Преемники Екатерины II, Павел I и Александр I, в тех сферах, где в качестве аргументов приводились покой и безопасность, во многом опирались на практику своей предшественницы83. Формулы «покоя и безопасности» все чаще сопровождались понятием «порядка»84. Следует ли это интерпретировать аналогично немецкой языковой среде как антилозунг к идеалам Французской революции – вопрос для более детальных исследований85. В прошедшей в постоянных войнах эпохе правления Александра I соединение мира и безопасности приобрело еще большее значение, а политика и роль монарха как защитника снова мотивировалась в возросшей степени христианскими ценностями.

Безопасность гражданина как цель будущего законодательства впервые была заявлена Екатериной II. В своем «Наказе» 1767 года депутатам Уложенной комиссии она подробно описывала это как создаваемую и защищенную законодательством цель. В этот лейтмотив вплетены многочисленные западные заимствования: например, «О духе законов» Монтескьё или литература по полицейской науке86. «Наказ» маркировал важную фазу в истории перевода социально-политической терминологии и стандартизации возможных вариантов87. Императрица написала «Наказ» на французском и приказала перевести текст на русский своему секретарю Григорию Козицкому. В 1770 году вышло издание «Наказа» на четырех языках, в том числе с французским вариантом. По инициативе императрицы были переведены на русский и некоторые труды, положенные в основу «Наказа»88.

Насчитывавший более 500 параграфов труд Екатерины II был важен для семантики «покоя и безопасности» прежде всего потому, что понятие «безопасность» подразделялось на три разных в правовом отношении уровня: целевым понятием (Zielbegriff) «Наказ» вводил защищенную законом «безопасность гражданина», опираясь при этом не на традиционное значение, а используя «безопасность» как перевод «sûreté» из французских источников89. Используя понятие «гражданин», «Наказ» обращался к естественно-правовой трактовке отношений между государством и индивидуумом. При определении того, что следует понимать под безопасностью граждан, «Наказ» устанавливал гражданские права и связь между безопасностью и свободой90. Эти идеи о становлении правопорядка Екатерина II взяла из знакомства с современным ей западноевропейским дискурсом правовой безопасности. «Безопасность гражданина» – согласно «Наказу» – состояла в законной защите от покушений на его жизнь, свободу и собственность91. «Надлежит, чтоб законы, поелику возможно, предохраняли безопасность каждого особо гражданина»92. Связь между безопасностью и покоем в «Наказе» разъяснялась так: «Государственная вольность во гражданине есть спокойство духа, происходящее от мнения, что всяк из них собственной наслаждается безопасностью»93. Правовая безопасность должна была дать гражданину защиту от вмешательства государства, она включала спокойствие относительно того, чтобы опасаться закона, но не произвола судьи94. В этой интерпретации покой исходил от властителя, «источника всякой правительственной и гражданской власти»95. Для гражданина же главным желанием было или должно было стать «видеть се общество свое на самой вышней степени благополучия, славы, блаженства и спокойствия»96.

На другом уровне Екатерина II описывала «безопасность постановлений государственных»97, тем самым утверждая действенность фундаментальных законов и для Российской империи. Безопасность подразумевала, таким образом, в первую очередь сохранение самодержавия как формы правления98.

И наконец, правительница рассматривала преступления/проступки против безопасности в связи с будущим просвещенным уголовным правом, которое должно было обеспечить правовую безопасность и соразмерность штрафов. На основании прочитанных трудов Монтескьё и Беккариа Екатерина II выводила классификацию преступлений и проступков, где особую категорию представляли собой преступления против «безопасности гражданина»99. При этом она подразумевала безопасность как жизни, так и собственности гражданина. Отдельным разделом стало оскорбление величества, которое императрица определяла так: «Под сим именованием разумеются все преступления, противныя безопасности Государя и Государства»100. Кроме того, Екатерина II определила выражение «общественной безопасности» общежития, соотнеся ее с «особой или частной» гражданина: «общая или частная безопасность»101.

Планируемый проект кодификации права в XVIII веке так и не был доведен до успешного завершения. Но предварительная работа комиссии вылилась в масштабные реформистские проекты и в обещанное придание самодержавию правовой базы. «Покой и безопасность» стали аргументом для развития и рационализации правительственной структуры и лучшей реализации законов102. В этом контексте термин «безопасность» стал употребляться все чаще. Губернской реформой 1775 года вводились так называемые мировые суды. Руководствуясь соображениями «любви к ближнему и гуманности», они должны были стать «преградою частной или личной безопасности»103. Жалованные грамоты городам и дворянству в 1785 году впервые документально зафиксировали защиту личности и собственности104. Фиксация дворянских привилегий и подтверждение отмены обязательной службы для дворян последовали – как гласила грамота 1785 года – во времена «внутренней и внешней тишины»105. Положение дворянства и дворянское достоинство Жалованная грамота связывала с «безопасностью отечества и престола»106. При угрозе им дворянство обязано было вновь поступить на службу. Еще одним фундаментальным для империи законом по плану Екатерины II должен был стать порядок престолонаследия. Но он был издан уже ее преемником Павлом I в 1797 году и при этом обосновывал примогенитуру только по мужской линии «спокойствием Государства»107.

Контекст, в котором аргументами становились «покой и безопасность», описывал оформившиеся в течение XVIII века сферы деятельности «полиции» как «фундаментальный подпор человеческой безопасности»108. В рамках такого подхода «покой и безопасность» оказывались целевыми представлениями, которые только еще предстояло реализовать в настоящем и будущем. Таким образом, изменялось и темпоральное измерение политики, ведь идеальное состояние усматривали уже не в сохранении, но и в активном преобразовании текущей ситуации109. Правительственная политика благосостояния включала в себя не только защиту подданных от угроз, но и установление через «хорошую полицию» правил общественной жизни, предписания по отправлению культов и стремление к совершенствованию нравов110.

Темой главы о задачах «полиции» Екатерина II в своем «Наказе» 1767 года сделала «спокойство народное» и его защиту111. Эти размышления о задачах «полиции» в «Наказе» вылились в издание в 1782 году «Устава Благочиния или Полицейского»112. Отныне управа благочиния должна была следить за соблюдением законов и за тем, чтобы «не случилось чего в нарушение спокойства общего»113. Для описания общественного спокойствия использовались сочетания с «тишиной» (как «народная тишина»114), а также со «спокойствием» («общее спокойствие»115). В сферу полицейской службы входили охрана «общей тишины и безопасности»116 и обеспечение «доброго гражданского согласия, мира и тишины»117.

При учреждении министерств в 1802 году полицейские функции взяло на себя Министерство внутренних дел. Однако в 1810 году они были переданы во вновь учрежденное Министерство полиции, ответственное за «внутреннюю безопасность», в то время как за «безопасность внешнюю» теперь отвечали Военное и Морское министерства118. Были образованы отделы охранной и исполнительной полиции. В сферу задач охранной полиции входили, помимо хозяйственных дел, безопасность путей сообщения, медицинская сфера, а также надзор за институтами общественного призрения и цензурными делами119. Дальнейшая дифференциация полицейских функций видна из классификации законодательных актов, проведенной составителем в справочном томе первого «Полного собрания законов Российской империи» в 1830 году. В нем выделялась «полиция общественного порядка» с перечислением всех распоряжений по рубрикам «обычаи», «упрочение нравов», «развлечения» и «борьба с пороками», например роскоши или пьянства. Вторая группа законов и распоряжений включала в себя «полицию внешней безопасности». Она разделялась на «охранные мероприятия» и «несчастные случаи», описывая задачи по охране порядка и личной безопасности от угроз извне120. В первой из этих категорий были законы о порядке въезда и выезда, распоряжения о нищих, бедняках и бродягах, а также социальных конструктах в сфере угроз безопасности, таких как «тайные общества» и «возмущение»121. Во второй категории речь шла о социальной безопасности и защите людей от природных катастроф и несчастных случаев122. Помимо наводнений, пожаров, голода, нападений медведей и собак, сюда включалась помощь пострадавшим и лишившимся имущества в войну 1812 года123.

На примере двух специфически имперских тем особенно выделяется включение в сферу безопасности ряда новых проблем, а также отнесение их к области ответственности полиции124. Многообразие этносов и религий империи осознавалось как вызов спокойствию и безопасности, правительственные тексты подчеркивали усилия по интегрированию в монархическую империю. Тема «общественного спокойствия» и в «Наказе» 1767 года, и в полицейском статуте 1782 года эксплицитно указывала и на мирное сосуществование людей, «несмотря на различные их религии»125.

Веротерпимость к неправославным конфессиям была – согласно «Наказу» Екатерины – непременным условием для поддержания «спокойства и безопасности подданных» в многонациональной империи, где проживали приверженцы различных религий126. Эта линия была реализована в конфессиональной политике127. Многообразие религий как проблема безопасности решалась, таким образом, в светской, а не богословской перспективе128. Терпимость к неправославным религиям означала, что не должно быть миссионерства, запретов конфессий или обвинений в ереси129. «Учреждения для управления губерниями» (1775) закладывали основы для «общей тишины и безопасности», «снабдевая разными выгодами частное и личное состояние и пребывание, в недрах Государства живущих разного рода и поколения людей»130. Управа благочиния получала указание сохранять «между всеми в городе живущими, хотя различных вер, доброе гражданское согласие, мир и тишину»131. Постоянные увещевания губернаторам свидетельствуют, однако, каким непростым делом было поддерживать указания о «покое и безопасности» в качестве высшего приоритета в обращении с разнообразным в этноконфессиональном отношении населением132.

При этом политика в отношении отдельных религиозных организаций руководствовалась светскими, а не религиозными соображениями. Она определялась вкладом этих организаций в пользу государства и возможностью контроля над ними. В 1772 году, после первого раздела Речи Посполитой, императрица провозгласила свободу в отправлении культа и гарантию правовой защиты собственности в том числе для всех своих новых подданных, прямо называя и «еврейские общества»133. Приверженцам лютеранской религии во включенном в состав империи в 1795 году герцогстве Курляндия и Семигалия императрица тоже гарантировала «спокойную принадлежность всех церквей»134.

Вторым принципом религиозной политики стала бо́льшая осторожность и сдержанность при выдвижении обвинений в колдовстве или ереси. Как писала Екатерина II в «Наказе»: «Обвинение в сих двух преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан»135. Со вступлением в силу в 1782 году «Устава благочиния» впредь преследование по закону за богохульство и колдовство осуществляли полицейские инстанции и светские суды. Они охраняли «мир и тишину Православныя Святыя церкви»136.

«Спокойствие и безопасность» в империи правительство противопоставляло «безпокойствам», которые, к примеру, продолжались в Речи Посполитой137. Поддержка «диссидентов», то есть некатолического населения этого государства, демонстрировала притязания императрицы обеспечивать защиту и иностранным подданным138. При аннексии и присоединении новых территорий губернаторам давались специальные указания о необходимости позаботиться о том, чтобы на вновь обретенных землях установились «порядок, тишина и спокойствие»139. Обещания мира, спокойствия, защиты безопасности личности и собственности жителям новоприсоединенных провинций представляли собой предложение интеграции. В этом контексте следовали заявления о гарантиях свободы отправления культов, а также «сохранения в безопасности как личной, так и имущественной»140. Условием к тому были принесение новыми подданными присяги на верность и их «жизнь в тишине и спокойствии», то есть лояльное принятие ими новой власти141. Вопрос о неприкосновенности личности и имущества в этом имперском контексте оказывался вне сословных рамок, что было важным отличием от основной территории империи, где подобными привилегиями обладали лишь дворянство и часть городского населения.

Угрозы установленному порядку определялись в основном в рамках общего представления о «спокойствии». В центре внимания были не покушения на безопасность, а нарушение спокойствия, восстановление которого было обязанностью властей. Опасность нередко персонализировалась в выражении «нарушители общего покоя». Таковые угрожали порядку в целом, так как ставили под сомнение спокойствие и согласие в отношениях между правителем и его подданными. Такое отношение к угрозам порядку как к «нарушениям», которые следует устранить, соответствовало домодерным учениям о полиции142. В соответствии с ними «нарушения» касались не сферы безопасности, но затрагивали всеобщее спокойствие – результат порядка. В этой системе поддержания порядка обвинения в оскорблении императорского величества количественно доминировали в повседневной практике полицейских процедур вплоть до конца XVIII века143.

Главным условием достижения спокойствия и безопасности было повиновение подданных. Цитируя Томаса Линденбергера: «Покоем называли в первую очередь поведение тех, кто был исключен из практики управления»144. Угроза и нарушение «покоя и безопасности» являлись составом преступления. «Кто мутит народное спокойство», тому полагались кары и изоляция от общества145. Вновь созданные учреждения – земельные суды, полицейские управы – должны были «приводить к повиновению нарушителя общего, частного и собственного своего покоя и блаженства»146. Устав Благочиния 1782 года причислял к категории «преступления против народной тишины» помимо прочего «сходбища подозрительныя» и «письма угрозительныя»147. «Нарушитель покоя» – единственный пример употребления во фразе, который приводился в «Словаре Академии Российской» конца XVIII века для слова «покой»148.

Диапазон преступников, которые причислялись к «нарушителям общего покоя», был весьма широк. Он простирался от заговорщиков, которые в начале правления Екатерины II обвинялись в преступлении против монарха, так как якобы готовили мятежи против правительницы и «общего покоя»149; чиновников, которые не следовали указаниям при межевании земли, являясь потому «вредными нерачителями об общем благе и спокойствии Государственном»150, и до участников Чумного бунта 1771 года в Москве, которых повесили «не токмо как убийц, но как злейших из всех нарушителей общей тишины преступников»151. Покой в империи могла подорвать и публикация книги. Так, писатель Александр Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), бичевавший положение крепостных крестьян, был отправлен в ссылку как «нарушающий покой общественный»152.

Универсальная угроза безопасности исходила от действующих в разных странах групп масонов. В 1822 году они были запрещены в Российской империи в связи с действиями «ко вреду спокойствия государств»153. Уже в 1803 году Александр I в указаниях студентам Дерптского университета запретил вступление в братства, поскольку они угрожают «общественному спокойствию и порядку»154.

В то время как упомянутые выше темы были отнесены к безопасности, кризисы, подобные восстанию Пугачева (1773–1775), в официальных правительственных текстах не рассматривались с точки зрения спокойствия или безопасности. Наряду с принятием многочисленных мер противодействия в официальном дискурсе не было попыток интерпретации бунта как потрясения порядка – скорее присутствовало стремление предать его забвению. В то же время во внутренних распоряжениях все же приводились аргументы о «беспокойствах» и «безопасности»155. Еще одним примером такого «вывода за рамки сферы безопасности» отдельных тем или угроз могут служить меры, предпринятые после Французской революции156. Отношения с Францией были разорваны не в связи с покоем и безопасностью, а из‑за падения легитимной власти и порядка в этой стране157.

Самым серьезным вызовом покою и безопасности были войны. Мир между государствами был основой спокойствия, поэтому официальная риторика прославляла внешнюю политику миролюбия. Войны с этой точки зрения велись только для обороны или для восстановления спокойствия и безопасности. В связи с заключением мира с Османской империей в 1775 году профессор Московского университета Иоганн Готтфрид Рейхель сформулировал это по-немецки так: «Es war keine Begierde Eroberungen zu machen, welche Unsere Große Monarchinn zu diesem Kriege nöthigte; nur die Sicherheit Ihrer Staaten, nur ein dauerhafter Frieden waren Ihre höchsten Absichten»158 («К этой войне нашу великую правительницу вынудила не жажда завоеваний, а только безопасность ее владений, лишь прочный мир был ее главным намерением») (пер. с нем. – Д. С.). Мир этот должен был принести «тишину и спокойствие», о чем и было заявлено в императорском манифесте об окончании войны159.

В правление Александра I (1801–1825) и в годы Наполеоновских войн доминировал топос восстановления утраченного мира160. Созыв ополчения Александром I в 1806 году был направлен на «возстановление благословенной тишины и спокойствия»161. Стремление к миру перерастало в надежду на его прочность и стабильность162. Вслед за провалом усилий монарха по «восстановлению спокойствия и целостности союзных с Нами держав» и в связи с опасностью, угрожавшей со стороны Франции163, последовали меры по обеспечению и внутригосударственного спокойствия. В 1807 году Александр I повелел образовать комитет, который должен был карать за преступления «противу общего спокойствия и безопасности». Источником всех зол Александр I объявлял «коварное правительство Франции», которое разрушило «всеобщее спокойствие». Особые меры принимались против проживавших в Российской империи французов164.

Манифесты Александра I в военные годы писал его государственный секретарь и будущий министр народного просвещения адмирал Александр Шишков, использовавший религиозный слог с напоминавшими молитвенные формулировками: «Он (Господь. – И. Ш.) низпошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину»165. В императорском манифесте Шишков называл Наполеона и Францию «враг общего спокойствия, враг России»166. Кампанию Наполеона 1812 года в России он описывал как попытку «потрясти спокойствие великой сей Державы»167. Россия же, напротив, «желает только спокойствия и тишины каждому и всем», как было заявлено в императорском манифесте в 1812 году после вторжения наполеоновских войск на территорию России168. Новый рекрутский набор и созыв ополчения в 1812 году должны были создать основы «для постановления на твердом основании прочного мира и желаемого спокойствия169. В то же время воззвание Святейшего Синода напоминало о том, что даже времена мира не принесли покоя170. Высшая духовная инстанция апеллировала к готовности верующих взяться за оружие словами: «Не щадите временного живота вашего для покоя церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое»171.

С восстановлением между Францией и Российской империей в 1814 году мира связывали надежды на гарантии «каждого народа безопасности, всеобщего и продолжительного спокойствия»172. На внутренней территории империи населению были отданы распоряжения сдать оружие, что означало восстановление государственной монополии на насилие и «водворение тишины»173.

Межгосударственный мир и согласие держав считались основой для спокойствия и безопасности каждой из стран в отдельности174. Эта часто выражавшаяся надежда получила новую интерпретацию в форме Священного союза, заключенного в 1815 году между Пруссией, Российской и Австрийской империями. «Трактат братского христианского союза»175 провозглашал единство «народа христианского» и следование христианским заповедям как единственную основу прочного мира176. Провозглашая идею христианско-универсалистских основ политики в будущем, Союз нивелировал разделение между внутренней и внешней безопасностью177. Отныне державы должны были позаботиться не только о безопасности границ, но и о защите легитимного порядка в союзных странах. Новая доминанта христианских принципов проявилась и в изгнании ордена иезуитов из Российской империи. В 1815 году Александр I объявил, что иезуиты подвергают опасности православную церковь, на которой как «на твердом и непоколебимом камени, почивает тишина и благоденствие тьмочисленного под Скипетром Нашим народа»178. Наконец, манифест на Новый, 1816 год по завершении войны провозглашал, что «безопасность людей» в конечном счете может быть достигнута «в едином страхе Господнем»179. Недавняя война («ужасный пример») приводилась в манифесте как доказательство тому, что светское внутригосударственное устройство без религиозного фундамента, как это было во Франции, нежизнеспособно180.

Контексты, в которых получили свое значение понятия «спокойствие» и «безопасность», обозначают правовое оформление российского самодержавия и становление общественно-политического модерного пространства в XVIII веке. Традиционных понятий о покое для описания этой расширившейся деятельности государства уже не хватало. В этом качестве утвердился неологизм «спокойствие», основанный на представлении о порядке без нарушений. Параллельно ему правовую коннотацию получило и понятие «безопасности», на практике связанное с появлением новых институтов и их режимов безопасности. Сочетание понятий «спокойствие» и «безопасность» с определениями «общий» и «особый» демонстрировало их отношение как к индивидуальному, так и к коллективному уровню. При этом, так же как и в случае «общего блага», постулировалась взаимосвязь между собственными «приватными» и коллективными, «общественными/государственными», покоем и безопасностью181.

Сравнение поля понятий с английским и французским языками демонстрирует большее разнообразие терминов безопасности: «safety», «security»; «sûreté», «sécurité». Тогда как в русском, в контексте становления государства, расширялось лексическое поле «покоя». Теперь это понятие охватывало общественное бытие в целом и тем самым в употреблении становилось доминирующим над «безопасностью». «Спокойствие» означало позитивные стороны безопасности и, в отличие от самой «безопасности», несло в себе эмоциональный заряд, описывая чувство уверенности/защищенности182. Это связывало в идеале владык и подданных, встраиваясь в концепцию воображаемой общности «Отечества». «Безопасность» же подразумевала лишь институционально очерченные сферы ее реализации – например, в праве, торговле, судоходстве или на границах. Более слабая семантика безопасности проявлялась и на индивидуальном уровне. Неприкосновенность личности и собственности провозглашалась лишь в отношении определенных и привилегированных категорий лиц.

Особой темой было установление «спокойствия» и «безопасности» в империи. Здесь гарантии безопасности гражданина и его имущества становились аргументом в пользу империи. В многонациональной империи должны были господствовать спокойствие, безопасность и согласие; эта модель должна была способствовать ее интеграции при смене власти, инкорпорировании новых территорий и новых подданных. «Беспокойства» и «беспорядки» противопоставлялись внутреннему миру в империи, то есть состоянию «тишины», «покоя» и «спокойствия».

С середины XVIII века правительства ожидали от подданных более активного участия и деятельности на благо Отечества. Были введены новые сословные представительные органы, в городах открыты школы. Хороший порядок требовал просвещения, интенсивная деятельность правительства привносила новшества и тем самым «беспокойства». Состояние покоя следовало заработать повиновением, выполнением долга и службы Отечеству183. Безопасность служила аргументом в пользу государственного строительства и обязывала к службе и сбору налогов. Этот долг подданных перед монархом в учебнике для народных училищ империи 1785 года формулировался так:

В эпоху войн на рубеже XVIII–XIX веков формулировки «покоя и безопасности» обрели отчетливый христианский акцент. Безопасность общества, как и ее результат – «спокойствие» как состояние доброго порядка, была теперь увязана с утверждением в вере. Прочный внешний и внутренний мир казался возможным только при твердой вере и с упорядочением Священного союза между монархами. Параллельно с этим сохранялись, однако, зафиксированные юридически и институционализированные понятия о безопасности и покое в тех формулировках, которые возникли в XVIII веке в контексте развития строительства государства. Естественно-правовая концепция безопасности гражданина была неизменным аргументом в законодательстве. В сочетании с всеобщим благоденствием спокойствие и безопасность оставались в правительственной риторике доминирующими целями государства и неизменным выражением универсальной охранительной функции правителя.

Бабкова Г. O. Личные преступления в проекте Уголовного уложения // «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода / Ред. А. Миллер, Д. Сдвижков, И. Ширле. Т. 1. М., 2012. С. 175–196.

Беккария. Рассуждение о преступлениях и наказаниях / Пер. с фр. Д. Языков. СПб., 1803.

Маслов Б. П. «Жилище тишины преобразилось в ад»: о судьбе старорежимных понятий в Новое время // Понятия, идеи, конструкции: очерки сравнительной исторической семантики / Ред. Ю. Кагарлицкий, Д. Калугин, Б. Маслов. М., 2019. С. 324–372.

Маслов Б. П. «Любя вселенныя покой»: замечания к исторической семантике состояния покоя // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. 2016. Вып. 9. С. 358–376.

Мельникова Л. В. Армия и православная церковь Российской Империи в эпоху наполеоновских войн. М., 2007.

Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения, изд. Н. Д. Чечулин. СПб., 1907.

Наставления политические барона Бильфельда: В 2 т. М., 1768–1775.

О должностях человека и гражданина, книга к чтению определенная в народных городских училищах Российской Империи, изданная по Высочайшему повелению царствующей Императрицы Екатерины Вторыя. СПб., 1783.

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.

О преступлениях и наказаниях / Пер. с фр. Александр Хрущов. СПб., 1806.

Очерки и речи. Второй сборник статей В. Ключевского. М., б. г.

Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сборник статей к семидесятилетию со дня рождения и сорокапятилетию научной и педагогической деятельности Б. Б. Кафенгауза. М., 1964. С. 389–427.

Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб., 2000.

Плавинская Н. Ю. Итальянские переводы Наказа Екатерины II. в XVIII веке // Век просвещения. География эпохи Просвещения: между воображением и реальностью. М., 2015. С. 261–280.

Поликарпов Ф. Лексикон треязычный. Dictionarium trilingue. М., 1704 / Hrsg. von H. Keipert. München, 1988.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Пуфендорф С. О должности человека и гражданина по закону естественному. Русский перевод 1726 года. Т. 1. СПб., 2011.

Российской лексикон по алфавиту, с немецким и латинским переводом. М., 1778.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 6. СПб., 1871.

Словарь Академии Российской. Ч. 1. СПб., 1789; Ч. 4. СПб., 1793; Ч. 5. СПб., 1794.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975; Вып. 9. М., 1982; Вып. 16. М., 1990; Вып. 29. М., 1990; Вып. 27. М., 2006.

Словарь русского языка XVIII века. Вып. 1. Л., 1984.

Словарь языка Пушкина: В 4 т. 2‑е изд. Т. 4. М., 2000.

Сокращение Естественного права, выбранное из разных авторов для пользы Российского общества […], изд. Владимир Золотницкий. СПб., 1764.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. СПб., 1895; Т. 3. СПб., 1912.

Фонвизин Д. И. Опыт российского сословника // Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Т. 2. Б. м., 1952. С. 234–247.

Чечулин Н. Д. Источники Наказа // Наказ императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. CXXIX–CXLVII.

Шмелев А. Д. В поисках мира и лада // А. А. Зализняк, И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. Константы и переменные русской языковой картины мира. М., 2012. С. 66–82.

Acten des Wiener Congresses in den Jahren 1814 und 1815. Bd. 1, 2. Aufl / Hrsg. J. L. Klüber. Erlangen, 1819.

Amburger E. Geschichte der Behördenorganisation Russlands von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden, 1966.

Aufruf des Allerheiligsten Synods vom 6. Juli 1812 // Geschichte des vaterländischen Krieges im Jahre 1812, auf Allerhöchsten Befehl Sr. Majestät des Kaisers von Rußland verfaßt von [Alexander Iwanowitsch] Michailowsky Danilewsky, übers. aus dem Russischen v. Carl R. Goldhammer, Teil 2. Riga/Leipzig, 1840. S. 2–4.

