Е. В. Анисимов

Собрание сочинений в десяти томах: Т. 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719—1728 гг. / Евгений Викторович Анисимов. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Податная реформа Петра I представляла собой смену систем прямого налогообложения, переход от подворного обложения к подушному. В результате реформы была, во-первых, заменена прежняя счетная единица «двор» на новую – «душу м. п.», во-вторых, введен единый подушный налог взамен десятков мелких подворных налогов и, наконец, в-третьих, изменен порядок сбора налогов.

Налогообложение XVII–XVIII вв. состояло из трех основных компонентов: единицы обложения (двор или душа м. п.), системы сбора налогов и отправления повинностей с этой единицы и, наконец, совокупности налогов и повинностей.

При рассмотрении подворной системы именно последний элемент – совокупность отправляемых с «дворового числа» повинностей – привлекает особое внимание. Как известно, первая четверть XVIII в. характерна значительным и быстрым ростом налогов и повинностей. Увеличение прямых налогов (наряду с эксплуатацией монетной регалии и усилением косвенного обложения) было одним из важнейших путей повышения доходов казны. Прирост доходов от прямых налогов достигался в основном двумя путями: либо увеличивались ставки уже существующих налогов, либо увеличивалось число самих налогов. Ко второму средству правительство прибегало чаще, чем к первому. Поэтому для корпуса налогов первой четверти XVIII в. была характерна многочисленность входящих в него налогов и повинностей. Упомянутые в ведомостях того времени налоги достигают двух, трех, а то и четырех десятков, распадаясь на несколько групп. Так, в ведомости о налогах Нижегородской губернии за 1714–1717 гг. учтены три вида налогов: «табельные окладные», «сверхтабельные повсягодные» и «запросные»31. Более сорока налогов населения Киевской губернии за 1714–1716 гг. разбиты в ведомости на две группы: «окладные» и «запросные»32. Приведенные примеры рубрикации налогов являются наиболее типичными для налогообложения периода Северной войны. Однако на сколько бы рубрик (две, три, четыре) ни были разбиты налоги, мы имеем дело в сущности с двумя видами налогов – постоянными (ординарными) и чрезвычайными (экстраординарными).

Постоянными налогами можно назвать налоги, общий и подворный оклад (т. е. сумма предполагаемого сбора) которых со всех учтенных единиц данной системы обложения остается в неизменных величинах на протяжении длительного периода, а нередко и всего времени существования налога. Большую часть таких налогов называли «окладными». В 1710 г. почти все они были включены в общегосударственную бюджетную ведомость – Табель, и поэтому их стали называть «табельными». Все остальные налоги, в Табель не вошедшие, получили название «сверхтабельные», или «сверх табели прибыльные».

Если «табельные» были постоянными налогами, то на «сверхтабельных» часть являлась постоянными, а часть – экстраординарными.

Отличие «сверхтабельных» постоянных налогов от «сверхтабельных» экстраординарных было настолько очевидно, что на практике постоянные налоги стали выделять в особую группу «сверхтабельных повсегодных» (или «по вся годы»), т. е. повторяющихся ежегодно, как «окладные табельные»33.

Экстраординарные «сверхтабельные» налоги, чьи подворные ставки, номенклатура и общий оклад изменялись ежегодно в зависимости от государственных потребностей, а также других обстоятельств, стали называться (в отличие от «сверхтабельных» постоянных) «запросными временными» или «запросными чрезвычайными». В ведомости о платежах Нижегородского посада 1714 г. группа таких налогов названа: «запросные по нарядам временные, а не повсягодно, на один 714 год»34. Тем самым подчеркивалась их экстраординарность, отличие от «повсягодных»35.

Все многочисленные и разнообразные налоги эпохи Северной войны, как постоянные, так и экстраординарные, можно классифицировать и свести в несколько групп.

Рассмотрим вначале состав «окладных» – постоянных налогов. Наиболее старыми из них являются «приказные» налоги, взимавшиеся в первое десятилетие войны в приказы, а после ликвидации последних сохранившие свои названия до конца существования подворной системы. С 1679 по 1724 г. взимались старинные «ямские и полоняничные» (или «полонные») деньги – по 5 копеек с помещичьих и дворцовых и по 10 копеек с церковно-монастырских крестьян. Число «приказных» налогов резко увеличилось в начале XVIII в. Создание новой армии и флота ознаменовалось введением «денег Военного приказа на жалованье драгунам», или «драгунских денег»36, а также «Адмиралтейского приказа корабельных денег», или «денег на корабельную поделку». С 1705 г. «драгунские» стали еще называться «полуполтинными», так как их начали взимать со всех категорий крестьян по 25 копеек с двора. В том же 1705 г. появился (в связи с началом рекрутских наборов) налог «Земского приказа рекрутные», или «в Приказ земских дел на дачу рекрутам», а также налог «Земского приказа на наем подвод» (или «на дачу армейским извощикам»). Чуть позже был введен налог «Ямского приказу на наем подвод под артиллерийские припасы»37.

Вторую группу постоянных налогов составляют введенные в начале 1710‑х гг. налоги на строительство Санкт-Петербурга: «к с.-петербургскому городовому делу на кирпичное дело», «к городовым делам на известное зжение», а также к «городовым делам на припасы и на дело судов» (всего 30 копеек с двора).

К третьей группе налогов нужно отнести сословные налоги, собиравшиеся с отдельных категорий плательщиков (кроме помещичьих крестьян). Церковно-монастырские крестьяне с 1707 г. платили налог «Монастырского приказа на жалованье драгунам» (35 копеек с двора), заменявший часть натуральных поставок провианта38. Одновременно с них взимался налог «на подъем каменщиков и кирпичников» (10 копеек), а также налог «Дворцовой канцелярии на покупку конских кормов государевым драгунским лошадям». Кроме того, они (как и дворцовые крестьяне) платили в казну «за десятинную пашню» и многочисленные «оброки», имевшие характер постоянных денежных налогов. К «оброкам» примыкали сборы «Монастырского приказа за столовые припасы… дворецкого и приказщичья доходов и во всякия изделия оброчные»39.

Среди сословных налогов посадских упоминается налог «рекрутам и солдатам московского набора с десятой деньги». В 1709 г. появился налог «Хотенева полка на жалованье драгунам»40. Взимался с посадских и приказной налог – «стрелецкие деньги», но он не имел единой подворной ставки и был назначен исходя из благосостояния посадов страны. Этим «стрелецкие деньги» посадских существенно отличаются от налога крестьян с тем же названием. «Приказные» налоги («стрелецкие» и «ямские») в повышенном размере (от 60 копеек до 1 рубля с двора) собирались с черносошных крестьян Севера, что позволяет их считать (как и «стрелецкие деньги» посада) более близкими к «сословным» налогам, чем к «приказным». Налог «по однодворческому окладу» (1–3 рубля с двора) был важнейшим налогом однодворцев южных окраин. По сравнению с ним ничтожными выглядят взимавшиеся с однодворцев «ямские и полоняничные» деньги (1 копейка с двора)41.

Наконец, в четвертую, последнюю, группу постоянных налогов отнесем региональные, местные налоги. Если для общегосударственных налогов характерно определенное однообразие, то в системе налогов, шедших на местные нужды, в каждой губернии, провинции, уезде такого однообразия не было. Часть региональных налогов можно объединить по их назначению. Одни шли на содержание местной администрации; другие – на содержание местных гарнизонов и внутренних войск, третьи – на нужды связи и транспорта (почт, ямщиков, дорог и т. д.). Существовало также огромное количество налогов и повинностей, присущих только данному региону. Ограничимся только несколькими примерами таких специфических налогов. Так, население Казанской губернии платило налог «на лес низовых отпусков», шедший на заготовку и отправку корабельных лесов. Крестьяне Киевской губернии платили многочисленные местные налоги, унаследованные с времен существования разрядов («из Разряда на жалованье севским воеводам, солдатам, ямщикам»)42. Особняком стоят платежи населения, приписанного к стройкам. В 1712 г. часть уездов Санкт-Петербургской и Архангелогородской губерний были выделены в особый налоговый округ «к Адмиралтейству для всякой корабельной работы». Налоги, взимавшиеся с его населения, было приказано разложить «на все губернии в приход». Так появился общегосударственный налог «вместо отписных к Адмиралтейству городов»43.

Обратимся теперь к экстраординарным («запросным») налогам, которые, подобно постоянным, можно свести в четыре группы. В первую мы включим различные сборы провианта и фуража, равно как и платежи провиантских и фуражных денег, шедших на нужды армии. Было несколько видов провианта: «с.-петербургский», «рижский» (или «смоленский»), «померанский», «брянский» (или «киевский»), «азовский», «воронежский». Названия эти обусловлены местом дислокации войск, расположения баз флота, строительства, куда и высылался провиант. Провиантскую повинность население каждого региона отправляло неодинаково. В одних районах (особенно хлебных) провиант взимался натурой, в других – собирались «провиантские деньги», шедшие на подряд провианта. Но чаще практиковался смешанный способ выполнения провиантской повинности. В 1713 г. 22 уезда Московской губернии поставили натурой «брянский провиант», так как они были признаны «к Брянску в близости». С остальных уездов «для дальности» «наряжено собрать деньгами»44. В 1711 г. тяглецы 60% дворов Казанской губернии заплатили за закупку и доставку петербургского провианта по 1,2 рубля с двора. Жители 13% тяглых дворов отвезли провиант до Ярославля, заплатив по 80 копеек с двора, и, наконец, тяглецы из 27% дворов сдали провиант натурой, но в Ярославль не отвозили, за что заплатили по 90 копеек с двора45.

Провиантскую повинность, несмотря на ежегодное повторение ее почти на протяжении всей Северной войны, нельзя назвать постоянной. Величина поставляемого провианта (как и ассортимент продуктов, входящих в него) часто изменялась. Особенно нестабильны были платежи провиантских денег, подворная сумма которых зависела от цены на продовольствие в момент подряда или покупки в данном районе. Поэтому даже при стабильных потребностях в провианте на протяжении нескольких лет величина налога существенно менялась. Согласно «ведению» Устюжской провинции, за «петербургский провиант» взималось в 1711 г. по 1,41 рубля с двора, в 1712 г. – по 84,5 копейки, в 1713 г. – по 1 рублю, а в 1714 г. – по 1,27 рубля с двора46.

Помимо платежей за провиант, в наряд следующего года мог назначаться дополнительный сбор: «деньги к прежнему в прибавок»47. В 1715 г. появился особый налог «на припасы в Адмиралтейство», или на «адмиралтейский провиант», шедший на подряд продовольствия для флота. Частично налог взимался деньгами, а частично – натурой («устроя в бочки»)48. В 1720 г. сбор на флотский провиант составил 15 копеек, в 1721 г. – 41,5, а в 1722–1723 гг. – 25 копеек с двора49.

Отсутствие широкой сети армейских магазинов приводило к тому, что дополнительные провиантские и фуражные, равно как и постойные и подводные, повинности тяжелым бременем ложились на плечи плательщиков тех уездов, территория которых отводилась под зимние квартиры армии. С населения этих уездов взимался тяжелый провиантский налог, значительно превышавший провиантские платежи населения соседних районов. Киевская губерния в 1713 г. была обязана поставить для войск, зимующих на ее территории, около 50 тысяч четвертей провианта, что по тогдашним средним подрядным ценам обошлось населению не менее чем в 1,23 рубля с двора. В том же году обычные поставки киевского провианта обошлись населению Московской губернии в 38 копеек с двора, или в 3,2 раза дешевле50.

Правительство, учитывая особую тяжесть повинности в губерниях дислокации армии (а также расположения лошадных «станций»), снимало с населения этих губерний часть платежей, назначало в других губерниях особые экстраординарные налоги «в помощь». Льготы в платежах делались для Смоленской, Киевской, Азовской и Петербургской губерний, где чаще всего зимовала армия. Однако не следует преувеличивать значение этих льгот. В ведомости, присланной в 1718 г. в Сенат из Киевской губернии, в графе о сборах окладного провианта населения написано: «И того провианта… в вышеписанных годах (1714–1716 гг. – Е. А.) сбору не было того ради, что в тех годах обретались многие армейские полки, и были на квартирах, и довольствовались с обывателей…»51 Далее отмечается, что пребывание армии обошлось населению в 109 тысяч рублей, а цена провианта (по средним подрядным ценам), который с него не взимали, составляла не более 40 тысяч рублей. Таким образом, пребывание армии обошлось населению в 2,7 раза дороже52.

Во вторую группу экстраординарных налогов объединим сборы на поставку рекрутов и лошадей. Поставки рекрутов и лошадей, как правило, сочетались со значительными денежными расходами населения. На рекрутов собирались «рублевые деньги», деньги на их обмундирование, продовольствие, дорожные расходы. Каждый рекрут обходился податному населению не менее чем в 100 рублей53. За непоставку рекрута или нарушение правил сдачи его взимались крупные штрафы, общая величина которых к 1719 г. (по доношению ведавшего рекрутскими делами А. И. Ушакова) достигла 939 тысяч рублей. Для сравнения отметим, что величина постоянных налогов в 1719 г. составила по стране 1,4 млн рублей54. Если где-либо рекрутский набор не назначался, то с плательщика взимались деньги «за рекрута»55.

Создание регулярной кавалерии потребовало большого количества лошадей. Налоги на покупку лошадей или непосредственная поставка их с определенного числа дворов повторялись в течение войны неоднократно. Содержание лошадей «на станциях» до отправки в полки было для окрестного населения не менее тяжелой повинностью, чем содержание солдат56.

Особо следует остановиться на третьей группе повинностей и налогов – отработочных повинностях. Строительство новой столицы привело к появлению значительного числа отработок и связанных с ними платежей. С 1702 г. десятки тысяч крестьян отправлялись на берега Невы. Население не только снабжало работных всем необходимым и выдавало им «на корм» 3 рубля, но и оплачивало все расходы на дорогу. Обобщая пришедшие с мест донесения, А. Черкасский в докладной записке Петру писал, что «по сказкам соцких 1716 г. на работных людей, на каждого человека сверх указных денег (3 рубля. – Е. А.) собрано с крестьян по 8, по 7, по 5 рублей»57.

С 1712 г. были введены особые налоги на строительство г. Кронштадта («на строительство домов на Котлине»), а также налог на содержание определенных к строительству мастеровых. Отдельно выплачивались деньги и на содержание работных и мастеровых, занятых в Адмиралтействе58. Кроме Петербурга, работные посылались на другие многочисленные стройки, они возводили укрепления, каналы, дороги. В большом количестве посылали работных на заготовку и сплав леса. Все они содержались за счет плательщиков.

Говоря об этих налогах, уместно упомянуть о том, что в Санкт-Петербург (как раньше в Азов и Воронеж) в принудительном порядке высылались «на вечное житье» мастеровые с семьями, на нужды которых собирали с оставшихся налог «на мастеровых вечного житья» (16 копеек с двора). С 1714 г. высланные стали зачисляться в очередные и будущие рекрутские наборы, что, однако, не приводило к исключению их из оклада59. К числу работных повинностей относятся и работы (преимущественно вспомогательные) приписных крестьян на промышленных предприятиях. Отработки, охватывавшие нередко целые деревни и волости поголовно, формально считались экстраординарной повинностью, но фактически были постоянной и очень тяжелой отработочной повинностью, значительно превышая в денежном исчислении величину обычного подворного налога.

В данном разделе отмечены лишь важнейшие из экстраординарных повинностей. Кроме них существовало большое количество других мелких и крупных платежей, отработок, поставок, перечислять которые не представляется возможным.

Итак, мы видим, что в число постоянных налогов входят «приказные», строительные, сословные и региональные налоги, а в число экстраординарных – провиантские и фуражные, рекрутские и лошадные, а также работные.

Рассмотрим соотношение перечисленных групп налогов. Ведомости о налогах за 1714–1716 гг. крестьян Киевской губернии, присланные в Сенат, показывают, что из 4,18 рубля (100%), взысканных в среднем с двора, постоянные налоги составляют 1,64 рубля, или 39,2% от общей суммы налогов, в том числе: 1) «приказные» – 0,52 рубля (12,4%), 2) строительные – 0,3 рубля (7,2%), 3) региональные – 0,82 рубля (19,6%). На долю экстраординарных налогов приходится 2,54 рубля с двора (60,8%), в том числе: 1) провиантские и фуражные – 2,13 рубля (51%); 2) работные – 0,39 рубля (9,3%); 3) рекрутские – 0,03 рубля (0,7%); прочие – 0,02 рубля (0,2%). Налоги церковно-монастырских крестьян (5,80 рубля с двора – 100%) отличаются от налогов помещичьих тем, что среди постоянных платежей (3,26 рубля, или 56%) 1,62 рубля с двора приходится на долю сословных (27,8% от общей суммы налогов). Тем не менее экстраординарные налоги составляют 2,54 рубля, или 44%. Из них на долю провиантских пришлось 2,13 рубля с двора, или 36,7%60.

Таблица 1. Постоянные и экстраординарные налоги 1720–1723 гг. (в млн руб.)^а

Примечание. В скобках здесь и далее указаны проценты.

^а ЦГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Д. 28625. Л. 101–123.

Выводы о столь значительном удельном весе экстраординарных налогов и прежде всего провиантских и фуражных, среди налогов первой четверти XVIII в., сделанные на основе материалов Киевской губернии, в целом подтверждаются сведениями и по другим регионам. В фонде Камер-коллегии (ф. 273) ЦГАДА сохранились итоговые табели об общей и подворной величине налогов крестьян различных категорий по всем губерниям за 1719–1723 гг. Данные этих табелей, отраженные в табл. 1, показывают, что в последние четыре года существования подворной системы экстраординарные налоги составляли 57% от общей суммы налогов, причем в 1721 г. они достигали 59,4%61.

Таблица 2. Налогообложение крестьян в 1720–1723 гг. (в тыс. руб.)^а

^а ЦГАДА. Ф. 273. Д. 28625. Л. 101–123. ^б При вычислении величины налога на душу м. п. использованы данные о «подушном числе», известные по I ревизии (1719–1728): помещичьих крестьян – 3,023 млн душ, дворцовых – 490 тысяч, церковно-монастырских – 766 тысяч, государственных – 979 тысяч душ (в том числе черносошных – 437 тысяч душ, однодворцев – 311 тысяч, ясачных – 231 тысяча душ), итого 5,258 млн душ м. п. Разночинцы, учтенные в I ревизию, в расчеты не включены, так как большая часть их в 1720–1723 гг. налогами не облагалась (Табель I ревизии 1738 г. – ЦГАДА. Ф. 248. Кн. 1163. Л. 1008 об. – 1017).

Налоги 1719 г., учтенные в Табели только по трем губерниям (Московской, Петербургской и Киевской), составляли 2,720 млн рублей, из них экстраординарные – 1,320 млн рублей, или 48,5%.

Значительный интерес представляют общие данные о налогах отдельных категорий населения. Табл. 2, составленная на основе упомянутой табели Камер-коллегии, показывает, что при пересчете на душу м. п. средняя величина налога будет равна 0,57 рубля, причем наиболее значительные налоги приходились на долю дворцовых и церковно-монастырских крестьян. Они превосходили налоги помещичьих крестьян соответственно в 1,9 и 1,7 раза. Причины столь существенного различия платежей кроются в уже отмеченных выше особенностях обложения, точнее в наличии сословных налогов. Так как в общую сумму налогов входят экстраординарные налоги, равные в своих размерах почти для каждого сословия, то благодаря этому различия налогообложения сословий заметно сглаживаются. Более точно установить эти различия позволяют данные о постоянных налогах, сведенные в табл. 3.

Таблица показывает, что соотношение платежей помещичьих, церковно-монастырских, государственных и дворцовых крестьян выглядит так: 1:2:3:3,5, это свидетельствует о весьма существенной неравномерности податных обязанностей различных категорий плательщиков в системе подворного налогообложения.

Таблица 3. Постоянные налоги крестьян в 1720–1723 гг. (в тыс. руб.)^а

^а ЦГАДА. Ф. 273. Д. 28625. Л. 101–123.

Рассмотрение приведенного материала позволяет в целом охарактеризовать особенности налогообложения петровской поры.

Во-первых, для системы налогов времен Северной войны характерен значительный архаизм. Документы фиксируют огромное количество мелких налогов. Каждый из этих налогов имел свое название, свой подворный оклад. Сбор от этого налога поступал в какой-либо конкретный приказ или четверть. Но уже в 1710‑х гг. эти приказы и четверти были ликвидированы или преобразованы, а система обеспечения армии была перестроена так, что бо́льшая часть взимаемых налогов непосредственно поступала в армейскую казну.

Во-вторых, данные, приведенные выше, свидетельствуют о том, что повинности населения не ограничивались денежными налогами. Плательщики выполняли повинности и в натуральной форме (в виде поставок продовольствия и фуража), а также отправляли из своей среды рекрутов и работных, посылали лошадей, подводы и, наконец, выполняли постоянные повинности. Разнообразие повинностей было чрезвычайно обременительно для плательщиков и неудобно для всей финансово-податной системы, ибо требовало постоянных пересчетов, компенсаций, зачетов и т. д. Достаточно высокий уровень развития денежного хозяйства позволял окончательно перейти к повинностям в денежной форме, что было уже начато переводом в конце 1710‑х – начале 1720‑х гг. провиантских и работных повинностей на деньги.

В-третьих, важной особенностью системы обложения первой четверти XVIII в. было то, что налоги делились на постоянные и экстраординарные. Начиная Северную войну, правительство было вынуждено не только увеличить число (и соответственно общую сумму) постоянных налогов, но и регулярно прибегать к назначению «запросов». Завершая войну, правительство должно было отменить временные («на один год») запросные налоги. Однако сделать это стало уже невозможно, так как за время войны экстраординарные налоги, возобновлявшиеся ежегодно, заняли прочное место в бюджете – с их помощью удовлетворялось более половины всех военных потребностей. Став неотъемлемой частью бюджетных поступлений, экстраординарные налоги оставались временными. Даже при более или менее стабильных потребностях по тем статьям расхода, которые обеспечивали экстраординарные налоги, величина их (ввиду колебаний цен и других обстоятельств) из года в год менялась. Поэтому ежегодно приходилось назначать их заново, предоставляя губернским властям определять их ставку в зависимости от местных условий.

Наконец, в-четвертых, для системы подворного обложения была характерна весьма существенная неравномерность в обложении различных категорий плательщиков.

Все это вместе взятое выдвигало перед правительством задачу унификации системы налогов, ликвидации архаизма, неравномерности, пестроты повинностей населения. Эту задачу в значительной степени и решила податная реформа Петра I, в результате которой появился единый, сугубо денежный, равный для основных категорий плательщиков и, наконец, шедший почти целиком на нужды армии подушный налог.

Разумеется, необходимость унификации налогообложения была важной, но далеко не единственной и не главной причиной податной реформы. Тенденция к унификации налогов была вообще присуща финансовой политике в XVII в. Например, податная реформа 1678–1681 гг. предполагала соединение мелких сборов в единый подворный налог – «стрелецкие деньги». Неудобство многочисленных и различных по форме повинностей достаточно ясно осознавалось и в петровское время. Это привело, с одной стороны, к переводу натуральных и отработочных повинностей на деньги, а с другой стороны, к объединению налогов. В 1718 г. был введен единый налог «на генеральный провиант», заменивший все натуральные поставки и мелкие денежные платежи. Почти одновременно были заменены деньгами работные строительные повинности. Предпринимались и попытки объединения различных сборов в один. В платежах крестьян появляются объединявшие основные постоянные налоги деньги – «рублевые», «четырехрублевые» и т. д.62 Однако наиболее полно унификационные процессы нашли отражение во введении подушной подати. Не случайно начало податной реформы по времени совпало с началом нового цикла реформ государственного аппарата (образование коллегий, новой системы местного управления, разработка основных регламентов и инструкций). Создание центральных финансовых учреждений (Камер-, Штатс-контор, Ревизион-коллегий) преследовало цель унификации, централизации государственных доходов и расходов, приведения в порядок запутанной и архаичной системы финансов, что было бы невозможно осуществить без унификации системы налогообложения – основы финансов. Важно при этом отметить, что унификация налогов (как и податная реформа в целом) была обусловлена начавшейся с конца 1710‑х гг. перестройкой хозяйства на мирный лад. Отказ от назначения экстраординарных повинностей, как раз весьма способствовавших хаотичности, неустойчивости всей системы налогов, стал возможен тогда, когда исчезла необходимость прибегать к ним и наметился переход к военному бюджету мирного времени с характерными для него чертами стабильности доходов и расходов, в особенности на военные нужды. Единый стабильный налог – подушная подать – и был налогом мирного времени.

Но все же основная причина реформы заключалась в другом. Завершение Северной войны еще не означало сокращения расходов на военные нужды. Штат мирного времени, разработанный для армии в 1720 г., предусматривал расходы в 4 млн рублей ежегодно, что значительно превосходило не только реальные сборы подворных налогов, бывших в постоянной недоимке63, но и окладные суммы (см. табл. 1). Иначе говоря, подворная система обложения не обеспечивала возросшие потребности армии.

В течение всей войны правительство стремилось максимально использовать подворную систему обложения для пополнения ресурсов казны. С этой целью вводились новые налоги, увеличивались размеры старых. Более надежным способом роста доходов казны от прямого обложения правительство считало увеличение «дворового числа» – совокупности окладных единиц, с которых взимались налоги. Учет прироста числа дворов достигался с помощью их переписей. В 1710 г. такая перепись и была организована правительством. Вопреки ожиданиям она зафиксировала сокращение числа дворов на 20%64.

С одной стороны, «убыль» дворов свидетельствовала о несомненном обеднении и разорении крестьян. С другой стороны, «пустота», «убыль» дворов были вызваны нежеланием плательщиков нести податные тяготы.

Правительство Петра не верило данным переписи 1710 г. И во время переписи и особенно после нее правительство получало немало сведений о фиктивности «пустоты» и «убыли», знало и о различных способах укрывательства дворов. Поступали также сведения и о злоупотреблениях переписчиков, которые, как писал в своем «Объявлении» 1718 г. прожектер полковник С. Юрлов, «переписывают в губерниях дворы неравно, в больших вотчинах и в могущих людях пишут число семей во двор переписной болше для боязни и для прислужения, чтоб от оных получить милость, у тех же, кто не имеют свободного голоса и подарков чем услужить, переписчики пишут число семей малое, и оттого подданные бегают, того ради государевых податей против могущих… снесть не могут, и оттого есть немалое государственное разорение и убыток в податях государственных»65.

Недоверие правительства Петра к итогам переписи подогревалось и тем, что в ряде районов при переписи все же было обнаружено увеличение численности дворов. В 1712 г. М. Г. Ромодановский писал Петру, что в Московской губернии «во многих местах есть в крестьянских дворах пустота сущая, а в других многих местах сверх старых переписных книг есть людство многочисленное»66. Данные ведомости о результатах переписи в Московской губернии подтверждают сведения Ромодановского67.

Подобная же картина наблюдалась в целом и по другим губерниям. В большинстве из них была обнаружена «убыль» дворов, но в Казанской, Киевской и Азовской (благодаря преимущественно учету новых категорий плательщиков) выявлен значительный прирост «дворового числа».

Проведя перепись, правительство не решилось взять за основу обложения данные переписных книг 1710 г. Оно прибегло к спекуляции цифрами. Решили, что во всех губерниях, где была обнаружена «убыль» дворов, налоги будут взиматься по книгам 1678 г., а в тех губерниях, где зафиксировано увеличение «дворового числа», основой обложения станут книги 1710 г.68 Эти фиктивные данные были закреплены в системе «долей» (по 5536 дворов в каждой)69.

Спекуляция правительства данными переписей к успеху не привела. Местные власти рапортовали о невозможности сборов налогов по устаревшим данным книг 1678 г.70 и самостоятельно переходили к раскладке налогов по книгам 1710 г., считая их более реальными и удобными для обложения. Нередко это означало увеличение подворной ставки налога, так как в 1710 г. число дворов было меньшим71.

В итоге финансовые расчеты крайне затруднялись. В докладных пунктах 1719 г., сохранившихся в бумагах Петра, есть следующая запись: «По губерниям збираютца доходы разным определением: иные по переписке 186, а другие по 710‑му году, а в тех зборах один перед другим не приходит обстоятельно»72. Еще больше беспокоило правительство то, что население тех районов, где «убыль» дворов была фиктивной, оставалось «во льготе».

Все это привело к тому, что на последнем этапе существования подворного обложения правительство при назначении новых налогов стало отказываться от раскладки их на старое «дворовое число», открыто признав в указе 1719 г., что «нынешние о крестьянских дворах ведомости неправдивы»73. Этим же указом назначенный в 1719 г. экстраординарный налог на строительство было приказано разложить не по книгам 1678 или 1710 г., а согласно сказкам, собранным с населения для определения нормы последнего рекрутского набора74.

В 1715 г. правительство организовало еще одну подворную перепись, которая была поручена ландратам. Несмотря на энергичные меры властей, перепись затянулась. К 1718 г. стало ясно, что итоговое число дворов не превышает итог переписи 1678 г.75 Это означало, что дальнейшая эксплуатация подворной системы не позволяет увеличить доходы от прямого обложения и обеспечить тем самым возросшие потребности государства в средствах на военные нужды.

Именно этим и была обусловлена податная реформа, в результате которой была введена налоговая система, построенная на иных фискальных началах.

Было еще несколько немаловажных обстоятельств, приведших к реформе. Принцип сближения по дворам перестал соответствовать социальной политике режима. Для петровского периода характерно стремление учесть и охватить налогами возможно больший круг потенциальных плательщиков, невзирая на то, к каким слоям и группам общества они принадлежали (разумеется, исключая дворянство) и какая традиционная практика стояла за этим. В годы Северной войны правительство стремилось максимально использовать систему учета дворов для расширения контингента плательщиков за счет включения в него не охваченных ранее групп населения. Во время переписи 1710 г. в оклад были включены однодворцы, позже ясачные инородцы, которые были положены в «доли дворового числа»76.

К концу существования подворной системы заметна тенденция к назначению повинностей не на конкретное «дворовое число» (в достоверность которого, как уже отмечалось, власти не верили), а на всех наличных плательщиков, невзирая на то, положены они в «дворовое число» или нет. В указе 1714 г. предписывалось взимать провиант с «доль дворового числа и с однодворцев, которые в доли не положены», а в указе 1716 г. о назначении работной повинности на строительство Ладожского канала отмечалось, что набор работных следует производить с дворов «всякого чина», «также… полковой городовой служб драгун и солдат, стрельцам, казакам, станичникам, которые в долях не положены (курсив наш. – Е. А.)»77. Кроме того, следовало доставить ведомости «о пушкарских, воротничьих, казенных кузнецах, солдатах и нищенских 11 558 дворах… какая за оными людьми служба, на чего они служат, земли за ними какие есть ли или жалованье им дается», а также ведомость о церковно-монастырских служебниках. В основу указа были, по-видимому, положены идеи Петра, сформулированные им в записке, озаглавленной «Мое мнение» от 12 сентября 1718 г., где он указывал на необходимость распространения повинности не только на крестьян и посадских, но и на другие слои населения: «К тому ж городские служители, воротники, ходоки, рассыльщики, по нескольку и сии последние сами повинны работать… к сему употребить и украинцов Киевской и Азовской губерний»78.

Указ Петра о сборах денег на провиант в 1721 г. предписывал взимать налог не только с населения, положенного в оклад, но также и «с новопоселенных, которые между черкасами и мордвой и черемисами живут русские и не были в окладе… и с прочих, которые живут на наших и тягла платят»79.

Однако подворная система (а точнее, учет дворов) не позволяла достаточно полно фиксировать и включать в тягло не только «прибыль» податных категорий, но и те категории населения, которые признавались потенциально тяглыми. Это было одним из существенных недостатков подворной системы, способствовавших появлению идеи подушного обложения.

В этом нет преувеличения. Как известно, социальное развитие России в конце XVII – начале XVIII в. характеризуется проявлением тенденций дифференциации антагонистических классов. При этом возрастает роль тягла. Обязанность платить налоги становится критерием, важнейшей характеристикой непривилегированных сословий. В Петровскую эпоху непременной обязанностью подданных является либо служба, либо отправление государственных повинностей. Важной чертой указа «о государственных интересах», изданного в 1713 г. и неоднократно подтверждавшегося впоследствии, было то, что делом государственной важности, «интересов государственных и всего народа», признавался не только сбор налогов без злоупотреблений, но и обязанность плательщиков платить налоги без доимок. Пренебрежение к ней вело к самым суровым наказаниям80.

Платя налоги, подданные были обязаны не выходить из тягла. Податная система, привязывая население к тяглу, т. е. к месту жительства, являлась своеобразной формой осуществления контроля за населением. Стремясь учесть максимальное число плательщиков, контролировать их всех по месту приписки в тягло, правительство тем самым реализовывало не только финансовые, но и классовые цели. Подворная система с ее несовершенным учетом плательщиков плохо способствовала достижению этих целей.

Кризис подворного обложения, выразившийся в утайке «дворового числа», недоимках, усугублялся крайне несовершенной системой сбора налогов. В первой четверти XVIII в. роль местной администрации в налоговых делах резко возросла. Это было связано не только с усилением государственной власти в центре и на местах, но и с необходимостью оказать фискальное давление на население, чтобы принудить его исправно выполнять податные обязанности. Местное руководство было ответственно за отправление плательщиками всех назначавшихся правительством повинностей.

С ростом власти местной администрации увеличилась и возможность злоупотреблений чиновников. Десятки и сотни дел о должностных преступлениях чиновников при назначении и сборе налогов отложились в фондах Сената и других государственных учреждений. Рост таких преступлений констатировал именной указ «О государственных интересах» 1713 г.: «…возрастают на тягость всенародную и умножаются для лукавых приобретений и похищений государственных интересов всякие неправды и грабительства, и тем многие всяких чинов люди, а наипаче крестьяне приходят в разорение и бедность»81. Для улучшения деятельности местной администрации был создан особый штат комиссаров для наблюдения за сбором текущих налогов и недоимок.

Правительство постоянно боролось с должностными преступлениями. Расследованию их была посвящена деятельность многочисленных специальных сыскных органов – «майорских канцелярий»82. В 1715 г. появился указ, в котором поощрялась подача доносов о злоупотреблениях различных сборщиков, переписчиков «им в те их бытности кому от них какие обиды были и взятки с кого какие притеснением имали»83.

Не менее грозны были и последующие указы о «рачительном» сборе податей. В указе 1718 г. преступления, связанные с «похищением е. ц. в. казны», были включены в число трех главнейших государственных преступлений наряду с бунтами и изменой, а также покушением на жизнь самодержца84.

Сохранилось письмо Петра I М. Г. Ромодановскому от 24 февраля 1712 г., в котором царь приказывает повесить духовского коменданта Ф. А. Волкова, уличенного «во взятках и прочих воровствах», и не хоронить труп до весны, «чтоб лежал поверх земли видим всем». В конце письма Петр пишет: «…також старайтесь и впредь таких воров сыскивать»85. Но даже такие жестокие меры пресечений должностных преступлений помогали мало. Злоупотребления властей были распространены повсеместно.

