вместо того чтобы прикрикнуть на обнаглевшего друга, будет сидеть как вкопанный (и, быть может, даже на мгновение позавидует его смелости). А Эйок безудержно наслаждался столкновением руки с упругим встречным ветром – как и раньше, он заполнял ладонь, сквозил между разжатыми пальцами, обворачивал кулак своим мягким покрывалом, поднимался до локтя, обтягивая кожу прозрачным гловелеттом. Но сцена длилась недолго, буквально несколько секунд, ведь едва все это успело произойти, как мальчик вскочил с заднего сиденья и, забившись в истерике, принялся дергать Эйока за волосы, отчего тот едва не потерял управление и затормозил, изрядно тряхнув машину, так что в раскрытое окно даже вылетели несколько пакетов с вяленым мясом. Но Чинц не успокоился и после того, как стекло было поднято. Дапо пришлось перегнуться назад, затянуть ремень, схватить мальчишку за руки и провести всю обратную дорогу в неудобной вывернутой позе, но паренек все еще трясся и, заикаясь, пытался сказать что-то. Когда они вернулись, машину сразу загнали в дальний гараж. Найденный ребенок вызвал огромный ажиотаж у подземной Бовы, и никто, разумеется, не заметил, что клейкая лента на стеклоподъемнике приклеена не так прочно, как раньше. Эйок объяснил всем, что мальчишка до сих пор не оправился от потрясения и склонен к припадкам. Дапо не выдал его, так что о нарушении табу никто не должен был узнать, и Эйок продолжил работать патрульным. Должно было пройти время, чтобы преступление раскрылось.

Ошарашенный многолюдьем и голосами, маленький Чинц с сердитой отчужденностью смотрел на серые лица ухаживавших за ним женщин. Еще он напоминал проснувшегося после долгого сна и оттого поглядывавшего на все с непониманием и каким-то подозрением. Но жители подземной Бовы сразу полюбили Чинца, женщины переодели его и накормили горячей едой, мужчины, проходя мимо, теребили его кудрявую голову, и даже дети, поначалу сторонившиеся смурного сверстника, стали втягивать его в свои тихие игры. Мальчик оказался хорошим помощником, послушным и трудолюбивым, но подлинные причины любви к Чинцу были иррациональны: выживший ребенок, чье имя к тому же отличалось от имени вождя всего одним звуком, казался воплощенным символом спасения, и, хотя Чинбу не так давно исполнилось тридцать, Чинц, чей взгляд отличался цепкой пронзительностью, явно лучше всех подходил на роль будущего преемника. Должно быть, в это поверил и сам Чинб: заинтересовавшись судьбой единственного человека, выжившего в несчастном городе, он стал проводить с мальчиком больше времени, словно пытаясь окружить его той заботой, которой сам был лишен в детстве. Чинцу же льстило это внимание окружающих, и, хотя его нарочито скромный взгляд заранее отвергал любые подозрения в заносчивости, в действительности он ощущал себя кем-то вроде принца, вокруг которого суетятся норовящие угодить рабыни, и, для того чтобы повелевать ими, ему вовсе не требовалось отдавать приказы, а нужно было лишь сильнее вживаться в роль, ожидая новых аплодисментов. К Чинцу довольно быстро вернулась речь, и, не помня его тощим и озлобленным, едва ли можно было различить в нем те беспризорные, больные черты. Чинб часто просил его рассказывать о своей прошлой жизни, как будто считал, что это проговаривание поможет мальчику упорядочить собственную историю. И когда они дошли до эпизода с отъездом в Бову, Чинц рассказал и про открытое Эйоком окно, и про то, как это напугало его.

Чинб сразу поверил ребенку, но, решив убедиться, сходил в дальний гараж и легко распознал, что стеклоподъемник автомобиля, с тех пор уже никуда не выезжавшего, был заклеен чужой рукой. Этого доказательства Чинбу было вполне достаточно, тем более что он был нетерпим к подобным прихотям. Эйок сперва хотел произнести несколько слов в свою защиту, но вождь буравил его таким беспощадным, словно сдирающим кожу взглядом, что не было смысла выдумывать нелепые оправдания. Чинб все равно не поверил бы никаким отговоркам: его понимание произошедшего уже нельзя было изменить. Вождь сидел, держа правую руку между пуговицами спецовки, что придавало ему особенно властный вид. Большие черные глаза словно смотрели сквозь провинившегося, как прибор, способный читать мысли. К тому же вину Эйока наглядно подтверждало непроизвольное дерганье его бровей. Нет, никаких казней не последовало, раскаявшегося Дапо отстранили от работы патрульным на много лет, а вот Эйоку навсегда запретили покидать пределы бомбоубежища. Вместо шума двигателя он теперь вслушивался в аритмичные туканья куриных клювов, которые, склевывая зерно, стучали по каменному полу и сливались в острый рокот. Поговаривали, что в последние годы он был близок к безумию, объятия которого встречал равнодушно и без боязни. Жалел ли он о своем проступке? Нет, вполне возможно, что ту минуту, когда ему удалось поймать ладонью ветер, он считал главным событием, произошедшим с ним после изгнания. И, может быть, в сером подземном тумане ему раз за разом показывались клочки того, что он раньше называл своей жизнью. Но этого никто не знает. В его притаившемся под выступавшими надбровьями взгляде вместе с показным безразличием проявлялась какая-то непоколебимая, упрямая сила, непонятно как сохранившаяся в этом узнике, обреченном пожизненно прозябать в душных катакомбах.

Дапо, наоборот, всячески демонстрировал покорность и услужливость, а его приплюснутый нос и глаза, готовые заранее признать любые провинности, лишь придавали лицу выражение тупого раболепия, демонстрируя готовность к новым (словно бы вполне заслуженным) ударам. Чинб не верил в искренность его покаяния и скорее считал это бестолковой игрой, очередным неуместным фокусом, чем затаенной злобой, и никакого показного раскаяния не требовал, понимая, что оно тоже будет похоже на дурной спектакль. Дапо как будто еще только предстояло повзрослеть, и Чинб решил дать ему этот шанс. С возрастом бывший патрульный и правда перестал лебезить, во взгляде осталась только скорбная отрешенность, как будто он так и не понял, что́ именно хотел бы изменить в своем отношении к жизни. А что-то ведь явно следовало поменять. Снова садиться за руль он, к удивлению коллег, отказался. Многие жалели этого бедолагу, а вот с Эйоком до самой смерти почти никто не разговаривал, даже Дапо обходил его стороной, и, хотя бывший патрульный исправно выполнял обязанности уборщика тоннелей, само его имя стало считаться про́клятым: не зря же на слух оно было так похоже на «Эол» – не расслышав последний звук, слова легко можно было спутать. Кажется, никто уже не вспоминал о том, что именно Эйок привез в катакомбы любимого всеми Чинца.

Работы на поверхности не замедляли подземной жизни, ведь о том, чтобы полностью возвращаться на свет, по-прежнему не было и речи. Важнейшей задачей пока оставалось расширение катакомб. Необходимо было новое пространство, поскольку даже хлева и трапезные не были толком разделены, и, хотя полости гротов старались использовать для самых разных нужд, единство подземного города выдавали кадящие запахи: нельзя было понять, в какой момент вонь зверинца и подгнивающего сена сменяется привкусом цементной пыли или рисовой каши, все сплавлялось в один-единственный катакомбный смрад. Но помимо элементарного устройства быта нужно было прокладывать тоннели в стратегически важных направлениях, чтобы сократить количество перемещений на открытом воздухе. В большинстве случаев, как и предполагал Чинб, в расширении территории помогали старые канализационные ходы. Люди теперь работали как слаженная команда: пока одни пробивали новые подземные проемы и возводили деревянные крепи, вторые занимались строительством шахт, третьи – кирпичной кладкой и бетонированием, четвертые – откачиванием подземных вод, пятые – демонтажом лестниц, тянувшихся от старых люков и не востребованных в новой реальности: теперь их нужно было распиливать и сваривать заново для новых лазов наверх. Они трудились в три смены с лопатами и кирками в послушных руках, тачками вывозили глинистую землю, таскали кирпичи и бревна. Вчерашние чернорабочие за несколько недель превращались в инженеров, и, к счастью, ошибки, совершавшиеся при строительстве, не были роковыми и нисколько не умаляли их достижений. Кстати, ни Чинб, ни Шима не чурались грязной работы, благодаря чему всеобщее уважение к ним лишь росло. При этом они чуть ли не каждый день меняли деятельность и могли без предупреждения заходить в любое ответвление катакомбной крепости, осуществляя проверку и получая таким образом новости обо всем, что происходило в подземелье, и потому ни одно важное дело не обходилось без их участия. Чинб всегда был рядом, но, как правило, оставался неразговорчив, как в молодости во время работы на гидростанции, и словно бы думал только о том, как вечером наконец вернется к своим чертежам.

Главным курсом подкопов стала зона теплиц, где теперь с утра до вечера работали бывшие крестьянки. В первые часы их глаза, уже привыкшие к жизни в темноте, не могли сродниться с режущим взор светом, который в наземные годы не показался бы особенно ярким. Но проходило полдня, и они уже с азартом вскапывали и пололи грядки, подвязывали ростки и боролись с вредителями, которых, увы, совсем не коснулся гнев эолов. Клопов и тлей даже называли союзниками убийц, хотя с таким же успехом их пособниками можно было считать сами растения или дома и камни. Но, несмотря на нашествие насекомых, через два-три года в постоянный рацион питания планировалось вернуть не только картофель, капусту и тыкву, но также рис, чай, хлеб, лимоны, даже смородину, айву и клубнику. А пока в катакомбы передавали завернутую в полиэтиленовые свертки зелень. Пластиковые пакеты теперь берегли и стирали, как и тряпки для мытья посуды, благо самодельного мыла хватало на все нужды. Как только тоннель наконец был вырыт, попадать в теплицы стало совсем безопасно, а работа при дневном свете оказалась настоящим даром после месяцев сумерек. И все же, когда патрульные смотрели на работниц сквозь призму стекол – автомобильных и тепличных, – их мрачно сгорбленные фигуры выглядели застывшими в согнутом положении, и лишь тяпки, неустанно боронившие неплодородную землю, выдавали в них жизнь. Крестьянки склонялись в одинаковых позах: правая рука согнута под острым углом, левая – прямая, словно один и тот же силуэт искусственно размножили каким-то хитрым проектором, и в тусклых отсветах невидимого солнца их тела лоснились неприятным зеленоватым свечением. Глаза женщин часами буравили глинистую землю, словно работницы пытались взглядами помочь мотыгам, неустанно разбивавшим комья грязи. Казалось, однажды они не смогут разогнуть сутулые спины и так и застынут в согбенных позах, словно просящие милостыню старухи. Если они не боронили, то копали, или сгребали, или собирали что-то – ни одно из занятий не позволяло разогнуть спины. Иные вставали на колени, чтобы руками поправить саженцы, пачкая в земле и без того грязные юбки. Кое-кто мог бы назвать эти позы сексуальными, если бы в истертых телах оставалась хоть толика эротизма. А к вечеру они так уставали, что единственное, на что хватало сил перед сном, – это смотреть в пустоту, спрятав руки в складках длинных юбок. Женщины неподвижно сидели на укрытых ветошью нарах, и из-за неравномерно падавшего полусвета их лица по вечерам были похожи на портреты, написанные небрежными, грубыми мазками, словно состоящими из разнородных пятен. Некоторые, прежде чем уснуть, находили силы на штопку каких-то лохмотьев, но заметить это можно было лишь по редким вспыхиваниям иглы в худосочных пальцах. Как они умудрялись заниматься шитьем в этой темноте? Из-под закрывавших головы черных платков виднелись носы, щеки, подбородки, никогда – глаза, поэтому сложно было сказать, что́ в них мерцало – наверное, чередование усталости и самоотверженности. Да, несмотря ни на что, они понимали: если начать потакать боли и трудностям, от них уже не будет спасения, и это знание сберегало их от отчаяния.

Итак, одни возделывали огороды и готовились к уборке урожая, а другие продолжали подземный труд. Кто-то чистил стойла, а кто-то удобрял добытым навозом грядки. Те, кто не поднимался наверх, особенно старики, любили вечерами, выскребывая со дна мисок серую похлебку, послушать новости о событиях наверху. Были и те, кто полностью утратил доверие к наземной жизни и наотрез отказывался выходить на свет. Так, бедолаге Го, не доверявшему гонору ежедневно выбиравшихся наверх, существование в тоннелях теперь представлялось куда более надежной реальностью, чем непрочная вышняя суета. Он до самой смерти проработал строителем тоннелей, не стремясь выходить наружу и даже приближаться к шахтам и люкам. И хотя главной целью рытья был выход из тьмы на свет, его нисколько не интересовал этот финальный этап, и каждый раз, когда приближался приносивший коллегам удовлетворение заключительный день, Го переходил на новый объект. Его было не узнать – выбритые щеки теперь заросли щетинистыми клочьями, словно намеревавшимися компенсировать лысину худого черепа, хотя Го едва ли продумывал свою внешность. Его изжелта-серое лицо, окутанное лохмами растрепанных волос, больше напоминало морду затравленного зверя, а не прежний ехидно-веселый взгляд гончарного мастера. Черные круги вокруг мутно-зеленых глаз свидетельствовали о болезненности тела. В темноте он становился больше похож на фотонегатив, чем на живого человека. Но никому не приходило в голову осуждать его решения, наоборот, было ясно, что Го по-своему прав. К тому же его поступки если и выделялись на фоне стариковских чудачеств, то как раз своей непоколебимой силой. Он похудел и пожелтел, но не собирался отступаться от принципов. А в его лишенном волос черепе, своими неровностями напоминавшем камень, все время шевелились мысли, которыми он ни с кем не делился. Кто знает – может, это они и пригибали его голову. Со временем он завел привычку говорить сам с собой, и кое-что было слышно окружающим, или же он намеренно произносил отдельные фразы довольно громко. – Нет ничего хуже перемен, – часто повторял Го, – изменять жизнь – значит приближать зло. – Пожалуй, он и сам не узнал бы своего отражения, может быть, поэтому, проходя мимо зеркал, старался не заглядывать в них, словно подчиняясь какому-то охранительному инстинкту, как если бы там проступали многочисленные лица и руки, чьи-то – не его.

Переселение в темноту особенно сказалось на престарелых жителях: отсутствие прогулок, потеря привычного мира, недостаток лекарств, многочисленные смерти близких – все это замедляло движения не только тела, но и разума. Пещерный воздух потворствовал слабоумию. Этого полубезумия старцев старались не замечать, но скрыть его тоже было невозможно. Да и как удалось бы умолчать о событиях вроде того дня, когда старуха Абайя, убираясь в не так давно появившихся ванных закутках, проворчала что-то про забившие душевой водосток волосы, окомелком сгребла колтуны и, лишь сложив их в грязный совок, заметила, как шевелится этот зловещий клубок. Волосы оказались кучей длинноногих пауков, заползших в душ и спутавшихся в единый организм: былую множественность выдавали лишь бело-желтые шарики их голов, отвратительно переливавшиеся в тусклом свете. Но, похоже, Абайя так и не успела понять, почему космы шевелились, ее лицо выгнуло мятежной судорогой, старуха вскрикнула и забилась в какую-то нишу, и уговорить ее выйти из этого убежища удалось только через пару дней. Абайя с неожиданной покладистостью отреагировала на сотую просьбу дочери прийти перекусить чем-нибудь, но, вместо того чтобы сесть за стол, принялась протирать его поверхность, а потом увидела тени на стене и принялась отмывать и их. С тех пор эта заведомо проигранная война с тенями стала ее любимым занятием: маленькая, беспокойная рука водила грязной тряпкой по стенам, из одной стороны в другую, слева направо и справа налево, словно Абайя писала неведомое письмо для таких же безумцев, как она сама, в нелепой надежде на то, что когда-нибудь они смогут расшифровать пыльный бустрофедон. Присаживалась и тут же вскакивала опять, но забывала, зачем встает, снова садилась, раз за разом повторяя беспомощные движения, словно в каком-то ритуальном танце. Таскалась так час за часом, пока сама не становилась добычей теней, и тогда старуха принималась водить тряпкой по собственным ногам, рукам, груди, лицу. Так продолжалось до тех пор, пока кто-нибудь не замечал ее самоистязаний и, взяв за руку, не провожал до умывальника, о существовании которого она уже успевала позабыть. А ведь не больше года назад Абайя считалась образцовой хозяйкой, она действительно умудрялась отчищать шершавые стены от шпалер строительной пыли, превращать ненужный платок в изящный абажур для висящей над столом лампочки, а ржавую банку – в цветочную вазу. А теперь она гонялась за тенями. Ее заботливый взгляд словно остекленел и обратился внутрь. Порой казалось, что в прищуренных глазах хранится какое-то тайное знание: что-то невыразимое, чем бессмысленно делиться с окружающими. Лишь изредка ее длинные, ввалившиеся губы подергивались непонятной улыбкой и начинали шамкать какую-то белиберду, а взор ненадолго оживал в пугающем безумии. Укрыв голову под давно потерявшим белизну капором словно под защитной каской, она замкнулась в своем герметичном, чудовищном мире. Частый стук ее чеботов можно было узнать издалека. Лий, ее муж, бывший парикмахер, добродушный толстяк, прославившийся на весь город своими нескончаемыми шутками, не перенес этой трагедии. Его хватил удар, а непомерная грузность старика предопределила скорую развязку. И эта история – лишь одна из многих. Подземные люди по много раз пересказывали друг другу подобные происшествия, город и раньше наводняли сплетни, но теперь любое событие разносилось почти мгновенно, словно кривотолки отшелушивались прямо от стен. Да, ежедневная жизнь протекала в душевнобольной атмосфере. Поговаривали, что это соседство скажется и на крепких разумом, но ведь поделать ничего было нельзя: подземная Бова несла свою боль и, возможно, с каждым днем действительно становилась чуточку безумнее.

Некоторые происшествия несли куда бо́льшую опасность. Случившееся с Руно потом вспоминали много лет. Бывший рыбак, в подземную эру ставший исполнительным патрульным, выжил из ума раньше многих: за несколько дней до припадка ему исполнилось пятьдесят шесть лет. Про рыбака и раньше поговаривали, что он со странностями, – еще бы, единственный житель Бовы, вздумавший отрастить бакенбарды, и лишь Лий в те далекие годы заступался за необычного клиента, которому после стрижки требовалось еще и расчесывать щетинистую поросль у висков. Но когда Руно объявили, что по возрасту он больше не подходит для выполнения обязанностей патрульного (в разведывательные бригады набирали мужчин возрастом от двадцати до пятидесяти пяти лет) и, соответственно, не имеет возможности заниматься и ловлей рыбы, а вынужден прозябать в тоннелях, это, по-видимому, послужило причиной подлинного расстройства. В тот день был его выходной, кухарка не могла забыть, как он вырвал из ее рук нож и, носясь по коридорам, под аккомпанемент детских криков декламировал что-то про ставших рабами ветра соотечественников, не заслуживающих ничего, кроме казни. – Мне пятьдесят шесть, но, в отличие от юнцов, я не боюсь сражаться! – выкрикивал в темноту Руно. К счастью, его быстро обезвредили прибежавшие на вопли коллеги, их молоты и лопаты не испугались схватки с кухонным ножом, и побитого преступника с заломленными за спину руками привели в ангар гидростанции, ненадолго превращенный в зал суда. В некотором смысле можно сказать, что в тот день Чинб вынес единственный смертный приговор. Выслушав запальчивую речь свихнувшегося Руно, вождь понял, что ситуации не исправить, и спросил, готов ли он доказать свою решимость и сразиться с эолами в самое ближайшее время. Уверенный в своей правоте, Руно объявил, что смог бы сражаться хоть сию секунду, и, раскрыв ворота ангара, его выпустили навстречу гибели. Всклокоченная борода, пришедшая на смену расчесанным бакенбардам, придавала ему еще более разгневанный вид, а искривленные брови и злоба в глазах делали похожим на колдуна. Никто так и не узнал, как именно он собирался сокрушить врага и продумывал ли хоть какой-то план нападения. Он пропал так же быстро, как все до него, словно пораженный какой-то неизвестной радиацией. Перед смертью он сжал глаза, и его черный, вытянутый рот исторг невыносимый крик, который тут же искусственно прервался, не успев достичь кульминации – как будто кто-то выключил его кнопкой. А через секунду выветрившееся тело стало таким же прозрачным, как степенная пустота.

Нападать на эолов было бессмысленно, но вот стратегия защиты у жителей подземной Бовы определенно имелась. Все существующие и новые тоннели теперь снабжали дополнительными дверями. Необходимо было, если эол попадет в один из коридоров, блокировать его на безопасном расстоянии от жилых пространств. С этой целью фургоны ежедневно доставляли не только материалы для опалубки, но и новые дверные коробки, ради чего приходилось демонтировать двери в брошенных домах, а тем временем подземные каменщики и плотники беспрестанно укрепляли оборонительные сооружения. Материалов пока хватало, но в целом будущее подземной Бовы рисовалось довольно туманным – ведь древесину в степь всегда доставляли из других городов, а значит, в строительстве теперь использовали последние доски. Однако останавливать начатое было уже невозможно, и количество дверей ежедневно росло. Несмотря на то что люки новых тоннелей выводили не на улицу, а в закрытые помещения, решено было дополнительно обезопасить все выходы, и здесь внедрили зарекомендовавшую себя на гидростанции систему предбанников и прихожих: прежде чем добраться до лаза наружу, нужно было зайти в закрытую каморку (нечто вроде транзитной лестничной клетки), и выходить из подземелья дозволялось лишь после того, как будет плотно закрыта вторая дверь. Это усложняло строительство, но давало надежду на сохранение подземных жизней. Так что даже если бы эолам и удалось прорваться в каморку предбанника, от основного тоннеля их все равно отделяла бы плотная створка, а каждый подземный ход, в свою очередь, плотно затворялся с обеих сторон. Такого же рода прихожие со временем пристроили и к наземным рабочим пространствам, чтобы сделать невозможным попадание эолов внутрь вместе с приезжавшими на фургонах работниками. Одним из первых помещений, внутри которого организовали такого рода переднюю, стал скотный двор, где животным ежедневно требовалось насыпать отруби в кормушки и наполнять поилки. Чинб и Шима продумали все, что смогли.

В какой-то момент стало ясно, что эолы никогда не задерживаются в пустых помещениях и, проникнув через приоткрытую дверь, буквально через несколько мгновений вылетают назад. Один из патрульных задумался о том, что если бы дверь в прихожую захлопнулась, то эол попался бы в ловушку, и неизвестно, сколько бы он смог провести в такой закупоренной коробке. Может быть, закрытая каморка стала бы смертельной для пленника. Но любая проверка в этом случае была слишком опасной, и Чинб отказался от сомнительных экспериментов, сказав, что население подземной Бовы не настолько велико, чтобы сокращать его без веских причин, а поймать всех эолов в запертые комнаты нечего и пытаться, потому что никто даже примерно не представляет себе их количества, и едва ли можно доказать, что подсчет в этом случае вообще имеет смысл. Если уж объявлять им войну, то нужно изобрести оружие, уничтожающее вихри, а это больше похоже на досужую фантазию, чем на реализуемый план. Поэтому лучше бросить все силы на обустройство подземной жизни, а не на бессмысленную охоту.

Кроме узких коридоров, соединявших катакомбы с наземными производственными участками, требовались и новые пещеры, расширяющие пространство жизни. Об отдельных квартирах, конечно, речь не шла, но началось строительство гротов, в которых должны были расположиться больница и школа. Поскольку количество представителей многих профессий исчислялось одним-двумя, необходимо было срочно передавать опыт не только детям, но и взрослому населению подземной Бовы. Особенно это касалось врачебной практики, ведь любая эпидемия здесь угрожала истреблением всего населения. Всех захворавших сразу старались изолировать, а со временем в подземелье действительно появилась больница, отмежеванная от других помещений отдельным тоннелем. Подземная Бова уже не выглядела столь тесной, здесь раскинулся целый мир, в котором имелось все для повседневных нужд забившихся сюда людей, и если бы какой-то незнакомец забрел в эти катакомбы, то ему бы показалось, что он попал в огромный лабиринт. А ведь со времени переселения под землю прошло не так много лет. Невозможно объяснить, откуда брались силы на столь грандиозную стройку. При иных обстоятельствах эта однообразная, скучнейшая работа вогнала бы в депрессию, а изнуряющая усталость вычерпала бы из чахлых тел последние силы. И хотя к вечеру работники становились больше похожими на спрессованные комья земли, чем на людей, наутро объединенные священной целью борцы вновь закалялись в бодрящем труде, становившемся чем-то вроде гимнастики для сердца, а военная дисциплина не оставляла места жалобам. Со временем по вечерам люди перестали бормотать себе под нос какую-то галиматью, а начали обсуждать работу и житейские хлопоты. Подземная Бова должна была родить сильного человека, способного воспринять вставшую перед ним эпоху труда как благо, как героическое одоление взбунтовавшейся природы, как необходимый мост к новому типу жизни. Этот новый тип должен будет сменить слабые, тщедушные фигуры комфортного прошлого. И хотя счастье все время откладывалось на неопределенный срок, произошедшая катастрофа оказалась лучшим наставником и словно бы придавала строителям сил.

Больше того, в столь суровых условиях люди продолжали влюбляться и создавать семьи. Теперь в Бове каждый месяц плакали новорожденные, которым в будущем должны были пригодиться новые пространства для жизни. Если раньше все утомлялись так, что свободное время предпочитали тратить на сон, то теперь в расписании появились часы для любви и уюта. Истраченные на работу, полумертвые, словно готовые распасться на куски тела, скопившие критический запас усталости, находили силы для вечерней нежности. И хотя женщины чувствовали, что семя выливалось из мужчин обреченно и тщедушно, жены жалели мужей, обнимая худыми руками их плечи, проводя ласковыми пальцами по покрасневшим глазам. Еще полвека назад самолеты сбрасывали на города бомбы, и люди с завидным рвением готовы были уничтожать друг друга, а теперь они с таким же усердием боролись за сохранение своего вида. Чинб часто думал о том, что в обществе, должно быть, таится какой-то предел самоуничтожения, включающийся в самый последний момент инстинкт выживания. Словно судьба человека заключается в том, чтобы постоянно толпиться на краю обрыва, сталкивать в пропасть друг друга и все-таки не срываться туда всем без остатка. Пусть даже выживает в итоге случайный, ничтожный процент, но все равно человечество – это самоубийца, который почему-то не способен стереть себя до конца, он запрограммирован на то, чтобы неустанно себя увечить.

Итак, жизнь начала требовать большего учета, и кому-то нужно было заняться бумажной работой. Поскольку всех чиновников истребили эолы, лучше всего на эту должность подошли бывшие торговцы, десятилетиями занимавшиеся составлением собственных гроссбухов. К счастью, в здание ратуши из бомбоубежища попасть было еще легче, чем в помещения гидростанции, недаром башню давно уже превратили в главный дозорный пост, и, хотя потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в бюрократических тонкостях, в Бове уже в первые годы организовали перепись населения, все последующие рождения, браки и смерти тщательно документировались, а датированные копии важнейших бумаг хранили в нескольких экземплярах. Стопки макулатуры разрастались и производили на новоявленных чиновников впечатление выстраивающегося порядка. Ратуша перестала быть лишь наблюдательным пунктом и официально стала частью подземелья, хотя ночевать там по-прежнему никому не дозволялось.

И все же разветвлявшиеся катакомбы пока были больше похожи не на новую форму цивилизации, а на смердящие кишки, на грязные норы, в которых ютились беззащитные зверьки. Запертые в холодной темноте, они были напрочь лишены будущего и при этом целыми днями занимались исключительно обустройством ненаступающего завтра. В своих причудливых, словно позаимствованных у обезумевших модисток лохмотьях – дырявых пуловерах и власяницах из овечьей шерсти, – они представали в неповторимом убожестве и были похожи даже не на разбитые партизанские отряды или случайно выживших в кораблекрушении, а скорее на скопище бродяг и каторжников. Их безумные гардеробы с трудом поддавались описанию: вязаные шапки, шляпы с плюмажем из паутины, замызганные строительные перчатки, полинявшие простыни, накинутые на плечи истертых пиджаков словно уродливые тальмы, обрывки скатертей, накрученные на шеи вместо шарфов, а порой кто-то напяливал поверх фуфайки драповый жилет или даже дырявое вечернее платье, словно собравшись на маскарад вурдалаков. И эти яркие бордовые или желтые пятна лишь придавали серо-коричневой массе еще больше сумасшествия. Запинаясь на каждом шагу, понурая процессия разливалась по длинным коридорам, как темная, неживая вода. Невозможно поверить, что раньше эти же люди гордо выходили на улицы города по выходным, чтобы покрасоваться друг перед другом блеском пуговиц, белыми кантиками и накрахмаленными воротничками. Теперь же, когда одна из крестьянок, работавших в теплицах, зачем-то нахлобучивала на лохматую голову шляпу с разноцветными перьями и смятой вуалью, когда-то полученную в наследство от бабушки, она становилась похожа на умалишенную. Но никому из окружающих и в голову не приходило намекнуть ей на это. Их собственные наряды были не менее идиотскими.

И хотя вождь не раз заявлял во всеуслышание, что в бегстве под землю нет ничего унизительного, ведь люди и раньше скрывались от ураганов и цунами, а эолы – это просто такое же стихийное бедствие, когда он оставался один, Чинбу представлялось, что жители подземелья оказались под властью какого-то неслыханного, всесильного проклятия, ввергнувшего их в абсолютное несчастье. То ли им послали суровое испытание, претерпев муки которого они найдут истинных себя, то ли люди обречены остаться в этой жестокой мгле навсегда. И не было ни малейшего намека на то, какую из этих версий следует принять. Строительство все расширялось, а его конечная и даже промежуточная цели становились все более туманными. Лабиринт казался запутанным клубком, работы дробились и разветвлялись на неисчислимое количество подготовительных и вспомогательных усилий, и казалось, что финальный результат, если все-таки представить, что он будет достигнут, станет чем-то абсолютно непредсказуемым даже для Чинба, не говоря уж о рядовых строителях. Кто-то даже начал поговаривать, что такое количество подземных ходов грозит неизбежным обрушением и превратит катакомбы в могильники для их обитателей. Таким предвестником катастрофы по ночам становился вой маленькой Чжолы – девочка родилась умственно отсталой, и, хотя окружающие изо всех сил старались относиться к ней с добротой, в какую-то минуту эти разносящиеся в пустоте вопли начинали сводить с ума даже ее родителей, и, несмотря на невозможность признаться в этом, люди вздохнули с облегчением, когда однажды она умерла. А другие дети словно бы переносили подземную жизнь лучше, чем взрослые. Даже в тесных углах они находили место для игр. Родители старались при любой возможности угостить их хоть чем-то. Маленькие люди были тихими, но не выглядели несчастными. Все их беды случатся позже, когда они попытаются осознать, что́ стряслось с ними тогда, в детстве.

Среди прорытых тоннелей был один, для строительства которого в общем-то не было веских причин. Он вел в бывшую мастерскую Чинба, и ходили слухи, что сам вождь никогда не отдавал приказа его копать, а лишь пошел навстречу уговорам присных. Да, этот коридор стал своего рода данью мудрости Чинба, бескорыстным подарком подданных. Буквально все и правда были убеждены, что, проводя больше времени в магической цитадели, вождь спланирует новые, еще более грандиозные проекты, а теперь, по прошествии многих лет, можно сказать, что в каком-то смысле так и вышло. Еще рассказывали, что Чинб согласился на подобную привилегию лишь потому, что мастерская находилась не слишком далеко от входа в бомбоубежище и работа отняла у грабарей не так уж много сил. К тому же по сравнению с обычными тоннелями этот был совсем узким, почти как дюкер, двое людей едва ли смогли бы здесь разойтись.

Чинб действительно стал проводить в мастерской немало времени, хотя ночевать, следуя незыблемым правилам, всегда уходил назад, в глухое крыло гидростанции. Мастерская не считалась частью подземелья, а проводить ночи в отдалении от других запрещалось, и законы распространялись даже на вождя. Каждый вечер Чинб проделывал один и тот же подземный путь в несколько километров – от подвала ратуши почти до самого озера, где находилась гидростанция. Существовало строгое, введенное им самим правило: покидать подземные помещения или здание гидростанции можно только для работ и только в дневное время. Не было никаких доказательств того, что эолы активизировались ночью, но в темноте их приближение было практически нераспознаваемым. Прожектора гидростанции было явно недостаточно для настоящей разведки.

Работал ли Чинб в мастерской? Или, вернее, посвящал ли он все проводимое там время работе? Сложно сказать, корректен ли этот вопрос, ведь для вождя как будто бы отсутствовало понятие личной жизни. Точнее, он перестал разделять сферы публичного и приватного. То, что теперь его увлекало, касалось только городского будущего, в котором он целиком растворил свою жизнь (или, если угодно, свою работу). А раз знакомая с детства атмосфера вселяла в него вдохновение, значит, она вдыхала силы и в тело Бовы. Мастерская действительно создавала нужную атмосферу. Ему хотелось, чтобы общество – вернее, само существование – стало точным и надежным, как исправно работающая машина. Но еще Чинб размышлял о том, что у машины нет судьбы, только схема, а у жизни она как будто бы есть. Разгадать эту судьбу – вот задача, которую необходимо выполнить. Да, любовь к математической точности сосуществовала внутри него со страстью к мистике. За каждым решенным заданием раз за разом открывались десятки новых, более сложных ребусов. И еще в мастерской в его голову врывались то ли помогающие что-то понять, то ли, наоборот, сбивающие с толку события прошлой жизни, всегда какими-то короткими вспышками – отец, разламывающий буханку хлеба, прогулка в степи, летящая птица, но все так, как бывает во сне, – призрачно и мглисто, даже когда притворяется нарочито явным. Он не понимал, что́ значат эти воспоминания.

Порой Чинб сидел согнувшись над чертежами и расчетами, пока у него не начинало рябить в глазах, а схемы не спутывались в бессмысленную паутину. В голове мутнело, и он собирал последние силы, чтобы вернуться в другую свою келью, в закрытое крыло старой гидростанции, похожей на гигантский склеп. Каждый вечер он шел мимо единоплеменников, чувствовал на себе их робкие взгляды, изредка привечая кого-нибудь едва заметным кивком. В ответ черневшиеся в пыли силуэты шевелились. Девушки, хотя их лица почти невозможно было разглядеть в зябкой темноте, всегда первыми отводили глаза: Чинб был для них кем-то вроде епископа, давшего обет безбрачия. Странный, застывший взгляд вождя казался взором человека, раз и навсегда отвергнувшего любые сомнения. Он смотрел цепко, словно не меняя выражения лица, как будто его зрачкам всякое верное решение было заранее известно. Этот гипнотизирующий взгляд вызывал безотчетное волнение у всякого, кто встречался с ним. Ты словно попадал на допрос, на котором от тебя даже не требовалось отвечать, потому что вопросы были поставлены таким образом, что заранее предполагали, какими именно будут ответы. Людям сложно было поверить в то, что Шима или другие соратники Чинба имели какое-то право голоса на общих совещаниях. А вождь шел в полуметре от этих тихих, едва живых химер и был бесконечно далек от них. Кто они такие? За что они борются? Как могут любить друг друга? Почему они до сих пор не умерли? Во что они верят? Зачем им нужно восстановление Бовы? Действительно ли оно нужно им? Будет лукавством сказать, что эти вопросы не беспокоили вождя. Часто по утрам Чинбу и самому требовалось некоторое время, чтобы вспомнить, кто он, что с ним случилось и зачем он опять просыпается в этом клокочущем тумане, глотая тягучее время и вслушиваясь в студеный гул, бурлящий в груди. Может быть, Чинб уже начинал стареть. Вряд ли кто-то стал бы возражать, что у него были веские причины постареть раньше времени. Но иногда ему представлялось, что рано или поздно умрут абсолютно все и последним человеком на земле по какому-то роковому стечению обстоятельств останутся не те, кто родился позже него, не маленькие дети, а он – старец Чинб. Нет, в нем не было ни грамма презрения к этим людям. Наоборот, вождь чувствовал откуда-то взявшуюся отеческую ответственность за несчастных согорожан. Конечно, он не должен умирать последним. Его наделили званием старейшины совсем не для этого. И он обязан выполнить свою непростую миссию. Он как будто хотел дать горожанам ту заботу, которой когда-то лишил его отец, хотя это как посмотреть – может статься, что здесь он, наоборот, бессознательно следовал по его же пути, а как раз то отсутствие нежности и было заботой, во всяком случае той, на которую был способен Кпем, и потому нынешняя опека Чинба над подземельем не так уж сильно отличалась от отцовского надзора. Кстати, никто (исключая разве что Эйока и Руно, да и то с известными оговорками) даже не пытался проверить, что случится, если ослушаться Чинба. Его приказам беззаветно доверяли.

Чинц стал для вождя кем-то вроде символа Новой Бовы. Воспитывая его, он словно поднимал на ноги весь город, исцелял больное селение. Мальчишка проводил с Чинбом много времени, рос на глазах вождя, и если кто-то и мог что-то рассказать про характер правителя Бовы, то именно он. Но Чинц не рассказывал, а спрашивать люди боялись. Казалось, что Чинб специально выбрал себе в преемники еще большего молчуна, чем он сам. Было совершенно неясно, как столь неразговорчивый наставник мог чему-то научить проглотившего язык ученика. Не ошибся ли он в своем намерении передать худенькому, бледному и неразговорчивому ребенку власть над подземной Бовой? Подобные вопросы вряд ли могли прийти кому-то в голову, отношения вождя и мальчишки выстроились сами собой, словно между ними существовала не требующая излишних пояснений связь. Эти наставнические часы давали возможность перенестись в другой, не обремененный рутинными обязательствами мир. Общество Чинца давало вождю необъяснимое чувство опоры, которого в такой степени он не получал больше нигде, несмотря на веру всех подземных горожан в его гений. Он осознавал, что растит себе смену, что город получит надежного защитника. Опять же, предложив одинокому ребенку воспитание молчанием, Чинб решил не то бросить вызов собственному отцу, не то болезненно преувеличенным образом почтить его память. При этом вождь никогда не напоминал мальчику его настоящего отца, Кнена, веселого, разговорчивого, щедрого на подарки. Разве что изредка на лице Чинба появлялся едва заметный изгиб, который мог чем-то напомнить улыбку. Нет, у него не было никаких шансов заменить Кнена, и все же Чинцу было интересно с ним. И – в каком-то смысле – Чинб теперь больше подходил на роль отца.