Aust M. Adlige Landstreitigkeiten in Russland. Eine Studie zum Wandel der Nachbarschaftsverhältnisse 1676–1796. Wiesbaden, 2003.

Bielfeld J. F. von. Institutions politiques. Vol. 1. Den Haag, 1760.

Buzan B., Wæver O., Wilde J. de. Security. A New Framework for Analysis. Boulder, 1998.

Conze E. Geschichte der Sicherheit: Entwicklung – Themen – Perspektiven. Göttingen, 2018.

Conze W. Sicherheit, Schutz // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 5 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1984. S. 831–862.

Frühwald W. Ruhe und Ordnung: Literatursprache – Sprache der politischen Werbung; Texte, Materialien, Kommentar. München, 1976.

Härter K. Die Sicherheit des Rechts und die Produktion von Sicherheit im frühneuzeitlichen Strafrecht // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Präsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 661–672.

Härter K. Security and «Gute Policey» in Early Modern Europe: Concepts, Laws, and Instruments // Historical Social Research. 2010. Bd. 35. № 4. S. 41–65.

Ihrer Kayserlichen Majestät Instruction für die zu Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commission. St. Petersburg, 1770.

Ihro Kaiserlichen Majestät Catherina der Zweiten […] Verordnungen zur Verwaltung der Gouvernements des Russischen Reichs, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1776.

Janssen W. Friede // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 2 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1975. S. 543–591.

Kahn A. «Blaženstvo ne v lučach porfira»: histoire et fonction de la tranquillité (spokojstvie) dans la pensée et la poésie russes du XVIII^e siècle, de Kantemir au sentimentalisme, übers. von Jean Breuillard // Revue des études slaves. 2004. Vol. 74. № 4. P. 669–688.

Kampmann C., Mathieu С. «Sicherheit» // Enzyklopädie der Neuzeit. Bd. 11 / Hrsg. F. Jaeger. Stuttgart, 2011. S. 1143–1150.

Kampmann C., Niggemann U. Sicherheit in der Frühen Neuzeit – Zur Einführung // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Präsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 12–27.

Konersmann R. Ruhe oder der Entwurf der Welt aus der doppelten Negation // Wörterbuch der Unruhe. Frankfurt am Main, 2017. S. 150–158.

Landwehr A. «Gute Policey». Zur Permanenz der Ausnahme // Staats-Gewalt: Ausnahmezustand und Sicherheitsregimes / Hrsg. A. Lüdtke, M. Wildt. Göttingen, 2008. S. 39–63.

Lindenberger T. Ruhe und Ordnung // Deutsche Erinnerungsorte. Bd. 2 / Hrsg. E. François, H. Schulze. München, 2001. S. 469–484.

Madariaga I. de. Der Ursprung der Bürgerrechte in Rußland im 18. Jh. // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 365–384.

Makropoulos M. «Sicherheit» // Historisches Wörterbuch der Philosophie. Bd. 9 / Hrsg. J. Ritter, K. Gründer. Darmstadt, 1995. S. 745–750.

Mel’nikova L. V. Orthodox Russia against «Godless» France: The Russian Church and the «Holy War» of 1812 // Russia and the Napoleonic Wars / Ed. by J. M. Hartley, D. Lieven, P. Keenan. Basingstoke, 2015. S. 179–195.

Montesquieu C. L. de. De L’Esprit des Lois. Genève, 1748. XII. 4 (3–4).

Nolte H.-H. «Verständnis und Bedeutung der religiösen Toleranz in Rußland» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1969. Bd. 17. S. 494–530.

Pravica S. (In-) Security: Sicherheit und Nichtverfügbarkeit // Forum Interdisziplinäre Begriffsgeschichte. 2017. Bd. 6. № 1. S. 41–48.

Raeff M. The Well-Ordered Police State. Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven and London, 1983.

Rede bey der Feier des Friedens in öffentlicher Versammlung der Kaiserlichen Moskovischen Universität gehalten von dem ordentlichen Professor der Geschichte Johann Gottfried Reichel // Торжество, в котором ея императорскому величеству Августейшей […] Екатерине Алексеевне […] по заключении преславного с Портой Оттоманскою мира, июля 10 дня, 1774 года, Императорский Московский университет публичными речами на разных языках всеподданнейшия приносит поздравления, июля […] дня, 1775 года. М., 1775.

Rest M. Die russische Judengesetzgebung von der ersten polnischen Teilung bis zum «Položenie dlja evreev» (1804). Wiesbaden, 1975.

Rußisch-Kaiserliche Polizeyordnung, Teil 1, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1782.

Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006.

Rustemeyer A. Majestät und Policey im Russland des 18. Jhs. // Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. / Hrsg. K. Härter, B. de Graaf. Frankfurt am Main, 2012. S. 23–47.

Scharf C. Alte und neue Erkenntnisse zu den Staatszielen Katharinas II. // Weibliche Herrschaft im 18. Jh. Maria Theresia und Katharina die Große / Hrsg. B. Braun, J. Kusber, M. Schnetger. Bielefeld, 2020. S. 211–242.

Scharf C. Aufklärung von «oben»: Das Russische Reich // Die Aufklärung und ihre Weltwirkung / Hrsg. W. Hardtwig. Göttingen, 2010. S. 169–202.

Scharf C. «Ruhe und Wohlfahrt» im Russischen Reich. Naturrechtliche Ziele der Staatsmacht in den Manifesten Pugačevs. Неопубл. рукопись. 2002.

Schierle I. Der Bürgerbegriff im Zeitalter Katharinas II. Zur politisch-sozialen Begriffssprache des Aufgeklärten Absolutismus in Russland // Das Achtzehnte Jahrhundert. 1995. Bd. 19. S. 68–80.

Schierle I. «Sich sowohl in verschiedenen Wissensgebieten als auch in der Landessprache verbessern»: Übersetzungen im Zeitalter Katharinas II. // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli et al. Berlin, 2001. S. 627–642.

Schierle I. Zur politisch-sozialen Begriffssprache der Regierung Katharinas II. Gesellschaft und Gesellschaften: «Obščestvo» // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 275–306.

Schmidt C. Freiheit in Russland. Eine begriffshistorische Spurensuche // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. № 2. S. 264–275.

Simon T. «Gute Policey»: Ordnungsleitbilder und Zielvorstellungen politischen Handelns in der Frühen Neuzeit. Frankfurt am Main, 2004.

Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington-Indianapolis, 2007. P. 37–55.

Torke H.-J. Aleksej Michajlovič // Die russischen Zaren, 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 109–127.

Traité des Délits et des Peines par Beccaria / Transl. André Morellet. Paris, 1797.

Vom Adel, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1787.

Von den Pflichten des Menschen und Bürgers, ein Lesebuch für die Volksschulen in den Städten des russischen Reichs, herausgegeben auf den allerhöchsten Befehl der regierenden Kaiserinn, Katharina der Zweiten. St. Petersburg, 1785.

Weber F. C. Das veränderte Russland: in welchem die ietzige Verfassung Des Geist- und Weltlichen Regiments; Der Krieges-Staat zu Lande und zu Wasser; Wahre Zustand der Rußischen Finantzen […]. In einem bis 1720 gehenden Journal vorgestellt. Hannover, 1721.

Weissmans Petersburger Lexikon von 1731. Bd. 2. Reprint. München, 1983.

Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths. Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.

Westphal S., Härter K. Rechtssicherheit: Sicherheit durch Recht oder Sicherheit des Rechts? // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Repräsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 615–621.

Whittacker C. H. The Reforming Tsar: The Redefinition of Autocratic Duty in Eighteenth-Century Russia // Slavic Review. 1992. Vol. 51. № 1. P. 77–98.

Wortman R. S. Intentions and Realities in 18th-Century Monarchy: New Insights and Discoveries // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. № 2. P. 361–377.

Wortman R. S. Scenarios of Power. From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Vol. 1. Princeton, 1995.

Wortman R. S. The «Integrity» (tselost’) of the State in Imperial Russian Representation // Ab Imperio. 2011. № 2. P. 20–45.

Zernack K. Negative Polenpolitik als Grundlagen deutsch-russischer Diplomatie in der Mächtepolitik des 18. Jhs. // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / Hrsg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 144–159.

Дж. Доу. Портрет великой княгини Марии Павловны. 1822 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов

Восстание декабристов и его последствия с точки зрения безопасности

Хотя восстание было быстро подавлено, оно стало переломным событием с долговременными последствиями, особенно с точки зрения безопасности243. Во-первых, оно не только произошло практически неожиданно в самом центре столицы, но к тому же вскоре стало известно, что его лидеры уже давно состояли в тайных обществах внутри страны и им удалось еще на некоторое время продолжить восстание на южных окраинах империи. Во-вторых, цели декабристов были качественно новыми и уже не сводились только к традиционным требованиям русской дворянской оппозиции, добивавшейся расширения политических прав и местного самоопределения для своего собственного сословия; теперь они включали в себя новые, республиканские требования, которые в своей логике доходили вплоть до необходимости цареубийства. В-третьих, восстание имело последствия, важные с точки зрения политики безопасности: с одной стороны, оно произошло в символически сложный момент вступления Николая I на престол, который и без того был омрачен ранней, внезапной смертью Александра I в далеком Таганроге и открывшимся нарушением порядка престолонаследия: Александр, сам не имевший детей, не позднее 1822 года поставил своих братьев Константина и младшего, Николая, в известность о планируемой передаче престола последнему; однако он не объявил об этом официально и тем самым не дал своим подданным возможность осознать правомерность данного решения. Ричард Уортман описывает, как Николай справлялся с психологической травмой своего вступления на престол244. Согласно ему, Николай не только не преуменьшал опасность данного бунта и не пытался провести последовавший за этим уголовный процесс как можно быстрее и незаметнее, как это сделала его бабка Екатерина II в случае с Пугачевским восстанием; напротив, Николай делал все возможное, чтобы превратить восстание в центральный элемент и источник своей легитимности как правителя и постоянно чуть ли не в режиме самобичевания напоминать о нем самыми разными способами. Тем самым, по мнению Уортмана, Николай хотел изолировать группу повстанцев как чуждый его империи элемент. В качестве контрпроекта он создал себе образ автократического правителя, вернувшего богоугодный порядок; сильного защитника от опасности, которой, по его мнению, оказалось подвергнуто все государство245. Уортман интерпретирует эту стратегию как радикальный прорыв консерватизма в борьбе против рациональных западных идей, представителями которых были изображены декабристы. Идей, которые, согласно этой трактовке, были чужды русской национальной сущности, идеальному единодушию правителя и народа – но которые, тем не менее, смогли пустить корни в России в эпоху его старшего брата, покойного Александра I. По сути, это была стратегия, направленная на то, чтобы в какой-то степени нейтрализовать либерализм или, по крайней мере, эксцентричные его проявления при старшем брате. Речь шла также о сохранении легитимности династической традиции, достаточно уязвимой в России246.

Николай лично принимал активное участие в судебном процессе над декабристами, включая допросы и расследования, проводившиеся специально назначенной им комиссией. Кроме того, спустя полгода после восстания он создал III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии247 – тайную полицию, которой суждено было остаться неразрывно связанной с его именем248.

В духе новой стабильности, основанной на консервативных принципах, Николай I требовал от себя и своих подданных абсолютной лояльности государству и сам скрупулезно воплощал пример такой лояльности. В письмах, которые пишет его сестра Мария Павловна сразу после восстания, используется лексика, идеально, как нам представляется, подчеркивающая этот образ: в них говорится о «conduite <…> belle et noble» («прекрасном и благородном поведении»)249, а также о том, что «Николай умеет сочетать величие с непоколебимостью»250. Убежденность в том, что Николаю помогает сам Бог, также прослеживается в каждом письме Марии Павловны251; к этому, однако, примешивается контекст, согласно которому Николай предстает и как фигура, которая ввиду «жестоких необходимостей, проистекающих из его положения»252 заслуживает не только восхищения, но скорее сострадания253. Он не просто получал помощь свыше, но, как подчеркивается, получал, потому что нуждался в ней.

В письмах Марии Павловны прослеживается разница в отношении к братьям Александру и Николаю по нескольким параметрам. Во-первых, смерть Александра, разумеется, была для Николая не меньшим потрясением, чем для всей семьи, и ему внезапно пришлось иметь дело с новыми, серьезными вызовами. Во-вторых, соглашаясь с трактовкой Ричарда Уортмана, в царской семье существовало своего рода разделение ролей. К «сценарию» Николая относилось сожаление по поводу жертвенности и в еще большей степени ее признание, для Александра преобладал отрешенный, ангелоподобный и при этом героически-победоносный образ254. В-третьих, сравнение с письмами Марии Павловны, написанными при жизни Александра, наводит на мысль, что Николай, даже став императором, оставался в ее глазах младшим братом: «pauvre garçon» («бедный мальчик»)255 – даже будучи царем. Он не смог стать для старшей сестры таким же авторитетом, каким при жизни был старший брат Александр, которым Мария Павловна восхищалась и которого почитала, несмотря на все личные разногласия и болезненные конфликты256.

Переписка Марии ПавловныИсточники и изучение

В 1926 году в Советском Союзе было издано собрание первоисточников «Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи»257. Еще один сборник первоисточников был опубликован в 2007 году258. Однако, поскольку крайне обширный архив Марии Павловны (включая письма ее корреспондентов, умерших до нее) по большей части хранится в Веймаре и доступ к нему был предоставлен лишь относительно недавно, в более ранних публикациях эти документы и их анализ отсутствуют. Веймарский фонд стал объектом систематического изучения только после первого издания ранних дневников Марии Павловны, подготовленного Е. Дмитриевой и В. Кляйн в 2000 году259. По этой причине рассматриваемый в настоящей статье вопрос остается малоизученным.

Переписка Марии Павловны и Николая I на протяжении всего царствования была проанализирована в статье, также написанной Виолой Кляйн260. Она показывает, что в этот период, ознаменованный реформами, революцией и реакцией, Мария Павловна пыталась выступать в роли посредницы между Веймаром и Россией; в своем либеральном Великом герцогстве она пыталась заручиться пониманием в отношении авторитарного курса брата, ссылаясь в качестве аргумента на отличия сложившейся в Российской империи ситуации. Для целей настоящей статьи данный контекст, описанный Виолой Кляйн, важен по обратным соображениям. Вдохновленные Западом политические идеи декабристов в России легко ассоциировались с предвестниками Просвещения и радикальной оппозиции в Веймаре261. Ведь события «горячей фазы» в 1817–1819 годах – Вартбургское празднество, политически мотивированное убийство Августа фон Коцебу и Веймар как эпицентр кризиса – в декабре 1825 года были еще очень недавними. Соответственно, в статье ставится вопрос не о том, как Россию воспринимали в Веймаре, а, наоборот, о том, какую роль играл веймарский контекст в письмах Марии Павловны в Россию262.

В статье Рафаэля Утца приводится анализ дневников Марии Павловны и ее переписки с Николаем I в период до смерти Гёте в марте 1832 года; на этот период пришлось и Ноябрьское восстание в Польше. Утц утверждает, что Мария Павловна была настоящей политической советницей царя, предостерегавшей его в том числе от принятия драконовских мер263. Для целей настоящей статьи, посвященной предшествующему периоду, то есть восстанию декабристов и его непосредственным последствиям, необходимо отметить, что по крайней мере в Веймаре подобных писем между братом и сестрой за период до марта 1826 года не сохранилось, за исключением двух264. В одном из этих двух сохранившихся писем, датированном 4 января 1826 года, Николай пишет сестре: «Только чувство того, что я исполнил свой долг пред Богом и пред людьми, может поддержать меня в моем ужасном положении»265.

Это высказывание еще раз подтверждает тезис Уортмана о самопрезентации Николая: он выполнял свой долг, жертвуя собой, действуя самостоятельно и в одиночку266.

В остальном одних только писем в архиве Марии Павловны чрезвычайно много267. Приведенный в этой статье анализ необходимо предварить замечанием, что и здесь рассмотрены не все имеющиеся в фонде письма. Анализ всех писем возможен только в рамках отдельного, более масштабного проекта, каковой было бы очень желательно провести в будущем: ведь это позволило бы исследовать обширную параллельную переписку, обладающую уникальной источниковой ценностью, и на этой новой основе по-новому подойти к изучению не только восстания декабристов, но и еще предстоявших процессов и событий в Европе, включая кризисы268.

Корпус писем, проанализированных при написании данной статьи, включает в себя письма Марии Павловны с декабря 1825 по февраль 1826 года (непосредственные реакции на восстание) и с июня по июль 1826 года (параллельно с завершением процесса над декабристами), адресованные ее матери (а также матери Александра и Николая), вдовствующей императрице Марии Федоровне. Эти письма (в том числе и не попавшие в выборку) не только покрывают весь указанный период269. Их двойная ценность в том, что, как это завелось еще при Александре I, информация и без того попадала к Марии Павловне в основном через Марию Федоровну, так что после многих лет интенсивной ежедневной переписки им не пришлось в сложившейся экстремальной ситуации начинать с налаживания канала коммуникации. На следующем этапе (уже выходящем за рамки данной работы) требуется, исследовав источники, находящиеся в Санкт-Петербурге, попытаться найти ответ на вопрос, в какой степени письма Марии Павловны влияли на взгляды и поступки в российской столице.

Восстание декабристов в письмах Марии Павловны

Зимой 1825/26 года Мария Павловна оказалась в ситуации, которая стала для нее, возможно, наиболее экстремальной, включая предыдущие 21 год. При этом – как можно судить по письмам – в центре внимания было вовсе не восстание как таковое: письма Марии Павловны скорее полны памятью о «» [подчеркнуто в письме!]270, «notre Cher Ange»271 («нашем дорогом ангеле»), Александре I, чья смерть, собственно, и стала причиной несчастья – «notre malheur»272.

Первая реакция: Александр I в центре внимания

Существенным мотивом писем Марии Павловны является осмысление, как она пишет, «жестокой, невосполнимой утраты»273, совпавшее по времени с последовавшими сразу за смертью Александра бурными обстоятельствами. В этом смысле восприятие Марией Павловной событий восстания неразрывно переплелось с ее реакцией на переживаемую утрату. Письма четко отражают растущий уровень ее информированности и степень ее собственной рефлексии. Так, Мария Павловна сначала спонтанно записывает простую мысль о том, что «Бог хотел избавить его [Александра] от дальнейших страданий и переживания человеческой низости»274 и поэтому помог ему уйти из жизни еще до восстания. Однако вскоре такие ободряющие заявления, черпаемые из непреходящего репертуара утешительных фраз, в письмах Марии Павловны стали перемежаться сообщениями о вселяющих тревогу разговорах с другими, порой более осведомленными людьми. Принцесса с надлежащей осторожностью поднимала тревожный вопрос о том, неужели появление мятежных тенденций оказалось незамеченным во время правления Александра. «[В]едь полагали, что он был любим своим народом»275 – так, например, 27 января 1826 года Мария Павловна пересказала слова графини Витгенштейн276, переадресовав матери эту подчеркнутую в письме фразу в виде открытого вопроса.

Уже в начале февраля 1826 года она открыто высказала предположение о том, что Александр должен был знать о заговоре против него. Вернее, ее интересовало, кому еще он сообщил об этом перед смертью. Тут в письме Марии Павловны появляется князь Меттерних, бывший в глазах принцессы если не антагонистом-недоброжелателем, то фигурой, вызывавшей у нее раздражение еще со времен конфликтов 1817–1819 годов, когда Веймар оказался в эпицентре международных политических катаклизмов277. Мария Павловна писала 4 февраля:

Ныне говорят, ссылаясь на источник, представляющийся достоверным, что наш любимый в Бозе почивший незадолго до своей кончины был предостерегаем о заговорах против него и безопасности государства: неужели и впрямь сам князь Меттерних известил об этом брата? Вы несомненно знаете это, дорогая матушка278.

В этом письме Мария Павловна все еще была на стадии первичного сбора фактов, который, поскольку она находилась далеко в Веймаре, оказался затяжным, но незаменимым. Поэтому в данном месте письма никаких дополнительных комментариев не последовало. Оборот «Est-ce (que)…?», который не раз встречается в ее письмах в начале предложений и который можно перевести примерно как «Верно ли, что…?», также указывает на то, что ей в первую очередь были нужны факты и она жаждала подробной информации о происходящем. Принцесса хотела знать, что произошло в Петербурге, и пыталась в Веймаре отделить достоверные новости от просто слухов. То, что ее расспросами всегда невольно руководили и мысли о покойном Александре, становится особенно видно по вопросу, заданному совершенно неожиданно посреди других вопросов и безо всякой связи с ними: «Верно ли, что его предали упокоению в греческом монастыре в Таганроге?»279 Этот вопрос не имел никакого отношения к восстанию; принцессе были важны все подробные обстоятельства внезапной и трудно поддающейся осмыслению утраты, почтительное и достойное (в том числе из соображений политической необходимости) обращение со скончавшимся далеко от нее братом. Поэтому первый фундаментальный вывод, который можно сделать, проанализировав ее письма к Марии Федоровне, следующий: в письмах всегда присутствовала мысль об Александре I. Александр был образцом, по которому Мария Павловна мерила других своих братьев; его имя писалось в письмах отдельно, в то время как Константина, Михаила и даже нового царя Николая она почти всегда упоминала вместе280. Впоследствии мысль об Александре сопровождала Марию Павловну и в ее размышлениях о стабилизации ситуации и о мерах, принимаемых Николаем после восстания.

Земельный архив Тюрингии – Главный государственный архив Веймар, архив великогерцогского дома (Landesarchiv Thüringen – Hauptstaatsarchiv Weimar, Großherzogliches Hausarchiv. A XXV Korrespondenzen. R 170, Bl. 4r, 4v)

Этапы осмысления

Первые известия о восстании Мария Павловна очень туманно упоминает в своем письме от 5 января 1826 года. Она получила тревожные новости через курьера из Лейпцига и Берлина, не зная, откуда они поступили – из Варшавы или напрямую из Петербурга281. 6 января пришла депеша от дрезденского посланника Ханыкова, посланная с целью проинформировать ее о хронике событий («la journée») 14 (26) декабря282.

На этом самом первом этапе в начале января переписка оказалась в некотором смысле обоюдно парализована тем, что мать Марии Павловны не могла заставить себя писать, а сама она «не могла держать перо от волнения»283. В то же время она с нетерпением ждала возможности увидеть почерк матери284. Безусловно, в первый момент получения информации такие реакции психологически объяснимы: в то время главной задачей было обрести уверенность и минимизировать ущерб. С точки зрения Марии Павловны, речь шла о жизненно важном анализе сложившейся ситуации: кто находился в безопасности? Кто нет? Кто, возможно, даже погиб?285 Из писем хорошо видно, каково это было в 1825–1826 годах, когда для доставки даже самых важных срочных сообщений с использованием тогдашних средств связи, то есть гонцов и конных курьеров, все еще требовалось несколько дней. На деле Мария Павловна после первой волны косвенных сообщений из Германии поначалу успокоилась, все еще полагая – и, в принципе, вполне обоснованно, если говорить непосредственно о событии восстания, – что масштаб случившегося имел ограниченный характер286. Но затем последовала вторая волна, первоначальные впечатления вернулись, когда 19 января к ней в Веймар с устным докладом прибыл генерал Стрекалов, посланный Николаем I прямо из Петербурга287. «Правда ли, что <…>»288 – эта уже упомянутая выше формула, опять появившаяся в ее письмах, после пережитого шока289 знаменует собой следующий этап первичного осмысления, заключавшийся в упорядочивании и проверке информации.

Факты и домыслы в Веймаре

На самом деле это быстро подавленное восстание само по себе было лишь верхушкой айсберга, видимым проявлением подспудного и результатом остававшегося доселе незамеченным процесса, который Мария Павловна сразу же посчитала гораздо более масштабным и угрожающим. Ее размышления, не дававшие ей теперь покоя в далеком от России Веймаре, не делали исключения – как уже было показано в отношении бывшего центральной фигурой Александра I – даже для самого близкого круга ее доверенных лиц.

В конце января 1826 года в письме к матери она поделилась предположением о том, что императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, могла знать некоторые подробности. Ей не казалось маловероятным, что в состоянии болезни Александру хотелось делиться имевшимися у него опасениями:

Меня часто посещала мысль, не была ли императрица Елизавета осведомлена о некоторых подробностях; весьма возможно, что он делился ими с нею во время болезни, ибо эти мысли, несомненно, сильно его тревожили, и, быть может, этим объясняется один из отрывков ее письма к маркграфине290, что мне показали: мне он был совершенно непонятен291.

Мысли Марии Павловны снова были сосредоточены на Александре, причем теперь она думала и о тех, с кем он находился в самом тесном контакте. В том же письме далее говорилось: «Таким образом, Дибич в Петербурге, он тоже, должно быть, осведомлен о том, что знал наш ангел»292. Именно Иван Иванович Дибич дежурил у смертного одра Александра в Таганроге293. Такие подробности, очевидно, уже были известны Марии Павловне. По ее письмам видно, как ей хотелось бы самой расспросить этого человека и как ей, находясь в Веймаре, вместо этого приходилось довольствоваться сбором информации по крупицам.

Была ли сама Мария Павловна заранее поставлена в известность о предполагаемой передаче престола Николаю, трудно установить по письмам, проанализированным для написания настоящей статьи. В письме матери от 22 декабря 1825 года она писала:

Вы удостоили меня рассказом о столь достойном поведении Николая, я, подобно Вам, благословляю его, оно соответствует тому совершенному образцу, который был у нас перед глазами (имеется в виду покойный Александр. – Ф. Ш.). Но, дорогая матушка, не скрою от Вас, что ожидаю чего-то столь же благородного от Константина, который пожелает почтить волю того, кого мы оплакиваем: из Берлина и Дрездена уже распространяется слух о его отказе от короны. Говорят, что он послал Михаила передать свои намерения, а сам не покидал Варшаву. Я полагаю, что они будут стремиться превзойти друг друга и оба явят себя одинаково достойными как всеобщего восхищения, так и памяти того, кого мы любим. Пусть эта великодушная борьба породит в Вашем сердце только чувства удовлетворения, а не затруднения, чтобы Вам не пришлось ничего решать в трудном выборе столь значимых судеб; пусть они решатся сами собой, и Вам останется лишь благословить их!294

И далее 28 декабря (когда она еще ничего не знала об уже произошедшем восстании):

В сей сложной ситуации мне видится рука Божья, которая явит миру две личности столь блистательным и столь новым образом, что Россия научится почитать и одного, и другого, каким бы ни был исход сей великодушной борьбы. Ибо [иметь доверие и уважение] важно для отечества после столь тяжкой утраты, как та, которую оно понесло <…>: это еще одно свидетельство Божьего покровительства для этой страны, и мы должны быть за него благодарны295.