В этой связи правительство возлагало большие надежды на институт фискалов, созданный в 1711 г. для борьбы и предупреждения злоупотреблений и воровства. В 1717 г. Петр писал из Франции сенаторам: «…дабы в делех, которые денежной траты касаютца, о которых фискалы будут доносить, чтоб немедленная инквизиция была и эксекуция». В развитие этой директивы Сенат издал указ о поощрении фискалов и «немедленном обличении» финансовых злоупотреблений86. Но не всегда и не везде институт фискальства работал так, как предписывали законы. Сами фискалы не раз попадали под следствие по обвинению в тех преступлениях, которые они должны были разоблачать87. Население жаловалось в своих челобитных на бесконтрольное хозяйничанье фискалов: «…оные же настыри пуще наемников, хищников и разбойников и воров, что положился на них великий государь, что смотрить правды, а они воруют, а царскому величеству неизвестно»88.

В целом работа местного управления, точнее его податных органов, вызывала серьезные нарекания. Поэтому неудивительно, что на полях рукописи «Гистории Свейской войны» против отрывка о новом порядке размещения армии Петр дал следующую интерпретацию причин податной реформы: «Сие черненое написать в приложении пространнее, понеже непорядочными поборы на войско управителей и зборщиков народу чинитца разорение. Того ради е. в. положил намерение всю армию и гварнизоны расположить на все государство, который указ выдан»89, т. е. принял решение возложить сборы на военные нужды непосредственно на армию.

Тем самым, считали в правительстве, убивали сразу двух зайцев – устранялись злоупотребления, которыми прославились местные сборщики, и одновременно решалась довольно острая проблема будущего содержания регулярной армии, которую нельзя было распустить по домам, как в XVII в. Именно проблема содержания армии и была, по мнению многих исследователей, одной из существенных причин податной реформы90.

Таким образом, приведенный материал свидетельствует о кризисе подворного обложения, проявившемся в 1710‑х гг. Он выразился в том, что система подворного обложения перестала соответствовать тем задачам, которые она должна была решать. Кризис охватил все важнейшие элементы системы подворного налогообложения. Корпус налогов, представлявший собой совокупность многочисленных мелких, разнородных по форме постоянных и временных налогов и повинностей, нуждался в перестройке, а точнее в унификации.

Особенно серьезные недостатки были присущи другому важнейшему элементу подворного обложения – системе сбора налогов по дворам. В 1710‑х гг. стало ясно, что подворное обложение не позволяет увеличить налоговые поступления и с максимальной полнотой учесть все платежеспособное население. С этим была связана другая немаловажная причина реформы – необходимость обеспечения контроля за плательщиками и вообще населением. Подворная система с ее учетом дворов, а не населения этот контроль обеспечить не могла. Многочисленные злоупотребления сборщиков налогов вынуждали правительство Петра задумываться над реорганизацией и третьего элемента налогообложения – системы сбора налогов. Все эти причины привели правительство Петра к осознанию необходимости создания такой системы обложения, которая охватила бы податью всех потенциальных плательщиков, позволив одновременно контролировать их и содержать на их средства регулярную армию в мирное время. Кроме того, предполагалось, что такая податная система обеспечит бездоимочный, эффективный и справедливый (в понимании законодателя) сбор налогов с населения.

Кризис подворной системы налогообложения, проявившийся с очевидностью после переписи 1710 г., был составной частью общего финансового кризиса как следствия огромных военных затрат в первом десятилетии Северной войны. Поэтому в ряде проектов, относящихся к 1710‑м гг., податные преобразования рассматриваются в числе других преобразований, направленных на улучшение финансового положения государства.

Если оценивать литературу проектов в целом, то можно выделить в ней три ведущих направления. Во-первых, прожектеры сделали много предложений по увеличению приходной части бюджета за счет дальнейшей эксплуатации монетной регалии (понижение удельного веса благородного металла в монете, чеканка большого количества медной монеты), увеличения числа и величины ставок торговых пошлин, оборотов казенной торговли, номенклатуры монопольных товаров. Во-вторых, в ряде проектов предлагались меры, направленные на сокращение расходов государства91, и, наконец, в-третьих, в своих проектах прожектеры изыскивали возможности перестройки податной системы. Именно это третье направление привлекает наше наибольшее внимание.

Почти для всех прожектеров, затрагивающих податную реформу, характерна весьма резкая критика как практики подворных переписей, так и самого принципа подворного обложения.

Отмечая недостатки подворных переписей, прожектеры отражали довольно распространенный в это время негативный взгляд на подворную перепись как на мероприятие, мало что дающее казне и сопряженное, как правило, с явными злоупотреблениями переписчиков. Вторя многочисленным челобитчикам и авторам доношений с мест, прожектеры указывают на главное зло, порожденное несовершенной системой учета дворов и сбора налогов по дворам. Зло это заключается в возможности плательщиков, прибегающих к подкупу переписчиков, уменьшить тяжесть обложения за счет записи в одном тяглом дворе нескольких семей, нередко представляющих собой самостоятельные хозяйственные ячейки – тягла и живущих фактически отдельными дворами. Об этом пишут многие прожектеры: В. Лодыгин в проекте 1710 г., И. Филиппов, чей проект датируется 1715–1717 гг., а также обер-фискал А. Нестеров в доношении 1714 г. «об уравнительном платеже», полковник С. Юрлов в своем «Объявлении»92 и др. Прямым следствием «неравной переписки», по мнению авторов проектов, является неравномерность обложения, возникающая тогда, когда подворный налог падает в одинаковом размере и на двор, где записано двадцать и более душ, и на двор, где живут двое-трое. Неравномерность же ведет к разорению населения, бегству, «пустоте», утрате «государственного интереса».

Критикуя подворную систему, прожектеры выдвигают свои предложения, направленные на устранение ее очевидных недостатков. Один (как, например, В. Лодыгин) предлагает заново провести подворную перепись, уделив особое внимание тщательности ее проведения с тем, чтобы предотвратить утайку дворов и злоупотребления переписчиков. Другие высказываются за унификацию подворной системы или по крайней мере за унификацию учета плательщиков. Так, С. Юрлов, не говоря непосредственно об отказе от подворной системы, считает, что крестьян следует заново переписать «душами или семьями» под присягой. Кроме того, Юрлов предлагает ввести систему постоянного учета изменений числа плательщиков93. И. Филиппов же предлагает «дворами не писать, а написать крестьянство в крестьянские дворы счислением мужска и женска пола людей, по скольку семей во двор, кроме малолетних и старых»94. П. Н. Милюков не без оснований считал, что Филиппов, высказывая эту мысль, стремился «сохранить старую единицу обложения – двор, но превратить ее в фиктивную единицу, равную определенному количеству душ м. и ж. п.»95. Соглашаясь в целом с подобной оценкой, необходимо отметить, что в предложении Филиппова была заложена весьма плодотворная идея: Филиппов исходит из представления о том, что подворная подать (как и любая другая) падает в конечном счете на трудовую семью, состоящую из трудоспособных мужчин и женщин. Учет таких семей и последующее установление их соотношения с дворами и должны стать основой системы налогообложения.

Идея замены подворного обложении подушным – как одно из направлений поиска прожектеров – достаточно отчетливо выражена уже в 1714 г. в доношении Нестерова. Он, как и многие другие прожектеры, предлагает провести новую перепись, но только эта перепись должна быть подворно-подушной («взять всех губерней у всех необходно, от вышних и до нижних чинов, что за всеми где есть… дворов и в них мужеска и женска полу людей без утайки»)96. Затем, собрав все сказки и подсчитав общее число душ, необходимо, по мысли Нестерова, произвести перерасчет платежей с целью уравнения тяжести обложения. Достигается это делением общей суммы постоянных налогов на число душ. Иначе говоря, устанавливается подушная ставка подати, равная для всех. Такая уравнительная система, считает Нестеров, позволит изжить недостатки подворной подати, приводящей благодаря злоупотреблениям к неравномерности обложения. Несомненно, в проекте Нестерова высказаны мысли, которые впоследствии были реализованы в ходе податной реформы. Но необходимо отметить, что система Нестерова существенно отличается от системы, появившейся в 1720‑х гг., тем, что у Нестерова подушной податью охвачены как мужчины, так и женщины и за основу расчетной ставки подати берется сумма старого подворного налога, а не сумма необходимых на нужды армии средств.

Наиболее последовательно идея податной реформы, сопряженная с заменой подворного принципа подушным, прослеживается в проекте француза Фурнье, называемом «Новый проект расположения собрания казны денежной ради умножения приходов государственных». Исследователи, работавшие с ним, считают его анонимным97. Однако в нашем распоряжении имеются материалы, позволяющие установить авторство «Нового проекта». Среди материалов Кабинета сохранилась анонимная записка на французском языке под названием «Sisteme institulé le Cens Imperial ou Domanial»98. В русском переводе, приложенном к записке, заглавие переведено так: «Система (или предложение), оглавленное дань или налог императорский»99. Более точен такой перевод: «Система, называемая императорский ценз или побор государев».

С этой запиской знакомился М. В. Клочков, считая ее проектом некоего Фурнье100. Однако Клочков ошибался. Записка эта представляет собой мемориал неизвестного нам француза, который обращается к Петру, предлагая ему рассмотреть проект Фурнье, если царь заинтересуется идеями этого проекта, вкратце изложенными в мемориале. Иначе невозможно интерпретировать следующий текст, заключающий мемориал: «Но средства выполнения этого великого дела его автор, господин Фурнье, хочет объявить после того, как е. ц. в. одобрит его предложения и мне будет приказано их сообщить. Поскольку этот человек ничего не просит в случае, если е. ц. в. не извлечет никакой пользы из его системы, мне кажется, что е. ц. в. ничего не потеряет, если велит ему изложить эти средства…»101 Сопоставление содержания мемориала «Система» и известного науке «Нового проекта»102 позволяет высказать предположение, что в мемориале «Система» говорится именно о «Новом проекте». Соответственно, автором «Нового проекта» мог быть упомянутый в мемориале Фурнье. Не исключено, что и мемориал, и сам проект были представлены Петру во время его пребывания во Франции в 1717 г.

Подлинник «Нового проекта» Фурнье не сохранился. Мы располагаем только русским переводом, к тому же весьма несовершенным, но все же позволяющим понять смысл предложений автора.

Фурнье предлагал провести податную реформу, разослав по всей стране «верных описщиков», которые должны переписать все наличные души. При этом «подлый народ» должен был быть отделен от привилегированных сословий – «шляхетства, гражданства, духовного чина и протчих до последново ремесленника».

Система налогообложения для «подлого народа» и привилегированных сословий должна была быть различной. Для народа предполагалось установить подушный налог (50 копеек с человека), в переводе с французского «поголовщину»: «из подлова народу, сиречь крестьян, рядовых солдат, бурлаков, слуг и служаной, доведется брать поголовщину, а с протчих поголовщину не брать»103.

Привилегированные сословия переписывались и облагались дифференцированно. Фурнье отмечал, что переписывать необходимо «каждово своим рангом, своим окладом жалованья, своими приходами, промыслами, ремеслом и художеством». Все привилегированные сословия должны быть разбиты на 13 групп («долей»), начиная с «принцев и принцесс, кроме коронованных» и кончая «народом безремесленным», а затем внесены в налоговый реестр. Налогом с них является десятина, взимаемая с чистого дохода («а по верной переписи с чистым доходом брать десятою долю на государя, прекращая протчие подати»)104.

После составления регистрационных книг оригиналы их должны быть высланы в столицу, а копии переданы четырем сборщикам налогов, определенным в каждом городе, «из не очень богатых торговых людей». Собрав деньги, сборщики должны были передать их специально назначенному провинциальному комиссару, а тот – генеральному комиссару.

Сборами налогов функции сборщиков не ограничивались. Они были обязаны следить за благосостоянием плательщиков, и если «одново или болше домов приходы пересекутся, то о подлинном их изнеможении, какой ради притчины не платили и платить не могут», сообщать вышестоящим властям, которые должны были послать специального ревизора «пересмотреть, праведною ли причиною с тово дому збор остановился». За свою службу сборщикам не полагалось жалованья, но зато с них не взимались текущие налоги. За успешную работу сборщики поощрялись, вплоть до возведения в дворянство105.

Разрабатывая проект, Фурнье исходил из знания той финансово-податной системы, которая существовала во Франции. Вместе с тем под пером прожектера эта система существенно трансформируется. Одной из основ, на которые опирался Фурнье, являлся введенный в разгар войны с Аугсбургской лигой в 1694–1695 гг. налог на все население Франции (исключая лишь короля и королеву), названный «капитация» (capitation), т. е. поголовный налог. Для сбора этого налога все население было разбито на 22 класса по доходу, соответствующему социальному положению, и облагалось с души от 2 тысяч до 1 ливра106.

Капитация, основанная на подоходном принципе налогообложения, была отменена в 1697 г., но в 1701 г. была восстановлена вновь, хотя и в ином качестве. Она стала добавком «тальи» (taille) – старого прямого налога, не имевшего фиксированной ставки на единицу обложения и взимавшегося по разверстке общей вотируемой правительством суммы между податными округами и приходами, где она распределялась «общим достатком» каждого налогоплательщика.

В 1710 г. был введен еще один налог, получивший название «десятая деньга» (процент), «десятина» (dezienne denier). В основе ее лежал принцип изъятия в пользу государства десятой части всех доходов плательщиков на основе их деклараций о доходах107.

Милюков, комментируя проект Фурнье, справедливо отмечал, что автор соединил две подати – капитацию и десятину. Однако Милюков был не совсем прав, утверждая, что автор все же имел «в виду собственно последнюю, то есть подоходный налог»108. «Поголовщина», предлагаемая Фурнье в качестве налога для «подлого народа», – это в сущности капитация 1694–1697 гг. для самого низшего разряда плательщиков, которые из‑за отсутствия у них какого-либо дохода облагались единым поголовным налогом (1 ливр в год). Иначе говоря, это прямой прообраз подушной подати в России.

За основу налогообложения привилегированных сословий Фурнье берет десятину, хотя деление плательщиков на 13 групп по их доходу, соответствующему социальному положению, взято автором из системы капитации, так как для сбора десятины в разделении плательщиков на группы не было необходимости.

Таким образом, как проект Нестерова, так и проект Фурнье предлагают замену подворной подати подушной (поголовной).

Говоря о проектах податной реформы, необходимо учитывать, что проблема налогообложения в планах Петра была тесно увязана с проблемой содержания армии. Действительно, армия обеспечивалась деньгами преимущественно за счет крестьянства, и поэтому решение проблемы обложения было в немалой степени решением проблемы содержания армии.

После того как завершение войны в пользу России стало реальностью, Петр начал думать «о постановке… регулярной армии на мирную ногу, а с этим неразрывно связывался вопрос о правильном устройстве ее размещения и содержания»109, ибо ее уже нельзя было распустить по домам, как в XVII в.

Важным этапом на пути создания новой системы обеспечения армии стали мероприятия 1711 г. После проведения в 1710 г. областной реформы и составления нового бюджета армейские полки, согласно указу от 19 января 1711 г., были «расписаны и расположены на губернии». Тогда же был организован институт комиссаров от губерний в полках. Комиссары являлись передаточным звеном между губерниями и полками, к ним приписанными110. В 1711 г. была введена должность главного комиссара при Сенате, в обязанности которого входили вопросы координации деятельности полковых комиссаров и местных властей. Тогда же был введен и институт провиантмейстеров и разработаны «регуламенты провиантские»111.

В целом в 1711 г. была создана достаточно разветвленная система обеспечения армии. Для нас наиболее важным моментом в ней является то, что эта система основывалась на территориальном принципе. Полки были закреплены за конкретными губерниями, представители которых – комиссары – несли ответственность за обеспечение полков всем необходимым и прежде всего деньгами, получаемыми с населения данных губерний. Территориальный принцип обеспечения полков сохранился в течение 1710‑х гг. и несомненно мог быть одним из факторов, обусловивших появление новой системы размещения армии на местах в результате петровской податной реформы112.

Рассматривая систему 1711 г. как один из возможных образцов податной реформы и при этом особо отмечая положенный в основу ее территориальный принцип обеспечения армии, мы не можем пройти мимо созданной в конце XVII в. военно-податной организации Белгородского разряда.

Как известно, в военной реформе Петра создание новой регулярной армии сочеталось с ликвидацией прежней системы комплектования и обеспечения войск. Перемены коснулись и военной системы южных окраин. На территории Белгородского разряда в конце XVII в. была проведена реорганизация поместно-служилой армии на новых принципах регулярности. Особенностью этой реорганизации было то, что она сочеталась с важными изменениями податного характера. Армия, создаваемая с 1696 г. для обороны южных рубежей, формировалась из служилых людей и обеспечивалась не землей, как служилые XVII в., а жалованьем. Содержание регулярных полков, т. е. обеспечение их продовольствием и деньгами, возлагалось на плечи тех служилых людей и их родственников, которые не попали в число солдат новых полков113. Важнейшей особенностью реформы было то, что для обложения налогами вводился подушный принцип. Не совсем ясны исторические истоки этого нововведения. В этой связи обращают на себя внимание несколько обстоятельств. Во-первых, подушное обложение было дифференцированным. Копейщики и рейтары платили по 1,5 рубля с души (а их родственники – по 70 копеек), дети боярские городовой службы, стрельцы, пушкари и т. д. – по 1,48 рубля. Во-вторых, подушное обложение распространялось только на взрослое население, и, в-третьих, часть служилых не облагалась (временно) платежами, так как была занята на строительстве дощаников для «донского отпуска»114. Наконец, подушная подать не распространялась на родственников служащих в полках. Все эти обстоятельства позволяют высказать предположение, что платежи подушной подати (а более точно – персональной) рассматривались как денежная компенсация служилого человека за неотправление им новой службы. Ранее же, при поместной системе, служба в полках охватывала всех взрослых служилых. Косвенное подтверждение этому мы находим в том, что крестьяне однодворцев Белгородского разряда облагались налогами по подворному принципу115. Таким образом, подушная система обложения здесь целиком вытекала из специфики военно-служилой организации южных окраин.

Тем не менее, какими бы обстоятельствами ни обусловливалась подушная система в Белгородском разряде, она реально существовала с конца XVII в. до введения подушного обложения в масштабах всей страны116. Система подушного обложения была сохранена и после переписи 1710 г., когда все однодворцы были «положены» в подворный оклад. Документы свидетельствуют, что в 1710‑х гг. на Юге установилась смешанная подушно-подворная система отправления повинностей. Так, из челобитной 1714 г. служилых Нижнего и Верхнего Ломова явствует, что если основные налоги и работные люди берутся с числа душ, то провиант, плотники – «с подворового числа». Одна и та же повинность (рекрутская) выполнялась как по подушному, так и по подворному принципу: «Ныне сбирают в рекрутные солдаты: в 1‑й набор с 50 дворов по человеку, во 2‑й – с 25 дворов по человеку, в 3‑й – с 18 человек по человеку»117. В середине 1710‑х гг. была предпринята даже попытка совместить оба принципа обложения – создать платежную единицу «двор», включающую определенное количество душ мужского и женского пола118.

Таким образом, наличие подушного обложения на Юге, его непосредственная связь с военной организацией регулярного типа – все это могло оказать влияние на становление идей той системы, которая возникла в результате податной реформы.

Рассматривая факторы, оказавшие влияние на особенности военно-податной системы, возникшей в результате податной реформы, мы не можем не заметить того, что полки размещались непосредственно среди крестьян тех податных округов, с которых они получали деньги на содержание. Это примечательно, ибо существование регулярной армии не обязательно предполагает такой порядок ее размещения. Возможно, что идея размещения армии именно среди плательщиков возникла под влиянием шведской поселенной системы. Основания для подобного утверждения имеются. Как известно, шведские учреждения и институты являлись предметом пристального внимания Петра, который нередко использовал шведский опыт в ходе реформаторской деятельности. Занимаясь разработкой вопросов налогообложения и одновременно содержания армии, Петр не мог пройти мимо шведской поселенной системы, которая одновременно решала как проблему налогообложения, так и проблему содержания, а также размещения армии. Свидетельством интереса Петра к поселенной системе является письмо Р. В. Брюса, посланное Петру из Або 18 октября 1715 г. Из письма следует, что 20 сентября царь распорядился, чтобы Брюс приложил усилия, «дабы осведомитца, с коликого числа мужиков у шведов был солдат и драгун, и по чему было положено на двор, или на гак, или поголовщину, и каким образом оных и их офицеров держали на квартирах». Брюс отвечал Петру, что, «как возможно, буду доведоватца чрез здешних о сем ведомых людей о таком их расположении»119. Брюс исполнил указ Петра. В фонде Кабинета Петра сохранилась «Ведомость, каким образом в Финляндии конные и пехотные полки учреждены и на каком трактаменте оные и их офицеры на квартирах были содержаны»120.

Нет смысла пересказывать содержание этого пространного документа. Отметим лишь, что информаторы Брюса в целом верно отразили принципы, положенные в основу поселенной системы Шведского королевства. Что же представляла собой эта система? Введение поселенной системы стало возможным благодаря осуществленной в 1680‑х гг. Карлом XI редукции дворянских земель. Эти земли перешли в полную собственность короны и раздавались на правах пользования держателями рустхоллов (rusthåll). Здесь мы подходим к сути поселенной системы121. Рустхолл – это хозяйство, с которого держатель коронной земли (rusthållare) выставлял кавалериста и содержал его в мирное время. Рустхоллом становилось такое хозяйство (hemman), доход с которого мог обеспечить содержание одного кавалериста. В соответствии с этим при введении поселенной системы все хозяйства держателей были разделены на рустхоллы. Если доход, получаемый с хозяйства, был недостаточно велик, чтобы обеспечить содержание рейтара, к нему приписывались «в помощь» еще одно или несколько хозяйств, которые назывались «аугментами» (augment)122.

Важно при этом отметить, что платежи держателей рустхоллов и их аугментов рассматривались как отправление ими государственных повинностей, что освобождало их от уплаты налогов и арендной платы. Держатель рустхолла мог продать свое держание, но покупатель был обязан вместе с держанием взять на себя обязанность содержать кавалериста, т. е. становился новым рустхоллером. В солдаты мог пойти каждый свободный и годный к службе человек. Он обеспечивался за счет рустхолла лошадью и всем необходимым снаряжением (оружием, обмундированием, сбруей), которое при утрате заменялось за счет рустхолла123.

В мирное время кавалерист жил на территории рустхолла. Он мог работать на держателя или вести собственное хозяйство. В последнем случае держатель был обязан предоставить ему дом и надел земли. Кроме того, солдат получал годовое денежное жалованье. В случае его болезни, увечья, бегства или смерти держатель рустхолла был обязан выставить замену.

Содержание командного состава существенно отличалось от содержания рядовых. Командиры получали так называемый бустель (boställe) – держание, которое давалось им на время службы. Казна помогала офицеру отстроиться на отведенной земле. В отношении крестьян офицер не выступал в роли помещика-держателя. Крестьяне выплачивали ему положенное по регламенту жалованье, размер которого строго фиксировался. Эти выплаты рассматривались как государственный налог. Офицер – держатель бустеля не имел права эксплуатировать крестьян и взимать с них сверх установленного по регламенту жалованья124.

Пехота содержалась несколько иначе, чем кавалерия. Пехотинец выставлялся, а в мирное время содержался так называемой рутой (rote), состоявшей из нескольких крестьянских хозяйств. Их владельцы – держатели коронных земель – в складчину нанимали солдата и снаряжали всем необходимым, кроме оружия и мундира, которые он получал от казны. Содержание офицеров-пехотинцев мало чем отличалось от содержания кавалерийских офицеров. Лишь величина жалованья пехотных офицеров была меньше, чем у кавалеристов125. Такова вкратце суть шведской поселенной системы.

Нельзя утверждать, что, разрабатывая податную реформу, Петр копировал элементы шведской поселенной системы. Однако несомненно то, что он воспользовался основными принципами поселенной системы Швеции, основанной на идее установления непосредственной связи армии с плательщиками, минуя промежуточные звенья финансово-административного аппарата, и на идее содержания солдата на средства определенной группы крестьян. За 1717 г. сохранились три документа, относящихся к разработке этой проблемы. В реестре дел, рассмотренных Петром 10 апреля 1717 г., под № 1 стоит следующая запись: «О разделении войск по крестьянам сухопутных и рекрут морских, кроме гвардии и провианта»126. За 15 ноября 1717 г. сохранился собственноручный указ Петра следующего содержания: «Распорядить сухопутное войско и рекруты морские, кроме жалования, и провиант на крестьян скольких душ или дворов адин, что удобнее будет солдат и драгун, и офицер по рангам, кроме генералитета, применяяся к податям нынешним, ибо как сие положитца, от протчих всех податей и работ свободны будут»127. 5 декабря того же года Петр дал новое распоряжение: «Конечно изготовить к середе следующее. Одного человека пешего со фсем, что к нему надлежит в год, также конного, лошади, палатки, телеги и протчее, скольких работных персон может содержан быть»128.

Наконец, в указе от 26 ноября 1718 г. мы читаем: «Расписать, на сколько душ солдат рядовой з долею на него роты и полкового штата, положа средней оклад…»129 Несомненно, идея распределения суммы, идущей на содержание армии, среди определенной группы крестьян заимствована из шведского опыта.

В целом, подводя итог, мы не можем утверждать определенно, что идея подушного обложения была заимствована Петром из какого-либо проекта (известного или неизвестного нам). Во-первых, не сохранились материалы обсуждения проектов, которые позволили бы утвердиться в этом мнении. Во-вторых, нужно учитывать, что реализация идей проектов имеет свою историю, свою логику. Как известно, Петровская эпоха богата литературой проектов. Бурная преобразовательная деятельность Петра, атмосфера созидания, присущая периоду реформ, благоприятствовала пробуждению инициативы мыслящих людей, способствовала поиску новых путей и средств изменения действительности, недостатки которой осознавались многими. Немаловажно было и то, что Петр всячески поощрял прожектеров. Диапазон проблем, обсуждаемых в проектах, был чрезвычайно широк. Прожектеры затрагивали самые разнообразные стороны государственной, общественной и даже частной жизни. Среди предложений было немало нереальных, но были и такие, идеи которых «шли в дело» и становились содержанием указов. Необходимо подчеркнуть, что Петр умел увидеть в проекте самое важное, существенное и использовать это в своей деятельности. О том, как работал Петр с проектами, можно судить по сделанным им пометкам, которые сохранились на полях проектов, а также при сопоставлении отдельных предложений проектов и соответствующих им указов, которыми эти предложения были реализованы.

Связь между предложениями и указами, реализующими их, чаще всего прослеживается там, где речь идет о конкретных преобразованиях (например, о введении или отмене налога). Связь же между идеями крупных, многогранных реформ, разрабатываемыми в проектах, и их законодательной реализацией проследить удается не всегда.

Дело здесь, видимо, в том, что идеи крупных реформ складывались постепенно, исподволь. Отдельные компоненты новой системы, плана ее введения выявлялись в ходе рассмотрения (и, возможно, обсуждения) нескольких проектов. Можно также предположить, что Петр как бы аккумулировал идеи различных, не связанных друг с другом проектов, обогащал их собственными мыслями и, исходя из общих целей, вырабатывал целостный, законченный план реформы. Возможно, что так и было в случае с податной реформой. Основные положения указа от 26 ноября 1718 г., определявшего этапы реформы, а также принципы новой налоговой системы, встречаются в виде фрагментов в различных проектах, однако нет (да, вероятно, и не было) такого проекта, где бы все положения указа были высказаны одновременно. Рассмотренные проекты не останавливаются на военно-податном аспекте создаваемой системы. Несомненно, ему уделялось много внимания. Поэтому при разработке плана реформы могли учитывать и систему территориального обеспечения полков, и подушное обложение на Юге, и в особенности шведскую поселенную систему130.

Если за 1717 г. сохранилось 3–4 документа о разработке реформы, то за 1718 г. до нас дошла лишь одна заметка Петра следующего содержания: «О разкладке армеи по кресянам, и чтоб выше какой меры не возвышат, и о скасках о душах, даф сроку на год»131. Эту заметку можно непосредственно связать с указом от 26 ноября 1718 г., кратким планом которого она в сущности является.

Сам указ от 26 ноября 1718 г., написанный целиком Петром, служит ключевым документом реформы. В нем дается обобщенный план реформы и определяется структура новой налоговой системы. Реформа, согласно указу, состояла из двух основных этапов. На первом этапе предполагалось осуществить перепись душ м. п. В указе об этом сказано так: «Взять скаски у всех (даф на год сроку), чтоб праводивыя принесли, сколко у кого в которой деревни душ мужеска полу, объявя им то, что хто что утаит, то отдана будет тому, хто объявит о том (т. е. доносителю. – Е. А.)»132. На этом же этапе предстояло определить также норму содержания одного солдата крестьянами и средний подушный оклад «или чего более невозможно и чего меньше не надлежит, в такой надежде, что с них более никаких податей и работ не будет, разве какое нечаемое нападение или домашнее какое замешание». Процитированный отрывок чрезвычайно важен для понимания сущности петровской податной системы. Из него следует, что Петр, как и многие европейские государственные деятели того времени, мечтал об универсальном характере вводимого налога, который должен был бы заменить все другие прямые налоги и тем самым облегчить функционирование податного аппарата и отправление повинностей населением.

Разрабатывая идею реформы, Петр предполагал, что новый налог будет примерно равен старому. В упомянутом выше указе от 15 ноября 1717 г. он писал, что налог будет определен «применяясь к податям нынешним»133. С этим указом, по-видимому, связан и указ от 11 декабря 1717 г., в котором Петр распорядился: «Объявить губернатором, под лишением всех именей и чину и ссылкою, дабы в десять месяцоф от сего времени прислали нижеписанные ведомости: 1) что сходитца с поселян; 2) что с посадских, 3) что протчих доходоф»134. Однако в указе от 26 ноября ссылка на норму старых налогов как ориентир исчезает. Вероятно, реформатор понял, что размер налога определяется не величиной прежних налогов, а действительной суммой денег, идущих на нужды армии. Одновременно ставка подушного налога зависела и от числа душ, учтенных в перепись, ибо она составляла величину, полученную от деления общей суммы денег, идущих на армию, на число душ плательщиков. Новые штаты мирного времени еще не установили, и число душ было неизвестно. Поэтому в указе о ставке подати сказано неопределенно: «положа средний оклад или чего более невозможно и чего меньше не надлежит». Вместе с тем в указе сохранено декларированное в более ранних документах обещание не увеличивать ставку налога после ее установления в фиксированном размере. Это обстоятельство свидетельствует о мирном характере военного бюджета, существенной чертой которого как раз и является стабильная сумма расходов на армию. Об этом же свидетельствует и замысел поселить армию среди крестьян на территории всей страны, что в военных условиях осуществить, естественно, было невозможно.

На втором этапе реформы предполагалось разослать по стране «роспищиков», или «перепищиков», обязанностью которых являлась «роспись» полков по крестьянам в соответствии с установленными нормами распределения душ на полк, роту, солдата. Другой обязанностью «роспищиков» было «смотреть того накрепко, правдою ль те росписи (в данном случае имеются в виду поданные сказки. – Е. А.) поданы, и где есть лишек, о том давать ведение, а их (души. – Е. А.) писать по солдатам же», за что «оныя кресьяня с их землею и всем отданы будут тому перепищику»135. Одновременно сами уполномоченные для раскладки полков и проверки сказок строго предупреждались о недопустимости злоупотреблений.

В пункте 3 указа Петр набрасывает план той системы, которая должна была действовать после завершения реформы. Основу ее составляет институт земских полковых комиссаров, являющихся своеобразным передаточным звеном между налогоплательщиками и армейскими частями, получавшими деньги. Комиссар «от земли» выбирался дворянами данного уезда из местных помещиков и отчитывался в своей деятельности перед собранием дворян в конце года. Основная деятельность земских комиссаров состояла в том, что «на уреченныя сроки збирать с кресьян деньги и отдавать полковому комиссару при всех офицерах, обретающихся при полку, и брать у них отписки, и о том ведение подавать в Ревизион калегиум, и в Воинскую, и лантэвдингу (т. е. губернатору. – Е. А.)»136.

Итак, податная реформа, ставшая в 1710‑х гг. предметом пристального внимания прожектеров, получила в указе от 26 ноября 1718 г. свое законченное выражение. Перепись населения, проверка поданных населением сказок, раскладка полков по душам м. п. – вот три составных элемента плана реформы. В соответствии с этим и будет строиться наше изложение.

Подробный указ о переписи появился 22 января 1719 г.137 Согласно ему, перепись охватила все основные категории сельского населения страны. «До особого определения» перепись не распространялась лишь на население Прибалтики, инородцев юго-восточных стран и Сибири, а также горожан138. В переписные сказки должны были быть внесены все мужчины, «не обходя от старого до самого последнего младенца», с указанием имени и возраста каждого. Ответственность за подачу сказок о помещичьих крестьянах возлагалась на их владельцев, при отсутствии последних в поместьях – на приказчиков, старост и выборных крестьян. Сказки о дворцовых и церковно-монастырских крестьянах должны были подать приказчики, «где кто какой вотчиной ведает».

Содержавшийся в указе призыв к населению о подаче «правдивых» сказок подкреплялся подробным перечнем наказаний за утайку душ от переписи. Смертная казнь грозила приказчикам, старостам, выборным; кнут – ясачным крестьянам, инородцам и однодворцам. С последних, кроме того, предписывалось брать вместо штрафа «лучшего человека в солдаты». Сказки должны были быть присланы в Петербург.

В начале 1719 г. около тысячи экземпляров указа о переписи было разослано по губерниям139. Так было положено начало переписи, которая существенно отличалась от предшествовавших уже тем, что в качестве объекта ее была избрана «душа мужеска полу». Об одновременной фиксации двора ни в указе от 22 января, ни в других указах, посвященных переписи, не упоминалось. В указе от 22 января даже подчеркивалось, что перепись следует проводить «невзирая ни на какие старые и новые о дворовом числе и поголовные переписки». Так власти полностью отказывались от использования результатов прежних переписей, содержавших (помимо данных о дворах) сведения о населении дворов.

Подушная перепись и в организационном смысле принципиально отличалась от прежних подворных переписей. При ее проведении не предусматривался институт переписчиков, которые в XVII в. приезжали в уезды и собирали от населения сказки о «дворовом числе», проверяли их и сводили в переписные книги140. Теперь же привезенные из уезда самими крестьянами сказки попадали в руки местных канцеляристов, которые обобщали данные сказок в так называемые «перечни» (или «перечневые выписки»). Перечни представляли собой сводки о числе душ м. п. по каждому населенному пункту, приходу, волости и всему уезду. Затем сказки и перечни отсылались Зотову.