Иногда они все же перебрасывались несколькими фразами, похожими на цементный раствор, призванный прочнее скрепить кирпичи в высокой стене их молчания. Чинб рассказывал Чинцу то, что знал об основах механики, обучал навыкам черчения, открывал оставшиеся от отца брошюры, словно алхимик-чернокнижник, обращающий неофита в свою веру. Ему нравилась внимательность ученика и его поразительная память – всегда достаточно было лишь нескольких упражнений, чтобы убедиться в том, что он уже выучил новые темы. Мальчику было ясно, что в беспорядке мастерской есть своя изысканность, какое-то невыразимое изящество, пыльная красота. А еще, впервые войдя в мастерскую, Чинц сразу заметил под стеклом на столе изображение матери и младенца. Запечатлены они были крайне необычно, не вызывая ассоциации ни с лицами на фотографиях, ни с картинами, ни даже с рисунками в детских книжках, которые когда-то, столетия назад, читала Чинцу его мать Зена. Может быть, это была иллюстрация к какому-то мрачному сюжету: женщина смотрела неестественно пристальным взглядом, словно впитавшим в себя всю горечь мира. Ее взор чем-то притягивал Чинца, хотя не получилось бы точно объяснить, чем именно. Мать и ребенок стояли напротив тусклой обшарпанной стены вроде тех, мимо которых ежедневно ходили жители подземной Бовы. Чинц робко спросил, кто это такие, и тогда Чинб кратко пояснил, что во времена, когда люди еще верили в бога, подобные изображения назывались иконами, теперь их уже не осталось, только вот такие старые вырезки из газет и книг. Чинц решил, что это какая-то безвестная богиня держит на руках своего сына. Больше они никогда не говорили об иконе. Каждый раз, бросая на нее взгляд, Чинц ничего не спрашивал, а Чинб не собирался разъяснять. Может быть, он и не смог бы ничего растолковать. Да, они часто сидели так, лицом к лицу, не произнося ни слова. Из-за тусклого света один глаз Чинба казался синим, а второй – рыжим.

Поначалу это могло показаться диким, но в полумраке подземного лабиринта все чаще начали слышаться задорные голоса и даже смех. Забытые, словно воскресавшие из могил звуки походили на недолгие вспышки пламени, старики могли помнить, что примерно так светились когда-то костры из влажной травы: сплошной дым, и лишь иногда то с одного, то с другого края бесформенную кучу прорезали рыжеватые лезвия. Сперва они быстро затуплялись и увязали в неподатливой ткани, но подпольное тление не прекращалось, даже если так и не прорывалось огнем. Примерно так, по мере разветвления новых тоннелей, к людям, получившим возможность распрямлять спины и даже выглядывать на свет, начал возвращаться робкий юмор. И хотя в смехе присутствовала какая-то неистребимая травма (словно впечатавшуюся в лица тревогу уже ничем нельзя было выскоблить), они снова пытались улыбаться и подшучивать друг над другом. Поначалу в этих смешках искрилось что-то болезненное, но мало-помалу неловкий флирт сменялся появлением новых семей, а крики младенцев перестали быть такой уж редкостью в этих застенках. Даже бедняге Дапо удалось наконец исправить свою расколовшуюся жизнь и встретить девушку, родившую ему двух сыновей и наконец позволившую считать, что хоть какие-то из его фокусов удались. Забавно, конечно, что в катакомбах, где каждый давно знал каждого, продолжало употребляться слово «встретить».

Обычные смерти, не связанные с растворением в ветре, увы, никуда не делись, люди мертвели не только в больничном зале, но порой прямо на нарах, для детей было не в диковинку наткнуться на неестественно замершее тело (чаще всего школьники* и сообщали первыми о таких находках), и поэтому еще одним неотложным делом оставалось испепеление трупов. Как и до изгнания, сожжение мертвых людей совершалось в электрических печах Бовы, подспудно упрочивая культ энергии тока и превращая ее в символ жизни и смерти. Электростанция и крематорий оставались единственными территориями, где в полной мере продолжали властвовать техника и прогресс. Да, здешний Бог был электрическим демиургом. После переселения под землю это стало еще более очевидным. Кстати, четверо испепелителей остались в живых лишь потому, что в злосчастный час пришествия эолов выполняли свою работу на церемонии сожжения в плотно закрытом и лишенном окон крематории. Эта мрачная пристройка гидростанции стала еще одним полноправным кварталом подземного города – сакральной его частью.

До исчезновения ветра жители забирали здесь прах родственников и, с едва приметной торжественностью во взглядах, развеивали его над степью – никаких могильных памятников, никаких плит, умерших просто возвращали пустоте. Все остальные обряды считались избыточными. Когда ветер исчез, пепел стали закапывать в сухую землю, а после пришествия эолов патрульные снова стали рассыпать его на траву, только уже без величественного промедления. Но это развеивание теперь обрело еще больший символизм: эолам открыто демонстрировали, что они не получат ничего, кроме пепла. А еще люди рассказывали, что степные ярданги большей частью выстроены не из степного песка, а из праха умерших и эолы отныне обречены строить надгробия в наказание за свои злодеяния. – Пусть потрудятся, – говорили люди. Это считалось справедливой карой для убийц, но поговаривали, что тем опаснее могла оказаться и ответная месть, поэтому профессия испепелителя теперь приобрела статус не менее рискованный, чем ремесло патрульных. Несмотря на предельную автоматизацию ритуала кремации и решетчатый колпак дымохода, по катакомбам продолжали ходить слухи, что злопамятные эолы способны проникнуть в помещение через трубу. Но прошло еще несколько лет, а враги так ни разу и не появились в крематории. Отсюда пошло новое поверье о том, что они боятся огня.

Предположение захватило и Чинба, или, кто знает, именно он мог высказать эту догадку первым. Огненный меч, изгоняющий эолов, – в этом образе было что-то столь притягательное, что логическая аргументация заведомо терпела крах перед героической иконографией. Чинб никогда не забывал, что до сих пор он оставался лишь царем кротов, что для подлинного освобождения его народу нужно не масштабное обустройство подземной жизни, а подлинная и абсолютная победа над эолами. И эту миссию нельзя было никому доверить, первую казнь эолов должен был осуществить сам Чинб. Он приготовил смертоносное оружие, и день, когда вождь попробовал воплотить мечту в жизнь, навсегда вошел в историю Бовы.

Все случилось двадцать седьмого августа. Несколько дней подряд Чинб выходил на пустырь за ратушей, рядом с теплицами, подступался к кирпичной стене и обливал бензином сухие кусты перекати-поля, загодя сложенные полукругом перед стеной. Сам он вставал внутрь ритуального полукруга и часами ждал, застыв, словно памятник самому себе. Вместе с ним ждали все, кому было разрешено подняться на свет. Их было немало. Кроме патрульных, сидевших в фургонах и готовых нажать на гудок, как только враги появятся на горизонте, в теплицах рядом с пустырем поместились еще несколько десятков человек, в основном те, кто был допущен к наземному труду, но не только они – здесь были и грабари, и лекари, и испепелители, даже несколько детей, ведь было ясно, что сражение войдет в историю, а юные свидетели проживут дольше взрослых. Все они были избранными. У каждого из них были некие неоспоримые достоинства и достижения. Конечно же, и Чинц тоже был там. Он видел все от первой до последней минуты. Все стояли, прижавшись к бледным стеклам, и считали протяжные, бесконечные минуты. Иданна уверяла, что и ее тогда пустили в теплицу, и нет оснований не верить этому признанию. Ей было не больше семи. С тех пор она так часто повторяла свой рассказ, что любой житель подземной Бовы смог бы без труда воспроизвести его по памяти.

Войдя последней в залу с прозрачными стенами, Иданна могла поклясться, что в итоге увидела больше многих. Она может повторить клятву и сейчас. Иданна клянется степью, озером и подземными гротами. Иданне можно верить. Заклинаясь криками последних птиц, пылью в морщинах и высокими ярдангами, Иданна знает, что́ говорит. Послушайте ее еще раз. Иданна была совсем мала, это был ее первый выход из катакомб, и, пускай она и была первым дитем Новой Бовы, Иданну впустили последней, Иданна была слишком мала, Иданну берегли, как принцессу, и дозволили войти, лишь когда убедились, что заполненное фигурами избранных пространство безопасно для ее крохотной жизни. Иданна вошла тогда, когда было ясно, что больше никто, кроме нее, не уместится в просветы между телами. И хотя бреши были узкими, сочившееся сквозь них сияние ослепляло. Иданна может дать зарок, что этот свет исходил от Чинба. Иданна запомнила, как искрилось сияние его славы, куда более ослепительное, чем дневной свет, впервые в жизни увиденный первым ребенком Новой Бовы. Эта слава не была сложена из песнопений подданных, нет, слава присутствовала в вожде изначально и открывала саму возможность поклонения. И пламя славы, которым Чинб озарил девочку, до сих пор бьется в уже состарившемся теле Иданны. Но хотя Иданна вошла последней, хотя ей и приходилось прикрывать глаза ладонью, оказавшись в самом углу, с ее низкорослостью легко было протиснуться через лес застывших фигур в первый ряд. Так ее научили. Так она хотела. И вот избранные простояли несколько часов в душном парнике и разошлись. Избранные готовы были терпеть. На следующий день все повторилось, и через день, и еще через день. Словно церемония превращалась в обряд. В каком-то смысле так и было. Так и должно было быть. По знаку служителей Иданна раз за разом входила самой последней и вновь без труда пробиралась на свою заставу. Так продолжалось до тех пор, пока не встретились цифры два и семь, образовав злое число. Лютое, но и напомнившее о бесстрашии. Жестокое, но и возвеличившее подвиг. Избранные оказались способны различить прозрачность и уязвимость зла. Но тогда они еще не знали, что́ их ждет. Они претерпевали беспощадное время. Они исполняли свой непоколебимый обряд. Отобранные вождем не могли предать его. Иданна помнит, как онемели ее ноги, как все избранные застыли, словно каменные изваяния, но они знали, что эти глупые тяготы – ничто в сравнении с испытанием Чинба. И Иданна знала это. Крохотная Иданна терпела не хуже других, хотя ей не было легче, ведь она еще в полной мере не скопила опыт претерпевания. Не знавшие усталости люди стояли вплотную друг к другу, спрессованные в одну семью, в одно тело. Добронравный Чинб тоже застыл, он берег силы, готовый запалить спасительные факелы, спокойный и суровый, хмурый и безгневный, словно оттиснутый степным пространством, не собираясь тратить лишних сил, – да, можно было различить лишь медленные движения острых скул. Иданна никогда не забудет блеск его прекрасного, безмятежно-яростного лица в свете огней. Иданна никогда не забудет его отрешенной сосредоточенности. Но, увы, Иданна запомнила и то, как кто-то из стоявших в последних рядах шепотом произнес, что эолы струсили и не придут. К счастью, малодушного подговорщика сразу заставили замолчать. К счастью, его лживый рот сразу забили землей. Мы ждали вовсе не боязливого бегства неприятеля, а победы в честной битве. Не было и речи о том, чтобы недооценивать врага, о том, чтобы преуменьшать его мощь, чтобы плести басни про его трусость. Эолы могли отступить, лишь убедившись, что противник победил их в жестком бою, что они бессильны перед силой и оружием Чинба. Решающая битва должна была состояться, а когда именно – лишь вопрос времени. И вот двадцать седьмого числа – календари подземной Бовы всегда были точными – эолы наконец нагрянули. Чинб почувствовал их приближение еще до того, как стоящий поодаль фургон подал сигнал. Он поднял голову, и тут же раздался звук. Хотите верьте, хотите нет, но Иданне тоже – еще до того, как она услыхала автомобильный гудок, – показалось, что степную полынь словно расчесывают граблями. А еще Иданна помнит, как стоящий подле нее Чинц странно вздрогнул, заслышав клаксон. Словно тот резкий сигнал дал ему понять что-то особенное. Тогда еще никто не мог разгадать, что́ именно. Никто, кроме Иданны, и не заметил никаких перемен. Но Иданна готова поклясться, что лицо Чинца как будто успело постареть за эти несколько мгновений. Он словно увидел то, что случится через минуту, словно почувствовал упущенное спасение. А тем временем травинки продолжали расступаться, пропуская каких-то невидимых, свирепых, тогда еще совсем не знакомых Иданне зверей. События раскручивались стремительно, избранные едва успевали следить. Ветви кустов тоже заплясали в отвратительном, пакостном танце, коварно размахивая кривыми руками, будто приглашая присоединиться к их непристойному камланию. Затем поднялись высокие столбы пыли, похожие на колонны невидимого, скрытого туманом замка. Похоже, в этот раз эолы собрали мощную армию для предстоящей битвы. Похоже, они чувствовали, что на этот раз им так просто не выкрутиться. Но гневный над повинными Чинб тоже не терял времени, он уже запалил два факела и бросил их по краям, а затем подошел к центру полукруга и поджег сухой хворост. По его приказу три костра объединились в один, и в ту же минуту к стене подоспели эолы. Настал момент, которого все так давно ждали. Никто не сомневался в том, что все разрешится через мгновение. Сперва мы не могли поверить, что огонь не коснется эолов, что он не опалит их невидимых склизких крыльев. Но, к несчастью, эолы обходили языки пламени так искусно, словно долго обучались этому трюку. Вождь не мог ошибиться, думали мы. И вдруг стало ясно, что он и не ошибся: это был не промах, а жертва. Чинб предчувствовал, что избранные разглядят что-то важное только через призму его смерти. Так и случилось. Уже через миг Чинб пропускал сквозь себя потоки ветра, как электрические разряды. И вот всеправый Чинб исчезал – будто взмахами кисти кто-то выкрашивал его тело в степные безгласные цвета, пока он не растворился в зеленовато-серой природе. Иданна видела последние отсветы излучаемого им сияния. Достославный Чинб умер не на больничной койке, а как воин – стоя, он погиб как мученик, и смерть ничуть не покоробила его величия. Партизан на расстреле, бесстрашно расправивший грудь перед пулями захватчиков. Мы слышали стук его могучего сердца. Мы чувствовали, что он отдал жизнь за нас, что мы, даже те из нас, кто еще не родился, задолжали ему свои судьбы, что у нас больше нет шанса впустую промотать их, что мы должны продолжить его вымощенный отвагой путь.

Так рассказывала Иданна. Так и запомнилась эта гибель. Удивительно, но, случись смерть вождя лет на тридцать раньше, ее достоинство было бы мгновенно обесценено бытовой съемкой. Электронная летопись сохранила бы десятки низкокачественных записей, неумело снятых под разными углами планов, бо́льшую часть которых перекрывали бы чьи-то затылки и спины. Но поскольку за годы подземной жизни история словно отползла на несколько веков назад, величие смерти осталось в памяти как огромное живописное полотно, как неизгладимый, грандиозный, подлинный миф. Его можно было только зарисовать, и Бове оставалось ждать воплощения этого передаваемого из поколения в поколение сюжета. Но художник, который смог бы осуществить эту задачу, так и не родился. Повторяя свой рассказ, Иданна чувствовала себя так, словно ненадолго воссоздает исчезнувшую в несостоявшемся будущем картину. И с каждым ее рассказом гибель Чинба вновь озаряла подземный город, лишь увеличивая почитание, обожание и любовь к вождю. Да, смерть стала апофеозом этой любви. Этот ужас одновременно был радостью и торжеством. Чинб был впитан каждым камнем, каждой песчинкой, он остался в Бове навсегда.

Впрочем, один портрет вождя все-таки был создан, рисунок понадобился для сохранения памяти о нем. Ведь от Чинба не осталось даже урны с прахом, которую можно было бы сохранить в его мавзолее, и потому городу понадобился музей памяти. Где еще, как не в мастерской, могли его открыть? Табличка «Ремонтный цех Чинба» и опавшая с выветренного тела вождя одежда стали экспонатами музея Новой Бовы. От воспоминаний о родителях вождя осталась пара черно-белых фото, они открывали экспозицию, как часто бывало раньше в фамильных домах каких-нибудь знаменитостей, и эти сохранившиеся клочки бумаги казались бесценными реликвиями. Зия и Кпем словно поворачивали головы навстречу друг другу, наверное, такой она, умерев, ежедневно и выходила к нему из степи – русые волосы, едва заметно колышущиеся над смуглыми плечами, покачивающиеся от того легкого, прежнего ветра. Рядом с родителями было размещено и выцветшее изображение юного Чинба. Увы, всеобщее увлечение фотографией сгинуло вместе с наземной жизнью, и других снимков вождя город не сохранил. Чинб вырос в электронную эпоху – изображения тогда уже перестали распечатывать, они были беспорядочно разбросаны по телефонам и компьютерам, люди фотографировали куда чаще, чем рассматривали сделанные ранее кадры. А когда все это потерялось, никто толком даже не мог осознать масштаб потерянного: не осталось никаких осязаемых свидетельств того, как выглядел Чинб в зрелые годы. Облик худого паренька не слишком сочетался с необходимой музею атмосферой мрачной торжественности и каноническим представлением о вожде, поэтому старика Го попросили нарисовать портрет. Все, конечно, помнили, что в предыдущей жизни он был гончаром, иногда чертившим узоры на вазах и кувшинах, а вовсе не художником, да и Чинба этот полусумасшедший старец в последние годы встречал лишь в полумраке тоннелей, никогда не проводя рядом с ним и минуты. Но никого более подходящего на роль рисовальщика все равно не было, и казавшийся утратившим способность к общению призрак согласился начертать портрет. Он укрылся под тусклым лучом в одном из многочисленных углов подземелья и принялся за работу. На глаза Го опускались уклочившиеся брови, столь длинные, словно даже мешали ему видеть то, что он чертит на листе. Но этот рисунок не выходившего на свет старца, завершенный почти перед самой смертью, показался многим – вопреки очевидной бесталанности художника – удивительно точным. Портрет полюбили. Его расположили на сколоченном из выцветших реек стенде прямо напротив входа. Мастерская была единственным местом, сохранившим немногие личные вещи вождя: его стол, его чертежные принадлежности, его инструменты. Теперь все это превратилось в неприкосновенные реликвии. Лишь смотрителям музея было дозволено стирать с них пыль. Чинб не дожил до сорока, став вождем Бовы лишь на одно десятилетие, но всем казалось, что он правил вечно и дотянул до глубокой старости, не изменив внешности.

Здесь же, рядом с несколькими сохранившимися фотографиями улиц Старой Бовы, разместили подробные схемы подземного города, включая найденный в архивах Чинба первоначальный вариант, в котором еще не были задействованы электрофургоны. Отдельный стенд был посвящен истории Новой Бовы, начавшейся в день злополучной ярмарки. Здесь перечислялись все достижения подземной жизни, а завершалась короткая летопись трагической гибелью вождя. Выходило, что самые страшные события Бовы произошли в июле и августе – словно лето было околдованным, про́клятым сезоном. Тому, кто смотрел на короткий, написанный скверным языком список событий, собственная жизнь имела все основания показаться столь же бесцветной и схематичной, как этот неприглядный перечень, но, как ни странно, этого не происходило, музей – во всяком случае в первые годы своего существования – полностью оправдывал свое предназначение, и даже те немногие, кто замечал корявость формулировок, все равно чувствовали внутреннюю гордость за то, что сами являются живыми главами истории.

Зато многих посетителей удивила репродукция иконы, которую Чинб хранил под стеклом на своем рабочем столе. Смотрители обычно объясняли ее появление в мастерской тем, что вождь ни на минуту не хотел забывать о страшном прошлом – об ужасных войнах веры, унесших многие жизни. Чинб знал, что забвение слишком часто бывает опасным и нужно сохранять перед глазами даже самые жуткие эпизоды истории. У вождя было достаточно отваги, чтобы не спасовать перед этим испытанием, и его неисчерпаемое мужество стало наглядным примером для будущих поколений. Но то ли эти заранее заготовленные мысли повторялись смотрителями слишком часто, то ли сам образ вождя уже окутывала плотная, непроницаемая тайна, так или иначе мало кто верил, что икона появилась под стеклом по этой причине. Тем не менее других сколь-либо внятных объяснений тоже не появлялось: едва ли Чинб надеялся воскресить и избавить от роковых ошибок утраченную предками религию, едва ли он тайком молился иконе, умоляя прогнать эолов, едва ли он был бессознательным ценителем иконописного искусства, но и случайно эта репродукция не могла оказаться там, где она попадалась ему на глаза чаще всего. Женщины – особенно одинокие – поговаривали, что иконка была идеальным образом возлюбленной, так и не успевшей повстречаться ему, воплощением его несбывшейся мечты о собственной семье, которую он лишь наполовину исполнил, воспитав Чинца. Может быть, они были не так уж далеки от истины, и все-таки икона Зии оставалась непостижимой загадкой вождя, сохраненной музеем. Но рассказ забежал вперед, ведь, чтобы этот музей открылся, на смену эпохе тоннелей должна была прийти пора колоколов. Настало время рассказать и о ней.

Когда он закрыл за собой стеклянную дверцу, он еще не знал, что больше не услышит голоса Зены. Именно ее просьба спуститься в подвал стала последней приметой прежней жизни. Получается, это мать случайно спасла его. А вдруг она почувствовала что-то опасное и на всякий случай решила спрятать сына? Словно еще раз родить его. И он хорошо помнит голос мамы – мягкий, успокаивающий, негромкий. Не так уж велика была разница – произносила она что-то мимолетное или серьезное, ему нравились сами интонации. Он помнит, как Зена баловала его сладостями, а в магазине их было так много – целые ряды упаковок с засахаренным миндалем, курагой, изюмом, пастилой, шоколадом, но больше всего он любил, когда мать угощала его леденцами с кисловатым вкусом, да, они тоже остались в давнем, исчезнувшем мире. Однажды его наказали за то, что он без спроса стащил целую банку, отругали так сильно, что он захотел удрать из дома, наказав породивших его обидчиков. Мечта тогда, конечно, не была реализована, оставшись гневным порывом, и осуществилась только теперь – в какой-то гротескной, калечащей форме, когда он сбежал навсегда. Сбежал? Наверное, нужно какое-то другое слово. А может, и сбежал, какая разница. Так или иначе, теперь он нисколько не возражал бы, если бы она отругала его еще хотя бы раз. И вот вспоминает, как мать расчесывала своей рукой его волосы, помнит ее длинные, тонкие пальцы. Кажется, впервые он залюбовался ими, когда однажды родители собрались в гости и, уходя вечером, прощались с ним. Зена была в длинном белом платье и перед уходом надела черные перчатки, чей оттенок почти совпадал с цветом ее волос, – он тогда был потрясен красотой матери и тем, как она смотрела в смеющиеся глаза отца, чьи растрепанные рыжие волосы и помятые джинсы свидетельствовали об ироничном отношении к гостевым нарядам, но только не к ее платью. И Зена не стала тогда приглаживать вихры Кнена, хотя, если бы Чинц (да, конечно, речь идет о нем) пошел в ресторан вместе с ними, она, скорее всего, позаботилась бы о хорошей прическе сына. Он помнит, как она проводила пальцами по его щеке. И, к своему несчастью, помнит кольца, которые соскользнули на пол через мгновение после того, как пальцы стали невидимыми, – одно из них ударилось о стекло люка, а потом, как и остальные, закатилось куда-то под шкафы, исчезнув в пыли (ему не пришло в голову собрать их) и навсегда сохранившись только в его памяти. Как и многое или, вернее сказать, немногое другое. Стул, который она ежедневно выставляла у входа в магазин. Зена сидела там, рядом с прозрачной входной дверью, когда подолгу не было посетителей. Почему-то никогда не заходила даже речь о том, чтобы купить скамейку, всегда выставляли тот старый пластиковый стул с неудобной спинкой. Голос Кнена ему тоже слышался, но не так четко, словно через какую-то тяжелую дверь, которую он плотно закрыл за собой. Такой стала дверь детской комнаты? Да, он помнил, как сначала притворялся спящим, а потом все-таки украдкой посмотрел на отца в то утро, а тот тихонько коснулся рукой его головы и через мгновение вышел. Может быть, если  бы он не делал вид, что спит, они с отцом успели бы что-то сказать друг другу. Так – из-за глупой игры – он потерял слова, которые наверняка навсегда запомнил бы. Хотя, если бы слова были произнесены, он бы, наверное, укорял себя за то, что не задал какой-нибудь важный вопрос, чтобы этих слов было чуть больше. Кнен перемещался на машине, и эолы могли не сразу заполучить его, а может быть, они убили его как раз в тот момент, когда он выгружал из кузова ящики с крупами или разговаривал с кем-то из покупателей. И из-за уличного шума голос Кнена почти не был слышен. Почему Чинц не захватил с собой ничего в память о родителях – хоть какую-то мелочь, которую можно было сунуть в карман в самый последний момент?

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, что навсегда покинул родной город. Чтобы сменить один подвал на другой, более просторный и зловещий. Чтобы больше не вернуться в соседний квартал, в сквер, где часто играл с приятелями. В подворотни, где толклись ржавые гаражи (он помнил, как они прыгали с одной помятой крыши на другую, рискуя сорваться в неприветливые проемы). А на одной из соседних улиц была пекарня, родители покупали там горячий хлеб и лепешки – он до сих пор помнит их запах, пожалуй, ничего вкуснее он не пробовал за всю жизнь. Последний раз он видел соседские дома, когда обернулся, запрыгнув на заднее сиденье фургона. В то мгновение, когда захлопывалась дверь, Шиачей показался тихим, чужим, пугающе спокойным. Прежде улицы всегда наполнял плотный гул – не только от машин, в шум вплетались чьи-то голоса, лай собак, крики птиц, какая-то приглушенная музыка. Но это он осознал позднее. Тогда одна тишина просто сменилась другой, еще менее знакомой, и, съежившись на заднем сиденье, он не думал об исчезнувших звуках родного города, тем более что до времени окна были закрыты. До недоброго времени – нет, ему не хотелось вспоминать, что́ произошло потом. Он давно уже перестал бояться выходить из-под земли, но тот миг так и остался незаживающей раной. Хотя это был день его второго спасения, а спасителем был про́клятый всеми водитель. Он понимал это и все равно не мог его простить. В тот миг Эйок словно заново разыграл сцену со смертью его матери.

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, как сложно будет выстраивать отношения с памятью или, лучше сказать, с прошлым, с той далекой, невнятной жизнью. Часто думал: почему повезло именно ему? Почему это везение не имело ничего общего с выбором «самого достойного»? Почему выжил он – мальчишка, спустившийся в подвал бакалеи? Можно ли считать частью везения гибель всех вокруг? Но почему же остался жив только он? Из-за странной привычки закрывать стеклянный люк? Дело только в этом? Зена не просила закрыть за собой дверцу, она лишь попросила спуститься. Если бы люк остался открытым, она, скорее всего, не стала бы ругаться. Или все-таки в ее голосе тогда послышалось требование затворить? Теперь остались только домыслы. Сама она, хотя именно ей принадлежала идея сделать люк прозрачным, почти никогда не закрывала за собой эту дверцу. Когда несешь что-то, поднимаясь назад, ее неудобно открывать, не хватает рук. Но кто думает о практичности, покупая изящные вещи? Кнен тем более не закрывал люка, потому что обычно он спускал в погреб самые тяжелые коробки. Сын хорошо помнит их привычки, для них походы в подпол не были игрой. А потом его перевезли в подземный город, оказавшийся гигантской карикатурой на тот подвал из детства.

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, что больше не поднимется на второй этаж. Позднее, осуществляя вылазки наверх, он никогда не выходил из магазина, успевая только взять нужную вещь и лишь мельком глянуть в окно входной двери, как в тот день, когда случайно заметил на дороге машину Эйока. Но домой, на второй этаж, где находились спальня родителей и его комната, он больше не поднимался. Оттуда, разумеется, было бы удобнее наблюдать за городом, выслеживая оставшихся в живых, но в случае опасности можно было не успеть вернуться к спасительному люку. И кто знает, вдруг ветру удалось бы проникнуть в дом, несмотря на закрытые окна и двери? Все его игрушки – копилка с монетами, пополнявшаяся каждую неделю, когда отец высыпал ему из кошелька скопившуюся мелочь, его коллекция спичечных коробков – остались на втором этаже. Все хранилось в огромном комоде – там, по мнению матери, игрушки были защищены от пыли, а сам комод перешел по наследству от бабушки и дедушки, которых Чинц вроде бы все еще помнил, хотя и совсем смутно. Мать говорила, что таких комодов больше не купишь, ну или только за немыслимые деньги. А вся современная мебель тонкая, ненадежная. Сын думал: зато в новых комодах легко выдвигаются ящики. Думал, но вслух не перечил. Да, он это помнил. Мать ценила старинные шкафы да и вообще выбирала мебель и предметы интерьера с таким вниманием и тщательностью, словно они жили в выставочном зале. Хотя гости к ним приходили совсем редко и никакого холла, чтобы разместить их, не было, как правило, все собирались внизу, в помещении магазина, и, несмотря на табличку «Закрыто» на входной двери, нерадивые покупатели все равно порой перебивали веселье стуком в стекло в надежде (как правило, небезосновательной) купить недостающую бутылку молока или пачку специй. Зато на второй этаж в такие дни и правда водили экскурсии, знакомые родителей неизменно восхищались аккуратностью и красотой интерьеров, хотя видели их не в первый раз. Мебель, вазы и торшеры никогда не переставляли, ведь усовершенствовать эту однажды найденную гармонию представлялось невозможным. Но обычно никаких гостей не было. Вечерами Чинц подолгу сидел на барном стуле у выходившего на дорогу окна: ему нравилось смотреть на пролетавшие мимо огни фар. На стене тикали часы, смастеренные в виде гигантских наручных, с ярко-синими стрелками, их ему подарил отец. Стол, за которым он делал уроки. Комната на втором этаже. Он любил ее, как и подвал с прозрачной дверцей, которая спасла ему жизнь. Погреб и мансарда – да, он любил их больше первого, хозяйственного, словно до конца не принадлежавшего им этажа. В родительской спальне – широкий балкон, на котором в хорошую погоду сушили белье. Редкие вечера, когда они все вместе смотрели там, в спальне какие-нибудь фильмы, когда еще кто-то снимал кино. Наверное, родителям больше хотелось посмотреть что-то свое, но чаще всего они уступали сыну, разрешали развалиться на их широкой кровати и соглашались даже на мультики. Теперь уже никто не вспоминает об их существовании. Да, всего этого больше нет. Он любил тот дом, фантазируя, что в действительности это не родители сделали там ремонт, превратив первый этаж в магазин, а сам дом пошел им навстречу, предоставив приют. Ему хотелось бы побывать там еще раз, но с тех пор никто не выезжал за пределы Бовы, да и испортившееся топливо больше не годилось на заправку, а помогало разве что распалить костры вроде того, что развел перед смертью вождь.

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, что встретится с Чинбом. Он понимал хозяина мастерской без слов и отдавал себе отчет в том, что бо́льшую часть своих знаний получил от Чинба. Любил ли он своего наставника? Сам он никогда не задавался таким вопросом. Исчезнувшего отца он любил, а Чинбу, наверное, можно сказать, был благодарен. Он научил Чинца выстраивать внутреннюю крепость, о существовании которой мальчишка не знал до встречи с ним. Когда в подземелье открыли школу, немногое там заинтересовало Чинца, все самое главное он уже узнал от хозяина мастерской. Да и предметов в новой гимназии было совсем мало: математика, естествознание, язык и история. Первые два урока преподавала Мекна, а два других – Тейна. Учительницы были не так уж сильно похожи внешне, но казались сестрами. Их монотонные голоса погружали в сон, но стоило кому-то зазеваться, как его пробуждал раздраженный оклик. И хотя на Чинца они никогда не повышали голос, он все равно не чувствовал себя уютно на этих тусклых занятиях. Угрюмые лица учеников изредка могла озарить лишь неискренняя, заискивающая, призрачная улыбка, словно поделенная одна на всех. Всех учащихся разбили на два почти равных по численности класса – начальный и старший, и патрульные даже раздобыли в бывшей городской гимназии меловые доски и учебники. И все же подземная школа производила довольно жалкое впечатление, больше напоминая тюремные собрания, чем настоящие уроки. Однако хозяин мастерской считал, что эти занятия необходимы, для него они были не просто формой обучения детей, но символом воскресения Бовы, и Чинц слушался его. Поглядывая на понурые лица одноклассников, он осознавал, что раньше в принципе не мог представить, что так скоро начнет скучать по старой, настоящей школе. Той, во дворе которой он мерился силой с одним из одноклассников, катаясь в луже на школьном дворе, как потом выяснилось, на глазах почти всех учителей, собравшихся на педсовет в кабинете как раз напротив их ринга. Теперь ничего этого не было, как не было и переполнявших ранец учебников. А у хозяина мастерской имелись книги по физике и механике – предметам, которые школьная программа подземной Бовы касалась лишь мельком, потому что некому было их преподавать. Эти книги, написанные сухим, лишенным всяких эмоций языком, казались увлекательнейшим повествованием на фоне бесцветных монологов Мекны и Тейны. А схемы и формулы, которыми были проиллюстрированы главы, мнились шедеврами графики, в изгибы линий можно было подолгу всматриваться, даже не понимая их значения. Но, слушая скупые комментарии Чинба, он понемногу начал разбираться в чертежах. Почему-то они всплывали перед глазами и в те минуты, когда он вспоминал Чинба стоящим у кирпичной стены. Словно изломы пламени тоже чертили какие-то неразгаданные формулы.

Когда он закрыл за собой стеклянную дверцу, он еще не знал, что ему припишут особый взгляд на смерть вождя. Но сказание, призванное передаваться каноном из поколения в поколение, тем не менее обзавелось собственными апокрифами. Может быть, главной причиной их появления стал как раз сотворенный Иданной образ Чинца – юноши, постаревшего в считаные секунды. Должно быть, он видел совсем не ту сцену, что Иданна. Впрочем, Чинц никому не поведал своей версии. Ее додумали за него. Эту историю всегда рассказывали тайком и полушепотом (сама Иданна никогда бы не одобрила этих кривотолков). Говорили, что Чинц успел постареть за несколько минут, потому что почувствовал что-то неладное. В его лице спряталось какое-то необъяснимое разочарование, словно он увидел все происходившее в кривом зеркале и вместо бесстрашного героя, сражавшегося с врагом, на его глазах свернулось в пустоту некрасивое, жалкое тело того, кто еще недавно казался ему непобедимым титаном. Сперва какой-то мелкий сор оторвался от земли, через мгновение баррикада из горящих кустов покачнулась, огненные шары покатились к стене и, судя по всему, даже не успели докоснуться Чинба. Эолы безо всякой боязни прошли сквозь пламя и окутали вождя своими бесцветными шалями. А потом вождь упал и, уже расщепляясь на фрагменты, еще пытался тщетно сопротивляться выветриванию. Чинц успел заметить, как тяжело он дышал перед смертью, как раздувались ноздри словно у попавшего в западню зверя. Горящие кусты еще некоторое время бились о кирпичи, к которым только что прикасалась спина вождя, бились, пока не распались на раскаленные нити, а потом погасли и они, потому что эолам надоело раздувать их пламя. Потому что эолов уже не было на пустыре. Как не было и Чинба. Так ли уж сильно отличалась смерть вождя от гибели несчастного безумца Руно? Последней абсурдной приметой присутствия Чинба в мире осталась пустая поржавелая канистра, непонятно как снова попавшая в его руки за миг до смерти. Может быть, он хотел плеснуть остатки бензина в начавшее затухать пламя. Когда он разжал тающие пальцы, канистра на мгновение зависла в воздухе, а потом, грохоча, ударилась о старую бетонную отмостку. Дребезг немного слышался через стекла теплиц, и лучше всех его схватил своим цепким слухом Чинц. Но сперва, еще когда вождь был жив, он услышал далекий гудок автомобильного клаксона – видимо, кто-то из патрульных предупреждал напарника об опасности. Два этих звука сообщили ему кое-что о будущем Бовы.

Царивший в тоннелях перегуд голосов и сгущавшихся в плотное эхо отзвуков ничуть не напоминал городского гула, и Чинц так и не смог свыкнуться с этим смутным, враждебным рокотом. Он всегда предпочитал ему глухоту мастерской и, когда попросил у Шимы разрешения проводить там больше времени, сразу получил согласие. Кому еще, если не Чинцу, принадлежало теперь молчание, воцарившееся в пропитанном металлической пыльцой спертом воздухе? Чинц проводил в музее вождя почти все свободные от посетителей часы, а перед уходом всегда возвращал на полки взятые книги. И чем больше истрепывались их переплеты, тем сильнее он привязывался к этим изданиям. Прошел год, Чинцу исполнилось двадцать, и никто не знал, что́ именно он вычитывает в пыльных томах. Бова продолжала жить по плану, составленному Чинбом, хоть и не так бойко, но все же понемногу расширяя катакомбные и тепличные территории. Строительство контролировал Шима, и Чинц почти не вмешивался в эту однообразную жизнь. Кое-кто начал поговаривать, что преемник не так решителен и не столь трудолюбив, как первый правитель. Чинц и вправду походил на праздного мечтателя, из которого не выйдет ничего путного, и даже его внешность – печально-рассеянный взгляд, пухловатые щеки, кудрявая шевелюра и тонкие губы – виделась совершенно неподходящей для будущего вождя. Но вся эта болтовня быстро пресекалась тем аргументом, что в этом возрасте и Чинб тоже не выказывал таланта повелевать людьми, а точно так же уединялся в мастерской, быть может, вынашивая будущую решимость. Чинц, как и прежний правитель, действительно проводил там целые часы, принадлежавшие ему одному, скрытые от посторонних глаз. И он ценил это время не меньше, чем первый вождь Бовы.

Вооружившись линейками и чертежными принадлежностями, Чинц конспектировал что-то в толстых тетрадях, но до поры не показывал своих записей и схем никому. Лишь изредка на закрытых совещаниях в цехах гидростанции его неотчетливые планы слегка приоткрывались. Именно приотворялись, а не прояснялись, ведь просьбы Чинца были абсолютно непредсказуемыми и, казалось, никак не соотносились друг с другом: он то просил проверить работоспособность оборудования, не использовавшегося со времен войны, то требовал разыскать крупномасштабные географические карты, то справлялся о том, на каком расстоянии рации начинают терять сигнал, то интересовался количеством сварочных аппаратов. А однажды Чинц распорядился, чтобы дозорные начали систематизировать появления эолов и фиксировать направления их перемещений. Теперь в задачу наблюдателей входило не только предупреждать о появлении песчаной пыли или клубов перекати-поля, но и указывать на специальных схемах, откуда именно приближались эолы. На основе этих записей Чинц еженедельно зарисовывал новую розу ветров, и каждый чертеж не был похож на предыдущий. Поведение эолов не отличалось никакой последовательностью: появляясь то с одной, то с другой стороны, они не задерживались в городе надолго и исчезали – каждый раз в новом направлении. Розы ветров Чинца напоминали картины авангардистов, и в прежние годы какой-нибудь музей, наверное, смог бы использовать это собрание для выставки нефигуративной графики. Пока же все это скапливалось в канцелярских папках, а Чинцу даже не требовалось сравнивать направления стрелок, чтобы понять, что между ними нет почти ничего общего. Но должно было пройти несколько лет, чтобы можно было сделать какие-то серьезные выводы о сезонных перемещениях эолов. Шима без особенного энтузиазма поглядывал на эти каракули, в глубине души считая, что силы и время можно было бы потратить более рациональным образом. Но ведь и многие схемы Чинба сперва могли показаться бессмысленными. Шима знал, что не надо слишком спешить с выводами.