Самая вероятная трактовка, возникающая после первого ознакомления с содержанием этих писем, заключается в том, что принцессе в Веймаре действительно что-то было известно заранее296, но, как и все члены семьи, она не ожидала, что это произойдет так рано. Поэтому на данный момент ситуация казалась ей неразрешенной, и она настоятельно просила свою мать точно воспроизвести все, что произошло с момента получения известия о смерти Александра, а также прислать списки важнейших документов, особенно тот, который называли «его завещанием» (подчеркнуто в письме!)297. Повсеместно звучащие в ее письмах удивление и потрясение связаны, скорее всего, не с первыми слухами об отречении Константина от престола, а с внезапным ударом судьбы – смертью Александра.

Однако из писем однозначно следует, что Мария Павловна не предвидела кризиса легитимности, а тем более восстания и угрозы безопасности в результате смены монарха у себя на родине. С одной стороны, она твердо верила в регулирующую силу Божественного провидения, что прослеживается во всех отрывках и что для Марии Павловны было реальным, важным фактором на протяжении всей ее жизни298; с другой стороны, будучи патриоткой России, она была убеждена в верности и постоянстве, более того, в пресловутой терпимости русских подданных и их способности переносить страдания. Находясь в далеком Веймаре, она представляла себе, что после смерти императора в ее стране воцарились умиротворение и тишина; употребляя понятие «нация», она подчеркивала единодушие чувств и привязанность к царской семье всех слоев населения: «Как чудесно видеть царящие в России чувства и наблюдать, в какой тишине и спокойствии проходит это печальное время. Да благословит Господь [эту] нацию!»299

Такое идеализирующее представление было, несомненно, нужно ей и для собственного утешения. В день восстания (о котором она не могла догадываться) она писала матери: «Я рада обнаружить своих добрых русских такими, какими я их всегда понимала: их выбор – скорбь и верность. Они спокойны, несмотря на серьезность текущего момента»300.

Доверие и неуверенность

В свете вопроса о том, какая информация имелась у Марии Павловны, а какая, возможно, до нее не дошла или даже была утаена, а также в свете высказанной ею в виде убеждения тоски по лояльности подданных аспект доверия и личной неуверенности приобретает особый вес. Чем больше сведений к Марии Павловне поступало из разных источников и чем больше времени проходило с момента события, тем больше она не только получала возможность собраться с мыслями, но и была вынуждена справляться с шокирующими открытиями. Речь уже не шла только о том, что близкие люди, не вызывавшие в остальном никаких сомнений ни в личном, ни в политическом плане, могли скрыть какую-то информацию. Восстание на уровне старшего и высшего офицерского состава в России означало фундаментальный кризис доверия к ее ближайшему социальному окружению. Мария Павловна не переставала ощущать тесную внутреннюю связь со своей родиной и соотечественниками («compatriotes»)301, постоянно переписывалась с разными людьми и принимала посетителей, даже во многих сложных ситуациях в Веймаре искала моральную опору в своем русском патриотизме. Теперь она больше не понимала, кого ей в этом окружении можно было считать преданным, искренним и заслуживающим доверия, а кого нет: эта неожиданно возникшая, всеобъемлющая опасная неуверенность в веймарском уединении ощущалась острее, чем непосредственно при российском дворе в условиях интенсивных информационных потоков и обилия слухов, пусть зачастую и не долгоживущих. О том, насколько резкой на самом деле оказалась для нее эта потеря доверия, можно судить по признанию Марии Павловны, записанному по прибытии генерала Стрекалова:

Я больше не могу сомневаться во всех этих ужасных замыслах, как бы ни было тяжело мне в это поверить. Если бы я не видела Ваш почерк и если бы передо мной не было человека, которого я уже знаю и на котором русский мундир, я бы не смогла убедить себя в том, что то, что мне говорят, правда302.

Если гарантию достоверности и благонадежности принцесса связывала с такими структурами и атрибутами, как почерк матери или даже русский мундир, то офицерский мятеж не мог не вызвать в ней глубочайшую тревогу303. И действительно, больше всего ее мучило осознание того факта, что это был именно офицерский мятеж – насильственный заговор со стороны принесших присягу, наиболее подготовленных элит – тех, кто, по сути, должен был быть исключительными гарантами безопасности; к тому же восстание было явно направлено против любимого человека, Александра:

Вы говорите мне, дорогая матушка, что у заговорщиков была личная неприязнь к нашему Ангелу. Убедить себя в этом мне труднее всего: большинство из них, и сами они, и их семьи, были осыпаны его благодеяниями304.

Из этого Мария Павловна могла косвенно заключить, что с точки зрения политики безопасности предоставление элитам любых (чрезмерных) привилегий, очевидно, тоже не может гарантировать стабильность; в письме, однако, самым непосредственным образом возобладали разочарование и сильное недовольство тем, что группа неблагодарных подчиненных осмелилась объединиться против стоявшего так высоко над ними славного Александра:

Так что приходится признать, что именно его высокая добродетель вызывала у них недовольство, и это принесет им вечное проклятие: император пользовался всеобщим почитанием, а извне его ценили, даже любили везде, где его видели и знали лично, – я оставляю эту тему, она вызывает у меня ужас!305

Мария Павловна была вынуждена полагаться на то, что ей сообщали другие, и, будучи сама обречена на пассивность, могла в лучшем случае лишь реагировать на новости и, давая им оценку, высказывать свое мнение. В этом контексте 27 января в письме к матери в продолжение уже процитированного выше пересказа разговора с графиней Витгенштейн было упомянуто понятие «общественная безопасность»306. Мария Павловна писала:

Я сказала ей, что слышала разговоры о чем-то зловещем, что не знаю стоящих за этим намерений и у меня еще слишком мало сведений, чтобы убедить себя, что это было направлено против нашего дорогого почившего. Ибо это дело казалось столь отвратительным, что мне потребовалось увидеть больше доказательств, дабы увериться, что тот, кем восхищались прочие нации <…>, мог оказаться жертвой столь порочных соблазнов в среде народа, коему приносил благоденствие; что, подобно ей, я почитаю ужасным, что имена столь уважаемых родов, полностью преданных этой стране, запятнаны участием в мятеже; что имеются известия, будто наш дорогой почивший знал о замыслах, гибельных для общественной безопасности, и что это безумное предприятие, к счастью, вскрылось таким образом, что порядок удалось установить скорее, нежели то могло бы статься в противном случае307.

В какой мере за использованием имевшей опыт и представление о политике308 принцессой понятия «общественная безопасность» стояли ее собственные размышления, по одному этому примеру вряд ли можно судить. Однако в любом случае ясно, что она знала это понятие и использовала его309, а также что она, вероятно, понимала под ним порядок устройства всего государства, как подданных, так и существующих институтов. В одной из приведенных ранее цитат было показано, что она использовала также понятие «Sûreté de l’Etat» («государственная безопасность»)310; однако остается открытым, считала ли она эти понятия общественной и государственной безопасности синонимами или же связывала с ними разные конкретные значения311. В любом случае примечательно и то, что в этом письме она явно более рассудительно и более отстраненно относится к возведенному позднее в ранг доктрины идеологическому постулату (или предположению) о неразделимости государя и народа312. Даже если ей, несомненно, хотелось верить в преданность подданных царя, ей все же казалось возможным, что «народ» (peuple) и особенно элита обратились против государя, даже если они тем самым, по мнению Марии Павловны, нанесли удар собственному благодетелю. Опять же, по отдельному примеру невозможно судить, насколько продуманно и тонко Мария Павловна подбирала использованные здесь слова и понятия. В целом, однако, можно достоверно утверждать, что она была менее склонна к эмоциональному увлечению идеологиями и догматическими доктринами, чем ее братья или младшая сестра Екатерина Павловна, умершая в 1819 году313.

В этом контексте, когда Мария Павловна обращается к теме доверия, утраты и неуверенности, характерной чертой ее писем становятся отсылки к фамилиям и судьбам отдельных личностей. Действительно, в восстание были вовлечены многие известные семьи, а после его подавления они оказались скомпрометированы. По этому поводу Мария Павловна заметила: «Как мучительно положение столь многих причастных лиц и их семей, и какова перспектива все потерять; горе от всего этого, должно быть, царит крайнее»314.

Положение этих причастных семей она действительно считала крайне затруднительным, даже ужасным: «В нашем обществе положение этих несчастных семей, полагающих, что их ввели в заблуждение или нравственно развратили, должно быть поистине ужасно»315.

Поэтому она попросила мать рассказывать ей об этом316. Спрашивая о судьбе этого круга лиц, она даже неоднократно настаивала: «Прошу Вас ответить только по одному пункту и рассказать мне, как себя ведут семьи обвиняемых?»317

Задавая этот вопрос, принцесса руководствовалась не только гуманным порывом сочувствия. Как будет более подробно показано ниже, она связывала с ним важные соображения политического характера. Кроме того, ей также было важно обрести ясность прежде всего в отношении своих знакомых. Поэтому принцесса снова и снова интересовалась отдельными именами318 – осознав, что вовлеченными в восстание оказались самые близкие круги ее петербургского общества. Следующий отрывок из письма показывает, какая сеть причастных лиц складывалась в силу родственных отношений между приближенными к двору:

Правда ли, что мадам де Лаваль, ее дочь, мадам фон Лебцельтерн, другая ее дочь, княгиня Трубецкая, и сестра князя Трубецкого, графиня Потемкина, оказались скомпрометированы этим прискорбным делом? Не могу в это поверить, но об этом говорится в письмах из Дрездена319.

Легко представить, что при написании этих строк принцесса вспоминала свои последние встречи с упомянутыми аристократками. 1 февраля 1826 года Мария Павловна писала матери:

Письмо Софи Волконской меня очень тронуло и растрогало; для меня было благом получить его, ибо мне не суждено видеть своими глазами то, о чем она сообщает. Поэтому мне приходится использовать все, что я могу узнать, при том что я никогда не буду знать достаточно320.

Здесь Мария Павловна не только сетовала на свою неутоленную потребность в информации; получение письма от Софьи Волконской могло действительно иметь для принцессы большое значение, поскольку младший брат Волконской, Сергей, оказался одним из лидеров Северного общества декабристов321. Говоря о Сергее Волконском, Мария Павловна заявила 8 февраля, что почти не удивилась, обнаружив его имя среди имен участников восстания322. Ее высказывания о князе не содержали никакой по-настоящему новой, существенной информации, тем более для адресатов ее писем, находившихся в Петербурге. Тем больше оснований видеть в этом психологическую попытку Марии Павловны справиться с возникшей неуверенностью и вернуть себе независимость в анализе происходящего, задним числом конструируя знание из уже имеющихся представлений и оценок, хотя бы в виде утверждения о том, что за определенными лицами якобы и ранее уже замечалось деструктивное поведение323.

В случае с князем Волконским Мария Павловна также настаивала на своем вопросе о том, как обстоят дела у семей участников восстания: «Мой второй вопрос возвращается к поведению и общему настрою семей обвиняемых: каково оно и как оно проявляется?»324

Мария Павловна считала данный вопрос насущно важным и особо подчеркнула это в письме к матери: «Этот предмет кажется мне достаточно важным, чтобы привлечь к нему Ваше внимание»325.

Веймар

Однако, прежде чем более подробно остановиться на этом последнем пункте о семьях, следует затронуть вопрос о роли Веймара в письмах Марии Павловны, касающихся восстания декабристов. С одной стороны, в них поднимался вопрос о Веймаре как оплоте революционных настроений. В письме от 21 января Мария Павловна сообщила, что по известию от генерала Стрекалова сын «нашего доброго Старка», то есть веймарского придворного врача, «имел несчастье принять деятельное участие в восстании»326. Однако из уважения к отцу его якобы не внесли в список виновных. Это растрогало Марию Павловну327. Другими словами, это, вероятно, означало, что в идеологическом плане Веймар больше не представлял для Николая серьезной опасности. Такой нейтральной точки зрения, возможно, не придерживался (согласно письму Марии Павловны) австрийский канцлер Меттерних. По крайней мере, он еще не забыл период, предшествовавший Карлсбадским указам 1819 года: 27 января 1826 года Мария Павловна сообщила матери, что Меттерних расспрашивал в Вене поверенного веймарского великого герцога (ее свекра, Карла Августа) о том впечатлении, какое произвели в Веймаре петербургские события. Особенно его интересовало, как это отразилось на ней, Марии Павловне: не только из‑за утраты, которую пришлось пережить ее семье, но и из‑за революционной угрозы, которая, по его словам, была «перенесена на Россию» и в результате которой была предпринята попытка установить республиканское правительство. Имел ли Меттерних (который всего за несколько лет до этого был яростным противником либерально настроенного великого герцога) в виду «перенесена из Веймара», Мария Павловна не пояснила. Однако в письме она подчеркнула слова «республиканское правительство» и добавила, насколько ей мучительно неловко записывать подобное328.

С другой стороны, Великое герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах предстает как часть сети европейских династий. Письма Марии Павловны показывают, как европейские династии почти единодушно и автоматически отреагировали на угрозу безопасности, возникшую в одном из ключевых пунктов – Петербурге. За этим стояло еще и то обстоятельство, что Мария Павловна на момент восстания была занята другим крайне важным для нее делом, а именно бракосочетанием ее дочери Августы с прусским принцем Вильгельмом, подготовка к которому шла не без трудностей. Известно, что для достижения этой цели Мария Павловна пустила в ход все средства, выступая против того, чтобы невестой стала польская принцесса Элиза Радзивилл. Поэтому параллельно с осмыслением восстания декабристов она попросила мать помочь ей поговорить с Николаем – жена которого тоже была родом из Пруссии – и заручиться его поддержкой в этом деле329. Сам принц Вильгельм, о котором Мария Павловна в самых лестных выражениях отзывалась как о друге и опоре семьи в трудные времена, к этому времени уже был на пути в Петербург, где ему предстояло принять участие и в помпезной церемонии похорон Александра I в марте 1826 года330. В российскую столицу отправились также Вильгельм Оранский (муж великой княгини Анны, младшей сестры Марии и Николая), эрцгерцог Фердинанд и другие посланники состоявших в непосредственном родстве с Россией дворов Бадена, Мекленбурга и Вюртемберга, что Марии Павловне было известно331. Эту династическую встречу по поводу внезапной смерти Александра I и предстоящего восшествия на престол его преемника можно, с одной стороны, интерпретировать как дипломатическую и внешнеполитическую необходимость с точки зрения собственных интересов каждой из сторон; в не меньшей степени, однако, в ней можно видеть и решительную моральную поддержку и демонстрацию сплоченности332: по крайней мере, именно в этом ключе можно истолковать отрывок из письма Марии Павловны333. Очевидно, что, когда стало известно о восстании, представители дворов не отказались от поездки из соображений безопасности, а решили воспользоваться своим присутствием на месте, в том числе и для получения информации из первых рук, ведь речь шла об угрозе безопасности в одном из узловых пунктов династической сети334. Сама Мария Павловна хоть и сокрушалась, что не смогла быть рядом с матерью в час опасности335, однако причины, мешавшие выехать в Петербург, были названы ею сразу после смерти Александра I336. Поэтому из Веймара в Петербург был направлен генерал Эглоффштейн. «Поверьте мне, матушка, – писала по этому поводу Мария Павловна, – он вовсе не или что-нибудь в этом роде»337.

Рекомендации Марии Павловны по стабилизации безопасности

Какие собственные мнения Марии Павловны, помимо процитированного в начале данной статьи «conduite bien et noble», можно здесь отметить? Какие советы и оценки она косвенно, через мать, адресовала брату?338 Осуждение восстания как такового в ее письмах носит однозначный характер, чего, впрочем, и следовало ожидать339. Мария Павловна также не оставляла сомнений в том, что она считает мятежников виновными в заговоре против царской семьи и что в политических интересах следует привлечь их к ответственности: «Я подавляю эту мысль [о заговоре], хотя и вынуждена принять ее. Но нация требует, чтобы столь ужасное нападение на нее было отомщено, и я уверена, что она вопиет об этом»340.

Но принцесса видела и человеческую сторону этих потрясений и их весьма тревожные последствия, которые заключались прежде всего в том, что несчастные, по всей вероятности, будут просить ее мать Марию Федоровну о пощаде341. Не следует забывать, что осужденным грозили самые суровые наказания: если не смерть, то сибирская ссылка и каторга, даже для самых избранных представителей высшей знати. О том, что Мария Павловна не осталась равнодушной к этим неизбежным последствиям и, несомненно, думала о них уже в январе, свидетельствуют ее более поздние письма, написанные в июле 1826 года по случаю завершения судебного процесса и приведения приговора в исполнение342. Поэтому интерес представляют также ее размышления о мерах по стабилизации безопасности и о начавшихся еще зимой расследованиях. Здесь следует особо отметить длинное письмо, написанное Марией Павловной еще 8 февраля 1826 года, то есть спустя чуть больше месяца после того, как она впервые услышала о восстании. В этом письме она сначала отметила, что рассказанное ее матерью показало, что в том, что касается недовольства правительством, дело оказалось куда опаснее, чем считалось ранее343. С этой позиции она затем завела разговор о Николае. Примечателен историко-правовой аспект ее слов. Ведь здесь Мария Павловна, которую беспокоил вопрос преемственности и безопасности своего брата-государя и всей династии в России, поделилась опытом, извлеченным из «ошибок», ранее совершенных другими правителями в Германии: по ее словам, незрелое, непродуманное де-факто пренебрежение надлежащими процессуальными нормами в уголовных процессах приводило их к конфликтам с подданными, и особенно с элитой, столь необходимой им в качестве опоры государства344. Учитывая наличие подспудных негативных настроений в среде «classes plus elevées» (высших классов)345, Мария Павловна хотела любой ценой избежать повторения такого сценария в России. Из следующего отрывка становится ясно, насколько в этой связи было принципиально важно, с точки зрения Марии Павловны, как можно дольше не раскрывать прежде всего имена обвиняемых:

Воздавая должное открытому образу действий, избранному Николаем, я, однако, весьма утешена тем, что не предаются гласности имена тех, кого приходится арестовывать, – будь то для дачи дальнейших показаний или по причине известных преступлений. Это очень мудро, потому что настанет день, когда их имена все-таки должны будут стать известны, но если сделать это , то ополчатся все, родные и прочие, и это даст повод думать, что эти действия имеют характер произвола346.

Де-факто речь шла, по словам Марии Павловны, о деликатном компромиссе между, с одной стороны, максимальным официальным оглашением информации со стороны государственной власти с подтверждением тяжести совершенного преступления и, с другой, необходимой сдержанностью: «Это весьма деликатная ситуация, которая, с одной стороны, требует наибольшей огласки, дабы доказать суть дела, а с другой – соблюдения тех предосторожностей, кои необходимы для самого хода расследования»347.

Из вышеизложенного становится понятно, почему Мария Павловна неоднократно и настойчиво интересовалась обстоятельствами жизни семей участников восстания: ее беспокоила опасность чрезмерного сочувствия к обвиняемым и их целям, риск роста недовольства и неприязни в среде тех слоев общества, которые находились на самом верху социальной иерархии и таким образом определенно представляли собой самую чувствительную группу с точки зрения безопасности государства и династии348. Родителям и членам семей, не принимавшим непосредственного участия в восстании, но оказавшимся в него втянутыми и крайне скомпрометированными своими родственниками, грозила потеря всех привилегий и имущества, и именно им, согласно настоятельным письмам Марии Павловны, было необходимо уделить основное внимание: «Какое бы возмущение они ни испытывали по отношению к поступкам своих близких, – писала Мария Павловна, – в человеческой природе слишком глубоко заложено стремление искать оправдания, чтобы в конечном итоге снова сблизиться друг с другом»349. Через некоторое время она вновь настаивала на своем: «Не в природе человека не чувствовать связи со своими родными, даже если те признаются в своих действиях <…>»350.

Соответственно, наибольшую угрозу безопасности она видела в высших слоях общества, связанных между собой посредством самых разных отношений. Пытаясь объяснить ситуацию и излагая причины произошедшего, принцесса, как и в предыдущих кризисах того времени, касавшихся Веймара (например, в связи с Вартбургским празднеством351), в духе теорий заговора склонялась к предположению о влиянии деструктивных сил из‑за границы. Похоже, ей было морально легче вынести мысль о бунте ее собственных российских подданных, если ответственность за него ложилась не на них одних: «Я внутренне убеждена, что во всем этом есть причастность извне, английские бумаги ясно это доказали; мне неведомо, где она на самом деле, но она есть, хотя лишь Бог ведает, удастся ли нам отыскать след и представить доказательство»352.

Мы не можем здесь в полном объеме и во всех подробностях рассмотреть и представить высказывания и оценки Марии Павловны обо всем, что последовало после восстания декабристов, – обо всех аспектах работы Следственной комиссии, суда, создания III Отделения и действий Николая I во всех этих областях; как было сказано вначале, учитывая обилие имеющегося материала, этим еще предстоит заняться в рамках одного из будущих исследовательских проектов. Поэтому в данной статье зафиксирован только один вывод, сделанный после изучения ограниченной выборки источников, – о том, что для Марии Павловны было главным в политике безопасности и в чем заключались ее рекомендации в адрес Николая I: она считала важным привлечь и удержать на стороне царского дома главный, высший слой общества, дворянство, которое теперь, будучи вовлечено в восстание декабристов, оказалось скомпрометировано и де-факто стало угрозой безопасности. Также было важно противодействовать испытываемому дворянством сочувствию к обвиненным и осужденным участникам восстания (их собственным сыновьям и родственникам), чтобы оно не распространилось и не стало крайне опасным. Этой цели должен был служить судебный процесс, который, по мнению Марии Павловны, следовало провести публично и быстро:

Печальнее всего на свете, что из‑за такой смеси злодеяний и интересов нельзя разделить одних родных от других. В столь серьезных обстоятельствах весьма желательно, чтобы все, что касается расследований, проводилось быстро и открыто: гласность, используемая для указания на срочность дела, была оценена весьма разумными людьми как средство успокоить общественность и показать суть взглядов и намерений злоумышленников353.

С этой точки зрения следовало, по ее словам, также рассмотреть возможность внесения «желательных улучшений» в государстве – «améliorations désirables et possibles», как их назвала Мария Павловна; однако важно было избежать впечатления, что за ними на данный момент стоит слабость354.

Мария Павловна дала понять, что то, что с ее точки зрения можно было бы назвать «реинтеграцией» элиты, было непростой задачей: в письме от 22 июля 1826 года она сама призналась, что на тот момент ей было трудно выносить общество русских соотечественников, не входивших в круг ее знакомых. В отношениях царила напряженная атмосфера, осложненная и обремененная вовлеченностью государства и царского дома:

Осмелюсь вновь признаться вам, дорогая матушка, что общество моих соотечественников, которых я не весьма хорошо знаю, на данный момент мне в тягость: чем серьезнее обстоятельства, чем больше они затрагивают государство и наш дом, тем у одних появляется больше любопытства, а у других желание доказать свою преданность доводит до того, что они боятся даже говорить об этом355.

О Николае она писала 28 января 1826 года:

Я сочувствую Николаю из‑за суровости приговоров. Он вынужден выносить их с самого начала своего пребывания на троне, который он не стремился и не хотел занимать, – последнее будет навсегда служить к его славе356.

А в июне 1826 года она вновь жалела его в связи с приведением приговоров в исполнение:

Я сочувствую Николаю, насколько это возможно. Его положение во всем этом не есть ни приятное, ни легкое, и ему необходимо Божье благословение357.

С другой стороны, она также видела потенциал для новой правовой культуры в России, начало новой эры как результат осмысления того кризиса, которым было восстание. По ее мнению, эта новая правовая культура должна отличаться новой информационной политикой в отношении подданных:

Я представляю себе, какое впечатление произведет внутри страны печатная публикация материалов Следственной комиссии: это как начало новой эры для государства, однако без сомнения для того, чтобы извещать подобным образом подданных о случившемся, имелись основания358.

В перспективе здесь стоило бы изучить всю переписку, касающуюся высказываний Марии Павловны и других действующих лиц из ближайшего окружения императора, чтобы понять, как они обосновывали и оценивали весь спектр тех мер, которые были приняты после восстания декабристов; ведь именно то, как отреагировал на это событие Николай, не только стало предметом споров в историографии, но и – если взять в качестве примера создание III Отделения – по сути, легло в основу его репутации автократа359.

Заключение

Целью данной статьи было показать, как в ближайшем окружении императора проходило осмысление переломного события – восстания декабристов 1825 года – с точки зрения культуры и политики безопасности. Для этого была использована ограниченная выборка из частных писем Марии Павловны к Марии Федоровне, то есть сестры Александра I и Николая I к их матери. В какой степени эта переписка повлияла на политику Николая, может показать дальнейшее изучение данного вопроса в рамках последующих статей, а в качестве результата проведенного здесь предварительного анализа можно выделить два основных момента, выраженные в следующих ключевых словах: Во-первых, доверие. Значительная часть переписки заключалась, с одной стороны, в том, что Мария Павловна занималась сбором фактов для самой себя. С другой стороны, по мере накопления информации переписка стала отражать процесс осмысления того, что она считала радикальным подрывом доверия и по поводу чего, очевидно, глубоко переживала. Впечатление, которое этот кризис доверия произвел на Марию Павловну, и субъективно испытываемое ею в результате чувство неопределенности объективно усиливались целым рядом факторов: принцесса была отрезана от актуальной информации и не знала всей подоплеки; заговорщики и их семьи были членами именно того привилегированного, доверенного общества, которое сложилось при императорском дворе; заговорщики были высокопоставленными военными, то есть именно теми, кому в первую очередь была доверена роль защитников и гарантов государства и правящей династии; особенно гнетущим для Марии Павловны стало осознание того, что заговор уходит корнями в прошлое и, более того, должен был быть направлен против почитаемого и любимого ею брата Александра I, смерть которого стала для нее потрясением и также требовала осмысления.