Следует согласиться с мнением М. В. Клочкова, считавшего, что не все в организации переписи оказалось продуманным. Указ от 22 января не устанавливал ни формы сказок, ни четкого порядка их сбора и высылки141. В итоге в ходе реализации указа возникла масса затруднений, которые приходилось преодолевать с помощью новых указов, что замедляло проведение переписи и обработки ее материалов в Канцелярии.

Как реально осуществлялась перепись, можно судить по материалам допроса в Канцелярии Зотова крестьянина А. Иванова, который сообщал, что в 1719 г. в их вотчину из города приехал подьячий и, собрав крестьян, «тот е. в. г. указ, чтоб сказки подавать без утайки, старосте и ему с мирскими людьми читал, и, протши тот, оной подьячий поехал в другие вотчины». После этого староста и выборные, посовещавшись с мирским сходом, стали обходить дворы и переписывать их население142.

Правительство полагало, что избранный порядок проведения переписи значительно ускорит введение новой податной системы и сказки, как и перечни, будут присланы в Санкт-Петербург до 1720 г.

Осенью 1719 г. была создана Канцелярия переписных дел. Ее деятельность сводилась к сбору и частичной проверке присылаемых сказок и перечней, а также обобщению их данных в сводных ведомостях. Канцелярия была подчинена непосредственно Сенату, через который она поддерживала связь с центральными и местными учреждениями. Запросы и распоряжения Канцелярии, облекаемые в форму сенатских указов, приобретали их силу и обязательность для всех звеньев государственного аппарата.

Руководителем нового учреждения был назначен сын Н. М. Зотова бригадир В. Н. Зотов. В 1715 г. он занимал в Сенате должность генерального ревизора «или надзирателя указов, дабы все исполнено было»143. Выбор В. Н. Зотова в качестве руководителя нового учреждения представляется удачным. Материалы Канцелярии и Сената свидетельствуют о том, что он проявил себя исполнительным и инициативным администратором. В штат нового учреждения осенью 1719 г. было включено более двадцати подьячих144. Во втором «подтвердительном» указе (в сентябре 1719 г.) мы находим дополнение к ранее определенному порядку переписи: сказки в Канцелярию должны были привозить те подьячие, которые составляли перечни, чтобы «оными подьячими можно было ис тех сказок надлежащие ведомости сочинить» или «ответ дать», если «явитца в тех сказках неисправа»145.

В начале ноября В. Н. Зотов сообщил, что были получены сказки лишь из нескольких уездов. Они имели много недостатков. Одни из них оказались не подписаны, другие были присланы без перечней, третьи оказались «несходны» с перечнями и т. д. Часто нарушался и установленный порядок высылки сказок146.

Заслушав доношение Зотова, Сенат разослал третий «подтвердительный» указ, в котором говорилось, что местные управители за десять истекших месяцев «упустили время и не токмо не прислали те скаски с надлежащими о душах ведомостями, но об оном многие… ни на один посланный указ и по ее время ничего не ответствовали, и в том осталися яко преступники указу». Всех чиновников, виновных в задержке присылки сказок, нужно было немедленно выслать к Зотову «за караулом»147. Тогда же были сняты со своих постов губернатор Московской губернии К. А. Нарышкин, вице-губернатор той же губернии Ершов, а также вице-губернатор Архангелогородской губернии П. Е. Лодыженский. На место Нарышкина назначили И. Л. Воейкова, которому было поручено допросить Нарышкина и Ершова, «для чего они по присланным к ним в. г. указом о поголовной мужеска полу переписке о сказках на те посланные указы в толь многое время не ответствовали»148.

В начале 1720 г. Воейков приказал арестовать и выслать к Зотову не справившихся с переписными делами комиссаров и ландратов шестнадцати провинций149.

Однако эти меры показались Петру недостаточными. Он распорядился послать в губернии курьеров-гвардейцев. В начале декабря около сорока унтер-офицеров и солдат отбыли на места150. Каждый из них получил указ и инструкцию, дававшие им право арестовывать ответственных за высылку сказок чиновников и «держать в канцеляриях в цепях и в железа скованных, не выпуская до тех мест, пока в оном деле, как указ повелевает, совершенно не исправятся». Подготовленные сказки надлежало с нарочными выслать в Санкт-Петербург151.

В декабре 1719 г. вслед уехавшим гвардейцам из Сената было послано два указа. В первом – «еще подтвердительном последнем» – был оговорен самый последний срок присылки сказок – середина января, а для Архангелогородской, Казанской и Сибирской губерний – февраль 1720 г. (ввиду их удаленности от Центра).

Вторым указом местные власти предупреждались, что если они не справятся к сроку с высылкой сказок, то их ждет конфискация поместий и «жестокое истязание»152.

Прибыв на места, курьеры энергично взялись за дело. Деятельность одних ограничилась лишь высылкой готовых сказок и перечней153, другие же, посадив под замок ландратов и воевод, «в той отправке понуждали», причем Сенат в указе от 29 января 1720 г. подтвердил, что курьерам следует поступать с местными чиновниками «против е. в. г. указов жестоко»154. Курьеры так и действовали. Капрал А. Полтев писал из г. Калуги, что местных управителей «по той данной… инструкции в той отправе понуждал и держал в оковах на чепях и в железах непрестанно». Курьер из Мещовской провинции сообщал, что «уездным людям» за «ослушание» в присылке сказок «чинено… жестокое наказание батожьем и держаны в тюрьме многия числа»155. Столь крутые меры нередко приводили к стычкам между курьерами и местной администрацией156.

Из присылаемых курьерами донесений следовало, что было несколько причин неисполнения указов. В отдаленные районы указы о присылке сказок приходили с большим опозданием. Солдат П. Жулебин, например, писал из г. Слободской (Сибирской губернии), что указ о переписи пришел 11 ноября, т. е. с 10‑месячным опозданием, и лишь в декабре был разослан по уезду157. Чтобы ускорить высылку сказок, приходилось посылать за ними нарочных. Огромные расстояния, плохие дороги (а нередко и отсутствие их) весьма затрудняли своевременное исполнение указов. Если сообщение из Суздальской провинции о том, что «к указному сроку исправитца невозможно», ибо «поместья расположены в далном разстоянии», можно расценить как отписку, то этого нельзя сказать о сообщении, полученном от коменданта г. Яренска В. Кишкина, который писал в феврале 1720 г., что сказки с яренских волостей «на указной срок до половины генваря сего 720 года выслать было в С.-Петербург ни по какой мере невозможно… понеже де оные волости от Яренска расстоянием больши тысячи верст»158. Возникали и неожиданные препятствия. Распространение «моровой язвы» в уездах Киевской губернии привело к остановке переписи. Сенат в начале 1720 г. распорядился, чтобы сказки из этих районов привезли на карантинные заставы и, «приняв их чрез огонь и переписав трижды», отослали в Киев159.

Но наиболее серьезным препятствием было нежелание крестьянства и части помещиков идти навстречу стремлениям правительства. Материалы Сената свидетельствуют о том, что крестьяне нередко бойкотировали перепись, стремились уклониться от нее, утаить возможно большее число душ. «Ослушанием уездных людей» объясняется задержка в присылке сказок из Костромы, Мещовска, Калуги и других городов160. В ряде случаев владельцы покровительствовали утайке и даже сами отказывались подавать сказки. Так, из Суздальской провинции сообщали, что «учинился противен» и отказался подавать сказки епископ Варлаам, в епархии которого были крупные церковные вотчины161. Обобщая присланные с мест донесения, Зотов в декабре 1720 г. писал в Сенат: «…из провинций ландраты, комиссары пишут, разных де вотчин сами помещики, и люди, и крестьяне о душах м. п. сказок по многим посылкам не подают и из дворов бегают и укрываются»162. Костромской воевода сообщал в 1721 г. в Сенат, что когда посланные от него служилые люди приехали в деревни, которые были утаены от переписи, то «крестьяне учинились непослушны и взять себя не дали»163.

Необходимо отметить, что в 1719 г. были присланы сказки от 3,8 млн душ м. п., а к моменту окончания свидетельства в 1728 г. было известно о 5,5 млн душ, т. е. в течение первого года переписи были поданы сказки лишь о 70% душ.

В декабре 1719 г. сказок было прислано столько, что Петр распорядился начать их обработку. Объем работы, выпавший на долю подчиненных Зотова, был огромен. Им предстояло сверить тысячи сказок и перечней, где было учтено почти 4 млн душ м. п., выявить все расхождения сказок и перечней164. Кроме того, подьячие обрабатывали сказки о деловых и дворовых, присланные по указу от 5 января 1720 г.165 Как будет показано ниже, появление этого указа было вызвано опасениями правительства, что под видом бестяглых деловых и дворовых помещики утаят тяглецов-крестьян. Сейчас важно заметить, что эти опасения вскоре оправдались. В течение 1720 г. было вскрыто много фактов повсеместной утайки душ от переписи.

Выше приведен пример того, как была организована перепись непосредственно в уезде. Цитируя при этом показания выборного А. Иванова, мы сознательно опустили важный и весьма характерный для проведения переписи факт. После того как подьячий, прочитав на сходе указ о переписи, уехал в другую вотчину, крестьяне «с общего совету» решили утаить часть душ. И только после принятия такого мирского приговора староста и выборные стали обходить дворы и составлять сказку166.

Первый случай массовой утайки стал известен весной 1720 г., когда в Сенат была подана челобитная капитана И. Сенявина, писавшего об утайке его крестьянами более 200 душ м. п. Сенявин просил причислить утаенных в оклад167. Сенат 23 марта 1720 г. удовлетворил просьбу и одновременно указал, что впредь, «ежели и другие кто тех же прописных станут объявлять и подавать росписи, принимать и сносить вместе с поданными скасками». Решение Сената не удовлетворило Петра, обратившего внимание на то, что Сенявин объявил об утаенных уже после указанного срока. В довольно резкой форме царь потребовал от Сената дополнительного и беспристрастного разбирательства168. Сенат тотчас распорядился доставить приказчиков вотчин Сенявина для расследования169. 17 октября 1720 г. появился указ Зотову о начале расследования (даже с применением пыток) всех случаев утайки170. В декабре того же года вышел указ о конфискации имений помещиков, которые вообще не подали сказок о крестьянах, и о высылке виновных в утайке старост и приказчиков для расследования к Зотову171. Все эти указы свидетельствовали о начале репрессий против нарушителей законов о переписи. Репрессиям подверглись и те воеводы и ландраты, которые не прислали сказки в Санкт-Петербург вовремя172.

С осени 1720 г. в Канцелярии Зотова начали допросы и пытки обвиненных в утайке крестьян. Среди следственных дел особое место, в силу пристального внимания к нему царя, заняло дело Сенявина. Первым был допрошен Г. Куликов – приказчик епифанской вотчины Сенявина с. Васильевского. Куликов сообщил, что после получения указа о переписи он вместе со старостой, выборными и земским дьячком начал «имяна всех писать по указу безобходно», однако прибежавшие с поля крестьяне не дали им проводить перепись, а крестьянин А. Макаров даже «вырвал перепись и, измяв в руках, бросил, и говорили они все – вы де помещика вашего деревню разоряете и губите тем, что пишете налицо всех безобходно, мы уже де и так от податей пропали, и переписывать больши не дали»173.

Однако из первых допросов было неясно, при каких же обстоятельствах произошла столь значительная утайка душ. Начались пытки и очные ставки. Следователи добивались признания в том, совершена ли утайка «собою», или «с мирского совету», или «от помещика их и людей ево ль о том к ним письма, или словесного приказу не было ли, и для чего они тое утайку душ учинили, и за ту утайку не взыскали ль чего с миру».

Староста Ф. Тимофеев под пыткой подтвердил, что утайку они совершили «убоясь крестьянина Афонасия Макарова» и других174. Несколько позже он, испугавшись последствий, обратился к Зотову с дополнительным доношением, в котором писал, что «наперед сего второпях в роспросе и в беспамятстве на пытке не объявил, а ныне вспомнил» нечто, касающееся дела об утайке. А «вспомнил» он следующее: после того как переписчики были остановлены возмущенными крестьянами, состоялся мирской сход, на котором крестьяне «приговорили миром подать скаску с старой переписи, с которой подали ландратем (т. е. ландратскую сказку переписи 1715 г. – Е. А.), и [с] тое перепись выборной с прикащиком поехали в город, и подали скаску с оной переписи, и про то, что с той переписи скаска подана и людей в той переписи числом менши того, что есть налицо, мирские люди ведали и говорили, что де уже не будет, то не будет всему миру, хотя и меньши в скаске будет написано, а то де чинили они для скудости»175.

Выборный из с. Чувардина С. Агафонов на допросе вел себя иначе и взял всю вину за утайку на себя. При переписке сказки набело «убавлял он, выборной, выбирая из каждого двора по одному и по два человека, усматривая по тяглу, а всех он убавил человек с пятьдесят для легкости платежа государевых податей». При этом он отмечал, что мирские люди «согласия с ним не имели», и, когда он вернулся из города домой и на сходе объявил о совершенной им (якобы самовольной) утайке, мирские люди в ответ ему сказали: «…буде удастся – твое и не удастся – твое же»176.

Другое дело, возбужденное по челобитной помещика А. Прозоровского в начале 1721 г. (сообщившего об утайке в его вотчине Переславль-Залесского уезда), характерно, наоборот, тем, что мир взял целиком на себя ответственность за совершенную утайку. Из допроса старосты М. Герасимова, обвиненного в утайке 373 душ, выяснилось, что, совершая ее и идя, таким образом, на нарушение закона, крестьяне решили держаться всем миром, защищать Герасимова и «ни в какое истязание не доставить»177.

Постепенно, по мере расширения масштабов следствия, становились ясны мотивы утайки душ. Допросы показали, что, как правило, утайка совершалась с согласия (гласного или негласного) крестьянского схода. Главнейшей ее причиной было стремление крестьян уменьшить тяжесть платежей будущих налогов и в особенности избежать излишних платежей за нетяглоспособных членов общины178.

Составляя сказки, крестьяне нередко брали за образец черновики сказок прежних переписей, полагая, что до проверки их устаревших данных дело не дойдет. Как сообщал приказчик Сенявина М. Маклаков, крестьяне при переписи писали только имена тех, «которые в прежних переписях имяны писаны, а которые были не писаны, тех вновь не писали»179. «После… сходу, – говорил нижнеломовский крестьянин Тихонов, – мирские люди, дав прежнюю черную скаску, которая была в хранении у… старосты Семенова, а которого году, того не упомнит, и послали ево, Тихонова, в Нижней Ломов одного, и велели ему подать с той прежней скаски»180. Не включали крестьяне в сказки также беглых, нищих, бездомных181.

Обобщая итоги следствия, в результате которого было подвергнуто пытке 178 человек182. Зотов писал в Сенат: «В роспросех и с пыток говорили: утайки и прописки чинили: 1) с общаго совету мирских людей для легости податей; 2) прописывали беспамятством без вымыслу от одного до десяти душ; 3) про утайку только ведали, а не известили. А про помещиков в розыске и с пыток говорили, что писали в деревни свои, дабы подавали скаски без утайки»183. Такое единодушие крестьян на допросах можно объяснить их боязнью навести на себя и на оставшуюся в деревне родню гнев барина. Думается, что многие из помещиков знали о совершенной утайке, но выжидали до поры до времени с объявлением ее. Как только началось дело Сенявина, вызвавшее особое раздражение царя, они поспешили подать челобитные об утаенных, взвалив всю вину за утайку на своих приказчиков и крестьян. Не случайно, что первые челобитные и доношения стали поступать в Сенат из круга лиц, составлявших верхушку тогдашней администрации и поэтому хорошо осведомленных о намерениях и настроениях Петра. После Сенявина доношения подали Ф. М. Апраксин, В. В. Долгорукий, П. П. Шафиров, М. М. Самарин, С. Т. Клокачев и др.184

Общая численность утаенных, выявленных по челобитным помещиков, а также по сообщениям посторонних «доносителей», составила к концу 1720 г. 5427 душ м. п., что составило лишь 0,1% от тех 4 035 430 душ м. п., о которых стало известно по доношению Зотова, присланному в Сенат 19 декабря 1720 г.185 Правда, число обнаруженной «утайки» следует увеличить, ибо помещики вписали в сказки о деловых и дворовых 18,6 тысячи крестьян, что квалифицировалось как «утайка». Таким образом, всего от переписи было скрыто 24 тысячи душ, или 0,5% от числа известных к декабрю 1720 г. душ.

Правительство не доверяло этим данным. Доклады и доносы свидетельствовали о значительности утайки душ186. В августе 1721 г. обер-фискал А. Нестеров, обобщая сообщения с мест, писал в своем доношении в Сенат: «Ныне по взятью сказок о людех и о крестьянах явились розные своим челобитьем и доносы… об утайке в розных губерниях, а на иных особые доносители»187. Раньше – в декабре 1720 г. – в Сенате был получен донос вахмистра В. Стерлягова, писавшего: «По усмотрению моему по скаскам, признавая примером и которых городов села и деревни именно знаю, что имеют многое поселение и многолюдство в домех, а в скасках объявлено меньше…» По его мнению, только в Воронежском и Елецком уездах утайка составляла не менее 2 тысяч душ. Такая же картина, как он считал, была и в других уездах Азовской губернии. Стерлягов предлагал организовать (под его руководством) в указанных им уездах ревизию – проверку данных присланных сказок188. Однако у правительства были другие планы.

16 марта 1721 г. появился именной указ, в котором вместо уже ставших привычными угроз в адрес ослушников указов о переписи прозвучало нечто новое: «…дабы впавшие тою утайкою в погрешение могли все исправиться: того ради… повелеваем сим последним указом, ежели оные кто сами или прикащики и старосты, и крестьяне, и однодворцы, и ясачные люди, и прочие всякого звания в помянутых сказках чинили утайку или прописку, а поныне о той утайке не объявили, те б все о тех утаенных объявили доношениями своими без всякого страха самою сущею правдою, описывая именами, кто были в утайке… а вина на тое утайку всем отпущена будет без всякого истязания и штрафы, и из деревень их тех утоянных имано не будет, чему дается срок сентября до 1 числа 1721 года»189.

В начале мая 1721 г. появился указ и о свидетельстве утайки в невладельческих вотчинах силами местной администрации190. В нем особо подчеркивалось, что «за тое прежнюю утайку никакого им штрафа и наказания не будет, но по… указу (от 16 марта 1721 г. – Е. А.) те вины им отпущены»191.

Тогда же правительство постановило свернуть дела по расследованию утайки, а 26 июля 1721 г. Петр распорядился наказать кнутом и батогами виновных в утайке старост и крестьян, «дабы впред по его государевым указам исполняли», и не прибегать к более жестоким наказаниям192. Осенью 1721 г. в связи с празднованием Ништадтского мира все виновные в утайке, но не подвергшиеся наказанию были помилованы193.

Главную причину резкой перемены в тактике правительства (свидетельством чего явились перечисленные акции) следует искать в том, что полученные 1 марта 1721 г. данные о 4 135 290 душах м. п., учтенных Зотовым194, вполне удовлетворяли правительство и позволяли определить величину подушной подати не более чем в 1 рубль с души м. п., как и было предусмотрено ранее. Спустя четыре дня после получения ведомости Зотова о душах м. п. Петр распорядился внести в инструкцию уточнение: полки распределять по душам, «считая против вышеписанной росписки» (т. е. данных Зотова) по 1 рублю с души м. п.195 А 16 марта появился уже упомянутый «милостивый» указ.

Действие «милостивых» указов оказалось эффективным. С весны до осени 1721 г. местные власти получили огромное количество челобитных и доношений об утаенных крестьянах и дворовых. Например, воевода Хилков до ноября 1721 г. принял от помещиков Новгородской провинции доношения о 2607 утаенных, что составляло почти треть от общего количества утаенных, объявленных помещиками к декабрю 1720 г. по всей стране196. Чаще всего «прописка» объяснялась в челобитных «забвением», «недознанием», «беспамятством» или «простотою»197.

Осенью 1721 г., когда истек срок подачи доношений, Сенат, чтобы поощрить помещиков и крестьян, распорядился принимать доношения без ограничений198.

В сводке 1 октября Зотов сообщил о получении сказок на 4 281 625 душ199. По сравнению с концом 1720 г. число сказок возросло на 6%, что являлось результатом действия «милостивых» указов весны 1721 г., ибо в середине ноября 1721 г. Зотов сообщил в Сенат, что с помощью челобитных и доношений с 10 июня по 16 ноября (т. е. за 5 месяцев) были получены данные о 293 тысячах утаенных душ200. Согласно позднейшей сводной ведомости Зотова, на 1 января 1722 г. стало известно о 391 тысяче душ м. п., выявленных с помощью челобитных, доношений и дополнительного свидетельства невладельческих крестьян, что составляло 8,4% от общего числа душ, известных на 1 января 1722 г. (4,6 млн душ). Окончательный же итог числа душ, ставших известными в результате розысков 1720–1721 гг., составлял на 1 января 1722 г. всего лишь 0,2% (9062 души м. п.)201.

В октябре 1721 г. Зотов прислал сводную ведомость о сравнительной численности населения по книгам 1678 г. и сказкам 1719–1721 гг. Указ о присылке ведомости был дан еще в декабре 1719 г. Ведомость была нужна для того, чтобы убедиться, «что перед ними (т. е. данными 1678 г. – Е. А.) убыло или прибыло»202. От итога сопоставления зависел в конечном счете успех всего начинания. До весны 1721 г. Зотов не смог выполнить распоряжение Сената. Имевшиеся у него сводки о «дворов числе» 1678 г. были неполны (присланы данные, как сообщалось из Канцелярии, «только тех городов, которые ведомы в Поместном приказе, а которые городы ведомы в других приказех, те ведения не имеют»)203.

Пришлось запрашивать материалы непосредственно из губерний, в ведении которых с 1710 г. были сосредоточены податные дела204. Лишь в мае 1721 г. Зотов представил первую сравнительную ведомость по 11 уездам.

В декабре 1721 г. он прислал ведомость уже по 98 уездам, охватывающим территорию, на которой проживало не менее 2,8 млн душ м. п., что составляло более 65% от 4,2 млн душ, ставших известными к 1 марта 1721 г.

Обратимся к ведомости Зотова. Согласно ей, население учтенных районов увеличилось с 2,130 млн до 2,917 млн душ м. п., или на 37%. Численность крестьян возросла с 1,872 млн до 2,348 млн душ м. п., или на 25%, дворовых – с 201 тысячи до 329,5 тысячи душ м. п., или на 64%, а разночинцев и церковников – соответственно на 318 и 327%205. Совершенно очевидно, что здесь мы имеем дело не с демографическим приростом, а с приростом «податного числа», получаемого за счет более полного, чем прежде, учета плательщиков и включения в тягло их новых контингентов. Так, например, шестикратное увеличение числа церковников в Московской губернии (с 4,7 тысячи до 28,9 тысячи душ) объясняется тем, что в сказках 1678 г. они как податные не фигурировали.

Иными причинами объясняется прирост числа разночинцев. В некоторых городах он достигался тем же способом, что и прирост церковников. Однако нетрудно заметить, что по большинству губерний произошло уменьшение числа разночинцев. Лишь в Киевской и Азовской их стало в 33 раза больше (с 3,5 тысячи до 117 тысяч душ м. п.). Из общей «прибыли» разночинцев (131 тысяча) «прибыль» по этим губерниям составляет 113 тысяч, или 86%! Причина такого роста заключается в том, что в сказки 1719–1721 гг. по этим губерниям попали однодворцы, утратившие податные привилегии после подворной переписи 1710 г.

Правительство не занималось подобным анализом. Для него прежде всего был важен сам факт «прибыли» в 787 тысяч душ. Впервые за много лет был достигнут прирост числа податных единиц более чем на треть, что позволяло рассчитывать на успех реформы в целом206. В начале 1722 г. Зотов прислал в Сенат очередную ведомость. Она показывает, что на 1 января 1722 г. было учтено 4 685 893 души м. п. Из них в подушном окладе «велено числить» 4 580 135 душ м. п. (97,7%). В том числе о 3 864 814 душах (82,8%) стало известно в результате присылки сказок по первому указу от 22 января 1719 г., о 195 992 душах (4,2%) – в результате присылки сказок по указу от 5 января 1720 г. Розыск выявил 9093 души (0,2%), доношения – 203 701 душу (4,4%), а свидетельство невладельческих крестьян – 187 296 душ (4%) и т. д.207

Окончательные результаты переписи были получены в начале февраля 1722 г. Зотов сообщил тогда, что на 6 февраля учтено 4 889 719 душ м. п.208

Данные ведомостей, присланных В. Н. Зотовым в 1720 – начале 1721 г., позволяют проследить динамику «прибыли» душ м. п. за время переписи. На 1 января 1720 г. были получены сказки о 3,8 млн душ м. п. Издание указа от 5 января 1720 г. о переписи деловых, дворовых и церковников увеличило «подушное число» на 5% – 191 тысяча душ. Усиление репрессий, розыски в Канцелярии В. Н. Зотова (осенью 1720 – весной 1721) не дали сколько-нибудь существенного результата. К 1 марта 1721 г. прирост составил лишь 2%. Указы весны 1722 г., «отпустившие вины» утайщикам, привели к значительной «прибыли». К 1 января 1722 г. были получены сказки всего о 4,686 млн душ. И наконец, к началу февраля 1722 г. стало известно о 4,899 млн душ. Иначе говоря, «прибыль» душ с 1 января 1720 г. составила более 1 млн, или 28,7%209.

Получив данные о 4,8 млн душ, Петр решил приступить к очередному этапу реформы – к свидетельству душ м. п.

С начала 1722 г. правительство приступило к очередному (второму) этапу податной реформы, суть которого сводилась к проверке результатов переписи 1719–1721 гг., уточнению так называемого «подушного числа» – контингента плательщиков подушного налога.

Значение этого мероприятия, называемого «свидетельством душ м. п.», было весьма велико для успеха всего начинания. Проверить и уточнить численность плательщиков значило в тех условиях сделать решительный шаг к созданию новой податной системы. Эта сложная задача была поручена специальным военным ревизорам, тщательно отобранным Сенатом и самим Петром. О деятельности ревизоров и возглавляемых ими канцелярий и пойдет ниже речь.

Первое упоминание о назначении ревизоров датируется 10 января 1722 г. В этот день Петр постановил: «Из 9 губерне<й>, например, надлежит в каждою выбрать знатных людей по человеку и к ним по товарыщу, да комисароф по скольку пристойно по величеству земли, и оную роспись предложите мне, дабы в сем месяце конечно сие зделать»210. Вскоре Сенат представил Петру требуемую «роспись» кандидатов в ревизоры, из которой царь отобрал несколько подходящих для дела лиц211.

5 февраля 1722 г. инструкция ревизорам была заслушана и утверждена царем в Сенате212. Она предназначалась генералу Г. П. Чернышеву, но была обязательна и для других ревизоров.

Инструкция состоит из двух частей. В первую, вводную, часть вошли четыре указа за 1719–1721 гг.: 1) указ от 22 января 1719 г. о начале переписи; 2) указ от 5 января 1720 г. о переписи деловых и дворовых, а также церковников; 3) указ от 15 марта 1721 г. о добровольном объявлении утаенных; 4) указ от 9 сентября 1721 г. о продлении срока объявления утаенных213.

Вторая (основная) часть инструкции включает в себя 21 пункт. Сопоставление ее с инструкцией генерал-майору М. Я. Волкову 1721 г., отправленному для пробного размещения двух полков в Новгородскую провинцию, убеждает, что инструкция Волкову явилась основой для составления инструкции Г. П. Чернышеву. Пункты I–V инструкции Волкову, повторенные дословно в пунктах I–V инструкции Чернышеву, дополнены двумя указами: 1) указом от 5 июля 1721 г. об исключении из оклада дворян, священников и отставных и 2) указом от 19 ноября 1721 г. об исключении из оклада архиерейских детей боярских и служителей (пункты VIII–Х)214. Кроме того, инструкция Волкову дополнена несколькими новыми, не встречавшимися ранее в указах положениями. В пунктах XI, XIII и XVI идет речь о наказаниях за утайку и о вывозе беглых, а в пунктах XVIII–XXI – о «раскладке» и размещении полков на души, о содержании их на квартирах и об ответственности ревизоров за порученное дело.

Серьезным недостатком инструкции было то, что она являлась не столько руководством к конкретной деятельности по свидетельству, сколько сводом законов, изданных в 1719–1721 гг. и отчасти дополненных новыми пунктами уже при составлении инструкции. Из указов 1719–1721 гг. ревизор узнавал, из каких групп складывается контингент населения, попавшего в перепись в 1719–1721 гг., а из пунктов VIII–Х – о тех группах, которые признаются неподатными. Пункты I–VII, XVII–ХХ указывали ревизорам, как размещать полки на местности, а пункты XI–XVI – как наказывать за утайку душ и как поступать с беглыми.

Вместе с тем инструкция не отражала важнейших обязанностей ревизора по организации свидетельства душ, не оговаривала его компетенции в решении вопросов, связанных с зачислением душ в оклад, и т. д. Это породило впоследствии пространную переписку ревизоров с центром и замедлило ход свидетельства. Недостатки директивного документа свидетельства были обусловлены не только тем, что законодатели не особенно ясно представляли себе, какие проблемы ожидают ревизоров на местах, но и поспешностью, с которой составлялись сопроводительные документы ревизоров. Петр, утверждая инструкцию, приказал, чтобы ревизоры «ехали немедленно»215. 21 февраля Сенат распорядился о предоставлении ревизорам офицеров и солдат «з довольством»216, а в конце февраля 1722 г. ревизоры отбыли в губернии.

Приехав в губернские города, ревизоры основывали там губернские «главные канцелярии свидетельства душ м. п.». Местные власти оказывались в сущности в подчинении у них. Сенат разослал по губерниям указ, в котором говорилось: «…как вы сей указ получите, а оной… (имя ревизора. – Е. А.) к вам придет, и вы б ему в расположении тех полков, и свидетельстве душ, и в протчем по данной ему инструкции во всем были послушны и чинили всякое вспоможение»217. Воеводы были обязаны предоставить в распоряжение ревизора людей, подводы, помещение и т. д.218

Весной 1722 г. штаты канцелярий были в основном укомплектованы. К работе привлекались местные приказные, подьячие контор и коллегий и т. д.219 Канцелярии свидетельства были образованы не только в губерниях, но и в провинциях и уездах. Их руководство подчинялось непосредственно губернскому ревизору и было независимо от местных властей. В крупных городах были созданы канцелярии свидетельства разночинцев, а в Поволжье – канцелярии свидетельства работных людей, ходивших на стругах. В сентябре 1722 г. в Слободскую Украину, южные окраины Азовской и Киевской губерний были посланы ревизоры, которым поручалось произвести поголовную перепись малороссийцев, живших на территории России, с тем чтобы выявить среди них беглых русских крестьян и однодворцев220.

Руководителями канцелярий были назначены армейские офицеры. Перед отправкой на места им вручались инструкция Чернышеву как руководство к действию и ряд указов о переписи. Ревизоры, подчиненные генералу С. А. Салтыкову (Нижегородская губерния), получили от него специальный наказ, в котором были сформулированы основные задачи их работы221. Было ли так в других губерниях – сказать трудно, однако дела местных (уездных) канцелярий содержат большое количество копий указов, присылавшихся правительством губернским ревизорам и являвшихся законодательной основой для проведения свидетельства на местах. Между губернскими и провинциальными канцеляриями поддерживалась постоянная переписка. Нередко руководители уездных канцелярий вызывались на совет в губернские канцелярии. С целью координации деятельности ревизоров весной 1724 г. в Москве с участием царя было проведено совещание губернских ревизоров.

Необходимо отметить, что ревизорам – этим профессиональным военным, взятым прямо из полков, предстояло решать весьма сложные задачи, нередко требовавшие специальных знаний и опыта или по крайней мере грамотности222. Помимо этого, перед ними возникали и объективные трудности. Например, канцелярии генерал-майора Г. П. Чернышева должны были освидетельствовать жителей Московской губернии, где проживало более половины населения страны. Вторую по численности населения губернию – Санкт-Петербургскую – предстояло обследовать генерал-майору М. Я. Волкову. Обширные пространства Архангелогородской и Сибирской губерний должны были объехать люди генерал-майора Ф. Чекина и полковника князя И. В. Солнцева-Засекина. Не менее сложным было дело генерал-майора С. А. Салтыкова и бригадира И. Фонмегдена, отправленных в Нижегородскую, Казанскую и Астраханскую губернии, отличающиеся многонациональной пестротой. Полковники А. Вельяминов, А. А. Мякинин и А. Чернышев должны были обследовать население пограничных губерний – Смоленской, Азовской и Киевской, что также являлось нелегким делом.

К свидетельству был привлечен значительный контингент военных и гражданских чиновников. В 1725 г. фельдмаршал М. М. Голицын жаловался в Военную коллегию на отсутствие офицеров. Он писал, что «в полках штап-офицеров никого нет, а бо́льшая их часть у переписчиков»223. Попытаемся проверить, прав ли был Голицын. Данные о числе ревизоров нам встретились лишь по одной провинции – Переславль-Рязанской. Провинциальную канцелярию возглавляли три штаб-офицера: полковник Ф. И. Буларт, подполковник П. М. Цызырев и премьер-майор С. М. Шушерин. Все они представляли свои полки (соответственно – Казанский, Лефортовский и Воронежский). Из обер-офицеров при деле было 7 капитанов, 5 поручиков, 6 подпоручиков, 6 прапорщиков. В помощь им придали 2 полковых писарей, 2 унтер-офицеров, 4 каптенармусов, 8 фурьеров, 14 капралов, 6 рядовых, 5 драгун московского гарнизона. Кроме того, при офицерах было 33 денщика. Воевода Новиков выделил ревизорам в помощь 29 подьячих. Таким образом, в провинции было 26 офицеров, 41 унтер-офицер, капрал и рядовой. Всего с денщиками и подьячими было 129 человек. Свидетельством занимались непосредственно офицеры и подьячие. Как известно, в Переславль-Рязанской провинции по сказкам 1719–1721 гг. было 67 тысяч душ м. п. Иначе говоря, каждый из 26 офицеров должен был освидетельствовать минимум 2,5 тысячи душ224. Если же данные по провинции примем за средние, то окажется, что на все 48 провинций потребуется не менее 1250 штаб- и обер-офицеров. Из общего числа армейских штаб- и обер-офицеров (2781 человек)225 это составит 45%! Беспокойство Голицына, который командовал корпусом, расположенным на опасной от внешних врагов южной границе, вполне понятно.

Первой из двух важнейших задач, стоящих перед ревизорами, было свидетельство населения (второй задачей являлось размещение полков в уездах после свидетельства)226.