Так прошло еще несколько лет. Чинцу пошел двадцать пятый год, но пока что он еще был на четыре года моложе Чинба, призвавшего когда-то уйти в подземелье тех, кто выжил после второго пришествия эолов. Сколько их было с тех пор, этих пришествий? – думал поседевший советник, на глазах которого вырастал новый правитель. Шима смутно понимал, что в Чинце происходят какие-то изменения, хотя и не мог объяснить, в чем именно они заключаются, но что-то проявлялось в чрезмерно задумчивом взгляде, замедлившейся походке, даже в темпе речи – Чинц словно приструнивал себя перед решающим боем. Так что Шима не был поражен, когда услышал, что он хочет созвать совещание, на котором собирается поделиться своими планами о будущем Бовы. Когда-нибудь страсть к расчетам и чертежам должна была выплеснуться в слова. Советник спросил, не стоит ли сперва обсудить это с глазу на глаз, но Чинц настаивал даже не на обычном совещании, а на большом собрании, которое предложил провести в турбинном зале гидростанции, ненадолго приглушив хрипы моторов. Во времена Чинба каждый чертеж вручался главным инженерам, а для простых грабарей рытье тоннелей было выполнением неизвестного им высшего плана, вмешиваться в который им ни при каких обстоятельствах не пришло бы в голову. Вождь, рассказывающий всем подряд о каких-либо проектах и тем более спрашивающий мнения масс, – эта идея не имела никаких шансов появиться в старой системе координат. Речь шла вовсе не об обычном узком круге, на этой встрече Чинц рассчитывал собрать десятки инженеров, коровниц, грабарей, швей, дозорных и патрульных, а кроме того, настаивал на присутствии молодого поколения – не только своих ровесников, но и пятнадцати-семнадцатилетних подростков, словно они не хуже опытных начальников разбирались в управлении городом. Шима не понимал, зачем понадобился этот спектакль, в котором исполнитель главной роли не застрахован от фиаско, и демонстративно шмыгнул носом, но Чинц не обратил никакого внимания на его знак. Похоже, он и вправду его не заметил.

Столь крупных собраний в Новой Бове никогда не проводили, и сразу возник вопрос, где отыскать столько стульев. На это Чинц тут же объявил, что ни в коем случае не нужно рассаживать слушателей рядами, к тому же этому все равно помешает турбинное оборудование, поэтому лучше обойтись подручными материалами – любыми скамьями, табуретами и даже мешками с землей, рассредоточенными по залу между гидроагрегатами, а главное – нужно устранить всякую иерархию в рассадке, пусть все сядут на случайные места, для этого и начальникам не нужно сидеть вместе. Это было совсем не похоже на выстроенные Чинбом способы управления, и, конечно, идею не удалось реализовать буквально: те, кого никогда не приглашали в здание гидростанции и с чьим мнением обычно никто не считался, вопреки свободной рассадке все равно чувствовали себя неуютно, а, например, многие щуплые подростки отродясь не видели дневного света, и, хотя свечение из немытых окон нельзя было назвать ослепительным, после царившей в подвалах черноты они чувствовали себя как на допросе, ожидая каких-то распоряжений. Собравшихся распределили между гидроагрегатами, электрощитами, побуревшими – как будто обросшими порыжелой блушвой – насосами, замотанными старым рубероидом трубами, бетонными плитами, обтянутыми подлинным мхом цвета истертого малахита, наскоро сбухтованными шлангами, обмотанными засохшим малярным скотчем индикаторами с красными стрелками, накрытыми пленкой деталями и инструментами, заржавелыми решетками, круглыми кранами, похожими на штурвалы, предназначение которых оставалось туманным для большинства собравшихся. Зрителей загадочного представления рассадили прямо на сцене, посреди странных декораций, чтобы как-то задействовать в готовящейся постановке, но при этом забыли даже намекнуть на то, какие роли им предстоит исполнить. В то же время белые цифры, нанесенные на облупившуюся серую краску заполнявших зал цистерн, будто обозначали номера театральных лож, и в каком-то смысле эта фолиация придавала происходящему дополнительный вес, напоминая, что количество мест строго ограничено. Так или иначе, происходившее произвело на всех ошеломительный эффект, а ведь Чинц еще не начал говорить и даже не показался на глаза собравшимся. Наконец, дождавшись, пока все рассядутся и выслушают комментарий Шимы, касавшийся технической безопасности, Чинц появился на балконе, служившем основанием для подвесного крана. За его спиной, по правому краю балконной балки, висела карта Бовы и окрестностей, а на крышку мотор-редуктора он положил указку и папку с какими-то бумагами. Лучшей кафедры для предстоящего доклада нельзя было и придумать: возвышаясь над аудиторией, оратор был заметен отовсюду, а зал был вполне просторным, так что его голос отражался пространством, освобожденным от шума гидротурбин, но при этом не настолько огромным, чтобы эхо затуманивало смысл произносимых слов. Из-за мягкой гулкости тембр не тускнел, а, наоборот, приобретал какую-то необъяснимую глубину. Темп, с которым он говорил, был достаточно быстрым, держащим слушателя в напряжении, но в то же время не настолько рьяным, чтобы парализовать понимание. Подняв головы, собравшиеся вслушивались в звук его голоса, как в оперном зале внемлют арии тенора. Итак, Чинц наконец начал свою речь, и время словно остановилось, все застыло, и каждому из слушателей казалось, что голос оратора слышит только он один.

– Поверьте, если бы у меня была возможность собрать здесь все население Бовы, я бы с радостью это сделал. Поэтому искренне надеюсь, что главное из сказанного сегодня не просто не останется в секрете, но непременно будет донесено до всех, кто отсутствует на нашей встрече. Больше того, в ближайшее время мы сделаем все возможное, чтобы распространить среди отсутствующих в зале письменные тезисы сегодняшнего доклада. А собравшиеся здесь смогут задать свои вопросы сразу после моего выступления. Итак, речь пойдет о нашем с вами будущем.

Без боязни впасть в преувеличение прошедшие десятилетия можно назвать самыми нелегкими в истории Бовы, но благодаря мужеству и настойчивости мы справились с тем, что сперва казалось концом света. Роль, которую сыграл в этом возрождении Чинб, сложно переоценить, и теперь, когда его уже больше пяти лет нет среди нас, я уверен, что мы обязаны не только всечасно чтить его память, но и всерьез задуматься о том, что стало бы подлинным продолжением его дела. Вождь спас всех нас от неминуемой гибели, и спустившимся в подземелье в кратчайшие сроки удалось не просто обжить заброшенные пещеры, но и заново выстроить Бову под землей. Однако, как всем известно, Чинб не планировал останавливаться на том, чтобы замкнуться в катакомбах, он начал возвращать жизнь назад на земную поверхность. Патрульные машины, скотный двор, оранжереи, возобновление работы ратуши – все это лишь первые шаги. Я уверен, что мечтой, которую наш вождь не успел реализовать, было освобождение всех жителей Бовы из закрытых, пористых пространств. Настало время осуществить это. Для кого-то такое заявление может прозвучать неправдоподобным и излишне самонадеянным, но ключ к решению проблемы или, вернее даже, целую связку ключей я нашел в книгах Чинба. Собственно, главный намек недвусмысленно дал нам сам вождь в день своей смерти. Все помнят, что Чинб приказал патрульным отъехать на небольшое расстояние и подать сигнал, как только эолы появятся в их поле зрения. Вот об этом я и хочу поговорить сегодня. Но сперва несколько слов о перемещениях эолов.

В течение двух лет я и мои товарищи исследовали направления их дрейфа, пытаясь обнаружить закономерности в появлениях невидимых хищников. Старшее поколение помнит, что в ту пору, когда ветер – обычный ветер – еще существовал, его регулярность и интенсивность зависели от многих факторов, и в первую очередь – от времени года, ландшафта, перепадов температуры. Метеорологи без труда определяли направления воздушных потоков, связывая их с географическими поясами, циркуляцией атмосферы и сезонностью. Существовало немало нюансов, но тем не менее и глобальные, и местные воздушные потоки всегда подчинялись природным законам, их появление имело свою логику. Сопоставляя данные, предоставленные патрульными, я старательно искал подобное объяснение для поведения эолов, составляя специальные графики, которые наши предки поэтично называли розами ветров. Я готов показать эти чертежи любопытствующим, но, увы, сразу должен сказать, что все расчеты потерпели сокрушительное поражение. Я не нашел никакой, вернее, почти никакой логики в поведении эолов. Однако именно это «почти» позволяет сказать, что работа не была тщетной. Впрочем, исследования лишь подтвердили то, что уже много лет было известно патрульным и дозорным: эолы никогда не приходят со стороны Нрику, во всяком случае до сих пор мы не зафиксировали ни одного появления из вод озера. Они могли удаляться к горизонту, пролетая над водой, но приходили вновь только из степи. И, оказавшись над озером после пересечения всего города, эолы ни разу не поворачивали назад, вороша воды и уносясь к далекой линии, соединяющей Нрику с небом. Сегодня, с опорой на проведенные изыскания, эту закономерность можно констатировать с уверенностью.

Теперь о физических свойствах эолов. Простите, что я с такой отстраненностью говорю о существах, лишивших жизни стольких наших родных, но это лишь потому, что я не уверен в правомерности использования в их отношении дефиниции «существа», а не терминов, которыми оперирует химия, – например, «вещества», «газы» или «фермионы». Так вот, несмотря на то что эолы, судя по всему, представляют смертельную опасность для всех животных крупнее мыши и птиц крупнее жаворонка, они, несомненно, обладают физическими свойствами, и эти атрибуты во многом совпадают с признаками природного явления, которое несколько десятилетий назад называлось ветром. Однако из всех не столь уж многочисленных свойств ветра я хотел бы детально остановиться лишь на одном, а именно на скорости, с которой он перемещается в пространстве. Эту проблему также детально проанализировали метеорологи. Для оценки скорости ветра в свое время была разработана двенадцатибалльная система, или так называемая шкала Бофорта, предоставляющая критерии различий между такими позабытыми сегодня природными явлениями, как, например, штиль, умеренный бриз, шторм и ураган. Более того, существовали специальные приборы – анемометры, позволяющие с высокой точностью определять скорость, с которой дует ветер. Думаю, у наших инженеров вполне хватит изобретательности и сноровки для конструирования анемометра из имеющихся в нашем распоряжении материалов, но, забегая вперед, замечу, что для наших задач, как ни странно, вполне хватит даже самой приблизительной оценки скорости перемещения эолов. И вот почему.

Не существует ни одного факта, подтверждающего способность эолов срывать с домов крыши, переворачивать автомобили или поднимать десятиметровые волны. Следовательно, их силу невозможно сравнить со штормом или ураганом, перемещающимся со скоростью от двадцати до тридцати с лишним метров в секунду. В то же время мы знаем, что они способны вздувать занавески, захлопывать двери, поднимать над землей не только песок и пыль, но и мелкий сор. Даже по тому, как колышется трава и никнут кусты, можно определить, что речь едва ли идет об умеренном ветре. Если свериться со шкалой Бофорта, то скорость эолов соответствует шести-семи баллам, а значит, не превышает четырнадцати метров в секунду, или пятидесяти километров в час. Полагаю, что даже эта оценка мною завышена и речь вполне может идти о десяти метрах в секунду. Но что это нам дает? Вот здесь пора вернуться к автомобильному клаксону.

Всем, кто хотя бы поверхностно знаком с физикой, должно быть известно, что скорость распространения звука в пространстве существенно превосходит названные цифры. Она разнится в зависимости от плотности и теплоемкости среды, но нас интересует только быстрота распространения звука в воздухе, а она составляет порядка трехсот тридцати метров в секунду, или почти тысячу двести километров в час, что в десять раз превышает темп перемещения урагана. Но поскольку занимающий наше внимание случай – это не буря и не торнадо, а всего лишь сильный ветер, чьи порывы не достигают величины больше двадцати метров в секунду, значит, речь идет о запаздывании как минимум в шестнадцать раз по отношению к темпу перемещения звука. Таким образом, если у нас будет возможность услышать сигнал, уведомляющий о появлении эолов, он достигнет нас значительно раньше, чем мы сможем заметить первые облачка пыли. Конечно, при условии, что этот сигнал будет достаточно громким. И это немаловажное условие.

В те далекие времена, когда религия еще не ассоциировалась исключительно с убийствами, существовало такое явление, как колокольный звон, созывавший верующих на богослужение. Его было слышно издалека, и по набату можно было определить, в какой стороне находится церковь. Степная местность наподобие нашей способствует хорошей слышимости: для распространения звука здесь нет никаких препятствий вроде горных или лесных массивов. Мы бы, несомненно, услышали колокольный звон на расстоянии семи или даже десяти километров. Но поскольку нынешняя Бова сохранила некоторые приметы прогресса, у нас имеется своеобразная альтернатива: сирены воздушной тревоги. Старожилы могут помнить их пронзительный гул, хотя включали их не так уж часто. Шесть систем оповещения сохранились со времен войны, и, как уверяют механики, состояние сирен, несмотря на прошедшие годы, можно назвать близким к идеальному, поскольку в Бове их использовали только для учебных целей, но главное – наши специалисты заверили, что их устройство несложно и системы вполне поддаются ремонту. Кроме того, мы сможем задействовать сирены нового поколения, в свое время установленные на автомобили скорой помощи и полицейские машины, их пять, они тоже почти не эксплуатировались и потому должны работать без сбоев. Этого количества нам вполне достаточно, более того – у нас даже останется небольшой запас на случай ремонта. Ведь для решения поставленной задачи понадобится всего семь сирен.

Вот что я имею в виду. Указанное количество продиктовано географическим расположением Бовы, благоприятствующим реализации плана. Тот, кто решил построить город на широком мысе, уходящем на несколько километров в озерную воду, вероятно, рассчитывал на воды Нрику как источник энергии и биоресурсов, но вряд ли задумывался о другом, еще более щедром подарке, преподносимом потомкам. Вот контуры Бовы на карте (к счастью, у нас сохранились не только атласы, но и экземпляры настенного формата, один из которых, как вы могли заметить, находится у меня за спиной; для наглядности я буду использовать указку) – не будет сильным преувеличением утверждать, что перед нами равнобедренная трапеция с закругленным основанием*. Маяк гидростанции на берегу Нрику – точка, разделяющая округлую линию на две равные половины, – смотрит строго на северо-восток, а возвышающаяся на окраине вышка, прежде отвечавшая за сотовую связь, – строго на юго-запад. Аккурат между ними, в самом центре трапеции, – точка, обозначающая башню ратуши над рыночной площадью. Эта геометрия города существенно облегчает дальнейшие расчеты. Если взглянем на карту, мы без труда заметим, что озеро надежно защищает Бову и с востока, и с севера, а юг и запад, напротив, представляют для нас главную опасность. Позвольте остановиться на этом немного подробнее: кроме юго-восточного, южного, юго-западного, западного и северо-западного, эолы задействуют направления, которые на шестнадцатилучевой розе ветров обозначают как «юго-юго-восток» и «западо-северо-запад», или – если использовать морскую терминологию – зюйд-зюйд-ост и вест-норд-вест соответственно, но не будем усложнять эту не столь уж запутанную проблему излишними терминами. Итак, мы знаем, что эолы приходят к нам с семи основных направлений: юго-юго-восток, собственно юг, юго-юго-запад, юго-запад, западо-юго-запад, собственно запад и, наконец, западо-северо-запад. Именно по этим линиям нужно будет расположить семь оснащенных сиренами автомобилей на расстоянии семи километров от центра Бовы. Согласно моим расчетам, именно на такой дистанции их звук будет гарантировано услышан теми, кто находится в центре города. И, значит, каждый из нас без риска для жизни успеет спрятаться в укрытие – ради чего, собственно, и необходимы все эти вычисления*.

К счастью, в нашем распоряжении имеется в четыре раза больше машин, и нашего автопарка хватит как для ежедневной смены караула, так и для замены техники при необходимости ремонта. Кроме того, для большей безопасности имеет смысл расположить еще три машины на южном, западном и юго-западном направлениях на расстоянии в два километра: эта промежуточная патрульная линия сможет связываться с городом при помощи раций, так как они начинают терять сигнал на расстоянии более трех километров. Кроме того, на такой дистанции из города должны быть слышны обычные автомобильные клаксоны. Три дополнительных поста ускорят поступающие из степи сигналы, тем самым давая находящимся на улицах дополнительные полторы минуты для возвращения в бомбоубежище.

Таким образом, полукруг, состоящий из семи автомобилей с сиренами, охватит все основные направления движения эолов, и, как только один из патрулей заметит их приближение, он включит сирену, звук которой мгновенно донесется до соседних машин, и водители тут же отреагируют на предупреждение об опасности, по цепочке запуская последующие звуковые сигналы (еще шесть сирен и три автомобильных клаксона), которые не позднее чем через двадцать секунд достигнут центра Бовы, а граничащих со степью домов – даже раньше. Эолам для преодоления того же самого расстояния понадобится не менее шести минут, а скорее всего – почти в два раза больше, но, поскольку это в разы превышает сроки, отводившиеся на укрытие во время войны, полагаю, даже этого времени вполне хватит, чтобы спрятать в тоннели всех находящихся в опасности. Вероятно, мы даже сможем пасти скот в небольших загонах под открытым небом, потому что нескольких минут будет вполне достаточно для того, чтобы вернуть животных в укрытия. Однако нам нужно оповестить и тех, кто окажется в этот момент на берегу Нрику и на рыбацких пирсах. Что ж, для этого я предлагаю превратить башню ратуши в колокольню. При помощи сварочного аппарата наши мастера без труда изготовят из листов металла несколько колоколов среднего размера, чей звук будет слышен на побережье, так что, если учитывать, что эолы доберутся до берега позже, чем до ратуши, у рыбаков даже будет лишняя минута на то, чтобы спуститься под землю через здание гидростанции. Мы переосмыслим историю: если раньше звон призывал к молебнам, благословлявшим убийства, теперь он будет предупреждать о смертельной опасности.

Тем не менее остается одна нерешенная проблема: нет оснований надеяться на то, что эолы будут перемещаться в точном соответствии с указанными семью направлениями, а дистанция между расположенными на дальней линии автомобилями составит почти три километра. Именно эти азимуты – зазоры между основными семью лучами – порождают колоссальные пустоты. Конечно, наличие биноклей существенно облегчит задачу наблюдателей, но все же глаз имеет свойство уставать от постоянного всматривания в пространство, и уже через несколько часов дежурства человек рискует принять мираж за реальную опасность. Поэтому, даже учитывая выносливость и самоотверженность наших патрульных служб, этот план представляется несовершенным. В данном случае от их бдительности зависят жизни всех жителей города. Одно дело – сосредоточиться на пару часов, совсем другое – на полдня. Гораздо более эффективным здесь опять же могло бы стать не визуальное, а звуковое решение. Если эолы встретятся на своем пути с чем-то, издающим достаточно громкий звук при встрече с движущимся объектом, то даже самый утомленный патрульный не пропустит такого сигнала. Что же здесь можно придумать? Мы сталкиваемся с весьма непростой, но все же реализуемой задачей.

В те времена, когда люди вслушивались в колокольный звон, основным средством передвижения были запряженные лошадьми повозки. Приближение таких кибиток было слышно издалека благодаря звону бубенчиков и колокольчиков, прикрепленных к конской упряжи. Это звяканье разносилось примерно на два километра, а расстояние до промежуточной точки между каждыми двумя сиренами составит порядка полутора километров. Еще сравнительно недавно жители Бовы вешали такие колокольчики на шеи коров, чтобы по звону их было легко найти в степи. Однако в нашем случае задача несколько сложнее: нам не подойдет дуга с бубенцами, установленная на полпути между двумя патрулями, такой дугой нам нужно опоясать все сухопутные границы Бовы. Если нам удастся возвести увешанную звенящими от порывов ветра подвесками изгородь на расстоянии пятисот метров от семи пунктов наблюдения*, то патрульные не позднее чем за полторы секунды после готовящегося нападения эолов будут предупреждены об опасности, и у них всегда найдется почти полминуты (а вполне вероятно, и больше) на то, чтобы, включив сирену, захлопнуть двери автомобилей, что к тому же даст не менее двадцати лишних секунд городским жителям для того, чтобы спрятаться в укрытия. Повторю, что расчет, исходящий из того, что скорость эолов равняется двадцати метрам в секунду, немного мною завышен для гарантии безопасности. Но в любом случае перед нами встают еще два вопроса: какой должна быть длина этой звуковой изгороди и достаточно ли у нас материалов для того, чтобы возвести ее?

По моим расчетам, расстояние, о котором идет речь, составит порядка двадцати километров. Разумеется, это внушительная длина, более чем в четыре раза превосходящая расстояние между крайними точками границ нашего города, но нужно понимать, что речь идет не о кондовом высоком заборе, а о куда более легкой конструкции. За все время наблюдений нами ни разу не было зафиксировано приближение эолов, лишенное визуальных примет вроде колыхания травы или появления облаков пыли, и это дает основание считать, что, пока на их пути нет высоких преград, они предпочитают не возвышаться над землей: лишь когда они попадают внутрь домов, они начинают подниматься на мансарды и чердаки, а в степи они двигаются по-над травой, так что изгороди в полтора метра высотой будет вполне достаточно. Конечно, нужно будет не один раз проверить, что эолы не найдут способов обмануть наши ожидания и не начнут нападать на людей с высоты на манер ястребов, но годы исследований говорят о том, что это вряд ли возможно: рассуждения о хитрости эолов – это такое же суеверие, как, например, байки про домовых. Уверяю вас, эолы, в отличие от людей, не отличаются рациональностью, и в этом-то и заключается наше превосходство над ними. Куда существеннее вопрос о сырье. Полагаю, что несколько тысяч столбов – это непростая, но решаемая задача, и, насколько мне известно, материалы найдутся. Но как обеспечить звон?.. К счастью, на городских складах обнаружен внушительный запас проволочной сетки, в прежние годы активно использовавшейся в городской жизни. А теперь она идеально подойдет для новых целей, потому что на сетчатой изгороди можно будет легко закрепить звенящие и дребезжащие предметы. Подойдут любые цепи, пружины, болты и колокольчики, не говоря о необходимости начать изготовление бубенцов и любого рода погремушек, а для этого у мастеров Бовы достаточно подручных средств и таланта. Работы по возведению изгороди необходимо будет разделить на несколько этапов, и это самая трудоемкая часть предлагаемого плана, но, по моим предварительным расчетам, строительство забора не должно отнять более полугода. Не спорю, это не так уж мало и, несомненно, потребует упорства и сил, не говоря об обеспечении безопасности, но я не верю, что люди, сумевшие выстроить целый подземный город, не смогут огородить его невысоким плетнем из сетки и колокольчиков. Я знаю, что сейчас в это трудно поверить, но, возможно, уже через год нам не придется целыми днями скрываться в катакомбах и мы наконец сумеем вернуться к наземной жизни. И, кстати, в своих расчетах я забыл упомянуть еще одну деталь: попутный ветер увеличивает темп распространения звука на коэффициент, равный скорости перемещения ветра, то есть как минимум на десять метров в секунду, так что помимо всего прочего мы еще и заставим эолов работать на нас!..

Чинц замолчал, кивнул и оперся на перила балкона, давая понять, что его выступление завершено. Трудно сказать, кто был первым, но не прошло и нескольких мгновений, как все собравшиеся принялись аплодировать, и зал наполнили в буквальном смысле слова оглушительные овации. Старшее поколение уже забыло, как звучат рукоплескания, а младшее, можно сказать, и вовсе никогда их не слышало, потому что хлопки нескольких ладоней не могли сравниться с тем звуковым каскадом, который обрушился на собравшихся, и потому молодежь по инерции тоже начала аплодировать. Ни о каких вопросах докладчику и речи не было – не потому, что все нюансы были понятны каждому слушателю, просто значимость момента была так велика, что никто не решился осквернить ее своей репликой. Едва ли до них дошел смысл многих произнесенных слов, и даже знакомые выражения в сочетании с неизвестными терминами казались туманными, да и сама манера высказывания куда больше походила на малоизвестный большинству собравшихся в зале стиль книг по естествознанию, чем на повседневную речь, но слушатели непостижимым образом угадывали путь к спасению в самих интонациях оратора. Люди продолжали аплодировать, и звуковая лавина еще сильнее накрывала своими складками просторный зал. Отзвуки триумфа донеслись даже до сидевших в катакомбах и до дозорных на маяке гидростанции (им еще предстояло разделить эту радость). Чтобы остановить собственное чествование, Чинцу пришлось в повелительном жесте воздеть обе руки, так что в направленных на него взглядах, дорисовывавших траекторию взмаха, невольно пробуждалась аналогия с позой парящей птицы, для которой ветер переставал быть преградой, – птицы, купающейся в его пепельных порывах, как в твердых волнах, а еще эти тонкие руки непроизвольно скопировали форму вздернутых крюков крана, подвешенных на цепной тали прямо под ногами оратора, рельефно выступая в пространство, словно отделившись от скрытого за лебедками геральдического щита. Эта волевая поза запомнилась всем собравшимся, и теперь уже ни у кого не было сомнений: у города появился новый вождь, и, похоже, еще более мудрый и могущественный, чем прежний. Образ беспечного мечтателя молниеносно развеялся. Второй вождь протрубит в семь спасительных горнов и навсегда изгонит врагов. Люди покидали турбинный зал, не задав ни одного вопроса, но чувствуя, что вождь поделился с ними своими сокровенными мыслями и в каком-то смысле даже попросил их совета, а молчаливые кивки собравшихся, не говоря о заключительных овациях, безусловно исполнили роль одобрительного согласия и решительной поддержки. Новость о плане Чинца вызволить жителей из подземелья мгновенно разнеслась по тоннелям. Старухи, перед глазами которых до сих пор стоял голодный оборванец, впервые за много дней увидевший тарелку с горячей едой, учительницы, вспоминавшие отмалчивавшегося на уроках ничем не приметного ученика, мускулистые грабари, уверенные в том, что из тщедушного и скрытного мальчишки не получится крепкого работника, не могли поверить, что речь идет о том самом человеке, который многие годы казался лишь блеклой тенью первого вождя. И лишь теперь, когда голос Чинца понизился чуть ли не на октаву, выяснялось, что он первым осознал: нужно не бороться с эолами в надежде когда-нибудь победить их, раз за разом теряя жизни, нет – их нужно перехитрить, и более того – он нашел способ сделать это.

Промелькнет год. Дел теперь будет столько, что за временем следить станет совсем некогда. Попробуем перечислить некоторые значимые события. Главное – звончатый забор действительно возведут. Как и в случае с тоннелями, в это строительство так или иначе будет вовлечен почти весь город. Если в расчетах Чинца и найдутся какие-то погрешности, то предельно незначительные, и это лишь укрепит его авторитет. Да и сам вождь еще больше возмужает, длинная щетина на его щеках станет похожа на иглы татарника, и теперь уж точно мало кто сможет признать в нем худого, слабосильного мальчишку, по какому-то роковому стечению обстоятельств попавшего в Бову. Но обо всем по порядку.

Прежде всего нужно было убедиться, что электрофургоны пройдут по степному бездорожью. Лучше, конечно, сказать не фургоны, а обшарпанные металлические страшилища, которые превратились в развалюхи еще до ухода под землю, а теперь и вовсе напоминали нечто вроде бытовок, к которым за какой-то надобностью приделали колеса. Но, ко всеобщему облегчению, эти потрепанные покрышки без труда пробивали просеки в высоком ковыле. Плотная сухая земля, дымившая грязно-золотистой пылью, оказалась вполне пригодной для перемещения машин, и тарахтение их двигателей теперь ежедневно нарушало густоту тишины. Для одного участка строительных работ приходилось задействовать пять автомобилей. Четыре вставали крестом, так что рабочие, приезжавшие в пятой машине, оказывались в центре – на расстоянии полукилометра от каждой из остальных. Двое рабочих подготавливали ямы для столбов и присыпали песком их основания после установки, двое других забивали в тощую землю колья и прилаживали к столбам поперечные лаги, а еще одна пара стояла наготове с мотком сетки и, как только приходило время, разматывала ее и закрепляла на подготовленном каркасе. Но по сигналу клаксона все они готовы были побросать кувалды, лопаты и гвозди: звук добирался до них за полторы секунды, а ветер в лучшем (вернее сказать, в худшем) случае за семнадцать, но, как правило, эолы перемещались медленнее. И все же нельзя сказать, что работники чувствовали себя в безопасности. Хотя, второпях запрыгнув в фургоны, люди были надежно защищены от смерти, и пусть даже они почти привыкли к тому, как отстраненный, кычущий свист приближался, как начинал шевелиться за стеклом воздух, как на его ровном течении появлялись какие-то взрезы, зарубки и складки, как воздух изгибался, снедаемый чем-то таким же невидимым, как и он сам, как уже безо всякого гудения, само собой возникало ощущение чего-то предельно постороннего, как ветер обволакивал кабины, не проникая внутрь, – несмотря на то что они и были готовы ко всему этому, все равно и рабочим, и патрульным каждый раз становилось в эти минуты не по себе, многие почему-то ожидали, что именно в этот раз что-то может пойти не так и эолы неведомым способом проникнут в салон. Этого не происходило, а у патрульных даже имелся запас воды на случай, если враги задержатся, но их нашествия никогда не длились дольше получаса, и, как правило, степь довольно скоро прекращала пылить.

Так строительство изгороди одновременно стало и пробой будущей наземной жизни, и вполне обнадеживающим экспериментом: за первый месяц работ ни один из задействованных на стройке тружеников не погиб, хотя времени на спасение у них было в разы меньше, чем предполагалось для будущей наземной жизни в Бове. Чинц лично выезжал вместе с рабочими в степь, стоял со схемами в руках, вносил правки в свои записи, совместно с прорабами корректировал строительный план и на равных правах с рядовыми участниками стройки пережидал в фургонах атаки врага. Наконец опостылевшее многим рытье тоннелей остановилось, и теперь все время посвящалось работам в степи, ритмичные удары кувалды и молотка разносились в сиреневой мгле, как отсчитываемые метрономом такты. Несмотря на постоянную опасность, рабочим нравилось, вдыхая колючий запах, трудиться под широким небом, среди молчащих просторов, среди спрессованных ветрами ярдангов, лиловых цветков тимьяна и поблескивавшей в боязливых потоках света росы.

А в подземелье в это время все, включая детей, занимались изготовлением глиняных и металлических колокольчиков; затем бубенцы и всевозможные дребезжащие предметы, собранные патрульными в заброшенном городе, нанизывали на проволоку, словно жемчужные бусины на серебряную нить, и потом все это сплетали в звучный невод, который на прочных цепях и крюках подвешивали на каркас изгороди. Когда эолы в первый раз прошли сквозь звенящую изгородь, стало ясно, что план сработал даже в большей степени, чем ожидал Чинц: цепочки, колокольчики, черепки, пустые консервные банки, всевозможные железки и бесформенные стекляшки, словно осколки подвесок от сотен разбитых люстр, издавали столь громкий лязг, что, казалось, он в одно мгновение заполоняет все порожнее пространство до самого горизонта. Это звякающее, напористое журчание можно было сравнить с непрерывным стрекотом цикад или медведок, только неживых, механических, и оттого эта трескотня была куда более звучной.

Другим событием стало превращение верхнего яруса ратуши в колокольню. В центре восьмигранной залы установили звонницу из четырех колоколов разного размера, каждый из них соорудили из четырех медных пластин с подвешенным в центре молотом-языком. По просьбе Чинца при изготовлении постарались соблюсти пропорции, соответствующие музыкальным интервалам, и это почти удалось – неприметную фальшь смогло бы услышать разве что натренированное ухо маэстро, а таких в Бове испокон века не водилось. Стекла удалили, и сквозь оконные проемы густой колокольный гул разносился по всему городу. Звонарями стали Тиди и Гидф – сыновья Дапо, встретившего смерть раньше, чем тоннели наполнились новостями о возвращении к наземной жизни. Но бедолага умер, зная, что оставляет достойное потомство. Братья работали посменно, и, поскольку удары языка, бившего о стенки рынды, были наделены единственным – сугубо зловещим – смыслом, у них не было времени на репетиции. Собственно, от звонарей требовалось лишь громко оповещать горожан о подступающей опасности, но они умудрялись находить в своем занятии красоту, и действительно, можно было поразиться тому, сколько величественных и тревожных сочетаний Гидф и Тиди извлекали из четырех самодельных кампанов. И хотя дежурить братья должны были по очереди, они много часов проводили вдвоем, сидя на колокольне. Не имея представлений о музыкальной грамотности, почти все свободное время они посвящали обсуждению звуковысотности и тембров, тайком выстукивая разные ритмы на подворачивающихся под руку предметах. Худощавые, длиннолицые юноши внешне были почти точными копиями друг друга, даже серые шляпы с обвислыми полями носили одинаковые. Их можно было бы перепутать, если бы Гидф не был почти на голову выше брата и не отличался большей расторопностью. Это проявлялось и в овладении ритмами: он мог в любой момент схватывать новые звуковые последовательности и без предупреждения начинал отстукивать их ладонями на коленях, а Тиди сначала должен был услышать ритм в своей голове, словно его музыка рождалась из какого-то вселенского одиночества. Но, едва разучив очередную формулу, Тиди тут же делился ею с братом, и, как правило, его сочинения оказывались более замысловатыми. Лишь недавно миновавшие подростковый возраст, они больше походили на выдуманных, мультипликационных персонажей, чем на бдительных вахтеров, ответственных за жизни соотечественников. В какой-то момент Шима обратил внимание Чинца на то, что звонари слишком увлеклись музыкой и из-за этого могут позабыть вовремя прервать набат и спуститься со своего чердака, плотно закрыв люк, что повлечет за собой не только их гибель, но и дополнительные опасности для подземной части города. С сыновьями фокусника провели беседу, но они сразу поклялись (и сдержали обещание) укладывать свои короткие концерты в отведенные пять минут. Один разливал звон, а второй засекал время. Причем техника их исполнения немного различалась: если Гидф вставлял в петли веревок ноги и руки и, похожий на сгорбившегося жука, управлял звонницей, сидя на табурете, то Тиди, словно обреченный висельник, подносил одну из петель к голове, но затягивал петлю на лбу и, вставая на одну ногу, как гимнаст или акробат, трезвонил сразу всем телом, широко расставляя руки и вращая шеей. Перед тем как начать звонить, он закрывал глаза и ненадолго замирал с веревкой в руке: в эти мгновения чрезмерная сосредоточенность его лица теряла человеческие черты, и юношу можно было принять за манекен или раскрашенную скульптуру.

Дела обстояли так: сперва эолы приводили в движение бубенцы изгороди, впуская в степную тишину инородный, будоражащий дребезг, затем часовые включали сирены, и уже через пару мгновений дежурный звонарь получал по рации сигнал от промежуточного патруля, который, словно позывные охотничьих рожков (с той разницей, что трубили здесь те, кому угрожала опасность), тут же усиливали многочисленные автомобильные клаксоны, после чего колокольный звон собирал весь этот сонм надвигавшихся на Бову беспорядочных звуков в сплоченные оркестровые группы, которым отводилась роль перкуссионного аккомпанемента, сопровождающего выступление четырех солистов-колоколов. Густой гул и жужжащий щебет оставались на заднем плане, а атакующие, дробные удары занимали авансцену, и через несколько мгновений аранжировку дополняла шуршащая суета прячущихся людей и гомон их голосов. Налитый неописуемой тяжестью и при этом приятно-тягучий рокот медленно расплывался в воздухе и заполнял все пространство. Баланс и пространство этой шумной симфонии словно были тщательно выстроены опытным звукорежиссером. Услышав тревожную, растекающуюся по переулкам канонаду, каждый раз ту же самую и все же новую, жители Бовы спешили спрятаться в подземелье, но в каком-то скрытом уголке своего сознания испытывали странное наслаждение от разносящегося в пепельном тумане концерта. Лишь несколько раз, когда звонарей не оказывалось на месте (причина отсутствия всегда была уважительной), дозорным приходилось самим бить в колокола, и сразу было слышно, как неумело они это делают. При этом сами братья, конечно, не имели представления о том, что создали новый музыкальный стиль. Кажется, восторг испытывали не только люди: услышав звон, маленькие степные птицы всякий раз начинали кружить вокруг колокольной ратуши и продолжали свой короткий танец до тех пор, пока лиховест не прекращался. И только Чинцу, подлинному автору этого музыкального замысла, которому уже исполнилось двадцать семь, металлические завывания напоминали стоны давно умершей дурочки Чжолы, когда-то разбередившей своими дикими криками его и без того хворое сознание.

Переход к наземной жизни был постепенным, подземных обитателей выпускали на свет группами, и последними высвободили детей. Многие взрослые – те, кто продолжал работать в тоннелях, – не видели дневного света больше пятнадцати лет, а большинство подростков, не говоря о тех, кто был еще младше, – не видели никогда. Выходя в прохладную пустошь города, они прикрывали ладонями глаза, потому что бледное сияние дня ощущалось как безжалостная вспышка. Вместо спертого, пропахшего гнилью подземного дыма они вдыхали головокружительный, смутный воздух, пропитанный полынью и степными цветами, чувствуя себя так, словно дышат в первый раз в жизни. А еще выход из пещер был перемещением из обволакивающего шума в блаженную тишину – здесь, на поверхности, без предупреждения исчезало давящее эхо тоннелей, и вдохновенный покой рассеивал скопившийся в их черепах туман. Эта пара лет принесла больше изменений, чем предыдущие семнадцать, проведенные под землей.

Заброшенные дома выглядели как ненастоящие, что-то вроде фотографий, вырезанных из старых газет, напоминая ветхие декорации или растерявшие посетителей кунсткамеры, наполненные хламом забытых эпох. Все пришло в негодность, и, однако же, сами улицы остались на своих местах. Это было невероятно и вызывало неописуемый восторг. Старые стены олицетворяли величественную неизменность, нечто все еще значимое, драгоценное: нестертое прошлое и сулящее надежду предстоящее. Неказистые скаты крыш, обветшалые мезонины, покосившиеся заборы, целые пролеты которых были позаимствованы для подземных работ, как и многие двери, – люди заходили в накрененные дома, словно робкие археологи, не знающие, с чего начать свою работу, но чувствующие, что эти хибары знают о наземной жизни значительно больше, чем они сами. Раскоряченные, лопнувшие, обглоданные жилища казались несуществующими, словно зависшими над землей. Некоторые старухи и вправду так щупали щербатые стены, словно хотели удостовериться в том, настоящие ли это дома или муляжи. Неспособные поверить, что снова увидят улицы родного города, теперь они неторопливо вышагивали, опасаясь уходить слишком далеко от спусков в подземелье, и все-таки их влекли казавшиеся забытыми повороты. Ссохшийся мох на обветренных ступенях можно было принять за дырявую ковровую дорожку, проросшие сквозь пол репей и трава дыбились колючим ворсом, а букли дикого винограда переползли через щели и оконные проемы внутрь комнат, сделав их похожими на джунгли. Сквозь проемы в крыше мрело небо, чердаки были облюбованы крохотными, неспокойными птицами, свившими там гнезда, подвалы превратились в притоны для пауков и мышей, а о немытые стекла обреченно бились пленницы-мухи, мечтавшие вырваться на свободу и не страшившиеся всемогущих эолов. Заходя внутрь, стоило оглядеться, нет ли над головой гнилых притолок, угрожающих свалиться прямо на незваных хозяев. И хотя лица были обмотаны платками, тучи пыли все равно влипали в глаза и заставляли чихать по много раз. Постаревшим владельцам все же хотелось думать, что выморочные жилища немного сохранили запах прежней, беспечной жизни. Хотя все эти годы в домах орудовали патрульные, то и дело заимствуя здесь кое-что для подземной стройки, рядом с дырами от оторванных досок сохранилось множество оставленных здесь почти двумя десятилетиями ранее слезоточивых вещей, покрытых налетом песка. В изорванных временем и ветром занавесках, похожих на обветшалые хоругви мертвых церквей, люди узнавали следы былого уюта, в расколотых плошках – шумные застолья, в изъеденных ржавчиной кранах – прежнюю чистоту, в съеденных молью кофтах – домашние гардеробы, а в порыжелых, с диким скрипом проворачивающихся петлях – свой ежедневный выход на свободные от опасности улицы. Старые гамаки, сетки которых, истончившиеся от старости, наверняка тут же порвались бы, если бы кто-нибудь решился прилечь, напоминали о времени, когда отдых не казался беспечной роскошью. Мало-помалу эти петли начнут подтягивать, поправят разболтавшиеся крючки и шпингалеты, а рухлядь сожгут. Да, Бова будет пытаться вспомнить саму себя.