Во-вторых, процедуры. Ввиду этой главной проблемы кризиса или утраты доверия Мария Павловна начала привлекать, разрабатывать и обсуждать в своих письмах стратегии, реакции и процедуры, позволяющие справиться с возникшим чувством неопределенности, вернуть себе независимость суждений и контроль поступков с целью стабилизации безопасности в будущем. В целом такие личные реакции требуют дальнейшего изучения, и в будущем их следует еще более активно использовать в качестве дополнительного личностно-субъективного аспекта, позволяющего расширить контекст историко-правовых исследований. В то же время, однако, верно и то, что не вся переписка членов правящих династий может иметь такую же ценность, как переписка исключительно опытной великой княгини Марии Павловны.

Судя по ее письмам, фундаментальный опыт утраты доверия усилил и обусловил предложенную ей переориентацию процедур в уголовном судопроизводстве. Мария Павловна видела основную проблему безопасности в том, что дворянство, являясь фактически важнейшей опорой государства и царской династии, превратилось в фактор риска: с одной стороны, из‑за человеческой склонности питать симпатии к собственным родственникам, даже если их обвинили в совершении преступления против государства; с другой стороны, просто в силу того факта, что дворянство, благодаря своим тесным родственным и другим связям, и без того состояло практически только из людей, являющихся друг другу родственниками или членами семьи. Мария Павловна, исходя из полученного в том числе в Германии и переосмысленного ею опыта, считала, что после восстания декабристов основная задача по стабилизации безопасности заключалась в том, чтобы вернуть дворянство на сторону династии, проявляя максимальную политическую осмотрительность и прибегая в этом процессе к корректным процедурам.

Перевод с нем.: С. А. МедведевСписок использованной литературы и источниковНеопубликованные

Landesarchiv Thüringen – Hauptstaatsarchiv Weimar, Großherzogliches Hausarchiv (LATh – HStA Weimar, GHA). A XXV Korrespondenzen M 52–119. R 116–118, R 122–174, R 169, R 170, R 181–182, R 184.

Опубликованные

Александр I, Мария Павловна, Елизавета Алексеевна. Переписка из трех углов / Ред. Е. Дмитриева, Ф. Шедеви. 2017.

Архангельский А. Александр I. М., 2000.

Выскочков Л. В. Император Николай I: человек и государь. СПб., 2001.

Долбилов М. Рождение императорских решений: Монарх, советник и «высочайшая воля» в России XIX в. // Исторические записки. 2006. № 9. С. 5–48.

Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны. 1792–1826 / Ред., пер. и коммент. Д. В. Соловьева и С. Н. Искюля. М., 2013.

Киянская О. И. Декабристы, 2‑е изд. М., 2017.

Кн. Владимир Федорович Одоевский. Переписка с великой княгиней Марией Павловной, великой герцогиней Саксен-Веймар-Эйзенах / Ред. К. Дмитриева. М., 2006.

Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи / Ред. Б. Е. Сыроечковский. М.; Л., 1926.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2017.

Николай I: личность и эпоха. Новые материалы / Ред. А. Н. Цамутали. СПб., 2007.

Парсамов В. С. Декабристы и русское общество 1814–1825 гг. М., 2016.

Чукарев А. Г. Тайная полиция России: 1825–1855 гг. М., 2005.

Bayly C. A. The Birth of the Modern World 1780–1914. Global Connections and Comparisons. Malden; Oxford, 2004.

Dolbilov M. Loyalty, Friendship, and Pan-Slavism in Empress Maria Aleksandrovna’s Intimate Circle: 1876–1878. Unpublished manuscript, ASEEES 2017.

Hagen M. Die russische Freiheit. Wege in ein paradoxes Thema. Stuttgart, 2002.

Hildermeier M. Geschichte Russlands. Vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution, 2. Aufl. München, 2013.

Jena D. Maria Pawlowna. Großherzogin an Weimars Musenhof. Regensburg u. a., 2000.

Katzer N. Nikolaus I // Die russischen Zaren 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 289–314.

Klein V. Das Jahrhundert der Verleumdung: Maria Pawlownas Rezeption von Publikationen über Rußland (1828–1848) // Von Petersburg nach Weimar. Kulturelle Transfers von 1800 bis 1860 / Hrsg. J. Berger, J. von Puttkamer. Frankfurt am Main u. a., 2005. S. 173–196.

Lemberg H. Die nationale Gedankenwelt der Dekabristen. Köln; Graz, 1963.

Lincoln W. B. Nikolaus I. von Rußland 1796–1855. München, 1981.

Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher der Erbherzogin von Sachsen-Weimar-Eisenach / Hrsg. K. Dmitrieva, V. Klein. Köln; Weimar/Wien, 2000.

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

Maurer T. «Russland ist eine europäische Macht». Herrschaftslegitimation im Jahrhundert der Vernunft und der Palastrevolten // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1997. Bd. 45. № 4. S. 577–596.

Monas S. The Third Section: Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge, 1961.

Müller-Harang U. Maria Pawlowna – Reisetätigkeit // «Ihre Kaiserliche Hoheit» Maria Pawlowna, Zarentochter am Weimarer Hof. Berlin: AK Weimarer Schlossmuseum, 2004. S. 244–245.

Müller-Uhrig S. Wer regiert Russland? Das Aufbegehren des russischen Adels 1730 als vermeintliche Gefährdung der Monarchen Europas. Wien; Köln; Weimar, 2021.

Paulmann J. Pomp und Politik. Monarchenbegegnungen in Europa zwischen Ancien Régime und Erstem Weltkrieg. Paderborn, 2000.

Pienkos A. T. The Imperfect Autocrat. Grand Duke Constantine Pavlovich and the Polish Congress Kingdom. New York, 1987.

Richter G. Der Nachlaß der Großherzogin Maria Pawlowna im Thüringischen Landeshauptarchiv Weimar. Die Geschichte eines Hausarchivbestandes // Archivarische Zeitschrift. 1962. Bd. 58. S. 121–128.

Schedewie F. Die Bühne Europas. Russische Diplomatie und Deutschlandpolitik in Weimar, 1798–1819. Heidelberg, 2015.

Schedewie F. Russland und das Wartburgfest, in: Joachim Bauer // Das Wartburgfest von 1817 als europäisches Ereignis / Hrsg. S. Gerber, C. Spehr. Stuttgart, 2020. S. 67–84.

Sofsky W. Das Prinzip Sicherheit. Frankfurt am Main, 2005.

Squire P. S. The Third Department: The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968.

Stadelmann M. Befreier ohne Draht zum Volk // 1917. Revolutionäres Russland / Hrsg. H. Altrichter et al. (=Zusammenarbeit mit Damals – Das Magazin für Geschichte). Darmstadt, 2016. S. 27–34.

Stadelmann M. Die Romanovs. Stuttgart, 2008.

Utz R. Maria Pavlovna, die Revolution, Goethes Tod und Epochenende: Innen- und Außenperspektive auf das Ereignis Weimar // Vom Ende des Ereignisses / Hrsg. O. Breidbach. München; Paderborn, 2011. S. 77–92.

Wolkonskaja F. M. Erinnerungen / Übers. u. hrsg. Lieselotte Remané. Frankfurt am Main, 1989.

Wortman R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. 2 vols. Vol. 1. Princeton, 1995.

Поселения и избы вдоль маршрута предоставляют рассказчику (и через его посредничество – читателям) возможность пересекать социальные барьеры и входить в пространства, которые обычно были для них недоступны.

В повествование Радищев вставил ряд текстов, не относящихся к жанру романа, таких как трактат об истории цензуры (глава «Торжок»)423 или размышления о хорошем воспитании, которые по форме напоминают древнерусские поучения и применяются здесь при напутствии молодым дворянам, отправляющимся на государственную службу, их отцом (глава «Крестцы»). В этом отрывке видно влияние изучения Радищевым просветительских принципов воспитания Джона Локка (1632–1704) и Руссо424.

К другому жанру относятся и документы, которые, согласно повествователю от первого лица, случайно попали в его руки. Среди них проекты в будущем об отмене крепостного права (глава «Хотилов») и Табели о рангах, на которую Радищев возлагает вину за нарушения государственных чиновников (глава «Выдропуск»).

Помимо этого, рассказчик от первого лица свидетельствует о случаях вопиющего злоупотребления властью или сообщает о них со ссылкой на своих собеседников (главы «Чудово» и «Зайцово»). Другие литературные формы встречаются в главах «Тверь» и, наконец, «Черная грязь» – последней остановке путешествия: в главу «Тверь» была встроена ода «Вольность», а в завершение путешествия в виде своего рода литературной критики отдается дань деятельности М. В. Ломоносова.

Анонимный автор процитированного в начале сообщения из «Грейфсвальдских новейших критических известий» определил тему свободы как лейтмотив запрещенной книги, – и Радищев действительно выбрал остановку в Новгороде в качестве сцены, чтобы осветить дальнейшие стороны этой темы. В течение XVIII века Новгород привлекал все более пристальное внимание развивающейся исторической науки как один из исторических истоков российской государственности. В фокусе историков оказывалось прежде всего «республиканское» устройство города и его покорение Москвой, хотя при этом московская автократия рассматривалась историками в оптике формирования мощного Российского государства как «более прогрессивная». «Демократическое» устройство и в конечном счете безуспешное сопротивление города стали также популярным источником для поэтов и писателей, которые стремились разработать тему свободы и тирании на примере истории собственной страны, в том числе с более или менее открытыми оппозиционными намерениями425. Радищев здесь не был исключением и использовал это богатое символами тематическое поле, чтобы охарактеризовать отношения между свободой и монархической, то есть автократической, формой правления как противоположные и взаимоисключающие426.

В своем историческом экскурсе он углубляется в историю процветающей средневековой городской республики, которую можно читать как пример альтернативного исторического пути развития. Центральное место для этого заняло довольно обобщенное и несколько наивное изображение веча, которое представлено как «народное правление» при слабом князе427. Радищев представил вече как институт, основанный на общественном договоре428. Упадок и конец некогда могущественной благодаря торговле городской республики он первоначально поясняет лишь в общих выражениях: «Внутренния несогласия и хищной сосед совершили его падение»429.

По мнению Радищева, этот «хищный сосед», то есть московский великий князь Иван III Васильевич (1440–1505), представлял монархический принцип. Подчинение Новгорода, с точки зрения Радищева, является незаконным актом:

Радищев переформулировал аргументы, которые, с точки зрения московских великих князей, предшественников царей, традиционно приводились в пользу законности аннексии, в (риторические) вопросы и одновременно самим этим приемом поставил их обоснованность под сомнение. В подтверждение самостоятельности Новгорода и его прав Радищев, среди прочего, ссылается на старые привилегии и договоры с Ярославом Ярославичем (1230–1272), первым самостоятельным князем Тверским и великим князем Владимирским, а также на суверенное право чеканить монету; в качестве доказательства Радищев включает в свой текст выдержки из летописей431. Конфликт между городской республикой и великим князем, которых Радищев считает самостоятельными, независимыми друг от друга правлениями, решается силой и, согласно его описанию, не может быть урегулирован правовым путем из‑за отсутствия высшей инстанции:

В этом месте понятие «безопасность» единственный раз во всем романе упоминается эксплицитно. Согласно замыслу Радищева, именно потребность индивидов в безопасности изначально предшествует основанию государственных образований, она может быть удовлетворена до тех пор, пока сохраняется внутреннее согласие. Утрата его, равно как и внешние факторы, представляют, таким образом, угрозу для безопасности жителей. Рассматривая Новгород и Москву как два самостоятельных, независимых друг от друга суверенных государства, Радищев затрагивает проблему коллективной безопасности и рассматривает ее в историческом контексте. В частности, он диагностирует отсутствие судьи, который бы вершил мирное правосудие, выносил вердикт и приводил его в исполнение ненасильственным путем. Судебная инстанция казалась Радищеву в этом контексте возможным инструментом для урегулирования таких конфликтов, угрожающих миру вплоть до настоящего времени. О форме такого (третейского) суда или о других, в том числе, возможно, внесудебных процедурах, с которыми он мог иметь дело, изучая юриспруденцию в Лейпциге, Радищев не высказался. Идею о том, что державы, как и люди, могут заключать союз для защиты общих мирных интересов, он не развивает ни здесь, ни в других местах своего романа433.

Ключевое понятие «свобода» вынесено в заглавие программной оды «Вольность». В романе Радищев представляет ее в комментированных отрывках (глава «Тверь»). Первая ее версия датируется 1783 годом. Борьба против государственного произвола прослеживается, например, в отсылке к легендарному швейцарскому борцу за свободу Вильгельму Теллю. Другие возможности ответить на тиранию правителей намечены на примере убийцы Цезаря Брута; кроме того, ода с революционным пафосом предрекает появление «армии мстителей»:

Действующие лица предстают здесь не как подданные, а как наделенные правами граждане, чьи действия оправдываются естественным («природным») правом. Уже по времени возникновения оды историческим ориентиром для нее не могла служить Великая французская революция. Скорее на эту роль могли претендовать религиозно окрашенная английская гражданская война между сторонниками короля и парламента (1642–1649), а также Американская революция, то есть отделение американских колоний от Британской империи и последовавшая за ней война, в изложении аббата Рейналя435. На момент работы над одой и романом в качестве исторического прецедента казни монарха могло служить только отсечение головы Карла I Стюарта (1600–1649); процесс и казнь Людовика XVI были еще впереди (январь 1793 года). Именно этот отрывок в романе Радищева указывал на риски, которым подвергаются правители, игнорирующие законные потребности своих подданных в безопасности и свободе.

Содержательно, формально и лингвистически разнородные пассажи романа связаны посредством комментариев повествователя от первого лица, описания его эмоционального мира, а также его реакций на наблюдения и опыт, приобретенные во время путешествия, или на чтение вымышленных документов, которые Радищев включил в текст. При этом впечатления от российской социальной действительности противопоставляются принципам, которые Екатерина II положила в основу своего «Наказа» 1767 года. Явным образом ссылка на «Наказ» дается для темы цензуры и свободы мнений436. Мнимая цитата из «Наказа» помещена непосредственно перед местом в романе, за которым следуют выдержки из оды «Вольность»: «Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: „вольностию называть должно то, что все одинаковым повинуются законам“»437. Здесь Радищев, однако, как указывает Кристоф Шмидт, возможно, неверно истолковал438 или же неверно интерпретировал439 слова императрицы, поскольку она четко определяла свободу следующим образом:

Кроме того, в своих рассуждениях о законах в «Наказе» Екатерина связывала понятия «вольности» и «безопасности»:

С ее точки зрения, безопасность была необходимым предварительным условием свободы. Одновременно императрица очертила рамки, в пределах которых индивид мог самореализоваться, ограниченный страхом перед (ею изданными) законами. Теоретически такая гарантия вроде бы охватывала все сферы жизни. Однако Радищев недвусмысленно поставил это под сомнение, опровергнув тем самым и притязания императрицы на статус просвещенной, доброй (а следовательно, легитимной) правительницы. По контрасту с художественно изображенной Радищевым действительностью от императорского великодушия мало что оставалось. Законы не могли обеспечить безопасность, как ее определял «Наказ», если индивид не был также защищен от произвола. Тогда как широкие слои крестьян страдали от произвола своих владельцев-дворян.

На этом фоне именно эксцессы крепостного права становятся главным предметом изображения в романе: так описываются примеры экономической зависимости крепостных крестьян (глава «Любани»). В некоторых местах Радищев, ссылаясь на произведение Гийома Томаса Франсуа Рейналя (1713–1796) «Histoire des deux Indes»442, сравнивает эксплуатацию крепостных с порабощением коренного населения Южной Америки, которое было вынуждено производить предметы роскоши для европейских высших классов. Через эту ассоциацию читателю предлагается рассматривать широкие слои российского населения как объект колониальной политики, превратившей Российскую империю в восточную деспотию (главы «Хотилов» и «Пешки»)443. Таким образом, вновь ставится под сомнение принадлежность России к Европе444.

Радищев связывает свое описание крепостничества с предупреждением о крестьянских восстаниях, в том случае если злоупотребления не будут устранены и, что главное, так и не проведут необходимые реформы:

С точки зрения Радищева, освобождение крестьян было абсолютно необходимым для поддержания политического порядка, в то время как отказ от него порождал недовольство и волнения, которые легко можно было направить против правительства. Здесь Радищев намекал на произошедшее несколькими годами ранее восстание Пугачева и подобные события из русской истории, в которых самозванцы использовали недовольство крестьян для достижения своих собственных политических целей. Чтобы еще больше подчеркнуть угрожающую ситуацию, он позволяет возмущенному рассказчику описать помещичий произвол, насилие, телесные наказания и сексуальные домогательства (главы «Спасская полесть» и «Едрово»), а также продажу с аукциона крепостных и вызванную этим разлуку семей (глава «Медное»).

Многие из этих обвинений автор сводит воедино в отрывке романа, написанном в форме отчета разочарованного судьи, который ушел в отставку после того, как ему не удалось защитить крепостных крестьян от приговора; по его мнению, их сопротивление помещичьим притеснениям было справедливым. Крестьяне убили помещика, асессора, потому что его сыновья, которые изнасиловали молодую крепостную девушку перед ее свадьбой с крестьянским сыном, не понесли наказания. Не вняв справедливому протесту своих крестьян, помещик, напротив, запретил паре вступать в брак и наказал семью жениха. Судья не видел вины за крестьянами и хотел их оправдать.

Жан Батист Лепренс. Наказание батогами (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen

Если закон или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния. Ибо гражданин, становясь гражданином, не перестает быть человеком, коего первая обязанность, из сложения его происходящая, есть собственная сохранность, защита, благосостояние. Убиенный крестьянами асессор нарушил в них право гражданина своим зверством446.

Под «правом гражданина» здесь подразумевается прежде всего право на безопасность, которое, как представлялось Екатерине II в «Наказе», обеспечивалось страхом всех перед законом. Однако там, где законы были неэффективны или упразднены, как это описал разочарованный судья, сопротивление было легитимировано естественным правом.

Другой вариант размышлений на тему свободы слова и мнений Радищев предлагает в отрывке, где рассказчик во сне обнаруживает себя неограниченным правителем, окруженным роскошью и льстецами, ослепленным лестью и неспособным разглядеть угнетающую реальность жизни своих подданных. Глаза ему открывает сведущая в исцелении зрения странница, которая в этой полемической аллегории двора выступает как символ – нелюбимой там – истины447. Правителю во сне является видение: вместо сияющего дворца в процветающей империи он стоит по руки в гниющей грязи с окровавленными руками (глава «Спасская полесть»). В то же время предостерегающая фигура персонифицированной Истины не желает казаться врагом правителей:

Не убойся глас моего николи. Если из среды народныя возникнет муж, порицающий дела твоя, ведай, что той есть твой друг искренний448.

Таким образом, свобода мнений не могла угрожать безопасности правителей, напротив: подданные, используя ее, – в отличие от придворных фаворитов – передавали неприукрашенный взгляд на реальность и исходящие от нее опасности. Из слов, которые Радищев вложил в уста странницы, звучала надежда, что потенциальный адресат, Екатерина II, воспримет роман как просвещенная правительница. Одновременно указывается на проблему неограниченной власти, которая зависела от личных качеств того или иного правителя. Это было хорошо известно современникам в Европе. Так, Жермена де Сталь (1766–1817), которая в 1812 году, спасаясь от Наполеона, подробно беседовала с Александром I и императорской семьей об освобождении крестьян и конституционных реформах, высказалась по этому поводу: «Sire, lui dis-je, votre caractère est une constitution pour votre empire et votre conscience en est la garantie» («Государь, сказала я ему, ваш характер – вот конституция для вашей империи, а ваша совесть – ее гарант»)449. То, что конституция и гражданские права не обязательно защищают от преследований, она познала на собственном опыте.

Реакция

Пока во Франции штурмовали Бастилию, Радищев хлопотал о разрешении на печать своего произведения. Оно было наконец получено им в конце июля 1789 года. Согласно показаниям на последующем процессе, работу над книгой он в основном завершил уже в 1788 году450. Очевидно, он совсем не обязательно ожидал преследования: отказ московского издателя печатать книгу из‑за ее содержания не вызвал его настороженности и тем более беспокойства451. Вместо этого он самостоятельно, с помощью специально купленного печатного станка, напечатал свою книгу тиражом около 650 экземпляров и внес еще несколько изменений в текст, который в итоге был опубликован анонимно452.

Подобный образ действий, учитывая прежний опыт, не кажется необычным. Годом ранее «Житие Федора Васильевича Ушакова» Радищева было опубликовано без возражений, несмотря на некоторые политически небезупречные пассажи. Уже довольно долгое время в газетах обеих столиц подробно сообщалось о революционных событиях во Франции. Декларация прав человека и гражданина, принятая французским Национальным собранием 26 августа 1789 года, также вышла в свет в русском переводе453. Как и почти повсюду в Европе, новости из Франции находили у образованной столичной публики столь же взволнованный, сколь и положительный прием. В противоположность этому российская императрица относилась к событиям во Франции с явным скепсисом454.

Екатерина II c беспокойством смотрела и на напряженное внешнеполитическое положение, в котором оказалась Россия. Вскоре после ее возвращения в августе 1787 года в Санкт-Петербург из триумфальной поездки в Крым, который был присоединен в 1783 году, Османская империя объявила России войну, чтобы противостоять дальнейшей экспансии. Военная обстановка осложнилась и грозила перерасти в опасную войну на два фронта после того, как шведский король Густав III (1746–1792) воспринял ситуацию как возможность для возвращения территорий, ранее утраченных в пользу России455. Шведский флот начал осаду Санкт-Петербурга, в конце мая 1790 года гром его пушек был слышен даже во дворце. Война тем самым давала о себе знать прямо в центре власти456. Неблагоприятное развитие военной ситуации как на севере, так и на юге империи беспокоило общественное мнение, о чем летом сообщал в Дрезден Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг (1757–1813), секретарь саксонского посольства в Санкт-Петербурге457.

В этой крайне напряженной ситуации императрица особенно нуждалась в сохранении внутреннего спокойствия. Именно в этот момент Радищев опубликовал свою книгу, которая при таких обстоятельствах произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хотя его имя в произведении указано не было, Радищев быстро оказался под подозрением как его предполагаемый автор458. Императрица не скрывала своего возмущения – «бунтовщик, хуже Пугачова» (так!), как она высказалась своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому (1749–1801)459. Несмотря на сложную политическую и военную обстановку, Екатерина нашла время, чтобы полностью прочитать книгу и снабдить ее своими комментариями. Эти заметки в итоге были учтены при полицейском допросе Радищева460, арестованного 30 июня 1790 года и помещенного в Петропавловскую крепость461.

Если Радищев надеялся, что «Путешествие» будет воспринято как литературное произведение и императрица последует процитированному выше призыву из главы «Спасская полесть» – воспринимать критику не как враждебный, а как благонамеренный акт, – то его ожидало разочарование. Роман рисовал картину плохо управляемой страны; провозглашенные некогда в «Наказе» цели государства достигнуты не были, об экономически, юридически или социально обеспеченном положении для большей части населения не могло быть и речи. Подобный неутешительный итог должен был ставить под вопрос легитимность правления. Пример Франции, потрясенной народными волнениями и отстранением короля от власти, стал грозным предостережением, хотя летом 1790 года монархия там еще сохранялась. На этом фоне Екатерина как абсолютная правительница не могла не чувствовать в книге нападок и угрозы для себя лично.

Ощущение угрозы и личной обиды из‑за якобы недостаточного признания автором заботы о благополучии страны ощутимо в многочисленных, иногда очень эмоциональных комментариях императрицы. Это особенно явственно видно по ее комментариям к главе «Спасская полесть», полемически изображающей придворную жизнь во сне повествователя. Екатерина заподозрила за этим чувство зависти, то есть низменные побуждения автора. По ее мнению, это объяснялось удаленностью от двора, а значит, и от власти. Любовь к власти, которую приписывают правителям, Екатерина сама в себе не считала особенно выраженной, особо подчеркнув это в одном из комментариев462. В другом месте она оправдывает свою внешнюю и оборонную политику: «Убивство войною называемое, чево же оне желают, чтоб без обороны попасця в плен туркам, татарам, либо пакарится шведам»463.

Острая угроза войны на два фронта, по мнению императрицы, требовала военных контрмер, которые защищали бы как империю, так и ее население. В ее понимании это входило в задачи правительницы. Поэтому она отвергала криминализацию законной обороны страны.

Вопрос соотношения права и насилия Радищев затронул прежде всего в главе «Новгород». Ссылаясь на вече, он представил альтернативный государственный порядок, который пал жертвой московского великого князя. В этой связи Екатерине было важно обратить внимание на политику городской республики по отношению к Речи Посполитой, государству, которому новгородцы якобы подчинились и при этом выказали склонность к церковной унии. Московский правитель вследствие этого наказал лишь «отступников и изменников», однако при этом превысил должные границы, что она вполне признавала464. Тем не менее его действия были законными, поскольку основывались на монаршем праве465. Новгород, с ее точки зрения, не был политически самостоятельной единицей. Размышления Радищева о функции судебной инстанции она проигнорировала.

Не менее резко Екатерина отвергла критику крепостного права и рассуждения о его отмене (глава «Хотилов»). Хотя, будучи великой княгиней, она выступала против крепостничества и еще в начале своего правления пыталась склонить общественное мнение к его отмене. Однако она должна была признать, что элиты, на которые она опиралась, не были заинтересованы в изменении этих порядков. Поэтому она не стала продолжать этот важный реформаторский проект466. Ее комментарии к книге Радищева отражают опыт императрицы: по мнению Екатерины, дворяне-землевладельцы, которых коснется отмена крепостного права, не станут ни прислушиваться к рассуждениям Радищева, ни позволят себя в чем-либо убедить467. Кроме того, положение тех русских крепостных, которые подвластны хорошим господам, лучше, чем в других частях света468.