Приезжая на места, ревизоры привозили с собой материалы переписи 1719–1721 гг. (т. е. сказки и «пополнительные» доношения). В инструкции Чернышеву по этому поводу отмечалось: ревизоры «в вышеозначенных городех и тех городов в уездех, что по поданным сказкам и какого звания м. п. людей явилось, о том взять обстоятельное известие у брегадира Зотова»227. Кроме сказок, ревизоры получали «пополнительные» доношения, сданные до 1 февраля 1722 г. и содержащие сведения об утаенных, объявленных крестьянами и помещиками228.

Изменения, происшедшие в составе населения со времени подачи сказок 1719–1721 гг., отмечались в особых сказках. Данные этих сказок сопоставлялись с данными сказок, присланных к Зотову, а расхождения расследовались.

Таким образом, свидетельство в сущности стало новой переписью, охватившей одновременно различные категории населения. Как и в 1719–1720 гг., сказки о помещичьих крестьянах подавались помещиками или их приказчиками, а сказки о дворцовых и монастырских крестьянах – их управителями. Посадские, однодворцы и другие государственные крестьяне, как и в 1719 г., подавали сказки сами229. Сказки периода свидетельства по своему характеру отличны от сказок 1719–1721 гг. уже тем, что они не просто учитывали наличное население, но и фиксировали происшедшие с 1719–1721 гг. перемены в его составе230.

Как и в годы переписи, в годы свидетельства не было распространено единого для всей страны образца сказок. Поэтому формуляры сказок свидетельства были различны подчас не только в разных губерниях, но и в провинциях и уездах одной губернии. Чаще всего в сказках свидетельства отмечались наличные души м. п. и «убыль-прибыль» с указанием причин: «убыль» – смертность, бегство, рекрутчина, перевод в другое поместье, продажа и т. д.; «прибыль» – новорожденные, возвратившиеся из бегов, пришлые и т. д.231

В обязанности ревизора входило не только свидетельство, но и организация переписи отдельных неучтенных категорий населения. Указом от 5 февраля 1722 г. им поручалась повторная перепись посадских, указом от 10 мая – перепись всех без исключения дворовых и служебников, «малороссиян», живших на землях собственно России, и русских, живших на территории слободских полков. Указами от 15 марта, 1 июня и 2 июля 1722 г. перепись была распространена на работных людей, отпущенников – бывших холопов, ямщиков. 31 июля 1722 г. появился указ о переписи иноверцев, 4 и 10 сентября 1722 г. – о переписи подьячих, отставных солдатских детей232.

Переписав эти категории, ревизоры должны были определить податной статус каждого их представителя. То же самое они были обязаны проделать со всеми внесенными в подушные сказки 1719–1721 гг. Так как во время переписи в сказки были включены лица, признанные позже нетяглыми (дворяне, приказные, ямщики, иностранцы, а также родившиеся после 1719 г.), ревизоры должны были исключить их из «подушного числа».

Отделением тяглых от нетяглых деятельность ревизоров не ограничивалась. В ходе свидетельства они оформляли переход (или перевод) из одной категории в другую (из крестьян и разночинцев – в посадские и наоборот; из служилых, отставных и их детей – в крестьяне, посадские и богадельные нищие; из безместных церковников – в крестьяне и посадские). Ревизоры осуществляли также насильственное возвращение в прежние сословные, главным образом тяглые, группы (посадских – из деревень, крестьян – из городов и т. д.). Наконец, одной из важнейших задач ревизоров было расследование дел о беглых.

В отличие от ревизоров других губерний С. А. Салтыков прибег к частичной унификации свидетельства, распространив на посадских образец сказки. Домохозяину нужно было отметить, кто именно написан в поданной в 1721 г. сказке и кто выбыл или прибыл после ее подачи233. Кроме сказок такого типа, Салтыков требовал от посадских выборных органов сводную ведомость – реестр, в котором должно было быть учтено все наличное мужское население дворов гостиной сотни и посадских. После перечисления всех мужчин с указанием возраста требовалось отметить, что «после подачи 721 году скаски убыло» или «прибыло», и указать конкретно причины (смерть, бегство, утайка, приход беглого, рождение и т. д.)234.

Получив эти документы, ревизор приступал к свидетельству душ м. п. Одной из самых распространенных причин расхождения между записанным в сказки и действительным числом душ м. п. была так называемая «утайка», или «прописка» душ235. «Утаенными», или «прописными», считались те подлежащие включению в подушную перепись души м. п., которые были скрыты от переписи 1719–1721 гг. и не объявлены в «пополнительных» доношениях с мая 1721 г. по 1 февраля 1722 г. Кроме того, к утаенным причислялись и те, кто был укрыт и от свидетельства.

Обнаружение и расследование утайки являлось одной из важнейших обязанностей ревизоров. Розыску виновных была уделена значительная доля их времени. Материалы свидетельства показывают, что масштабы утайки были велики и, вероятно, редкостью являлось поместье, дворцовое или синодальное село, где бы не была утаена (намеренно или случайно) одна-две души. Первые известия об обнаружении утайки были получены от генерала Волкова. В июле 1721 г. он сообщал в Сенат, что при свидетельстве в Новгородском уезде выявлено более 35,5 тысячи утаенных душ сверх тех 129 тысяч душ, которые были внесены в сказки236. Иначе говоря, при переписи был скрыт каждый пятый крестьянин. Эти данные, полученные еще до начала общего свидетельства, не могли не насторожить правительство. Поэтому с началом свидетельства борьба с утайкой заняла особое место в деятельности ревизоров.

Каждый случай обнаруженной утайки тщательно расследовался и оформлялся в виде следственного дела, огромное количество которых сохранилось в ЦГАДА237. Сведения об утаенных ревизоры получали не только путем проверки наличного населения. Об утаенных сообщали крестьяне, управители, помещики – авторы доношений, устных заявлений. Немало было и доносов, авторы которых рассчитывали на вознаграждение.

Допросам подвергались не только утайщики (которыми считались главным образом приказчики, старосты, выборные), но и сами утаенные238. Все они должны были сообщить ревизору помимо общих сведений о себе (имя, отчество, фамилия, возраст, место жительства и т. п.) о причинах и обстоятельствах утайки. Кроме того, допрашиваемый должен был сказать и о причастности к утайке помещика, ответив на вопрос, был ли дома помещик во время подачи сказок и «была ли утайка с письменного или словесного приказа и кто про ту утайку ведал»239. Следователям это было необходимо знать, чтобы определить меру наказания виновных.

Иногда ревизоры, не ограничиваясь допросами, прибегали к пытке. Из донесений ревизоров можно сделать вывод о том, что пытку они считали наиболее эффективным способом выявления утайки, что вполне отвечало духу времени240. Однако прибегать к пытке без разрешения царя ревизоры не имели права. В начале 1723 г. генерал Чернышев, обобщая опыт свидетельства, писал Петру, что ревизоров стесняет указ от 21 сентября 1721 г., запрещающий проводить расследование утайки, не превышавшей 1/10 от числа наличных душ. По его мнению, всех без исключения виновных в утайке «надлежит розыскивать, понеже без розыска вину на себя немногие скажут». Петр утвердил предложение Чернышева как закон241.

Применение мер устрашения не могло не дать результатов. Так, при свидетельстве мордовской деревни Новать Алатырской провинции ревизор подполковник Салтыков получил от некоего Ф. Герасимова донос, что «в той деревне у мордвы сверх нынешнего свидетельства утаено осмнадцать человек; за то де взято было той деревни старых людей мордвы четыре человека, и роспрашиваны с пристрастием, которые больши того не показали, а с пытки показали еще тритцеть два человека»242.

Материалы допросов и розысков служили основанием для вынесения приговора. Определяя меру наказания, ревизоры руководствовались (вплоть до издания особого указа от 6 ноября 1723 г.) пунктами XII–XIV инструкции Чернышеву о мерах наказания за утайку. В инструкции выделялось несколько видов утайки и соответствующих им наказаний. Утайка, совершенная самими помещиками или по их письменному распоряжению приказчиками и старостами, рассматривалась как злостное нарушение законов и наказывалась конфискацией всех сел и деревень, в которых она была обнаружена243.

Если утайку совершали приказчики и старосты – податели сказок – «без воли помещиков» своих, то они подвергались наказанию кнутом, «урезанию ноздрей» и ссылке на галеры «в вечную работу». Одновременно конфисковывались все утаенные крестьяне вместе с выделенной на них землей.

Если же в ходе расследования выяснялось, что отсутствующий дома помещик посылал в свое поместье приказы, «дабы в таких росписках утайки и прописки не чинили», то конфискация на его поместье не распространялась. Это искусственное положение инструкции часто позволяло помещикам избежать наказания за утайку, которая могла быть ими инспирирована несмотря на посылку таких распоряжений244.

Первый год проведения свидетельства вскрыл ряд существенных недостатков законов об утайке. В частности, в них отсутствовала четкая дифференциация наказаний в зависимости от числа утаенных. Ревизоры обратили на это внимание довольно скоро. Осенью 1722 г. об этом писал в Сенат Чекин, а несколько позже – Г. П. Чернышев245. Последний предложил заменить нормы инструкции об утайке более гибким законом, смысл которого должен был сводиться к следующему: «Кои по розъиску явятся прописали без вымыслу хотя и десятую долю, таких в каторжную работу не ссылать, а для страха другим чинить наказание». Петр согласился с предложением Чернышева и указом от 19 января 1723 г. постановил: «Буде подлинно сыщется, что не страсти ради сделано, но простотою с розъиску явится и то меньше десятой доли, то чинить наказанье, а ссылки и ноздрей вырезания свободить»246. Вносились изменения и в систему наказаний душевладельцев. Конфисковывались лишь те поместья, где число утаенных превышало треть наличных крестьян. Мягче наказывались за утайку малолетние помещики – их поместья не конфисковывались, хотя отписка утаенных крестьян в казну сохранялась.

Наконец, в указе от 19 января был впервые затронут вопрос об ответственности самих крестьян за утайку. В ответ на замечание Чернышева о том, что «прикащики, старосты и выборные объявляют с розысков, что утайку чинили с совета тех вотчин всех крестьян», Петр постановил: «…чинить вышеписанным (т. е. приказчикам и др. – Е. А.), а крестьянам не чинить наказанья, разве которые принудили их, то тем тоже чинить». Так впервые (хотя и в ограниченном виде) была введена ответственность самих крестьян за утайку.

Законы о переписи не упоминали об ответственности местных властей за покровительство утайщикам. Однако в ходе свидетельства стали известны факты утайки населения по вине местной администрации. В уже упомянутом доношении Чернышев сообщал царю: «Ныне при свидетельстве являются из гражданских чинов такие, которые были посланы из городов от воевод для взятия пополнительных… доношений (согласно указу от 11 мая 1721 г. – Е. А.) и по согласию в вотчинах с попами и старостами утайку учинить велели сами и за то брали взятки, в чем по распросам и винились». Резолюция Петра была бескомпромиссна: «Которые управители земские и посланныя велели утаевать, или, ведая утайку, манили и не объявляли, и деньги брали, или не брали, казнить смертию»247.

Одно из самых громких и весьма характерных для периода податной реформы административных преступлений совершил в 1722 г. (вместе со своими подчиненными) камерир Арзамасской провинции П. Кошкаров. Когда началось свидетельство, он за определенную мзду стал помечать сказки с упоминанием утаенных задним числом (до 1 января 1722 г.), что позволяло помещикам избежать наказания за утайку248. К следствию помимо Кошкарова привлекли 27 помещиков.

При подаче сказок владельцы утаили 1021 из 6198 душ м. п. (16,3%), причем власти Спасо-Преображенского монастыря скрыли от переписи 348 душ из 910. С помощью Кошкарова владельцы задним числом объявили о 829 душах, или 13,4% от общего числа душ. Но 192 души (3,1%) они все же утаили и от Кошкарова.

Получив известие об этом деле, Сенат распорядился сменить в г. Арзамасе администрацию и 8 января 1723 г. приказал начать розыск по делу Кошкарова «и пытать в том, для чего они то чинили»249. Кошкаров, которому за преступление грозила смертная казнь, не дожил до конца расследовании и умер в тюрьме.

Знакомясь с материалами канцелярий свидетельства, невольно приходишь к выводу, что дела о расследовании случаев утайки душ м. п. от переписи и свидетельства составляют, пожалуй, самую значительную группу документов делопроизводства канцелярий. Из всех известных дел об утайке наиболее крупным следует признать дело о сокрытии населения целой вотчины – г. Раненбурга с приписными к нему селами и деревнями (Козловский уезд). Мужское население вотчины, принадлежавшей А. Д. Меншикову, составляло около 3 тысяч душ. Следственное дело об утайке, начатое А. А. Мякининым, продолжалось почти два года и позволило выявить, что в утайке вотчины виноват «сам светлейший». Более того, следствие показало, что Меншикову каким-то образом удавалось освобождать свою вотчину от государственных налогов на протяжении всей Северной войны. Он неоднократно пытался помешать расследованию Мякинина, бывшего тогда генерал-фискалом, но безуспешно. В заключении («сентенции»), присланном Мякининым в Сенат, Меншиков обвинялся в утайке 2715 душ м. п., за что должен был выплатить более 27 тысяч рублей штрафа. Мякинин обнаружил также, что в Раненбурге «светлейший» содержал целый гарнизон в 218 человек, не учтенный ни в каких штатах армии250. Позже, в 1724 г., Мякинин обнаружил в Тамбовском уезде за Меншиковым несколько сел и деревень, почти сплошь заселенных беглыми дворцовыми крестьянами и однодворцами, записанными в сказках как его крепостные251. За держание этих беглых Мякинин начислил на Меншикова еще 795 рублей, «понеже он, светлейший князь, теми пришлыми владел и с них подати брал так, как и с собственных крестьян»252. Общая сумма штрафов составила 34,5 тысячи рублей.

Однако Меншиков представил целый реестр указов управителям вотчины о недопустимости утайки, что и послужило формальным основанием для его оправдания. Более того, в 1724 г. он добился отстранения Мякинина от ранненбургского дела, а с восшествием на престол Екатерины I – и закрытия следствия. Мстя Мякинину, Меншиков привлек его к суду, приговорившему его «за неправое следование и розыск будто в прописке Ранненбурга» к смерти. В конце 1727 г. смертная казнь Мякинину была заменена ссылкой в Сибирь, куда (ирония судьбы!) бывший генерал-фискал был отправлен даже позже свергнутого родовитой знатью генералиссимуса253.

Однако не все помещики, виновные в утайке, избегали, как Меншиков, наказания. Вот несколько примеров. В середине 1723 г. к С. А. Салтыкову было прислано дело об утайке в поместье А. Я. Волковой. Как явствует из дела, «податели сказок крестьяне Петр Афанасьев, Кузьма Никитин в роспросех сказали, что в помянутых годех скаски подавали они и в тех скасках не написали помещицы своей… людей и крестьян… а для чего де так она велела, того они не ведают». В сказку по поместью было внесено 11 душ м. п., а утайка составила 26 душ. Салтыков, рассмотрев дело, приказал отписать поместье на государя, «понеже в оном поместье утаенных крестьян явилось не токмо треть, но более дву третей»254.

В 1723 г., заслушав сразу несколько дел об утайке крестьян в имениях, где помещики жили постоянно, Салтыков приказал конфисковать имения, «для того что люди их и крестьяне о том сказали имянно, что они в вышеписанных годех (т. е. при подаче сказок в 1719–1721 гг. – Е. А.) в домех своих были, а ни письменного и словесного позволения, чтоб таить, от них, помещиков им не было, и о тех утайках (помещики. – Е. А.) не справились». Поэтому «помещиков, и жен, и детей ис тех вотчин выслать вон и крестьяном их слушать не велено». По другому делу резолюция Салтыкова гласила: «…деревню… отписать на е. и. в. до указу, а помещика, ежели в деревне, выслать вон, и людем и крестьяном слушать ево не велеть, и доходов ево никаких ему не платить, а что чего в той деревне есть… все отписать», а выборным приказать, «чтоб против описи все было в целости, и над крестьянами смотреть так, как и при помещике своем»255.

Судьба отписных крестьян уточнялась в другом постановлении Салтыкова от 26 июля 1723 г.: «…и тех прописных… з женами и з детми, кои в прописке есть, выделяя на них в том селе земли и с угодьи равную часть, отписать на е. и. в. и сказать им е. в. указ, что они помещика ни в чем не слушали и на той выделенной земле сеяли хлеб, не упущая удобного времени, как было при прежнем помещике»256.

В 1725 г. вдова князя И. П. Троекурова жаловалась на Г. П. Чернышева, привлекшего ее к розыску за утайку. Вдова писала, что ревизор «допрашивал ее с пристрастием, от чего в то время была она в безпамятстве и [ее] убивала меленколия. И по тому ее безпамятному допросу он, генерал-маеор, учинил приговор, чтоб ей учинить наказанье, и поместьи ее и вотчины отписал, и людем ее, крестьяням, слушать и помещичьи доходы давать запретил». Саму же вдову было определено «сослать на прядильный двор»257.

Более легким наказанием «утайщиков»-помещиков была конфискация утаенных крестьян с выделенной на них землей. В материалах канцелярий дел о такой частичной конфискации сохранилось довольно много. Вот одно из них. При проведении свидетельства в поместье А. И. Коноплина, в д. Золотухе Данковского уезда, была обнаружена утайка (1 душа из 5), совершенная дворовым М. Алексеевым. При допросе он сказал, что «прописал простотою, а не с вымыслу и не страсти ради, а про ту прописку помещик и помещица не ведали и во время подания сказок в оной вотчине в деревне Золотухе не были, а учинил он, Алексеев, оную прописку собою, а не по чьему научению и не с воли помещика своего и помещицы». Приговор канцелярии гласил: «…учинить ему, Алексееву, наказание и написать в равное расположение в оклад по-прежнему за тем же помещиком…» Ниже отмечено: «…вышеписанному подателю за прописку учинено наказание: бит кнутом, дано 15 ударов». Помещик же лишался своего утаенного дворового вместе с выделенной на него четвертью земли «с лесы, и с сенными покосы, и со всеми угодьи»258.

Останавливаясь на наказаниях помещиков, нельзя, конечно, преувеличивать масштабы направленных против них репрессий. М. Я. Волков сообщал в Сенат 19 ноября 1723 г. (т. е. после появления указа от 6 ноября 1723 г., отменившего конфискации в большинстве случаев обнаружения утаенных), что в Санкт-Петербургской губернии бесспорной конфискации надлежат имения с населением 980 душ, что составляет от общей величины обнаруженной утайки по губернии всего 0,1%259.

Кроме того, помещики, по-видимому, не оставались без средств существования даже после конфискации их владений. В упомянутом деле Троекуровой сохранилась приписка о том, что «из оных отписных (вотчин. – Е. А.) одна подмосковная вотчина ей, вдове, отдана до указа на пропитание»260.

Случаев особо сурового наказания за утайку известно мало. Из них обращает на себя внимание дело приговоренного к смертной казни попа Герасима из Воронежского уезда и трех его сообщников, обвиненных в неповиновении закону и сговоре с целью утайки душ. Из сообщения Мякинина, ведшего это дело, выясняется, что в ходе расследования обнаруженной в этом селе утайки душ старосты и выборные показали, что утайку они совершили «для укрывательства от податей и для того, что того села поп Герасим и другие того села жители учинили между собой согласие, чтоб, у кого есть прописные, к свидетельству не объявлять и друг на друга не доносить, и, вшед в церковь, как они, пропищики, так и означенной поп и обыватели присягали и целовали крест». Как сообщал один из свидетелей, сам поп с амвона «говорил всем вслух, ежели у кого есть прописные души, и чтоб их к свидетельству не объявляли»261.

Дел об утайке было так много, что губернские ревизоры единодушно писали о невозможности завершить свидетельство к 1 января 1724 г., как предполагалось это вначале. Работа предстояла еще очень большая. По тысячам дел необходимо было провести розыски, которые «вскоре окончать неможно, понеже по роспросам о тех прописных и утаенных показывают таких же общников себе», причем многие из них «в дальних отлучках»262. Так писал Волков из Санкт-Петербургской губернии, отмечая при этом, что ко 2 апреля 1723 г. им обнаружено 70 492 утаенные души. К 19 ноября 1723 г. он сообщил, что утайка достигает 85 тысяч душ м. п., что составляет более 10% от числа душ, известных к началу свидетельства 1 февраля 1722 г.263 О значительном числе дел об утаенных сообщали весной 1723 г. из Архангелогородской губернии Чекин, а из Азовской – Мякинин264. 5 апреля 1723 г. последовал указ Петра: в розысках ограничиться допросами, и «ежели которые сыщутся винные, то тем, учиня наказание, писать в равное расположение за прежними помещики, а на каторгу не посылать»265. Указ от 5 апреля показал, что правительство взяло курс на завершение свидетельства. Наметившиеся тенденции такой политики проявились и в других постановлениях.

Известно, что, прилагая усилия к выявлению утайки, правительство поощряло розыскную деятельность ревизоров тем, что обещало им (после завершения свидетельства) передать в собственность всех отписанных за утайку крестьян266. Однако постепенно оно стало отходить от декларированных принципов. 12 ноября 1722 г. Сенат постановил, что ревизоры должны освидетельствовать утаенных в дворцовых и церковно-монастырских вотчинах, «а себе без указу их неймать». В декабре того же года было решено, «чтоб целых деревень перепищикам неймать», а указом от 9 января 1723 г. ревизорам было запрещено отписывать на себя имения и крестьян, принадлежавших виновным в утайке несовершеннолетним помещикам267. 30 января 1723 г. Петр распорядился собрать все сведения о конфискациях, «а как все сберутся, тогда решение учинить»268.

Тенденция к смягчению репрессивных мер в отношении «утайщиков»-помещиков наиболее отчетливо проявилась в указе от 15 июля 1723 г., приостановившем высылку помещиков и их семей из отписанных за утайку имений, и особенно в указе, утвержденном Петром 5 ноября (опубликованном 6-го) 1723 г.269 Суть нового закона – в замене конфискаций в большинстве случаев утайки денежным штрафом, а также в полной отмене смертной казни и ссылки «на галеры».

Были заменены денежными штрафами и наказания приказчиков и старост дворцовых и черносошных земель, а также ясачных и однодворцев. Рекруты, взятые вместо штрафа с однодворцев и ясачных, зачислялись в очередной рекрутский набор270.

Особенно выгоден был указ для помещиков. Замена конфискации поместий и крестьян штрафом облегчала положение помещика, ибо, несмотря на содержавшееся в законе указание, чтобы «все вышеписанныя за прописныя души деньги брать с самих… помещиков», тяжесть штрафов в конечном счете ложилась на крестьян.

Указ от 6 ноября содержал другое, не менее важное для помещиков, положение. Если раньше мера наказания их зависела от количества утаенных душ, то теперь она определялась обстоятельством, была ли утайка преднамеренна или случайна. Это позволяло помещикам избежать обязательной ранее конфискации путем представления доказательств непреднамеренности совершенной утайки. Помещику давался шанс снизить размер штрафа до 1 рубля за утаенную душу, так как ему разрешалось подать доношения об утаенных уже в момент свидетельства.

Характерной чертой законодательства об утайке на последнем этапе свидетельства было то, что правительство отступило от норм указов, запрещавших привлекать к ответственности крестьян. Если в инструкции ревизору 1722 г. об этом не сказано ни слова, то в указах от 19 января и 6 ноября 1723 г. предлагается наказывать тех крестьян, которые «принудили» старост и приказчиков к утайке. В докладных пунктах ревизоров от 3 июня 1724 г. предлагалось взыскивать штрафы с крестьян, потому что «крестьяня их о прописках были сведомы». Сенат предложение ревизоров утвердил271.

Так, общее ослабление наказаний за утайку привело в конечном счете к тому, что ответственность за нее была возложена на крестьян272. Соответственно именно им предстояло выплатить огромные штрафы, назначенные за утайку.

В сумме штрафы поставляли не одну тысячу рублей с каждого уезда. Если судить об их величине по книге сборов «за прописку» Ярославского уезда (1724–1725), то в среднем штраф с каждой души составлял 2,2 рубля273. Эти цифры не кажутся завышенными. Как сообщалось в Сенат из Олонецкого уезда, каждый дворцовый крестьянин должен был выплатить в среднем по 3 рубля с души м. п. Дворцовые крестьяне Важского уезда сообщали в челобитной, что величина штрафа за утайку достигает 5,5 рубля с души м. п.274

Однако сборы штрафных денег проходили крайне медленно. Как следует из материалов, присланных из губерний, к весне 1725 г. ни в одной из губерний не было собрано даже половины всей суммы штрафных денег. Почти все страницы уже упомянутой выше книги сборов по Ярославскому уезду остались незаполненными. Сделанные записи фиксируют прием лишь 200 рублей из 26 тысяч рублей, т. е. 0,77%275. В Архангелогородской губернии из 109 тысяч рублей штрафных денег к весне 1725 г. было выплачено лишь 33 тысячи, или 30,3%. Наибольшее давление испытывали непомещичьи крестьяне: дворцовые, синодальные и черносошные крестьяне выплатили почти половину денег – 20 тысяч из 41 тысячи рублей, тогда как помещичьи – лишь 12 тысяч из 66 тысяч рублей (18%)276. В начале 1725 г. ревизор Чекин писал, что многие помещики штрафы «не платили, а другие из них и подписываются, что платить им тех штрафных денег нечем», а многие «уплатили тех штрафных по трети и по половине и больше и меньше»277.

Причина недобора штрафных денег объяснялась тем же, что и при недоимках текущих сборов: «…не добрано со многих за конечною скудостию, что не имеют дневной пищи, а другие после свидетельства померли, а были прописаны на подворьях, а иные побраны в солдаты после свидетельства ж, также сироцкие, и солдатские, и драгунские дети малолетны, а отцы их служат в полках»278.

Справедливости ради следует отметить, что ревизоры, загруженные работой по подведению итогов переписи и размещению полков, сборами штрафов занимались мало, а с появлением в 1725 г. указа о трехлетней рассрочке в выплате штрафных денег279 вообще перестали уделять внимание этому вопросу.

Таким образом, борьба с утайкой была одной из важнейших задач ревизоров. Сам факт утайки душ следует рассматривать как своеобразную форму сопротивления населения податным начинаниям правительства. Кроме того, необходимо учитывать, что утайка совершалась нередко с ведома помещиков, опасавшихся, что введение подушной подати приведет к увеличению налогов и снижению доли ренты в общем доходе, получаемом с крестьян. В борьбе с утайкой прослеживаются два этапа. С началом свидетельства в 1722 г. происходит усиление репрессий против утайщиков. В этот период правительство поднимает руку на помещичью собственность, отписывая в казну отдельных утаенных крестьян с землей, а иногда конфискуя и целые имения и высылая из них помещиков. С 1723 г., когда правительство убедилось в успехе свидетельства, выявившего значительное число утаенных, наблюдается постепенное ослабление репрессий, прежде всего против помещиков, конфискация их имений и крестьян заменяется денежными штрафами. При этом основная тяжесть платежей была возложена на крестьян, ранее устраненных от ответственности за утайку. Однако, убедившись в невозможности собрать разом все штрафы с населения, правительство отсрочило их выплату. Результаты деятельности ревизоров по выявлению утайки выразились в «податном числе», т. е. в количественном итоге свидетельства.

Литература вопроса не содержит единодушного мнения об окончательной численности учтенного (и в том числе податного) в I ревизию населения280. Это неудивительно, ибо на протяжении почти 25 лет после получения первого предварительного итога свидетельства в 1724 г. происходило уточнение «подушного числа», дополнение его путем организации частных переписей. Сведения о «подушном числе» в 1724 г. нам известны из двух источников. В Табели, приложенной к указу Сената от 19 мая 1724 г., дана общая численность податного населения (крестьянского и разночинного), равная 5 409 930 душам м. п.281 Вторым источником является «Табель, коликое число по ведомости из Высокого Сената в нижеписанных губерниях объявлено м. п. душам и по расчислению в Камер-коллегии со оных душ надлежит подушных денег на 1724 г.»282. В этом источнике упомянуто 5 570 468 душ м. п. (5 401 042 крестьянина и 169 426 посадских). Источник этот был обнаружен П. Н. Милюковым, который датировал его 1724 г.283 Допуская, что приводимые в Табели данные относятся к 1724 г.284, мы не можем согласиться с датировкой Милюковым самой Табели. Несомненно, она относится к более позднему периоду. Из заглавия ее следует, что она составлена по ведомости Сената не ранее 14 марта 1726 г., когда появился указ об изменении титула Сената, бывшего до того момента правительствующим285. Милюков считал данные обнаруженной им Табели окончательным итогом I ревизии. Подтверждение этому он нашел в книге И. К. Кирилова «Цветущее состояние Всероссийского государства», где помещена итоговая «Табель по губерниям, в которых полки на вечные квартиры расположены». Погубернские данные Табели почти полностью совпадают с данными Табели, найденной Милюковым286.

Позднейшие исследователи (и в особенности В. М. Кабузан) обнаружили ошибку Милюкова и нашли материалы, свидетельствующие о том, что данные Табели Милюкова, как и Табели Кирилова, не являются окончательными и полными данными I ревизии.

Оставляя пока в стороне вопрос о том, какие сведения можно признать окончательными, рассмотрим табели как документы, фиксирующие «подушное число» в середине 1720‑х гг. Оба документа нуждаются в серьезной критике. Ошибка Милюкова состояла не только в том, что он считал их данные окончательными, но и в том, что, считая их таковыми, он не усомнился в их достоверности. А между тем проверка погубернских итогов Табели Кирилова показывает, что Кирилов подсчитал их неверно или по крайней мере не проверил данные источника, из которого он их почерпнул287.

Милюков не заметил, что ни тот ни другой источник в сущности не только не отражает подлинную численность податного населения в каждой из губерний, но даже искажает полученные в ходе свидетельства данные о ней, а следовательно, не может быть основанием для тех далеко идущих выводов автора о динамике населения в первой четверти XVIII в.288 Обратимся к доказательствам.

Среди разделов Табели Кирилова по Сибирской губернии есть раздел «Принятые не Казанской губернии» – 15 143 души. Проверив общий погубернский итог по Сибирской губернии, мы убедимся, что «принятые» входят в него289. Что это означает? Ответ на вопрос дает переписка Сената с ревизорами. Из нее выясняется, что при раскладке, распределении полков на души в соответствии с нормой раскладки (подробнее об этом см. ниже, с. 241–268), в некоторых губерниях была обнаружена «недостача» душ на назначенные к размещению в них полки, тогда как в других губерниях был зафиксирован их «избыток за расположением». Указом от 11 января 1725 г. Сенат распорядился, чтобы ревизоры передавали «излишки» в те губернии, где испытывался недостаток душ в окладах определенных там полков290. Разумеется, речь шла не о переводе податного населения из одной губернии в другую и даже не об изменении границ соседних губерний, а лишь о передаче сборов с «излишнего» населения в ведомство полков, определенных в других провинциях и губерниях.

Первоначально перераспределение происходило внутри каждой губернии: от уезда к уезду, от провинции к провинции. Табель Кирилова иллюстрирует это. Так, полки, «определенные сбором» с населения Новгородской провинции, получали деньги и с части населения Псковской провинции, а полки Псковской провинции – с части населения Великолуцкой и т. д.291 Архивные же материалы показывают, как «перераспределялось» население уже между губерниями. Например, рапортуя о размещении полков в Санкт-Петербургской губернии в феврале 1725 г., ревизор Волков сообщал, что на определенные на губернию 19 полков положены 884 439 душ м. п. В остатке оказалась 30 851 душа, которая была «определена сборами» к полкам, размещенным в Смоленской провинции292. Кроме того, туда же были «переданы» 22 547 душ из Киевской губернии. О передаче душ рапортовали и другие ревизоры293.

Если мы сопоставим данные Табели Милюкова с данными, привлеченными из донесений ревизоров, то увидим, что при почти полном совпадении итогов Табели Милюкова (5 436 055 душ) и ведомостей ревизоров (5 433 735 душ) численность населения по конкретным губерниям была иной, чем та, которую приводил Милюков. Так, по ведомостям ревизоров «подушное число» в Архангелогородской губернии составляло 371 098 душ, у Милюкова же отмечена фиктивная сумма – результат «определения душ к сборам» – 302 417 душ, или на 20% меньше. По Азовской губернии Милюков использовал данные о 432 759 душах м. п., тогда как реально было учтено на 15% больше (498 308). В Смоленской губернии число душ м. п. было реально меньше на 12,6% (263 633 и 210 235), а в Нижегородской – на 9,5% (465 604 и 424 796) и т. д. Все это позволяет нам считать 5 433 735 душ «подушным числом» крестьян на конец 1724 – начало 1725 г.

Чтобы получить полное «подушное» число, необходимо присоединить к числу крестьян число посадских. Наиболее известные данные о нем за 1724 г. содержатся в уже упомянутой Табели Милюкова (169 426 душ)294. В материалах Сената по проведению свидетельства удалось обнаружить еще одну ведомость о посадских и окладе с них, составленную в Сенате не позднее сентября 1724 г. Ее итоговые данные полностью совпадают с данными Табели Милюкова, но в отличие от нее ведомость учитывает различные категории населения, вошедшего в посад в 1724 г. Это обстоятельство придает особую ценность табл. 4, составленной на основе сенатской ведомости. Общая численность определенных в оклад душ в конце 1724 – начале 1725 г. с учетом посадских составляла 5 603 161 душу.

Таблица 4. Категории посадского населения по данным на 1724 г. (души м. п.)^а

^а ЦГАДА. Ф. 248. Кн. 688. Л. 651 об. ^б Посадские и гостиная сотня «порознь» не расписаны. ^в В том числе из ремесленников и служилых – 1216 душ, из церковников – 124 души. ^г В том числе из ремесленников и служилых – 311 душ. ^д В том числе из крестьян – 299 душ. ^е В том числе из ремесленников и служилых – 802 души. Кроме того, сюда включены 131 приказчик и сиделец. ^ж В том числе из ремесленников и служилых – 784 души. ^з Все – крестьяне Благовещенской дворцовой слободы, «положенные в оклад против купечества». ^и Все – «служилые прежних служб». ^к В источнике указано ошибочно – 38 787 душ. ^л В источнике указано ошибочно – 169 426 душ.

Следующее итоговое число было получено в конце 1727 г. Оно стало известно нам из так называемого «Экстракта подлинного» (1729) Комиссии о подати Д. М. Голицына (см. ниже, с. 295–297). В «Экстракте» содержатся выводы комиссии о состоянии податной системы в 1727 г. на основе приведенных тут же статистических выкладок. Данные о числе душ составлены (как отмечается в заголовке документа) по присланным в комиссию ведомостям, учитывающим, сколько «по скаскам подушной переписи и генералитецкому свидетельству написано было м. п. душ»295.

Таблица 5. Численность учтенного в конце 1727 г. податного населения (души м. п.)^а

^а ЦГВИА. Ф. 23. Оп. 121. Д. 843. Л. 2–3. ^б В процентном отношении крестьяне и разночинцы составляют 96,8, а посадское население – 3,2.