Гостеприимные вывески «Кондитерская» и «Цветы» абсурдными знаками повиснут над отороченными нитчатой паутиной и рельефной пылью строениями. Столь же несуразными покажутся и автобусная остановка неподалеку от ратуши, и автозаправочная станция, и проржавелая вышка сотовой связи. А навсегда погасшие планшеты и смартфоны, предназначение которых было плохо известно новому поколению, будут использовать разве что как черные, отражающие небо зеркала. Дети будут выходить на улицы с опаской, толком не понимая, для чего предуготовлены сами эти проемы, похожие на недостроенные тоннели, лишенные сводов, но еще больше своей пустотой их испугает раскинувшаяся до горизонта степь. Должно будет пройти время, пока они не привыкнут к жизни, которую когда-то принято было называть естественной. И хотя они окажутся в городе в первый раз, откуда-то к ним придет чувство, подсказывающее, что они возвращаются домой.

Единственным человеком, для кого Бова будет обречена остаться посторонним местом, станет Чинц. Быть может, он осознавал это, еще затевая свой масштабный проект, но только теперь, впервые начиная по-настоящему знакомиться с городом, вождь ощутит его абсолютную чуждость. Сплав холодного света, тревоги и немоты – вот все, с чем будет ассоциироваться у Чинца этот притворяющийся обитаемым некрополь. Но чтобы не забегать вперед, нужно рассказать об Агеоне. Ее история тоже будет упреждением некоторых эпизодов, ведь сперва стоило бы изложить другие события, связанные с оживлением наземной жизни, но что поделаешь, зачастую логика повествования не способна подчиняться хронологии.

Еще в детстве Агеона смотрела на взрослых болезненно-умоляющим взглядом, словно надеялась на объяснение, почему все это происходит с ними, почему жизнь необходимо претерпевать, но даже мать, конечно, не знала ответа на эти вопросы. Все, что она могла, – это приобнять девочку, отчего действительно становилось немного легче, но все же она никогда не успокаивалась до конца. Кто бы мог подумать, что из запуганного ребенка вырастет полная решимости девушка, своим своеволием способная дать фору даже Иданне. Однако намерения Агеоны будут направлены совсем в другое русло. Побывав на выступлении Чинца в гидростанции, она – как и многие – воодушевится его идеями, а когда в Бову вернется жизнь, Агеона объявит, что хочет учить детей танцам. Шима усомнится в этой идее и, подняв острый подбородок, скажет, что ему нужно посоветоваться с вождем. Но Агеона опередит опытного советника и сама отправится на встречу с Чинцем. – Танцы? Но ведь музыка, как и все громкие звуки, по-прежнему под запретом. Да если бы и не была, разве в городе остались музыкальные инструменты или работающие проигрыватели и колонки? – удивится вождь. – Мне не понадобится звуковое сопровождение, это будут танцы без музыки, многие дети ведь и не знают о ее существовании, – ответит Агеона, а Чинц подумает, что короткая стрижка придает ей еще больше женственности. Уроки танцев станут частью городской жизни, превратившись для детей в альтернативу школьным урокам, а для некоторых взрослых – в подлинное освобождение. Так, одним из завсегдатаев танцевальных занятий станет неподвластный взрослости Тиди – эти движения научат его еще лучше улавливать внутренние ритмы. Танцы в тишине – Чинц, конечно, не решится принять в них участие, но будет заворожен Агеоной. Он почувствует, что ее печальное лицо сопровождает странный, притягательный ореол, а ее походка притягивает, и от этого нельзя будет отмахнуться. Ему захочется обнять ее и никогда не отпускать. Просто тихо говорить ей какие-то слова, погружать пальцы в ее волосы, гладить ее кожу. И Агеона даже позволит это. Она будет смотреть на вождя с каким-то притягательным состраданием, нередко будет и улыбаться ему, но что еще удивительнее – он тоже улыбнется в ответ. И хотя влюбленным в Бове даже после выхода из катакомб будет не так-то просто оставаться наедине и миновать пересмешек, кривотолков про вождя и его избранницу все, не сговариваясь, станут избегать. Известно будет только, что Агеона быстро поймет что-то особенное про Чинца, и, кажется, именно это осознание и станет причиной их расставания.

Вот тогда-то Бова и предстанет в сознании Чинца похожей на номер старой гостиницы, где можно навести порядок, расставить мебель так, как тебе удобно, но в котором всегда будешь чувствовать себя постояльцем, задержавшимся на сверхдолгий срок. Все детство обожавший запираться в подвале, теперь Чинц вызволит из катакомб целый народ. Нет, тот родной подвал, из которого в любой момент можно было подняться к родителям, не имел ничего общего с многолетним заточением в тоннелях. Спустя годы он все еще пытается войти в здание, прежде бывшее его домом, а теперь не впускающее его, и все же Чинц срывает занавесь из паутины, а затем, минуя бутыли с давно пропавшей водой и коробки с немолотым – и кто знает, возможно, еще не совсем прогорклым – кофе, сразу поднимается на второй этаж (долго оставаться в магазине и тем более спускаться в подвал он, разумеется, не хочет). Заходит в комнату, прежде это была детская, смотрит на несуразно крошечную кровать, покрытые пылью игрушки в ящике комода, по недосмотру оставленного приоткрытым, но пожурить за эту оплошность уже некого и, главное, некому. Он выглядывает на улицу сквозь тусклое, немытое стекло. Или же выглянуть не получается, потому что ставни наглухо захлопнуты ветром, он пытается их раскрыть, но заглушка заела, и поэтому комната остается погруженной в муаровый полумрак. Чтобы видеть предметы, приходится зажечь свечу. Подвижное пламя расшевелит застывшие тени. Их броски, их сплетения, их дым. А потом он заходит в соседнюю комнату, прежде это была спальня, какой-то призрак поднимается с кровати и говорит ему: не может быть, как ты вырос! И, не сумев разглядеть отцовского лица, обнимает его за плечи и чувствует их дрожь, потому что сам он тоже призрак. А где же мать? Почему ее здесь нет? Прежде здесь была мать. Он поднимает голову и вспоминает коричневатый цвет потолочных досок, выше – только крыша, он помнит, как боялся ночных птиц, царапавших лапами металлические листы. Если это были птицы. С таким же успехом птицей можно назвать и его самого. Так или иначе, домой вернутся все, кроме него – властителя не так уж нужного ему города, жизнь в котором, несмотря на видимость свободы, отныне будет подчинена ожиданию постороннего звона.

Да, это приближение звуковой стены нельзя спутать ни с чем другим. Но уже через несколько минут раскатистый, как переливы ритуальных гонгов, гул тает в последнем ударе, оставляя в расшевеленном воздухе только далекий дребезг, отзвуки сирен и гудков, завораживающие, но одновременно чем-то похожие на лязг кандалов, оковавших арестанта, которым продолжает оставаться город. А через несколько мгновений по улицам начинают рыскать эолы в тщетных поисках жертв, слышится дребезг проржавелого металла, плохо прилаженного к крышам и оттого звенящего при каждом новом порыве. Шелестит выветренная из сараев солома, раскачиваются вновь разбитые фонари, ударяются о мостовую забытые у стен метлы, и, конечно, слышатся раскаты исхлестанных ветром колоколов – раскачиваемые эолами, они продолжают греметь и без участия звонарей. А когда враги покидают Бову, по ее кварталам вновь расползается оглушающая тишина. Протяжная пауза, в которую в течение некоторого времени никому не дозволяется по-настоящему вслушиваться. Даже патрульных отделяют от нее плотно закрытые окна окожурившихся песчаной коркой автомобилей.

Патрульные отныне выезжали только в степь, где ежедневно сменялись дежурные посты. Одной из их задач стало очищение городской изгороди от скапливавшихся вдоль нее косматых шаров перекати-поля – они упирались в гроздья колокольчиков и могли помешать звону. Этих растительных дикобразов приходилось вилами перебрасывать на внутреннюю сторону, и там гонцы эолов раз за разом продолжали свой подступ к городу, где жители наконец собирали их в кучи и предавали чумных исчадий сожжению. Воздух степи был все так же окрашен пыльной сепией, и одноликому фону противостояли лишь стойкие, упорные травы, зелеными и темно-бурыми полосами уходившие вдаль до самого горизонта. Там, в траве, что-то неизменно продолжало пресмыкаться и стрекотать. Осы, сверчки, жуки – все они отнюдь не собирались терять свое господство над степной тишиной.

А в Бове происходило неслыханное. Ний, внук несчастной Абайи, за которым в подземелье закрепилась слава цирюльника, открыл заброшенную парикмахерскую своего деда, и теперь стрижка происходила не при свете тусклых ламп в темном углу пещеры, а на заполненной дневным светом старой террасе. Добродушный толстяк, чья рано облысевшая голова словно свидетельствовала о том, что он мечтает предложить другим то, чего оказался лишен сам, с усердием подстригал челки, расчесывал локоны и выщипывал волосы из темных ноздрей. Но едва ли не главным событием стало то, что Ний отыскал внушительный запас опасных бритв и, пригласив всех желающих избавиться от бород, совершил настоящую революцию. Бросавшаяся в глаза многолетняя разница между руководителями Бовы и обычными жителями была срезана на пол и выметена за порог парикмахерской буквально за неделю. Отсутствие щетины на щеках больше не было привилегией свиты вождя, а сам Чинц тоже частенько посещал заведение Ния и, сидя перед широким стеклом рядом с простыми рабочими, следил за тем, как на улице, словно на экране кинотеатра, плескалась забвенная многоликая жизнь. Старики, заставшие безветренную эпоху, уверяли, что Ний – копия его деда в молодости, но, когда в старой коробке обнаружилось несколько фотографий, выяснилось, что сходство несколько преувеличено и хотя Ний был не дурак поесть, его округлому животу было далеко до гротескной грузности предка. А вот что действительно было похоже, так это жесты и осанка парикмахера, которым Ний научился подражать еще в раннем детстве. Довольно улыбаясь, он стрекотал ножницами над очередным замотанным в серое тряпье, похожим на мумию клиентом. А потом специальной щеточкой (никаких фенов) стряхивал последние волоски с его плеч и шваброй собирал обрезки в топорщащуюся кучу, способную напомнить старожилам о фантазме Абайи

Итак, кто-то рыбачил неподалеку от берега, кто-то возился с барахлившим компрессором, кто-то загружал ящики овощами, кто-то перекладывал их в банки и заливал уксусом, кто-то засахаривал ягоды и засушивал дыни, кто-то торопливо закручивал рожь в темно-желтые скирды. Тут же рядом чьи-то руки чистили хлев, месили тесто в квашнях, кипятили белье в корытах или стирали одежду в золе. Больше того – в центре Бовы снова распахнули свои двери кофейни, галантереи, швальни, открылась и обувная мастерская: выяснилось, что, снимая подметки с негодной обуви, можно починить немало ботинок. Конечно, из-за отсутствия большого спроса лавки не работали ежедневно, как прежде, но символический смысл их открытия оказывался важнее потребности в предлагаемых товарах. Новоявленные дворники подметали улицы, а рабочие заделывали ямы в мостовой, словно город со дня на день должны были наводнить сотни автомобилей. В Бову даже вернулись базарные дни, и, хотя при сохранявшихся законах распределения еды и отсутствии денег сама идея выкладывать неказистые овощи на рыночные лотки отдавала театральщиной, эти встречи на базарной площади пришлись по душе очень многим, казались победой над врагами, когда-то разорившими все пространство перед ратушей. И если уж нельзя было в полной мере вернуться к обычной жизни, людям нравилось хотя бы разыгрывать ее.

Неподалеку от домов куры клевали землю, им даже дозволялось махать крыльями и вздымать песчаную пыль, потому что никто не понимал, как заставить этих глупых существ соблюдать запрет на дуновения. Как и люди, вернувшиеся к позабытым наземным делам, расплодившиеся птицы и животные заново учились существовать под небом. Коровы, козы и овцы теперь питались не только запасенным сеном, но и щипали живую траву на небольших, огороженных электропроволокой лужайках. Когда один из пустырей оказывался обглоданным, в пастбище превращали соседний. Детей не подпускали к опасным заграждениям, и лишь самым отчаянным хитрецам удавалось тайком протянуть руку с обрезком репы или морковки, чтобы через мгновение почувствовать ладонью теплые губы и шершавый звериный язык. Но настоящей детской удачей было попасть в доильню, где мастерам удалось запустить старые пульсаторы. Уходом за коровами руководила доярка по имени Хиза, следившая за тем, чтобы прозрачные бидоны равномерно наполнялись, а дети считали, что она знает коровий язык. Иногда Хиза дозволяла ребятишкам заходить в доильню и усаживала их на перевернутые ведра в центре забрызганного мочой сарая, словно в партере роскошного цирка (только в данном случае арена, если это слово уместно, находилась не в центре, а, наоборот, вокруг зрителей). Под аккомпанемент ритмичных, вращающихся звуков дети наблюдали за тем, как дрессировщица подключает к кончикам вымен мутные щупальца, как тихо мычат пятнистые вытянутые морды, как по специальным шлангам молоко попадает в канистры, как разбрызгивается белыми водопадами по их стенкам, а главное, в конце спектакля публику неизменно ждало угощение – стаканчик пахучего теплого напитка, за причудливым производством которого они с таким увлечением наблюдали. Одна из коров всегда требовательно била копытами об пол, а большинство терпеливо стояли без движений и с тупым взглядом. Добрые карие глаза доярки радовались радости детей. Особенно эти представления полюбил мальчик по имени Яв – он старался не пропускать ни одного, и Хиза, хоть и подшучивала над ним, решила, что, когда он подрастет, мальчишку непременно стоит взять в подмастерья. Когда смеркалось, она привычным взмахом хворостины направляла коров в загон и затворяла ворота хлева. Колокола научили ее делать это в мгновение ока, а вечерами утомленная Хиза сидела и размышляла о будущей жизни, которая если и должна была отличаться от нынешней, то разве что в каких-то мелочах. Она сама не замечала, как смыкались глаза, и порой так и засыпала – прислонившись спиной к стене и не развязав платка. В ее темных волосах мерцала беспокойная синева. Коровница была еще молода, но ее круглое лицо уже напоминало помятую картофелину, а вокруг глаз начинали сжиматься пучки тонких морщин, готовившихся набросить свою паутину на ее день ото дня сереющие щеки. Свои трагедии у Хизы тоже случались – как-то раз электрики, чинившие проводку, на минуту отлучились, и одна из коров погибла, зацепившись за оставленный без присмотра кабель. Потеря показалась коровнице невозмещаемой, хотя маленькие телята теперь росли на глазах. Мертвую корову разрубили на куски. Люди давно позабыли вкус говядины, а многие не пробовали ее никогда. Для детей мясо оказалось слишком жестким, и они говорили, что коровье молоко вкуснее, чем ее туловище.

Жизнь ворошилась, но, едва заслышав звон, все обязаны были прервать дела и эвакуироваться в подземелье. Щеки оставались недобритыми, молоко – недопитым, помидоры и пшеница – несобранными. Только скотину и птицу торопливо возвращали в безопасные закуты, орудуя хворостинами или привлекая питомцев припасенным на этот случай угощением. Все двери плотно затворяли, чтобы сберечь вещи от развеивания, особенно надежно запирали музей – никак нельзя было допустить осквернения памяти о Чинбе. Однако никому по-прежнему не разрешалось оставаться внутри домов. Некоторые законы Бовы изменялись, но главные запреты оставались непреложными и суровыми. И хотя в темноте терялась видимость, а не слышимость, ночью колокола не звонили, и выходить на улицу разрешалось только днем. Каждый вечер вдохнувшим степь улыбчивым людям опять приходилось подчиняться комендантскому часу и, покорно сжимаясь в плотную массу бесформенных тел, возвращаться в пропахшие толпой застенки, которым не слишком придавали уюта даже букеты степных цветов, появившиеся на многих столах. Но разрешить оставаться наверху кому-либо кроме патрульных и дозорных было слишком опасно.

Любая шумная деятельность, включая оживленные детские игры, также была под запретом, поэтому ни о каких городских ярмарках не могло быть и речи, а в базарные дни все пришедшие на площадь старались понижать голос. В людях на подсознательном уровне прописалась уверенность в том, что излишнее веселье и гвалт чреваты смертельной опасностью. Тихие танцы Агеоны тоже в какой-то степени были свидетельством этого страха. Дни рождения и другие праздники по традиции отмечались только в подземелье, напоминая конспиративные сходки. Но новшества пришли и в катакомбы: в одном из заброшенных домов рабочие, разбиравшие завалы, нашли фильмоскоп и большую коробку с диафильмами, и так в подземной Бове появилось нечто вроде кинотеатра. Дети пришли в восторг от этих проступающих сквозь стены изображений и, даже когда каждый из них выучил наизусть все кадры, продолжали всматриваться в сказочные картинки. Теперь подземные вечера в промозглых подвалах стали проходить веселее и быстрее, а у школьной скуки появился еще один противовес.

Утихомирить детей было невозможно. Кто-то из них вел тайные игры вроде вырезания фигурок из картона, но были, конечно, и любители попроказничать. В дневное время, выветрив из памяти неодобрительные взгляды учителей, их можно было принять за возвращавшихся из школы учеников старой Бовы: конечно, набитых учебниками ранцев у них не было, но интонации были точь-в-точь теми же, что у бездельников, в былые времена ежедневно освобождавшихся от повинности душных классов и наконец получавших право на ничегонеделание. Занятия теперь перенесли в худо-бедно отреставрированную старую школу, а окна с видом на Нрику пришлись детям по душе куда больше, чем лампочки на стенах темного зала, что, разумеется, добавило веселья и в их разговоры. Кричать по-прежнему запрещалось, но и без этого их высокие голоса слышались издалека. И горожане радовались им, ведь, в отличие от степного звона, эти восклики сулили жизнь. Но стоило кому-то из детей дунуть в лицо другому, взрослые теряли все добродушие и, словно надев маски палачей, вели себя так, будто наказывают ребенка за поджог родного дома. О таких происшествиях тут же сообщали родителям, и ребенка отчитывали с показной рьяностью, чтобы он надолго запомнил эту взбучку. Особенно не повезло одной девчонке, которая завела моду фыркать в ответ на возмущавшие ее реплики подруг: после очередного строгого выговора она по привычке произнесла дразнящее «пфф», сопровождаемое нарушавшим закон шипящим выдохом, и ей на целый месяц запретили выходить из тоннелей. А когда один мальчик спросил, почему же тогда курам можно размахивать крыльями, его безо всяких объяснений наказали с той же строгостью. С тех пор многие дети всерьез стали бояться громко вздыхать, и этот страх наказания зловеще контрастировал с открывшейся свободой прогулок на свежем воздухе.

А школьные занятия продолжались с тем же хилым энтузиазмом. Конечно, вызволение из мокрой пещеры подняло настроение детей, но сердитое безразличие в глазах учительниц никуда не исчезло. Лишь иногда Тейна, словно забыв, где находится, застывала за столом и, подперев сухим кулаком щеку, думала о чем-то, смежив красноватые веки, не обращая никакого внимания на раскрытый учебник. Ученики любили редкие минуты ее забытья, лишавшие лицо учительницы всякой строгости и предоставлявшие им возможность немного отдохнуть. Погруженная в неясные (скорее всего, и ей самой) размышления, Тейна куталась в ветхую зеленую шаль, как будто намереваясь спрятаться, и не слышала шелестящих перешептываний, но уже спустя несколько минут она как ни в чем не бывало возвращалась к оборванной на полуслове фразе, и все становилось на места. Мекна никогда не позволяла себе так забываться, но порой смотрела на класс таким усталым, тяжелым взглядом, будто пыталась понять, чего хотят от нее эти дети. Чтобы пораньше отпустила их с уроков? Чтобы объявила, что занятий больше никогда не будет? Но ведь если не будет учебы, они вообще не смогут ориентироваться в опасном мире, почему же она должна убеждать их в том, что уроки нужны им, а не ей? Мекна вздыхала и продолжала рассказывать про континенты, на которых никому из жителей Новой Бовы никогда не удастся побывать, требовала запоминать крайние точки материков, названия рек и водопадов, имена зверей и птиц, которых, скорее всего, давно не было на свете. Когда дети узнавали, что Нрику не такой уж огромный водоем по сравнению с далекими морями и океанами, то не очень-то верили ее рассказам. Учебник казался таким же собранием небылиц, как истории про гномов и эльфов, которые они узнавали из диафильмов. Она наказывала учеников за постоянные смешки, но временами детские лица, наоборот, казались ей слишком серьезными. Откуда проступала эта трагедия в их глазах? У взрослых Мекна почти никогда не встречала такой вескости во взгляде, да и такой радости тоже, словно с годами все краски смешивались, а эмоции больше не поддавались разделению.

Из городских новостей нужно упомянуть еще одну. Перед открытием базарной площади руины городской ярмарки демонстративно снесли, и у этого события нельзя было отнять значимости. Замшелые карусели, напоминавшие старые корабли в давно обмелевшей гавани, палатки с угощениями, доставшимися птицам и насекомым, ружья, разбросанные по столу заросшего травой тира, словно символ бессмысленной обороны, способной разве что ненадолго вселить обманную уверенность в солдат, а вовсе не защитить от врага, – все это наконец уничтожили. А технику, раньше отправлявшуюся на утилизацию в более крупные города, теперь просто свалили в складских ангарах на краю Бовы, которые со временем вполне могли превратиться в экспозицию реликвий электронно-цифровой эпохи. Но было не до этого – теперь жители целыми днями залатывали, подпирали, подправляли, штопали, починяли, заменяли одно на другое. Перестроить город все равно уже не было никакой возможности, так что нужно было не останавливать бесконечный ремонт.

Похороны вернулись в степь. Теперь, когда кто-то мертвел, его пепел вновь развеивали над полынью близкие, а не исполнявшие обременительную обязанность патрульные. К счастью, за все годы город не посетили эпидемии, но отсутствие лекарств отнюдь не улучшало здоровье стариков. Появление врача у ложа занемогшего старца чаще всего означало его скорую смерть. К ярдангам действительно стали относиться как к надгробиям, и Чинц произнес исполненную скорби речь, когда некоторые из них пришлось снести, чтобы освободить путь для семи просек, ведущих к сиренам. Вождь старался всеми силами быть на виду, участвовать в жизни города. Казалось, Чинц никогда не отдыхал, словно какая-то сила гнала его вперед, не давая покоя. Словно он считал, что если остановит движение, то погибнет. Если кто-то опрометчиво и мог принять иные его часы в мастерской за отдых, то лишь потому, что полумрак не давал разглядеть бьющиеся на висках и лбу жилки. Круглые щеки теперь осунулись, и их рассекали продолговатые ямки, придававшие выражению лица какую-то недобрую твердость.

Жизнь по-прежнему регламентировалась правительством, которое изрядно помолодело. Из старожилов, подчинявшихся Чинбу, свое место в Комитете сохранил только Шима, остальных же начальников молодой вождь решил сменить на новобранцев, а иных старейшин теперь уже и не было в живых. Роль правой руки перешла к Дэю – он был старше Чинца на одиннадцать лет и тем не менее отличался большой исполнительностью. Осунувшиеся щеки и бритый череп лишали его возраста, а нахлобученная на лоб старая фуражка придавала сходство с военным или полководцем. Чинц часто советовался с ним по самым насущным вопросам. В отличие от Шимы, которому уже перевалило за пятьдесят пять, с Дэем было легче найти общий язык, не говоря об остальных присных, которые были сверстниками Чинца. А вот возраст Шимы уже давал о себе знать костистостью лица, сединой и глубокими залысинами, но особенно его старили две морщины под носом, разреза́вшие щеки острым треугольником. Еще, ко всеобщему удивлению, Шима отпустил бакенбарды – растительность на лице, немыслимую не только для руководителей, но и для обычных горожан. До этого времени единственным обладателем бакенбард был безумец Руно, о существовании которого почти все успели забыть и потому не проводили этого сравнения. Забыл ли о нем сам Шима? Как знать. Так или иначе, старый наставник по-прежнему вызывал у всех безграничное уважение – сильный, благородный, исполненный какого-то величественного спокойствия и добродушия, отличавшего его даже от Чинба, улыбку которого представить было невозможно. Шима частенько расспрашивал первого встречного о его бытье, шутил и подбадривал. Многие говорили, что после встречи с ним становится спокойнее на душе.

Среди правительственных перестановок самой беспрецедентной станет, пожалуй, та, о которой Чинц объявит через пять лет после возвращения к наземной жизни, когда включит в Комитет Иданну, – ей едва исполнится двадцать один, и горожанам будет непривычно видеть среди управляющих молодое женское лицо. Но Иданна – первый ребенок Новой Бовы – давно станет для жителей подземелья кем-то вроде святой, поэтому ее назначение воспримут с восторгом. Даже Шима, осознающий, что уходит с правительственной авансцены, не испустит неодобрительного шмыганья. Иданну будет не узнать – из крохотной девчонки она превратится в черноглазую гурию, с неизменной аккуратностью расчесывающую длинные темные пряди, а внимательный взгляд начальницы будет вызывать всеобщий пиетет. Небольшой рост, тусклая бледность ее кожи и худощавость, почти граничащая с тщедушием, могли бы разом перечеркнуть ее авторитет, если бы не выделявшиеся, как у азиаток, скулы и сверлящее выражение непомерно широких глаз, черных, как ее локоны и ее платье, сделавших Иданну похожей на инопланетянку и способных гипнотизировать любого, кто столкнется с ней взглядом. Иданна никогда не улыбалась, но печали в ее глазах тоже не было, только неимоверная твердость. Ее упорству, порой граничащему с безрассудством, Чинц найдет массу применений, одним из которых станут еженедельные наставительные лекции: на этих выступлениях Иданна будет с неустанным энтузиазмом напоминать жителям Бовы о том, что выход на свет не должен превращать их в беспечных мечтателей, что необходимость быть начеку не отпала, что враг постоянно ищет новые способы лишить их завоеванной тяжким трудом свободы. Эти речи будут производить сильное впечатление не только на робких детишек и молодежь, но и на тех, в чьей памяти все еще не сотрутся кадры произошедшего на ярмарке больше двадцати лет назад – незадолго до рождения этой длинноволосой ораторши. Но страстная декламация Иданны не будет направлена лишь на восхваление прежних времен: несмотря на безграничное почитание Чинба, она станет постоянно напоминать, что вовсе не вечная жизнь в застенках была его целью и нынешние события – не что иное, как начало того процветания, о котором он мечтал и которое приближал каждым своим решением. Декламируя, она будет много жестикулировать, и тонкие руки с длинными пальцами подчеркнут грациозность ее худобы. Чинц начнет осознавать, что постепенно роль главного оратора переходит к Иданне, но его почти не взволнует эта перемена, ведь все должно идти своим чередом.

Жизнь Бовы, без сомнений, радикально изменилась, и новые руководители куда меньше походили на закрытый собор, на котором правящий сёгунат единолично принимал все важнейшие решения. Такой контраст с мрачной эпохой правления Чинба не мог не сказаться на настроении жителей Бовы. И хотя ни одно решение не могло быть принято без визы Дэя, Иданны и Чинца, они выглядели как обычные горожане, продолжавшие жить бок о бок со своими соседями. Фуражка Дэя не превращала его в диктатора, да и Чинц крайне редко принимал начальственный вид, а, наоборот, почти всегда встречал просителей приветственной улыбкой и готовностью выслушать любые вопросы. Но если раньше людям порой хотелось пожаловаться на какие-нибудь невзгоды, чего они, впрочем, почти никогда не делали, предпочитая растворять сетования в труде, порождавшем неясное воодушевление, то теперь повседневная работа больше не замещала плач, а могла вызывать искреннюю радость, так что просьб к вождю практически ни у кого не было.

Лишь однажды Чинц обратил на себя внимание, приняв строгие меры, и этот эпизод заслуживает упоминания. Чудаковатый подросток по имени Данд раздобыл где-то детскую подзорную трубу и все свободное от учебы время рассматривал что-то в степной дали или в серых облаках. Но этого ему было мало: увидев на картинках одного из старых диафильмов ночное небо, он решил нарушить комендантский час и посмотреть на луну. Изредка она сохраняла над головой свой прозрачный след и в дневное время, и дети, выреза́вшие из картона полумесяцы, радовались, узнавая в облаках знакомые очертания. Но вот полюбоваться звездами никто из них не мог, и только дозорные и патрули рассказывали, что форма светил отличается от картонных пятиконечных фигур и детских картинок. Увы, далекие звезды в мутном небе Бовы появлялись не слишком часто.

Еще в детстве у Данда всегда было какое-то ранимо-мечтательное выражение лица, он сидел на земле и вглядывался в мир – в весь мир сразу, не замечая мелких и отвлекающих деталей вроде проходивших мимо людей. Он блаженно улыбался, обнажая желтоватые зубы, но одновременно во взгляде таилось что-то неприятное, а может быть, тому способствовала краснота его глаз. Единственный альбинос Бовы, прикрывавший бесцветность волос широкополой шляпой, Данд рос без родителей и, задумав ночной побег, полагал, что его исчезновение не должны заметить. Так и вышло. По ночам город погружался в темноту, уличные фонари все еще не работали, но в условиях комендантского часа в них и не было особой надобности, не говоря о том, что электричество по-прежнему расходовали экономно. Фары патрульных машин разреза́ли уличный мрак желтыми лучами, и ночные дежурства давно превратились в самую скучную обязанность охранников города. В ночное время сирены не включали, следившие за атаками врага отдыхали под землей, и задача искать отсутствующих нарушителей казалась архаичной обязанностью. Патрульные развлекали друг друга рассказами о том, что происходило в городе в выходные, толком не обращая внимания на дорогу. Каково же было их удивление, когда неподалеку от ратуши они заметили Данда, завороженно глядевшего на небо в подзорную трубу и лишь в последний момент неуклюже попытавшегося скрыться за ближайшей дверью. Немудрено, что он пренебрег предосторожностями: в объектив удалось разглядеть несколько сияющих точек. Юношу быстро схватили и принялись расспрашивать. На патрульных он произвел то же впечатление завороженного чудака, которое с детства вызывал у большинства окружающих. Увлекаясь чем-то, он полностью отдавался новой привязанности, что произошло и на этот раз, с той лишь разницей, что нынешнее пристрастие нарушало закон. Между тем кое-что этот мальчишка продумал: свои наблюдения он вел неподалеку от дома, все окна которого были целы, внутрь можно было попасть только через террасу, за ней находилась вторая дверь, ведущая во внутренние комнаты, где Данд намеревался спрятаться от эолов в плотно закрывающейся кладовке. Эта находчивость безобидного мечтателя понравилась патрульным, но о проступке они обязаны были доложить начальству.

Чинц, которому этот несостоявшийся план мог бы напомнить о давнишнем спасении в родительском подвале, тем не менее не проявил ни малейшей снисходительности, несмотря на то что прегрешение Данда не угрожало жизням горожан. Вождь счел подобное нарушение серьезным уроном общей дисциплине и потому заслуживающим взыскания. У Данда, к его вящей печали, отобрали не только подзорную трубу, но и свободу целый год выходить из подземелья. Этот урок, по мнению Чинца, должен был отучить мальчишку от своевольных глупостей, а беззлобность Данда вовсе не стала для вождя поводом для оправдания. Чинц подумал, что лучше на всякий случай наказать невиновного, чем случайно позволить виновному уйти. Быть может, cлишком много свободы предоставлялось тем, кто ее вовсе не заслуживал. Услышав приговор, паренек взглянул на вождя, и в сумерках ему померещилось, что глаза Чинца – разного цвета: один зеленый, а другой – темно-карий, почти черный, словно смотревший в противоположную сторону и готовый навести порчу на любой предмет. Да, этот темный глаз придавал спокойному взгляду абсолютную беспощадность, словно именно эта точка на его рыжеватом лице была гипоцентром зла.

Чинц оказался по-своему прав – год, проведенный в темноте, отбил у подростка всякую способность увлекаться чем-либо. Постепенно жизнь стала вызывать у него только нестерпимую скуку. Вечерами Данд подолгу не мог уснуть: лежа в темноте с открытыми глазами, он позволял мыслям бродить по собственной воле, они словно не принадлежали ему, разбегались по разветвлениям тоннелей в разные стороны, туда, где их уже нельзя поймать и уговорить вернуться, но он и не испытывал такого желания. Внутри глаз разочаровавшегося мечтателя мерцали бегущие слова на неясном языке, словно всполохи его потаенных грез, исчезавшие так же быстро, как вспыхивали, – наверное, это и были те самые звезды, которых ему больше не суждено было увидеть. Лишь изредка его меланхолию будоражили неизвестно откуда возникавшие вопросы. Почему это происходит со мной? Почему я? Почему не кто-то более сильный, знающий, как не увянуть от первого же порыва ветра? Откуда вообще взялась мысль о том, что испытание закалит характер, а не сломит его? Почему выбор ставится именно так? Что мне нужно сказать? Что мне нужно сделать? О чем я думаю, когда меня спрашивают об этом? Кто спрашивает? Почему он выбирает для допроса именно меня? Когда все это закончится?

Кому-то решение Чинца могло показаться чересчур строгим, но никто не посмел роптать против него – запрет на ночные прогулки, наложенный еще Чинбом, необходимо было соблюдать. И все же новая власть придавала ощущение надежности и прочности – казалось, эти молодые и полные энергии люди просто не могут ошибаться. Конечно же, это было заблуждением и, что особенно важно, разделявшимся и самими правителями. Все так ладилось у них в руках, что они начали верить в собственную удачливость и избранность, напоминая монахов, давших обет безбрачия ради исступленной службы Творцу, а степь с безразличием наблюдала за вновь закопошившейся городской жизнью.

Так пройдут годы. Город постепенно начнет жить размеренной жизнью, почти как полвека назад. Нет, общего будет меньше, чем хотелось бы представить. Да и способных сравнить отличия с прошлым останется уже не так много, а поколение, которое еще недавно называли молодым, стремительно повзрослеет. Чинц приблизится к сорокалетию, Иданне исполнится тридцать, Дэю – пятьдесят, а старику Шиме и вовсе стукнет семьдесят. К этому времени он давно уже решит не принимать участия в собраниях руководства. – Новому поколению виднее, – скажет он Чинцу, который благосклонно примет его отставку.

Теперь мало кто вспоминает те дни, когда запертые под землей завидовали выезжавшим в город на машинах. Напротив, патрульные мечтают об отгулах – днях, когда можно не топтаться вокруг фургонов и жевать сухие пайки, а заниматься повседневными делами, которые куда больше хочется называть жизнью, чем выезды в постылую, состарившуюся степь. И хотя в глазах детей они постепенно перестают быть эталоном бесстрашия и самоотверженности, все же кое-что они знают лучше, чем защищенные колоколами жители Бовы. Вызволенным из подземелья кажется, что границы их существования расширились до необъятных пределов, а патрульные ежедневно видят, что действительный горизонт строго ограничен сетчатым забором, топорщащимся металлическими притычками и четко обозначающим пределы свободы. Разве что в сравнении с обвитыми электропроволокой пространствами коровьих лужаек территория огражденного людского житья может казаться необъятной. Кстати, степной живности что-то об этом известно, во всяком случае некоторые патрульные слышат, что в бурой траве по ту сторону изгороди стрекотание кузнечиков и чириканье джурбаев бойчее, чем с людской стороны. Не всем следившим за безопасностью города есть до этого дело, но сохранился рассказ об одном из патрульных. Попробуем разыграть его историю.

Итак, перед нами внимательный, безупречный разведчик, вовремя отслеживающий появление эолов и без устали избавляющий изгородь от проклятых шаров перекати-поля. Его имя – Омо. Он особенно чуток к природным звукам и степной жизни. Он первым всерьез задумывается о пейзаже, отделяющем бесконечную, чарующую степь от их тоскливой обители. Сказать по правде, он предпочитает подолгу поддевать вилами сухие катуны лишь потому, что, стоя вплотную к изгороди, может выглянуть за пределы загона, но даже эта привилегия, доступная столь немногим, кажется ему унизительной подачкой. Ведь лишь там, за гроздьями мертвых колокольчиков начинается неведомый, безрубежный мир. Кстати, в этой истории не один, а два героя: Омо и Цео. Они всегда работают вдвоем. Их диалог так далек от нас, что можно не пытаться угадать слова и интонации. Лучше уж пусть он будет предельно далек от повседневности. Вообразим, что, выбрав момент, Омо спрашивает:

– Цео, а тебе не кажется, что, наклоняясь за сухим шаром, мы словно на мгновение выходим на свободу?

– Коварный вопрос! Да я только об этом и думаю! Такое чувство, что неподдельная жизнь начинается лишь по ту сторону железной сетки, Омо.

– И я так думаю, Цео. Быть может, здесь есть какая-то одержимость, ведь за изгородью продолжается тот же самый плоский пейзаж, тот же тамариск, тот же ковыль, тот же самый горьковатый, застывший воздух.

– Но здесь не гнездится столько пичуг, а там в воздух порой поднимаются целые стайки. По одному щебету можно догадаться, что за забором их во много раз больше, чем рядом с нами.

– Должно быть, здесь их сперва распугало строительство, а теперь беспокоят ежедневно проезжающие фургоны. Разве что на полпути от промежуточных патрулей к сиренам остались спокойные островки, где еще теплится жизнь, где прячутся какие-то робкие зверьки.

– Вокруг нас, Омо, я порой не замечаю ничего, кроме этих бродячих кустов, пронзающих пустоту, и листьев, наколотых на их сухие спицы.

– Когда эолы поднимают их над землей, эти клубы похожи на роящихся пчел, а порой – на незнакомых, лютых птиц.

– Да, Омо. И еще прямо в воздухе остаются кривые шрамы – темноватые, несмываемые борозды, полосующие голубо-серую кожу и хранящие траекторию зловещего движения. А когда по ту сторону плетня из травы поднимаются пичуги, их пестрота как будто ненадолго оставляет в воздухе яркие, обворожительные полосы.

– Цео, я чувствую, что даже тамошний запах степи отличается, стоит только наклонить над изгородью голову. А вдали, в глубине серебристо-синих просторов я вижу какие-то диковинные цветы, невытоптанную траву и целые заросли малины. Гигантские, сочные шишки, совсем не похожие на те, что достаются нам здесь. Представь, как прижимаешь их языком к нёбу, как они лопаются во рту, выпуская сладкий сок.