Эти замечания относятся к главе «Зайцово», в которой Радищев вкладывает в уста несчастного судьи аргументы в пользу права крестьян на сопротивление. Именно в изложенной там дискуссии, как полагает Екатерина, «изливается яд француской»469; право крестьян на сопротивление она не допускала. Злое деяние не дает права мстить деянием еще более злым. В крайнем случае она признавала право на самооборону при доказанной угрозе жизни470. Из весьма кратких заметок прежде всего видно, насколько высокой степенью угрозы, как она в целом считала, чреваты крестьянские восстания. Напоминанием о ее собственном соответствующем опыте могли послужить известия о крестьянских волнениях во Франции в июле и августе 1790 года, о «Великом страхе» (grande peur), которые были спровоцированы слухами о заговорах знати и мнимой угрозе со стороны разбойников и вызвали кризис внутренней безопасности Франции.

Чтобы показать российской публике, особенно дворянству, такие побочные эффекты революции, которую публика восторженно приветствовала, летом 1790 года в столичной прессе беспрепятственно разрешалось публиковать сообщения о «анархических» крестьянских волнениях471.

Ода «Вольность», фрагментарно включенная в «Путешествие», была однозначно воспринята Екатериной как революционная. Строки, повествующие о казни правителя, она понимала как выпад против своей собственной персоны, даже если речь в них шла об английской гражданской войне, что, судя по ее комментарию, она вполне осознавала. Поскольку она увидела угрозу своей личной безопасности как монарха, она приказала детально допросить Радищева о содержании оды и выяснить ее авторство472.

В итоге она вынесла о книге следующий вердикт: автор полностью «заражен французским заблуждением». Всеми мыслимыми способами он пытался разрушить уважение к властям, привести народ в возмущение, поднять его против своих господ и против правительства473. Спокойствие империи тем самым оказалось под угрозой. Екатерина отнюдь не расценивала текст как призыв к реформам. Необходимости улучшить положение крестьян и отменить крепостное право Екатерина к тому времени уже не видела: в начале своего правления, еще не определившись со своей позицией, она позволила негативному отношению дворянства увести ее от этих идей474. Основное внимание уделялось теперь обеспечению безопасности государства, отражению внешних угроз и поддержанию внутреннего порядка, «спокойствие» которого она не желала нарушать даже обсуждением реформаторских идей. Екатерина видела в сильном и безопасном государстве предпосылку для свободы и безопасности народа. Радищев же утверждал обратное: без безопасности индивида не может быть безопасности государства.

При этом, хотя императрица патологизировала автора как «зараженного французским заблуждением», она признавала его начитанность, богатое воображение и смелость475. Возможно, в этом кроется одна из причин, по которой Екатерина считала Радищева «хуже Пугачева». Но она не только увидела в нем свое зеркальное отражение – то, что он, как и она сама, воспринял идеи Просвещения и облек их в форму политических аргументов. Более болезненным для императрицы должно было стать осознание того, что писатель, учитывая его образование и учебу в Лейпциге, для которой она некогда сама написала инструкцию, был продуктом ее собственной образовательной и реформаторской политики. Благосостояние, слава, счастье и покой должны были стать результатом ее просвещенного правления, легитимировать ее власть и обеспечить ее на долгие годы. Однако Радищев извлек из своего знакомства с идеями Просвещения иные выводы и во время своей службы на государственных постах отнюдь не считал Россию хорошо управляемой.

Его взгляд на вещи, выведенный из практики, поколебал идеальную картину легитимного правления, которую просвещенная императрица желала видеть в своем правительстве. В романе-путешествии Радищев, напротив, косвенно вынес ей уничижительный вердикт, который она едва ли могла принять: «Птенцы учат матку»476.

Заключение

24 июля 1790 года Радищеву был вынесен смертный приговор, утвержденный в августе Сенатом. Екатерина была не уверена в этом отношении и отправила книгу своему конфиденту, князю Григорию Александровичу Потемкину (1739–1791), находившемуся на фронте Русско-турецкой войны. Потемкин успокоил монархиню и рекомендовал проявить великодушие477. Она не отвергла его ходатайства, тем более что перелом в войне со Швецией, приведший к миру в августе 1790 года, дал ей повод проявить милость: смертный приговор был заменен на десятилетнюю ссылку в Сибирь478.

Ссылку Радищев отбывал в Илимске, куда за ним последовали его свояченица и будущая вторая жена вместе с младшими детьми и слугами479. Там же было написано и философское сочинение «О человеке, и его смертности и бессмертии»480. После смерти Екатерины II в ноябре 1796 года ее сын Павел I (1754–1801), которого она решительно держала на удалении от власти, попытался во всех возможных сферах отмежеваться от политики своей матери. Для Радищева это означало, что в ноябре 1796 года он получил разрешение досрочно покинуть место своей ссылки. Ее остаток ему было позволено провести под надзором полиции в Немцове, в одном из имений, принадлежавших семье481.

Дальнейшее правление Павла I, который культивировал образ абсолютного монарха со склонностью к военным парадам и оттолкнул элиты, поддерживавшие правление его матери, Радищев мог наблюдать лишь издалека. Новый царь, как и его предшественница, стремился оградить империю от революционных влияний. Это влекло за собой ужесточение цензуры и контроль над общественным мнением482. Радищев был обречен на бездеятельность и, поскольку у него были отняты не только все ордена, но, прежде всего, все дворянские привилегии – включая право владеть крепостными, – не мог наладить хозяйство разоренного и обремененного долгами поместья. Финансовые заботы и материальная нестабильность сопровождали его до конца жизни483.

Прошение Радищева от декабря 1800 года с просьбой разрешить ему поездку из Немцова в столицу, чтобы повидать одного из своих сыновей, возможно, еще дошло до Павла, но, по-видимому, осталось без ответа484. В марте 1801 года царь, ненавидимый большей частью дворянства, пал жертвой дворцового переворота. Целью последнего было заставить Павла отречься от престола в пользу своего сына Александра I (1777–1825), но переворот закончился убийством. В очередной раз здесь проявилась проблема безопасности личности правителя, которая в значительной степени зависела от лояльности его окружения.

Похоже, это обстоятельство вполне осознавал Александр I, который, к огорчению своей матери Марии Федоровны (1759–1828), не стал преследовать виновных в смерти Павла I. Тем не менее новый царь старался достичь согласия и повысить степень участия элит, поставив свое правление в рамки права и закона. Он продолжил пример своей бабки Екатерины и одновременно в большей степени, нежели она, пробудил надежды на конституцию и на новую эпоху реформ, которые вначале определили его образ в глазах публики, в том числе и за пределами России485.

С энтузиазмом встреченное всеми восшествие на престол Александра I означало для Радищева, что ему были возвращены дворянские привилегии и ордена486. Однако запрет на его главное произведение оставался в силе. Тем не менее текст распространялся в списках в заинтересованных кругах487. Саксонский секретарь Гельбиг, сообщая о деле Радищева, отмечал, что многие русские старались раздобыть экземпляр романа «Путешествие», хотя правительство всеми способами старалось предотвратить его распространение488. Попытка вновь опубликовать произведение, однако, провалилась, так как снова не нашлось издателя, который согласился бы его напечатать489.

Благодаря профессиональной квалификации и по рекомендации своего старого покровителя Воронцова Радищев был приглашен к работе в Комиссию составления законов490. Разочарованный тем оборотом, который приняла Французская революция с ее террором, писатель принял предложение. Его надежда увидеть воплощенными идеалы Просвещения и связанные с ними общественные изменения теперь возлагалась на монархию, о чем свидетельствует строка из написанного в 1801 году стихотворения «Осьмнадцатое столетие»: «Мир, суд правды, истина, вольность лиются от трона»491. Работа в Комиссии составления законов, возможно, казалась ему менее опасным путем для привнесения собственных идей в правительственные реформы. Однако вскоре ему пришлось убедиться, что его взгляды по-прежнему считаются революционными492. Хотя Воронцов предупреждал его, но намек председателя Комиссии Петра Васильевича Завадовского (1739–1812) на то, что он может быть вновь сослан, стал для психически и физически надломленного Радищева таким тяжелым потрясением, что в сентябре 1802 года он покончил с собой493.

Даже самоубийство Радищева, как таковое замолчанное в обществе, в свете его романа-путешествия несло в себе угрозу. В главе «Крестцы» отец прощался со своими сыновьями со следующими словами:

Если ненавистное счастие истощит над тобою все стрелы свои, если добродетели твоей убежища на земли не останется, если, доведенну до крайности, не будет тебе покрова от угнетения, – тогда воспомни, что ты человек, воспомяни величество твое, восхити венец блаженства, его же отъять у тебя тщатся. – Умри. – В наследие вам оставляю слово умирающего Катона494.

Упоминание римского государственного деятеля, идеализированного как героя свободы и защитника республиканской формы правления против монархической тирании, было способно представить смерть Радищева в ином свете и создать образ мученика за свободу. Фигура Катона была вполне знакома публике. Джозеф Аддисон (1672–1719) написал в 1712 году трагедию «Катон». Пьеса, впервые поставленная в 1713 году, имела успех, а впечатляющий монолог героя в пятом акте был известен русской публике по крайней мере с 1772 года, когда русский перевод был напечатан в журнале «Вечера»495.

Скандала вокруг самоубийства, однако, удалось избежать, поскольку царь послал своего лейб-медика к ложу умирающего и распорядился устроить Радищеву похороны на кладбище, пытаясь таким образом взять под контроль публичные интерпретации произошедшего496.

Тем не менее стало очевидно, что Александр I подходил к проблеме общественной безопасности иначе. В трансфере идей он видел меньшую опасность, чем его отец или бабка. Однако ключевые вопросы относительно механизмов коммуникации в связи с возможными угрозами оставались нерешенными. С одной стороны, Александр I разделял принципы Екатерины II относительно легитимной власти и ее ориентации на законность, с другой – оставлял правила общественного дискурса неопределенными. Так пробуждались надежды, которые требовали перемен и создавали для самодержавия новую опасную ситуацию. В своем романе Радищев затрагивал угрозы, которые могли обладать огромной разрушительной силой как для жителей, так и для государства. Борьба власти с романом эти угрозы из мира отнюдь не устраняла.

Перевод с нем.: Д. А. СдвижковСписок использованной литературы и источников

А. Н. Радищев: Русское и европейское просвещение / Ред. Н. Д. Кочеткова. СПб., 2003.

Аббат де Мабли. Размышления о греческой истории. СПб., 1773.

Бабкин Д. С. А. Н. Радищев. Литературно-общественная деятельность. М., 1966.

Бабкин Д. С. Процесс А. Н. Радищева. М.; Л., 1952.

Боден Р. Семиотика скандала в жизни и творчестве Радищева // Семиотика скандала / Ред. Н. Букс. Париж; М., 2008. С. 156–178.

Большухина Н. П. Рыцари просвещения: Тредиаковский, Радищев, Пушкин // Н. П. Большухина. Рыцари просвещения. Русская лирика Нового времени. Сборник. Монография. Статьи. Ярославль, 2018. С. 174–198.

Дневник А. В. Храповицкого, 1782–1793 / Ред. Н. А. Барсуков. СПб., 1874.

Елисеева О. И. Радищев. М., 2015.

Западов В. А. История создания «Путешествия из Петербурга в Москву» и «Вольности» // А. Н. Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность / Изд. В. А. Западов. СПб., 1992. С. 475–623.

Златопольская А. А. Проблема общественного договора в зеркале русской мысли века Екатерины. Восприятие идей Руссо и Монтескье // Философский век: Альманах. Т. 11. СПб., 1999. С. 52–65.

Каменский А. Б. «Под сению Екатерины…» Вторая половина XVIII века. СПб., 1992.

Кантор В. К. Санкт-Петербург, Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008.

Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Запретная мысль обретает свободу. 175 лет борьбы вокруг идейного наследия Радищева. М., 1966.

Кочеткова Н. Д., Татаринцев А. Г. Радищев, Александр Николаевич // Словарь русских писателей XVIII века / Ред. А. М. Панченко. Т. 3. СПб., 2010. С. 16–29.

Левитт М. Ч. Диалектика видения в «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищева // А. Н. Радищев: Русское и европейское просвещение / Ред. Н. Д. Кочеткова. СПб., 2003. С. 36–47.

Лотман Ю. М. Радищев и Мабли // Он же. Собрание сочинений. Т. 1. М., 2000, С. 45–71.

Макогоненко Г. П. Радищев и его время. М., 1956.

Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Изд. Н. Д. Чечулин. СПб., 1907.

О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисловием Искандера / Изд. А. И. Герцен. London, 1858.

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины Второй. Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.

Полной французской и российской лексикон, с последнего издания лексикона французской академии на российской язык переведенный собранием ученых людей. Т. 1. СПб., 1786.

Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург // Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 6. М., 1976. С. 333–359.

Радищев А. Н. Житие Федора Васильевича Ушакова // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 1. М.; Л., 1938. С. 153–212.

Радищев А. Н. О человеке, и его смертности и бессмертии // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 2. М.; Л., 1941. С. 37–141.

Радищев А. Н. Осмнадцатое столетие // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 1. М.; Л., 1938. С. 127–129.

Радищев А. Н. Полное собрание сочинений: В 3 т. М.; Л., 1938–1952.

Радищев А. Н. Прошение на имя Павла I // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 3. М.; Л., 1952. С. 533–534.

Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность / Изд. В. А. Западов. СПб., 1992.

Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1905.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 10. СПб., 1872.

Светлов Л. Б. А. Н. Радищев. Критико-биографический очерк. М., 1958.

Семенников В. П. Ода «Вольность» (Очерк ее литературной истории) // Он же. Радищев. Очерки и исследования. М.; Пг., 1923. С. 1–24.

Семенников В. П. Политический облик Радищева (Черты характеристики) // Он же. Радищев. Очерки и исследования. М.; Пг., 1923. С. 25–82.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 23. М., 1996.

Словарь русского языка XVIII века. Вып. 6. Л., 1991.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 3. СПб., 1903.

Старцев А. И. Радищев. Годы испытаний. Очерки. М., 1990.

Странге М. М. Русское общество и французская революция, 1789–1794 гг. М., 1956.

Татаринцев А. Г. Радищев в Сибири. М., 1977.

Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра I до смерти Николая I. М., 2002.

Шторм Г. П. Потаенный Радищев. Вторая жизнь «Путешествия из Петербурга в Москву». М., 1974.

A. N. Radiščev und Deutschland. Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jhs. / Hrsg. R. Fischer, E. Hexelschneider. Berlin, 1969.

Andronikaschwili S. Ekaterina II. – Kaiserin und Salondame zwischen Literatur und Politik // Europa – ein Salon? Beiträge zur Internationalität des literarischen Salons / Hrsg. R. Simanowski, H. Turk, T. Schmidt. Göttingen, 1999. S. 89–105.

Bartlett R. Die Rationalität der Leibeigenschaft in Russland in der Regierungszeit Katharinas II. // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 403–419.

Bartlett R. Educational Projects in the First Decade of the Reign of Cathrine II, 1762–1772 // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli, M. Schippan, B. Scholz, S. Brohm. Berlin, 2001. S. 109–124.

Beckmann J. Beyträge zur Geschichte der Erfindungen. Bd. 1. Leipzig, 1783.

Butenschön M. Maria, Kaiserin von Russland. Die Württembergerin auf dem Zarenthron. Darmstadt, 2015.

Carrère d’Encausse H. Catherine II. Un âge d’or pour la Russie. Paris, 2002.

Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. 2 vols. / Ed. M. Mervaud. Oxford, 2004.

Chappe d’Auteroche J. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. 2 vols. Paris, 1768.

Debreczeny P. Social Functions of Literature. Alexander Pushkin and Russian Culture. Stanford, 1997.

Engel-Braunschmidt A. Modernisierung durch Literatur: Ch. F. Gellerts «Betschwester» und Katharinas «O Zeit!» // Rußland zur Zeit Katharinas II. Absolutismus – Aufklärung – Pragmatismus / Hrsg. E. Hübner, J. Kusber, P. Nitsche. Köln; Weimar; Wien, 1998. S. 235–251.

Fleischhacker Н. Mit Feder und Szepter: Katharina II. als Autorin. Stuttgart, 1978.

Grasshoff H. Radiščevs «Reise» und ihre Stellung innerhalb der zeitgenössischen literarischen Strömungen // A. N. Radiščev und Deutschland. Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jhs. / Hrsg. R. Fischer, E. Hexelschneider. Berlin, 1969. S. 59–71.

Gukovskij G. A. The Empress as Writer // Cathrine the Great. A Profile / Ed. M. Raeff. New York, 1972, P. 64–89.

Hillert S. Neue Materialien aus der Leipziger zeitgenössischen Presse über den Aufenthalt der russischen Studenten in Leipzig 1767–1769 // A. N. Radiščev und Deutschland. Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jhs. / Hrsg. R. Fischer, E. Hexelschneider. Berlin, 1969. S. 29–41.

Hoffmann P. Aleksandr Nikolaevič Radiščev (1749–1802). Leben und Werk. Frankfurt am Main, 2015.

Hoffmann P. Russische Studenten in Leipzig 1767–1771. Ein Beitrag zur Radiščev-Forschung // Deutsch-Slawische Wechselseitigkeit in sieben Jahrhunderten. Gesammelte Aufsätze / Hrsg. J. Tetzner, H. Bielfeldt. Berlin, 1956.

Hoffmann P. Rez.: Потаенный Радищев. Вторая жизнь «Путешествия из Петербурга в Москву». М., 1965 // Zeitschrift für Slavistik. 1966. Bd. 11. № 3. S. 443–447.

Kaplunovsky A. The Alexandrine Commission for the Compilation of Laws: In Search for Codifying Models for the Russian Empire // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825. Berlin, 2019. P. 167–217.

Katharinä der Zweiten, Kaiserin und Gesetzgeberin von Rußland, Instruction für die zur Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commißion / Übers. v. J. J. Haigold. Riga, 1769.

Kissel W. S. Europäische Bildung und aristokratische Distinktion: Zum Habitus des aufgeklärten Russen im 18. Jh. // Gabriela Lehmann-Carli / Michael Schippan / Birgit Scholz / Silke Brohm (Hrsg.), Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825). Berlin, 2001. S. 356–381.

Klein J. Russische Literatur im 18. Jh. Köln; Weimar; Wien, 2008.

Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jhs. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung. Stuttgart, 2004.

Kusber J. Katharina die Große als Patronin von Bildung und Wissenschaften im Russischen Imperium (1729–1796) // Women in European Academies. From Patronae Scientarum to Path-Breakers / Hrsg. U. Frevert. München, 2020. S. 87–114.

L’Antidote, ou Examen du mauvais livre superbement imprimé, intitule Voyage en Sibérie […] par M. l’Abbé Chappe d’Auteroche. St. Petersburg 1770, совр. издание: L’Impératrice et l’Abbé. Un duel littéraire inédit entre Catherine II et l’Abbé Chappe d’Auteroche / Ed. H. Carrère d’Encausse. Paris, 2003. P. 325–626.

Labriolle F. de. Radiščev lecteur des Philosophes français du XVIII^e siècle // Cahiers du monde russe et soviétique. 1964. Vol. 5. № 3. P. 270–285.

Lang D. M. The First Russian Radical. Alexander Radishchev, 1749–1802. London, 1959.

Lauer R. Geschichte der russischen Literatur. Von 1700 bis zur Gegenwart. München, 2000.

Lorey W. Aepinus, Franz Ulrich Theodosius // Neue Deutsche Biographie. Bd. 1. Berlin, 1953.

Lotman J. M. Rußlands Adel. Eine Kulturgeschichte von Peter I. bis Nikolaus I. Köln; Weimar; Wien, 1997.

Lübke C. Novgorod in der russischen Literatur (bis zu den Dekabristen). Berlin, 1984.

Mably G. B. de. Observations sur l’histoire de la Grèce: ou des causes de la prospérité et des malheurs des Grecs. Genève, 1766.

Madariaga I. de. Autocracy and Sovereignty // Canadian American Slavic Studies. 1982. Vol. 16. № 3–4. S. 369–387.

Madariaga I. de. Katharina die Große. Ein Zeitgemälde. Berlin, 1990.

McConnell A. A Russian Philosophe Alexander Radishchev, 1749–1802. Den Haag, 1964.

Melton E. Bauernstaat Russland: Das Problem aufgeklärter Agrarreform in der Zeit Katarinas // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 385–401.

Mervaud M. L’envers du «Mirage russe»: Deleyre et Chappe d’Auteroche // Revue des études slaves. 1998. Vol. 70. № 4. S. 837–850.

Mervaud M. Réception et critique du Voyage en Sibérie // Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761, 2 vols. Vol. 1. Oxford, 2004. P. 81–122.

Montefiore S. S. Prince of Princes. The Life of Potemkin. London, 2000.

Okenfuss M. J. Catherine, Montesquieu, and Empire // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2008. Bd. 56. S. 322–329.

Papmehl K. A. Freedom of Expression in Eighteenth Century Russia. Den Haag, 1971.

Polskoy S. The Concepts of Constitution and Fundamental Laws in Russian Political Discourse at the Turn of the Nineteenth Century // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825 / Ed. by A. Kaplunovsky, J. Kusber, B. Conrad. Berlin, 2019. P. 135–166.

Preuß H. Vorläufer der Intelligencija?! Bildungskonzepte und adliges Verhalten in der russischen Literatur und Kultur der Aufklärung. Berlin, 2013.

Pujol S. Esprit de commerce ou esprit de conquête? Les termes d’un débat philosophique dans l’Histoire des deux Indes // Autour de l’abbé Raynal: genèse et enjeux politiques de l’Histoire des deux Indes / Ed. by A. Alimento, G. Goggi. Paris, 2018. P. 65–82.

Raab H. Deutsch-russische Literaturbeziehungen in der Zeit von der Aufklärung bis zur Romantik // Wissenschaftliche Zeitschrift der Ernst Moritz Arndt-Universität Greifswald. Gesellschafts- und sprachwissenschaftliche Reihe. 1955/56. Bd. 5. S. 91–99.

Radistschew A. N. Ausgewählte Schriften / Übers. v. E. Salewski. Berlin, 1959.

Radistschew A. N. Das Leben des Fjodor Wassiljewitsch Uschakow // Alexander N. Radistschew. Ausgewählte Schriften / Übers. v. E. Salewski. Berlin, 1959. S. 31–109.

Radistschew A. N. Reise von Petersburg nach Moskau / Übers. v. G. Dalitz. Berlin, 1961.

Radistschew A. N. Über den Menschen, über seine Sterblichkeit und Unsterblichkeit // Alexander N. Radistschew. Ausgewählte Schriften / Übers. v. E. Salewski. Berlin, 1959. S. 121–298.

Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966.

Raynal G. T. F. Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes. Amsterdam, 1770.

Raynal G. T. F. Révolution de l’Amérique. London, 1781.

Raynal G. T. F. Staatsveränderung in Amerika. Frankfurt am Main; Leipzig, 1782.

Rousseau J.-J. Du contrat social. Version definitive précédée de la première version. Édition critique, par Simone Goyard-Fabre. Paris, 2010.

Sach M. «…en Europe il fallait compter trois puissances: l’Angleterre, la Russie et Mme de Staël…»: Salon Culture and the Formation of Networks during the Struggle against Napoleon // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825 / Ed. by A. Kaplunovsky, J. Kusber, B. Conrad. Berlin, 2019. P. 63–94.

Sach M. «…setzen Sie sich und erzählen Sie!» Russische Salonkultur und russische Salonnièren seit der Zeit Katharinas II. bis in die erste Hälfte des 19. Jhs. // Aufsätze zum Schwerpunkt: Historische Geschlechterforschung. Historische Mitteilungen. 2006. Bd. 19. S. 83–104.

Sacke G. Radiščev und seine «Reise» in der westeuropäischen Literatur des 18. Jhs. // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1954. № 1. S. 45–54.

Scharf C. Alte und neue Erkenntnisse zu den Staatszielen Katharinas II. // Weibliche Herrschaft im 18. Jh. Maria Theresia und Katharina die Große / Hrsg. B. Braun, J. Kusber, M. Schnettger. Bielefeld, 2020. S. 211–242.

Scharf C. Aufklärung «von oben»? Das Russische Reich // Geschichte und Gesellschaft. 2010. Bd. 23. S. 169–202.

Scharf C. Tradition – Usurpation – Legitimation —. Das herrscherliche Selbstverständnis Katharinas II. // Rußland zur Zeit Katharinas II. Absolutismus – Aufklärung – Pragmatismus / Hrsg. E. Hübner, J. Kusber, P. Nitsche. Köln; Weimar; Wien, 1998. S. 41–101.

Schierle I. Zur politisch-sozialen Begriffssprache der Regierung Katharinas II. Gesellschaft und Gesellschaften: «obščestvo» // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 275–306.

Schippan M. Die Aufklärung in Russland im 18. Jh. Wiesbaden, 2012.

Schippan M. Neues über Aleksandr Nikolaevič Radiščev (1749–1802). Gedanken zu der Biographie von Peter Hoffmann // Deutsch-russische kulturelle und wissenschaftliche Wahrnehmungen und Wechselseitigkeiten vom 18. zum 20. Jh. / Hrsg. I. Kästner, W. Geier. Aachen, 2016. S. 261–285.

Schmidt C. Freiheit in Russland. Eine begriffshistorische Spurensuche // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. S. 264–275.

Skrzypek M. La réception de l’Histoire des deux Indes en Pologne et en Russie au dix-huitième siècle // Lectures de Raynal. L’Histoire des deux Indes en Europe et en Amérique au XVIII^e siècle. Actes du Colloque de Wolfenbüttel / Ed. by H.-J. Lüsebrink and M. Tietz. Oxford, 1991. P. 287–303.

Smagina G. I. Die Bildungspolitik Katharinas II. // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli, M. Schippan, B. Scholz, S. Brohm. Berlin, 2001. S. 125–132.