В «Экстракте» учтены 5 454 012 душ, в том числе 5 391 015 душ, «определенных» на полки, и 62 997 «не определенных» на полки (табл. 5). К сожалению, «Экстракт» не учитывает численность посадских. Выручает то, что в нашем распоряжении есть сведения о посадских, относящиеся к концу 1727 г., т. е. данные, современные данным о крестьянах «Экстракта». Они содержатся в обнаруженной А. А. Кизеветтером ведомости конца 1727 г. «О подушных с купечества сорокоалтынных зберех». Ведомость учитывает 183 437 душ м. п.296

Таким образом, общая численность податного населения на конец 1727 г. составляла 5 637 449 душ м. п. (соответственно – 96,8% крестьян и 3,2% разночинцев и посадских) (см. табл. 5)297.

В нашем распоряжении есть такие сведения о «подушном числе» на следующий – 1728 г. Речь идет о Табели, составленной в Сенате в 1751 г., т. е. после окончания II ревизии, и содержащей сведения о «подушном числе» по I ревизии на 1728 г. (5 472 516 душ м. п.)298.

Однако и здесь не учтена численность посадских. Используем вновь данные документа из книги А. А. Кизеветтера (183 437 душ). В итоге общее «подушное число» 1728 г. должно быть не менее 5 655 953.

Сведения о числе душ м. п., определенных в оклад на 1736 г., известны из указов от 17 сентября 1742 г. В этом указе приводятся данные, взятые из «представления» Сената 1736 г. Анне Иоанновне. В нем написано, что «по переписи к платежу явились» 5 472 516 душ крестьян и 188 694 души посадских, итого – 5 661 210 душ299. Этот итог будем считать «подушным числом» 1730 г.

Вообще 1730‑е гг. характерны тем, что правительство Анны проводило (с целью расширения контингента плательщиков) переписи населения, частично учтенного или вообще не учтенного в годы переписи и свидетельства 1719–1728 гг. В 1730‑е гг. переписывалось население окраин, Ингерманландии, Петербурга, уточнялись сведения о податных и неподатных категориях300.

Уточнения данных о податном населении отразились в «Генеральной, учиненной ис переписных книг м. п. душ табели» 1738 г. Эта Табель, легшая в основу табл. 6, зафиксировала 5,701 млн душ м. п. – тяглых крестьян, разночинцев, посадских и других категорий, не считая 34 тысяч душ нетяглых (ямщиков)301.

Если мы сравним табл. 5 и 6, то легко установим, что наблюдается увеличение числа податных с 5,640 млн душ до 5,700 млн (или на 60 тысяч), т. е. всего лишь на 1%. Соотношение сословных групп осталось в целом прежним.

Табель 1738 г. характерна тем, что в ней (в отличие от всех видов известных нам сводных табелей и ведомостей) указаны порознь по всем уездам сословные группы, вошедшие в общее «подушное число». Так как данные Табели 1738 г. отличаются от данных, известных на 1728 г. – на время завершения свидетельства, всего на 1%, то мы можем предположить, что соотношение сословных групп в Табели 1738 г. было близким к соотношению этих групп в 1728 г. Как следует из табл. 6, обобщавшей данные Табели 1738 г., податное население состояло из двух главнейших сословий – крестьян и посадских (купечества), а также близкой к ним сословной группы разночинцев (процентное соотношение их: 93,5, 33,3 и 3,2). Владельческие крестьяне составляли 75,3% от общей массы плательщиков, государственные – 18,2%.

Таблица 6. Податное население России по данным табели 1738 г.^а

^а ЦГАДА. Ф. 248. Кн. 1163. Л. 1008 об. – 1017; см. также: Исторический архив. 1959. № 3. С. 126–165; Переписи населения России. М., 1972. Вып. 2. С. 1–37. ^б В том числе душ: городовых бобылей в Азовской (Воронежской) губернии – 108, в Казанской – 3680; в Казанской губернии цеховых – 2132, «азовских переведенцев» – 118; приписных крестьян и разночинцев по всем губерниям – 634. ^в В том числе душ: в Московской губернии – русских – 121, иноверцев – 35; в Архангелогородской – сибирских «сходцев» – 24, лопарей – 32, половников – 368; в Нижегородской – мордвы и татар – 15 325, чувашей – 18 190; в Азовской (Воронежской) – волостных крестьян – 8493, новокрещеных – 13; в Казанской – русских – 117 350, иноземцев и татар – 1175, остяков – 12 845, русских, живущих на татарских и остяцких землях, – 570. ^г В том числе душ: в Московской губернии – приписных к казенным заводам – 2191, к партикулярным – 3063; в Санкт-Петербургской (Новгородской) – приписных к артиллерии – 1139, к Адмиралтейству – 134; в Казанской – приписных к казенным заводам – 10 867. ^д В том числе душ: в Московской – 486; в Киевской (Белгородской) – 142 429; в Азовской (Воронежской) – 108 330. ^е В том числе душ: в Казанской – 210 311; в Азовской (Воронежской) – 21 183. ^ж В том числе душ: в Московской – 2 065 520 (36,2%); в Санкт-Петербургской – 551 280 (9,7%); в Смоленской – 217 303 (3,8%); в Архангелогородской – 386 234 (6,8%); в Нижегородской – 440 226 (7,7%); в Киевской (Белгородской) – 595 247 (10,4%); в Азовской (Воронежской) – 511 542 (9%); в Казанской – 796 042 (14%); в Астраханской – 1595 (0,03%); в Сибирской – 132 918 (2,3%).

Окончательные и наиболее полные итоги I ревизии известны нам из материалов II ревизии (1745–1751). В. М. Кабузан, опираясь на них, приводит в качестве окончательного «подушного числа» положенные в оклад 5 799 265 душ м. п.302 Цифры эти взяты автором из сенатской «Ведомости пополнительной к прежней», датированной 16 января 1747 г. Ведомость наряду со сведениями о ходе II ревизии содержит данные о числе душ в каждой из ревизуемых губерний по I ревизии303.

Указанное «подушное число» автор считает «самой полной цифрой податного населения по I ревизии». Однако в том же архивном деле есть и другие данные о «подушном числе», мимо которых прошел автор. Речь идет о «Ведомости, сочиненной из присланных в правительствующий Сенат репортов от определенных ревизоров, коликое число м. п. душ нижеписанных губерниях обревизовано и что по нынешней ревизии против прежней переписи явилось прибыли и убыли»304. Ведомость была подана Елизавете вместе с докладом Сената 27 сентября 1734 г. о состоянии проведения II ревизии. «Ведомость пополнительная» 1747 г., возможно, являлась уточняющим данные ведомости 1745 г. документом. «Подушное число» по ведомости 1745 г. несколько отличается от приведенного в использованной В. М. Кабузаном ведомости 1747 г. (по ведомости 1747 г. – 5 799 265 душ, по ведомости 1745 г. – 5 821 625 душ)305.

Разумеется, вывод В. М. Кабузана о том, что «подушное число» 1747 г. является окончательным и наиболее полным, можно принять, исходя из того, что данные о числе душ м. п., положенных в оклад, упомянутые в ведомости 1745 г., были уточнены позже – в 1747 г.306 Однако в том же деле приводится еще одно «подушное число» I ревизии, относящееся уже к 1751 г. Его в свою очередь можно считать уточненным «подушным числом» 1745 и 1747 гг. Данные 1751 г. взяты нами из «Табели о м. п. душах в подушном сорокоалтынном… окладе во всем государстве», из того же дела, в котором хранится и использованная Кабузаном ведомость 1747 г., и ведомость 1745 г.307 В графе «По прежней 1722 г. переписи состояло и после оной причислено в оклад» указано 5 794 928 душ м. п. Таким образом, перед нами третье, наиболее позднее итоговое «подушное число» по I ревизии, известное из материалов II ревизии308.

Итак, все приведенные выше данные о «подушном числе» позволяют нам проследить динамику увеличения контингента плательщиков. Итоговые данные за все известные годы уточнений «подушного числа» отражены в табл. 7.

Таким образом, почти за 30 лет численность податного населения увеличилась на 18,5%, или на 904 тысячи душ м. п. Особенностью «прибыли» является то, что за первые 6 лет (1722–1728) она составила 15,7%, а за оставшиеся 23 года – всего лишь 2,8%. Иначе говоря, в ходе деятельности канцелярий свидетельства в 1722–1728 гг. учтены 766 тысяч душ (что составляет 85% из 904 тысяч душ общей «прибыли» за 1722–1751 гг.). Увеличение числа душ на 15,7% – это и есть итог свидетельства.

Таблица 7. Динамика «прибыли» душ м. п. за 1722–1751 гг.

Какова же была величина утайки, т. е. умышленного сокрытия душ от переписи? По мнению В. М. Кабузана, утайка составляла чуть меньше 25% от всего учтенного «подушного числа»309, что следует признать правильным. Причем если мы вслед за автором (на основе привлеченных им источников) признаем исходным число 4,4 млн душ м. п., ставших известными в результате добровольной и своевременной подачи сказок в 1719–1721 гг., то получим следующие данные: к 1728 г. – году завершения свидетельства – было выявлено 1,3 млн утаенных душ. Всего же к 1751 г. утайка составляла 1,4 млн душ. Иначе говоря, к 1728 г. ревизоры обнаружили свыше 90% утайки.

Теперь остановимся на вопросе численности неподатного населения, учтенного при свидетельстве. В. М. Кабузан справедливо отмечал, что «I и II ревизии благодаря нечеткому законодательству частично учли лишь такие сословия (дворянство, приказные чины), которые позже были освобождены от ревизского учета». Ниже он писал: «К сожалению, перечневые ведомости о численности этих сословий не полностью сохранились в архивах»310. Привлекая найденный отрывочный материал, автор присоединил его к ставшему известным в 1747 г. окладному «подушному числу» (5 799 265 душ). В итоге он пришел к выводу, что общая численность учтенного населения (ямщиков, армян, татар и т. д.) составляет 5 899 307 душ311, т. е. учтенных неподатных насчитывалось 100 042 души м. п. Сохранились материалы, позволяющие уточнить данные расчеты.

В 1724 г. появился указ, предписывающий ревизорам срочно завершить свидетельство и представить итоговые «табели с подлинным известием порознь по чинам и званиям, а именно: первую всем тем, которым в подушном окладе быть надлежит; вторую – которых велено писать особо, а в подушном сборе до указа не класть; третью – которым… в подушной оклад вовсе писать не велено»312.

Сохранилась одна из присланных от ревизоров ведомостей. 20 марта 1725 г. генерал Чернышев сообщал, что в Московской губернии «по первой сенацкой форме надлежащих в оклад» крестьян «и всякого звания людей, как положены в 70-копеешный збор» – 1 553 361 душа, гостей и гостинной сотни, посадских, а также определенных в цехи – 50 031, итого 1 603 392 души. По второй форме было учтено приказных, однодворцев «заоцких городов», выходцев из‑за рубежа и других разночинцев 18 206 душ. Наконец, по третьей форме учли 48 283 души, в том числе церковников, дворян, отставных, ямщиков, нищих, работных, рассыльщиков и др.313 Таким образом, в окладе подушной подати оказалось 96% из общего числа переписанных душ (1 669 861 душа). Вне оклада «до указа» был оставлен 1%, а вообще избавлено от обложения 3% учтенного населения.

Кроме ведомости по Московской губернии, сохранились сводные табели о неподатных, представляющие собой ценнейший источник по этому вопросу, ибо он охватывает (в отличие от известных науке источников314) всю страну. Табели составлены по тем «формам», которые были заданы в упомянутом указе Сената 1724 г. Первая учитывает разночинцев, «которых в подушной збор по инструкции и по указам вовсе класть не велено», а вторая – тех, которые не положены в оклад «до указу». Табели составлены в 1732 г. по запросу Сената315. Для составления табелей были использованы материалы свидетельства. Об этом говорится в заголовке всего дела: «Ведомость, учиненная ис перепищиковых поданных ведомостей»316. Кроме того, сравнение данных упомянутых выше табелей по Московской губернии с данными присланной в 1725 г. ведомости Чернышева показывает, что именно такие ведомости явились источником составления табелей 1732 г. В обоих документах полностью совпадают данные по трем категориям, близки друг другу и данные по другим группам населения. Расхождения итогов тоже незначительны (по табели Чернышева – 66 469 душ, а по табели 1732 г. – 68 210), и их можно объяснить тем, что с 1725 по 1728 г. были внесены уточнения, как это мы наблюдаем в отношении численности тяглых сословий.

Данные табелей, сведенные в табл. 8, показывают, что неподатное население составляло 515 тысяч душ. Почти половина от этого числа – дети, родившиеся после 1716 г., ошибочно включенные в сказки и оклад. Весьма значительна доля и привилегированных сословий. Церковники, архиерейские дети боярские, дворяне и приказные составляли 127,5 души, или почти 25% от общей численности неподатных. Если же отбросить число новорожденных и принять остаток (250 тысяч) за 100%, то на эти привилегированные сословия приходится почти половина неподатных. Другая половина – это мелкие социальные группировки.

Если мы сохраним большинство приводимых В. М. Кабузаном сведений о неподатных душах, которые не были учтены в I ревизию (население Ингерманландии, ясачные Сибири, украинцы, население Прибалтики, Новороссии, донские казаки и военнослужащие регулярной армии, всего 1,890 млн душ м. п.), и заменим сообщаемые им неполные сведении об учтенных неподатных (100 тысяч душ м. п.)317 вычисленными нами данными на основе табелей 1732 г. (515 тысяч неподатных душ м. п.)318, то в результате получим, что из 8,2 млн душ м. п., составлявших население России, в подушный оклад было положено не менее 5,8 млн душ, или 71%. Таким образом, почти ¾ мужского населения Российской империи было охвачено системой подушной подати в результате осуществления податной реформы. Это придает Петровской реформе исключительно важное значение в истории России XVIII в.

Таблица 8. Неподатное население губерний России по табелям 1730–1731 гг. (души м. п.)

В первой четверти XVIII в. произошло существенное изменение позиций государства в вопросе о бегстве. Дело не только в усилении практических мер по борьбе с побегами, но и в изменении подхода, оценки законодателем этого социального явления. «Под бегством стали подразумевать вообще уход без разрешения всех тех, кто находился в тягле или в крепостной зависимости, а в таком положении была вся масса крестьянства и посадского населения, особенно со времени введения подушной подати»319.

Именно под знаком расширительного толкования понятия бегства (когда беглым признавался не только тот, кто бежал от господина, но и тот, кто бежал от тягла) и прошла податная реформа.

Петр обратился к рассмотрению вопроса о беглых в 1720 г. В записке-указе, адресованном Сенату 9 февраля, он предложил издать закон о неисключении из подушной подати не возвращенных в срок беглых крестьян, обязав держателей «платить подушину с пустова». Царь считал, что необходимо также заменить вывоз родившихся от беглых 100-рублевой компенсацией владельцу беглых. Впрочем, понимая сложность поднятых им вопросов, Петр не настаивал на своих предложениях и рекомендовал Сенату составить мнение, «так ли или инак быть, дабы в сем комфузии после не было»320.

К началу 1721 г. Сенат подготовил проект указа о беглых крестьянах и холопах, а 1 февраля 1721 г. Петр утвердил его как закон321. В преамбуле указа отмечается, что вывоз беглых должен осуществляться «по прежним его государевым указам»322. Действительно, постановление 1721 г. является логическим продолжением законодательной традиции XVII в., в основе которой лежит норма Уложения 1649 г. о бессрочности сыска беглых. Законодательство о беглых после Уложения в сущности преследовало цели поиска конкретных путей и средств реализации на практике в полном объеме этой фундаментальной нормы Уложения. В ряду подобных актов и стоит указ от 19 февраля 1721 г. Вместе с тем он не является простым повторением норм XVII в. Наоборот, они получают в нем свое развитие323. После издания «Сыщикова наказа» 1683 г. и указа 1693 г. об отмене взыскания «наддаточных» – этих важных актов о беглых конца XVII в. – на протяжении всей Северной войны правительство не имело возможности уделять достаточно внимания борьбе с бегством. Известны лишь несколько указов, преследовавших цель воспрепятствовать укрывательству беглых324. В годы войны правительство сквозь пальцы смотрело на расселение беглых на южных рубежах, а также на привлечение их к работам на предприятиях. Как и в XVII в., обнаружение и вывоз беглых осуществляли помещики собственными силами и на собственные средства, встречая при этом много трудностей, так что возвращение беглого затягивалось на несколько лет325.

Тем разительнее кажутся перемены в политике правительства Петра I с началом податной реформы. Правительство иначе, чем прежде, подошло к вопросу о сыске беглых. Обнаруженные ревизорами в ходе свидетельства беглые доставлялись непосредственно прежним владельцам держателями на своих подводах. Предварительно представив и записав беглецов в местных учреждениях, отвозчик передавал их владельцам, которые должны были дать расписку о приеме своих крестьян. Устанавливался и срок вывоза – 1,5 года, до 1 августа 1722 г. Главной чертой указа было существенное ужесточение мер борьбы с бегством по сравнению с предшествующим законодательством. Это проявилось во включении в число вывозимых беглецов их зятьев (норма, незнакомая законодательству XVII в.), в увеличении втрое 20-рублевой суммы «пожилых» за невывоз беглых в срок, в введении телесных наказаний и ссылки «в галерную работу» виноватых в утайке беглых приказчиков и старост. Конфискация и кнут ожидали старост и приказчиков нечастновладельческих имений, совершивших подобное преступление.

Еще более суровые наказания ожидали тех помещиков, приказчиков и старост, которые рискнули бы принять беглых после указа 1721 г. В разработке мер устрашения правительство пошло даже дальше тех наметок Палаты об Уложении 1700 г., которая предполагала замену 20-рублевого штрафа за держание беглой семьи 10-рублевым за каждого члена семьи, что, по замечанию С. Н. Валка, «должно было весьма усилить размеры пени именно в отношении тех, кто успел обжиться за новым помещиком и обзавестись там семьей»326.

Указ же 1721 г. увеличил пени до 100 рублей за душу м. п. и до 50 рублей за душу ж. п. Строго наказывался и прием беглых приказчиками по письменному разрешению господина. Имение такого помещика конфисковывалось, а приказчики наказывались кнутом. «дабы впредь… о приеме беглых от помещиков своих повелений не слушали». Стремясь жестокими наказаниями создать невыносимые условия для держателя беглых, указ поощрял приказчиков и старост к доносам на своих и соседних господ, принявших беглых. Повышалась ответственность за прием беглых приказчиков и старост непомещичьих владений, а также духовенства. Сами же беглые подвергались за побег традиционному наказанию кнутом, «дабы впредь на то смотря, другим никому бегать было неповадно».

Наконец, касаясь уплаты налогов за беглых, авторы указа отмечали: «…с тех беглых, хотя они за кем и в переписных книгах, также и в нынешних поданных росписях написаны, всякия государственные подати с отдачи платить тем, кому они отданы будут». Эта клаузула указа выдержана в традициях Уложения 1649 г., но, как мы увидим ниже, с момента внесения крестьян в податной кадастр ее пришлось существенно изменить. Год, прошедший с момента издания указа, выявил его существенные недостатки. Весной 1722 г. Петр был вынужден вновь вернуться к рассмотрению вопроса о бегстве. В журнале Сената за 15 марта сохранилась запись о том, что царь приказал сенаторам «истолковать о беглых крестьянех»327. К началу апреля Сенат подготовил проект нового указа, а 4 апреля Петр, заслушав его, внес некоторые коррективы. Тогда же было решено продлить срок вывоза беглых до 1 января 1723 г.328 Указ, опубликованный 6 апреля, был посвящен уточнению спорных моментов, возникавших при вывозе беглых и касавшихся определения круга вывозимых родственников беглых, величины компенсации владельцу, а также процедуры отвоза и приема беглеца и т. д.329

В целом указ от 6 апреля был направлен на укрепление власти помещика над крестьянами, требовал строгого соблюдения принципа собственности помещика на крестьянина. Одновременно указ усиливал полицейский контроль над населением. Именно этот указ в категорической форме запрещал крестьянам выходить из вотчин на заработки без «покормежных» писем, подписанных помещиком или старостами. На проекте указа Петр приписал, что в письме должно быть отмечено, «для какой работы оной отпущен или просто для работ, от чего б мог кормитца. Тут же именно написать, чтоб по миру нищим не ходил, понеже о нищих, увечных указ есть, а здоровых, когда поймают, велено в каторжную работу с наказанием отсылать, ибо в таковых много вороф бывает и чють не все».

Эти два указа (от 19 февраля 1721 г. и 6 апреля 1722 г.) стали основополагающими документами для ревизоров в делах о беглых.

Как же попадали беглые в канцелярии свидетельства? Было несколько путей, приводивших беглых к ревизорам. Тщательность проводимого ревизорами свидетельства, допросы, очные ставки и пытки при первом же подозрении в даче ложных показаний, угроза выплаты огромных сумм штрафа за держание беглых – все это накаляло обстановку и делало ее нетерпимой как для самих беглых, так и для держателей их. Одной из самых распространенных форм выявления беглых был привод их держателями непосредственно в канцелярии свидетельства. Приказчики и старосты доставляли в канцелярии не только беглых, живших у них, но и своих крестьян, вернувшихся из бегов, прося в «явочных» челобитных «принять и допросить, где он, бегая, жил и у кого»330.

Беглые попадали в канцелярии также и вследствие возбуждения дела по челобитной помещика – их прежнего владельца. Имеющийся в нашем распоряжении материал не позволяет с уверенностью судить о том, каким образом помещик, отделенный сотнями и тысячами верст от места, где укрывался беглый, узнавал о нем и посылал в канцелярию данной провинции челобитную с просьбой вернуть его беглого крестьянина. Возможно, помещики узнавали о месте поселения своих крестьян через посланных на поиск «верных людей»331; возможно, сведения о беглецах были получены ими каким-то окольным путем, например через родственников беглых, знавших место, где они скрывались; возможно, это место было известно помещику и раньше, но в силу разных причин он не мог вывезти их.

Добровольная «явка собой» была другим способом, с помощью которого беглый оказывался в канцелярии. В большинстве известных нам случаев основной причиной добровольной явки было то, что держатели беглых, напуганные указами, попросту «выбивали» беглецов из вотчин, предоставляя их самим себе. Как объяснял в 1724 г. в Костромской канцелярии один из беглых – помещичий крестьянин В. Семенов, живший в бегах в Суздальской провинции, – крестьяне того села, где он жил много лет, «выслали ево вон и сказали ему, что де ныне указом е. и. в. запрещено пришлых де людей держать»332. Другой «шатающийся» человек В. Голубев из Арзамасского уезда писал в 1723 г. в доношении в канцелярию свидетельства, что «в оном селе… крестьяня без объявления у свидетельства жить меня нигде не пущают и держать не смеют»333.

Обобщая подобные факты, ревизор А. Н. Вельяминов сообщал в Сенат: «…из дворцовых и монастырских вотчин управители и вотчинники беглых людей и крестьян на прежние жилища не отвозят, но высылают их ис тех вотчин вон, обобрав всякие их пожитки и хлеб, и те высланные в прежние свои жилища не идут, а идут… в украиные города». Ревизор Алатырской провинции в своем доношении объясняет явку беглых «собой» тем, что приказчики и управители беглых крестьян, «не отвозя на прежние жилища, высылают самих» и крестьяне, «бродя по разным местам, являются в концелярии у нас»334.

Рассматривая эти факты, необходимо учесть, что не каждый крестьянин, зачастую обремененный семьей, мог бежать в Сибирь, на Дон или за границу. Не каждый беглец и хотел туда попасть. Как известно, огромное число беглых оседало во внутренних районах страны, в дворцовых, синодальных, помещичьих владениях, на государственных землях. Здесь беглые обзаводились семьями, родней, обустраивались, тянули тягло «в равенстве» с другими крестьянами – одним словом, «прирастали» к новым местам. Свидетельство наиболее болезненно ударило именно по таким крестьянам. Для них как своз к прежнему владельцу, так и сгон был настоящим бедствием. Тут уместно привести свидетельство ревизора Ф. Чекина, писавшего в своем доношении о нерациональности вывоза беглых черносошных крестьян, потому что «в прежних местах, откуда они вышли, дворов и пристанища никакова нет и завесть им как дворовым строением и пашнею вскорости будет невозможно». Чекин добавлял, как бы такими действиями «не учинить вдвое пустоты»335. Вывод Чекина с полным основанием можно распространить и на беглых владельческих крестьян. Будучи «выбиты» из вотчин, где они жили нередко десятилетия, такие крестьяне вместе с семьями долго «скитались меж дворы» по деревням, а потом часто возвращались вновь на места, где они жили в бегах, или шли прямо в канцелярию свидетельства. Попав в канцелярию, беглый подвергался допросу (иногда «с пристрастием», под пыткой). Хотя единого формуляра допроса беглых не существовало, вопросы, задаваемые беглому, в целом были стереотипны. Он должен был назвать, «чей он сын, чей крестьянин или дворовой человек, которой провинцыи, чьих сел и деревень», а также указать возраст, сообщить, когда бежал, за кем жил в бегах. Особо пристрастно ревизоры допрашивали о том, внесен ли был беглый в подушные сказки в тех местах, где он жил в бегах. Наконец, беглого спрашивали: «…на воровствах на разбоях, также в оддаче драгунех, солдатех, где не бывал ли и из показанных чинов кого не знаешь ли?» Нередко устраивались очные ставки, велись допросы лиц, знавших подследственного336.

Кроме того, в те провинции и уезды, откуда пришли или были приведены беглые, приказывалось «для подлинного доказательства послать промемории, велеть тех держателей, за кем они жили, допросить: подлинно ли в бегах жили и в поданных скасках за ними они писаны или не писаны, и буде которые писаны, чтоб оных выключить»337. Переписка канцелярий о беглых весьма широко представлена в фонде 350 ЦГАДА338.

Материалы канцелярий свидетельства позволяют выделить два основных условия, соблюдение которых было необходимо для возвращения беглецов. Крестьянин возвращался помещику, если «не отпирался» от него339 и если помещик при иске предъявлял на данного крестьянина «крепость» – документ, подтверждающий его права на беглеца. Второе условие было обязательным и в общем-то решающим. Когда же по вопросу о владении беглого возникала тяжба, то в роли арбитра канцелярия свидетельства не выступала, а отсылала дело и крестьянина в надворный суд, где истец и ответчик должны были «положить крепости» на беглеца340. «Крепостью» чаще всего служила выписка из писцовых, переписных или отказных книг341. Ссылка на то, что привезенные беглые помещику «некрепки… и ни в каких де крепостях и в писцовых книгах во оной деревне… не писаны», являлась достаточным основанием для «отвода» нежелательного помещику или общине лица342. Вывоз беглого осуществлял держатель на свои средства. Он предоставлял провожатого, подводу, «кормовые деньги», выплачивал «с отвоза» пошлину. В канцелярии свидетельства провожатый получал паспорт, в котором указывалось, кто, кем и куда вывозился, а также содержалась просьба «по городам и по заставам, команду имеющим, а по селам и деревням прикащиком и старостам о пропуске оного крестьянина с товарищи учинить по е. и. в. указу»343. С держателя бралась подписка «в поставке пришлых крестьян на прежние жилища». По возвращении провожатый должен был представить расписку-квитанцию от владельца беглого в его приеме. Одновременно с отправлением беглого из канцелярии отвоза в канцелярию приема посылалась «для ведома» премория с извещением об отвозе беглого344. Сам же беглый, перед тем как отправиться в путь, согласно указу 1721 г., наказывался кнутом. Разумеется, исполняя законы о вывозе беглых, ревизоры не останавливались перед разлучением членов семей, раздавая их прежним владельцам345.

Как известно, закон предусматривал выплату «зажилых», или «пожилых», денег, являвшихся формой штрафа за прием и держание беглого. Нужно отметить, что реализация нормы указов доставляла немало хлопот ревизорам. Держатели беглых, высылая чужих крестьян, затягивали с выплатой «зажилого», жалуясь на «бедность», «разорение и пустоту» и т. д. Подавали они и челобитные с просьбой об отмене или отсрочке выплаты штрафов346. Заваленные многочисленными делами по свидетельству душ, ревизоры мало обращали внимании на дела о беглых, отсылая челобитчиков в надворный суд. Так, например, дело о детях беглой вдовы из Нижегородского уезда заканчивается такой резолюцией ревизора: «…а о зажилых деньгах и о вывозе за женку вотчины Урусова крестьяном Рождественского монастыря со крестьяны (Урусова. – Е. А.) ведатца судом, где надлежит»347.

По закону «зажилые» деньги были обязаны выплачивать держатели беглых и в невладельческих вотчинах. В начале 1723 г. С. А. Салтыков сообщал в Сенат, что в некоторых дворцовых селах обнаружено такое количество беглых помещичьих и иных крестьян, что они составляют нередко «не токмо половину», но и целые села. Петр наложил на доношение ревизора резолюцию, направленную на усиление борьбы с укрывательством беглых в дворцовых владениях: «Где целые села или где половина или треть (беглых. – Е. А.), тех отдавать помещиком, а землями, а где меньше, велеть развозить, как и протчих»348.

Несомненно, решение царя могло только приветствоваться помещиками, получившими во владение своих беглых и освоенные ими дворцовые земли. Вот конкретный пример. Из Костромской канцелярии в Алатырскую была послана премория, в которой сообщалось, что от помещика И. С. Рославлева бежали крестьяне и поселились в дворцовом ясачном селе Бутырки Алатырского уезда. По челобитной Рославлева, крестьян необходимо было вывезти в Кострому. С. А. Салтыков, рассмотрев дело, постановил: беглых Рославлева не высылать и из оклада по с. Бутырки не исключать «того ради, что велено, ежели пришлые в дворцовых селех и деревнях монастырских и помещичьих крестьян явитца половина или треть, тех не отвозить, а отдавать помещиком з землями»349. Так Рославлев получил вотчину в Алатырском уезде.

На протяжении всей реформы правительство неоднократно подтверждало обязательность вывоза крестьян, особенно владельческих. Более гибко правительство подошло к вопросу о вывозе черносошных и дворцовых крестьян. В марте 1723 г. Чекин донес Петру, что при свидетельстве черносошных деревень обнаружены беглые «тех же провинцей других городов черносошные ж крестьяне, которые… вышли ис тех мест лет по дватцати и больши, а в прежних их жилищах пашенные их земли проданы, а у других лежат в пустее, а ныне живут в черносошных же е. и. в. деревнях тех провинцей, купя пашенные земли, своими домами и платят всякие платежи с миром, и в подушных скасках написаны». По мнению Чекина, вывоз таких крестьян приведет лишь к их разорению и убыткам в сборах налогов. 7 апреля 1723 г. Петр, учтя это обстоятельство, распорядился таких черносошных крестьян «писать тут, где они ныне живут»350. Подобным же образом поступали с дворцовыми и ясачными крестьянами, перешедшими на другие дворцовые и ясачные земли, и с однодворцами, поселившимися на дворцовых землях351.

Было бы ошибкой полагать, что вывоз крестьян всегда проходил по установленному указами порядку. Нередко подлежащие вывозу крестьяне (как отмечалось, например, в одном из доношений, полученных из Нижегородской губернии), «слыша об отвозе их и… убоясь, день или два спустя бежали незнаемо куда»352. Ревизор той же губернии С. А. Салтыков доносил в Сенат в 1724 г., что при свидетельстве «явилось» немало деревень, которые были переписаны, «а по свидетельству за безвестным крестьян побегом явились пусты». И. В. Солнцев-Засекин, сообщая об уходе беглых, живших при варницах Строгановых, писал, что все они «от отвозу собою розбежались»353. В 1724 г. царю подали челобитную бояре Д. Кантемира, в которой писали, что, когда они стали вывозить живших в их вотчинах беглых, те, «видя, что оне развозят и отдают прежним помещиком, розбежались до свидетельства и переписки». Вельяминов доносил, что при свидетельстве были обнаружены беглые, а к моменту отвоза уже «их в лицах нет»354.

Бежали крестьяне и с дороги, и с мест, куда они были вывезены. Нередко, бежав с дороги, крестьяне являлись вновь в канцелярии и просили, чтобы им «повелено» было жить «по-прежнему в тех селах», где они жили до отвоза355.

Другой ревизор – А. Чернышев из Киевской губернии – писал, что многие провожатые беглых, возвращаясь, говорят, «что оные беглые у них бежали с дороги, незнаемо куда»356. Об уходе беглых за границу сообщали из Великолуцкой провинции и особенно часто из Азовской губернии.

Летом 1723 г. А. А. Мякинин сообщал, что «при свидетельстве являются многие люди прежних служеб разночинцы, оставя свои поместья для укрывания от служеб и податей, также и многих помещиков и вотчинников люди и архиерейские и монастырские крестьяне сбежали». Мякинин считал, что все они направились на Дон: «…и то видно, что кроме Дону… уйти некуда, ибо вольности такой в Великороссийском государстве, кроме оных мест, нигде не имеетца»357. Сведения Мякинина подтверждаются и другими источниками. В 1728 г. группа помещиков Юга и Поволжья писала в своей челобитной, что в Пензенском уезде за четыре последних года поселилось «много наброднаго народа, с 5 тысяч человек, и живут в горах, и в земляных избах, и в лачугах» в верховьях Хопра. Объединившись «великим собранием» до 200 человек, ходят по уездам, «и домы многих помещиков разбивают, и села и деревни разоряют и пожигают, и самих помещиков, и жен их, и детей мучительски пытают, и огнем жгут, и ругательным смертями предают»358.

Об усилении притока беглых извещали и с Царицынской линии. В своем донесении 1724 г. в Кабинет Петра I Я. Житков, ведавший расселением украинцев по линии, писал, что в украинские слободы приходят «из великороссийского народа многие люди, которые после разорения булавинцов жили по разным городам без тягла и без окладу, а ныне их высылают по указу в старые жилища»359.

Ответной мерой правительства на возрастание бегства было усиление охраны границ. 6 марта 1723 г. сенаторы (как фиксирует это сенатский журнал) «имели разговор, и разсуждено о беглых крестьянех из Российскаго государства за границы в чюжестранные государства»360, а 8 марта появился указ в адрес Военной коллегии о необходимости укрепить пограничную стражу на западной границе, использовав для этой цели стоящие поблизости полки. Действие указа от 8 марта распространялось на Сибирь и Украину361. 26 июля 1723 г. было объявлено о предстоящем создании института пограничных комиссаров, выбранных из дворян, которые должны были разыскивать и возвращать беглых362. В августе 1723 г. на Малороссию было распространено общерусское законодательство о вывозе беглых с уплатой «пожилых» денег (чего ранее не было)363.

Войсковому атаману Дона был послан указ о немедленной высылке беглых крестьян, живших по Дону и его притокам364. Однако, учитывая напряженные отношения с Турцией, а также неоднократные и безуспешные попытки вывезти беглых с Дона, правительство все же не решилось отменить указ от 19 сентября 1722 г., предписывавший Мякинину, чтобы «в донских городках ему никого не переписывать и для того никого не посылать»365. Неоднократно, но безуспешно правительство пыталось вывезти беглых с Царицынской линии и Яика, что приводило даже к вооруженным столкновениям казаков с посланными на Яик воинскими командами366.