– Перестань, Омо, это жестокое искушение. Все равно нам никогда не попробовать этих ягод.

– А может быть, наоборот, пришло время вернуть себе бесконечность?

– О чем ты?

– Если прорезать в заборе нечто вроде калитки, то иногда мы сможем выходить и смотреть на чистый горизонт. Для этого понадобятся лишь кусачки и моток проволоки. Все куда легче, чем можно представить.

Да, пусть их диалог будет так неестественно пересказан. Так или иначе, Омо ловко продумал все вопросы и ответы. Стало быть, двое друзей почти во всем согласны. Но Цео недостает решимости. Выход за пределы изгороди сулит смертельную опасность, и не ее одну. Едва ли не больше его пугает проблема преступления закона. Омо думает иначе. Раньше (говорит он) ничто не защищало патрульных, да и сейчас, когда мы подходим вплотную к изгороди, опасность ничуть не меньше, мы узнаём о приближении эолов только по внешним приметам и еще по затихшему пению птиц (как они их чувствуют?), и у нас всегда есть полминуты, чтобы вернуться в машину; конечно, уходить на километры вперед в поисках степной малины будет безрассудством, нам не стоит удаляться от калитки больше чем на пятнадцать–двадцать метров; несколько кустов растут даже на таком близком расстоянии, но не в малине же дело, главное – у меня есть чувство, что благодаря этой вылазке мы сумеем ощутить что-то, неизвестное до сих пор; знаешь, как говорят – пелена перед глазами, так вот я думаю, у нас появится шанс взглянуть на мир без такой вот дымки, а это многого стоит; а насчет преступления —тут я все продумал: по низу изгороди остаются листья, сухая трава, даже комочки глины, которые не всегда удается собрать, стоя изнутри, да никто этим особо и не занимается, так вот – если что, мы скажем, что вышли наружу, чтобы сгрести весь этот скопившийся сор, угрожающий звону, а заодно немного расчистить и пространство перед забором – не столь уж тяжкая провинность; к тому же нас могут заметить только ожидающие смены патрульные, а уж с ними мы точно сможем договориться.

Так пройдет месяц. Омо не отступится от своей идеи и будет придумывать новые и новые доводы, так что в конце концов Цео не устоит перед искушением и согласится стать его сообщником. Соблазн уже слишком велик, и, даже если после проступка их на время отстранят от выездов в степь, друзья убеждены, что выход на свободу все равно того стоит. Они начнут ждать заветного дня. По установленным правилам, после каждой атаки эолов патрули расчищают изгородь на том направлении, откуда днем ранее объявился враг. Дежурные, отвечающие за запуск сирен, как известно, располагаются на расстоянии почти трех километров друг от друга. В момент, когда одна бригада заканчивает дежурство, ей на смену прибывает вторая, но, если в предыдущий день на этом направлении наблюдалась атака, начинать свою вахту сменщики обязаны со сбора кустов – пособников эолов, вцепившихся в сетку и мешающих звону. Иногда их больше, иногда совсем мало, но правило неизменно. Этот сбор – ответственное дело, на которое порой уходит почти час, люди всегда работают в паре, и одновременно им приходится следить за возможным приближением эолов. Из-за того, что они стоят вплотную к изгороди, сборщикам мусора приходится рассчитывать только на свою внимательность и чуткость. Им не занимать настороженности, но все же единственными погибшими за несколько лет колокольной жизни становились именно работавшие у забора. Патруль, отвечающий за сирены, пытается следить за происходящим в бинокли, чтобы предупреждать товарищей об опасности, но, как правило, стоящие у изгороди замечают приближающуюся опасность раньше, чем те, кто тщится разглядеть облачка пыли в бинокль. Да, именно сборщики перекати-поля безошибочно определяют готовящееся наступление эолов. Сперва замолкают цикады и птицы, затем на горизонте появляются какие-то белесоватые крапинки, потом ветер становится видимым, из-за ярдангов выкатываются новые злосчастные кусты, в воздух поднимается серо-желтая пыль и какой-нибудь случайный сор, вдалеке едва слышно начинают постукивать мелкие камушки. Заприметив врага, защитники изгороди бегут к машинам и зачастую начинают гудеть в клаксоны еще за несколько секунд до того, как эолы достигнут бубенцов. Увы, как всякое повторяющееся событие, со временем это наблюдение за коллегами превратится в формальность, и когда раз в неделю смена будет проезжать мимо, чтобы заняться сбором скелетов перекати-поля, это станет указывать отвечающим за воздушную тревогу лишь на скорое завершение их дежурства.

На эту беспечность и сделал ставку Омо. Он давно заприметил подходящий отрезок забора – расположенный вдалеке от ближайшей сирены, но при этом не увитый дребезжащими лианами. Цепи с бубенцами здесь были равномерно закреплены на верхней прожилине, а довольно большой квадрат сетки оказался не загроможден звенящими вещицами. Поставив фургон так, чтобы он полностью заслонял их от взглядов товарищей, Омо и Цео за несколько минут смогли с помощью кусачек прорезать в сетке своеобразную калитку, надежно закрепив проволокой вырезанный с четырех углов кусок сетки. В первый раз хватило времени только на это, но уже в следующее дежурство они рассчитывали выйти за пределы огороженной территории. Нужно было лишь дождаться дня, когда эолы появятся на этом направлении, а на расчистку изгороди направят Омо и Цео. На этот раз они ждали нашествия эолов словно благодати, но день за днем враг выбирал другие направления для своего наступления, и счастливый жребий никак не выпадал. Когда же наконец сухие кусты сгрудились вдоль их рубежей, то счастье собирать их, как назло, выпало не Омо и Цео, а другой бригаде, ничего не подозревавшей и, разумеется, не заметившей закрепленной проволокой калитки.

Вот как все разрешилось. При взгляде за изгородь у Омо туманился мозг, и его настолько извело ожидание, что он решил обратиться к Дэю. Сказав, что они с Цео уже много дней не подходили к изгороди, а раньше именно эта рискованная работа вдыхала жизнь в их монотонные дни, Омо попросил разрешить им заняться разбором кустов, даже если очередь достанется другой смене, однако настаивал на том, чтобы их не перебрасывали на другое направление, так как они привыкли к своему участку и знают там каждый закуток, куда забивается листва. Дэй не стал возражать, чем очень обрадовал друзей, но на самом деле просьба показалась начальнику крайне странной, а не укрывшееся от его глаз беспокойство Омо лишь усугубило подозрение. В день, когда друзья наконец отправились в степь, он достал бинокль и начал слежку за ними. Цео и Омо, как и было положено, начали расчистку своего участка изгороди с левой, юго-западной части, но потом, переместившись чуть западнее, поставили фургон почти вплотную к забору, так что Дэю пришлось попросить водителя отъехать почти на километр, чтобы изменить угол наблюдения. Прищурившись, он снова посмотрел в бинокль и не поверил своим глазам. Его лицо едва сдерживало исступленный гнев. Скрывшиеся за фургоном фигуры Цео и Омо, не догадывавшихся о слежке, явно находились по ту сторону изгороди, причем метрах в пятнадцати от нее – они то ли собирали какие-то цветы или ягоды, то ли прятали что-то в зарослях полыни. Столь вопиющее нарушение закона не вписывалось ни в какие рамки. Беспечные напарники даже не заметили, как Дэй и его помощники подъехали к распахнутой калитке: друзья стояли по ту сторону как завороженные. Желтый воздух, принадлежавший выплеснувшейся на них бесконечности, давил на виски. Если бы они могли, то, наверное, сравнили бы это впечатление с волшебством поднятого театрального занавеса, за которым заканчивается скучная повседневность и сквозь льющийся со сцены свет приотворяется тайна. Нарушителей быстро задержали, продуманный план защиты вытеснили какие-то судорожные мысли, так что промямленные ими в ответ оправдания звучали крайне неубедительно, и о проступке тут же доложили Чинцу. Внешне он сохранил спокойствие, но был так разъярен внутри, что быстро убедил Иданну и Дэя в необходимости строжайшего наказания. Чинб прожил всего тридцать семь лет, и теперь, когда Чинц был уже на два года старше, он словно продолжал в чем-то завидовать первому вождю. Возможно, он полагал, что единственным непревзойденным мастерством наставника оставалась его легендарная суровость.

Почти весь город был созван на площадь перед ратушей, напоминавшей бордовый обелиск, возвышающийся над крошечными головами собравшихся. В толпе отсутствовали только матери с младенцами, дозорные и патрульные, да еще несколько хворых стариков. Площадь была достаточно просторной, чтобы вместить и вдвое большее количество людей, и, может быть, поэтому пришедшие невольно предпочитали жаться друг к другу, сгрудившись у высокого здания, то и дело озираясь по сторонам и сталкиваясь со столь же растерянными взглядами стоявших рядом. Последний раз такое сборище наблюдалось здесь в день злополучной ярмарки, и скверная аналогия невольно возникла кое у кого из тех, чьи впалые лица рассекали похожие на застывшие корчи морщины. Намереваясь произнести речь, Чинц вышел на широкую лоджию, в глубине которой уже стояли Иданна и Дэй. Происходящее могло напомнить выступление вождя в зале электростанции, если бы не одно разительное отличие: за мгновение до появления Чинца на небольшие балкончики, расположенные слева и справа от лоджии, вывели преступников. Со связанными за спиной руками одесную вождя стоял Омо, ошую – Цео, и к каждому из них был приставлен рослый охранник. Надзирателями Дэй назначил своих помощников, которым с трудом давалось освоение нового ремесла. Зрители тоже с нескрываемым удивлением смотрели на пленников, ведь многие знали провинившихся с самого детства. Цео таращился в ответ непонимающими огромными глазами, то и дело встряхивая головой, чтобы смахнуть со лба непослушный чуб. Его румяные щеки напоминали о совсем юном возрасте. Ни Иданна, ни Дэй, ни Чинц не взглянули в сторону обвиняемых, все возвышавшиеся над площадью начальники словно превратились в высеченные из камня изваяния, но вдруг главная из изщербленных холодом статуй заговорила. Опершись на обшарпанную балюстраду, Чинц во всеуслышание сообщил о свершившемся злодеянии:

– Поверьте, мне не так просто произнести эти слова и, положа руку на сердце, совсем не хочется их произносить. Мне не верится, что это случилось с нами. Много лет мы жили как большая, сплоченная семья, в которой все взращенное делилось поровну. Мы никогда не припрятывали угощений, чтобы тайком полакомиться ими, сидя в укромном углу. Даже мысли о таком никогда не находили здесь сколь-либо подходящей почвы для будущего роста. Здесь царили искренность и доверие, здесь чтилась каждая жизнь. Это было столь естественным, что мы даже не испытывали потребности в том, чтобы спрашивать себя, почему все сложилось именно так. Точь-в-точь как мы давно не задаем себе вопроса, почему дышим, почему ежедневно просыпаемся, почему чтим родителей. Никому не приходило в голову считать соседа менее достойным, чем ты сам, мы выстроили нашу семью на фундаменте безграничного уважения и симпатии…* При этом здесь никогда не придавали излишнего значения мелким ошибкам, мы знали, что без них не бывает, в каком-то смысле они даже необходимы, и не в наших свойствах журить за пустяковые оплошности, потому что зачастую как раз они и позволяют избежать бо́льших катастроф. Горько признавать это, но, увы, не все остались благодарны за прямодушие и доброту, кое-кому не пришлись по душе наши устои. Как бы мне хотелось перелистнуть назад несколько страниц жизни и предотвратить беду, но, к несчастью, или же, наоборот, к счастью, я не наделен умением подменять прошлое. У меня есть лишь горькая обязанность сообщать о событиях настоящего. Многие из вас прекрасно знают этих подававших надежды юнцов, и вы наверняка удивлены, почему их руки связаны. Увы, на то есть веские причины. Видимо, сердца молодчиков были изначально окутаны черствым, ядовитым обзолом. Как знать, может, здесь присутствует и наш общий промах, раз уж мы вовремя не заметили, вовремя не прижгли набухавший нарост. Так или иначе, Омо и Цео совершили тяжкое преступление – не безрассудное, а хорошо спланированное, подготовленное в гнусной надежде на то, что оно останется сокрытым. Но такова уж сущность зла: оно вылезает наружу даже тогда, когда надеялось спрятаться, сама природа словно вытрясает его из себя и выставляет на всеобщий позор. Что же содеяли Цео и Омо? В отличие от них я не стану скрывать: тайком проделав лаз в защитной изгороди, они вышли за пределы безопасной зоны…* Быть может, самое ужасное заключается в том, что, по словам самих нарушителей, у этих вылазок якобы не было четкой цели, и такой проступок невозможно считать ребяческим безрассудством. Надо полагать, два сообщника решили, что они избранные, что они выше по рангу, чем любой другой житель города, раз уж им дозволено своевольно преступать закон. Ради того чтобы потешить собственное самолюбие, они решили ввести в заблуждение коллег и пренебречь жизнями сограждан. Выбрав место, отдаленное от постов, они надеялись скрыть свое злодеяние, спрятавшись за патрульным фургоном. Лишь по стечению обстоятельств и благодаря бдительности подлинных защитников города их бесчестные планы оказались раскрыты. Но мы должны осознать: они не просто сломали один из пролетов звенящей изгороди, открыв страшный лаз для эолов и подвергнув смертельной опасности всех нас, включая самых маленьких детей, нет – они еще и разорвали одну из травинок венца, скреплявшего наши семейные узы. Но так уж устроен венок, что в нем нет главных и второстепенных сплетений: удалив одно из них, мы разрываем все цветущее кольцо. И я не способен передать всей горечи, которую чувствую, осознав масштаб произошедшего. Мы не можем замолчать содеянное, мы не можем сделать вид, что дело легко поправимо. Нет, на теле Бовы появился шрам, который вряд ли когда-нибудь затянется до конца. Это пятно, которое уже не удастся полностью смыть. Страшный, безобразный ожог на коже города. За что они изуродовали нашу доблестную историю? Как такое возможно? А может быть, целью их вылазки явилось нечто еще более чудовищное, чем презрение к нам? Что, если они утаивают эту цель? Что, если они намеревались вступить в безумный сговор с эолами? Что, если они надеялись ценой всех наших жизней сберечь две своих? Нет, мы не станем подвергать их многодневным пыткам, это не в наших привычках. Но вина требует искупления. Город должен быть избавлен от чумы, пока зараза не успела расплескаться по стенам домов, пока она не затопила шахты, пока она не заглушила звон колоколов. И я оглашаю единственно возможный вердикт: сегодня же Омо и Цео будут заживо сожжены в городском крематории, и лучшее, что им остается, – это достойно встретить свою смерть.

Все это время виновники стояли как часовые на почетном карауле, сосредоточив взгляды на рассеянной пустоте, а теперь вздрогнули, словно осознав, что их заставили охранять мавзолей, предназначенный для их собственного погребения. Но нет, никто не собирался возводить для них никакого склепа, им предстояло выветриться в ту пустоту, которую они так упорно пытались разглядеть еще несколько часов назад. Их молодые тела скормят степи. Юноши, каждому из которых не так уж давно миновало двадцать лет, побледнели, услышав безумный приговор, но надзиратели, хоть и пораженные едва ли не в той же степени, все-таки не позволили им дернуться с места. Чинц не просто не взывал ко всеобщему диспуту, но, похоже, не предполагал и возможности обсуждения своего решения даже узким кругом руководителей. Кажется, сам арестовавший нарушителей Дэй не ожидал столь сурового вердикта, но козырек фуражки скрыл его изумление. И Дэй, и Иданна заражали своим молчанием всех собравшихся на площади, подспудно подтверждая правоту вождя. Стоявший в первом ряду десятилетний Яв на всю жизнь запомнил, как убедительно звучал тогда голос Чинца. Пожалуй, это было самое ясное воспоминание его детства. Он был очарован речью вождя так же, как те, кто в свое время услышал его выступление в турбинном зале. Яв, конечно, не почувствовал, как кое-где по толпе пронесся еле слышный ропот. Прищурившись, Чинц силился всмотреться в их лица, но не мог понять, произвел ли нужное впечатление на этих пустомель, не различая ничего, кроме тупого удивления и неуместно задумчивой скорби. Он никак не мог принять это робкое сочувствие, ведь наказывались отъявленные преступники. Чего же он ждал? Ликования? Оваций? Вдруг вождю померещилось, что одна из стоявших в первом ряду девочек смотрит вверх разгневанным взглядом, но нельзя было понять, сердится она на злодеяние Омо или на лютость Чинца. Да, она смотрела на него широкими синими глазами, пытаясь понять, что за мрак клубится в голове у обезумевшего вождя. А вдруг проповедь никого из них не убедила? Вдруг все они готовы броситься к ратуше, чтобы линчевать не преступников, а того, кто вынес им приговор? Но нет, никто не решился даже задать вопрос или произнести хоть слово, лишь некоторые старухи застыли с полуоткрытыми ртами, словно намереваясь уточнить, верно ли они расслышали сказанное. Хотя и смотревших на вождя с благоговением, доверяя каждому слову, тоже было немало.

Лишь когда мать Цео, потеряв сознание, начнет падать навзничь и ее подхватят стоящие рядом, дальнозоркий вождь прикажет увести осужденных, обязав проконтролировать исполнение приговора. Как раз в этот момент Чинц заметит в толпе Агеону. Вздрогнув от ее строгого взгляда, вождь тут же отведет глаза. А она почувствует тошнотворное головокружение от вида застывших затылков. На мгновение ей даже покажется, что люди стоят к ней лицом, надвинув шляпы, кепки и платки на глаза. Или у них просто стерты лица и они не способны понять, что́ происходит? Едва столкнувшись с Чинцем глазами, Агеона яростно повернется к нему спиной и с неимоверной скоростью вырвется из толпы. А когда Чинц отважится еще раз взглянуть в ее сторону, шея и плечи Агеоны лишь на миг выплывут из коричневатой дымки, чтобы тут же исчезнуть. Ему вдруг подумается, что все происходящее – это его бессознательная, непонятая месть за то, что она лишила его невиданного, окрыляющего одухотворения, которого он, скорее всего, уже не сможет испытать никогда.

После этого все собравшиеся начнут жалкой поступью растекаться по площади. Люди будут покидать собрание как лунатики – бездумным, деревянным шагом шествуя в разные стороны, как растекаются струи разлитого молока, только без всякой стремительности. Так и завершится эта история. В Новой Бове впервые будет оглашен смертный приговор. Услышав его, Данд с ужасом осознает, что наложенная на него епитимья теперь предстанет не иначе как репетицией сегодняшнего представления. В толпе можно будет разглядеть и седую голову Шимы. Возможно, он и захочет высказать несогласие, но что-то внутри не даст ему права вмешаться. Старик зачем-то изо всех сил сожмет правой рукой левую и станет рассматривать сине-лиловые швы на рукавах своего пиджака словно бы для успокоения. Ему вспомнится другая пара нарушителей – тех, что когда-то спасли жизнь самому Чинцу, вспомнится и куда менее суровая кара, определенная Чинбом за проступок Эйока и Дапо. История не повторяется, она мутирует. Вот что подумается Шиме. А еще он внезапно осознает, что под землей время тянулось медленнее, а как только люди вышли обратно на свет, годы стали пролетать со скоростью недель. И чем больше лет пройдет, тем сильнее увеличится скорость полета.

Жертвоприношение, несомненно, возымело эффект. Во всяком случае в течение долгих лет никто больше не предпринимал никаких попыток выйти за изгородь. Но после казни провинившихся патрульных что-то случилось с Иданной. Вместе с Чинцем и Дэем она следила за тем, как связанных преступников отправляли в электропечи. В этот раз испепелителям помогали охранники, а кляпы не давали приговоренным кричать. Вроде бы Иданна больше всех была уверена в справедливости возмездия, но вдруг произошло что-то не поддавшееся контролю. Что-то, о чем она предпочла никому не рассказывать. Каждое из стянутых веревками тел, способных лишь на жалкое сопротивление, заключавшееся в последних конвульсиях и сдавленном мычании, почему-то напомнило ей о героической смерти Чинба, исчезнувшего в прозрачном холодном пламени. Один образ наслоился на другой, и внутри ее головы случился какой-то сбой. Нет, она не испытывала ни малейшего сочувствия к погибшим, скорее наоборот – была раздражена на них за осквернение великого символа, более того – сочла их демонами, приспешниками эолов, вернувшимися с территории ветра и сумевшими каким-то хитроумным способом проникнуть в ее сознание незадолго до смерти тел, на время превратившихся в их пристанища. Сумеет ли она изгнать из себя злых духов – вот что теперь заботило Иданну. После казни она зачем-то заплела черные волосы в узел и уже до самой старости не меняла эту прическу, зато с каждым днем все больше преображался ее взгляд: напоминая слепую, она словно начала смотреть сквозь предметы, а еще, оставаясь одна (что теперь случалось все чаще), она странно бледнела и шевелила бескровными губами, как будто произнося неведомые, едва слышные заклинания, призванные дать отпор демонам. Эти шуршащие бормотания, пугающие детей и непохожие на обычную людскую речь, словно стали обратной стороной повседневных, притворяющихся спокойными разговоров горожан. Да, они напоминали отзвуки их собственной, бурлившей в темноте тоннельных галерей подземной речи, которая, казалось, продолжала перелетать от одного пещерного свода к другому даже в дневное время, когда почти все жители выходили на свет. Черные брови, черные волосы, длинное черное платье – только лицо и выглядывавшие из рукавов кисти рук нарушали эту черноту. Девушка, которую когда-то пророчили в жены вождю, теперь все больше превращалась в одинокую тень – полуживой герб смутного существования Бовы. Но ее продолжали побаиваться, и у тех, кого она одаривала своим строгим взглядом, все начинало валиться из рук.

Годы вытесняли друг друга, молодость подгоняла старость, чтобы поскорее занять ее место, но многое не собиралось меняться – например, жесткая степная трава. Порой полынь окрашивалась в пепельные, почти белые тона и, как могучая лавина, захватывала огромные территории, которые пытались отвоевывать у нее ковыль, сухие колючки, желтые и синеватые цветки. Но при взгляде издалека все смешивалось в одну сизую массу – неподвижные серебристые стебли, то густые, как плотный ворс, то разреженные и распада ющиеся на длинные проплешины, ускользающие вдаль в попытке слиться с хмурым, словно заштрихованным свинцовым грифелем небом. Блеклым и ослепительным. То дымчатым, то болотным. Неподъемным. Серевшуюся гладь нарушали только торчащие над землей ярданги и старые деревянные столбы – напоминая гигантские кресты, они зависали в неподвижном воздухе, обвитые давно оборванными проводами. С очередным пришествием невидимых врагов эти лианы запутывались еще сильнее, превращая каждый узел в невнятную календарную помету, невесть зачем все больше зашифровывая трагические события. Эолы продолжали туманить воздух, принося пыль и звон, а полынь покорно поблескивала под их невидимыми каблуками. Город раз за разом встречал метельщиков нерадушной, выстывшей пустотой, и, рыская в поисках добычи, озлобленные чужаки не находили чем поживиться, но все же не переставали возвращаться, словно подозревая, что за дребезжащими стеклами точно кто-то прячется. Порой невидимым кочевникам везло. Несколько раз их добычей становились патрульные, замешкавшиеся с возвращением в укрытие. И тогда сидящим в машинах оставалось только следить за тем, как тела их друзей превращаются в лохмотья, а потом истончаются до невидимости. На расстоянии голосов не было слышно, и карикатурно размахивавшие руками смертники в экранах автомобильных окон, наверное, были похожи на персонажей немого кино. Изредка пленникам каким-то чудом удавалось на мгновение вырваться из лоскутов ветра, и тогда в пространстве в последний раз показывались фрагменты их лиц, уже через миг снова захлебывавшихся в ветряных волнах, а вскоре рассыпа́вшихся на последние брызги. В бледной синеве, в сверкающем дыму. Странный, безмозглый враг и его безрассудная ярость. Враг, в котором не было ненависти, как ее нет в голодном звере. Враг, куда более безразличный к жизням собственных жертв, чем любой зверь. Враг, просто выметающий их из бытия, как сор, как ненужную пыль.

Не изменятся и законы. Останется незыблемым суеверный запрет на дуновения: самые маленькие жители Бовы с самых первых лет жизни по-прежнему будут приучаться к тому, что нельзя даже в шутку надувать щеки и превращать обычный выдох в подобие ветерка. Сохранится и комендантский час. Повзрослевшему Данду изредка все еще будут припоминать его проступок, хотя сложно будет найти более подавленного и запуганного жителя Бовы, чем он – исхудавший и зачем-то отрастивший острую бородку, делавшую его еще более жалким. Красные, как угли, зрачки добавляли безумства затравленному взгляду. Если бы внутри его глаз остались слезы, он наверняка бы проводил все дни в рыданиях. Не подверженный седине, так как родился седым, он будет стареть изнутри. От былых увлечений мечтателя не останется и следа. Он, словно решив повторить судьбу почти всеми забытого Го, посвятит свою жизнь уборке тоннелей, не выходя на свет. Лишь с той рушащей аналогию разницей, что никто не поручит ему рисовать портрет вождя. Хотя Данд не согласился бы. Он все еще испытывал отвращение к черному глазу Чинца, к его беспощадным приговорам. Он никому бы в этом не признался, но ежедневно он желал вождю смерти. Сталкиваясь с кем-нибудь в затхлых коридорах, он смотрел хворым, невидящим взглядом, отвечая на приветствия разве что тихим кивком. Так или иначе, каждый вечер почти все горожане продолжат спускаться в сырую темноту подземных коридоров, ведь ночевать в городе по-прежнему будет опасно: колокола звонят для бодрствующих, а не для сонных, не устанет повторять Иданна. И если щели хлевов будут надежно закупорены, чтобы скотину не надо было загонять в подземелье, то людям такой привилегии никто не предоставит. Впрочем, голов скота теперь будет столько, что в подземелье для них все равно ни за что не хватило бы места. Катакомбы продолжат шириться, но обитателям они теперь будут казаться еще более тесными. Конечно, дети не прекратят своих тихих вечерних игр. Одним из таких подземных развлечений останется подсовывание тазов с водой на пути пожилых родственников. Оступаясь и рискуя переломать ноги, старики будут бранить неугомонных шалопаев, а их соседи, слушая чертыхания, в очередной раз улыбнутся.

Так или иначе, все привыкнут к неизменным правилам, выполнение которых станет столь же повседневным, как полив посадок или приготовление пищи. Привыкнут даже к подземной промозглости, дышащей неуютом, совсем не похожим на уличный свежий воздух и теплоту наземных строений. Эта сырь будет казаться съедающей все остальные запахи, оккупируя обоняние, ее станут вдыхать и покачивающиеся в нательных зыбках младенцы, засыпая в самодельных перевязях, скрученных из широких шарфов и старых простыней. Но даже самые крохотные люди уже с рождения научатся переключаться между двумя режимами – дневным и ночным. Вернее, все будут воспринимать ночь как ожидание рассвета. Все пойдет своим чередом: Тиди и Гидф продолжат завораживающие концерты; Мекна и Тейна не прекратят нудных уроков, а их вылинявшие от многократных стирок платья почти потеряют цвет; Ний, продолжая подражать деду, еще больше раздастся лицом и еще больше подобреет, растрясая живот громким смехом; Хиза рано окрасится сединой (как когда-то ее мать), но не перестанет подгонять хворостиной коров; Яв подрастет и ненадолго станет ее правой рукой, а лет в четырнадцать поймет, что куда больше ухода за коровами его притягивает мечта стать патрульным (да, именно в те годы, когда эта профессия утратит былое величие, подросток увидит в ней свое подлинное призвание). Хиза вздохнет, но ничего не сможет поделать с норовистым мальчишкой, и уже через несколько лет Яв действительно станет исполнительным и внимательным охранником города. Он все еще будет помнить, какие надежды возложены на стражей изгороди, и будет всеми силами стараться оправдать доверие вождя, когда-то подорванное двумя предателями, надевшими маски защитников. Эта самоотверженность, пламя во взгляде, готовность претерпевать лишения и желание быть как можно больше похожим на героев первого поколения подземной Бовы чаще будут восприниматься его коллегами как ребячество, а лопоухость смельчака придаст его пылу еще больше комизма. Но, похоже, погруженный в мысли о защите границ Яв почти не будет замечать этих смешков. Итак, кто-то будет рождаться и учиться ходить, а кто-то – стареть и чувствовать, как подгоняющие вперед дни и месяцы напоминают о приближающейся смерти – словно время кормится ею, оттого и тычется в спину живущим, как прожорливая коза, требующая новую охапку сена. Безнадежно старый Шима улыбнется, подумав, что полвека назад ему было всего сорок лет, а обсуждая с Чинбом планы подземного строительства, он чувствовал себя еще моложе.

Уже в первые месяцы после выхода из подземелья стало ясно, что колокольный звон надежно защищает город, а дальше всего от изгороди, сообщавшей о приближении эолов, находились пирсы, упиравшиеся в воды Нрику. Однажды Дэй предложил Чинцу возобновить выход лодок в прибрежную зону. Вождь обдумал это предложение и вернулся с подробными расчетами. Чинц счел допустимым выход лодок в озеро, но, поскольку моторные катера, работавшие на бензиновом топливе, давно превратились в бесполезный металлолом, осуществить это оказывалось возможным только на весельных лодках и при одном условии: рыбаки не должны отдаляться от берега на расстояние, превышающее один километр, иначе в случае нападения эолов они могут не успеть вернуться назад. Помочь в этом им смогут несколько буйков, которые по счастливому совпадению когда-то закрепили как раз на расстоянии километра от берега. Но дозорные на башнях все равно должны будут следить за тем, чтобы закон соблюдался, и в случае выхода за установленные границы предупреждать нарушителей – на таком расстоянии будет вполне достаточно громкого крика в рупор. А в случае реальной угрозы понадобится автомобильный клаксон, сигнализирующий об опасности. Тогда заплывшим на расстояние километра понадобится около четырех минут на возвращение назад, а находящимся ближе к берегу – еще меньше, и все они успеют попасть в подземные тоннели через здание гидростанции.

Разрешение на рыбалку вдали от берега жители восприняли с восторгом. Те, кто уже тридцать лет не садился в лодку, вновь с трепетом вслушивались в скрип уключин и всплеск поднятой веслами воды, вспоминая ту силу, с которой соблазнившаяся гороховой мастыркой рыбина тянет леску, а молодежи путешествие по Нрику казалось настоящим волшебством. Бывшие рыбаки, которым теперь уже перевалило за шестьдесят, с большим удовольствием стали передавать свое мастерство новому поколению, а на кухнях Бовы теперь начали чаще готовить протоптера и цихлиду. Темные фигуры рыбаков на фоне хмурого неба вновь стали привычной частью пейзажа. Рыбарям нравилось выходить на охоту небольшими компаниями, в остроносых вельботах. С тех пор как исчезли чайки, желтовато-травянистая вода кишела живностью, и рыбаки поговаривали, что рыбины ютятся в воде, почти как люди в пещерах. А еще впервые со дня первого пришествия эолов поверхность Нрику избавили от пустой лодки, в которой эолы когда-то умертвили одинокого удильщика – еще не всеми забытого молчуна по имени Дабб. Его лодка, застывшая в полукилометре от берега, словно зависшая в воздухе, потеряв всякую связь с водой, на долгие годы превратилась в последний зловещий символ прошлой жизни, годами наводивший тоску на дозорных, и ее вызволение и правда было похоже на праздник.

Соперничая со звонарями, пойманные рыбины изо всех сил колотили хвостами о внутренние стенки ведер, выпучив глаза и напрягая жабры, словно предчувствуя, что скоро их головы отсекут. Только угри сразу сворачивались на дне, как толстые черные веревки, словно наперед осознавая бессмысленность бунта. Иные живцы в обреченном прыжке выскакивали на мостовую, желая отнять у палача право остановить свою жизнь. Но чаще всего властная рука возвращала их в воду, потому что время казни еще не пришло. В итоге от этих бойких созданий оставались лишь головы с вываренными глазами, которые сжигали в степи вместе с другим мусором.

Прошли годы. Воодушевление от путешествий по воде приутихло, к тому же отплывать от берега дозволялось лишь тем, кто действительно занимался рыбной ловлей, ни о каких водных прогулках влюбленных пар и речи быть не могло. Расписание рыбацких вылазок регламентировалось ответственными лицами, и ни одна лодка не появлялась на поверхности Нрику без специального разрешения. Одним из тех, кто преуспел в заманивании подводных жителей в свои верши, был парень по имени Найд. Совсем молодой, почти на пятнадцать лет младше Ява, рано осиротевший после смерти престарелых родителей, он с самого детства увлекся охотой на раков и окуней, и старые рыбаки стали часто брать расторопного мальчишку в свои заплывы. Уже к четырнадцати годам он настолько хорошо овладел рыбацким ремеслом, что его даже начали отпускать в воды Нрику в одиночку, и уловы Найда нередко оказывались крупнее, чем у бывалых удильщиков. Ему нравилось рыбачить на одноместной резиновой лодке, и в конце концов Найд даже специально выпросил разрешение выходить в воды Нрику в те дни и часы, когда поверхность озера была совсем пуста. Коллеги считали эту привычку чудаковатой, но прощали Найду любые вычуры за его таланты и везение, к тому же именно он установил главный рыбацкий рекорд Бовы, поймав огромного сома, которого каким-то чудом дотянул до самого берега. Была и еще одна странность, выделявшая Найда среди других рыбаков: ни один из его одиноких заплывов не совпал по времени с нападением эолов. Словно сама судьба берегла его. Впрочем, однажды эта традиция нарушилась.

Найду как раз исполнилось шестнадцать, но даже в день своего рождения он не стал изменять привычке и, как обычно, отправился на рыбалку, отвязав от пирса лодку и захватив в сарайчике на берегу два весла. Отгребая все дальше от берега, он вдыхал влажную свежесть и любовался дрожащими отблесками на воде, предвкушая гигантский улов, за которым последуют похвалы кухарок и одобрительные похлопывания по плечу от бывших наставников. Временами он переставал грести, и, положив к ногам весла, наклонялся над бортом, и, погружая пальцы в воду, оставлял на поверхности озера кривые борозды, словно расчесывал спутанные потоки. Он любил эту обволакивающую пальцы вязкую озерную прохладу. Когда-то так погружал руку в воздух Эйок, но Найду не могла прийти в голову эта аналогия. Легкая надувная лодка отдалялась от берега, и вот наконец, остановившись в нескольких метрах от буйков, Найд впал в привычное, оцепеняющее ожидание. Издалека его застывшая фигурка и наклоненная голова могли показаться силуэтом заснувшего человека, но в действительности он был похож на сидящего в засаде хищника, напряженного и готового в любой момент наброситься на беспечную жертву. Лишь иногда его взгляд отвлекал зеленоватый оттенок Нрику, удивительно напоминавший цвет полыни, – если долго смотреть на него, то можно подумать, что до самого горизонта тянется не вода, а трава, а сам он замер не в озерных водах, а где-то посреди степи. Больше того – в этот раз тем же травянистым тоном было окрашено и небо, так что пограничную линию, отделявшую степную траву озерных вод от мутных облаков, невозможно было определить. И если не оборачиваться в сторону домишек на берегу, то и сама серо-зеленая лодка могла показаться фрагментом гигантской, мутной, забвенной пустоты. Найд старался прогонять подобные мысли, считая их рассеивающими внимание и отвлекающими от главной цели. Однако на этот раз его мечтам не суждено было сбыться: медитацию нарушили вовсе не подергивания лески, а громкий сигнал тревоги, раздавшийся с берега.

Внезапный звук клаксона почему-то сильно напугал его, и из опытного рыбака он превратился в несмышленого мальчишку, впервые заплывшего так далеко и словно в наказание брошенного всеми наставниками. Найд как будто не верил, что тревожный гудок может касаться его, это было похоже на какой-то жестокий розыгрыш. Опомнившись, он впопыхах смотал лески и схватил весла, чтобы развернуть лодку. Но, как будто потеряв всякий навык гребли, тут же выронил одно из них: подняв ворох брызг, оно погрузилось в полупрозрачную воду и, к удивлению Найда, стремительно пошло ко дну. Лишь позднее он догадался, что по злосчастному совпадению в тот раз ему досталось весло, в которое какой-то нерадивый, быть может, уже давно испепеленный и развеянный над похожей на воду и небо степью мастер почему-то забыл вставить деревянные пыжи, предотвращающие потопление, но в тот момент Найду некогда было думать, он лишь попытался дотянуться до идущего ко дну весла рукой, а потом безуспешно достать его вторым веслом, но, опасаясь потерять и его, быстро бросил эту затею. Вращая широкой лопастью, рукоять стремительно шла ко дну и распугивала сонных рыб, а Найд, глядя на их тугие, неустанно движущиеся тела, синеву тонких спин, серо-стальные полосы на боках и полумесяцы на кончиках хвостов, поймал себя на мысли, что завидует их способности укрываться в воде. Дозорные на маяке услышали плеск весла (да, можно поразиться тому, как далеко разносятся над поверхностью воды такие будто бы негромкие звуки), но не поняли, что стряслась беда. Издалека все выглядело так, словно, услышав сигнал тревоги, рыбак встрепенулся и принялся послушно разворачивать лодку. Конечно, что-то подобное и происходило в действительности, но только вот грести одним веслом у Найда выходило куда хуже, к тому же он делал это впервые в жизни, и в результате уже через пару минут стало ясно, что он не так уж сильно отдалился от буйков, а берег по-прежнему серел бесконечно далеко. Да, вождь никак не учел в своих расчетах, что недотепы-рыбаки, возвращаясь, будут терять весла. Найд проклинал себя, но делу это никак не помогало. Дозорные наконец заметили, что рыбак явно не успевает вернуться в срок из-за того, что гребет одним веслом, но понимали, что ничем не могут ему помочь. Это был один из тех моментов, когда находившиеся в укрытии превращались в безвольных зрителей кошмарного спектакля. Отчаянно пытаясь ускорить движение лодки, Найд размахивал веслом, но лишь множил лишние повороты и отклонялся от нужного курса. Он с надеждой смотрел на медленно приближающийся берег, на пену и песок, переходящие в низкорослую траву, на высокий маяк. А в далекой мгле прорисовывался коричневатый силуэт ратуши – возвышаясь над низкими зданиями, он выделялся на фоне серо-зеленого неба. И вот он увидел, как заколыхалась прибрежная поросль, а затем по урчащей воде побежали небольшие барашки, только направлялись они не к берегу, как на старых картинках с морскими пейзажами, а от него, что добавляло происходящему недоброго абсурда. Он почувствовал дрожь, которая была не чем иным, как опытом встречи с эолами, предшествующим действительной встрече, – знанием, пришедшим из будущего. Едва ли Найд пытался найти в своей голове варианты спасения, скорее по какой-то смутной инерции он схватился за ручку на борту и перегнулся всем телом в противоположную сторону, упираясь в упругий край. Через несколько секунд лодка перевернулась и, вынырнув под ней, Найд оказался в надежном укрытии. Вернее, в тот момент он еще до конца не осознавал происходящего и поворачивался по сторонам, словно желая убедиться, что резиновые края плотно прилегают к воде, но уже через мгновение услышал гулкий свист, и лодка двинулась с места, а Найд схватился за веревки на бортах, чтобы удержать ее на месте, но все равно сколько-то проплыл вслед за своей спасательной шлюпкой. Так в детстве, накрываясь одеялом, он представлял себя в самом безопасном месте. Радуясь, что ему удалось обмануть эолов, Найд даже не понял, что, падая в воду, изрезал лоб острой леской. Он действительно был похож на выжившего в кораблекрушении, однако, когда Найд осознал, что опасность миновала, его страх не уменьшился. Он родился на пять лет позже казни Омо и Цео, но, конечно, хорошо знал о постигшем их суровом наказании. Поэтому, когда подоспела подмога, Найд отвечал на вопросы односложно, ожидая самого строгого приговора. К его удивлению, ошибке не придали совсем никакого значения, даже наоборот – похвалили за изрядную находчивость. Хотя никто не знает, какое решение принял бы Чинц, если бы в тот день у него не нашлось дел поважнее.