Sobol V. Internal Orientalism in Radishchev’s «Journey from St. Petersburg to Moscow» // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2011. Bd. 68. № 2. P. 241–269.

Städtke K. Vom Ende des 18. Jhs. bis zum Krimkrieg // Russische Literaturgeschichte, 2. erw. Aufl. Stuttgart; Weimar, 2011.

Staël G. De. Dix années d’exil. Paris, 1996.

Stieda W. Russische Studenten in Leipzig // Neues Archiv für sächsische Geschichte und Altertumskunde. 1921. Bd. 42. S. 105–123.

Uffelmann D. Radiščev lesen. Die Strategie des Widerspruchs im Putešestvie iz Peterburga v Moskvu // Wiener slawistischer Almanach. 1999. Bd. 43. S. 5–25.

Vasmer M. Russisches etymologisches Wörterbuch. Bd. 2. Heidelberg, 1979.

Vermischte Nachrichten // Neueste critischen Nachrichten. 1790. № 40. S. 319–320.

Далее, если хронологически рассматривать развитие названных принципов во внешнеполитических декларациях Александра I, то принцип «Fürstenbrüderschaft» – «братство государей» – можно обнаружить очень рано. Уже в 1802 году, и притом под влиянием все того же швейцарца Лагарпа, Александр I направляет частное письмо Наполеону (оно было написано 7 мая 1802 года и вручено уезжавшему из Петербурга в Париж Лагарпу с тем, чтобы тот передал его первому консулу Французской республики при личной встрече). В письме Александр предлагал Наполеону установить отношения самые тесные и близкие и через взаимное доверие устранять все, что могло бы таким отношениям помешать498. Спустя всего месяц, в начале июня 1802 года, в Мемеле Александр I в первый раз встретился с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, и главным результатом их встречи (притом, что ее политические последствия остро дискутировались современниками) стало возникновение именно их личного дружеского союза, не тождественного политическому союзу России и Пруссии, которые в тот момент скорее находились в противоположных лагерях499.

Однако то, что удалось Александру в 1802 году с Фридрихом Вильгельмом III, не получилось в отношении Бонапарта, и последний вскоре превратился для русского царя в главную европейскую угрозу. Обратим внимание на эту особенность восприятия Александром I европейской безопасности: тот, кто не хочет войти с ним в «дружеский союз», почти автоматически «удаляется из друзей» и становится угрозой для этого союза, с которой царь борется сначала декларативными, а затем и военными методами. В отношении Наполеона последовательное развитие этой линии вполне очевидно. В мае 1804 года, после нарушения французскими жандармами суверенитета Бадена для ареста герцога Энгиенского, именно Александр I, единственный из европейских монархов, выступил с громогласными протестами о том, что Наполеон попирает международное право, причем сформулированы эти протесты были именно в рамках дискурса о безопасности. Действия Наполеона, по мнению Александра, представляли собой угрозу для «безопасности и независимости» как Германской империи, так и Европы в целом, а потому требовали немедленной реакции со стороны всех европейских правителей. «Насколько непрочными были бы будущие спокойствие и безопасность империи и каждого из ее членов, если бы подобные насилия были признаны допустимыми и осуществлялись беспрепятственно и безнаказанно <…>» – гласила нота, врученная российским представителем рейхстагу 6 мая 1804 года500.

После неудачных попыток заставить рейхстаг присоединиться к этим декларациям Александр I направил свои усилия на привлечение к союзу других правителей. Ему удалось это в отношении австрийского императора Франца, но также очень важным было обращение царя осенью 1804 года к английскому правительству. В составленной для этого инструкции доверенному лицу царя, Николаю Новосильцеву, направлявшемуся для переговоров в Лондон в сентябре 1804 года, Александр I впервые в четком виде сформулировал свое видение не только угроз европейской безопасности – сейчас они исходили от политического произвола Наполеона, – но и будущей системы, которая должна поддерживать «вечный мир». Именно такая формулировка в духе знаменитого трактата аббата Сен-Пьера содержалась в данном тексте, отражая глубинные стремления российского самодержца. И хотя авторство текста инструкции историки обычно приписывают князю Адаму Чарторыйскому, выполнявшему в тот момент функции главы внешнеполитического ведомства Российской империи501, не вызывает сомнений, что основные мысли и положения в нем принадлежат именно Александру I, который обсуждал их со своими «молодыми друзьями», поручая тогда им реализацию своего заветного внешнеполитического проекта.

Итак, в инструкции Новосильцеву Александр I предлагал Англии не просто временный союз против Наполеона, но союз, который «будет существовать и потом, после установления мира, чтобы достичь еще большего – договора, который стал бы основой международных отношений европейских держав и который призван заменить сепаратные мирные договоры между отдельными странами». Цель такого договора – приблизиться к благам, которые ожидаются от «вечного мира», и после «всеобщей войны» сформулировать заново точные и ясные требования международных отношений, создать новый «кодекс международного права», соблюдение которого стало бы основой союза главных европейских монархов. Как формулировалось в тексте, «после стольких тревог, испытав все неудобства непрочной призрачной независимости, большая часть правительств пожелает примкнуть к союзу, который надежно гарантировал бы их безопасность и спокойствие». При этом выясняется и еще одна важная черта такого союза во имя общей безопасности – он должен нести либеральные принципы, поскольку введение во внутреннее устройство стран «задатков миролюбия» должно будет «ограничить возможность необузданных действий самовластия» и способствовать «успехам просвещения», так что, наконец, после всеобщего распространения «духа благоразумия и справедливости» Европа сможет «в течение длительного времени наслаждаться спокойствием и благополучием, каким никогда еще не пользовалась»502.

Новизну данной концепции можно оценить, если сравнить ее с традиционным понятием внешнеполитического «равновесия», которое утвердилось в дипломатической практике XVIII века503. Это понятие было заложено по окончании Войны за испанское наследство, став краеугольным принципом Утрехтского мира (1714), результаты которого осмыслялись в дальнейшем как необходимость сохранения «баланса сил» между ведущими странами. Равновесие достигалось примерным равенством военных, людских и материальных ресурсов у противостоящих коалиций. Именно это делало, по мнению дипломатов, невыгодной новую большую войну. Тем не менее, когда в силу каких-либо причин это равновесие нарушалось, то обретение нового состояния равновесия происходило только через конфликт – подчас затяжной и кровопролитный, как это видно на примере многочисленных «войн за наследство» в XVIII веке, а также Семилетней войны. При этом малые европейские государства в рамках этой концепции играли роль «гирек на весах», их включение в один из альянсов или присоединение путем прямой аннексии служило лишь средством достижения нового равновесия между «великими державами», а интересы самих этих малых владений, естественно, не учитывались.

Концепция безопасности Александра I, развитая в инструкции Новосильцеву 1804 года, исходила совершенно из иных предпосылок. Если в концепции «баланса сил» предполагалось, что вражда альянсов носит перманентный характер, а единственный способ избежать их прямого столкновения состоит в поиске такого состояния, при котором это столкновение было бы невыгодно для всех, то Александр I – впервые в истории! – выдвигает идею «общего союза», основанного на договоре, к которому бы присоединились все страны и который бы заменил их отдельные соглашения между собой (то есть, по сути, аннулировал бы характерные для XVIII века альянсы держав). При этом к данному союзу могли бы примкнуть не только великие державы, но и «большинство правительств Европы», а это значит, что «безопасность и спокойствие» гарантировались бы и малым государствам, так же как и учет их интересов при вступлении в союз. Таким образом, на место постоянного соперничества и вражды, а также господства «сильного над слабым», признававшихся законами внешней политики в XVIII веке, Александр I предлагал принципиально иные отношения – дружественный союз всех стран, общее соблюдение ими «кодекса международного права», основанного на «справедливости» (по отношению ко всем странам, и большим, и малым) и «миролюбии».

Реализацию всех этих намерений Александра I пришлось отложить до окончания борьбы с Наполеоном. И здесь заметно, насколько последовательным оказался российский император: при оформлении принципов Священного союза летом–осенью 1815 года он подхватывает те же идеи своей инструкции Новосильцеву 1804 года, но дополняет их одним важным и новым обоснованием – религиозным. Так появляется Акт создания «братского христианского союза», подписанный 14/26 сентября 1815 года тремя монархами – австрийским, прусским и российским, но составленный лично Александром I при участии его ближайших сподвижников того времени, Иоанна Каподистрии и Александра Стурдзы504.

Возвращение всеобщего мира (Представители Священного Союза). Инв. № HB 19550. © Germanisches Nationalmuseum, Nürnberg

Стоит подробно разобрать этот важнейший в идеологическом отношении документ, чтобы вычленить лежащую в его основе концепцию европейской безопасности. Она включает прежде всего все ту же идею Fürstenbund и Fürstenbrüderschaft, которая здесь оправдана более широким принципом – «братством во Христе». «Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». В отношении своих подданных монархи подобны «отцам больших семейств»: следовательно, раз Священный союз объявляет о братстве монархов, то родственниками между собой становятся и все подчиненные им народы. Выказывая взаимные «доброжелательство и любовь», братские монархи – а вместе с ними и их подданные – будут почитать себя «членами единого народа христианского», подлинным самодержцем которого является «Божественный Спаситель Иисус Христос»505. Характерно, что в черновике данного Акта, написанном рукой Александра I (но вызвавшем возражения у австрийского императора и Меттерниха), не только народы Европы объединялись в одну семью, но и отдельные европейские армии составляли «часть одной армии, призванной охранять религию, мир и справедливость»506.

Важно подчеркнуть, что Священный союз в данном Акте объявлялся окончательной и в этом смысле «вечной» системой европейской безопасности. Ее соблюдение приравнивалось к «выполнению правил и деятельному утверждению обязанностей, в коих наставил человеков Божественный спаситель». Следовательно, такая система уже не могла подлежать пересмотру – любое ее нарушение становилось нарушением «божественных заповедей», то есть собственно богоборчеством, и в этом явно усматривается эсхатологический характер идеологии Священного союза (ведь, как подчеркивают исследователи, ключевым элементом мистической эсхатологии, характерной для начала XIX века, являлся союз всех «верных чад» перед лицом тех, кто борется со Христом и служит его врагам «в последние времена»507). Помимо этого, нарушение европейской безопасности, то есть отступление от Священного союза, еще и потому объявлялось преступным, что трактовалось как разрыв «братства», то есть покушение одного брата против другого, и тем самым фактически приравнивалось к греху Каина в Священном Писании.

Итак, добавление к идее монархического союза религиозной подоплеки делало такой союз во имя европейской безопасности окончательной, «вечной» ценностью, равносильной соблюдению заповедей христианства, а любое нарушение безопасности трактовалось как нарушение «братского союза», то есть грех, подлежащий наказанию. Подчеркнем еще раз, насколько далеко такая идеология отстояла от предшествующей практики внешнеполитических договоров, где безопасность договаривающихся сторон покоилась на взаимных уступках и соблюдении политического равновесия. Священный же союз был провозглашен как сугубо идеологическая концепция, не вписывавшаяся в привычную внешнеполитическую реальность. Отсюда вытекало его резко негативное восприятие европейскими политиками-прагматиками – такими, как австрийский канцлер К. В. Меттерних, определявший Священный союз как «громкозвучное ничто», и английский госсекретарь Р. Каслри, называвший его «смесью возвышенного мистицизма и чепухи»508. И отсюда же следовала и главная особенность политики Священного союза: она являлась целиком декларативной, иначе говоря, была направлена именно на создание «дискурса европейской безопасности», притом что ее реальные шаги, как мы сейчас увидим, не смогли гарантировать реальную безопасность и не исключали обострения европейских конфликтов. В этом была «ловушка», в которую загнал себя сам Александр I и выйти из которой так и не смог до конца царствования.

Развитие «дискурса безопасности» в политике Священного союза

Чтобы верно оценить новизну идей Священного союза в области безопасности по сравнению с устойчивой дипломатической практикой, стоит подчеркнуть их отличие от представлений о «концерте великих держав», сложившемся в Европе после 1815 года509. На основе договора в Шомоне от 1 марта 1814 года и Парижского мира от 20 ноября 1815 года в европейской внешней политике был зафиксирован так называемый Четверной союз, включавший Россию, Пруссию, Англию и Австрию. Его главной задачей являлась коллективная опека над Францией (выражавшаяся, в том числе, в продолжавшейся оккупации ее территории войсками союзных держав) с целью не допустить там в любой форме повторения событий «ста дней» 1815 года, то есть не только нового прихода к власти во Франции Бонапарта и кого-либо из представителей его семейства, но и вообще любых революционных потрясений. Парижский мир содержал гарантии со стороны союзных держав поддерживать эти условия во Франции как мирными, так и военными средствами. Но, кроме этого, четыре державы брали на себя обязательства и по ряду других общих вопросов внешней политики – в частности, принять меры к полному уничтожению работорговли, поддерживать «вечный нейтралитет» Швейцарии и т. д.

Таким образом, «концерт держав» 1815 года естественным образом являлся доминирующей силой в европейской внешней политике после окончания Наполеоновских войн, и в его власти было диктовать свои решения другим государствам – не только Франции, но и, например, малым немецким княжествам (например, Баденскому герцогству в 1816 году в его споре с Баварией и Австрией510). Насколько при этом учитывались интересы самих «малых государств» – это целиком и полностью зависело от доброй воли отдельных членов «концерта». Анализируя этот вопрос летом 1818 года, статс-секретарь Александра I граф Иоанн Каподистрия подчеркивал, что Англия и Австрия постоянно выражали стремление ограничить круг стран, «имеющих право на исключительное руководство общей политикой и решение всех спорных вопросов», лишь четырьмя державами-победительницами, подписавшими Парижский мир, тогда как Россия придерживалась другой точки зрения и готова была вести переговоры и принимать во внимание мнение других стран511.

В таком открытом господстве «права сильного» Каподистрия видел отрицательную черту Четверного союза и даже «опасность» для всей Европы. Поэтому российский статс-секретарь выступил с проектом кардинально изменить архитектуру европейской безопасности, переходя в ней от Четверного союза ко «всеобщему союзу», причем если первый основывался на Парижских мирных договорах, то последний – на Акте братского христианского союза от 14/26 сентября 1815 года. Таким образом, Каподистрия в явном виде противопоставил внешнеполитическую идеологию Четверного и Священного союзов, призывая сделать выбор между ними в пользу последнего, то есть признать «всеобщий союз» фактически существующим (что должно было закрепить проведение всеобщих конгрессов и принятие коллективных деклараций), и подчеркивая, что «Россия уже на практике ведет политику Всеобщего союза, соблюдает взаимные интересы всех в духе братства»512.

Эти новаторские (а потому – сразу вызывавшие неприятие у политиков других стран) внешнеполитические идеи были воплощены в ряде текстов Каподистрии, первый из которых был опубликован в официальной газете Conservateur impartial в марте 1817 года под названием «Observations sur les véritables intérêts de l’Europe» («Замечания об истинных интересах Европы»). Уже в первых строках статьи указывалось на «наступление новой не имеющей примеров политической, религиозной и моральной эры для всех наций», которая зиждется не только на дипломатических договоренностях, подписанных в 1815 году в Вене и Париже, но и на «дополнительной гарантии» – Акте от 14/26 сентября 1815 года. Он-то и является «точкой опоры для всеобщего умиротворения, независимой от всех интересов и поставленной вне их досягаемости», то есть впервые в истории дипломатии служит не «частным интересам отдельных кабинетов», а «объединению всех сил Европы, желающих сохранения мира». Каподистрия далее указывал, что на место «права сильного» теперь приходит коллективное влияние «великих держав» на «государства второго и третьего ранга» и оно будет благотворным, так как «не стремится увеличить власть сильных и уменьшить независимость слабых». Тем самым, коллективная ответственность держав за общий порядок, включающий малые государства, придает системе большую степень безопасности, чем если бы малые страны подчинялись влиянию какой-либо одной державы, действующей в своих интересах. Косвенным образом последняя мысль отвечала на уже раздававшиеся тогда в европейском общественном мнении упреки в адрес России относительно того, что с помощью Священного союза она якобы хочет проводить именно собственные интересы в европейской политике, – российский статс-секретарь стремился подчеркнуть, что истинные интересы России как раз состоят в укреплении коллективной безопасности и «справедливости для всех» на равных условиях513.

Эта же мысль еще более четко была им сформулирована в переданной на личное рассмотрение Александра I записке от 24 июня / 6 июля 1818 года, которая была посвящена задачам российской политики на предстоящем конгрессе в Аахене. Записка замечательна тем, что для подкрепления своих тезисов Каподистрия постоянно ссылался на собственные мысли царя, которые тот, очевидно, не раз с ним обсуждал. Каподистрия подчеркивал, что стремление России к построению системы коллективной безопасности, воспринятое лондонским и венским кабинетами как русское «всемогущество» и «вмешательство во все европейские дела», естественно вытекает из общих принципов либерализма, характерных для идеологии александровского царствования.

Либеральные идеи, которые удостаиваются одобрения В. И. В., Ваше личное участие, приведшее к принятию этих идей на переговорах в Вене и Париже, удачное применение их в деле примирения законного королевского режима с внутренним положением во Франции, обеспечения Швейцарии ее независимости и вечного нейтралитета, возвращения Польше ее государственности и для внушения надежды на лучшее будущее многим другим странам Европы, наконец, Акт от 14/26 сентября – все эти причины в совокупности укрепили узы, которым недоверие пыталось противопоставить планы всеобщего господства, якобы утвердившиеся в помыслах В. И. В.514

Развитием этих идей и служит концепция «всеобщего союза», излагая которую Каподистрия также ссылался на представленную в марте 1816 года записку Фридриха Ансильона, известного прусского идеолога, до 1814 года воспитывавшего наследника престола, а затем ставшего сотрудником Министерства иностранных дел и членом Государственного совета. Эта записка была тогда лично одобрена Александром I и служила укреплению русско-прусских отношений в контексте Священного союза515. Согласно Ансильону, из Акта 14/26 сентября 1815 года следует, что страны, присоединяющиеся к этому Акту, могли бы принимать взаимные обязательства, во-первых, по соблюдению территориальной целостности государств и нерушимости границ, установленных венскими и парижскими соглашениями, а во-вторых, по сохранению «законного суверенитета» внутри каждой из стран, то есть противодействию любым посягательствам на него, производимым «снизу вверх», путем революций.

Если в какой-либо стране возникнут волнения, грозящие законной верховной власти, и будут предприняты попытки свергнуть ее или препятствовать, действуя вопреки ей, и представители этой власти обратятся к державам-гарантам, то последние будут иметь право и обязанность оказать этой стране защиту и поддержать в ней общественный порядок516.

Ссылаясь на одобрение этих идей Александром I, Каподистрия перед конгрессом в Аахене настаивал на том, чтобы там был принят такой «гарантийный договор» или декларация для всех держав, поддержавших принципы Священного союза, с основным девизом – «все за одного, один за всех». Тем самым возникла бы «охранительная система», работа которой выражалась бы в виде периодически созываемых «конгрессов с участием всех заинтересованных сторон» (а не только великих держав) в лице государей или их министров для того, чтобы путем арбитража решать межгосударственные споры и предупреждать конфликты. Понимая трудности принятия такого нового договора и противодействие Англии и Австрии, Каподистрия далее рекомендовал форму декларации, которая отсылала бы вновь к Акту от 14/26 сентября, лишь «уточняя его обязательства»517. Как отмечает В. Пюта, воплощение в жизнь этих предложений России, то есть замена Четверного союза на «всеобщий», означала бы переход от политики «концерта держав» к системе коллективной безопасности в Европе, которая, по мнению историка, являлась самой передовой и даже опережающей свое время, поскольку перекликалась с гораздо более поздними идеями В. Вильсона, которые легли в основу создания Лиги Наций после Первой мировой войны518.

Подчеркнем также, что актуальность и даже неотложность создания такой системы обосновывалась русской дипломатией, исходя из определенного образа врага, который постоянно угрожает «спокойствию в мире». Уже 1 января 1816 года, то есть спустя всего неделю после обнародования Александром I Акта Священного союза, которое состоялось под Рождество 1815 года, император подписал манифест, обращенный не столько к российским подданным, сколько к европейским странам, где он широко читался и комментировался519. Данный манифест выступал своего рода «негативом» по отношению к Акту Священного союза: если в последнем рисовались контуры «идеала мира и безопасности» в следовании учению Христа, то в манифесте от 1 января 1816 года выдвигался противоположный образ «нарушителя безопасности», который был наделен всеми чертами преступника и богоборца. В этом образе врага подразумевался, естественно, Наполеон, но его фигура предельно обобщалась. Он был представлен здесь как «порожденное злочестием нравственное чудовище», «млеком лжемудрости воспитанное» и «под личиной ума и просвещения из страны в страну скитавшееся». Легко узнать в этом символ Французской революции, а точнее, революции вообще, которая, как подчеркивалось в манифесте, может лишь выдавать себя за «восстановителя благонравия и порядка», на самом же деле является смертельной угрозой, «терзает» и свою собственную страну, и все ее окружающие страны и народы.

В марте 1816 года опять-таки лично Александр I попытался объяснить иностранным политикам, что именно желание бороться с революцией, ее духом и последствиями, которые еще живы в Европе, послужило главным толчком для провозглашения Священного союза. В рескрипте от 22 марта / 3 апреля 1816 года, адресованном посланникам нескольких европейских государств, российский император писал:

Злой гений, низвергнутый высшей волей провидения, которое определяет судьбу государей и народов, видимо, снова пытается приписать этому соглашению некие политические виды, столь же мало совместимые с продиктовавшими его чистыми намерениями, сколь и противные той благотворной цели, к достижению коей оно предназначено. Мои союзники и я, проникнутые великой идеей, направлявшей события последней битвы в Европе, имели в виду более действенным образом приложить принципы мира, согласия и любви, которые являются плодами христианской религии и морали, к гражданским и политическим отношениям.

Акт от 14/26 сентября 1815 года ставил задачей «еще глубже проникнуться охранительными принципами» (préceptes conservateurs).

Его единственная цель состоит в том, чтобы способствовать внутреннему процветанию каждого государства и всеобщему благосостоянию, к коему должна привести дружба между государями, ставшая тем более неразрывной, что она не будет зависеть от случайных обстоятельств. Еще меньше оснований рассматривать акт такого характера как завоевательный, ибо его цель не может быть достигнута силой оружия <…>. В нем нет ничего принудительного и угрожающего, потому что он покоится на охранительных и неизменных принципах. Торжественная дань уважения, которую только что воздали этим принципам, представляется тем более необходимой, что забвение их повлекло за собой бесчисленные бедствия, и то время, когда по политическим соображениям дальше всего отошли от них, было в равной мере самым пагубным для спокойствия и нравственности наций. Я пожелал совместно с моими союзниками путем откровенного признания этой важной истины отметить наступление новой эры, менее бурной для наших народов и более благоприятной для человечества520.

Наконец, и в цитированной выше программной записке Каподистрии от 24 июня / 6 июля 1818 года «революция низов против верхов» названа первой и наиболее опасной тенденцией, угрожающей Европе, которая проистекает из «желания народов, или вернее их главарей, установить новые отношения между государствами и монархами». По мнению российского статс-секретаря, именно Священный союз всех государств, но отнюдь не Четверной союз великих держав способен справиться с этой тенденцией:

Путем предоставления взаимной гарантии целостности территориальных владений государств братский и христианский союз навсегда покончит с главной причиной любых гражданских и политических революций, которая служила всем завоевателям и самому Бонапарту, соблазнявшим народы завоеваниями, а армии – грабежами521.

Однако революции помогала и вторая опасная тенденция современной политической жизни, которую формулировал Каподистрия, – желание некоторых монархов «незаконным путем возрождать или поддерживать старую политику, а именно самовластие во внутреннем управлении и замкнутые союзы во внешних сношениях». Именно поэтому, по мысли статс-секретаря, нужно было всячески развеивать «ложное впечатление» от Акта, что «эта священная лига есть союз государей против народов». Указанный Каподистрией выше «либеральный» (в смысле его соответствия общей либеральной политике Александра I) характер Священного союза должен рассеять такие опасения: «Всеобщий союз не противился бы развитию общественных институтов, но служил бы средством предупреждения насильственных нововведений», предохраняя все страны от революций, тогда как Четверной союз с этой задачей не смог бы справиться. Именно «всеобщий союз» должен противостоять тенденции к самовластию отдельных государей, так как эти государи, став его членами, придерживались бы его общего духа. В противном случае, будучи вне «союза держав», они всегда искали бы помощь и поддержку своих интересов у одной из стран Четверного союза, расщепляя его единство522.

Может показаться, что Каподистрия слишком сильно здесь делал акцент на либерализме Священного союза, его задачах «противостоять реакции», так что статс-секретарь исходил при этом скорее из собственных взглядов, нежели из политической практики Александра I. Также хорошо известно довольно радикальное высказывание Каподистрии в письме герцогу Ришелье, датированном сентябрем 1820 года, когда новая череда европейских революций была уже в самом разгаре, – здесь русский дипломат целиком и полностью возлагал ответственность за начавшиеся революции на правительственную реакцию соответствующих стран:

Везде, где правительство поставило себя в изоляцию нелепым и произвольным направлением, мятежники победили, и они отражены всюду, где мудрые учреждения противопоставили их обольщениям непобедимую силу законов, которые обеспечивают вместе с существованием сильной и необходимой власти законные права и интересы народов523.

Тем не менее и сам Александр I не раз подчеркивал ответственность государей, совершающих ошибки в своей внутренней политике, за ослабление безопасности в масштабах всей Европы. В письме к Р. Каслри от 21 марта / 2 апреля 1816 года он приравнивал между собой угрозы миру, исходящие как от революции, так и от реакции:

Есть страны, где упорно пытаются сразу же возродить институты, изжившие себя. Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому порядку и миру. Кажется, что там хотят трудиться только ради ушедших поколений или ради поколения, которое вот-вот угаснет, не думая о том, сколь важно прежде всего заручиться расположением нынешнего поколения, наиболее заинтересованного в настоящем, ибо оно готовит будущее.