Несмотря на предпринятые меры, бегство продолжалось. В 1724 г. стало известно, что по всей западной границе размещен лишь один драгунский полк, «которым также заставы содержать и беглецов удержать невозможно», и на те заставы «приходят беглецы, собравшиеся многолюдством, с ружьем и с рогатины и с драгунами держат бой, яко бы неприятели»367. Сенат в категорической форме предписал Военной коллегии усилить воинские контингенты на границах, «и буде которые беглецы учнут проходить насильно, и по таким злодеев стрелять из ружья»368. Источники фиксируют, что в Сенате обсуждался даже вопрос о размещении всей армии вдоль границ, с тем чтобы создать заслон на пути беглых369.

В целом усиление бегства в первой половине 1720‑х гг. следует связать с проводившейся в это время податной реформой, в ходе которой был предпринят грандиозный по масштабам сыск беглых, что, естественно, порождало новую волну побегов как форму сопротивления властям.

Помимо открытой формы сопротивления – побега от вывоза – беглые часто прибегали к лжесвидетельству, называясь сиротами, указывая местом выхода другой уезд, а своим господином чужого помещика и т. д. Это обнаруживалось часто лишь в результате отвоза беглых в указанные ими места, когда приказчики, подобно приказчику вотчины А. М. Черкасского в Нижегородском уезде, по поводу привезенного к ним беглого заявляли: «Такова крестьянина именем и отчеством и прозвищем в вотчине господина моего нет и не бывало»370. Социальная направленность действий лжесвидетелей очевидна. Так, беглый помещичий крестьянин Л. Солодовников сообщил при допросе, «что он, Ларион, в прежнем своем роспросе показался того ж Костромского уезду вотчины Ипатьевского монастыря села Семеновского крестьянским сыном и в том роспросе он, Солодовников, сказал неправду, отбывая крестьянства от помещика своего»371. Вместе с тем среди подследственных ревизоров было, по-видимому, и немало действительных сирот, не помнящих ни своей родины, ни имен родителей. Особенно часто это касалось детей и подростков. Генерал С. А. Салтыков докладывал в Сенат, что «при том свидетельстве явились пришлые люди, которые отцов своих не показали, и чьи отцы их и они крепостные [ли] крестьяня, не знают»372.

В том же деле, откуда извлечен доклад Салтыкова, имеется весьма стереотипный «роспрос» такого беглого: «Роспрос явившегося собою человека Михайла, а чей сын, того сказать не ведает, того ради что де отца своего и матери не помнит, и где воспитан, того де не помятует же, а в памяти де своей как стал паметовать, ни у кого жительства не имел, ходил в мире Воронежской губернии в Сергацкой волости да Нижегородского уезду в разных селех и деревнях, а сего 723 году апреля 12‑го дня пришел для объявления в город Курмыш в канцелярию свидетельства душ, а в поголовных скасках нигде не написан, отроду ему 8 лет»373. О таких «незнайках» сообщали и из других губерний374.

Рассмотрев подобные доношения, Сенат подтвердил положение указа от 6 апреля 1723 г. об отвозе таких беглых в Ингерманландию и о поселении их там на дворцовых землях375. С помощью этих мер правительство стремилось решить сразу две задачи: во-первых, по возможности быстрее завершить свидетельство и приступить к размещению армии и, во-вторых, способствовать освоению отвоеванных у шведов территорий. Указом от 23 апреля 1722 г. запрещалось вообще вывозить из Ингерманландии помещичьих крестьян, бежавших еще при шведском владычестве. Бежавшие уже после отвоевания Ингерманландии подлежали вывозу лишь в поместья, находившиеся на ее территории. Если же владелец беглых не имел земель в Ингерманландии, то он был обязан продать беглых их держателю – ингерманландскому помещику376.

Закон о вывозе в Ингерманландию был вскоре распространен и на тех из беглых, которые были вывезены на указанные ими места, где отвозчики либо не обнаружили помещиков – владельцев этих беглых, либо сами помещики от них отказались как от чужих крепостных. Полковник А. Чернышев из Киевской губернии в 1723 г. писал, что «многие беглые по допросам их посыланы на прежни жилища и к перепищиком для ведома, где их написать в оклад, писано, и ис тех городов паки возвращаютца сюда назад, что тамо их жительства и помещики о них объявляют, что у них таких не было»377. Сенат (по указу Петра) распорядился таких беглых отвозить в Ингерманландию, подобно тем, которые не знали своего происхождения, при условии «ежели те их прежние помещики письменно объявят, что у них таких крестьян не бывало и дела им до них нет»378.

По-видимому, лжесвидетельство как способ избавиться от власти помещиков было столь широко распространено, что правительство было вынуждено опубликовать в 1723 г. указ, призывавший лжесвидетелей явиться с повинной. Как сообщали из Нижегородской канцелярии свидетельства разночинцев, «по оному указу в канцелярии свидетельства о разночинцах являетца и поныне повседневно означенных пришлых людей с повинными прошениями многое число… а в повинных прошениях как из посадцких, так из дворцовых и монастырских крестьян показываютца не тех губерней и городов и уездов, коих в скасках и в допросах показывались, являютца помещиковыми, и дворовыми людми, и крестьяны, а другие беглыми солдаты, а иные объявляют, что и сказок о себе нигде не подавывали, а которые показывались дворцовыми и протчих вотчин Нижегородской губернии»379. При знакомстве с этими и им подобными материалами нетрудно заметить, что, сталкиваясь с обилием дел о беглых, встречая явное и скрытое сопротивление беглых, которым в этом «под рукой» могли покровительствовать и новые их господа, ревизоры не смогли закончить дела, связанные с бегством, ни в 1722, ни в 1723 г.

Генерал Волков в доношении Петру, объясняя причины, «почему чинится остановка в переписном деле», отмечал, что, во-первых, многих беглых приходится отвозить «в дальные места с нарочными, откуда те посланные не возвратились». Во-вторых, задерживает завершение дел то, что прежние владельцы, принимая беглых, не дают отвозчикам квитанций – расписок о приеме беглых. Наконец, в-третьих, постоянно приходится вносить исправления в податные документы, включая одних (привозимых) и исключая других (отвозимых) беглых, что задерживает завершение свидетельства380.

Заслушав в начале апреля 1723 г. доклад Волкова, Петр постановил: «…отвозных крестьян писал в расположении душ за теми, кому отдадутся, а пожитков, ежели не со всем надлежащим отвезены будут, искать по указу». Одновременно, «дабы в расположении в справках не чинилось остановки», было решено брать с держателей, уже отвезших беглых, «под лишением движимого и недвижимого имения» подписку, «что верно отвезли», а затем учитывать это в окладных книгах381.

Этим же указом был установлен и последний срок вывоза беглых – 1 июля 1723 г. Однако, когда он истек, стало очевидно, что вывоз беглых еще не завершен. В октябре М. Я. Волков, вновь объясняя причины задержки, сообщал в Сенат, что «еще и поныне беглых с выписками объявляют и за тем де невозможно книг установить в перечнях прибавки и убавки, что все вновь переписывают, и ежели де оное отрешено не будет, то ни которому образу ныне книг, которые надлежит для збору денег комиссарам, уставить неможно»382.

Вероятно, это доношение повлияло на дальнейшую политику правительства, прислушивавшегося к мнению опытнейшего из ревизоров. В октябре 1723 г. было принято решение приступить к сворачиванию дел о вывозе беглых. 30 октября Петр приказал всем ревизорам закончить свидетельство до 1 января 1724 г., отложив все другие дела, а 22 ноября 1723 г. появился указ Сената о завершении ревизорами дел о беглых. По новому закону вывоз беглых не отменялся, но они вносились в переписные книги за держателями, которые были обязаны платить за беглых, «хотя они на прежние жилища и вывезены будут с пуста, понеже они по многим… указам на сроки тех беглых на прежния жилища не отвезли»383. Одновременно ревизорам запрещалось вписывать в книги привезенных беглых или исключать вывезенных. Были использованы и другие меры, которые могли бы стимулировать скорейшее завершение дел о вывозе беглых.

Указом от 2 июля 1724 г. на держателей беглых, не сообщавших вовремя о них, были распространены штрафы, как за утайку собственных крестьян. В этом указе Сенат, отвечая на запрос Чернышева и Вельяминова, постановил, чтобы за необъявленных беглых «брать штрафы, равно как за прописку и утайку собственных крестьян по указам, надлежит»384. Однако это еще не означало, что, выплатив штраф, держатель тем самым выкупал крестьянина. Напротив, он был обязан отвезти его к прежнему владельцу. Эта норма была подтверждена указом от 17 марта 1724 г.385 Из различных провинций приходили сообщения о том, что беглые отосланы, а расписки о приеме их не присланы. А без этого, как известно, исключать беглых из оклада запрещалось. В 1724–1725 гг. контора Починковских дворцовых волостей потребовала от канцелярии свидетельства исключения из оклада вывезенных беглых, на что канцелярия отвечала: «…когда де в отвозе тех крестьян получены будут ис провинцей квитанции и в тех местах, куда вывезены за помещики, положены будут в оклад, тогда оные ис Починковских волостей выключены будут»386. Понимая, что это затрудняет завершение свидетельства, Сенат в развитие указа от 7 апреля 1723 г. постановил в начале 1725 г. исключить вывезенных беглых из оклада, не дожидаясь присылки квитанций об их приеме и ограничиваясь расписками в том, что отвозчики действительно вывезли беглых и сдали их прежним владельцам387. Все это должно было приблизить завершение свидетельства.

Таким образом, рассмотрение конкретного материала показывает, что издание указов от 19 февраля 1721 г. и 6 апреля 1722 г. (в которых традиционное крепостническое законодательство получило подтверждение и развитие) и их практическое осуществление ревизорами придало реформе податного обложения острую социальную направленность. Многие положения указов о беглых, изданных в период реформы, далеко выходили за рамки сугубо податных мероприятий, а сыск и вывоз беглых, осуществляемые весьма строго, преследовали цели не столько финансовые, сколько социальные, классовые. Благодаря этому свидетельство – податное мероприятие – в сущности превратилось в форму массового сыска и вывоза беглых крестьян. Не будет большим преувеличением сказать, что в ходе податной реформы правительство Петра осуществило давнюю мечту помещиков, организовав за свой счет невиданный ранее по масштабам сыск беглых, принудив жесткими законами укрывателей беглых доставлять их на свои средства прежним владельцам, а также выплачивать «зажилые» деньги.

Не менее ярко социальная функции реформы получила развитие в мероприятиях, связанных с определением податного статуса различных категорий населения.

Подведение итогов свидетельства, окончательное оформление «подушного числа» приблизили заключительный этап податной реформы – раскладку и размещение полков по губерниям.

Но прежде чем приступить к рассмотрению этого этапа реформы, необходимо рассмотреть, как определялась общая сумма расходов на армию. Без этого было невозможно исчислить ставку подушной подати и норму раскладки полков, т. е. то количество душ м. п., налог с которых в совокупности мог обеспечить потребности полков в денежных средствах.

Вся подготовительная работа по уточнению штатов армии и в особенности расходов на нее была проведена Военной коллегией, представившей в январе 1720 г. свое «предложение» – проект новых штатов армии. Важно отметить, что разработка проекта была непосредственно связана с податной реформой. В «предложении» отмечалось, что оно «учинено Военной коллегией по е. ц. в. указу ради расположения всей армии на число душ»649.

Определению общей суммы расходов на армию предшествовала работа по подсчету расходов на содержание одного солдата. Эта проблема занимала Петра давно. Еще в 1717 г. он распорядился приготовить смету расходов на одного солдата «со фсем, что к нему надлежит в год»650.

По проекту 1720 г. расходы на кавалеристов составили 40 рублей, а на пехотинца – 28,5 рубля. Общие же расходы на сухопутные силы достигали 4 млн рублей (на пехоту – 1 515 688,24 рубля, на кавалерию – 1 463 189,93 рубля, на гарнизоны – 961 017,20 рубля)651. 9 февраля 1720 г. Петр утвердил проект штатов армии.

Теперь оставалось ждать сведений о числе душ м. п., зафиксированных в перепись, чтобы затем вычислить размер подушной подати, получаемой от деления общей суммы армейских расходов на число душ м. п. 19 декабря 1720 г. В. Н. Зотов представил сводную табель, учитывающую 4 млн душ м. п. Это позволило вычислить первую (из известных нам) ставок подушной подати, что и было зафиксировано в указе Петра от 16 января 1721 г.: «В поборы на кресьян на сухопутную армею по рублю на душу м. п.».

Вскоре Зотов прислал новую табель, учитывающую уже 4,135 млн душ. Это позволило понизить ставку подати на 3 копейки652. Последующие уточнения «подушного числа» привели к дальнейшему сокращению налога. В январе 1722 г., когда были получены известия о 5 млн душ, ставку понизили до 80 копеек653, а в 1724 г. – до 74 копеек. В 1725 г. налог был уменьшен еще на 4 копейки654.

Начав податную реформу, Петр в достаточной мере осознавал сложность ее заключительных этапов. 16 января 1721 г., т. е. за год до начала свидетельства, Петр рассматривал вопрос «о роскладке на пример армейского полка»655. Спустя несколько дней этот вопрос обсуждался Сенатом и Военной коллегией. Так правительство приступило к организации своеобразного податного эксперимента, целью которого была проверка на практике идей размещения армии по новому образцу.

Организация этого дела была поручена генерал-майору М. Я. Волкову, местом проведения была избрана Новгородская провинция. Суть же эксперимента состояла в том, что Волков должен был провести там с двумя полками (драгунским и пехотным) то, что предстояло осуществить в ближайшем будущем на территории всей страны: освидетельствовав население, произвести раскладку и размещение полков непосредственно на местности.

Особое внимание привлекает инструкция, данная Волкову, в которой были сформулированы основные принципы раскладки и размещения полков.

Сохранились четыре редакции инструкции, причем одна из них была целиком написана Петром656. Это говорит о пристальном внимании царя к новгородскому опыту Волкова. Успех пробного свидетельства и раскладки мог во многом определить успех всего начинания в масштабах страны.

Приехав в Новгород, Волков должен был собрать (согласно инструкции) местных дворян и огласить им план размещения полков. В чем же состоял этот план?

Вначале ревизору предстояло распределить («разложить») полки на души м. п. в соответствии с определенной ранее нормой раскладки. После того как рота полка была «разложена», ревизор давал командиру роты «роспись», в которую вносились «имена деревни и число душ м. п. в каждой и число дворов». На основе «росписей» составлялась сводная «книга» расселения каждого полка.

После этого определялись места расселения полков. Петр, зная, что расквартирование солдат по дворам весьма тягостно для крестьян, склонялся к мысли о необходимости постройки специальных слобод для солдат. Однако после некоторых колебаний он постановил предоставить населению выбор: либо селить солдат по дворам, либо сообща строить слободы. Строительство штабных слобод было обязательным для всех. Землю под слободы, лес на строительство крестьяне оплачивали из своего кармана. Роты селились в радиусе 50–100 верст. Правительство, заботясь о боеготовности армии, рекомендовало ревизорам селить роты как можно плотнее, без интервалов. В центре круга расселения роты должны были быть построены дворы для офицеров и их людей, штабные помещения, госпиталь, сараи для имущества657.

Волков провел в Новгороде почти год, поддерживая постоянную связь с Военной коллегией, Сенатом и Петром658. 10 января 1722 г. Петр, признав новгородский эксперимент удачным, отозвал Волкова в Москву. Тогда же было решено, исходя из новгородского опыта, начать свидетельство душ, раскладку и размещение полков по всем губерниям одновременно: «Полки расположить на души против примеру Волкова и к тому расписанию определить нарочных из гвардии или из других знатных»659.

Принципы раскладки и размещения полков, изложенные в инструкции Волкову, были в целом повторены и в инструкции Г. П. Чернышеву 1722 г., о которой уже шла речь выше и которая стала руководящим документом для губернских ревизоров660. Дополнения и изменения, внесенные в инструкцию Волкову, были обусловлены не недостатками ее, а расширением масштабов работы, которая охватывала всю страну. Правительство требовало от ревизоров, чтобы они «раскладывали полки сряду и из уезду в уезд одному в другой подвигатца… чтоб между провинцыями, за роскладками неросписного, ничего не оставалось»661. В начале 1722 г. Петр распорядился Военной коллегии «ради расположения душ, где которому какой полк расписывать, дать ведомость немедленно». Согласно этому «ведению», на Московскую губернию пришлось 25 полков, на Санкт-Петербургскую – 19, на Киевскую – 13, на Смоленскую – 7, на Архангелогородскую – 11, на Астраханскую – 5, на Сибирскую, Казанскую, Нижегородскую – по 9 полков662.

Нужно отметить, что реальное размещение полков несколько отличалось от этого плана. Те полки, которые были «разложены» на души в удаленных от Центра районах, размещались в Прибалтике. На местах оставались лишь офицеры, принимавшие от населения подушные деньги663.

Как уже отмечалось выше, многочисленные трудности замедлили темпы свидетельства и отодвинули сроки раскладки полков. Надежды Петра на завершение свидетельства в 1722–1723 гг. не оправдались. Еще 30 октября 1723 г. Сенат, торопя ревизоров, требовал от них завершения свидетельства до 1724 г., «понеже по указу е. в. с предбудущаго 724 года подушной сбор зачнется»664.

Однако уже 3 декабря 1724 г. Петр был вынужден писать: «…генералитет и штап-офицеры переписку и свидетельство душ еще не окончали и в Сенат доносят, что к будущему 724‑му году того переписного дела окончать им невозможно»665.

К началу 1724 г. возникла и другая проблема, затруднявшая завершение реформы в установленный срок. Выяснилось, что утвержденный в начале 1722 г. план «расписания» полков по губерниям придется изменять. Стало известно, что в большинстве губерний образовались излишки душ «за расположением» на полки, а в некоторых – наоборот, их недостаток666. Причина этого крылась не только в той приблизительности, с которой определялись полки по губерниям, но и в том, что подушная подать понизилась с 1 рубля до 80 и потом до 74 копеек. Это привело к увеличению нормы раскладки полка (в 1720 г. – 37 тысяч душ м. п. на полк, в 1724 г. – 50,6 тысячи душ) и соответственно отразилось на географии раскладки полков в целом по стране.

13 января 1724 г. Петр, вынужденный отказаться от завершения реформы к началу 1724 г., предписал ревизорам закончить свидетельство к марту 1724 г. и затем прибыть для совещания в Москву667.

Несмотря на то что свидетельство не было еще завершено, правительство все же решилось начать взимание налогов с душ по новой переписи. 3 декабря 1723 г. Петр постановил в течение двух третей 1724 г. собирать деньги «со всех тех, которые в подушную перепись положены, какого б звания оные ни были, не обходя никого». Величина первого подушного налога была определена (с учетом взятых к 1724 г. провиантских и фуражных денег) в 35 копеек с души м. п. В обращении к плательщикам отмечалось, что в 1724 г. «возметца с них еще толко одна последняя третья треть в октябре и в ноябре месецах, а кроме того, других никаких зборов с них брать… не будут». Если же «по окончании всего переписного дела с вышеписанными положенными деньгами на провиант и на фураж явитца на те две трети в переплате, и те переплатные денги зачтены им будут на последнюю треть того 724 году неотменно». С государственных крестьян и посадских кроме подушного налога было решено взимать по 26 копеек из дополнительного четырехгривенного налога. Указ от 3 декабря также отменял сбор всех прежних подворных налогов. Временно, до выборов земских комиссаров, сбор подушной подати на 1724 г. поручался камерирам и комиссарам Камер-коллегии668.

Вынужденное ожидание окончания свидетельства Петр использовал для решения некоторых других вопросов реформы. Так, предстояло изыскать средства на удовлетворение тех военных потребностей, которые не обеспечивались за счет 4 млн рублей, отпущенных на пехоту, кавалерию и гарнизоны. Этот вопрос обсуждался в Сенате, о чем свидетельствует запись в сенатском журнале от 6 декабря 1723 г.669 Тогда же Петр писал сенаторам: «Понеже армея несумненно уже с кресьян и гварнизоны определитися могут, того ради надлежит ныне заранее, например, расположить на протчие расходы по доходам другим, кроме кресьян, а именно: 1) флот, 2) артилерию, 3) стат, 4) гвардию…»670

Вопрос о содержании артиллерии был решен достаточно быстро. В ответ на запрос о ее штатах Военная коллегия сообщила, что общие расходы на нужды артиллерии составляют 30 тысяч рублей671. В начале 1724 г. был принят закон, согласно которому расходы на артиллерию «положили» на счет платежей посадского населения, а также на счет платежей 40-копеечного дополнительного налога с государственных крестьян672.

Особое место занимал вопрос о содержании гвардии. Расходы на ее содержание в начале 1724 г. были определены в размере 209 тысяч рублей673. Эту весьма значительную сумму было решено собрать с крестьянства Сибири. В указе Петра от 11 декабря 1723 г. о гвардии сказано было таким образом: «…сию, мнитца, мне положить с Сибири (ежели за лишком будет)»674. Иначе говоря, Петр предлагал «положить» гвардию на те доходы, которые будут получать от сборов подушной подати с крестьян, оставшихся «за расположением» на определенные в Сибири 9 полков. Расчеты, сделанные на основе присланных И. В. Солнцевым-Засекиным ведомостей, показали, что если исключить сумму расхода на 9 гвардейских полков, то по Сибирской губернии останется 30,8 тысячи рублей. Вместе с 4-гривенным налогом государственных крестьян и посадских Сибири на гвардию может быть передано всего лишь 132 тысячи рублей. Петр распорядился дополнить эту сумму за счет подушной подати, взимаемой с оставшихся «за расположением» в других губерниях675.

Однако перерасчет, произведенный после уточнения «подушного числа», введения 74-копеечного налога и определения сборов с посада на артиллерию, показал, что из сборов по Сибири на гвардию не осталось ни копейки. Более того, на содержание определенных на Сибирь полков недоставало 8 тысяч рублей676. Проблема содержания гвардии была решена лишь после смерти Петра. Сенат по указу Екатерины от 7 июля 1725 г. постановил «гвардию с Сибирской губернии снять». Вместо этого было решено «на гвардию положить Московской губернии оставших за штатом доходов, а именно: кабацкие, с клеймения кубов, с клеймения хомутов, с ызвозчков, с мостов и перевозов, с оброчных земель и сенных покосов» и с других косвенных доходов, дававших до 207 тысяч рублей. Из них 181 тысяча рублей приходилась на долю кабацких денег677.

В марте – апреле 1724 г. в Москве состоялось совещание губернских ревизоров. Результатом совещания стал указ Петра от 1 марта 1724 г., в котором пересматривался прежний порядок распределения полков по душам в каждой губернии. Было решено начать раскладку заново от Москвы расширяющимся кругом, захватывающим все новые и новые уезды сначала Московской, а затем и других губерний. Петр, в частности, писал: «…начинать полки разкладывать – перво в Москвской губернии разложить и, чего не достанет, приписывать от пограничных, а когда Московская разложением совершитца, тогда тем, которые с нею граничат, тем зачать вдруг»678. Такой порядок раскладки позволял избежать остатков душ «за расположением».

Петр спешил с завершением реформы. Прощаясь с ревизорами, уезжавшими в свои губернии, он требовал закончить раскладку полков и ввод их в «вечные квартиры» к концу 1724 г. К тому же сроку надлежало выбрать земских комиссаров679.

Если «расписание» полков по душам не заняло много времени (уже 24 июня 1724 г. Чернышев писал, что все 35 полков «расписаны» по квартирам)680, то само размещение армии затянулось надолго.

Порядок движения армии на «вечные квартиры» был определен указом от 6 августа 1724 г. Полки, находившиеся далее чем в 500 верстах от квартир, посылали офицеров, которые и принимали квартиры от ревизоров. Полки, находившиеся ближе чем в 500 верстах, следовали на квартиры походным маршем. Закончить размещение надлежало в течение 1724 г.681 Однако донесения, поступившие от ревизоров в конце 1724 – начале 1725 г., свидетельствовали, что квартиры были приняты представителями лишь нескольких полков682. Эти известия вызвали гнев Петра, который излил его в письмах к ревизорам в начале 1725 г. В категорической форме он предписал ревизорам не позже 1 марта 1725 г. доложить о приеме полками квартир и размещении их в уездах683.

Петру не было суждено выслушать рапорты ревизоров – 28 января 1725 г. он умер. Но постановления начала 1725 г. сохраняли силу и после его смерти. В итоге к весне 1725 г. ревизоры в основном закончили размещение полков. Несколько замедлило доведение его до конца перераспределение между губерниями душ, «оставшихся за расположением».

К весне 1725 г. были выбраны и земские комиссары. Выборы их предусматривались уже в инструкциях ревизорам, но непосредственное распоряжение появилось 14 мая 1723 г. В нем указывалось, что к октябрю в каждом уезде должно съехаться шляхетство и выбрать «из лучших людей, которые б могли чистую отповедь в сборе своего года дать»684. 18 ноября ревизоры вновь подтвердили, «чтоб… в выборе в земские комиссары дворян принуждали, дабы конечно к 724‑му году ко вступлению в подушный збор оные учреждены были». Одновременно в указе от 18 ноября отмечалось, что в тех уездах, где нет дворян, населению выбрать комиссаров из своей среды, «кому они между себя верят»685.

Однако если М. Я. Волков и Ф. Чекин с выборами комиссаров справились уже к 1724 г., то в других губерниях выборы, так же как и размещение полков, затянулись до 1725 г.686

Попытка разместить более чем 100-тысячную регулярную армию на «вечных квартирах» предпринималась в России впервые и не могла не вызвать массы проблем практического порядка. Поэтому Петр и его помощники приложили немало усилий для написания таких инструкций, которые, став руководящими документами в деятельности военных и гражданских администраторов, могли бы охватить наиболее важные вопросы содержания армии. Среди таких документов, написанных в течение 1723–1724 гг., выделяются три важнейших – Плакат, Инструкция полковнику и Инструкция земскому комиссару.

Подготовка этих документов началась летом 1723 г. в Военной и Камер-коллегии. Осенью в разработку этих документов включился и сам царь687. Повторное слушание инструкций и Плаката пришлось на весну 1724 г., а окончательно документы были подписаны Петром 6 ноября 1724 г.688

Все три документа взаимосвязаны и хорошо дополняют друг друга. В этом можно усмотреть замысел их составителей. В Инструкции земскому комиссару (п. 10) после изложения основных принципов его деятельности мы читаем: «В прочем должен ты поступать во всем так, как в данной инструкции полковнику и офицерам изображено и по… Плакату во всем непременно, чего ради сообщаются тебе с той и Инструкции, и Плаката копии»689. Вместе с тем каждому документу присущи свои особенности. В Инструкции полковнику подробно рассматриваются разнообразные вопросы содержания полка на средства, получаемые с крестьян. Регламентации сборов с них посвящена Инструкция земскому комиссару. Плакат же является указом, изданным для «народного известия». С его помощью власти хотели ознакомить широкие слои населения с принципами новой податной системы и предотвратить тем самым возможные злоупотребления, проистекающие, как тогда полагали, от незнания законов. Не случайно в ноябре 1723 г. Сенат постановил: «Когда состоитца расположение полков на души, тогда публиковать печатными указами и роздать те указы по приходом, чтоб им зборы свои платить в урочныя сроки и больше того ничего б им не платить»690.

Плакат состоит из двух частей: «О земском комиссаре» и «О полковнике с офицеры»691.

Первая часть представляет собой несколько сокращенную и переработанную редакцию Инструкции земскому комиссару, дополненную одним пунктом «О подводах и работниках и о платеже за них денег» (п. 7). Вторая же часть не имеет ничего общего с «Инструкцией полковнику» и является сокращенной редакцией указа «О должности полковника по наблюдению земской полиции»692. Эта редакция, будучи дополнена некоторыми новыми положениями, и стала второй частью Плаката.

Рассмотрим содержание Плаката, инструкций и указа «О должности полковника».

Согласно Плакату (ч. 1, п. 1), подушную подать надлежало взимать в три приема: в январе – феврале, марте – апреле (по 25 копеек) и октябре – ноябре (по 24 копейки). В Плакате особо подчеркивалось, что, кроме подушной подати, в указном размере с крестьян «больше того никаких денежных и хлебных податей и подвод не имать и платить не повинны», но тут же оговаривалось: «разве то за деньги». Оговорка эта, раскрытая в пункте 7 (ч. I) Плаката, представляется весьма существенной. С одной стороны, в пункте 7 предусматривается отправление только таких повинностей, за которые выплачиваются компенсационные суммы. В результате формально их и нельзя рассматривать как повинности, которые, как известно, ничем не компенсируются. С другой стороны, для тяглого населения эти повинности столь же обязательны, как и подушная подать. Правительство оставило за собой право назначать их в зависимости от своих потребностей. Компенсационные (экстраординарные по своему характеру) повинности являлись натуральными платежами, отработками, подводной повинностью. Опасаясь злоупотребления властей этой нормой, правительство предупреждало, что назначать их может только царь или Сенат.

В январе 1724 г. Сенат (по инициативе Петра) установил размеры выплаты за отработки сверх подушной подати693. Этот указ без существенных изменений вошел в Плакат.

Особое место занял вопрос о натуральных повинностях крестьян. В конце Северной войны правительство предприняло ряд мер по реорганизации существовавшей системы снабжения армии провиантом (создание постоянных магазинов-складов, образование института провиантмейстеров и т. д.)694. Все это позволило правительству в 1723 г. декларировать отмену всех провиантских поставок и выплат. Однако намеченные мероприятия по обеспечению армии провиантом и фуражом через систему магазинов к началу сбора подушной подати осуществлены не были.

Поэтому Плакат регламентирует порядок, согласно которому армия снабжалась за счет изъятия у населения провианта и фуража, но при условии, что «за оный зачитывать (в подушную подать. – Е. А.) по настоящим в тех местах ценам, справясь с таможенною запискою» (п. 6). Одновременно устанавливался предельный уровень цен, выше которого оценивать стоимость провианта при зачислении его в подушную подать не разрешалось. Решение об этом было принято Петром 5 октября 1723 г. Царь, как отмечает сенатский журнал, «изволил написать собственною своею рукою тако: за хлеб, которой в натуре бран будет, зачитывать положа среднюю цену, в каждом полку меж высокой и ниской». Тогда же Петр распорядился прислать ведомости о ценах на хлеб695. Сенат 14 ноября 1723 г. приказал ревизорам выслать ведомости, «справясь подлинно в таможнях, почему в каждом городе в прошлых годех, например назад лет за пятнатцать по нынешней 723 год, хлебу, а именно рже, муке ржаной, крупе овсяной и овсу, выбрав изо всех тех лет одного года самую низкую, а другую самую высокую цену»696. Присланные ревизорами ведомости о хлебных ценах697 были обобщены, и на этой основе была определена максимальная цена провианта и фуража. Это означало, что если четверть муки стоила на рынке 2,5 рубля, то при изъятии ее у населения выплачивалось лишь 2 рубля – предельная цена по Плакату.

Централизованно армия снабжалась лишь во время походов. В этом случае провиантские деньги поступали из полков к генерал-провиантмейстеру. Но и тогда население не избегало провиантской повинности. Плакат узаконил практику изъятия продовольствия и фуража (правда, с уплатой стоимости по местным ценам) с «ближних жителей».

Помимо подводной, отработочной и натуральной повинностей на плечи крестьянства легла хотя и временная, но весьма обременительная строительная повинность.

Как отмечалось выше, первоначально предусматривался комбинированный принцип размещения армии. По желанию населения (и прежде всего помещиков) оно могло либо строить слободы для солдат, либо содержать их в своих домах.

Перспектива быть вовлеченными в новую и довольно тягостную повинность не вызывала энтузиазма не только у крестьян, но и у помещиков. В 1721 г. с упорным нежеланием помещиков размещать полки столкнулся в Новгородской провинции М. Я. Волков. Лишь после грозного окрика из Петербурга новгородские дворяне подчинились Волкову698.

Вместе с выборными от дворянства Волков объехал Новгородский, а также часть Старорусского уезда и определил места для строительства слобод из расчета: одно капральство на «квартире», состоящей из 14–15 изб. Всего на два размещенных в Новгородском уезде полка предстояло соорудить 1281 избу строго установленного образца.

Строительство слобод являлось весьма тягостной повинностью. Предстояло только срубить и вывезти из леса не один десяток тысяч бревен. Летом 1722 г. дворяне в своей челобитной сообщали, что вывезена лишь часть необходимого леса, но и это составляло более 32 тысяч бревен699. Заготовкой леса повинности населения не ограничивались. В 1723 г. новгородские помещики писали в Сенат, что подрядчики берут на постройку избы по 25–30 рублей, т. е. не менее 22 тысяч рублей, или около 1,35 рубля с души м. п. Кроме того, населению предстояло выкупить землю под слободы, за которые владельцы «просят денег великих»700.

К весне 1724 г. выяснилось, что большинство помещиков не хочет строить слободы, а готово разместить солдат по деревням. Это не устраивало царя. Если в 1722–1723 гг. Петр не возражал против комбинированного расселения армии (по слободам и дворам), то теперь он резко изменил свое мнение, опасаясь за сохранение боеспособности армии701. В Плакат (ч. I, п. 19) было внесено положение, разрешавшее населению содержать солдат, но лишь временно. В течение двух лет слободы должны были быть построены для всех полков с тем, чтобы в 1726 г. солдаты уже не стояли на крестьянских дворах.

Возведение слобод возлагалось на тяглое население. Лишь там, где полки находились на зимних квартирах постоянно, слободы строились силами солдат, но и тогда все расходы на заготовку материалов и покупку земель должны были оплачиваться населением.

Сбор подушной подати поручался земскому комиссару702. Пункты Плаката и Инструкции земскому комиссару не вносили ничего принципиально нового в те положения указа от 26 ноября 1718 г. и инструкции Волкову и Чернышеву, в которых шла речь о земских комиссарах. Эти положения сводились к следующему. Земский комиссар выбирался из дворян сроком на год на общем собрании дворян каждого военно-административного округа (дистрикта), на территории которого располагался полк. «Выбор» – документ об избрании – подписывался всеми участвовавшими в собрании помещиками703 и сдавался на хранение полковнику. По окончании срока работы комиссар отчитывался на перевыборном собрании дворян, которые давали оценку его работы и за совершенные в течение года проступки могли оштрафовать его или передать в ведение надворного суда и местной администрации. В том случае, если дворянское собрание было удовлетворено деятельностью комиссара, оно могло переизбрать его на новый срок.