Шима замер в наполненной водой ванне, голова опустилась на плечо, а правая рука свисала через край, касаясь грязного серо-белого кафеля. Со стороны он мог напомнить заколотого ножом Марата, и на невидимой рукоятке лезвия, впившегося в его грудь, даже было прозрачными буквами выгравировано имя убийцы: «годы». Это слово с некоторым безразличием успел прочесть и сам покойник, которому не так давно исполнилось девяносто. Да, возраст перешагнул порог, за которым уже нельзя было делать вид, что в теле осталось достаточно сил, чтобы самостоятельно поддерживать существование. Шима действительно имел право называться старейшим жителем Бовы – единственным, кто застал все главные этапы истории города: один из немногих, он помнил настоящий, негубительный, безмятежный ветер, на его глазах рос, а потом превратился в подлинного себя Чинб. Тень Шимы не раз касалась стен каждой из подземных галерей, он был рядом, когда Чинц впервые задумался о скорости ветра, он застал те дни, когда горожане снова могли прогуливаться по набережной Нрику без боязни погибнуть. Но, закрывая глаза, ему все равно хотелось сорвать маску с лица своего убийцы, напомнив отсутствующим зрителям, что подлинное имя палача, вонзившего кинжал ему в грудь, вовсе не старость, а усталость. Да, Шима ощущал себя не состарившимся, а расшатанным беспощадным утомлением, от которого и остановилось в конце концов его сердце. Все, чему он раньше готов был отдать жизнь, потеряло всякую притягательность. Казалось, найди он новое дело, и силы заняться им пришли бы сами собой, но последние двадцать лет единственным устраивавшим его ремеслом было созерцание. А когда надоело и оно, все погрузилось в колышущуюся, убаюкивающую дымку, цвет которой Шима, даже если бы пришел в себя (а этого не произошло), не смог бы описать. Конечно же, не пурпурный, не небесно-синий, не яркий, но и не пыльно-серый, и уж точно не белый и не черный. И все-таки мгла была пропитана всеохватным, неистовым и незнакомым цветом, частью которого теперь становился и он сам, спокойно уносясь в крохотном гробу куда-то вдаль по щебечущим волнам, нисколько не страшась чужой и, скорее всего, кишащей опасностями стихии. Когда старика нашли, вода в его ванной уже была столь же прохладной, как и его тело.

Итак, Найд перевернул свою лодку в тот самый день, когда Чинцу сообщили о смерти Шимы. Чинц знал, что рано или поздно старик умрет, но все равно воспринял новость с несвойственной ему ошарашенностью. Увидев умершего, Чинц заметил, что кажущееся знакомым лицо своим цветом больше не отличается от продолжающих его посеревших, словно заиндевевших волос, и такими же серыми точками на сером были щетинки, покрывавшие его пересеченные бороздками морщин щеки, чью впалость не компенсировали даже седые бакенбарды. Сузившийся, заостренный подбородок делал голову похожей на перевернутую пирамиду. Смерть словно тщательно загримировала его перед тем, как принять в свой спектакль. Но прежде чем передать его в труппу загробного театра, Чинц почувствовал необходимость провести последний степной ритуал. Речь шла не о рядовых похоронах, а о проводах человека, на глазах которого выросли все поколения Бовы. Шиму действительно знал весь город, а маленькие дети вообще были уверены в том, что он существовал всегда. В его глазах, у уголков которых закруглялись морщинистые трещины, люди находили то ли понимающую радость, то ли жалостливую грусть, которая неизменно приносила успокоение.

Вождь не мог признаться себе, что истинным смыслом задуманного им ритуала были не почести, а вытеснение насилия, совершенного над Омо и Цео. На первый взгляд между событиями не было никакой связи, и все-таки она существовала: развеивание пепла над серебристой полынью должно было стать для Чинца (пусть даже он сам и не осознавал этого) метафорическим искуплением окаянства, случившегося за двадцать лет до смерти старика. За все эти годы, промелькнувшие мимо жизни с какой-то неимоверной скоростью, Чинц так и не обсудил произошедшего с тем, кто сперва был первым советником Чинба, а потом и его самого, но хорошо знал, что Шима не одобрял его решение. Впрочем, они уже ни о чем не советовались. Хотел одинокий старец превращения своей смерти в спектакль или нет (ответ был известен), теперь это уже не имело никакого значения, и, как бы Шима ни силился, он все равно не смог бы издать неодобрительного пошмыгивания, к которому Чинц всегда прислушивался меньше, чем первый вождь Бовы. Шимы уже не было. На глазах горожан, созванных в тусклую степь, Чинц развеял прах над бесконечной травой. Зола величественным полукругом рассеялась в желтоватом воздухе, и лишь крошечные облачка, ненадолго задержавшиеся над землей, напоминали о том, что какие-то крупинки Шимы еще оставались рядом с собравшимися. После длинного мгновения молчания Чинц произнес несколько слов:

– Очень непросто подобрать фразы для выражения той скорби, что охватила весь город. Да и какое сегодня может быть желание говорить?.. Но все-таки есть долг, негласное обязательство почтить память оставившего нас. Ведь мы все, абсолютно все без исключения, знали его как мудрого, бесконечно вдумчивого руководителя. Сперва Шима был главной опорой Чинба, затем моей правой рукой, и, только когда счет лет пошел на восьмой десяток, он сам принял решение уйти на заслуженный отдых. Эти люди, все свои годы якобы стоящие на втором плане*, не щадят сил на то, чтобы делать нашу жизнь менее трудной, – терпеливо, шаг за шагом продвигаются к поставленной цели, по сути именно они и являются основой нашего существования, тем осевым стержнем, вокруг которого вращается все то, что вселяет в нас силы, что наполняет наши сердца радостью и надеждой. Чинб навсегда останется символом Бовы – он зажег согревший нас огонь, но Шима стал тем, кто все эти десятилетия поддерживал это пламя, кто не дал свету угаснуть. Он подал нам пример самоотверженности и доблести, проявившихся в неустанном труде, и мы, уверен, все мы сейчас клянемся, что примем этот пылкий факел из его рук и будем беречь его как зеницу ока. Все мы помним непроговариваемое спокойствие и светлую мудрость его взгляда, треугольники бровей, щетину седых бакенбард. Там, где другие видели неразрешимую проблему, он мигом указывал на выход из мнимого тупика. Я был знаком с ним целых полвека (как трудно в это поверить!) и благодарю судьбу за то, что она свела нас вместе на столь долгий срок. Заслуженный отдых – мы произносим эти слова, не слишком задумываясь об их смысле. Но если уж кто и завоевал себе право отдохнуть, то первым нужно назвать имя Шимы, ведь сегодня Бова потеряла не только своего преданного сына, но и самого старшего из своих детей. Вдумайтесь в это: нет ни одного человека в нашем городе, кто уже с самого раннего детства не знал бы Шиму. А ведь он и в самом деле не отдыхал до последней минуты своей жизни. Уверен, его сердце не переставало переживать за судьбу города и за миг до того, как перестало биться. Мне бы хотелось, чтобы Шима смог перевести дух хотя бы теперь, он действительно заслужил свой покой, хотя кто знает, быть может, он не перестанет наблюдать за нами, даже оставив наш мир. Давайте же пообещаем сегодня самим себе, что мы никогда не забудем его имени и оправдаем его надежды!

Несмотря на траурный тон, Чинц почему-то ждал аплодисментов, но в этот раз никому не пришло в голову хлопать в ладоши. Едва ли это случилось из неуважения к словам, скорее люди посчитали неуместным любой шум, ведь развеивание праха традиционно сопровождалось тишиной, так было и до ухода в тоннели, и после возобновления церемоний прощания. Как правило, похороны (если это слово все-таки можно считать подходящим) проходили в узком семейном или дружеском кругу, и даже само столпотворение по случаю проводов в последний путь было в новинку. Чинц быстро понял, что момент для оваций действительно был неподходящим, и, словно заметив, что его короткое замешательство бросилось в глаза, с минуту постоял со склоненной головой, чтобы скрасить этим неуместную неуверенность, а затем быстро покинул не слишком благодарных слушателей. Он успел услышать лишь, как толстяк Ний громко шмыгнул носом, словно в него на мгновение вселился дух Шимы, и Чинцу захотелось ускорить шаг. Неопрятный, осунувшийся, с черно-желтыми кругами под глазами, он не имел ничего общего с тем молодым оратором, голос которого когда-то заполнил огромный зал, заворожив всех присутствовавших на первом собрании Бовы. Речи Иданны давно привлекали куда больше внимания. Мало-помалу разошлись и все остальные. Кажется, дольше всех в степи простоял Дэй, одиноко глядя на те горстки золы, что еще были различимы на рассеченных листочках и соцветиях. Как будто хотел вдохнуть в себя щепоть пепла.

Прошла неделя, потом другая, а Чинц все никак не мог разобраться в своих мыслях, пока наконец не уяснил, что никакого вытеснения смерти Омо и Цео в принципе не могло состояться. Так в религиозные времена самым неясным всегда оставался мотив искупления – словно шрам прошлого можно стереть каким-то волшебным эликсиром, удаляющим раны истории. К тому же и казненные патрульные, и Шима ушли под аккомпанемент полумертвого, потерявшего силу голоса. Да, Чинц постарел, его лицо было заштриховано косыми линиями времени, что порой казались разноцветными – рыже-коричневыми, смугло-серыми, бурыми, но эта пестрота была слишком тусклой, чтобы можно было всерьез о ней упоминать. Самому себе он теперь казался призраком, чье лицо с каждым новым неприметным штрихом погружается в зеленоватый туман, превращаясь в нечто вроде поблеклого наскального рисунка, готового исчезнуть в расползающихся трещинах старого камня. Глядя в зеркало на свои поседевшие виски, Чинц осознал, что хотя бы в этот раз он мог произнести что-то совсем другое, как-то поделиться тем, чему Шима научил его, сформулировать это, рассказать, что вообще-то именно с его смертью оборвалась и их связь с Чинбом. Но еще больше его мучило чувство вины, ведь это он сам вытеснил старика из рядов Комитета, а потом уже почти никогда не разговаривал с ним, ограничившись дежурными приветствиями. Да, предав Шиму при жизни, он имел нахальство чествовать его после смерти. А ведь мог бы провести ритуал молча, как поступали в Бове всегда, и это было бы вернее. Может быть, тогда в этом даже промелькнуло бы что-то похожее на искупление, если уж продолжать употреблять это лживое слово. Больше тридцати лет назад, в тот день, когда он держал речь впервые, ему, конечно, было не занимать гордыни и желания произвести впечатление, но все-таки его тогдашнее выступление было и потребностью в открытии, несло что-то новое и живое. А с тех пор все, что он говорил, превратилось в стену, которую он выстраивал вокруг себя, оберегая от посторонних свои мнимые достижения и при этом продолжая делать вид, что общается на равных. Чинб не смог найти ни с кем общего языка, и от его подземного царства веяло могильным холодом, но, по крайней мере, в нем не было этого лицемерия. Должно быть, даже Дэй и Иданна чувствовали эту разницу, но не признавались. Чинц с безразличием отвернулся от зеркала. Он был похож на монаха, презирающего свое отшельничество.

Вождь почувствовал, что все ускользает из рук – против его воли, как будто от него самого ничего не зависит, и вожжи, которые он так цепко сжимал пальцами, уже упали под ноги лошадей. Пока еще никто, кроме него самого, непутевого кучера, об этом не догадывается, но скоро всем станет ясно, что карета несется в пропасть. Он чувствовал себя усталым, что-то надломилось внутри. Никаких проектов, вызывающих радость и воодушевление, никаких мыслей. Все окружающее он считал нелепой декорацией, превращавшей жизнь в надуманное, навязанное кем-то посторонним лицедейство. Он вывел из прозябания целый город, почитавший его как спасителя, но все это было ему не нужно, а то, чего он хотел, ускользало от формулировок. Запал, который появился у него в период чертежей, давно выветрился, и на смену ему не пришла никакая новая цель. Не было ничего страшнее осознания этого безнадежного застоя. В нем шевелилась тревога какой-то странной природы – не из тех чувств, которые можно было прогнать, нет, он понимал, что это беспокойство останется с ним навсегда, как невыносимая головная боль неразлучна со страдающим мигренью. Он не хотел отвечать на вопросы, с которыми к нему обращались (хотя их было не так уж много), не хотел придумывать, чем еще увлечь этих надеявшихся на его гений людишек. Да, он чувствовал себя актером, которого сперва увлекла предложенная ему главная роль, но на смену пышным премьерам пришли многолетние показы при полупустых залах, опостылевшие повторения и тоскливое уныние. А кто предложил ему эту роль? Эйок? Чинб? Или же она выпала ему случайно? Жизнь расслоилась на множество времен, никак не примирявшихся друг с другом, словно партия в триктрак, в которой шарики перестали подчиняться игроку. Потерявшийся в пустоте ребенок, подающий надежды юноша, король, протягивающий руку будущей королеве, разочаровавшийся во всем вождь – эти маски нужно было выстроить в некую хронологию, но они отказывались занимать места в указанных отсеках времени.

На следующее утро, едва рассвет расползся по земле, Чинц вместе с двумя патрульными выехал к изгороди. Вождь с самого начала показался им непохожим на себя (какой-то чужой, полусумасшедший взгляд). Они не догадывались, что все обстояло наоборот: чуть ли не впервые в жизни Чинц сталкивался с той родной частью своей души, которой раньше не знал и которая теперь заполнила все его мысли. Да, он наконец дышал полной грудью. Вождь велел остановиться у пролета изгороди, в котором Омо и Цео когда-то проделали свой лаз. Двое патрульных молча смотрели, как Чинц кусачками перерезает старую проволоку. В утреннем тумане их лица казались размытыми, как на картинах Брамантино.

Чинц скажет, что ему надо кое-что проверить, и попросит не следовать за ним. Патрульные подчинятся приказу. Вождь уйдет в степь, и будет слышно, как под его размеренными шагами захрустят сухие стебли и земля, а живые растения станут касаться его тела, словно подгоняя вперед, толкая в сторону горизонта. Их похожие на распахнутые пятерни листья, их алые и изжелта-белые цветки, их коричневатые, а порой красные стебли. Чинц еще не полностью исчезнет, но уже будет мертв, на мгновение даже покажется, что он лишь притворяется живым. Да, он удалится в безгласную, мерклую степь, чтобы расстаться с жизнью. Человечество появилось по странной прихоти и таким же случайным образом исчезнет. Это не плохо и не хорошо. Это не требует никаких оценок. Такие мысли будут мелькать в его голове. И не только они. Чинц почувствует, что он отцвел, что ему надоело плясать на глазах у публики, но одновременно он словно поймет, что давно и безвозвратно потерял свой авторитет из-за какого-то глупого упрямства, из-за нелепых помыслов, из-за свирепой маски, которую зачем-то решил примерить. И теперь город как будто изгоняет, вытесняет его из себя. Но и это не важно. Он готов войти в сухую пустоту, потому что осознаёт этот шаг как начало возвращения.

Патрульные смотрели, как его фигура скользила в смуглом, шероховатом пространстве, и на их растерянных лицах переливались серо-лиловые блики. И тут вдали показались стронувшиеся с места лохматые комья. Словно скрученные искусным корзинщиком из сухих веток и запущенные по отсутствующему склону, они, поднимая пыль, двигались навстречу Чинцу, а погруженный в размышления вождь словно бы и не думал замечать их. Зато посторонних тут же увидели патрульные и сразу подняли крик, но Чинц не обратил на эти предостережения ни малейшего внимания. Он шел с таким видом, словно не слышит их. Что он задумал? Как его спасти? Звать кого-то на помощь абсолютно нелепо, бежать вслед за ним равносильно самоубийству. Оставалось только запереться в машине и, нажав на гудок, смотреть, как Чинц удаляется в степь, не обращая внимания на призывы вернуться. А несколькими мгновениями позже наблюдать, как его плоть изрешечивают скважины, сперва неприметные, словно короткие цезуры в телесном стихе, а затем разрастающиеся в глазастые бреши; смотреть, как силуэт становится полупрозрачным, как его окутывают языки невидимого пламени, в скрытых просверках которого пойманный ненасытными сильфидами вождь становится неразличим. Чинц успеет подумать, что никто не представляет, какую боль испытывает уничтожаемый эолами. Со стороны все это похоже на карандашный рисунок, который стирают ластиком, но в действительности эти липкие прикосновения напоминают неотвязные удары тока, от которых мутнеет в глазах и прошибает по́том. Сперва земля начинает качаться под ногами, и вот на твоем месте остается только клуб песчаного дыма, да и то совсем ненадолго.

В этой смерти не будет ничего героического, ничего способного напомнить гибель Чинба. Не будет и толпы ошеломленных зрителей, лишь двое молодых патрульных, ощущающих горький абсурд происходящего и какое-то неизъяснимое предательство вождя. Когда они расскажут о случившемся, Бову охватит растерянность. Чинц совершит ровно тот поступок, в недопустимости которого двадцатилетием ранее он обвинял несчастных Омо и Цео. Он даже воспользуется тем же лазом. Или, может быть, в этом проявится его желание примириться с ними, пусть и с таким опозданием? Кто-то будет считать именно так. Другие скажут, что Чинц не ценил жизни окружающих, потому что не ценил и собственную. Данд, узнав о смерти Чинца, – нет, не улыбнется, а выдохнет из себя какую-то затхлую, сжимающую грудь духоту. Но главная новость придет чуть позже. Пройдет два, три, четыре месяца, затем год, а эолы так и не появятся в городе. Втихомолку пойдут слухи, что все эти годы они охотились на Чинца, искали его, и теперь смысл охоты исчез. Нужно ли считать второго вождя принесшим себя в жертву во имя спасения города или, наоборот, надо назвать его проклятием Бовы? А можно ли проклясть того, кто когда-то подарил всем выход из мрачных пещер? Или же второй вождь исполнил свое обещание, последний раз протрубив в семь спасительных горнов? Лицо Чинца словно разделилось на две половины – одну озаряла светлая улыбка, а вторую кривили злобные судороги. Зеленый и черный глаза. Так или иначе, в музее Бовы рядом с портретом Чинба не появится портрет его воспитанника (а вот фото молодого Шимы, найденное в вещах старика, займет почетное место на одной из стен). Чинц останется непроясненным двойником, он не будет полностью стерт из летописи Бовы, но и не станет ее полноправным героем. В нем останутся приметы надмившегося чужака, история жизни которого по стечению обстоятельств влилась в историю Бовы.

Даже патрульные не заметят, что до последних секунд жизни Чинц будет направляться в сторону старого шоссе, по которому его когда-то привез Эйок. Да, нужно было разлучиться с прошлым, чтобы почувствовать привязанность к нему. Потребность выветрить в степь свое тело станет для него способом возвращения в родной Шиачей – в то единственное, застывшее время, всегда готовое его приютить. Может быть, Зена все так же хлопочет там, на втором этаже, протирая пыль и срезая маленькими ножницами подсохшие кончики комнатных растений. Да, ее образ вдруг возникает из множества дымчатых обрывков и превращается в осязаемый силуэт.

Ея, как обычно, выходит из степи. Из-за росы подол длинной белой юбки окаймлен тусклой волнистой полосой. Ежедневно она рождается из тумана. В руках Еи вспыхивают адонисы и гиацинты. Я жду на крыльце, она видит это и, улыбаясь, специально не торопится подходить, чтобы мне было еще приятнее обнять ее. Останавливается, поправляет свои темные волосы, смеется, глядя на меня. Немного не по себе оттого, что она все еще так молода. Прошло столько лет, а ей как-то удается не стареть. И день на удивление светлый, такие редко выдаются в наших скупых на сияние краях. Ея окунается в этот свет, в ее волосах что-то поблескивает. Роса, лепестки, пыльца? Привычный стрекот в травах, но к этому колкому треску примешиваются и другие – мягкие, кроткие подклики. А потом все застилает илистая темнота. После дневного свечения она кажется непроглядной, но постепенно глаза оживают и сквозь густой покров начинают проступать желтоватые блики. Собственно, сперва я даже не решаюсь раскрыть глаза, лишь слегка приотворяю веки, пытаясь разглядеть что-то сквозь узкие, словно прорезанные тонкой бритвой щелки. Хотя что тут разглядывать? Как будто ныряешь в сажу. Так начинается каждое утро. И я рад, что Ея ничего не знает об этих кислых пробуждениях, похожих на всматривание в старое ведро, наполненное мазутом. Это мой единственный повод для ликования. Настоящее счастье оттого, что она не успевает взойти на ступеньки. Я не хотел бы ненароком утащить ее сюда, в эту замедляющую дыхание сырую тесноту. Да, я ужаснусь, если и ей вместе со мной придется смотреть на мерцание капель, смутные изгибы сводов, на лучи, проступающие из-за пыльной занавеси, на пауков, свисающих с потолка на своих склизких тросах. На сгорбленные фигуры, виднеющиеся за перекрестьями подпорок и перил. Не придется вслушиваться в нестройные, приглушенные, смазанные звуки, знаменующие начало (вернее, повторение) каждого дня. Если я чему-то и могу радоваться, так это тому, что она не застала нынешнего нескончаемого кошмара. Иногда чувствую, что просыпаюсь еще до того, как глаза раскрылись. Собственно, разница не столь велика. Пространство моей ниши заполняется гулкими, скверными шорохами. Словно кто-то начинает шептать мне на ухо неразборчивые слова на странном наречии, чем-то напоминающем мой родной язык. Или я уже забыл его и не узнаю даже простейших обращений? Что за отрывистые, варварски-сонорные выкрики? Может быть, они бесчисленное количество раз повторяют мое имя, издевательски коверкая произношение – так, чтобы я не сразу догадался, что окликают как раз таки меня? Прикрываю глаза, и мне мерещится тусклый свет, отбрасывающий невнятные, журчащие тени: колыхаясь и изгибаясь, они копируют движения своих хозяев. Потом пропадают, и их место занимает плотная темнота. Мои руки сперва движутся замедленно, как у сомнамбулы, но вот уже пальцы начинают протирать глаза, чтобы избавить их от застывших вспышек сновидения. Да, сперва просыпаться совсем не хочется, но затем все меняется, и как раз обрывки сна начинают причинять боль. Как занозы, загнанные под кожу. Моя полусонная сентиментальность становится неуместной, избыточной, даже постыдной. Здесь для нее давно нет свободного пространства. Но все же, хоть под землей и жутковато, тут присутствует чувство надежности. Наши родители своими руками выстроили это гигантское убежище, и мы еще не до конца знаем цену их подвига. Теперь мы уходим сюда только ночью, и, конечно, это не сравнить с тем, что перенесли они, проводившие здесь долгие годы. Эхо их голосов еще колышется в тоннелях, их заклинания продолжают оберегать нас от опасности. Ночью эти низкие своды защищают куда лучше, чем черное небо над степным окоемом, притворяющееся гротом, увеличенным до немыслимых размеров, а на самом деле таящим смерть. К тому же столько лет рядом со мной просыпался ребенок, которого я поручился вырастить. Мой сын, он уже почти взрослый, я на целых сорок пять лет старше него, и мое ручательство все еще со мной, я все так же привязан к нему и ничего не могу поделать с бередящей все внутри привязанностью. И пусть подземные нары больше напоминают тюремные шконки, так даже лучше для дисциплины. А она необходима. Уверен, для нас нет ничего важнее. Только благодаря правилам все сохраняется на своих местах и не обрушивается, убери правила – и жизнь рассыплется, сгинет. Порой с ужасом думаю, что люди нашего поколения – последние, кто понимает это. Нынешние слишком изнеженны, они привыкли к защищенности, они устали и обленились, они хотят вернуться к той беспечности, из-за которой все мы когда-то чуть не исчезли как вид. Мы уважали и чтили старших, а теперь их принято считать дремучими болванами. Какая чудовищная неблагодарность! Пусть даже у Иданны и вправду не все дома, это ничего не меняет. Да если бы не Чинц, у молодых не было бы ничего из того, чем они дорожат, а если бы не Чинб – не было бы их самих, но они, кажется, даже позволяют себе тайком подсмеиваться над вождями. Какое горькое, неосмысленное противоречие. И, как нарочно, главными горлопанами стали те, кто не выказывал никакого сопротивления порядку, пока тот был стоек и способен дать сдачи. Как раз те, кто усерднее всех склонял голову перед властью, теперь обнаружили невиданные таланты в бахвальстве и издевательствах над вождями. И это жалкое лакейское недовольство пытается предстать едва ли не героическим деянием! Но молодые не знали нужды и потому никогда не смогут стать столь же сильными и терпеливыми, как отцы. Они не застали времен настоящей опасности, когда люди пропадали на глазах, таяли, как сахар, брошенный в кипяток, когда каждый из нас чувствовал, что он мог быть следующим. Жить припеваючи – вот предел их жалких мечтаний. Да, наши вожди были суровыми, может быть, излишне молчаливыми и гордыми, но у них было представление о подлинной добродетели, о честности, о необходимости сдерживать обещания. И какой же жалкой выглядит вера молодых в то, что, разрушив прежние устои, они все мгновенно исправят, вернее даже, по их фантазии, все выстроится само собой. Чему они верны? Чего они в действительности хотят? Они треплют языками, но могут ли они хотя бы сформулировать подобные вопросы, не говоря о том, чтобы создать пространство для ответов? Конечно, мой сын не такой горлопан. Пожалуй даже, своим молчанием он чем-то напоминает вождей. Но одновременно его нежелание разговаривать порождает неизбежные домыслы. Словно он молчит мне назло. А вдруг он недоговаривает что-то важное, вдруг он согласен с ними больше, чем со мной? Такой тихоня имеет все шансы стать вместилищем для пустозвонства этих болтунов – пустой графин, который они в считаные минуты заполнят своим кислым пойлом. И это станет катастрофой. Ведь если его не будет рядом со мной, значит, он будет с ними, третьего не дано. Но когда я все упустил? Что нужно было сделать? Теперь я уже не вижу способа что-то исправить. Я учил его тому же, чему меня учил мой отец. Почему же это не сработало? Где порвалась важнейшая связь? Какой узел развязался? Почему я превратил его в эту застывшую мумию – словно ему девяносто, а не двадцать пять? Да, без Еи я был мало на что способен. И непросто вдруг осознать, что отец ничего не умеет: до рождения ребенка он кажется самому себе опытным и зрелым, способным справиться с чем угодно, а когда у него рождается сын, то по большому счету отец оказывается таким же беспомощным, как и его не умеющий ходить наследник. А потом каждые полгода все переменяется, и недавно приобретенные знания и опыт больше не имеют смысла. И не у кого просить совета. Сыну досталась только половина семьи. Да, я боялся признаться себе в том, что хотел бы навсегда остаться в том времени, когда Ея была жива, когда все было понятно и двигалось в нужном направлении. Мне нужно было как-то выстраивать наше общение. Я знаю, что в обращенных к нему словах всегда присутствовало указание на ошибки, пусть даже глубоко завуалированное, но не теряющее значимости. Ничего не могу поделать с этим, как будто эти придирки исходят от изначального волнения, что с ним что-то может случиться, что-то может пойти под откос, и это может произойти по любой причине и в любой момент, словно какое-то чувство, растущее из того не столь уж далекого детства, когда он мог оступиться и разбить голову. Это волнение так и осталось со мной, только теперь для него находятся другие поводы. Но есть и чувство уверенности в том, что сын все еще ничего не умеет, что его надо продолжать учить, что он занимается не тем. Вернее, он ничем не занимается, в этом весь ужас. Он проводит целые дни таращась в пустоту. Нет, я не собираюсь отрицать того, что и сам в молодости иногда поступал безрассудно, пусть и не настолько, но это вовсе не означает, что я отказываюсь признавать ошибки, наоборот – теперь, когда у меня появилась возможность смотреть на вещи в более отдаленной перспективе, я хотел бы передать это умение сыну, научить его тому, в чем ему все равно придется поднатореть, но наделав ненужных, а быть может, и роковых ошибок. И в итоге мне не просто не удается сделать сына лучше себя, но не получается даже сделать его хотя бы таким же, как я сам. Стену выстраивает и ребенок: отец и сын всегда строят ее вдвоем, каждый кладет кирпичи со своей стороны, чтобы в конце концов оказаться порознь. Вот эта его подруга с невозможно длинным именем, может, она и хорошая девушка, но я так мало про нее знаю, а сам он явно препятствует нашему общению, делает все, чтобы избавить ее от моих вопросов. Как будто это не имеет ко мне вообще никакого отношения. Что ж, я пытаюсь обходить острые углы, тщательно подбирать темы для разговора, но, даже когда каким-то чудом находится что-то, интересующее нас обоих, выбранный момент почему-то оказывается совершенно неподходящим для беседы, и оттого все превращается в обмен ничего не значащими фразами. Поэтому собственные слова еще до того, как я начинаю их произносить, кажутся то излишне напряженными, а значит, предельно неточными, то, наоборот, полуживыми, падающими как сухие, омертвелые листья. Говорю, а фразы, едва успев выскользнуть изо рта, тут же растворяются в вязком сумраке. А потом опять засыпаю и вижу выходящий из травы женский силуэт.

Проговорим все еще раз, от нас не убудет. К тому же при повторении всегда иначе расставляются акценты, что-то, казавшееся незначительным, выходит на первый план, а то, что представлялось самым важным, наоборот, меркнет где-то в глубине перспективы, сливаясь с фоном. И даже если варианты перестановок давно перебраны, проходит время, и все опять забывается, одно смешивается с другим, выясняется, что составлявшие память события снова размыты, и помимо нашей воли исчезает даже то, что мы с такими усилиями пытались сохранить. Пожалуй даже, именно то, что считалось самым важным, если и не оказывается полностью стерто, то размывается первее и сильнее всего. Иногда думаешь – лучше бы уж исчезло. Записывая, мы словно успокаиваем себя, что, впав в слабоумие, всегда сможем обратиться к дневнику и восстановить утраченные события. Что ж, может быть, этот момент как раз и настал. В далеком прошлом верующие так часто перечитывали священные книги лишь потому, что, добравшись до последней страницы, уже напрочь забывали, с чего начиналась история.

Пробуем ли мы написать священную книгу Бовы? Конечно нет, особенно учитывая все опасные метаморфозы, которые претерпело с тех пор понятие священства. Полагаем ли мы, что эта летопись имеет ценность для будущих историков? У нас нет подобных амбиций, особенно если принять во внимание, насколько ничтожны шансы на то, что упомянутая профессия когда-нибудь возродит свое существование. Нравится ли нам это скрупулезное настаивание на множественном числе первого лица? Наоборот – оно нам претит, а используем мы его исключительно для того, чтобы снять с себя всякую ответственность. Так зачем же мы раз за разом возобновляем этот разговор? Должно быть, как раз для того, чтобы окончательно потерять ответ на вопрос о смысле продолжения.

Итак, сто двадцать лет назад случилось кое-что необъяснимое. Век с небольшим – маловато для эпоса, да и прозябание в пещерах, жизнь в постоянном страхе – не самые подходящие сюжеты для воспевания прошлого, но другой героики у нас нет. И все же форма неудавшегося эпоса вызывает у нас куда большее доверие, чем совершенство священного писания. Эта история длится не дольше двух-трех жизней. Сто двадцать, сто десять, сто тридцать – велика ли разница, ведь так легко обращаться с числами, с лихвой превышающими собственный возраст. Принято говорить – сто двадцать, и это несмотря на то что здешние календари больше похожи на оставленные первобытными племенами зарубки на морщинистой коре, они явно ошибочны, но это не принято афишировать. Мы знаем, что прошло примерно столько лет, знаем по рассказам предков и по некоторым другим косвенным признакам – тем же диафильмам, к примеру. Вряд ли предлагаемые ими сказки можно считать достоверными, как и противоречивые повествования стариков, но, раз к басням старших уже нет былого доверия, а большого выбора у нас нет, приходится довольствоваться скудными иллюстрациями, все же сообщающими что-то о прошлой, таинственной жизни. Так вот, по ряду свидетельств нам известно, что существовали времена, когда ветер не убивал. Сложно поверить, но так рассказывают. Более того, он развлекал скользящих по волнам и прыгающих с гор: парусники, дельтапланы, доски для серфинга, парашюты, воздушные шары, флюгеры, ветровые электростанции – сейчас все эти слова превратились в причудливые архаизмы, но когда-то они были повседневными. Конечно, это было давно – еще до смерти Кпема, отца Чинба. Кстати, никто точно не знает, когда именно он умер и сколько лет будущий вождь прожил в одиночестве. В истории Бовы масса лакун, и, если вы полюбопытствуете, почему о каких-то важных событиях в летописи нет ни слова, ответ будет очень простым: об этом не рассказывалось. Но мы все равно считаем себя вправе называть наше куцее повествование летописью, а блуждание в историческом тумане – хронологией. Если уж на то пошло, в священных текстах подобных умолчаний было еще больше. Так и про уход Кпема известно только, что он не застал самых страшных событий, но, как и все, почувствовал их преддверие. Тогда (те самые сто двадцать лет назад) все изменилось: ветра не стало. Никто не мог объяснить, почему это произошло, и, на первый взгляд, это не было такой уж катастрофой, ведь если бы, например, исчез солнечный свет, дела, пожалуй, обстояли бы куда печальнее (будущие поколения узнали об этом не понаслышке), но старики рассказывали, что все погрузилось в нахлынувшую тишину, и те тридцать (да, целых тридцать) лет были похожи на нескончаемое предчувствие надвигающейся беды, во всяком случае так стало казаться задним числом.

То, что произошло потом, хорошо известно. И пусть давно уже нет никого из тех, кто застал день ярмарки, любой житель Бовы сможет без труда описать случившееся. Карусели, игровые автоматы, мороженое, сахарная вата, лимонад, шатры, флаги, фокусы, кукольный театр, танцы, смех – какое-то время все гудит и сверкает, но вот уже карусель продолжает кружиться без детей, с одинокими лошадками, с облезшей позолотой крохотных карет, выпучившими глаза чудо-рыбинами – не прекращает вращаться, словно подгоняемая беспощадной силой, несколькими секундами ранее запеленавшей невидимых пассажиров в складки торопливого тумана. Все это продолжает стоять перед не заставшими тех событий глазами, как и раздувающиеся, пульсирующие занавески в окнах опустевших квартир. Как будто ветер возвратился, чтобы отомстить людям, вообразившим себя начальниками земных стихий. Словно эолы вернули себе утраченную власть.

Затем последовал исход в катакомбы тех немногих, кто выжил. Настала подземная эра. Годы, когда дневной свет был отобран у людей. Но новая эпоха стала борьбой за его возвращение. Она казалась бесконечной, хотя в действительности правление Чинба продолжалось лишь одно десятилетие. Ничтожный срок, если задуматься, но чаще всего как раз нескольких интенсивных лет достаточно, чтобы легенда сложилась. Тогда же нашли преемника. В те же годы родилась Иданна. Ей было всего десять лет, когда погиб Чинб, но она хорошо запомнила тот день или, во всяком случае, хорошо научилась рассказывать о том, как он запал ей в память. Похоже, именно с тех пор она и носит траур в память о герое, не позволившем городу сгинуть в воронке смертоносного сквозняка. Иданна в трауре с самого детства. А сегодня она – последняя из тех, кто видел вождя живым. Но не будем забегать вперед (твердим так, словно это возможно). Итак, гибель первого вождя. Иданна клялась, что в красноватом тумане его расхристанная плоть мерцала неистовым свечением. Или, наоборот, его тело, как могучий магнит, притягивало к себе весь окружающий свет. И она навсегда запомнила это цепенящее, сплетенное в тугой узел сияние. Чинцу к тому времени успело исполниться девятнадцать, но он почти ничего не рассказывал. А молчаливому Шиме уже стукнуло пятьдесят – он был одним из немногих, кто помнил все четыре этапа истории Бовы: безопасные дуновения, безветрие, жизнь в катакомбах и колокольный звон. Впрочем, мы обещали не торопиться*. Со смертью Чинба подземная жизнь не претерпела больших изменений. Она продолжалась целых семь лет, то есть почти что еще одно десятилетие, но на этот раз тянувшееся вымученно и неспешно. Пока Чинц не положил этой скуке конец на великом соборе в турбинном зале. Оказалось, что после семи лет его молчания в степи на расстоянии семи километров от центра Бовы должны были появиться семь спасительных сирен, словно гул каждой из них обязан был восполнить один год тишины. Эти цифровые совпадения способны впечатлить (если, конечно, мы ничего не путаем). На смену строительству тоннелей пришло возведение звенящей изгороди.

И вот все изменилось. В который раз. Эолы никуда не ушли, но тягучий, протяжный звон надежно защитил город. Нападая на Бову, порывы ветра с особой яростью раскачивали колокола, считая их главными виновниками своего поражения. Но тем самым они лишь множили спасительный набат. Люди разогнули спины, глаза начали привыкать к свету, а старики подтверждали, что жизнь стала похожей на прежнюю. Если бы не казнь Омо и Цео, омрачившая новое существование, эти так быстро пролетевшие, но в действительности долгие годы (целых четыре десятилетия, кто бы мог подумать) можно было бы назвать благополучными, а Чинца – спасителем. Увы, он не выдержал испытания властью. Или, может быть, эта туча неприметно нависала над ним с самого начала. Кое-кто заметил (или, вернее, уверял в этом позже), что после смерти нарушивших правила патрульных в Чинце словно что-то надломилось. Может быть, поэтому он в конце концов и решил встретить смерть в степи. Никто бы точно не поручился, была эта гибель запоздалым раскаянием или, наоборот, окончательным отемнением ума.