Здесь же замечательным образом Александр I вновь формулировал главную цель Священного союза в терминах дискурса о долговечной и прочной европейской безопасности: все его конечные стремления направлены на то, чтобы «мир и безопасность утвердились бы без каких бы то ни было ограничений, без того, чтобы частные нарушения могли причинить им ущерб»524.

На практике попытки России противодействовать в рамках Священного союза реакционной политике, проводимой отдельными странами, можно проследить на примере ее отношений с Испанией. Александр I, как кажется, пытался здесь воплотить в жизнь мысль, сформулированную еще в инструкции Новосильцеву в 1804 году (причем тогда еще без всякой религиозной риторики) о том, что с помощью «братского союза» один монарх помогает другому идти к «успехам просвещения» и способствовать «либеральным установлениям». Действительно, испанский король Фердинанд VII относился к тем монархам Европы, которые после Реставрации 1814 года пытались целиком и полностью вернуться к Ancien Régime, Александр же полагал, что может исправить эти «заблуждения». Русский посол в Мадриде Д. П. Татищев в 1817–1818 годах осуществлял «плотную опеку» над королем, получая инструкции из Петербурга по влиянию на его политику в либеральном духе. При этом Каподистрия призывал Татищева воздействовать на испанского короля так, чтобы тот принимал это как совместное действие в рамках «европейского союза» и не считал бы исключительным влиянием со стороны России525.

Фердинанд VII оказывал ответные знаки «братского почтения» Александру I, но также требовал содействия в решении собственных проблем, в частности в отношении латиноамериканских колоний. Александр I призывал короля к мирному и конституционному разрешению конфликта Испании с колониями, то есть дарованию заокеанским подданным короля собственной конституционной хартии526. Тем не менее Россия была вынуждена оказать Испании и военную помощь в этом вопросе – единственная из всех европейских стран! – предоставив свои корабли (эскадру из пяти линейных кораблей и трех фрегатов) для участия в экспедиции испанской армии в Латинской Америке (договор был заключен 30 июля / 11 августа 1817 года527). Формально эскадра была продана испанцам, но на кораблях оставались русские экипажи, и это вызвало открытое беспокойство англичан из‑за возможного участия России в войне в Новом Свете528 – и это тогда, когда большинство европейских политиков уже неофициально (а Англия даже и официально) согласны были признать независимость новых южноамериканских государств. Таким образом, в целом шаги Александра I в поддержку Испании и укрепления «братского союза» с ее королем лишь ухудшили общие российские дипломатические позиции накануне Аахенского конгресса.

Важнейшим результатом этого конгресса, сформулированным в ряде протоколов и деклараций от 3/15 ноября 1818 года, были решения о выводе оккупационных войск союзников из Франции и ее возвращении в число «великих держав», то есть фактическом превращении Четверного союза в Пентархию529. Принятый же в Аахене заключительный протокол апеллировал к идеям «братского христианского союза» европейских монархов в целом. В нем подчеркивалось, что союз направлен на прочное сохранение мира, благоденствия и «тишины всеобщей», не преследуя при этом никаких конкретных политических, «временных» выгод для отдельных стран530. Но никаких конкретных гарантий мира, включая соблюдение территориальной целостности стран и незыблемость их режимов, в заключительном протоколе не содержалось. Многие историки видят здесь компромисс, если не полную победу позиции Англии, которую активно отстаивал Р. Каслри, над идеями Александра I и Каподистрии по превращению Четверного союза во всеобщий531. Английская дипломатия категорически отказывалась брать на себя обязательства, связанные с подавлением возможных революций в Европе и соблюдением нерушимости границ. России так и не удалось превратить сам конгресс в Аахене в совещание представителей большинства европейских государств – да, фактически они там находились, но все решения и протоколы были подписаны лишь четверкой (а затем пятеркой) ведущих держав.

Таким образом, в Аахене в конце 1818 года не произошло утверждения системы коллективной европейской безопасности в виде провозглашения «всеобщего союза» на гарантийных условиях – так, как ее продвигали Александр I и Каподистрия. Тем не менее все предшествующие декларации и записки русской дипломатии по этому поводу продемонстрировали, на мой взгляд, важнейшую тенденцию, которую можно назвать «интериоризацией» концепций о безопасности в Европе. При их формулировании постепенно стиралась граница того, что следует относить к «внутренней» безопасности государства, а что – к «внешней». В рамках идей Священного союза, приведенных выше, основная угроза миру между государствами – то есть их «внешней» безопасности – происходила от распространения революций, недопущение которых в отдельных странах являлось предметом их «внутренней безопасности». По этой причине внешнеполитическая концепция Священного союза, порожденная, по признанию самого Александра I, противостоянием революции («всемирному Наполеону»), неявным образом с самого начала оказывалась ориентирована на вмешательство во внутреннюю политику стран. Причем и Александр, и Каподистрия первоначально трактовали это вмешательство самым либеральным образом как «помощь» в проведении «просвещенных реформ» и установлении правления, «справедливого для всех подданных» – такого, которое сможет предотвратить в будущем любые революции.

Подобное влияние России было показано выше на примере ее испанской политики, а после Аахенского конгресса европейские дипломаты, и в первую очередь Австрия, обратили внимание на попытки в русле той же риторики «либерализовать» итальянские государства. Так, в ходе частной поездки по Италии, предпринятой весной 1819 года, Каподистрия, к удивлению собеседников из местных правящих кругов, не скрывал резко отрицательных отзывов об австрийской реакционной политике в этом регионе, которая провоцирует всплеск национального движения; австрийцы же, напротив, выдвигали против русских агентов в Италии серьезные обвинения в том, что те якобы поддерживают контакты с организациями карбонариев532. Английский посол во Флоренции в донесении к Каслри делал неутешительный вывод:

Великодушие служит русским плохую службу, они питают безосновательные надежды своими высокими словами. Сам император Александр всегда защищал обиженных и проповедовал великодушное учение. Но его ученики в Италии с меньшим умом решили подражать ему, забежав далеко вперед своего учителя.

Меттерних же с нескрываемым раздражением писал Генцу 9 апреля 1819 года, после получения известий об убийстве Коцебу в Мангейме: «В то время, как в Германии русских агентов убивают как обскурантов, в Италии другие русские агенты председательствуют в клубах карбонариев»533.

Итак, развитие «дискурса о безопасности» в российской дипломатии к концу 1810‑х годов привело к тому, что тенденция, которая была подспудно, на уровне общих идей, заложена еще в Акте Священного союза, стала абсолютно явной и привела к «интериоризации» внешней политики – когда критерием внешней безопасности, то есть прочного мира и «тишины», в Европе становилось внутреннее спокойствие и безопасность отдельных государств – участников Священного союза. Политически эта концепция пока еще не выразилась в виде обязывающего соглашения по «всеобщему» европейскому союзу, но идеологически, опираясь на деконфессионализованное христианство и противопоставляя ему «общего врага» – революцию как воплощение всех «антихристианских», богоборческих и преступных сил, провозглашенные принципы вполне уже подготовили последующее их практическое воплощение в виде коллективных военных интервенций Священного союза с целью подавления революций.

Война ради мира и безопасности

В деятельности Священного союза и, соответственно, политике Александра I, направленной на поддержание «европейской безопасности», четко прослеживаются два этапа. Границей между ними служит 1820 год, когда первый этап, где преобладали декларации, сменяется вторым, во время которого прослеживается подготовка конкретных мер по поддержанию безопасности в виде военных интервенций в страны, охваченные революционными движениями. «Интериоризация» внешней политики в полной мере развивается уже на этом втором этапе, так как причиной внешнеполитических действий четко служат внутриполитические изменения в том или ином государстве.

В 1820 году Александр I со всей очевидностью встал перед печальным для его концепций «вечного мира» фактом: несмотря на все декларации, на все громогласные обличения «лжемудрствующих чудовищ», он оказался не в состоянии предотвратить вспышки новых революций в Европе – и особенно жестко его задели события в Испании, на поддержание и «смягчение» режима которой он потратил столько усилий, оказавшихся абсолютно напрасными. Казалось бы, Александр должен был приветствовать восстановление в марте 1820 года либеральной испанской конституции. Но король Фердинанд VII успел передать сообщить русскому посланнику, что считает себя пленником революционеров. И Александр I 19 апреля / 1 мая 1820 года ответил двумя нотами о своем априорном неприятии любой революции (одна нота была обращена к испанскому послу в Петербурге, а другая – к союзным державам). Царь заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, а значит, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света534. Как мы знаем, очень скоро эта идея – что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела – вызвала диаметрально противоположный ответ в виде объявленной в США в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.

Каподистрия уже 30 марта / 11 апреля 1820 года составил для Александра I записку, где анализировал революционные опасности, которым подвергаются различные страны – и Германия, и Франция, и даже Англия, не говоря уже об охваченной огнем Испании (и лишь Швейцария «являет собой картину счастливого спокойствия»). Для объяснения причин этого всплеска можно допустить, соглашался Каподистрия, гипотезу «всеобщего заговора революционеров» с целью «разрушить установления, основанные на принципах морали и религии, и заменить их новыми, созданными в духе демократии или системы так называемых народных представительств». Но и без этой гипотезы были достаточные причины – ошибки правительств, которые «в целом по собственной вине уронили себя во мнении собственных народов, а потеря их престижа и причины этого неизбежно привели к появлению у низших классов общества тенденции требовать активного участия в законодательстве и в государственном управлении»535. Путь же к преодолению этого кризиса, по мнению Каподистрии, единственный – «оживление» братского христианского союза, придание ему действенного характера, что можно рассматривать как новую попытку русской дипломатии провести в жизнь концепцию «коллективной безопасности» через обязательства «всеобщего союза».

Александр I полностью разделял эту идею – в одной из нот от 19 апреля / 1 мая 1820 года, обращенной к главам английского, австрийского и прусского кабинетов, он четко проводил аналогию между победой союзников над Наполеоном (из которой родился Священный союз) и подавлением нынешних революционных сил: «Лишь союз способен ныне, как и при трудных обстоятельствах того времени, преградить путь распространению зла, восстановить порядок и обеспечить возврат к полному и длительному спокойствию»536.

Итак, целью новой попытки выстроить систему безопасности объявлялся, как и прежде, «полный и длительный» (= «вечный») мир, но в отличие от деклараций 1816–1818 годов с их нечеткими и «прекраснодушными» формулировками речь теперь шла об абсолютно конкретных, практических мерах союзников, которые планировалось обсудить на ближайшем конгрессе. Мысль о его проведении с целью «усиления всеобщего союза государей» первым выдвинул русский посланник в Париже граф Ш.‑А. Поццо ди Борго в депеше от 5/17 марта 1820 года537, на которую неоднократно ссылался Каподистрия; та же мысль была передана в нотах Александра союзным державам в мае. Местом проведения нового конгресса был избран город Троппау в Австрийской Силезии, а начало переговоров отнесено на октябрь 1820 года.

И здесь выяснилось, что австрийский кабинет не только охотно предоставил свой город для переговоров союзных монархов, но и политические интересы Австрии – так, как их понимал Меттерних после его пятилетнего противостояния с русской дипломатией и лично с Каподистрией, – вдруг совпали с позицией России. Меттерних стремился к минимизации политического влияния испанской революции на итальянские государства, среди которых были австрийские владения, и подготавливал прямую интервенцию австрийских войск в Италию, актуальную в свете вспыхнувшей в июле 1820 года революции в Неаполитанском королевстве. Россия же также уже была готова рассматривать чисто военные средства борьбы с революцией538.

Об эволюции российской позиции – а точнее, развитии ее концепций «безопасности» на новом витке политического кризиса – ярко свидетельствует письмо Каподистрии к А. С. Стурдзе, написанное накануне начала конгресса в Троппау 23 сентября / 5 октября 1820 года. С одной стороны, Каподистрия ссылался на «старые принципы соглашений 1815 года», проводя аналогию с событиями «ста дней» во Франции, которые были успешно разрешены «вмешательством европейского союза», то есть, по его мнению, на конгрессе нужно было бы лишь вести речь о возвращении к практическим мерам 1815 года. Однако, с другой стороны, эти меры были военными и, казалось бы, противоречили всей той мирной риторике, которая исходила от Александра I и Каподистрии в 1816–1818 годах. Чувствуя это противоречие, российский статс-секретарь задавал в письме вопрос: «Может ли сила оружия одна победить революцию?» И тем не менее он одобрял вооруженное вмешательство в дела Испании, Португалии и Неаполя, если такое вмешательство будет подготовлено «путем переговоров монархов» и продиктовано «заботой о государях, чья личная безопасность (курсив мой. – А. А.) может оказаться под угрозой при малейшем признаке реакции с их стороны». Именно тогда вмешательство с целью восстановить везде «законную королевскую власть» станет средством еще теснее сплотить единство «европейского союза», дав миру новый залог спокойствия539.

Тем самым, мы видим здесь дальнейшую «интериоризацию» концепций внешней безопасности, когда за основу берутся даже не критерии «внутреннего спокойствия» в стране, а непосредственно условия «личной безопасности» монарха. Концептуально это указывает на любопытную систему тождеств, которая – если вдуматься – присутствовала уже в Акте Священного союза 14/26 сентября 1815 года. А именно: безопасность и мир в масштабах всей Европы эквивалентен внутреннему спокойствию в каждой отдельной ее стране, которое, в свою очередь, основано на соблюдении безопасности лично в отношении персоны монарха, с которой отождествляется весь режим (здесь можно также вспомнить сказанные Лагарпу слова, с которыми Александр I вступал на престол, – его «чистая совесть» как основа любой системы безопасности, от личной до общеевропейской540).

В цитированном письме процедуру вооруженной интервенции Каподистрия представлял себе на примере Неаполя следующим образом: сначала союзные державы предлагают революционному правительству аннулировать все насильственные действия начиная с 2 июля 1820 года, вернув тем самым королю всю полноту власти, которую тот затем использует, чтобы «незамедлительно даровать своему народу новые установления, способные обеспечить благоденствие внутри страны». Если же правительство отказывается, то войска союзников вступают в Неаполь для «восстановления порядка». Причем главным участником переговоров относительно выбора того или иного варианта мог быть только неаполитанский король.

Через две недели, непосредственно перед началом в Троппау важнейших переговоров, Каподистрия развил свои мысли в записке к Александру I от 5/17 октября 1820 года. По его мысли, конгресс должен был продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Он вновь указал на «антинаполеоновские» договоры марта 1815 года в качестве прецедента того, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из‑за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов, как это случилось во Франции после Реставрации. Наконец, преодоление революционного кризиса должно было послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно к принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»541. Нельзя не отметить здесь, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.

Итак, не отказываясь ни от либеральных в своей основе политических идей, ни от их религиозных обоснований ссылками на дух христианства, Каподистрия (а с ним и Александр I) приложили все усилия, чтобы на конгрессе в Троппау принять соглашение о возможности вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция (или даже распространяется ее угроза). Это соглашение было оформлено как «Троппауский протокол» (das Protokoll von Troppau) от 7/19 ноября 1820 года, на который неоднократно ссылались историки как на «образец мировой реакции».

В рамках анализа, предпринятого в данной статье, этот протокол рассматривается как прямое развитие той концепции коллективной безопасности, которую заложили более ранние декларации Священного союза. А именно: в Троппау была решена проблема, явно не предусмотренная Актом 14/26 сентября 1815 года: как должна реагировать система безопасности, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?

Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция542.

Обратим внимание на своего рода «медицинский дискурс» в данном преломлении концепции безопасности: революция отождествляется с болезнью (этот дискурс, впрочем, был заметен и в более ранних документах эпохи и особенно четко виден в манифесте Александра I от 1 января 1816 года). Методом ее лечения тогда выступает отсечение «больного члена организма», чтобы не заразить остальных. Характерно, что, согласно манифесту от 1 января 1816 года, революцией был болен не отдельный человек, но целый народ (имелся в виду французский), который определялся как «буйный, мятежный» и которого могло спасти лишь «смирение и осознание своей вины перед Богом». В роли же «спасителей» выступали войска союзников, что давало тогда дополнительные обоснования для продолжения оккупации Франции (она была нужна, согласно манифесту, не в политическом смысле, а чтобы полностью свершилось во Франции «покаяние и исправление нравов»)543.

Троппауский протокол дальше развивал эти методы «оперативной хирургии» в отношении революционных стран: отсечь больной член, который угрожал другим, применяя при этом «принудительные», то есть военные, меры и полагая, что именно они позволят «восстановить порядок». Характерна также преамбула протокола – в ней, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сначала необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю»544.

С точки зрения Александра I, «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру 1 января 1816 года, означало возобновление «борьбы с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ, а прежде всего идеи и символы революции, а также невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики, которые их распространяли.

Декларации последующих конгрессов Священного союза в Лайбахе и Вероне в 1821–1822 годах лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за Неаполем на Сицилии, а также в Сардинии-Пьемонте и, наконец, в Греции. В декларациях Священного союза все эти революции осмысливались как единый процесс: «Проявление зла в столь различных пунктах и тот факт, что всюду оно принимает одинаковые формы, слишком ясно доказывает общее его происхождение»545. Тем самым, эти революции отрывались от своих реальных социально-политических корней. Указанное выше «зло» оказывалось предельно обезличенным и восходило не к кому иному, как к «врагу Христа», источнику всеобщего зла в мире. Поэтому и борьба с ним носила характер последней схватки со злом перед наступлением «царства вечного мира и справедливости». Очень ярко об этом свидетельствует уникальный источник – переписка Александра I со своим ближайшим в духовном смысле сподвижником князем А. Н. Голицыным, перед которым царь полностью раскрывал свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могли только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо»546.

Практическими последствиями этих деклараций стали вторжения австрийских войск в Неаполь и Пьемонт, где они сравнительно легко разбили революционные отряды, а также длительная и тяжелая кампания французских войск в Испании в 1823 году, завершившаяся массовыми репрессиями и казнями революционеров. Характерно, что каждый раз Александр I настойчиво предлагал использовать русскую армию для подавления этих революций: лишь совместные усилия других европейских дипломатов отговорили его в 1821 году от ввода русских войск в Италию.

Можно справедливо заключить (как часто делают историки), что Александр I поддался коллективному страху перед революцией, на чем умело сыграл Меттерних, так что внешнеполитическая позиция царя в первой половине 1820‑х годов прежде всего была на руку австрийским интересам, но зачастую очень сильно расходилась с выгодами самой России. Это очевидно на примере отношения Александра I к греческому восстанию 1821 года – в этом случае сохранились даже свидетельства, восходящие лично к Александру I, который говорил: «Ничто, казалось бы, не могло более быть в моих интересах, в интересах моего народа, в соответствии с мнением моей страны, чем религиозная война против Турции, но я заметил в волнениях в Пелопоннесе признак революции и остался в стороне»547.

Но можно сформулировать и по-другому: Александр I едва ли не с самого начала и до конца своего царствования последовательно боролся с одним и тем же явлением, которое характеризовалось через его проявления в виде преступного насилия, эскалации войн, нарушения международных договоров и т. д. Противодействовать этому должна была система коллективной безопасности в Европе (о которой царь задумывался уже в 1802–1804 годах), воплощенная начиная с 1815 года в виде деклараций Священного союза и в попытках оформить гарантии «всеобщего европейского союза» на рубеже 1810–1820‑х годов. При этом, по мнению А. В. Чернова, конгресс в Троппау был шагом вперед по пути воплощения «всеобщего союза», поскольку интервенция в государства, «зараженные революцией», должна была осуществляться с коллективной санкции как результат переговоров с участием всех заинтересованных сторон, а коллективность – обеспечить то, что вмешательство не будет использовано какой-либо одной из держав в своих целях548 (в этом можно усмотреть некоторую победу над линией Меттерниха, который настаивал на односторонней интервенции австрийских войск в Италию). Сам же принцип охраны «законного суверенитета» от угроз революции, ради чего предпринималась интервенция, отсылал к записке Ансильона, развитие идей которой можно видеть в последующих проектах Каподистрии, одобренных царем. В Троппау не хватило только завершающего шага для окончательного оформления «всеобщего союза» – принятия «гарантийного акта», в котором подписавшие его страны обязывались бы соблюдать как территориальные границы, так и «законный порядок во внутренних установлениях друг друга». Проект такого акта был утвержден Александром I 5/17 декабря 1820 года и представлен русской стороной своим союзникам549, но решительно отвергнут Англией и Францией.

Таким образом, построение системы коллективной безопасности, о которой мечтал Александр I, так окончательно и не было завершено. И цель, и смысл этой системы заключались в предотвращении «навсегда» конфликтов в Европе, что рассматривалось царем как абсолютная ценность – даже если ее поддержание противоречило конкретным «сиюминутным» интересам отдельных стран и самой России.

В идеологии Священного союза обоснование этой системы дополнительно получило такие принципы, как «братство и взаимопомощь монархов», их «отеческое попечение» о народах. С одной стороны, в них можно видеть воплощение идеи о «чистой совести» правителя, которая одна только и может обеспечить его безопасность (эту идею Александр I сформулировал для себя еще в самом начале царствования), с другой – они отсылали к его более поздним религиозным взглядам, основанным на общих заветах Христовой веры, «деконфессионализованном христианстве». С этой последней точки зрения система европейской безопасности рассматривалась как «вечная» ценность, не подлежащая дальнейшему пересмотру, а любое отступление от нее могло трактоваться в категориях греха и преступления. Сама по себе такая концепция еще не являлась реакционной, вполне допуская определенное либеральное наполнение и сочетаясь с попытками Александра I содействовать конституционным реформам как в разных странах Европы, так и у себя – в Царстве Польском. Однако и образ врага – «революции», «возрожденного Наполеона» – выступал в обобщенном виде и с позиций религиозной идеологии интерпретировался как объединение антихристианских сил, восходящее к «мировому злу». Против этого зла царь предлагал и даже настаивал бороться военными средствами. Поэтому стремление к «вечному миру» вынужденно приводило к новым военным конфликтам в Европе начала 1820‑х годов, в частности к кровопролитной войне в Испании. Александр I не мог не чувствовать здесь противоречия, что наложило отпечаток на личный кризис его политики в конце царствования; но, точнее говоря, задуманная им система европейской безопасности находилась в поиске нового глобального равновесия, и в конечном счете идеи «коллективной ответственности» во внешней политике за положение всей Европы (столь отличавшиеся от эгоцентрической линии держав, свойственной XVIII веку) продолжали жить и после смерти Александра I550.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Bibliothèque cantonale et universitaire de Lausanne. Fonds La Harpe (IS 1918). Ba 5.

Опубликованные

Андреев А. Ю. Образовательное путешествие великого князя Михаила Павловича по Италии (1818–1819): организация, идеи, контекст // Клио. 2017. № 10. С. 27–39.

Андреев А. Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп. Письма. Документы. Т. 1. М., 2014.

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского Министерства иностранных дел. М., 1961–[2005].

Зорин А. Л. «Звезда Востока». Священный союз и европейский мистицизм // Он же. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 297–335.

Искюль С. Н. Внешняя политика России и германские государства (1801–1812). М., 2007.

Мартенс Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 7. СПб., 1878.

Мемуары и переписка князя А. Чарторыжского с императором Александром I. Т. 2. М., 1912.

Надлер В. К. Император Александр I и идея Священного союза: В 5 т. Рига, 1886–1892.

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. СПб., 1912.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Пресняков А. Е. Идеология Священного Союза // Анналы. 1923. № 3. С. 72–81.

Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 54. СПб., 1886; Т. 127. СПб., 1908.

Чернов А. В. Проекты «вечного мира» и «европейского союза» во внешней политике России первой четверти XIX века // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2013. № 4. С. 31–39.

Чернов А. В. Российская внешняя политика и конгрессы в Троппау и Лайбахе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2014. № 4. С. 61–71.

Шебунин А. Н. Европейская контрреволюция первой четверти XIX века. Л., 1925.

Bourquin M. Histoire de la Sainte Alliance. Genève, 1954.

Büchler F. Die geistigen Wurzeln der Heiligen Allianz. Freiburg im Breisgau, 1929.

Chateaubriand F. R. de. Congrès de Verone. Paris, 1838.

Duchhardt H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700–1785. Paderborn, 1997.

Ghervas S. Réinventer la tradition. Alexandre Stourdza et l’Europe de la Sainte-Alliance. Paris, 2008.

Le Conservateur impartial. Journal politiques et littéraire. St. Petersburg, 1817. 2/14 mars. № 18. P. 99–100.

Ley F. Alexandre I et sa Sainte-Alliance (1811–1825). Paris, 1975.

Ley F. Madame de Krüdener (1764–1824). Romantisme et Sainte-Alliance. Paris, 1994.

Markert W. Preußisch-russische Verhandlungen um einen europäischen Sicherheitspakt im Zeichen der Heiligen Allianz. Zu einer unveröffentlichten Denkschrift Ancillons aus dem Winter 1815/16 // Preußen-Deutschland und Rußland vom 18. bis zum 20. Jh. Berlin, 1991. S. 27–46.

Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

Menger P. Die Heilige Allianz. Religion und Politik bei Alexander I., 1801–1825. Stuttgart, 2014.

Paulmann J. Pomp und Politik. Monarchenbegegnungen in Europa zwischen Ancien Régime und Erstem Weltkrieg. Paderborn, 2000.

Phillips W. A. The Confederation of Europe. A Study of the European Alliance, 1813–1823 as an Experiment in the International Organization of Peace. New York, 1966.

Pyta W. Idee und Wirklichkeit der «Heiligen Allianz» // Hrsg. F.-L. Kroll. Neue Wege der Ideengeschichte. Festschrift für Kurt Kluxen zum 85. Geburtstag. Paderborn, 1996. S. 315–345.

Pyta W. Konzert der Mächte und kollektives Sicherheitssystem. Neue Wege zwischenstaatlicher Friedenswahrung in Europa nach dem Wiener Kongress 1815 // Jahrbuch des Historischen Kollegs. 1996. München, 1997. S. 133–176.

Schaeder H. Autokratie und Heilige Allianz; nach neuen Quellen. Darmstadt, 1963.

Schroeder P. W. The Transformation of European Politics, 1763–1848. Oxford, 1994.

Siemann W. Metternich: Stratege und Visionär. München, 2016.

Webster C. K. The Foreign Policy of Castlereagh. Vol. 2. London, 1963.