Деятельность первого комиссара, избранного на 1725 г., начиналась с того, что он принимал от ревизора переписную книгу и на ее основе составлял окладную книгу – «означа все села и деревни, и в них число мужеских душ, и что с них подушных денег с каждого села и деревни на год в сборе быть имеет» (Инструкция земскому комиссару, п. 1). Для сбора денег земскому комиссару выдавались приходная и расходная книги, присланные из Камер-коллегии. Порядку при сдаче денег плательщиками и приеме их земскими комиссарами уделялось особое внимание. Зная повсеместность злоупотреблений в податных делах, правительство стремилось подробно регламентировать процедуру сдачи и приема денег. Передав деньги комиссару, плательщики должны были расписаться в приходной книге и получить от земского комиссара расписку – «отпись».

Не следует переоценивать значение выборности земского комиссара местным дворянским обществом, считать, что правительство вручило одну из важнейших административных функций – сбор налогов – в руки выборных от дворянства и тем самым подняло значение дворянских обществ. Земский комиссар хоть и выбирался дворянством, однако рассматривался всеми как государственный чиновник, получавший жалованье и подчиненный Камер-коллегии. Его функции заключались главным образом в сборе и передаче подушной подати в полки704. Но и в этом он был существенно ограничен. По указу от 18 октября 1723 г. к первому земскому комиссару «для новости дела, дабы комиссары какой конфузии не сделали» прикрепляли офицеров и писарей того полка, который был «положен» в данном дистрикте705. Собирать подать земский комиссар мог только с выделенными из полка счетчиками, несшими равную с ним денежную ответственность. Плакат (п. 3) предусматривал, что командир полка имеет право принуждать земского комиссара выполнять свои обязанности, а Инструкция полковнику (п. 11) разрешала командиру полка, «ежели от комиссаров от земли в сборе и в отдаче тех денег чиниться будет какое мотчание или неисправление», по согласованию с местной администрацией отдать комиссара под суд, а на его место определить другого.

Перейдем к рассмотрению обязанностей командира полка. Они были обширны и далеко выходили за рамки чисто военных вопросов. В обязанности полковника входило, во-первых, наблюдение за сбором подушной подати, во-вторых, он руководил приемом и распределением полученных денег на полковые нужды, в-третьих, осуществлял «наблюдение земской полиции».

Таким образом, военные принимали участие в работе финансово-податного аппарата на всех этапах, начиная со сбора подушной подати и кончая распределением и расходованием полученных от нее сумм706.

Так же обстоятельно, как прием денег от налогоплательщиков, расписывался и порядок приема денег от земских комиссаров. Передача денег должна была осуществляться публично, в присутствии всех офицеров полка. Полученные суммы вносились в приходную полковую книгу, под ними подписывался полковник «со всеми ж офицеры своими руками, где и земскому комиссару подписать же, что он то число денег им отдал» (Инструкция полковнику, п. 3). Одновременно полковник и офицеры должны были расписаться в расходной книге земского комиссара, «в котором числе и сколько денег отдано быть имеет» (Инструкция земскому комиссару, п. 5). Инструкции предусматривали сложную систему финансовой отчетности, которая должна была обеспечить исправное поступление денег на содержание армии, предотвратив при этом казнокрадство.

Лишь часть денег отсылалась в Военную коллегию (на медикаменты, оружие, сукно и др.). Остальные оставались в кассе и предназначались на покупку лошадей, провианта, полковые припасы и т. д.707 Инструкция полковнику (п. 5) предписывала не расходовать деньги без ведома офицеров полка, из числа которых выбирался полковой комиссар. Он принимал деньги, заведовал казной, выдавал средства на полковые нужды и жалованье, в конце года отчитываясь перед общим собранием офицеров.

Взаимоотношения военных с гражданским населением являлись одним из сложнейших вопросов нового размещения армии. Наученное горьким опытом квартирования полков в годы войны, правительство стремилось регламентировать отношения крестьян и военных так, чтобы в будущем предотвратить возможные недоразумения и стычки.

В основу законов, регулирующих эти отношения, был положен незыблемый принцип охраны помещичьей собственности. Военным предписывалось «ни в какие, как помещицкие, так и крестьянские, владения и в их управления и работы… не вступать и помешательства отнюдь не чинить» (Плакат, ч. II, п. 2). Полковых лошадей разрешалось пасти лишь по отводу крестьян и помещиков вместе с их табунами. Запрещалось без разрешения помещиков выезжать в их угодья для охоты и рыбной ловли, а также привлекать крестьян к заготовке дров для солдат (ч. II, п. 3, 4, 6).

Плакат разрешал содержать скот и птицу, но только «для нужд своих и пропитания, а не заводов» (ч. II, п. 7). Военным также запрещалось заниматься «винной, пивной, соляной и табачной продажами», нарушающими монополию государства и купечества на эти занятия, хотя они могли торговать товарами «своего мастерства». Солдатам разрешалось жениться на крепостных женщинах, но лишь с тем условием, что помещик выдал невесте (по получении «вывода») отпускное письмо (ч. II, п. 5). Наконец, солдаты могли наниматься к помещикам и крестьянам в работы «не в даль». Вот в сущности и весь кодекс основных законов, согласно которым регулировались отношения армии с населением. Решение всех других вопросов взаимоотношений населения и военных поручалось полковнику. Вообще он признавался главным арбитром в возникающих между ними спорных делах.

Здесь мы переходим к рассмотрению одного из важных аспектов нашей темы – полицейской функции податной реформы.

Для петровской податной и социальной политики в целом характерно ужесточение ее принципов. Как известно, в XVII в. законодательство признавало существование «вольных и гулящих» людей, которыми, согласно Уложению 1649 г., признавались те, кто находился вне трех, отчасти дублирующих друг друга общественных состояний (служилого, крепостного и тяглого)708. В Петровскую эпоху наметилось существенное изменение позиции государства по отношению к «вольным и гулящим», что, как уже отмечалось выше, фиксировала Палата по составлению Уложения 1700 г.

«Вольным и гулящим» не было места в сословной системе государства Петра. Их попросту приравнивали к беглым, уголовным элементам и преследовали в соответствии с этим. Особенно последовательно принципы такой политики реализовывались в ходе податной реформы. Все подданные должны были быть включены либо в службу, либо в тягло, либо в богадельню, «только чтоб… без дела и в гуляках не были». Так писалось в указе об освидетельствовании мелких служилых людей. Принцип, положенный в основу этого указа, последовательно проводился и в других постановлениях правительства. В указе о пересмотре штатов подьячих и других канцелярских служителей отмечалось, что не попавшие в штаты канцелярий должны были быть зачислены в оклад с предоставлением им права самим выбрать будущее занятие, но при условии «токмо б безокладны и втуне в гуляках не остались». Негодным к службе и отставным солдатам было строго предписано, «чтоб никто из них в гулящих не был, а определяли бы в другие службы или к кому в дворовое услужение»709. Подобным же образом должны были поступать с отпущенниками – бывшими холопами710.

Меры по борьбе с бестяглыми, «вольными и гулящими» распространялись и на нищих. 6 апреля 1722 г. Петр «изволил разсуждать, дабы учинить нищих везде во всех местах ловить, а кто их будет держать или оные х кому пристанут, и с таких имать штраф». В опубликованном указе уточнялось, что молодых нищих следует «употреблять к казенным работам, а старых отсылать для определения в гошпиталь»711. По этому и другим указам производились массовые вылавливания нищих, «сирых и убогих», «дураков» и юродивых. Например, в январе 1724 г. поручик Тимофеев сообщал, что с нижегородского кружечного двора взяты «голые, которые допросами показали, что они в поголовных скасках нигде не написаны». Их было приказано разослать «на прежние их жилища» для определения в оклад или богадельню712. Особенно четко отношение к неслужилому и нетяглому контингенту «вольных и гулящих» было выражено в указе об освидетельствовании церковников от 12 июня 1722 г.: «…всемерно смотреть, чтоб из них гулящих и подлогом отнюдь нигде не было… Понеже от таковых, которые шатаются без служеб, государственной пользы надеятися немочно, но токмо умножается воровство»713.

В целом, проводя реформы, перестраивая армейскую, бюрократическую, податную системы, правительство зорко следило за тем, чтобы никто не оказался не у дел и каждый был охвачен службой или тяглом. Законодательство и практика податной реформы были направлены на то, чтобы раз и навсегда покончить с бестяглостью, сословной, социальной неопределенностью подданных. Борьба с бестяглыми, как и беглыми, привела к тому, что податная реформа вылилась в важную полицейскую акцию, направленную на упрочение господствующего строя.

Говоря об институтах, созданных в ходе податной реформы, следует отметить, что сама система налогообложения по душам м. п. имела ярко выраженные полицейские черты. Это проявилось в том, что «положение» в подушный оклад означало прикрепление плательщиков к тяглу, месту, где они были записаны в оклад, что в свою очередь ограничивало возможность передвижения населения, усиливало власть местной администрации и помещиков над крестьянами.

Особое и весьма важное место в системе контроля за населением отводилось армии. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что армия размещалась в уездах, чтобы осуществлять там полицейские функции, однако можно считать, что и эта цель имелась в виду реформатором. В частности, разрабатывая план «положения» гвардии на Сибирь, Петр 11 декабря 1723 г. писал, что это удобно «для того, что, будучи офицеры для выбирания денег там на жалованья, могут другие дела видеть и скоряя донесть, что надлежит ко исправлению»714. Конкретно полицейские функции армии отразились в основных руководящих документах, предназначенных для полковника, признанного главой полиции в дистрикте размещения его полка. Обязанности его были изложены в двух основных документах – Плакате и особом указе «О должности полковника по наблюдению земской полиции в уезде»715.

Одной из важнейших обязанностей полковника была борьба с бегством крестьян. В пункте 9 (ч. II) Плаката, называемом «Об удержании крестьян от побегу», эта задача была сформулирована так: «Полковнику ж и офицером велено смотреть того, чтоб не крестьян, которые на тот полк написаны, нихто не бегал; а ежели проведают, что к побегу будут збираться, тех от того удерживать. А которые побегут, за теми гнать в погоню и ловить. И как пойманных, так и удержанных велеть помещикам наказывать». Особенностью норм Плаката и указа о бегстве является то, что они посвящены не столько поимке и возвращению беглых, сколько пресечению бегства в зародыше. А это могло быть достигнуто лишь неусыпным надзором за населением, поощрением доносов о готовящихся побегах. При обсуждении Плаката в Сенате 14 ноября 1723 г. была высказана мысль о том, что необходимо «написать в плакаты, чтоб помещики в деревнях своих смотрили на крестьяны, а крестьяны друг за другом, что ежели кто откуды станет збиратца бежать, а они проведают, то в таких объявлять в городех и их задерживать, а ежели откуды от которого помещика сколко человек збежит, то бы были о том сведомы, что подушных денег за оных беглых с них збавлено не будет»716. В Плакат эта мысль попала в несколько переработанном виде, причем подчеркивалось, что помещики должны «иметь смотрение» не только о своих крестьянах, готовящихся к побегу, но и о крестьянах соседей, сообщая им об этом. «Буде же до того время не допустит, то, собравшись, ловить и посторонним» (ч. II, п. 10). Одновременно «накрепко» запрещалось принимать беглых в дистрикте под угрозой штрафа (как приписал Петр, «сверх пожилых денег»)717.

Другой важной обязанностью армии в уездах было искоренение вооруженной рукой всякого «разбоя» и сопротивления крестьян властям и помещикам. Как и в случае с бегством, население было обязано содействовать военным в поимке «воров и разбойников». Разумеется, под этими терминами понимались не только уголовные элементы, но и восставшие крестьяне. В начале мая 1724 г. при слушании п. 11 Плаката «Об искоренении воров и разбойников» Петр постановил: «В Плакате под пунктом и о искоренении воров и разбойников, ежели кто, уведав таких воров, не донесет или в поимке не будет вспомогать, то конечно тем людем учинено будет по государственным правам, без всякого милосердия тако вписать имянно»718. В Плакате же было прямо указано, что за недонесение следует «жестокое наказание и сосланы будут на каторгу вечно, а движимое и недвижимое их имение взято будет на пас, и. в.» (ч. I, п. 11).

Предписания Плаката о борьбе с бегством и «разбоями» имели важное значение для последующего периода. Однако в истории России Плакат знаменит тем, что явился документом, положившим начало системе жестокого полицейского надзора за подданными крестьянами посредством паспортной системы.

Система паспортов, точнее документов, фиксирующих крестьянский отход, появилась еще в допетровское время719. Однако ни в XVII в., ни в первой четверти XVIII в. (до тех пор пока существовало подворное обложение) паспортная система не имела такого обязательного и всеобъемлющего характера, как после податной реформы. Вероятно, дело заключалось в том, что введение подушного обложения, предусматривающего обязательность учета почти всего мужского населения страны в подушном тягле, стало основой нового паспортного режима. Одновременно усиление общих полицейских начал в государстве Петра явилось тем условием, при котором строгий паспортный режим стал реальностью.

Перед самым началом (или немного позднее) податной реформы Петру был подан проект, автора которого мы, к сожалению, не знаем. Проект, по-видимому, привлек внимание правительства, ибо в фонде Кабинета сохранились помимо полного списка проекта еще две краткие редакции, составление которых, как правило, было связано с рассмотрением проектов в верхах720. Автор, приветствуя податную реформу и считая, что подушное обложение более удобно для государства, чем подворное, обращает особое внимание на полицейскую функцию подушного обложения. Он считает, что реформой нужно воспользоваться, во-первых, для вывоза беглых и, во-вторых, для укрепления в стране паспортного режима. По мнению автора, нельзя разрешать выход всем желающим. Паспорта, называемые автором «ерлыками за гербом», должны выдаваться лишь одной четвертой части населения, внесенного в подушный оклад721. Положенные на данную вотчину «ерлыки» должны были получить у ландрата доверенные люди помещика и затем уже распределять между желающими выйти на заработки. «Ерлык» выдавался на пять лет, причем в нем указывались даты выхода и возвращения крестьянина. Без «ерлыка» помещики не имели права отпускать своих крестьян и держать чужих.

Автор не ограничивается предложением ввести «ерлыки» только для крестьян. Он видит систему паспортов-пропусков всеобщей, распространяемой и на другие категории населения. Купцы должны были иметь документы, в которых отмечался не только путь их следования, но и товары, которые везли с собой. «Також, – пишет автор, – и всяких чинов людем давать подорожные за таковыми ж гербами, в чем больши вси в верности сим могут утвердиться и за сроки в отпусках своих жить нигде больше не станут, по коим всяк везде тем изобличен будет»722.

«Гулящие люди» должны предварительно пройти освидетельствование в канцеляриях и получать «ерлыки» лишь в том случае, если они будут признаны негодными к военной службе. От этого, по мнению автора, «воровство многих пресечется и удержание крепкое… потому, что нихто пристанища без ерлыка сыскать себе не может»723. Чтобы приостановить бегство, автор предлагает поощрять деньгами тех, кто задерживает идущих без «ерлыков» или доносит о них властям. Эффективность системе «ерлыков» должна была придать повсеместная проверка документов. Сельский «управитель» был обязан внимательно следить за проезжающими («куда хто поедет») и задерживать всех подозрительных, донося о них в город724.

Автор выступает перед нами энтузиастом полицейских порядков, изобретая изощренные формы контроля за подданными. Так, выезжающий в другой город должен был в обязательном порядке представить по возвращении домой особое письмо из канцелярии того города, где он находился согласно подорожной, подтверждающее, «что он был тама, а не в других местах, от чего верно о себе всяк будет знатен»725. Реализация этих мер должна, по мнению автора, укрепить порядок в уездах и городах, способствовать «прибытку государственному».

В Плакате 1724 г. многие предложения неизвестного автора получили отражение и развитие. Он предусматривал два варианта выхода крестьянина-отходника на заработки. Во-первых, он мог выйти на работу в «ближние места», точнее в пределах своего уезда, но не далее чем на 30 верст от дома. Для того чтобы покинуть жилище, крестьянин должен был получить паспорт – «отпуск», подписанный помещиком или в его отсутствие приказчиком (ч. II, п. 12). Во-вторых, крестьянин мог выйти за пределы своего уезда на продолжительный срок. Такой выход предусматривал особую процедуру оформления документов. Крестьянин должен был получить не только письменное разрешение своего помещика, но и подписанное земским комиссаром и заверенное полковой печатью «пропускное письмо». Комиссар был обязан внести запись о выходе данного крестьянина в особую книгу. Понимая, что процедура оформления «пропускного письма» может привести к злоупотреблениям, составители Плаката предусмотрительно оговорили, что за каждое письмо крестьяне платят пошлину 2 копейки, и «болше того отнюдь не требовать», и, кроме того, «болше ж двух дней, под жестоким наказанием, крестьян не задерживать».

Плакат требовал обязательной отметки в паспорте срока, в который крестьянин-отходник был обязан явиться домой. Категорически запрещалось отпускать и принимать отходников с семьями, и при предъявлении писем на семью надлежало немедленно ее высылать на прежнее место жительства (ч. II, п. 14). Включая это положение в Плакат, законодатели стремились предотвратить бегство крестьян под видом выхода на заработки. Теми же соображениями было продиктовано запрещение жениться крестьянам-отходникам в период работы на заводах (ч. II, п. 15). Эту же цель преследовало положение об ограничении времени отхода тремя годами (ч. II, п. 16). Власти понимали, что отзыв квалифицированного работника, каким мог стать за это время отходник, приводил порой к ущербу производства и нарушению «государственного интереса». Поэтому Плакат предусматривал выплату компенсации за такого работного его владельцу в размере 50 рублей. После этого крестьянин-отходник становился собственностью хозяина мануфактуры (ч. II, п. 15).

Предписание Плаката о паспортах имело огромное значение для народного хозяйства. С помощью паспортной системы правительство могло контролировать продвижение населения, ограничивать его во временных и пространственных рамках, оказывать влияние на особенности формирования рабочей силы на предприятиях726.

Введение паспортов в 1724–1725 гг. привело в отдельных случаях к перебоям в снабжении строек рабочей силой. 14 июля 1725 г. Б. Х. Миних прислал рапорт с Ладожского канала, в котором писал, что испытывается недостаток вольнонаемных работников, которых теперь без паспортов не пропускают на канал, и подчиненные ему офицеры «видели во многих местах задержанных вольных работных людей», не имеющих при себе «действительных пашпортов», которых (даже при наличии паспорта старого образца от помещиков), «бив батожьем, отсылали в прежние их жилища»727. О задержке беспаспортных работных сообщали владельцы стругов и их приказчики. Один из приказчиков, ведших струги по Волге, писал в Сенат, что при остановке в Ярославском уезде военные «наемных работников забрали и у которых пашпортов нет, тех отсылают скованых за короулом в те провинции, где оные работники жительство имеют»728.

Жесткий порядок, введенный Плакатом, разумеется, не устраивал многих как из числа отходников, так и из числа работодателей. Одним из способов обойти закон было предъявление фальшивых паспортов. К 1726 г. обнаружилось такое количество подделок, что правительство решило перейти на паспорта, изготовленные типографским способом729. Однако вскоре дело застопорилось. После вывода полков из уездов и передачи сбора налогов губернаторам и воеводам в их же руки была передана и выдача паспортов. Это в свою очередь привело к новым трудностям. Как писали авторы доношения в Сенат, «ежели обширной уезд, например Московской, Новгородской и Нижегородской и иные многие тому подобныя, ис такова уезду несвободны в другой уезд в наймах ехать или для работы итти, покамест не получат от воеводы пашпорта, а к воеводе в город итти верст по сту и по двести, то он прежде, нежели работою своею на оплату податей что достанет, последнее свое дорогою исхарчит». Кроме того, придя в город, «просители в городах за пашпортами волочатся»730. Правительство признало доводы авторов доношения вескими, и в 1728 г. было принято решение ограничиться «письменными» паспортами, заверенными приказчиком или помещиком731.

Лишь в 1731 г., когда армия возвратилась в уезды, была введена вновь система «печатных» паспортов. Тех, кто появлялся с «письменными», было приказано, «не пропуская, ловить и отсылать на прежние жилища»732.

Наконец, возвращаясь к Плакату как документу, регулирующему полицейские функции армии, нужно затронуть вопрос о переводе крестьян. Система прикрепления крестьян в местах приписки в оклад подати оказывалась в некотором противоречии с практикой, когда помещики свободно распоряжались своими крестьянами, могли продать крепостного без земли в другой уезд, перевести в свое поместье, расположенное в другом районе. Разрабатывая Плакат и другие документы, правительство стремилось учесть и это обстоятельство. 31 августа 1723 г. Сенат приговорил, «чтоб душ по расположению полков из полку в полк бес челобитья и указу не переводить»733. В Плакате эта идея была развита. Она устанавливает порядок, при котором помещик мог перевести крестьянина, лишь подав об этом челобитную и представив обязательство о платеже за него денег по-прежнему в местах «положения» в оклад на полк (ч. I, п. 17).

Подводя итоги, мы можем констатировать, что реализация петровских планов привела к созданию новой системы содержания и размещения армии. Эта система имела три особенности. Во-первых, она была рассчитана на мирный период и предусматривала содержание армии (при сохранении ее боеспособности) длительное время. Во-вторых, новая система содержания армии составляла единое целое с податной налоговой системой. Деньги, взимаемые с плательщиков при участии армии, поступали непосредственно на нужды полков, что позволяло в известной степени избежать издержек, связанных с передачей их в центральную кассу и перераспределением вновь на полки. В-третьих, размещение полков среди населения, с которого взимались деньги на их содержание, позволяло эффективнее взыскивать недоимки, бороться с бегством, подавлять проявления классовой борьбы. Создание паспортной системы, ставшее возможным благодаря введению подушной переписи, позволяло следить за перемещением населения и регулировать его в соответствии с интересами феодалов и абсолютистского государства.

После смерти Петра, при правительствах Екатерины I (1725–1727) и Петра II (1727–1730), податная реформа вступила в стадию завершения. Как показано выше, основная масса работы по уточнению «подушного числа», размещению полков, созданию нового податного аппарата была закончена в основных чертах к весне 1725 г. В начале марта Сенат распорядился приступить к завершению дел, ведшихся в канцеляриях свидетельства, и к сдаче имеющейся в них документации. Сказки 1719–1721 гг., взятые из канцелярии В. Н. Зотова, а также сказки свидетельства предписывалось сдавать в Камер-коллегию, завершенные дела о прописных и беглых – в губернские и провинциальные канцелярии, незавершенные дела было приказано срочно закончить силами оставшихся в канцеляриях офицеров734.

Спеша завершить реформу, правительство весной 1725 г. распорядилось оставить при свидетельстве не более двух штаб-офицеров735. Это поспешное решение не могло благоприятствовать скорейшему окончанию свидетельства. В канцеляриях оставалось еще значительное количество незаконченных дел, касающихся утайки, беглых, переводов крестьян и т. д. Кроме того, ревизорам предстояло оформить обширную документацию по подведению итогов свидетельства, составить многочисленные и подробные ведомости, табели, записки736.

Проведение этой работы требовало большого количества людей. Неудивительно, что, несмотря на появление строгого указа от 9 февраля 1727 г. об обязательном завершении свидетельства к июлю 1727 г.737, ревизоры не смогли закончить работу даже к концу 1727 г. Лишь в феврале – марте 1728 г. в Москву и Санкт-Петербург стали прибывать подводы с документами канцелярий, сопровождаемые находившимися при свидетельстве офицерами, солдатами и канцелярскими служителями738. В течение весны 1728 г. дела были приняты в Камер-коллегии и Сенате, военные отправлены к своим полкам, а канцелярские служители распределены по государственным учреждениям739. Однако на этом свидетельство еще не закончилось. Часть провинциальных и уездных канцелярий еще продолжала работу. Уже в ноябре 1728 г. Военная коллегия требовала от Сената указа о немедленном возвращении к своим полкам 722 военнослужащих, занятых в ревизских делах. Сенат распорядился, чтобы военные немедленно сдали все незавершенные дела губернаторам и ехали в полки «без замедления, не ожидая впредь сроков»740. Это постановление и является последним из известных нам документов о завершении свидетельства.

Говоря о заключительном этапе податной реформы, необходимо отметить, что вовсе не завершение дел о прописных и беглых, составление табелей или вывоз документов канцелярий является главным содержанием событий, происшедших на этом этапе реформы. В 1725–1728 гг. в истории податной реформы наступил столь серьезный перелом, что включать этот период в хронологию реформы мы можем только формально на том основании, что в эти годы еще действовали канцелярии свидетельства – органы податной реформы и уточнялись итоги свидетельства. Суть же происходившего в эти годы заключалась не в завершении ревизии душ, а в ревизии самой реформы, в критике и пересмотре всех основ петровской податной системы, что позволяет нам говорить о попытке контрреформы, отмены послепетровскими деятелями основных податных преобразований Петра.

Перемены в податной политике наметились сразу же после смерти Петра. Уже 1 февраля 1725 г. генерал-прокурор Сената П. И. Ягужинский представил Екатерине I доклад, содержащий предложение о сокращении подушной подати на 4 копейки, что, по его мнению, будет весьма «чувственно» плательщикам. Одновременно он предложил облегчить положение наказанных за утайку душ помещиков и приказчиков и установить рассрочку в уплате штрафов за утайку741. 2 февраля Екатерина утвердила предложения Ягужинского. 8 февраля был опубликован указ о сокращении подушной подати, 9 февраля – об установлении рассрочки, а 14 февраля – о прощении виновных в утайке душ. 12 февраля был издан указ, предоставивший населению выбор: либо размещать полки по дворам, либо строить, как было предписано раньше, солдатские слободы742. Конечно, эти законы можно расценивать как демонстрацию новой власти, спешащей показать своим подданным «вящюю» заботу о них. Однако последующие события показали, что мероприятия начала февраля 1725 г. были первым шагом по пути отступления от основ петровской податной реформы. Летом 1725 г. началось интенсивное обсуждение податной политики, инициатором которого выступил Ягужинский. 5 июля он предложил рассмотреть в Сенате, «чтоб с крестьянства подушных денег убавить, дабы не пришли в конечную скудость»743. 6 октября по инициативе Ягужинского Сенат выступил с докладом, в котором было развито это предложение. Доклад дважды обсуждался военным руководством и вызвал целую дискуссию в высших правительственных сферах744.

Если рассматривать в совокупности дошедшие до нас доклады и записки послепетровских деятелей745, то можно выделить несколько положений, легших в основу их суждений о петровской податной реформе.

Важнейшим выводом всех без исключения записок является признание крайне тяжелого положения народа. Послепетровские деятели открыто пишут о «тягости и скудости крестьянской», о «конечной невозможности крестьян», об их «несносном отягощении», приводящем к «крайней нищете», бегству, повышенной смертности и т. д. Беспокойство сановников Екатерины бедственным положением народа было обусловлено отнюдь не гуманными побуждениями, а сугубо государственными интересами, с позиций которых и рассматривалась проблема разорения народа. Послепетровские лидеры были обеспокоены появлением значительных недоимок в сборах подушной подати, что приводило к нехватке необходимых средств на армию и флот.

В записках, как и в других правительственных документах того времени, подробно рассматриваются причины недоимок и разорения народа. Авторы усматривают их в участившихся в те годы неурожаях, падеже скота, злоупотреблениях сборщиков податей и местных чиновников, в сопротивлении («упрямстве») самих плательщиков и т. д.

Однако наиболее существенной причиной и недоимок, и разорения послепетровские руководители признают введение подушной подати, податную реформу Петра. Уже в сенатском докладе (октябрь 1725 г.) говорится о том, что податные тяготы возросли именно в связи с введением новой подати. Дело представляется таким образом, что якобы Петр, задумав податную реформу, стремился облегчить положение народа, страдавшего от чрезмерных военных тягот, однако ж не преуспел в этом деле, «понеже при том расположении е. и. в. неизвестно было: может ли тот оклад народу в пользу и в облегчение против прежде бывших в военное время сборов произойти и в содержании войск тот сбор исправен быть, но то ныне действительным сбором оказалось, что ни каким образом того платежа понести не могут и осталось того положенного на них окладу в доимке на прошлый год близ миллиона, а сего года на прошедшия две трети собрано разве с малым, чем половина»746. Еще более откровенно высказался в своей записке Ф. М. Апраксин, считавший, что «при расположении подушных денег положена сумма на крестьянство против прежнего гораздо более»747.

Послепетровские деятели считали, что подушная подать тяжелее подворной еще потому, что принципы, положенные в ее основу, усугубляют тяжесть нового налога. Речь идет о том, что из оклада не исключаются беглые, умершие, взятые в рекруты и другие выбывшие, а также нетрудоспособные (старики, больные, младенцы). Весьма резко критиковались принципы организации сбора подати и порядок размещения армии, что, по мнению авторов, ведет к повсеместным злоупотреблениям.

Огромные платежи и обременительные повинности были одним из факторов усиления борьбы народных масс в годы Северной войны. Речь идет не только об известном Булавинском восстании 1709 г., но и о массе мелких и крупных выступлений крестьян против властей и помещиков. Особенно часты сообщения о действиях «разбойных команд» в 1710–1720‑х гг. Присланное в 1723 г. из Вологодской провинции известие о том, что «воровские люди, собрався многолюдством, дворянские дома грабят и разоряют, також и по дорогам чинят разбои», является типичным для того времени748. Подобные донесения в большом количестве поступали из разных провинций и губерний749. Без сомнения, вооруженные действия крестьян, возможные тогда именно в форме «разбойных партий», равно как и бегство от тягла, отражали массовый протест народа против усиления фискального давления.

Характерно, что Петр в черновике предисловия к «Гистории Свейской войны» писал: «Итако, любезный читатель уже довольно выразумел, для чего сия война начата, но понеже всякая война в настоящее время не может сладости приносить, но тягость, того ради многие о сей тягости негодуют…»750

Окончание войны совпало с началом повсеместного голода и эпидемий (1721–1724), которые длительное время сказывались на благосостоянии народных масс751. Особую известность получил массовый случай смертности от голода в 1723 г. в Пошехонском уезде. Посланный по распоряжению Петра подполковник Трейден сообщил из Пошехонья, что «явилось от хлебного недороду и питающихся травами померло разных помещиков дворов людей и крестьян» около 5,5 тысячи душ752. Иначе говоря, число умерших мужчин составляло 11% от общего числа «положенных» в оклад в Пошехонском уезде. Сообщения из Пошехонья и других мест побудили Петра прибегнуть к крайней мере – распорядиться изъять излишки хлеба у помещиков и раздать голодающим крестьянам. Проведение этой акции поручалось ревизорам. Материалы канцелярий свидетельствуют, что указ не остался на бумаге753.

Одним словом, объективных предпосылок для ставшей возможной после смерти грозного царя критики реформ было достаточно. Но были субъективные предпосылки, которые в определенном смысле даже преобладали над объективными. Для послепетровских деятелей, стоявших у власти при Екатерине, характерно намеренное сгущение темных красок при изображении положения страны в итоге петровских преобразований. Судя по их запискам, они стремились показать, что итогом преобразовательной деятельности Петра было разорение страны и народа. Вот, например, как об этом пишут авторы коллективной записки 18 ноября 1726 г.: «При рассуждении о нынешнем состоянии всероссийского государства показывается, что едва ли не все те дела, как духовные, так и светские, в худом порядке находятся (курсив наш. – Е. А.) и скорейшего поправления требуют. И каким неусыпным прилежанием е. и. в. (т. е. Петр. – Е. А.) ни трудился во установлении добропорядка во всех делах… и в сочинении пристойных регламентов в надежде, что уже весьма надлежащий порядок во всем следовать будет, однако ж того по сие время не видно»754. И далее – не только крестьянство «в крайнее и всеконечное разорение приходит, но и прочие дела, яко комерция, юстиция и монетные дворы, весьма в разоренном состоянии обретаются»755.

Представить результаты реформ (в том числе и податной) неудачными, а положение дел в стране угрожающим было выгодно послепетровским деятелям. Критика Петровских реформ была для них тем политическим капиталом, с помощью которого они укрепляли свое не очень прочное положение у власти. В условиях, когда страна испытывала определенные трудности послевоенного периода, критика политики Петра развязывала им руки, ибо тем самым они снимали с себя ответственность за судьбу преобразований и их результаты. Критикуя Петровские реформы и отменяя впоследствии важные начинания Петра, правительство Екатерины заигрывало с оппозицией родовитой знати, недовольной петровскими нововведениями и реально претендовавшей на власть, что проявилось уже при восшествии Екатерины I на престол756.

Отметив специфику обстановки, в которой развернулась критика Петровских реформ (и прежде всего податной реформы), мы можем рассмотреть (на основе анализа имеющихся в нашем распоряжении источников) вопрос о том, в какой мере подтверждаются или опровергаются фактами оценки послепетровских руководителей.

Одним из самых веских аргументов в пользу вывода о неудаче податной реформы и чрезмерной тяжести новой подати является ссылка на огромные недоимки, появившиеся с началом сбора подушных денег. В записке от 6 октября 1725 г. сенаторы оценивали недоимку за 1724 г. в сумму «близ милиона» (т. е. ¼ от суммы годового оклада), а за две трети 1725 г. собрали, писали они, «разве с малым, чем половина». Мнения о значительности недоимок придерживались и авторы записок 1726 г. Так, Апраксин, Головкин и другие, ссылаясь на нехватку денег, писали: «…понеже на сборы подушных денег слабая есть надежда, ибо и ныне в некоторых уездах являются многие недоплаты…»757

Документы свидетельствуют, что послепетровские деятели не знали в 1725–1726 гг. точной величины недоимок и количества выбывших из оклада. Указ о присылке из губерний рапортов о том, «коликое число подушных с крестьян и прочих всяких чинов налицо денег застали, такоже… без нужды ль крестьяне платят подушные деньги на указные сроки или где они могут выплачивать на сроки и зачем», был отправлен на места 10 сентября 1726 г.758, и лишь 26 декабря 1726 г. Камер-коллегия обобщила присланные данные о недоимках в «Перечневом ведении», согласно которому из 3,780 млн рублей, определенных на армию в 1725 г., было собрано 3,456 млн рублей, или 91,4%.

Согласно рапортам с мест, за две трети 1726 г. было собрано 85,7% общей суммы подушного налога759. Почти одновременно Военная коллегия рапортовала, что за 1725 г. на 2,5 млн рублей, отпущенных на нужды коллегии, собрано 2,182 млн рублей, а недоимка соответственно составляла 0,327 млн рублей, или 13%. Сведения за две трети 1726 г. к моменту подачи рапорта поступили еще не изо всех полков, но в сборе уже было более 0,929 млн рублей760. Иначе говоря, недоимки не были так грандиозны, как это стремились показать послепетровские правители.

Недоимки подушных денег в 1724 г. действительно составляли свыше 1 млн рублей761. Однако здесь необходимо учитывать, что, во-первых, сведения о сборах и недоимках приходили в центральные учреждения с большим запозданием – 26 декабря 1726 г. не были присланы сведения о сборах за две трети 1726 г. из 36 полков, что составляло 28% от всех полков (их было 129)762, и, во-вторых, наиболее успешно сборы налогов проходили в последней трети текущего года и в начале следующего, когда, завершив полевые работы, крестьяне могли реализовать часть продукции своих хозяйств и по зимнему пути отвезти как оброки помещику, так и налоги государству. Поэтому даже сведения конца текущего года не отражали реального положения с недоимками, что нужно учитывать при анализе их величины763.