Здесь история замыкается. Бова снова вернулась в эпоху тревожных предощущений. Произошло нечто невероятное. Никто не мог этого предполагать: после смерти Чинца ветер опять исчез. Словно вождь унес его с собой. Словно ему удалось наконец довершить схватку с врагом, затеянную когда-то Чинбом. Или, наоборот, ветру нужно было забрать вождей. Зловещему предположению не хотелось верить. Хотя Дэй и Иданна сохранили авторитет старейшин, всем (включая их самих) было без всяких обсуждений ясно, что на месте вождя образовалась пустота. Дэю исполнилось семьдесят, и он осознавал, что уже поздно принимать бразды правления. Мудрым взглядом он продолжал следить за работой патрульных и звонарей, но в отсутствие эолов все это начало превращаться в формальность, и потому законами день ото дня начали все больше пренебрегать. Влюбленные беззаботно ворковали, сидя под мглистым небом, не обращая внимания на подшучивания окружающих. Детские игры стали более шумными, а совершеннолетним теперь даже разрешалось на несколько часов задерживаться после темноты. Лишь ночевать все по-прежнему были обязаны в катакомбах, на полное возвращение к наземной жизни еще распространялось старое табу. Не соблюдавших это правило наказывали двухнедельным заточением в подземелье, и эти беспросветные дни тянулись теперь бесконечно долго, ведь казалось, что безопасная наземная жизнь бьет ключом, так что запрет нарушался крайне редко и, как правило, без всякого умысла – люди просто ненароком засыпали, сидя под открытым небом после рабочего дня, а потом сетовали не столько на суровость наказания, сколько на собственное неразумие. Поэтому почти каждый вечер все покорно спускались в катакомбы, укладывали младенцев в корзины, а затем и сами ложились на старые нары, задергивая неказистые портьеры и наблюдая, как соседские лампочки гаснут одна за другой, как ползучие пятна темноты истребляют последние блики света. Во сне люди шевелили пальцами и губами, тяжело дыша. Когда кто-нибудь умирал, по коридорам растекались шипящие кривотолки. Общество – даже в изувеченном виде – сохраняло свои главные приметы.

Патрульные, чья работа практически утратила смысл, теперь завидовали обычным горожанам – ревновали бывшие герои едва ли не так же сильно, как когда-то те, кто не имел возможности выйти из подземелья, мечтали оказаться на месте ежедневно выезжавших в город. Патрульные по-прежнему работали посменно, и все их дежурство превращалось в бесконечное ожидание выходных – тех беспечных дней, когда, хорошенько выспавшись, они наконец выйдут на свежий воздух из душных автомобилей и займутся повседневными делами. Никакой гордости за свое ремесло они больше не ощущали. Сторожа, отвечавшие за журнал смены караула, бездельничали и, нарушая устав, то и дело отлучались, так что от былой дисциплины не осталось и следа. Но еще хуже пришлось звонарям. Эолы не возвращались, а трезвонить попусту по-прежнему было запрещено, ведь это могло спровоцировать панику. Если раньше Тиди и Гидф сочиняли новые ритмы, которые позже удавалось оживить в звоне во время пятиминутных тревог, то теперь все их композиторские таланты были погребены бесконечной тишиной. Полосы седины в их бородах расширялись, но из-за запрета на шум у звонарей толком не было даже возможности передать свое мастерство следующим поколениям, так что они даже подумывали – впрочем, нет смысла перегружать летопись их роптаниями. Возможно, главная беда заключалась в том, что после ухода эолов исчезло и нечто, придававшее жизни ясность. А однажды престарелый Дэй сам забрался на колокольню, чтобы удостовериться в том, что веревки не истлели, и по неосторожности сорвался вниз, разбившись о булыжники мостовой. Смерть показалась жуткой, на площади в этот час еще не закрылся рынок, и Дэй свалился с неба словно туша, готовая к освежеванию. Люди вскрикнули и замолчали. Почему-то вдруг стало ясно, что время Бовы остановилось. Теперь им оставалось только привычное, вечное подлатывание до неузнаваемости изменившегося – но все-таки не уступившего места новому – мира, будущее которого заключалось в нескончаемом и безнадежном ветшании. Да, вопреки наладившейся наземной жизни ничего не обновлялось. Дело в том, что Бове нужен был свежий миф, почти все подсознательно это чувствовали, но никто не мог предположить, что его глашатаем станет Найд.

Подростку, который когда-то чудесным образом скрылся от вездесущих эолов, давно перевалило за пятьдесят, но его натренированное ежедневной греблей тело все еще выглядело почти молодым. Голова, словно выточенная из камня, длинные тонкие брови – пожалуй, его лицо можно было бы назвать красивым, если бы не шрам от давнего пореза, пересекавший лоб. Здоровые, почти белые зубы, кудрявые волосы, аккуратно подстриженная борода и длинные, слегка закругленные на краях усы – все в нем словно сопротивлялось аскетичной внешности начальников с доски почета Бовы. Еще одним секретом его сопротивления старости, вероятно, было ежедневное общение не со старейшинами, а с молодежью. Никто не знал, что Найд с самого детства мечтал сбежать из города, хотя и не торопился повторять судьбу несчастного Руно, что никак не мешало ему презирать прозябавших в катакомбах рабов. После того как ему удалось перехитрить эолов, Найд почувствовал себя избранным, а после смерти Чинца, повлекшей за собой уход ветра, желание навсегда покинуть Бову с каждым годом разрасталось в нем все сильнее. Он считал нелепыми старые законы, особенно необходимость ежедневной ночевки под землей. Он не понимал, почему окружающие продолжают подчиняться иссохшему старику, в которого превратился Дэй, а после его смерти считать бредни Иданны чуть ли не гласом оракула. Единственным, что удерживало его от побега, стала потребность в единомышленниках: Найд полагал, что в одиночку ему не справиться, он собирался стать вожаком общины, а для этого нужно было обзавестись доверием окружающих. Поскольку рассчитывать на перевоспитание старшего поколения было наивно, фрондер решил подчинить своему влиянию их детей. Найд хорошо знал, что на реализацию этого плана уйдут годы, но он готов был прождать даже десять–пятнадцать лет – терпения ему было не занимать. Убедив учителей в том, что детям необходимо не только корпение над тетрадками, но и ежедневные занятия физкультурой, он стал посвящать все свободное от рыбалок время спортивным играм со школьниками, быстро завоевав их внимание и привязанность. Сперва он не критиковал напрямую устои, определявшие жизнь их родителей, но подспудно внедрял в детские головы мысль о том, что жизнь в Бове весьма далека от райской. А со временем его суждения становились все более резкими. Найд смотрел на детей как миссионер, всегда готовый к проповеди. Его рассудительный взгляд определял каждого из них как потенциального врага или, наоборот, союзника. Собственно, врагов почти не было. Удивительно, но почти все ученики быстро превратились в послушников рыбака, лишь некоторые – вроде молчаливого мальчика по имени Ичим – не вслушивались в его проповеди. Да, Ичим был рыбой, которая не могла попасть в его сети. Для самоуспокоения Найд называл его преданным власти, но неспособность справиться с упрямцем заставляла зубы проповедника скрипеть.

Проходили годы, подростки оканчивали школу, но общение с бывшим наставником продолжалось. Фактически он собрал целую партию, и почти каждый вечер молодежь собиралась на спортивных площадках не только для того, чтобы скоротать время за игрой в городки или волейбол, но и для обсуждения планов на будущее. Так влияние старейшин постепенно начало сходить на нет, а политический вес Найда, напротив, с каждым годом лишь укреплялся, и именно это противостояние определяло теперь будущее Бовы. Готовясь к новому выступлению, Найд поджимал губы, думая, что это должно было придать авторитета его внешности.

Старики не понимают, что время нужды прошло, но они никогда не знали других времен, поэтому и хотят навечно продлить нищету. Нужда и страх удобны, они дарят смысл жизни. Старики давно позабыли о том, что собирались основать новую цивилизацию, что изначально вовсе не прозябание в подземелье было конечной целью. Нет же, речь шла об освобождении. Но теперь вспоминать об этом не принято, отныне они хотят остаться в темной мокроте, и даже этого им мало – они хотят заточить в грязные катакомбы и нас. Хуже того: ненадолго выпуская нас из подземелья, они пытаются выдать эти топтания по тюремному двору за свободную жизнь! Еще прискорбнее, что слишком многие поверили в то, что это и есть воля. Раз так говорят и раз в это верят старики, может ли быть иначе? Так учат нас с детства: ничего не должно меняться. Но стоит лишь отойти на несколько шагов в сторону, поменять угол взгляда, и все это начинает казаться умопомешательством. Почему мы приучили глаза к темноте? Почему мы разучились смотреть? А ведь когда-то люди уходили в тоннели лишь затем, чтобы набраться сил и снова выйти наружу, и первый шаг был сделан, когда возвели изгородь. Но лишь пришло время двигаться дальше, как выяснилось, что воины слишком одряхлели, что они больше не способны двигаться. Их мечи заржавели, их ботфорты вросли в глину. А они продолжают выдавать себя за стражей. Что им еще остается? И пусть вожди сами во многом потворствовали происходящему, по крайней мере, у них была мечта, которая сегодня втоптана в грязь. Причем теми, кто на словах хранит верность их заповедям. Скелеты, выдающие себя за атлантов! Какое жалкое фиглярство! Нет, окаменевшая глина уже никогда не даст всходов. Пришло время возделывать новую почву! А старики просто-напросто боятся признаться себе в этом, бегут от любых перемен, вот почему они хотят замкнуть время внутри остановившихся часов, продлить нелепые законы до самого конца своей жизни и даже за ее пределы. Они похожи на ополоумевших солдат, не подозревающих, что война давно закончилась, и все еще продолжающих ожидать приказов. А раз уж они их не слышат, то начинают выдумывать команды, приказывать самим себе, верить в необходимость их исполнения, щелкать ржавыми затворами и считать всех окружающих желторотыми салагами, нуждающимися в подчинении. Символично, что все это происходит в стенах бомбоубежища. Поверьте, появись у них возможность вновь производить бомбы, они сбросили бы их на собственный город, завалив обломками зданий выходы, чтобы навсегда отрезать все пути наверх. Сама атмосфера этих темных, затхлых подвалов способствует желанию начальника найти виноватого, обвинить своего подчиненного хоть в чем-то! Как будто причины нашего жалкого положения нужно искать не в том самом незыблемом, жесточайшем, доведенном до абсурда порядке, продолжая признавать который мы рискуем превратиться в них, привив чувство вины нашим детям. Подумайте – со дня исчезновения эолов прошло уже сорок (четыре десятка!) лет, а они все еще не разрешают вам задувать пламя свечей. Разве можно представить более нелепый запрет? Дуновение якобы способно вернуть эолов! Бред, возведенный в ранг закона! Всегда задавался вопросом, распространяется ли это табу на старушечьи ветры, устраивали ли вожди диспут по этому поводу? Или нет? И лишь потому, что в таком случае пришлось бы казнить их самих? Кстати, не нужно ли на всякий случай воспретить и дыхание? Вдруг наши вдохи и выдохи тоже приведут к возвращению воздушных врагов? Не надежнее ли на всякий случай просто убить себя? Нет, не стоит считать эти предположения издевательскими преувеличениями, никто не знает, что́ может прийти в голову свихнувшимся предводителям. Когда власть сосредоточилась в руках горстки маразматиков, возможно все что угодно! Или, может быть, за всем этим стоит подлый, циничный расчет? Может, они прекрасно понимают, что эолы ушли навсегда и законы нужны старикам лишь для того, чтобы сохранить остатки своего жалкого господства, которое мы по какой-то смехотворной случайности продолжаем чтить? И когда я говорю «мы», то, конечно же, имею в виду и себя. Почему я подчиняюсь? Вот первый вопрос, который, превозмогая стыд, стоит задать самому себе. Почему? Наверное, в силу привычки. Мне пятьдесят шесть. Но, наверное, я могу радоваться, что, по крайней мере, сохранил рассудок. Горькая радость, иначе не скажешь. Но вы-то рождены в другое время, вам не к чему привыкать, вы-то точно не должны повиноваться! И, глядя на вас, я перестаю седеть. Рядом с вами я чувствую, что мои мускулы еще крепки. И я благодарен вам за это, потому что не спешу попадать в их дом престарелых, я не стану играть в их игру! Я верю, что в вас мое спасение! Поймите, запрет жить на земле давно потерял всякий смысл. Каждый вечер вас, как забредших слишком далеко в сад цыплят, загоняют обратно в душный курятник. Разве эту зарешеченность можно назвать жизнью? Перед нами раскинулись безграничные красоты мира, обетованные земли, а мы загнали себя в неказистый, затоптанный грязными галошами двор. Стоя у покосившегося забора, мы любуемся восходом сквозь щели между прогнившими досками. А ведь достаточно лишь одного удара плечом, и тюремная ограда рухнет. Признаться, она давно уже обветшала, просто мы не хотели этого замечать. Нам было проще согласиться. Мы подчиняемся немощным, выжившим из ума старцам – когда же нам станет стыдно? Когда мы признаемся, что довольно терпеть? Эти так называемые управляющие давно превратились в помеху, и в каком-то смысле их сегодняшние стремления можно понять: кого устроит подобная роль? Да, вот что я скажу: в отличие от наших действий в их поступках имеется логика. Любое гнилое бревно хочет казаться колонной величественного дворца, пусть и давно разрушенного. Но беда в том, что и руины рано или поздно рассыпаются. И эта пора настала. Времена туристических прогулок по остовам империи прошли. Мы живем в эпоху распада руин. Мы свидетели конца. Наш выбор – раскрошиться вместе с развалинами или выстроить новый город на новой земле. Да и кто сказал, что в целом свете мы единственные выжившие? Эта бездоказательная небылица, вспыхнувшая когда-то в уставшей голове Чинба, почему-то до сих пор призвана освещать нам путь. И мы, как полуслепые рыбы, продолжаем плыть на свет свечного огарка, не подозревая о том, что в другой руке старый рыбак держит гарпун. А может быть, такие же, как мы, страдальцы всего лишь в ста километрах от нас, к примеру – на том берегу озера, сидят и тоже мучаются в одиночестве? Почему бы нам не спасти и их от бессмысленного прозябания? Почему бы нам наконец не объединиться и не превозмочь свое одиночество и свой страх? Чего еще мы ждем?

Когда Ичим хотел объяснить Яву что-нибудь предельно простое, вроде бы понятное с полуслова, даже с полукивка, вдруг выяснялось, что они похожи на рыбаков, стоящих на двух плотах по разные стороны расширяющейся пучины, и ветер, доносящий слова, искажает их до неузнаваемости. Причем дело было не в том, что отец изначально не хотел его понять: сами слова, казавшиеся столь легкими для произнесения, становились невыговариваемыми, стоило только раскрыть рот. Словно рядом с отцом и сыном присутствовала какая-то внешняя сила, намеренная во что бы то ни стало отделить их друг от друга. Долгое время таким врагом считали эолов – и все было относительно понятно (сюда подспудно примешивался и идущий откуда-то из прошлого образ ветра, искажающего речь), но теперь, когда они исчезли, выяснилось, что рядом есть еще что-то, уничтожающее понимание. Иначе почему, например, Яв мог считать, что сын присоединится к тем, кто намерен покинуть город? Как будто речь шла о ком-то чужом, а не об Ичиме, настолько привязавшемся к степным травинкам, что он едва ли мог выдержать без них и неделю. И вот все складывалось так, что произносимые слова мог расслышать только тот, кто стоял на том же сплотке, что и говорящий. Так что единственными слушателями оказывались те, кто говорил, и, думая, что пытаются понять собеседника, они вслушивались в эхо собственных голосов, но не узнавали их и потому продолжали спорить. И еще – они ведь не просто стояли на разных плотах, но с каждой минутой все сильнее удалялись друг от друга, разверстость между ними расползалась, и через нее уже нельзя было не то что протянуть руку, но даже подать ясный знак. Оставалось только кричать. Ичим же предпочитал молчание.

Когда отец читал ему нотации (это почти всегда происходило под открытым небом, поскольку в подземелье невозможно было остаться наедине), Ичим разглядывал серо-желтый пейзаж за его спиной, и строгий наставник отдалялся, превращался в сливающуюся с ландшафтом фигуру. Но и Яв глядел куда-то в сторону, они избегали смотреть друг на друга, словно при столкновении их взгляды могли опасно заискриться. – Зачем ты сидишь в степи целыми днями? – спрашивал Яв. Ичим пожимал плечами. – Чем ты собираешься заниматься в жизни? – спрашивал отец. – Я не знаю, – говорил сын. В какой-то момент Ичим понял, что самым мудрым в ответ на укоры отца будет молчать, просто терпеть все это, не говорить ничего. Он отключался, его словно ничего не волновало. Конечно, безмолвие сына раздражало Ява, но оно же в какой-то момент становилось поводом для окончания нравоучений. Махнув рукой, отец уходил, надеясь, что его увещевания хоть немного подействуют. А говорил он так, словно заучил наизусть несколько фраз и, чередуя их, надеялся, что выстраивается убедительная речь. Стоило открыть рот, как он оказывался на преподавательском подиуме, превращался в экзаменатора, проверяющего знания нерадивого ученика. Он хорошо понимал, что в этой маске ему ничего не удается доказать, но, чувствуя ущербность произносимых реплик, не знал других путей воспитания сына. Он знал, что его нервозность ранит Ичима, но удержание равновесия было за пределами отцовских возможностей.

В какой же момент забота превращается в болезнь? Когда именно человек окончательно раздваивается и теряет возможность узнать собственные слова? Почему тяга поговорить по душам с первой же репликой превращается в истеричный монолог? Эти вопросы роились где-то на заднем фоне, и Яв лишь пытался прислушаться к ним, но никак не мог их расслышать, словно еще какое-то постороннее жужжание ему мешало, как будто они специально произносились неясным полушепотом. Стало быть, их взаимопонимание с сыном настолько сошло на нет, что столкновения происходили из-за незнания друг друга, неумения вступить в диалог, постоянных домыслов и недоразумений. Их разделяли еще и перемены, которые для Ичима не были сломом прежней, еще не успевшей скопиться жизни, а для Ява стали почти таким же ударом, как переселение в подземелье для первых жителей Новой Бовы. Яв не мог привыкнуть к тому, что опасность перестала быть каждодневной. Конечно же, он считал, что частые прогулки сына в степи слишком беспечны. Разве могло быть по-другому? В его глазах всегда присутствовало волнение, плохо скрываемое беспокойство за единственного сына. Ичима видели патрульные, передававшие состарившемуся коллеге, что парень никогда не доходит до забора, определявшего границы города, а всего лишь отдаляется на небольшое расстояние от обжитых строений, но это нисколько не успокаивало отца. Вдруг сын задумал что-то преступное, но просто пока не решается на действие? Вроде бы Яв все эти годы был рядом с ним, но вот внезапно ребенок оказался взрослым, а отец был к этому абсолютно не готов. Да, воспитывая сына, отец долгое время был занят каким-то собственным, не касавшимся никого другого делом, и вдруг выяснилось, что здесь задействован еще один человек. И одновременно только сын позволял ему распознавать неприметные узы, связывающие его с жизнью. Да, нужно было как-то продумать все это, но вместо мыслей в голове Ява слышался глухой стук и разверзались ветвистые трещины, сквозь которые сочилась пустота. Всматриваясь в эту красноватую слизь беспамятства, Яв надеялся отыскать там оскребки отчетливых мыслей.

Ичим почти не помнил мать. Она омертвела от хвори, для излечения которой в Бове не нашлось врача. Тут многие так умирали. Высокая фигура отца полностью заслонила материнский силуэт. Яв и правда пытался быть двумя родителями сразу, даже до времени был уверен в том, что все удалось. Он так старался разом играть и роль матери, и роль отца, что это раздвоение выплеснуло из его тела всякие чувства: он трудился, совершенствовал профессию родителя, но не был им. Яв вообще всегда старался делать все настолько идеально, насколько возможно. Но по какой-то злой иронии перфекционисту не удавалось ни одно из его начинаний, и он не замечал, что на месте замышлявшегося величавого здания раз за разом появлялась неказистая хибара, худо-бедно пригодная разве что для его собственных нужд, но никак не подходящая никому другому, потому что лишь сам строитель знал, как уберечь сарай от распада, и ежедневно залатывал дыры, делая невзрачный идеал чуть более совершенным. Может быть, только в детстве, когда Хиза просила его заботиться о коровах, он не пытался сделать больше, чем умел. А потом он вырос и его тело съела работа, почти не дававшая результатов. Должно быть, по той же причине он так и не стал хорошим патрульным. Даже его внешний вид – желтоватая кожа, быстро поредевшие волосы, уставшие глаза – не внушал доверия начальству. Вдобавок к этому – усы, которые он отпустил еще в юности и которые, как ему хотелось думать, должны были придать выражению лица мудрость и достоинство, а в действительности лишь подчеркнули виноватую ухмылку и сделали его похожим на голодного кота. Нет, Дэй, несмотря на исполнительность Ява, никогда всерьез не рассматривал возможность повышения этого чудака даже до начальника патрульной бригады. Все замыслы Ява раз за разом превращались в горстку пепла. Кажется, по-настоящему это стало ясно, когда Ичим осознал, что может пренебрегать его приказами.

Все начинания и увлечения Ичима (а в детстве их было немало) вызывали у Ява в лучшем случае снисходительную усмешку. Пожалуй, даже тогда, когда Ичим прямо исполнял волю отца, – как будто в представлениях Ява любое распоряжение всегда могло быть выполнено значительно старательнее, и даже в его похвалах словно присутствовал какой-то обязательный сарказм, не слишком завуалированная издевка. Из-за этих привычек роль недотепы-подмастерья навсегда привязалась к ребенку, но одновременно непутевый (не отсталый ли?) сын словно открывал отцу его собственные недостатки, указывал на них, и это было невыносимо, поэтому ничего не оставалось, кроме как продолжать воспитание. В какой-то момент Яв и Ичим не сговариваясь осознали, что на месте одного предмета для ругани, если его устранить, всегда появится другой, потому что дело не в предмете, а в странной потребности в нем. Если Яв решит больше не рассуждать о жизненном выборе, то непременно раздражится из-за любого пустяка вроде не убранной со стола чашки. И даже если, на первый взгляд, сын будет соответствовать всем предъявляемым требованиям, все равно найдется какой-то мелкий изъян, рушащий всю с таким трудом выстроенную конструкцию. Если и к отцу исчезнет главная претензия, на ее месте появится другая, не менее веская для сына, которому настолько осточертели его наставления, что даже их исчезновение почти ничего не изменит. Да, если Ичиму перестанет действовать на нервы нравоучительный тон, то неприятие начнут вызывать однотипные жесты отца, взмахи его рук или повороты головы. Будь у Ичима брат или сестра, внимание рассеялось бы в разные стороны, и, как ни странно, это отвлечение, возможно, помогло бы им с отцом немного понять друг друга, а бесконечная тяжба смогла бы хоть ненадолго прерваться. Их связывала только обоюдная беспомощность. Так, значит, их все-таки что-то связывало?

Ичим жил с отцом так, словно претерпевал какую-то болезнь, ждал, пока заживет гноящаяся рана. Без злости, но и без всякой доброты. Как-то еще. Словно учился прощать неведомую ему самому обиду, которой, возможно, и не было. Примерно так ходила по земле Ютеолла – каждый шаг причинял ей боль, но она искусно скрывала это, и никто не догадывался, какими усилиями дается ей эта легкая походка. Кто-то назвал бы это искусным спектаклем, но Ичим считал эту легкость подлинной стойкостью. Казалось, ее ступни едва касались земли. Ичим не понимал, как можно жить на свете с таким хрупким телом. Правда, и фигура отца уже не выглядела столь уж крепкой. Да, Яв сникал день ото дня, и это уже нельзя было скрыть. Он словно стал ниже на голову, и его старость оседала прямо на стенах пещеры. Ниша, в которой он проводил теперь бо́льшую часть жизни, была похожа на склеп. Иногда Яв смотрел на сына таким тусклым, сломленным временем взглядом, что его глаза выглядели уже умершими. И в какой-то момент начало казаться, что они поменялись местами: Ичим всматривался в него и пытался понять, как облегчить его жизнь, но отец лишь еще больше ссутуливался, превращался в свиток, сопротивляющийся прочтению. Как ни странно, именно в эти минуты Яв вполне мог размышлять о том, что, когда родятся внуки, в их воспитании ему точно удастся учесть все ошибки, допущенные во время взросления сына.

А с Бовой что-то случилось, она покрылась струпьями. Прежние времена тоже были далеки от особенной бойкости, но теперь город словно превратился в старика, пытавшегося продлить себе жизнь с помощью пересадки органов, позаимствованных у недавно умерших старцев. Метафора, впрочем, предельно неудачная, прежде всего потому, что донором в данном случае выступал сам умирающий. Собственно, так продолжалось уже больше века, но в какой-то момент резерв запчастей порядком износился, и когда очередная деталь выходила из строя, приходилось собирать один работающий механизм из двух прохудившихся. Постепенно количество патрульных машин сократилось на треть, все с ужасом ждали, когда перестанут работать турбины и город лишится электричества, но каким-то чудом слесарям удавалось подлатывать дышавшие на ладан гидроагрегаты, и жизнь мало-помалу продолжала поблескивать в казавшихся погасшими механических глазах. Примерно так же дыры в трухлявых оконных рамах затыкали подвернувшимися под руку мелкими щепками: как выяснялось, заменять старое старым – весьма долгосрочная практика. Звенящая изгородь стала молчаливой, словно рот, из которого выпали зубы, прясла накренились, сетка стала покрываться ржавчиной, а колокольчики, цепи и пружины повисли на изогнутой сетке, как потерявшие силу шаманские амулеты.

Уважение к легендам постепенно сходило на нет. К радости Найда, дети путали Чинба и Чинца, а эпоху тоннелей – с эрой колоколов. Пожалуй, даже времена звона они считали более далекими, потому что в тоннелях они по-прежнему проводили ночи, а вот музыки Гидфа и Тиди не слышали никогда. Звонари уже лет десять как умерли, и было решено, что в случае опасности колоколами будут заведовать патрульные, а это означало лишь продление их беззвучности. Только однажды какой-то обалдуй-новобранец решил потрезвонить смеха ради. И хотя дети слышали звон впервые в жизни, родители организовались на удивление быстро, так что все успели скрыться в подземелье раньше, чем истекли отведенные на это минуты. Хулиганство возымело эффект репетиции воздушной тревоги, которую решили время от времени объявлять без предупреждения. Болвана же, поднявшего ложный кипеж, на неделю отправили в подземный карцер, но старшие после этой выходки стали поговаривать, что настали последние времена. Кое-кто из стариков даже заявил, что раньше за подобные проступки вполне справедливо казнили. Как будто в Бове, где люди и так начали умирать чаще, недоставало новых смертей.

И все же, пока была жива старая Иданна, никто не решался открыто глумиться над законами. Она так и не вышла замуж, взяв на себя обязанность до конца дней скорбеть по Чинбу, Чинцу, а затем и Дэю, словно они трое и были ее погибшими мужьями. Неведомо как прознав о преступных проповедях Найда, она пришла на одно из вечерних сборищ молодежи, спросив, помнит ли кто-нибудь из этих любителей путешествий, чем закончился выход Чинца в степь. Ее появление на волейбольной площадке возымело столь сильный эффект, что Найду пришлось с виноватым лицом оправдываться, что ни у кого и в мыслях не было покидать Бову, и мало от чьих глаз укрылось, насколько жалко выглядел этот лгун рядом с могучей колдуньей. Иданна оставалась воплощением старого, героического поколения, пусть и потрепанного временем, но все же полностью не растерявшего своего приводившего в трепет величия. А что до всклокоченной внешности, то, кажется, старуха даже гордилась ею, словно боевыми шрамами, свидетельствовавшими о пережитых сражениях.

Кажется, она была такой же старухой со складчатой змеиной кожей и ветвящимися вокруг глаз морщинами, еще когда он ходил в школу, но Найд и сейчас должен был терпеть ее самоуправство и подчиняться ее командам. Смерть словно уже давным-давно вытащила из ее тела все, что было необходимо небытию, и по какой-то ошибке оставила ведьму блуждать по смутной земле. Боже, как он ненавидел гримасы этой карлицы с пробуравленными временем надрезами на щеках! Как он презирал ее сдавленный отрывистый голос – к несчастью, она постоянно что-то бормотала, далеко не все было ясно, и этот бубнеж был больше похож не на речь, а на какой-то неразборчивый треск вроде бульканья кипящего масла. Ее тело напоминало сухую, растрескавшуюся скорлупу, непостижимым образом продолжавшую хранить ядовитый орех. Да, злобы в ней все еще было предостаточно, казалось, что только она и способна разорвать это ветхое тело и тогда прямо на глазах Иданна рассыплется, как уродливая скульптура из высохшего песка, как истлевшая бумага, как пирамидка из пепла. А что, если эолы давно уже захватили ее тело, но все никак не могут вырваться изнутри? Вдруг, умерев, старуха выпустит их и уничтожит всех жителей Бовы? Найд, не подозревавший, насколько некоторые из этих фобий совпадали с маниями самой Иданны, и вправду все еще боялся ее сурово-спокойного взгляда.

И хотя для нового поколения она была лишь старицей, когда-то лицезревшей смерть Чинба, а теперь бесконечно рассказывавшей об этом, вычеркнув из своей биографии все промежуточные этапы между детством и дряхлостью, и пусть Иданна куда больше была похожа на тех, кого раньше называли пациентами психиатрических клиник, чем на тех, кого именовали ветеранами, а в своих монологах перескакивала с темы на тему, теряя смысловые связи между фразами, путала даты, легко ошибаясь на десятилетие, все же в какой-то момент слышавшим ее твердый, сухой голос становилось не так важно, какие именно слова она произносит. Всех притягивало то невидимое раскаленное ядро, вокруг которого кружились безумные речи, и, несмотря на то что никто не смог бы определить эту скреплявшую бред сердцевину, те, кто вслушивался в бессвязное бормотание, чувствовали, что оно сшито какой-то неизъяснимой силой, отсутствовавшей в речах Найда. Сперва казалось, что вся она воплотилась в этом декларирующем голосе, придатком к которому стало ее дряхлое тело. Но по мере того как Иданна извергала обрывки яростных проклятий, воспевала пещеры, перезвоны и пламень, а ее беспокойные, полуслепые глаза начинали вращаться, наполняясь чарующим свечением, сгорбленная спина распрямлялась, растрепанные седые лохмы, которые уже не хватало сноровки собрать в узел, развевались в разные стороны, коричневатые складки на подбородке и шее натягивались, как парус, и, кажется, даже изрезавшие каменное лицо морщины чуть-чуть разглаживались, отчего кожа ненадолго переставала походить на потрескавшуюся степную землю. Лишь когда она уходила, Найду с большим трудом удавалось вернуть внимание окружающих, и тогда им опять казалось, что в его набиравших уверенность словах есть своя правда. А ярданги в степи продолжали рассыпаться и уносили с собой в землю прежнюю Бову.

Потом все опять сменялось знакомыми с детства блужданиями по длинным коридорам гигантского лабиринта. В пещере, под отсутствующим небом мысли сжимались и словно закрывались, становились полумертвыми, заворачивались в камилавки темноты, в пожухлые коконы, расщеплялись, разум словно затормаживался, леденел, покрывался дрожащими пятнами, начинал казаться умственной отсталостью. Готовясь окунуться в холод сна, пациенты подземной больницы занавешивали свои палаты засаленными ширмами из старых штор, пододеяльников или платьев, отвоевывая себе немного личного пространства. Впрочем, за эту завесу легко мог в любой момент заглянуть проходящий мимо полоумный сосед, обратившись с каким-нибудь бессмысленным вопросом, и чувство отгороженности мгновенно улетучивалось. Это темное место, служившее убежищем, одновременно таило в себе какую-то необъяснимую угрозу – в неуютном полумраке, пропахшем сыростью и обреченностью, сложно было чувствовать себя в безопасности.

Сероватый листок бессмертника свернулся, став немного похожим на свиток, который сжимали маленькие пальцы. А крохотный сверток замер в левой руке ребенка, точь-в-точь как сам ребенок – в руке матери. Кстати, его никогда не волновало, что́ именно запечатлено на этой скрученной бумажке – детский рисунок или какая-то история, а может быть, совсем ничего, и в действительности сувой оставался пустым. Может быть, все было задумано так, что как раз тот, кто смотрит на них, должен был решить, что́ именно написать на этой грамоте. Иногда он останавливал глаза на детском, но в то же время взрослом лице, на крохотной ноге, высовывавшейся из-под светлого подола, похожего на материнский, только ребенок сидел с непокрытой головой, а потом он (смотрящий, не ребенок, – впрочем, смотрящий ведь тоже был ребенком) снова переводил взор на нее, вернее, это ее глаза замыкали на себе его взгляд. Мерцание каймы, обрамляющей лицо, передавалось ее глазам, а они словно думали разом две мысли, обе – невыговариваемые. Да, из ее скорбных глаз смотрели сразу два человека, как если бы младенец не сидел на ее коленях, а выглядывал изнутри утробы, еще не родившийся. И таким же младенцем чувствовал себя смотрящий. Рот матери всегда был немного приоткрыт, будто силился произнести что-то, но колдовство, заставившее ее замереть, не давало пошевелить губами. Может быть, как раз эти невыговоренные слова и не успели начертать на свитке. Может быть, на эту невысказанность намекала и геометрия их жестов – пальцы ребенка и кисть ее немного вытянутой, как бы умоляющей понять что-то правой руки. Такой огромной рядом с пальцами младенца и все же такой тонкой и хрупкой. Еще странное серое свечение за их головами – вряд ли оно было серым, просто Чинбу не досталось других оттенков, зато он мог представлять разом все: синий, пурпурный, золотистый. А каким был цвет ее накидки? Зеленым, голубым, вкрадчиво-алым? Ярким или спокойным? Неприметные узоры на ее плечах – как начинающие таять снежинки. А ведь черно-белая икона могла быть и гравюрой из темного дерева, то есть изначально не иметь цвета. Нет, слишком уж разными были оттенки. Но это не мысли Ичима. Чьи же тогда? Или правильнее спросить – что́ же тогда? Однажды он подумал, что внутри свитка вполне может находиться то же самое изображение матери с младенцем на руках, а в руке младенца – еще один свиток, замыкающий их взгляды в бесконечности.

В отличие от одноклассников он каждую неделю приходил в музей Чинба, устроенный в тишине бывшей мастерской. Музей был открыт по средам, но большинство посетителей теперь заходили сюда только раз в году – двадцать седьмого августа, а в другие месяцы даже желтолицый смотритель пренебрегал своими обязанностями, и потому его далеко не всегда можно было встретить на скамейке у входа и требовалось потратить некоторое время на то, чтобы найти его где-нибудь в ближайших лавках и попросить открыть двери старого домика. Ичим бывал здесь так часто, что успел изрядно надоесть ленивому служителю, но не мог же тот запретить мальчишке приходить в музей. Большинство детей журили за недостаток уважения к прошлому, и поэтому Найд, узнав о частых визитах Ичима в музей, сразу поставил крест на обращении его в свою веру, решив, что мальчик навсегда заражен преданностью истуканам истории. А Яв, хорошо знавший, что эти походы в мастерскую вождя никак не сказываются на подлинном почтении к преданиям, считал их лишь еще одной из многочисленных странностей непутевого сына.

Ичима и правда нисколько не занимали ни механизмы и инструменты, бережно развешанные по стенам, ни стенды с историей Бовы. Он ненадолго останавливал на них свой взгляд разве что для того, чтобы не вызывать лишних подозрений у не столь уж бдительного смотрителя, но в действительности его привлекала лишь пожелтелая вырезка, подсунутая под настольное стекло. За прикрытой искрящимся покрывалом головой матери и за кудрями младенца светились золотистые (серебристые, изумрудные, опаловые, рубиновые) луны – большая и поменьше, как если бы за спиной женщины распростерлось небо, а за спиной ребенка – его отражение в озере. Казалось, мать и сын (почему-то Ичим был абсолютно уверен, что это могут быть только мать и сын) стоят на берегу Нрику, уже опустились сумерки и они волнуются, что не смогут в темноте отыскать дорогу домой, пусть даже на помощь им готовы прийти луна и ее двойник. Женщина подняла руку – то ли чтобы попытаться защитить ребенка, то ли неуверенно указывая ему путь в сумерки. А в руках у ее сына – карта города, но в полутьме она едва ли сможет помочь им выбрать правильный путь. Нет, все-таки свиток был лишней, нарушающей что-то деталью, ошибкой художника.

Смотритель рассказывал редким посетителям про присутствие иконы в мастерской как про необходимость помнить ошибки прошлого и иногда повторял этот заученный монолог Ичиму, предостерегая от излишнего вглядывания в призрак катастрофы. Подросток всегда пропускал эту белиберду мимо ушей. Нет, он разглядывал Одигитрию без всякого пробуждения религиозности, его привлекало что-то другое. Завораживал сам взгляд Богородицы. Немного строгий – или нет. Она смотрела как-то странно: одновременно на него, сквозь него и куда-то в сторону. Ичим много лет не мог уяснить, как ей это удается, пока наконец не осознал, что пытается поймать скошенный взгляд потерянной матери. А она, слегка нахмурив брови, тоже словно бы вспоминает, что должна была перед смертью прошептать что-то важное запеленутому в складки ее накидки младенцу, но все никак не может вспомнить, что́ именно, и мучается от этого. Мать даже подняла руку, пытаясь нащупать тельце сына в непроглядной темноте, в полубреду позабыв, что держит его другой рукой. Однажды Ичим понял, что Чинб сохранил в мастерской икону по той же самой причине, даже если не осознавал этого. Она замещала отсутствующую фотографию его матери, даже больше: любой снимок навсегда уничтожил бы ее реальность – то действительное изображение, которое безупречно воскрешала эта картинка. Выходящая откуда-то из природы, Ея отличалась и от видений отца: она несла в руках не цветы, а ребенка. Но одновременно в этом женском лице было нечто отталкивающее, пугающее: порою в ее руке мерцало лезвие, словно она готовилась взрезать свою утробу, чтобы вернуть туда сбежавшего мальчика. Беспокойство – вот слово, которым можно описать столкновение с ее глазами.

А потом он уходил в степь и подолгу сидел на траве – неподалеку от рассыпающихся песчаных кенотафов, чувствуя, как желтое, тревожное небо прикасается к его лицу, как на многие километры простирается бесплодная, словно выжженная засухой или обветренная холодом земля. Фигурка, сидящая в пустоте. Настолько скупой пейзаж, что трудно сказать даже, о какой планете идет речь. Но это и не слишком важно. Лишь кое-что можно сказать наверняка. Например: среди оттенков преобладает серый. Может быть, дело в облачной погоде, извечной бледноте, сказывающейся на помутненности пейзажа. К тому же дневной свет здесь ненамного светлее утреннего и вечернего. И все же не пустыня. Тут и там одинокие, тонкие деревья, какие-то обломки высохших стволов в хранящей их растрескавшейся земле. Нет, не обломки, ведь, тщедушные на вид, они способны вынести что угодно. Иначе бы их давно здесь не было. Пожухшие, но не умирающие растения. Еще тянущиеся от них тени, и, значит, все-таки можно говорить о растекающемся в пространстве свете, которого достаточно для отбрасывания теней, говорить о том, что свет едва заметно переливается – оттенки переходят друг в друга, тени темнеют и светлеют, едва заметно колышутся как узкие, полусвернутые флаги, но двигаются они исключительно благодаря мерцанию света, ветер тут ни при чем. Ночью – луна, серебрящая траву. И все же порой – ощущение толпы, кишения, толчеи. Видимо, виной тому почти раскрошившиеся ярданги, напоминающие о присутствии мертвых, запускающие механизм памяти, которая, в свою очередь, открывает диалог не только с прошлым и настоящим, но и с будущим. Да, но вместо «памяти», наверное, лучше сказать «забвения».