В целом недоимки 1724–1727 гг. не выглядят так устрашающе, как это может показаться, если довериться выводам верховников. Согласно данным 1729 г., вошедшим в «Экстракт подлинной» комиссии Д. М. Голицына (о нем см. ниже, с. 280), недоимка за 1724–1727 гг. составляла 1 млн рублей из 16 млн рублей по окладу, или 6,2%. Любопытна и приписка-комментарий к этим данным: «А Военная коллегия объявляет: действительно де той доимки числить невозможно, того ради что те доимочные на прошлые годы деньги и ныне выбираютца (т. е. в 1729 г. – Е. А.), как в зборе показуется сумма немалая»764.

Почти все авторы записок считали одним из факторов ухудшения положения крестьянства то, что система подушной подати не предусматривала исключения из оклада выбывших по разным причинам (смерть, рекрутчина, бегство и т. д.). Другим существенным недостатком новой системы признавалось обложение нетрудоспособных, в результате чего подушная подать тяжелым бременем падала на трудоспособную часть населения765.

Так же как и в случае с недоимками, необходимо отметить, что советники Екатерины ни в 1725, ни в 1726 г. не располагали сколько-нибудь определенными данными о величине, причинах «убыли» из оклада.

В записке конца 1725 г. Ягужинский пишет, что крестьян «великое уже число является умершими ни от чего иного, токмо от голоду (и не без ужасно слышать, что одна баба от голоду дочь свою, кинув в воду, утопила), и множество бегут за рубеж… и в Башкиры, чему и заставы не помогают». Далее Ягужинский приводит два примера об убыли по двум расквартированным в Казанской губернии полкам и пишет: «…понеже в одном и в другом месте такие случаи показались, то без сумнения во всех армейских и гварнизонных во 128 полках, которые на души положены, не без ущербу. И ежели далее сего так продолжить и подушные деньги править на оставших, то всякому российскаго отечества сыну соболезнуя рассуждать надлежит, дабы тем так славного государства, яко нерадивым смотрением, не допустить в конечную гибель и бедство»766. Приписка на полях сенатского доклада от 6 октября 1725 г., сделанная при рассмотрении его Екатериной, подтверждает вывод о неосведомленности сановников по данному вопросу. В ней отмечается, что сведений о беглых и всех убылых нет, а рекрутов, по докладу Военной коллегии, было взято с 1719 г. 60 889 душ767. Не располагали точными сведениями об убыли и авторы записок конца 1726 г. Так, Толстой в записке от 30 декабря 1726 г. отмечал, что с крестьян взимают подушные деньги «с наличного числа, не выключая умерших, которых от 1719 г. по се время во всем государстве уже есть несколько сот тысяч, также не выключают взятых в рекруты, а наипаче беглых, которых также есть многие тысячи, что выбежали вон из Российскаго государства за разные рубежи, и тако уже превзойдет не по семи гривен с души, но разве вдвоя или втроя»768.

Первые сводки об убыли стали приходить из губерний в 1725 г. Сенат 1 октября 1727 г. сообщил данные об убыли почти по 61 полку, что составляло около половины всех полков. Из 2,530 млн душ, положенных на полки, выбыло по разным причинам 326 тысяч, или 13%769. Сводки поступали и в 1728 и 1729 гг.770 Камер-коллегия сообщила в октябре 1729 г. о величине убыли по 32 полкам. Из 3,1 млн душ м. п. убыло 472 тысячи, или 15,2%771. Лишь 22 декабря 1729 г. была подготовлена итоговая табель об убыли. Ее представила Комиссия о подати Д. М. Голицына, созданная в 1727 г. специально для рассмотрения состояния подушной системы. Табель об убывшем из оклада податном населении вошла составной частью в «Экстракт подлинной», представленный Комиссией в конце 1729 г.772 Согласно данным «Экстракта», убыль из оклада по разным причинам составляла 18,3% от общего «подушного числа», положенного на полки, причем на долю умерших пришлось 74,2% от всей убыли, на долю беглых – 20,1, на долю взятых в рекруты – 5,5%773.

Анализируя данные об убыли из оклада, нужно отметить, что убыль из оклада (как и неисключение выбывших из кадастра) вела к усилению тяжести платежей тех, кто остался в тягле. Не облегчало положение крестьян и оставление в окладе нетрудоспособных.

Вместе с тем, взвешивая все за и против новой системы, нельзя не согласиться с мыслью, что и ранее, в период существования подворного обложения, источники тоже отмечали и смертность, и бегство плательщиков, и сокращение дворов – счетных единиц, одним словом – убыль из оклада. Оставшимся крестьянам приходилось платить за выбывших, а вся тяжесть платежей подворного налога тоже ложилась на плечи трудоспособных. Назначая налоги по «дворовому числу», правительство не задумывалось, существуют ли реально дворы, зафиксированные в окладных ведомостях. Комбинация данных о «дворовом числе» по книгам 1678 и 1710 гг., описанная выше, кажется весьма показательной. Убыль душ (так же как и ранее дворов) – явление не простое. Немало выбывших (например, беглые, составлявшие пятую часть от всей убыли) не исчезали из тягла совсем. Бежав к другому помещику, они могли быть включены в общую мирскую систему раскладки налогов на новом месте. Бегство, как и убыль, вообще могло быть не только действительным, но и фиктивным. Не без оснований в записке 1726 г. Ф. М. Апраксин писал, что проверить убыль весьма сложно, ибо «живых мертвыми, а не беглых беглыми много найдется»774.

Одна из особенностей подушной системы заключалась в том, что она была такой же формальной, как и подворная. Души, как и дворы, – это лишь счетные единицы, необходимые правительству для определения общей суммы оклада. Как справедливо писал В. А. Александров, «государственной порядок обложения по ревизским душам в большой степени был условностью, определявшей только общую сумму податей, падавших на общины»775.

Налоги и повинности распределялись в общинах дифференцированно, согласно оценке крестьянским миром экономических возможностей каждого хозяйства, их «животов», «промыслов» и т. д. Принципы такого распределения общей суммы налогов сохранились и после податной реформы. Помещик XVIII в., заботясь о сохранении платежеспособности крестьян, приказывал раскладывать сумму подушной подати в соответствии с благосостоянием хозяйств. Подобные предписания были традиционным пунктом большинства помещичьих инструкций XVIII – первой половины XIX в.776

Весьма характерной особенностью правительственной политики в вопросе о раскладке было открытое признание формальности обложения по душам м. п. С самого начала функционирования подушной системы правительство подчеркивало, что раскладку податей нужно осуществлять исходя не из числа ревизских душ, а из реального благосостояния плательщиков, точнее их хозяйств. В 1725 г. из Сибирской губернии запросили Сенат о порядке раскладки подушной подати, отмечая, что за положенных в оклад неимущих «прожиточным и семьянистым крестьянам меж собой раскладыватца ль и оне (т. е. чиновники. – Е. А.) на тех прожиточных… за тех неимущих платеж раскладывать без указа не смеют». Ответ Сената был таков: «…в платеже тех денег надлежит верстаться по земле и по их тяглам, усматривая, чтоб одним перед другими тягости не было»777.

Неизменность принципов раскладки налогов как при подворном, так и при подушном обложении дает нам возможность рассмотреть, как реально распределялся налог между крестьянами в соответствии со старыми принципами раскладки, как изменялась величина налога после податной реформы.

В Архиве ЛОИИ хранятся две книги 1723 г. по вотчине Александро-Невского монастыря – с. Щучье с деревнями (Ржевский уезд). Особенностью первой книги – переписной – является то, что наряду с данными о душах м. п. во дворах в ней даются размеры вытного оклада «живущего тягла» в долях, выраженных в деньгах. Например, «Во дворе: Перфилей Иванов, 60 лет; у него сын Корнилей, 20 лет; у него сведенной брат Филипп Еремеев, 65 лет, глух. Им тягла 6 денег»; «во дворе: Пимен Иванов, 65 лет, у него дети… тягла 3 ден.» и т. д.778 С помощью этой книги мы можем определить соотношение, в котором, согласно долевому делению, реально распределялись налоги на хозяйства крестьян. Размеры платежей до реформы позволит нам высчитать хранящаяся в том же фонде «Книга зборная государственным податям» 1723 г. по той же вотчине779. Примечательно, что в переписной книге есть помета, согласно которой тягло каждого хозяйства определено окладчиками для сбора в 1723 и 1724 гг., т. е. в последний год действия подворной и первый год действия подушной системы. Поэтому мы можем с большой степенью вероятности допустить, что в 1724 г. и, возможно, позже раскладка по тяглам осталась прежней, как и в 1723 г. Зная число душ м. п. в вотчине, нетрудно сопоставить платежи до и после реформы (табл. 9).

Проанализируем эти данные. В селе было 16 дворов тяглых крестьян (44 души м. п.) и 5 дворов бестяглых бобылей (12 душ), итого 21 двор (56 душ м. п.). Тягло составляло 65 денег (32,5 копейки). «Книга зборная» содержит сведения о номенклатуре и величине подворного налога в 1723 г. Он состоял из 1,515 рубля с двора «окладных табельных» и 1,25 рубля с двора «запросных», итого 2,765 рубля с двора. Книга показывает, что в указанном размере подворный налог не взимался с реальных тяглых дворов. В той же книге приведена величина платежей в соответствии с определенной окладчиками величиной тягла: с 1 деньги следовало взять 18 алтын 4 деньги (или 0,56 рубля), с 2 денег – 1 рубль 2 алтына (или 1,06 рубля), с 2 алтын (или 12 денег) – 6 рублей 12 алтын (или 6,36 рубля) и т. д. Общая сумма платежа налогов 1723 г., определенная в «Книге зборной» в соответствии с тяглом каждого двора, отмечена в табл. 9. После введения подушной подати в 1724–1725 гг. тяглецы должны были заплатить не только за 44 души, живущие в их дворах, но и за 12 душ бобылей, которые тягла не тянули, но в подушную подать, разумеется, попали. Общая сумма налога, составлявшая 39,20 рубля, раскладывалась по тем же тяглам, которые были определены при описании тягол. В итоге мы видим, что подушная подать в с. Щучье оказалась больше подворной на 4,46 рубля, или на 12,8%, увеличившись для каждого тяглого хозяйства на 11,1–15,1%. Однако так было не во всех деревнях, приписанных к с. Щучье. В деревнях Зеленик, Чигарихе, Семеновщине, Себрово, Лежнево с введением подушной подати налоги уменьшились на 20,0% (со 169,04 до 136,7 рубля), причем в д. Себрово налоги сократились более чем на 35% (с 78,88 до 43,4 рубля). В других четырех деревнях произошло некоторое увеличение налогов со 117,18 до 123,90 рубля, или на 5,7%. В итоге по всей вотчине налоги уменьшились на 8,5% (с 316,9 до 289,87 рубля) (табл. 10).

Однако в нашем распоряжении есть и факты, свидетельствующие о значительном усилении налогообложения с введением подушной подати. Согласно переписной книге 1719 г. по Новосильскому уезду, учтено население 800 дворов помещичьих крестьян по 57 поместьям. Общая сумма подворного налога составляла 2088,03 рубля. В книге по всем дворам учтены 5832 души м. п. Если считать подушную подать по 70 копеек с души м. п., то получим, что крестьяне должны были теперь платить 4082,4 рубля плюс 224,7 рубля за 321 дворового, всего 4307,1 рубля, или в 2 раза больше, чем при подворной системе. По этой же книге нами обсчитаны данные по 147 дворам однодворцев того же уезда (казаков, рейтаров и т. д.). Общая сумма подворного налога в 1719 г. составляла 304,29 рубля, или 2,07 рубля с двора780. Перепись учла во дворах 929 душ м. п. Подушный налог должен был быть не менее 580,3 рубля, или на 91% больше подворного.

Таблица 9. Сопоставление платежей подворной и подушной податей по монастырскому селу Щучье в 1723–1725 гг.^а

^а Архив ЛОИИ. Ф. 181. Оп. 2. Д. 605, 609.

Таблица 10. Платежи монастырских крестьян с. Щучье с деревнями^а

^а Архив ЛОИИ. Ф. 181. Оп. 2. Д. 605 и 609.

Приведенные примеры свидетельствуют, что в конечном счете при сохранении единых (для подворной и подушной систем) принципов раскладки судить о том, привела ли податная реформа к усилению налогового гнета или нет, мы можем с известной осторожностью, на основе сопоставления общих сумм подворной и подушной податей в целом по стране. Это тем более важно, так как широко распространенная точка зрения об усилении податного гнета вследствие введения подушной подати доказывается как раз подсчетами, сделанными на основе общих сумм налогов.

Впервые в литературе вопрос об усилении податных тягот населения с введением подушной подати затронул В. О. Ключевский. Он писал о двойном увеличении податной тяжести с введением подушной подати, хотя тут же оговаривался, что вывод этот предположительный, «взятый глазомером, а не точным расчетом»781. Более определенно высказывался П. Н. Милюков. В книге «государственное хозяйство…» он отмечал, что введение подушной подати привело к росту окладного дохода государства с 6 до 8,5 млн рублей, причем оклад прямых налогов увеличился с 1 778 533 рублей до 4 614 638 рублей (или на 2,8 млн рублей), т. е. в 2,6 раза782. Этот вывод о приросте прямых налогов на 259% требует самого пристального рассмотрения.

Особые возражения вызывают расчеты автором общей суммы оклада подворного налога 1723 г. Исходные данные он нашел в записке о финансах России 1723 г. французского посланника при русском дворе Жана Кампредона. Ошибка Милюкова в том, что он в качестве основы расчетов взял наименее достоверную часть записки дипломата, а именно данные о капитации (подушной подати) 1723 г., оклад которой был указан в размере 1 млн рублей. Считая этот налог табельным постоянным, Милюков присоединил к нему указанную Кампредоном сумму экстраординарных «запросных» денег (778 533 рубля), получив таким образом искомую общую сумму подворного налога. Если мы обратимся к записке Кампредона, то увидим, что сам Кампредон не считает капитацию табельным постоянным налогом, относя ее к экстраординарным сборам. Постоянными налогами он признает (и совершенно правильно) ряд налогов, взимаемых со двора, жилища («impositions sur le maisons de lourgeas et de paysans»). Среди них он перечисляет ряд сборов, которые, без сомнения, принадлежат к табельным («на Адмиралтейство», «на рекрут», «на кирпич» и т. д.). Капитацию Кампредон характеризует как экстраординарный налог, взимаемый по всей России. Им облагаются, писал он, «все жители обоих полов начиная с 12-летнего возраста, даже солдаты и матросы». Далее Кампредон указывал, что «подушная подать, раскладываемая пропорционально от десяти копеек до рубля, приносит в год около миллиона рублей»783.

Изучение налоговой системы в первой четверти XVIII в. показывает, что никакого подушного налога, пропорционально распределяемого на мужские и женские души (в том числе солдат и матросов), с постоянным окладом в 1 млн рублей в России не было. Возможно, Кампредон что-то не так понял в сообщениях информаторов и, зная о существовании подобного налога во Франции, непроизвольно перенес его на русскую почву. Можно также высказать предположение, что в таком виде в записке Кампредона отразилась информация о своеобразии налогообложения на Юге России, где подушный принцип обложения практиковался в 1710‑х гг.. Иначе говоря, капитация (в том виде, в каком ее изобразил Кампредон) не поддается идентификации, ее существование в исторической действительности представляется сомнительным, а поэтому использование данных о ней при расчетах общей величины подворного обложения является неправомерным.

Большей достоверностью, на наш взгляд, отличаются данные о налогах, содержащиеся в документах правительственных учреждений рассматриваемого периода. Среди таких документов особое внимание привлекает «Экстракт подлинной» 1729 г. – итоговый документ Комиссии о подати Д. М. Голицына784. Он представляет собой сборник табелей, фиксирующих состояние податной системы в середине 1720‑х гг.

Основными источниками, давшими исходные данные для «Экстракта», являются табели, «ведения», доношения, присланные из Сената и других учреждений. Именно с тем, что основная часть документа представляет собой краткую выдержку из присланных табелей, и связано его название785. «Экстракт» составлен в конце 1729 г., хотя большинство приведенных в нем данных датируется 1724–1728 гг.

В фондах Сената и особенно Камер-коллегии сохранились документы, свидетельствующие об огромной подготовительной работе, которая была проведена по обобщению присланных из губерний данных о числе душ м. п., определенных в оклад, об убыли населения и ее причинах, о платежах и недоимках в сборах подушной подати и рекрутских денег, о сборах налогов до податной реформы, о состоянии штатов армии и гарнизонов и т. д.786

«Экстракт» содержит большое количество данных как о контингенте плательщиков, так и о налогообложении различных категорий их в 1724–1727 гг. В сравнении со сведениями табелей Камер-коллегии о налогах за 1720–1723 гг., использованных при составлении табл. 2, данные «Экстракта» позволяют нам (разумеется, с большой осторожностью) судить о результатах введения подушной подати для крестьянского населения.

Но вначале остановимся на вопросе о динамике налогообложения в петровский период. Как известно, П. Н. Милюков считал, что за период с 1680 по 1724 г. произошло утроение доходов казны и, соответственно, тяжести налогообложения. С. Г. Струмилин, не без оснований критикуя Милюкова, писал, что «„податное бремя“ измеряется не абсолютными итогами налоговых изъятий со всего населения страны, а относительным его ростом или снижением в среднем на душу податного населения»787. Однако, производя расчеты на душу м. п., Струмилин использовал заниженные данные о числе душ в 1680 г. В итоге тяжесть обложения на душу в 1724 г. оказалась на 15% меньше того, что было в 1680 г.

Новейшие изыскания Я. Е. Водарского, а также обнаруженные документы Камер-коллегии позволяют нам уточнить имеющиеся в историографии выводы. Табл. 11 учитывает не только денежные прямые налоги, но и ориентировочную стоимость взимаемого в 1680 и 1701 гг. провианта. Известно, что общая величина поставок стрелецкого хлеба в 1680 г. составила 102 557 четвертей ржи и столько же овса. Стоимость стрелецкого хлеба достигала 107 тысяч рублей788. В 1701 г. окладной сбор Провиантского приказа был равен 606 тысячам четвертей провианта789, или, считая по цене 1 рубль за четверть, 606 тысяч рублей790. Табл. 11 показывает, что с 1680 по 1724 г. произошло общее увеличение доходов (разумеется, по окладу) с 1,571 млн до 8,713 млн рублей, или в 5,5 раза. Косвенные налоги при этом возросли в 4,2 раза, а прямые – в 7,7 раза (с 0,601 млн до 4,672 млн рублей). С учетом падения курса рубля за период с 1680 до 1724 г. в 2 раза общая сумма доходов увеличилась в 2,7 раза, а сумма прямых налогов – в 3,7 раза. Рассмотрим, как изменялась величина обложения в расчете на душу м. п. При податном населении России по переписи 1679 г. в 4,069 млн душ м. п.791 налоги должны были составлять в 1680 г. 0,15 рубля с души м. п. Средняя величина подушного налога с 5,7 млн душ м. п. с учетом дополнительных платежей равнялась 0,87 рубля. С учетом падения курса рубля в 2 раза налоги возросли в среднем на душу в 3 раза.

Таблица 11. Доходы казны в 1680, 1701 и 1724 гг. (в тыс. руб.)^а

^а ЦГАДА. Ф. 273. Д. 28625. Л. 101–123; ПСЗ. Т. VII. № 4220; Милюков П. Н. Государственное хозяйство… С. 118, 120, 484–486; Голубцов И. А. К истории податной реформы 1679–1681 гг. // Исторический архив. 1959. № 5. С. 157.

Установив таким образом, что за период с 1680 по 1724 г. произошел существенный прирост налогов, мы должны проанализировать уже непосредственное значение податной реформы Петра, определить, привело ли введение подушной подати к усилению податного гнета.

Таблица 12. Сопоставление подворной и подушной податей (по губерниям)^а

^а ЦГВИА. Ф. 23. Оп. 121. Д. 843; ЦГАДА. Ф. 273. Д. 28625. Эти же источники относятся к табл. 13 и 14. ^б В скобках указана сумма сбора в год с души м. п. (в руб.).

Сопоставление платежей до и после реформы представляется возможным. Табл. 12 фиксирует численность податного населения в 1720‑х гг., величину подворного налога в 1721–1723 гг. (взято из ведомости Камер-коллегии, см. табл. 2) и подушной подати в 1724, 1726–1727 гг. (взято из «Экстракта»). Как видно из таблицы, подушная подать в целом по стране была на 16% больше подворной792.

Таблица показывает довольно пеструю картину, отображающую итоги реформы. Наиболее значительный прирост налогов произошел в Смоленской (почти в 2 раза) и Белгородской (на 119%) губерниях. Уменьшились налоги населения Сибирской и Архангелогородской, а также Санкт-Петербургской губерний. До реформы с населения этих губерний (20% от общего числа населении) взималось 3,828 млн рублей, а после реформы – 2,265 млн, или на 40% меньше.

За счет каких категорий населения произошло общее увеличение налогов? Определенный интерес вызывают платежи монастырских крестьян. В литературе утверждалось (на основе данных по конкретным монастырям), что с введением подушной подати налоги монастырских крестьян не только не возросли, но даже уменьшились793. Наши материалы подтверждают вывод об уменьшении платежей налогов архиерейских и монастырских крестьян в целом по стране, хотя и не по всем губерниям (табл. 13). Уменьшение налогов с введением подушной подати наблюдалось в 5 губерниях, где проживало 560 тысяч душ м. п. монастырских и архиерейских крестьян (или 80% от общей численности их по стране), с 1,442 млн до 1,171 млн рублей, тогда как в остальных губерниях (142 тысячи душ м. п.) налог увеличился с 267 тысяч до 299 тысяч рублей (или на 12%).

Обратимся теперь к рассмотрению платежей других категорий плательщиков. Табл. 14 показывает, что увеличение общих сумм налогов произошло за счет помещичьих крестьян, налоги которых увеличились на 62%. Если до реформы они выплачивали 4 млн из 9,8 млн рублей (или 41% налогов), то после реформы доля их платежей увеличилась, составив 6,5 млн из 11,4 млн рублей (или 57%). Документы, характеризующие общие тенденции социальной и налоговой политики, не позволяют утверждать, что правительство Петра сознательно шло на увеличение платежей помещичьих крестьян. Это увеличение произошло естественно, в результате установления задуманного реформатором единого и равного для всех категорий подушного налога. Введение нового налога сопровождалось отменой всех прежних подворных налогов. Как известно, среди них были, во-первых, налоги с повышенным для церковно-монастырских и дворцовых крестьян окладом (например, «приказные» налоги) и, во-вторых, сословные налоги крестьян этих же категорий. Как показано выше, наличие дополнительных платежей приводило к тому, что в сумме налоги дворцовых и церковно-монастырских крестьян были значительно выше платежей помещичьих крестьян. Когда же с введением подушной подати все дополнительные налоги были отменены, то сумма подушного налога оказалась для непомещичьих крестьян меньше, чем сумма подворных налогов. Помещичьи же крестьяне ничего не выиграли от реформы, так как они не платили до реформы никаких дополнительных налогов. Это и привело к столь неожиданному результату – объем их повинностей возрос почти наполовину.

Таблица 13. Налоги архиерейских и монастырских крестьян в 1721–1727 гг. (в тыс. руб.)

Таблица 14. Сопоставление подворных и подушных налогов по категориям населения (в млн. руб.)

Необходимо также отметить, что введение единого подушного налога не привело к ликвидации всех дополнительных платежей, лежавших на плечах крестьян, как об этом мечтал законодатель. В «Экстракте», в частности, упоминается, что помимо 7-гривенного налога в 1724, 1726–1727 гг. крестьяне должны были выплатить 407,5 тысячи рублей на строительство штабных дворов для армии, а также на подготовку и отправку более 61 тысячи рекрутов, расход на которых в совокупности составил 4,272 млн рублей, итого 4,679 млн рублей. Это означает, что за 1724, 1726–1727 гг. крестьяне должны были выплатить почти 16,1 млн рублей (11,4 млн подушных и 4,7 млн экстраординарных). Эта сумма превышала подворную подать на 64,3%. Однако в целом подушная подать даже вместе с этой надбавкой не могла превышать подворную на 260%, как считал П. Н. Милюков и некоторые другие исследователи794.

Возвращаясь к суждениям верховников, считавших, что резкое увеличение налогов с введением подушной подати привело крестьян к разорению, необходимо отметить, что даже при условии единовременного резкого повышения налогов в результате податной реформы разорение плательщиков сразу проявиться не могло.

Представляется, что негативная оценка податной реформы Петра верховниками была вызвана не только пристрастностью послепетровских руководителей в оценке всей преобразовательной деятельности Петра, но и своеобразием восприятия ими как современниками реформ последствий преобразований. Совершенно очевидно, что крестьянские тяготы послереформенного периода явились результатом не реформы обложения, а хронического перенапряжения платежеспособных сил крестьянских хозяйств за весь четвертьвековой период войн и реформ, усугубленного общероссийским голодом 1721–1723 гг. Негибкость принципа обложения (с души м. п.), очевидные недостатки новой системы сбора налогов, некоторое повышение налогов в результате реформы – все это в атмосфере усиливающейся критики петровской внутренней политики способствовало тому, что недоимки, убыль тяглецов воспринимались современниками как следствие неудачной податной реформы, а не как неизбежная плата за годы напряженнейшей борьбы со Швецией и Турцией, непрерывных преобразований и строительства.

Обсуждение вопросов внутренней политики затянулось не менее чем на два года (1725–1726). Лишь 8 февраля 1727 г. Верховным тайным советом было принято окончательное постановление и затем подписана целая серия указов. Этими указами подушная подать сокращалась на 23 копейки, из губерний отзывались все военные, находившиеся при завершении свидетельства, все полицейские и судебные функции передавались губернаторам и воеводам, армейские части выводились из сельской местности в города, где солдаты размещались в домах посадских, и т. д.795

И хотя все намеченные правительством Екатерины I мероприятия были реализованы в течение 1727–1729 гг., однако они не увенчались успехом. Тяжелая постойная повинность была лишь переложена с плеч крестьян на плечи горожан, что вызывало жалобы последних796. Передача сборов местным властям привела к распрям воевод с военными, ибо постановления не оговаривали четко компетенции каждой из сторон. Кроме того, оказалось, что силами лишь местной администрации собирать подати и недоимки невозможно. Многочисленные указы об усилении борьбы с недоимщиками ни к чему не приводили. С 1728 г. правительство начало регулярно посылать в уезды офицеров для сборов текущих податей и недоимок. В 1731 г., уже при Анне Иоанновне, сборы подушной подати были переданы в руки офицеров, а армия возвращена в уезды797.

В целом все действия, предпринятые в соответствии с указами 1727 г., достигали они цели или нет, имели паллиативный характер и мало способствовали улучшению положения налогоплательщиков и поправлению дел казны.

Отчасти это понимали и сами верховники, уделяя особое внимание образованию и деятельности двух комиссий, целью которых была как раз разработка перспектив податной политики.

Комиссия об окладе должна была рассмотреть расходы на армию и возможности их сохранения. Комиссии о подати поручалось пересмотреть принципы налогообложения. Создание такой комиссии было вызвано тем, что при обсуждении податной политики послепетровские деятели поставили под сомнение существование принципа обложения по душам, видя в этом причину разорения народа. Следует отметить, что мало кто из авторов представленных записок мог сделать конкретное предложение о реформе принципов обложения. Ягужинский в своей записке 1725 г. лишь высказался в том смысле, «чтоб на подданных положить то, что понести могут»798. Карл-Фридрих, например, предлагал ограничить контингент плательщиков возрастными рамками, как в Швеции (от 10 до 60 лет). Наиболее конструктивным было предложение Остермана, писавшего: «…во всех порядочных государствах с превеликим прилежанием смотрят, чтоб тягость государственная от всех подданных равно и по пропорции земли и богатства своего несена была, и для того те подданные и провинции, которые по ситуации своей к своему прокормлению разные и свободные способы имеют пред другими, которые таких способов не имеют и вящую тягость нести принуждены. Ежели такая пропорция введена быть может, то без великой пользы не будет»799. Иначе говоря, Остерман предлагал введение подоходного налога, что в условиях тогдашней России было нереально.

Одним словом, правительство не решило, каким будет обложение. Назначая Д. М. Голицына председателем комиссии, Верховный тайный совет довольно туманно высказался по этому поводу: «…положить такую подать, чтобы всегда бездоимочно платить могли, не отговариваясь пустотою и многими убылыми душами»800. Надо полагать, что правительство рассчитывало на уменьшение налогов с крестьянства в результате предпринятых мер. Принимая постановления о сокращении подати в 1727 г. на 23 копейки, руководители послепетровского государства надеялись, что вскоре «определенная комиссия о податях основательно осмотрит, какую збавку с крестьянства можно учинить и по чему с них сбирать»801.

Ожидания правительства, связанные со скорым решением податной проблемы, не оправдались. Комиссия о подати не сумела завершить работу не только к сентябрю 1727 г., как было предусмотрено в указах, но и к сентябрю 1729 г. Было несколько причин неудачи деятельности комиссии. Во-первых, она не располагала исчерпывающими сведениями о состоянии податной системы в момент обсуждения. Присылка сведений по запросам комиссии из разных ведомств затянулась на два года и была в целом завершена в 1729 г., когда, наконец, удалось обобщить эти данные в «Экстракте»802. Во-вторых, со смертью Екатерины I в мае 1727 г. и воцарением Петра II разгорелась упорная борьба за власть между различными группировками знати, что оттеснило на второй план обсуждение вопросов податной политики. В-третьих, шансы на успех деятельности комиссии были ограничены, ибо никакой альтернативы петровской податной системе послепетровские лидеры придумать не могли. Те рекомендации комиссии Голицына, которые содержались в «Экстракте», не предусматривали изменения принципа подушной системы. Предлагалось лишь несколько вариантов сокращения подушной подати для владельческих крестьян при сохранении (во всех вариантах) величины подати государственных крестьян. Образовавшийся в результате сокращения ставки подати дефицит бюджета можно было компенсировать, по мнению комиссии, за счет «остаточных за расходами» различных ведомств денег803. Комиссия была распущена в 1730 г., и ее предложения не были реализованы804.

Подведем итоги. Первые годы после смерти Петра ознаменовались довольно резким изменением правительственного курса в отношении ряда петровских преобразований и прежде всего податной реформы. Необходимо отдать должное послепетровским лидерам. Они заметили ряд существенных недостатков, точнее пороков, новой податной системы (неизменность числа окладных душ при неизбежном и естественном изменении числа реальных душ, включение в оклад нетяглоспособных, размещение армии среди крестьян и т. д.). Отметили они также и увеличение налогового бремени для тяглого населения вследствие введения подушной подати. Однако, проявляя себя последовательными противниками продолжения петровского реформаторского курса и не располагая достаточно полными сведениями о последствиях податной реформы, они преувеличили значение негативных сторон преобразования налоговой системы. В результате податная реформа Петра стала, по их мнению, одной из главнейших причин разорения населения, хотя очевидно, что разорение не могло стать прямым результатом введения новой подати. Оно явилось следствием хронического перенапряжения народного хозяйства в годы Северной войны. Разработанный послепетровскими лидерами план контрпреобразований свелся к проведению полумер, не решавших в сущности проблемы облегчения плательщиков. Несостоятельной оказалась и попытка разработки новых принципов налогообложения Комиссией о подати. Подушная система, несмотря на ряд ее существенных недостатков, отвечала в целом социально-экономическим условиям феодальной России, и в 1720‑х гг. альтернативы ей, по-видимому, не было. Предложения же комиссии о сокращении ставок подушной подати для владельческих крестьян реализованы не были, хотя возможности для этого имелись. Как следует из «Экстракта», по ведомости Военной коллегии, «остаточных за расходами» денег за 1724–1727 гг. в Коллегии было 6,486 млн рублей при ежегодном окладе в 4 млн рублей805. Однако ни Екатерина I, ни ее преемники на уменьшение ставки подати не пошли.

Бабичев И. В., майор, помещик

Балахна, г., посад

Балахнинская земская изба

Балахнинская ратуша

Балахнинский уезд

Бахметев И. Д., помещик

Башкиры, имеется в виду территория, заселенная башкирскими племенами

Бежецкий уезд

Белгородская губерния, преобразована в 1719 г. из Киевской, которая возникла в 1708 г.

Белгородский разряд, административно-военная единица Юга России со столицей в Белгороде

Белев, г.

Беловинский Леонид Васильевич (1942 г. р.), российский историк

Белявский Михаил Тимофеевич (1913–1989), российский историк

Берг-коллегия, центральный орган управления горнорудной отраслью и населением, приписанным к заводам и рудникам. Основана в 1717 г.

Бернц (Беренс) Г., секретарь Рижского магистрата

Бескровный Любомир Григорьевич (1905–1980), российский военный историк

Беспятых Юрий Николаевич (1949–2021), российский историк

Бибиков Иван Иванович (ум. 1745), капитан-поручик Преображенского полка, бригадир-комиссар, прокурор Мануфактур-коллегии (1722), выполнял дипломатические поручения (1722, 1724), обер-прокурор Сената (1723–1727), президент Ревизион-коллегии (1729), впоследствии президент Камер-коллегии, генерал-поручик

Благовещенская дворцовая слобода Нижегородской губернии

Благовещенский Н. А. (1859–?), российский историк права

Ближняя канцелярия, контрольно-финансовый орган (1699–1719)

Богословский Михаил Михайлович (1867–1929), российский историк

Болтин Иван Никитич (1735–1792), российский историк

Боровский уезд

Бояршинова Зоя Яковлевна (1909–1986), российский историк

Брехов Василий Владимирович (ум. 1679), дьяк

Брюс Роман Виллимович (1668–1720), из выезжих иностранцев (шотландец королевской крови), в потешных Петра I (с 1683), генерал-майор и первый комендант Санкт-Петербургской крепости (в дальнейшем Петропавловской) (1704), старший брат Я. В. Брюса

Брянск, г.

Булавинское восстание 1707–1708, восстание на Дону силами донского казачества

Буланже М., российский историк

Буларт Федор Иванович, подполковник русской службы, командир полка своего имени (с 1703), позже командовал ландмилицейским полком (1713); полковник Казанского пехотного полка (1722), бригадир (с 1728), комендант Казани (1728)

Булыгин Илья Андреевич (1923–1996), российский историк

Булыгин Юрий Сергеевич (1931–2000), российский историк

Бустель, единица измерения в поселенной системе Швеции

Буторин Василий, комиссар

Бутырки, с. Алатырского уезда

Бычков Афанасий Федорович (1818–1899), российский историк, археограф, библиограф