Сухая трава и ветки кустов, листья и зачерствелые камыши – он с самого детства любил собирать все это в груды и сжигать. Хруст горящих прутьев складывался в причудливые созвучия, сливаясь со стрекотом насекомых, таившихся в высокой траве. Сперва только серые клочья, потом дым сгущается, мешает смотреть, обволакивает все, но вот уже завесу прорезают неимоверно рыжие лезвия. Как будто актеры врываются в действие, не дождавшись поднятия занавеса. Ребенком он часто представлял себе город, захваченный повстанцами, устроившими пожар, и короля со свитой, мечущихся по дымящемуся холму, все больше напоминающему вулкан. Вот уже занимается пламенем его дворец, исчезает окружавший его парк, обрушиваются тонкие прутики мостов, загораются перекладины приставных лестниц, крыши теряют черепицу, с хрустом кренятся башни и казавшаяся непобедимой грозная армия превращается в пятна сажи. Порой пушки еще выстреливают, но их ядра летят в пустоту: сражение уже проиграно. А иногда, особенно при сжигании влажноватой травы, все выходит наоборот – город сохраняет видимость благополучия, власти неустанно продолжают убеждать жителей, что все в порядке, тогда как в действительности тление давно подтачивает основания крепостных стен. Через некоторое время пламя начнет вспыхивать и, погаснув, оставит в истлевшей траве глубокие тоннели – туда можно тайком дуть, извлекая новое пламя, которое в детстве представлялось ему началом мира (это представление сохраняется и сейчас). Воздух вокруг костра нагревается и начинает обжигать лицо, так что порой, чтобы оно остыло, даже приходится ненадолго повернуться к пламени спиной. Но вот Ичим снова смотрит на огонь, его левый глаз чуть-чуть косит и оттого возникает впечатление, что он расположен на лице чуть ниже правого, но это придает взгляду какую-то особую сосредоточенность и даже требовательность, часто застающую врасплох отчитывающего его отца. Светлые нерасчесанные волосы падают на лоб, почти закрывая темные брови. Яв никогда не приветствовал таких причесок, но время, когда сына можно было заставить постричься, давно прошло. Серые пятна переливаются на лице Ичима. Он вряд ли объяснит, почему ему нравится смотреть на колышущиеся платки пламени, словно только глядя на их сверкающие складки он начинает понимать что-то про свою жизнь. В огне прошлое и будущее смешиваются и поворачиваются разными сторонами. Огонь что-то знает про время, что-то знает про его родителей и, возможно, детей. Огонь что-то знает про его речь, про его мысли, про его смех. Ичим иногда смеется? Вот это сюрприз. А когда все завершается, он в полутьме, уже готовясь спуститься в катакомбы, сгребает вилами мерцающие угольки, похожие на ворохи упавших звезд, хранящие их остывающий жар.

Ичиму нравится смотреть на пламя, а мне нравится смотреть на Ичима. Это думает Ютеолла. У нее есть редкий дар – зрителя и слушателя, может быть, она – последний слушатель в понурой вселенной, превратившей в ораторов даже самых заядлых молчунов. Ютеолле известно, что другой человек ничуть не дальше от тебя, чем ты сам. Между тем она слушает не то, что говорят ей люди. Она знает, что слишком часто тем, кто говорит, совсем нечего сказать, что почти всех горе-декламаторов словно изгнали из их внутреннего мира, который остался валяться где-то в темноте, как раковина, брошенная моллюском. Ей же нравится разглядывать эти забытые морем раковины, внимать им. А однажды она поняла, что больше всего ей нравится вслушиваться в молчание Ичима. Локоны, тонкие у самых висков, собираются в пышные пряди пшеничного цвета, она часто поправляет их рукой. И это очень женский жест. Правый ее глаз открыт немного шире, чем левый, или так кажется из-за поворота головы. Из-за этого она немного похожа на сумасшедшую.

Как я вижу вещи? Как вещи видят меня? Почему я чувствую отделенность от вещей? Почему у меня есть мысли, чтобы формулировать это? Слышу ли я все это или мне это слышится, а я просто резервуар для слышания? Почему жизнь не улавливается, а проходит мимо? Ичим думал без желания спорить, даже высказывать кому-то свои мысли. Кроме Ютеоллы, да и то чаще всего через безмолвие, одним дыханием. Да, им посчастливилось родиться в одно время. Когда они не жгли костры, то просто смотрели на степь или на Нрику. Трава и вода тоже казались началами мира. Иногда они ложились на холодную землю: Ичим – подсунув руки под голову, Ютеолла – положив голову на его грудь. Они смотрели на зелено-алое небо. Встречу с ней он сразу осознал как главное событие, которое нужно продлить на всю жизнь. То, что их связывало, не поддавалось формулировке, но делало абсолютно избыточными другие формы объединения, суетливые и поспешные, терзавшие беспокойных окружающих. Они были необходимы друг другу, и достаточно было просто сидеть рядом. Достаточно было лишь вслушиваться в цвирканья степных обитателей, которые невнимательному прохожему могли бы показаться однозвучным треском, а для Ичима и Ютеоллы складывались в хоровые партии, выстроенные и величественные, рифмовавшиеся с пощелкиваниями сухих стеблей под ногами и с хрустом памяти, который можно было, вдыхая приторный травяной запах, слушать как проросшую сквозь земные трещины тихость. Странное чувство: они улавливали дыхание степи, и их собственное дыхание словно было дуновением внутри другого – гигантского, вкрадчивого – вздоха-выдоха, которого почти не было слышно, но который вбирал в себя их тела. Две фигуры становились частью бесконечного пейзажа, пустоты, косого свечения, в котором все видимое становилось равноудаленным от скрытого центра.

Иданна сникла, от ее властной походки не осталось и следа, и, если бы в Бове нашелся кто-то старше нее, старуха могла бы напомнить ему полусумасшедшую Абайю, когда-то так же отрешенно бродившую по катакомбам. Торопливые глаза, расширенные от какого-то необъяснимого волнения, вечно бормочущие что-то губы, растерзанная прическа, серо-желтое лицо. Лишь длинные тонкие брови, слегка раскосые глаза, птичий нос и сурово напряженные скулы напоминали когда-то молодую и сильную колдунью. Один глаз всегда оставался полуприкрыт, из-за чего казалось, что она смотрит на всех с ядовитым подозрением. Что ж, возможно, так оно и было, но вдобавок к этому к старости у нее совсем испортилось зрение. Лишь изредка старуха присаживалась на камень или скамью, держа в руках раздобытую где-то длинную палку – этот тонкий посох стал теперь ее постоянным спутником, он сопровождал ее, словно окаменелый хребет потерянного возлюбленного, за которого она так и не вышла замуж. Отдыхала она недолго, Иданне больше нравилось ходить на ощупь по темным коридорам, чем сидеть, словно без движения она теряла уверенность в себе. К ее плутаниям по катакомбам давно привыкли, но никто не ведал, что, прикасаясь к стенам и собирая в бороздки сморщенных пальцев влажную пыль, она немного вспоминает детство, свои первые любопытства и страхи, все еще колышущиеся где-то в уголке ее иссохшего, крохотного сердца. Сколько прошло времени с тех пор? Едва ли Иданна знала ответ. Все закоулки темноты она знала наизусть, но блуждания никогда ей не надоедали, наоборот – именно они наделяли ее существование прочным фундаментом, словно бы только в этих прогулках по длинным тоннелям она и черпала силы для долголетия. Быть может, здесь же, в клокочущих призвуках подземелья, она находила и вдохновение для своих нескончаемых бормотаний – злобных проклятий и анафем, для пророчеств о грядущей скверне, но также и для напоминаний о возможности избавления от наказаний, обнадеживающих воззваний и славословий. Она говорила, говорила, и никогда нельзя было угадать, какое слово будет следующим – карающее или милостивое, и нужно ли противопоставлять одно другому. Или же она обращалась вовсе не к соплеменникам? Некоторые дети уверяли, что Иданна прячет в руке мел и оставляет на стенах какие-то тайные знаки, но специально пишет свои послания в самых отдаленных от света закоулках, чтобы никто не смог их разглядеть. Для кого же они написаны? Разумеется, для хранителей темноты. Ведь Иданна не слишком доверяет свету. Догадку не так сложно проверить, попросив одного из грабарей направить фонарь на таинственные углы, но, если шифр темноты там не обнаружится, как понять, отсутствовал ли он на стене с самого начала или исчез уже под воздействием луча? Так рассуждали несчастные ребятишки. Был у Иданны мел или нет, но она действительно любила самые дальние, укутанные сумраком закутки, потому что свет, несмотря на тридцать колокольных лет, в самом деле так и не заслужил ее снисхождения, ведь именно он, а вовсе не подвальная темнота принес в город эолов, забравших Чинба и Чинца (и не только их). Быть может, на этих подземных улицах она продолжала сталкиваться с силуэтами вождей, и эти встречи приносили старухе успокоение, помогали сражаться с продолжавшими одолевать ее тело демонами, движения которых она узнавала в старческих судорогах. Возможно, она всегда говорила о себе только в третьем лице, потому что надеялась, что так она ускользает от власти продолжавших нападать на нее врагов. Длинные, давно потерявшие цвет волосы снова были распущены и покачивались, как спутанная серебристая трава, скрывая старушечий взгляд даже в те редкие мгновения, когда ее головы касалось пятно ледащего света.

И все же однажды это должно было закончиться. В то утро Иданна проснулась от кашля. Ей показалось, что кто-то удавкой стянул ей шею, и она пыталась на ощупь найти недостающий кислород, словно курильщик, выдохнувший последнее облачко дыма и тщетно пытавшийся вдохнуть его назад, чтобы хоть на миг продлить жалкое удовольствие от уже потухшей самокрутки. Позвали лекаря, чтобы он сообщил, что час Иданны настал. Она задыхалась, как рыба, вытащенная из сети. Наконец старуха успокоилась, а потом ее унесли на испепеление. Ей не так давно исполнилось девяносто два года, то есть она пережила даже Шиму. И ее тоже с самого детства знали все. Но, кажется, и смерть Шимы не вызвала столь ошеломительного чувства завершения необъятного, казавшегося нескончаемым этапа. В памяти тех, кто собрался вокруг ее последнего ложа, остались длинные седые волосы и кожа с безжизненным желтоватым отливом. А еще чудилось, что эхо ее скороговорок так и плещется в изгибах катакомб, смешавшись с другими подземными звуками. Должно быть, он навсегда останется там, вцарапанный в неровные стены, – голос первого ребенка подземной Бовы. Крик новорожденного, расколотый старческим бормотанием.

А потом произошло нечто странное. Все старшее поколение почувствовало какую-то неотвязную хворь, словно Иданна своей смертью подала им сигнал. И буквально за месяц в Бове исчезли все, кто был старше шестидесяти пяти лет. Как будто старуха решила забрать их с собой, потому что ей зачем-то потребовалась собственная армия, отряд мертвецов, способный сразиться с демонами, продолжавшими одолевать ее по ту сторону бытия. Сложнее всего в этом войске было бы представить Агеону, но именно ее болезнь свалила с ног первой. Ссохшееся лицо, потерявшие мысль глаза, косые линии морщин на лбу и щеках – вот и все, что осталось от ее величественной красоты. Родившись всего на пару лет позже Иданны, она долгое время не выглядела такой уж старой, но теперь все изменилось. Положив руку поверх старого одеяла, Агеона шевелила тонкими пальцами, и казалось, что эти неприметные движения были прощанием с танцем. Думала ли она о том, что станет с пляской тишины после ее смерти? Лишь одно было известно наверняка: ко всем начинаниям Найда она относилась с таким же презрением, как и к жестокости Чинца. А тем временем в одной из соседних пещер тяжело дышал Ний, широко раскрывая рот, так что бросались в глаза бреши на месте выпавших зубов. На смену его извечным шуткам пришли высокая температура, удушье и кровохарканье, круглое лицо стало желтым и дряблым, а хрящеватый нос и красные уши делали его голову еще уродливей. Перед смертью он, говорят, попытался улыбнуться, напоследок решив не страдать, а рассмеяться над своей нелепой судьбой.

Все ходили на цыпочках и шушукались, как будто передавая друг другу сокровенную тайну, но на самом деле никто не понимал, что́ происходит. Даже старый лекарь сам лежал почти без движения, и максимум, на что хватало его сил – это медленно водить тощими руками по дырявой куртке, которую по просьбе больного врачи положили поверх одеяла, чтобы лучше согреть его продрогшее раскаленное тело. В глазах старика мерцал ужас, вызванный собственной беспомощностью, а молодой санитар только качал головой, не представляя, что́ еще можно сделать. Умирала и Хиза. Сперва была абсурдная надежда, что хворь минует ее тело, но вот в один из дней и коровница почувствовала резкий упадок сил. Когда-то именно с таким чувством она забывалась во сне после особенно тяжелых дней, но в этот раз усталость была неотвязнее. Уже через пару часов Хиза не могла произнести ни слова, лишь скорбное выражение лица выдавало осенившую ее перед смертью невыговариваемую истину. Красноватые мешки под усталыми глазами распухли так сильно, что не давали поймать ее взгляд. Поэтому никто не замечал, что Хиза уже снова была в хлеву, рядом со своим любимым гуртом, и вслушивалась в протяжные мычащие аккорды. Вдруг, пытаясь надоить теплого молока, она почувствовала, что ноги отрываются от земли, а крыша хлева разверзается, и она с пустым ведром в руке поднимается куда-то в ало-черную мглу, и даже ее любимая, недавно отелившаяся корова не смотрит в ее сторону, так что совсем некого удивить этим странным, неуместным полетом. Наверное, ее смог бы немного понять разве что сорвавшийся с колокольни Дэй. В его ушах тоже свистел незнакомый ветер. Но вот уже нет хлева, нет звонницы, нет ратуши, нет базарной площади, нет даже степи, а на их месте лишь какие-то нечеткие пятна и точки. Длинная седая коса поднята вверх, что делает Хизу похожей на повешенную. Она пытается пошевелить толстыми, отяжелевшими губами, сказать что-то, но ничего не выходит.

Теперь каждое утро и Яв ждал, придет ли он в себя или произойдет что-то совсем другое. – Со мной что-то не так, ты лучше будь рядом, – попросил он сына. Пару дней Яв еще приподнимался с кровати, держась за поясницу, но очень скоро прекратил и эти последние старания. От былой строгости не осталось и следа. Яв почувствовал нерушимую преданность в отношении сына и вдруг ясно осознал, что отныне только Ичим будет продолжать его присутствие на земле и что сын все сделает правильно. Хотя Яв не смог бы объяснить, откуда взялась эта неосознанная надежда, он точно знал, что она не была самоуспокоением, и каждый жест Ичима лишь подтверждал уверенность отца в том, что все будет именно так. В последний момент ничего не подозревавший наследник сумел убедить отца в своей надежности. Или Яв вдруг осознал, что безмерная, необозримая растерянность выветрила из него все другие мысли, он больше не был уверен, что способен чему-то научить Ичима, что воспитание необходимо. Ему просто хотелось смотреть на сына высушенным взглядом, пока такая возможность еще имелась, ведь Яв ясно осознавал, что скоро будет отнята и она. А Ичим понял, что не успел сказать отцу то, что хотел. Вернее, даже не начал формулировать это. Между ними осталась пропасть недосказанного. Потом Ичим часто думал, что недосказанным осталось все. Но при этом Яву словно удалось превратить свою смерть в нечто вроде последнего, бесспорного аргумента, заранее опровергающего любые возражения. Сложно выразить это яснее, но Ичим так почувствовал: теперь он был готов согласиться с отцом, хотя вряд ли можно сформулировать, в чем именно. Так или иначе, смерть Ява оказалась безукоризненным ответом на многолетнее молчание сына. Он подумал, что отец выиграл в этом казавшемся бесконечным споре, хотя и не способен был узнать о своем выигрыше. Ичим вспоминал детство, когда ему нравился запах отцовской рубашки, его жесткие усы, его шершавые руки. Последние дни рядом с потерявшим разум Явом были кошмаром, но Ичим знал, что они должны провести их вместе. Конечно, Ичим развеет его пепел так, как он просил. Если верить, что это его пепел, а не смешанная с песком персть всех, кого сожгли в тот день. И все-таки, выпив последний стакан теплого молока, Яв уйдет в степь – туда, где его заждалась Ея, туда, где уже не будет никаких ссор. Ужасное чувство оттого, что мертвого отца он любит больше, чем живого.

Смерть стариков стала настоящим подарком Найду. И хотя ему продолжало мерещиться, что, даже умерев, они непостижимым образом продолжают дряхлеть и отказываются отдавать власть, он упивался осознанием того, что теперь у него куда больше шансов возглавить узников Бовы, и в это чудо сложно было поверить. Он понял, что время наконец пришло. Когда похоронные ритуалы завершились, а от пепельной пыли начали слипаться глаза, он собрал всех жителей на площади перед ратушей. Никто из пришедших – включая и самого Найда – не застал прежних собраний. Последнее из них проводилось больше полувека назад, когда Чинц объявил о казни Омо и Цео. Почти все слушатели Найда появились на свет несколькими десятилетиями позже и знали о том далеком событии только по противоречивым рассказам родителей, но сама идея общей встречи на площади отчего-то наполнила их души патетичным трепетом. Найд не стал взбираться на балкон, стараясь избежать каких-либо ассоциаций с тиранией Чинца, и лишь поднялся на ступеньки крыльца. От его слов зависело многое: прежний пафос противопоставления молодых сил старческой немощи переставал быть опорой в нынешних условиях. Многие из собравшихся только что похоронили своих дедов и отцов и точно не воодушевились бы бранью в их адрес. Нет, необходимо было найти решительно новые доводы. Сперва выражение его лица показалось болезненным, но очень скоро Найд собрался с силами и начал уверенно рассыпать зерна слов:

– Мои родители давно покинули этот мир, но поверьте, я хорошо помню, что́ чувствует потерявший их. Все конфликты больше не выглядят неразрешимыми, все недопонимания кажутся какой-то нелепой мелочью, все проблемы меркнут на фоне осознания того, что больше никогда не увидишься с родными людьми. Скорбь переполняет мое сердце, но все же я выглядел бы жалким лицемером, если бы начал делать вид, что я во всем согласен со старшим поколением. Нет, это не так, но после случившейся трагедии я больше не нахожу оснований кидать в них камнями. Что-то переменилось, и это не так просто объяснить. Знаете, у меня вдруг появилось чувство, что наши родители, позвольте мне сказать «наши», хотя кое-кому из вас я сам гожусь в отцы, – так вот, старики словно просили отпустить их, а мы все не соглашались, все тянули их за собой туда, куда у них уже не было сил идти, и тогда они придумали другой способ остаться. И должен сказать, этот жест оказался мудрее и великодушнее, чем наша непреклонная борьба. Они не стали думать за нас, они оставили нам свободу принять собственное решение. Каким оно должно быть? На этот счет у меня нет сомнений, но я не собираюсь навязывать вам готовый ответ. Рискну лишь предостеречь вас: можете считать это суеверием, но я чувствую, что история Бовы завершилась. Прошлое как будто увлекло за собой всех, кто слишком доверился ему, и оно готово продолжить свою жатву, если и мы повернемся в его сторону. Подумайте о своих детях, пусть даже еще не родившихся. Что держит их здесь? Неужели вы хотите оставить их заживо погребенными в этих склепах, чтобы, спускаясь во мрак, они ежедневно ощущали приступы удушья, увеличивающиеся с каждой ступенью? Неужели они не заслужили лучшей судьбы, чем наталкиваться в темноте на влажные стены, биться головой о заплесневелые балки, вдыхать затхлый запах болота? Зачем им окунаться в вечернее забытье, заполненное приглушенными стонами и жалобами, которые ненадолго затихают лишь затем, чтобы каждое утро ожить в колышущейся неразберихе голов и рук, воскреснуть в бормотании бедолаг, выстроившихся в очереди к парашам? «Но мы способны выстроить наземную Бову заново!» – могу услышать я в ответ. Согласитесь вы или нет, но я не верю, что это будет подлинным началом. Нет, чтобы взлететь, нужно сбросить старый балласт, нужно разрубить тросы, нужно стряхнуть пыль. Оставшись здесь, мы подчинимся закону смерти, а не жизни. Но поступить так, когда сами умершие уже отпустили нас, в каком-то смысле станет нарушением их воли! Выбрать свою, а не чужую (пусть и кажущуюся привычной, но чужую) жизнь – это ответственный шаг, и, думаю, пришло время его сделать. Повторю, я никого не принуждаю, никого не неволю, я не могу принять решение за вас. Я зову только тех, кто сам готов решиться. Время не ждет, и нам должно хватить двух дней на подготовку и сборы. Мы возьмем только самое необходимое, ведь, уходя навсегда, не захватишь с собой крышу и стены. Мы уйдем на лодках: к счастью, этих спасительных шлюпок у нас достаточно, завтра с утра мы проверим каждую из них и при необходимости подлатаем все бреши, но я наперед знаю, что серьезного ремонта не потребуется и двух дней точно хватит. А после этого мучиться сомнениями будет означать малодушие, поэтому в воскресенье я прошу всех, кто согласен отправиться в путешествие, прийти к пирсам. Так совпало, что этот день станет нашим шансом воскреснуть. Воды Нрику полны рыбы, поэтому не нужно волноваться о пропитании! Забрав Чинца, эолы исчезли сорок лет назад и уже не вернутся. Подумайте о детях, приходите на пирсы в воскресенье!

Найд не рассчитывал, что в далекое плавание отправятся все жители, но попросил соратников-рыбарей, постепенно формировавших новый Комитет, подготовить к путешествию все имевшиеся в распоряжении города лодки. Поскольку рыбацкий промысел издавна был основным ремеслом здешних поселян, таких судов в Бове было предостаточно, а в годы правления Чинца за их износом вновь стали следить, и, несмотря на явный избыток рыбацких шхун, вождь попросил не сокращать их количество. Тогда это было воспринято как еще одна причуда Чинца, а теперь имело поистине судьбоносное значение. И хотя население Бовы существенно сократилось, лодок решили подготовить как можно больше. К тому же на следующее утро готовность отправиться с Найдом подтвердили уже две трети горожан. Даже те, кто раньше вел разговоры о необходимости обновления Бовы, а не отъезда из города, теперь стали опасаться, что не справятся с разладившимся хозяйством, а главное – останутся наедине с собственными жизнями, тогда как плавание избавляло от этой невыносимой встречи с мыслями, привлекало таинственностью новой цели, более того – сулило перерождение. К счастью, Чинц все годы своего правления зачем-то велел держать на ходу три сорокаместных весельных баркаса, а кроме них имелось еще несколько десятков гичек и вельботов, способных вместить всех жителей. Тем не менее Найд потребовал проверить даже состояние сдутых резиновых лодок, чтобы тащить их на буксире в качестве дополнительных шлюпок, в которых к тому же можно было бы разместить какую-нибудь кладь, и все же количество багажных мест строго ограничивалось. На баркасах имелись небольшие камбузы с коптильнями для рыбы, так что вместо лишних вещей важнее было захватить с собой запас дров. – Чем меньше вещей мы возьмем в плавание, тем медленнее состаримся. Мы уходим в новую жизнь, и потому не нужно пытаться вывезти с собой всю старую, – объявил Найд, похоже не подозревавший о том, что почти дословно цитирует первого вождя, разрешившего забрать в катакомбы только самые необходимые вещи. Слова будто сами собой вытекали из его рта, а тело Найда казалось людям крепким, высоким деревом, каких отродясь не рождалось в этих краях, но при этом мощные корни явно были готовы в скором времени отпустить землю, чтобы дать стволу и широким ветвям взмыть куда-то ввысь, захватив с собой всех, кто решится протянуть руки к этому парящему в рыжеватом тумане растительному спруту.

Итак, в воскресенье у пирсов в надежде на спасение собрались все жители Бовы, кроме Ичима и Ютеоллы. Народ забирался в лодки и испуганно жался друг к другу, вцепившись в жалкие узлы, наполненные скудным скарбом, точь-в-точь как век назад их спускавшиеся под землю прадеды. В виде спрессованной массы люди, неспособные ответить на вопрос, кто они, по-прежнему чувствовали себя увереннее. В последний момент Найд сжалился на ними и разрешил взять несколько домашних животных, так что к компании переселенцев примкнули кошки и собаки. Беженцы, облаченные в засаленные безрукавки и свитера, распределились по лодкам и отчалили. Воздух какое-то время хранил их силуэты. Их грязно-белые волосы, их хриплое дыхание. А над Нрику дымился утренний свет. В последний раз оборачивавшиеся на город головы могли заметить в глубине степи две фигурки, сидевшие на земле, повернувшись спинами к озеру. Рядом с двумя призраками колыхалось пламя костра. Лодки отплывали, и берег застывал где-то вдали: дома, пирсы, здание гидростанции, давно потухший маяк, горящая точка костра – все уже сливалось с небом и водой, ускользало от взглядов и теряло реальность, начиная забываться.

Сквозь огонь просвечивало приземистое, дикое небо, а место тишины и однотонности без предупреждения заняли гулкость и многоцветье. Они не смотрели на воду, но знали, что силуэты уменьшаются, тают и наконец исчезают в далеком, холодном пространстве. Может быть – навсегда, может быть – вернутся. Впрочем, отчалившие меньше всего были похожи на готовых возвратиться. Так или иначе, появилось какое-то время для другой жизни. При этом они не смогли бы внятно объяснить, почему решили не уходить. Если это было решением. Но никто не требовал объяснений. И в исповеди тоже не было потребности. Или они просто разучились говорить даже с самими собой, а последней, кто владел этим искусством, осталась сумасшедшая Иданна? Недаром от ее монологов все внутри сворачивалось, как сухой лист, как свиток, похожий на зачерствелый кокон. Тогда, может быть, им еще предстоит найти другие слова и новые интонации? Да, Ичим часто замечал, что он мыслит с помощью языка, на котором говорили те, кто всегда считал его посторонним, но другого языка он не знал. Да и где ему искать другой и с какой стати рассчитывать на то, что он не покажется еще более чужим? В одиночестве, перед гигантским погостом степи, в опустевшем музее прошлого, как ни странно, острее всего открывалось взаимодействие с будущим. Во всяком случае танцующий огонь и расстилающийся туман куда сильнее приближали к нему, чем расчерченный проект, манящий спрятаться от неопределенности. А Найд предлагал именно это. Как и предыдущие вожди, он тоже держал в руке свиток. Раньше людям была нужна война, объединявшая их желания, потом понадобилось что-то другое, наследующее войне. Сколько уже было этих схем, каждая из которых претендовала на то, чтобы стать более точной, подвести итог всем предыдущим, указать на их изъяны, надстроить еще один – на этот раз, конечно же, последний – этаж, изящно воспеть себя, чтобы наконец взмахнуть финишным флажком и объявить новый старт, определить следующую цель. За генералом придет проповедник, за проповедником – бойкий купец, за купцом – кочевник, за кочевником – новый генерал. Точно так же и новые бунтовщики появятся на месте старых, кто-то будет раз за разом подбрасывать сухие прутья в костер истории. Но откуда-то будет возникать эта потребность в господине – неважно, воплощенном в чьей-то личности или коллективном, действительном или вымышленном. Они никогда не будут спасать себя сами, нет, каждый раз будут ожидать или выбирать себе спасителя. И каждый раз это инстинктивное желание шагать строем будет представляться как свободная воля, как договор, как взвешенное решение. Те, кто отчалил от пирсов, в куда большей степени, чем им хотелось думать, выполняли последнюю волю Чинца. Эти кочевники все еще находились под его властью, все еще нуждались в ней, хотя были уверены, что избавились от нее. Но откуда вообще берется убежденность в том, что цель дает понимание жизни, а не отвлекает от нее? Что пролог обязательно нужно воспринимать с чувством обреченности, что его необходимо уравновесить эпилогом?

Вдвоем они вышли в степь еще на рассвете. Мглистое свечение исходило словно из ниоткуда или, наоборот, сочилось со всех сторон. К глухому гуду опять примешивалась тишина, а в однотонном шевелении травы мелькали желтые, синие и розоватые брызги мелких цветков. Как всегда, что-то горькое и безысходное в этом пейзаже, но и притягательное. Сколько рассветов мы видим за жизнь? Почти все их мы умудряемся проспать. Это слова Ютеоллы. Их счастливые (пусть останется это, скорее всего, ошибочное слово) тела прятались в складки негромкой природы, как ладони, погруженные в обманчиво теплую золу. Казалось, в мире нельзя найти двух столь подходящих друг другу тел. Ичиму исполнилось двадцать семь, а Ютеолла была почти одного возраста с ним. Конечно, оставался риск повторить все ошибки – или все же не все, и осознание этого давало небольшое облегчение. Когда умерли родители, внезапно стало ясно, что все было бы иначе, если бы кто-то остался жив, если бы кто-то не отчалил от берега. Да, задержаться тут получалось только с призраками – с традицией, больше не нуждавшейся в законе, с традицией, освободившейся от ритуалов, легенд и преданий, с незнакомой, не умещающейся в свиток традицией – в равной степени прошедшей, длящейся и предстоящей. Как внутренняя логика их жизни, которую не хочется называть судьбой, или мы просто перестали понимать смысл этого слова. А если родятся дети, то они с ними будут не понимать друг друга как-то иначе, чем было с собственными родителями. Или все-таки получится справиться с этим непониманием? А что, если Ютеолла умрет? А что, если кто-то из них сойдет с ума? А что, если они перестанут понимать друг друга? А что, если уже перестали? Откуда берется тревога, что это точно должно случиться именно сейчас, когда последняя лодка теряет свои очертания в утренней мгле? И тогда даже тела внезапно перестанут подходить друг другу. Почему это возможно? Иногда он был уверен, что ненавидит Ютеоллу, а иногда думал, что обворожен ею – до такой степени, что не способен понимать свои чувства. Но с какой целью она его обворожила? Конечно, она и сама не знала ответа. Зачем-то и он понадобился ей. Но Ичим жаждал этой завороженности, продолжая считать Ютеоллу особенной и не представляя своей жизни без нее. Они были знакомы всего несколько лет, но, проводя друг с другом целые дни, начали думать, что уже прожили вместе длинную жизнь. Он хорошо знал, что повседневность готов делить только с ней и ни с кем другим. И здесь, в повседневном, обычно уводящем в сторону от жизни, таилось нечто открывающее горизонт. Как же в такую привязанность проникло безразличие? Почему эта опасность уже была так осязаема? Откуда порой возникало это ощущение разделенности и даже враждебности? Почему они с такой легкостью были способны целенаправленно разрушать самое ценное – единственное, что у них оставалось? Может быть, время, которое они провели рядом, сделало настолько привычным каждый жест, что отныне главным испытанием для них становилась каждодневность общения – или не столько даже общения, а просто бытования бок о бок с осознанием того ошеломляющего открытия, что любимый человек порой может быть настолько невыносим. И его пугал возможный изъян в том, что еще недавно представлялось абсолютным совершенством. Горизонт словно скручивался назад. Теперь ему (или все-таки им двоим?) предстояло жить с этой внутренней трещиной, и пока он не знал, как справиться с неблагим открытием. Разве с ним вообще возможно справиться? Но и забыть о зловещем обретении теперь не было никаких шансов. Или меланхолия, в которой он намеревался остаться, одновременно и уничтожала, и перерождала его? Обустроить меланхолию, обжить ее – можно ли отыскать более безумную мечту? Не открывая глаз, он пытался нащупать ее руку. Внезапно все происходило так, словно никакой Ютеоллы никогда не существовало и все это время Ичим только воображал ее. А вдруг она в последний момент решила отправиться в плавание? Могло быть и так, мы не знаем. Об этом летопись не расскажет (ничего не прояснят и неразборчивые схолии, пересекающие концы строк). Рот летописца давно забит землей, а мы так мало знаем о юноше и девушке, что не остается ничего, кроме как додумывать их судьбу. Внезапно Ичима испугала мысль о том, что идеальный образ он боится потерять больше, чем живую Ютеоллу, сидевшую рядом с ним. Но при этом и образ не был абсолютно ложным и уж точно не был мертвым – вот что сильно усложняло дело. А сама она – уверена ли она в том, что всегда совпадает с подлинной собой, что не играет чередующиеся роли? Они втыкали в тела друг друга тоненькие, невидимые ножи, каждый раз новые, рядом со старыми, и эти занозы, как непрошеные трофеи, скапливались под исцарапанной кожей подобно иглам, отпавшим от шприцев. И одновременно знали, что – кроме нескончаемого взаимоистязания – между ними есть и другая неразрывная, уникальная связь, слишком много вещей, известных только им двоим. Сколько еще ножей нужно, чтобы эта связь порвалась? Или придется склониться над самым краем оврага, чтобы, рискуя сорваться, наконец расхотеть бросаться вниз? А может быть, к этой пропасти нужно будет приближаться еще множество раз, чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь в ощущении невозможности падения. И вот Ичим и Ютеолла никак не могли решить, продолжить ли им рассыпа́ть оскорбления или заняться любовью. Сливаться друг с другом до тех пор, пока ее не настигнет; до тех пор, пока он не изойдет. Но умереть им все равно придется по отдельности, даже если это случится в одну и ту же секунду, на что сложно решиться, на что нет смысла надеяться. В дыму костра грядущие и иллюзорные надежды перемешивались с отсутствием мыслей. Да, полная надежд жизнь дымилась и тлела точь-в-точь как горстка жухлой травы. А тут же рядом еще не высохшая полынь пыталась спрятать между бледно-зелеными листочками желтоватые шарики соцветий, словно им угрожали растущие рядом степные колючки с острыми треугольными шипами вместо листьев, хотя их тонкие посохи с навершиями в виде рыжих репьев смотрели вовсе не в сторону соседа, а устремлялись к гладкому, неподвижному небу. Без ожидания благодати или проклятия, без ропота, без тревоги и без успокоения. Если прикоснуться к терниям рукой, то можно почувствовать их грубую бархатистость. Нужно что-то сказать о счастье, но пока не получается. Скорее всего, и не получится. Пока что – просто разжать пальцы, чтобы из них выпал скрученный в трубочку листок. Но вдруг мысли перебивает вопль пустельги, словно норовящей распугать собственную добычу.

Итак, они просидят до позднего вечера, прислушиваясь к свисту степных зверьков, и, только когда закат примется очерчивать контуры их молчания, а роса совсем охолодеет, повернутся к озеру, вдыхая нежный, полный вечернего холода воздух. Пейзаж больше не будет нарушаться движением лодок, и поверхность озера препояшется лентой солового свечения, просыпанного из еле приметных изгибов небосвода. Темные воды зашелестят, и зыбь Нрику станет ежеминутно изменять цвет, и нельзя будет уловить переходы от серебристого к зеленоватому, от бело-голубого назад к серому. В лоснящемся озере заплещутся отражения воздушного праха, а потом блеклые оттенки окрасятся розово-красным. Тонкие полосы начнут расходиться в разные стороны, как трещины на разбитом зеркале. А они, наверное, еще не раз спустятся в катакомбы и пройдут по тоннелям, выйдут на площадь, покормят скот, увидят в водянистых глазах зверей свои отражения и даже, наконец нарушив все запреты, заберутся на башню ратуши, чтобы позвонить в колокола. Что-то будет происходить. Они будут счастливы? Возможно ли это среди руин пустого города, который точно не удастся воскресить, даже если бы нашлись силы и энтузиазм? Что может быть абсурднее, чем эта надежда на счастье? Почему же в голову приходит именно это слово? А сумерки станут шириться, пустынные берега превратятся в гладкую пустоту, и освещенные восковой луной территории еще увереннее подтвердят свою ничейность. Будут заметны очертания кустарников и домов, черные скаты крыш, решетчатая штриховка стен, складки воды и неба, какие-то пятна и еле приметные линии, черные ветки старого, неживого, пыльного дерева на темно-сером фоне, время от времени – силуэты небольших, испуганных птиц. От земли, как черный туман, станет подниматься темнота, полоса за полосой она будет закрашивать мглистый пейзаж. Потом матовая луна перескакнет куда-то влево, станет похожа на далекий маяк, указывающий путь неизвестно кому, во всяком случае озеро откажется его замечать, и без яркого, мерцающего пятна вода станет неприметной, словно несуществующей, иноземной. Пройдут два часа или два десятилетия. И в этой мгле уже нельзя будет понять, два человека сидят на берегу или только один. Но сейчас, пока что-то еще различимо в неплотной темноте, я отодвигаю воображаемую ветку с несколькими неопавшими листьями и пытаюсь получше разглядеть их лица.

Как постепенно выяснялось, эолы всегда приходили из степи, а не со стороны озера.

Еще одно неподходящее слово.

Чинц наконец задействует начавшую казаться маловажной декорацию: он сделает пару шагов к географическому чертежу, а за ним проследуют взгляды всех собравшихся в зале. Несмотря на внушительные размеры карты и достаточно крупный масштаб, только самые зоркие смогут разглядеть точки, на которые будет указывать Чинб, и тем не менее эта, пусть и условная, визуализация еще сильнее заострит внимание собравшихся.

Для лучшего понимания эти и последующие расчеты Чинца реконструированы в виде схемы, на которой указаны стороны света, а также расстояния от центра Бовы (ратушной башни) до всех упомянутых объектов (см. рис. на с. 112). Точка A – это местоположение ратуши, B и С – маяк ГЭС и вышка сотовой связи. D, E, F, G, H, I и J – дислокации семи сирен, а точки K, L и M – позиции трех дополнительных постов, о которых Чинц сейчас расскажет.

На схеме изгородь представлена полукруглой волнистой линией.

Здесь, едва начав свою речь, Чинц сделает странную, неуместную паузу. Просто в его голове промелькнет колющая мысль о том, что выбор места для этого выступления, возможно, не столь уж удачен: если эолам вздумается напасть на город именно в этот час, то речь вождя нарушит тревожный колокольный звон и эффект от нее будет непоправимо поколеблен. А прервав выступление, не так просто окажется воссоздать ту же обстановку во второй раз. Но что теперь останется делать, кроме как продолжать говорить? И Чинц возобновит свою проповедь.

На этих словах вождя, произнесенных с какой-то особенной, роковой интонацией и уже намеренно сопровожденных короткой паузой, неприметный шепот удивления сменится испуганными вздохами. Слушатели начнут переглядываться. А Чинц подумает, что с высоты их профили кажутся одинаковыми, словно перед ним выстроились не люди, а игрушечные солдатики или вырезанные из картона силуэты.

Вряд ли, произнося это, Чинц задумывался о том, что логика этой иерархии предлагает слушателям еще менее завидную роль вроде участников массовки, изображающих толпу. Но так или иначе, большинство собравшихся готово было ее принять. И вождь смотрел на их зеленоватые лица, вздутые, словно от бессчетных ударов, щеки, замызганные передники, неприятно влажные губы. На этот раз Чинц стоял не на возвышении, а всего в нескольких шагах от народа и даже мог вдыхать его запах, лишний раз убеждаясь в том, что людская вонь не слишком отличается от его собственной. Всматриваясь в коричневато-золотистые отблески на их плечах, Чинц понимал, что при некотором усилии в их позах можно даже увидеть красоту. Да, в их застывших жестах оживало неприметное, заретушированное приостановившимся движением величие, которого так не хватало его словам. И чем яснее он осознавал присутствие этого невидимого достоинства, тем более чахлыми и банальными казались выпадающие из его рта эпитеты.

Ремарка: сдавленный смех в зале.