Способы покрытия бюджетного дефицита были различными, среди них важную роль играли эмиссионные механизмы правительства. Правда, их безудержная активность способствовала росту денежной массы страны к концу 1809 года до 533 201 300 руб. Такая политика привела к существенному падению курса бумажных денег, который опустился к 1810 году ниже 25 коп. серебром (см. таблицу 1). По мнению А. А. Исаева, внутренний курс ассигнаций в 1812 году составлял «23½ коп. серебром» за бумажный рубль558. Несколько выше оценивал его стоимость М. М. Сперанский, который полагал, что он составлял 26⅖ коп. серебром. Отметим, что в условиях заметной инфляции финансовые трудности испытывало не только правительство, но и часть населения страны, в особенности в городах. Цены на широкий круг товаров за первое десятилетие XIX века повысились почти втрое, особенно осложнив жизнь малоимущих. Нет оснований полагать, что неблагополучное материальное положение населения рассматривалось правительством как возможная угроза общественной безопасности. Напротив, каких-либо тревожных симптомов в обществе не наблюдалось. Жизнь текла своим чередом. Тревогу в правительственных кругах вызывал низкий курс ассигнационного рубля, который негативным образом влиял на доходную часть государства. Следует подчеркнуть, что проблема внутреннего долга, о которой говорил М. М. Сперанский при составлении бюджета 1810 года, не имела сколь-нибудь катастрофического характера для правительства и не могла подорвать финансовую безопасность страны. Ведь в отмеченную выше сумму внутреннего долга в 577 млн руб. входила общая масса выпущенных ассигнационных денег, которые воспринимались властными кругами как своеобразный долгосрочный кредит, полученный от населения России. Следовательно, для правительства этот «долг» имел негативный характер в силу его пагубного влияния на доходную часть государственного бюджета. Впрочем, частично эту проблему можно было решить повышением налогового бремени для населения.

Однако в ожидании грядущей войны срыв налоговых сборов и их недостаточная весомость для казны могли самым негативным образом отразиться на безопасности страны. Очевидно, что правительство нуждалось в дополнительных доходах для покрытия военных нужд. Траты увеличились не только на содержание армии, но и на ее оснащение новым вооружением и амуницией. Это привело к резкому увеличению расходов правительства за границей. Если в обычные времена эти затраты составляли 5–6 млн руб. в год, то в 1810 году они достигли более 20 млн руб.559 Подобные платежи производились в золоте и серебре, что мешало властям рассчитываться с внешними долгами.

Таблица 1. Курс ассигнационного рубля в 1809–1822 годах

Источник: РГИА. Ф. 583. Оп. 3. Д. 1019. Л. 4.

Крайне неблагоприятна была конъюнктура на внешнем рынке, где вексельный курс русского рубля переживал ощутимое падение. Этот фактор привел не только к удорожанию привозных заграничных товаров, но и к трудностям с оплатой внешних долгов России. По расчетам государственного казначея А. И. Васильева, президента Коммерц-коллегии князя Г. П. Гагарина и генерал-прокурора П. Х. Обольянинова долг зарубежным кредиторам уже в 1800 году достиг громадной суммы 63 756 708 руб. и был непомерен для страны560. Основными держателями русских облигаций были голландцы, на долю которых приходилось более 61 млн руб. Оставшимися двумя с небольшим миллионами облигационных долгов владели генуэзцы. Примечательно, что российские власти предполагали расплатиться по генуэзскому долгу в кратчайшие сроки. Первую партию платежей в сумме 764 тыс. пиастров планировалось произвести в 1800–1801 годах. Остальную часть долга правительство намеревалось выплатить в 1805–1809 годах561. Однако финансовые трудности и политические обстоятельства не позволили осуществить эти расчеты. К 1808 году оставались невозвращенными более 825 тыс. пиастров, или 1237 тыс. руб.562

Еще сложнее обстояли дела с голландскими займами. В 1800 году был составлен план погашения этих долгов, по которому полный расчет по займам должен был произойти досрочно в 1811 году. Правительство намеревалось потратить на эти операции 85 488 515 руб. В эту сумму входили и проценты по займам, которые достигали 25 250 тыс. руб.563 В случае несоблюдения договорных сроков погашения займов процентные расходы могли возрасти до 36 143 040 руб. Но реализовать намеченный план России не удалось. Военные обстоятельства и бюджетный дефицит осложнили расчеты страны с иностранными кредиторами. В 1811 году в Санкт-Петербург для разрешения этой проблемы прибыл представитель банкирского дома «Гопе и К°», давнего партнера России по голландским займам, – Лабушер. Однако полностью удовлетворить претензии своих контрагентов российское правительство не смогло. Напротив, в ходе обсуждения долговых обязательств России перед иностранными кредиторами русскому правительству удалось договориться о новом займе564. Очевидно, проблема неплатежей по внешним долгам особенно не беспокоила царские власти. В Европе время от времени отдельные страны прекращали свои расчеты по внешним займам, не исключая и самую успешную державу – Англию. Среди стран, наиболее часто не выполнявших свои обязательства перед кредиторами, была Франция, отказавшаяся в XVIII веке четыре раза платить по долгам. Форс-мажорные обстоятельства, особенно военные действия, являлись удобным поводом для срыва платежей. Так, захват Францией Голландии весной 1812 года стал одним из поводов для России прекратить расчеты по прежним заимствованиям. Таким образом, внешние долги страны не могли быть прямой угрозой ее безопасности. Тесно зависимые друг от друга, кредиторы и заемщики со временем находили приемлемые решения по долгам. Последующие события показали, что доверие финансовых кругов Европы к России не было подорвано задержками платежей.

Очевидно, что предпринятая в начале столетия реформа государственного управления пришлась на крайне неблагоприятное время для экономики страны. В условиях роста военных расходов приходилось тратить средства и на совершенствование государственного аппарата, и на увеличение штата чиновников. О росте расходов на военные нужды можно судить по следующим цифровым показателям, которые даны были Министерством финансов: в 1804 году правительство потратило на военные нужды 46,5% от доходов государства, в 1805 году – 42%, в 1806 году – 49%, в 1807 году – 47%, в 1808 году – 52%, в 1809 году – 46%, в 1810 году – 58%, в 1811 году – 47%, в 1812 году – 55%, в 1813 году – 62%, в 1814 году – 63%, в 1815 году – 53%, в 1816 году – 58%, в 1817 году – 46%, в 1818 году – 48%, в 1819 году – 44%, в 1820 году – 47%565. Примечательно, что в предвоенные годы рос и валовый сбор налогов в стране.

Впрочем, более динамичному росту казенных доходов помешал Тильзитский договор, который обязал Россию присоединиться к континентальной блокаде. Разрыв легальных торговых связей с Англией привел к существенному сокращению налоговых поступлений. Так, если в 1805 году сумма внешнеторговых операций составляла 134 млн руб., то в 1808 году она снизилась до 82 млн руб.566 По оценкам Чжи-Бэ Пака, из общей массы вывезенных из России товаров в первой четверти XIX века стоимостная доля экспорта в Англию составила 38–41%567. Эти данные указывают на чрезвычайную зависимость России от внешнеторговых операций с Англией, что было крайне небезопасно. Хотя торговые связи между этими странами продолжали оставаться тесными, они в значительной степени в период с 1808 по 1812 год приобрели контрабандный характер. Таким образом, существенная доля торговых пошлин была для российского правительства потеряна.

Попытки российских властей решить финансовые трудности страны

Вместе с тем договоренность с наполеоновской Францией предоставила России небольшую мирную передышку, позволив ей заняться своими экономическими проблемами. Осознание остроты финансового положения страны вынудило правительство предпринять определенные шаги в разрешении этой ситуации. Чтобы определить круг необходимых мер и способы решения экономических проблем, в 1809 году был создан специальный Финансовый комитет под руководством Александра I. В его состав вошли товарищ министра финансов Д. А. Гурьев, государственный казначей Б. Б. Кампенгаузен, товарищ министра юстиции М. М. Сперанский и начальник 4‑го отделения Комиссии составления законов М. А. Балугьянский. К его работе привлекался и терявший свое влияние при дворе министр финансов Ф. А. Голубцов, а также адмирал Н. С. Мордвинов. В результате работы комитета был составлен «План финансов на 1810 г.». Трудно определить степень участия в его разработке каждого члена комитета. Очевидно, ключевую роль в его составлении сыграли М. А. Балугьянский и М. М. Сперанский. По мнению многих исследователей, в основу «плана» были положены идеи Балугьянского, но доработаны и дополнены они были последним. Свою долю дополнений внесли Д. А. Гурьев и Н. С. Мордвинов. Авторы проекта определили не только меры срочного порядка, но и шаги, рассчитанные на более длительную перспективу568. Эти меры вытекали из понимания первопричины многих экономических бед в России. Которые, по разумению Балугьянского и Сперанского, возникли из‑за эмиссионной политики правительства, приведшей к падению курса бумажного рубля, и неоправданных расходов государства. Оба осознавали, что снижение покупательной способности ассигнаций не только сокращало реальные доходы населения страны и пагубно влияло на торгово-промышленную деятельность, но и существенно уменьшало реальные налоговые поступления в казну. Несомненным фактором ухудшения финансового положения страны, по их мнению, была и слабая фискальная политика в сочетании с низкой дисциплиной налогоплательщиков.

Г. А. Гиппиус. Портрет гр. Д. А. Гурьева. 1820‑е гг. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Н. Н. Антонова, П. С. Демидов, И. Е. Регентова, В. С. Теребинин, Л. Г. Хейфец

План Финансового комитета по оздоровлению российской экономики был достаточно обширен, рассматривал систему налогообложения в стране, бюджетную политику и денежное хозяйство. Авторы проекта предлагали сбалансировать доходную и расходную части государственного бюджета, сократив ряд затратных статей. В частности, планировалось существенно снизить содержание Министерства народного просвещения, уменьшить расходы на содержание государственного аппарата, урезать и без того незначительные траты на строительство дорог. Так, с 1804 по 1816 год расходы по Министерству народного просвещения сократились с 3200 тыс. руб. до 2500 тыс. руб. ассигнациями. Если же перевести расходы в серебряные рубли, то бюджет министерства был сокращен в 4,2 раза. Между тем содержание Министерства юстиции возросло с 2600 тыс. руб. до 3200 тыс. руб. ассигнациями. Однако с учетом падения курса бумажных денег бюджет этого министерства в серебре уменьшился в 2,5 раза569. Вместе с тем бюджетная реформа имела пусть и отложенное, но крайне важное значение. Ведь в прежние времена смета расходов и доходов составлялась крайне непрофессионально. По словам М. М. Сперанского:

Общая годичная смета доходов и расходов во всех благоустроенных Государствах составляет важный финансовый закон, соображаемый не в видах только внутренних прибылей или убытков, но в видах внутренней и внешней Государственной политики.

Мера сия везде, и почти обыкновенно сопровождается спорами и пререканиями. В Англии и во Франции министр финансов во все течение года приуготовляет сей закон, и как скоро он с благоразумием и добрым расчетом учрежден, то все последующие операции суть уже простое приложение подробностей, коих исполнение обращается большею частью в местах подчиненных.

Посему неудивительно, что и у нас постановление сего закона возродило ныне споры. Не только сим не должно огорчаться, но напротив тут должно видеть успехи того общего движения, коим все части управления из азиатского смешения приходят к европейскому порядку.

Сметы прежних лет учреждались почти одним почерком пера. Министр финансов или государственный казначей сосчетя доходы в своей Канцелярии, ограничит, сбережет и отложит из них в сторону разные запасы и пособия, пересмотрит сметы других Министров, у одних убавит, другим попустит, а тем, кои посильнее, дополнит или обещает заменить вперед; потом доходы и расходы сведет рубль в рубль, покажет даже, естьли то нужно, и остатки, и таким образом расписание готово, конфирмовано и пущено в дело. Прошел первый месяц, настали новые требования. Тут начинают все ходить за Министром. Одному отказ, другому щедрость, третьему заем, четвертому проволочки, и таким образом всем и даже самому Государю на каждом шагу он делается нужным570.

Таким образом, намеченные перемены в деле составления росписи доходов и расходов постепенно приучили государственный аппарат к определенной бюджетной дисциплине, которая особенно проявилась с приходом в 1823 году Е. Ф. Канкрина.

«Проект финансов» был внесен для рассмотрения в Государственный совет 1 января 1810 года. После обсуждения его в новом законосовещательном органе России на подпись к императору был представлен ряд законодательных актов по экономической реформе. Большинство из них было подписано в 1810 году. Так, 2 февраля был одобрен Манифест «О мерах к уменьшению государственных долгов, о прекращении выпуска в оборот новых сумм ассигнациями и о возвышении некоторых податей и пошлин», 20 июня – Манифест «О новом устройстве монетной системы», 29 августа – закон «О новой серебряной и медной монетах»571. Лишь 9 апреля 1812 года Александр I утвердил Манифест «О введении повсеместного единообразного обращения государственных банковских ассигнаций»572.

Примечательно, что кроме различных мер упорядочения денежного хозяйства правительство считало важным укрепить и доверие общества к ассигнационному рублю. В этой связи в Манифесте «О мерах к уменьшению государственных долгов…» провозглашалась необходимость прекратить выпуск в оборот дополнительных бумажных знаков. Помимо этого, вся обращавшаяся денежная масса признавалась государственным долгом: «Все государственные банковские ассигнации, ныне обращающиеся, признаются, так как и всегда они были признаваемы государственным долгом, обеспеченным на всех богатствах империи»573.

По мнению разработчиков финансовой программы М. А. Балугьянского и М. М. Сперанского, для перехода к твердой валюте следовало учредить специальный «Государственный банк на серебре» с наделением его весьма обширными функциями. По существу, план Балугьянского–Сперанского ставил цель не только приподнять курс ассигнаций, но и возвысить их достоинство до нарицательной стоимости. Для авторов финансовой программы был очевиден вред неравноценного курса бумажного и серебряного рублей. Вместе с тем они допускали производство платежей по установленному курсу (лажу), что привело к укреплению в стране двойной валюты. Как отмечал Н. Х. Бунге, «Манифестом от 9 апреля (1812 года. – В. М.) ассигнациям возвращается значение счетной денежной единицы, но нисколько не отменяется единица монетная»574.

Среди отмеченных выше шагов правительства Балугьянский и Сперанский предлагали и непопулярные меры оздоровления финансов, а именно считали необходимым повысить подушную подать, налоги с производившейся меди, фискальные поборы с купцов. Среди прочих мер фискального характера предполагалось увеличить таможенные пошлины, гербовый и паспортный сбор, монопольные цены на соль575. Отметим, что правительство надеялось найти понимание среди населения страны. Мера эта, как указывалось в Манифесте, «без сомнения будет признана всеми благомыслящими мерою столь же необходимою, как и для государства полезною»576. Интересно, что доходную часть бюджета проектировщики предполагали увеличить за счет правильного исчисления налогов, повысив их в два раза. Однако, по мнению экономиста А. Н. Гурьева, отмеченное двукратное увеличение налогов было недостаточно, учитывая степень обесценения ассигнационных рублей577.

Подготовив пакет законодательных актов в 1810 и 1812 годах, их разработчики полагали, что залогом успеха экономической реформы могла стать последовательная реализация всего комплекса намеченных мер. Финансово-экономическое состояние государства не могло быть стабильным при дальнейшем наращивании денежной массы, слабой эффективности налоговой системы и плохой бюджетной политике. Казалось, что правительство не только учитывало эти факторы, но и перешло к осуществлению намеченного плана. Во всяком случае предпринятые в 1810 году шаги вписывались в рамки «Плана финансов». В частности, были повышены налоги и акцизные сборы, позднее введен новый Тарифный устав, а также проведена очередная, шестая ревизия. Чтобы повысить стоимость полновесного российского рубля, были предприняты шаги по реорганизации монетного дела. В результате реализованных мер в налоговой сфере уже в 1810 году удалось увеличить налоги с купечества на 29%, а с мещан и ремесленников на 40%578. Существенный прирост по налогам дали казенные крестьяне и однодворцы – до 34%. Несколько меньше поступило денег от удельных крестьян (26%)579. Достичь таких показателей удалось за счет повышения подушной подати на крепостных крестьян до 2 руб., государственных до 3 руб., а мещан до 5 руб. Своевременным было решение о введении в 1811 году нового тарифного устава, имевшего протекционистский характер. Благодаря его запретительным нормам удалось сохранить положительный торговый баланс. На экспорт было отправлено товаров на 147 млн руб., а импортировано на более 88 млн руб.

В Манифесте «О мерах к уменьшению государственных долгов, о прекращении выпуска в оборот новых сумм ассигнациями и о возвышении некоторых податей и пошлин» законодатель отмечал, что правительство решило использовать сбережения населения, которые хранились в кредитных заведениях страны. В этом законодательном акте царские власти впервые признали, что вклады россиян могли стать надежным источником пополнения государственной казны. Правительство объясняло свою новую кредитную политику тем, что это происходило тогда, когда

ассигнации сохраняли свободный и обширный их ход, но сравнительное их достоинство в отношении к серебру унизилось, цены на все вещи возросли, разные состояния людей потерпели от сего великое отягощение, между тем как другие сделали от сего же самого нарочитые прибытки и таким образом долги государственные, возрастая ежегодно и не имея срочной и определенной уплаты, обратились в действительный и неуравнительный налог580.

Среди краткосрочных мер, как отмечалось выше, было и намерение правительства прекратить выпуск ассигнационных рублей: «Отныне, – указывалось в Манифесте, – все производство Государственного Ассигнационного банка будет состоять в одном промене ветхих ассигнаций на новые». Признав денежную массу своеобразным государственным долгом, царские власти попытались сократить его, постепенно изымая из обращения излишки бумажных денег до «приемлемой суммы». Для более удобного сокращения этого долга и других денежных обязательств было принято решение образовать особый капитал под управлением вновь учрежденной (Манифестами 2 февраля и 6 июля 1810 года) Государственной комиссии погашения долгов. Этот капитал должен был комплектоваться, как указывалось в законе 27 мая 1810 года, из средств, полученных от продажи выделенных на эти цели государственных имуществ. Добытые таким образом деньги должны были быть направлены на погашение долгов казны581. До реализации имущества государства и для активизации процесса ликвидации долгов правительство решило открыть Комиссии погашения долгов заем на 100 млн руб. Таким образом, правительство решило произвести первый внутренний заем, который был объявлен Манифестом 27 мая 1810 года. Его предполагалось разделить на пять серий по 20 млн руб. каждая. «Капиталы сего займа, – отмечалось в законе, – принимаются в Комиссии погашения долгов, которая выдает на них облигации, производит платеж и по истечении срока возвращает капитал»582. Чтобы привлечь интерес населения к этой финансовой операции, предполагалось предоставить обладателям облигаций ряд преференций. Они могли использовать эти бумаги в качестве залога по казенным торгам, подрядам и поставкам. Облигациям отдавалось также предпочтение при покупке казенных имений, которые выставлялись правительством на торги.

Реализация первой части займа со сроком погашения в течение семи лет была начата 15 июля 1810 года, однако прошла неудачно. Облигации продавались по 2 руб. в бумажных купюрах, с условием уплаты их владельцам по 6% годовых в звонкой монете; а в момент их погашения предполагалось выдавать по рублю серебром или золотом за каждую бумагу. Выкупленные таким путем ассигнации подлежали полному уничтожению. Предусматривался и переход этих облигаций в разряд вечно доходных бумаг с ежегодной уплатой по 4,5% ренты. Процентную ставку и срок погашения бумаг по другим сериям займа правительство предполагало установить особо. Целью всей операции, как указывалось выше, должно было стать сокращение общей массы ассигнационных рублей до тех пределов, когда «оные… приблизятся к достоинству звонкой монеты». Таким образом, Комиссия погашения долгов, согласно ее Уставу, занималась выпуском займов, оплатой по ним процентов, расчетом по старым заимствованиям, изъятием из обращения и уничтожением ассигнаций. Однако ход размещения облигационного займа разочаровал руководство страны. По сведениям министра финансов Д. А. Гурьева, от его реализации поступило 5 млн руб. ассигнациями и 15 млн банковскими билетами. «По неуспешности сей меры, – отмечал министр, – прочие части (займа. – В. М.) не были открыты»583. Очевидно, провал этого мероприятия был связан с различными обстоятельствами. По мнению П. П. Мигулина, заем мог оказаться более успешным, если бы правительство восстановило размен ассигнаций на серебряную монету584. Это привело бы не только к укреплению курса бумажного рубля, но и повысило доверие населения к финансовым мероприятиям правительства.

Среди причин провала государственного займа была и его новизна для русской публики, не привыкшей к подобным финансовым операциям. Несомненно, определенную роль сыграли недоверие к правительству и его финансовой политике и недостаток денежных накоплений у основной массы населения. Впрочем, последняя причина не столь очевидна. Известно, что накопления отдельных слоев общества шли достаточно высокими темпами. Об этом можно судить по данным о вкладах в Сохранную казну Санкт-Петербургского воспитательного дома (см. таблицу 2). Из приведенных данных видно, что вклады в этом банке выросли с 1803 по 1810 год в 3,5 раза, а к 1825 году в 19,6 раза, составив сумму более 101 млн руб. Еще более масштабным был рост вкладов в Сохранную казну Московского воспитательного дома. Там эти показатели составили соответственно 5,5 и 30,9 раза, а сумма накоплений к 1825 году достигла 185 757 053 руб. Основанные в 1772 году при Воспитательных домах Санкт-Петербурга и Москвы в качестве банковских учреждений, они наиболее эффективно развивали в стране кредитные операции. Выдавая ипотечные займы, они вместе с тем успешно аккумулировали сбережения населения, сконцентрировав колоссальные для России денежные ресурсы. Часть этих средств шла на выдачу новых ипотечных займов дворянству, часть на содержание обширного хозяйства Ведомства учреждений императрицы Марии. Однако поглотить весь аккумулированный запас денег Ведомство не могло, что позволило государству активно пользоваться этими ресурсами. Только в 1816 году, по окончании Заграничного похода, государство было в долгу перед Воспитательными домами на сумму 45 500 тыс. руб., что составляло 27% от общего внутреннего долга страны585.

Таблица 2. Рост денежных вкладов частных лиц в Петербургскую сохранную казну на 1 января (до 1840 года суммы даны в ассигнационных рублях)

Источник: Отчеты Петербургской сохранной и ссудной казны за 1810, 1814, 1815, 1816, 1817, 1819, 1823, 1824, 1826, 1827 годы // РГИА. Ф. 759. Оп. 5. Д. 94. Л. 11–12; Д. 125. Л. 3–4; Д. 131. Л. 4–5; Д. 156. Л. 4–5; Д. 205. Л. 1–2; Д. 319. Л. 4–5; Д. 342. Л. 5–6; Д. 423. Л. 12–13; Ф. 758. Оп. 6. Д. 332. Л. 43; Д. 333. Л. 46; Д. 334. Л. 42; Д. 335. Л. 41; Д. 341. Л. 49; Д. 342. Л. 43; Д. 344. Л. 41; Д. 412. Л. 45; Д. 413. Л. 47; Д. 414. Л. 49; Д. 415. Л. 41; Д. 544. Л. 41; Д. 545. Л. 49; Д. 546. Л. 79.

* В указанные суммы входят вклады казенных учреждений.

Неудачными оказались и меры по усовершенствованию банковской системы страны. Несостоятельность проекта по организации «Государственного банка на серебре» по сути перечеркнула все усилия в этой сфере. Кроме того, роль Ассигнационного банка в денежной и кредитной политике была сведена к складскому помещению для бумажных денег. В изменившихся условиях правительство полагало, что расчеты Ассигнационного банка с Казначейством уже были «в существе своем бесполезными»586. В связи с этим в Казначейство передавались все хранившиеся в банке ценности в монете и слитках. Банк становился хранилищем бумажных денег, без права эмиссионного контроля и с потерей кредитных функций. Впрочем, и в этом деле правительство оказалось непоследовательным. Логика плана экономических реформ требовала передать учетные конторы, как чужеродные Ассигнационному банку отделения, «по предмету своему» в ведение Заемного банка. Эти конторы имели кредитные функции и не вписывались в повседневную практику Ассигнационного банка. Однако из‑за войны с Наполеоном осуществить это предложение оказалось невозможным, поэтому учетные конторы оставили в прежнем подчинении до 1817 года, когда было принято решение об их ликвидации и основании Коммерческого банка. Впрочем, этот статус учетных контор был лишь формальностью. В действительности их кредитные функции в отмеченный период практически не осуществлялись из‑за отсутствия денежных средств. Основная их задача была сведена к расчетам по старым кредитам. Таким образом, Ассигнационный банк как кредитное учреждение перестал существовать.

Намеченная финансовая реформа по многим причинам не смогла достичь всех поставленных целей. Отставка М. М. Сперанского и противоречивая политика министра финансов Д. А. Гурьева во многом предопределили неудачную судьбу намеченных перемен. Часто меняя свое отношение к той или иной проблеме в области финансовой и кредитной политики и способам ее реализации, граф Гурьев во многом осложнял и без того трудное финансовое положение империи. В период обсуждения проекта Сперанского Гурьев высказал мнение о нецелесообразности признания ассигнаций государственным долгом, но уже в 1812 году он принялся вдруг настаивать на проведении в жизнь некогда отвергнутых процедур. Подобную непоследовательность мы наблюдаем и в области кредита, например в отношении министра финансов к предложению об учреждении Коммерческого банка. Из противника этой идеи он впоследствии стал ее проводником.

Впрочем, осторожность министра финансов могла иметь и положительные последствия для русских финансов. В частности, Д. А. Гурьев активно возражал против распространения ассигнаций за пределами коренной России. Однако его доводы об отрицательных последствиях не убедили императора, его решение последовало 13 января 1813 года. Для облегчения расчетов русской армии за границей и укрепления доверия к ассигнациям было разрешено вывозить и ввозить их в Россию. Благодаря этому различные дельцы смогли сколотить крупные состояния на спекуляциях с бумажным рублем. Известно, что курс ассигнаций в армии был на 30% ниже вексельного курса рубля. Учитывая эту разницу, спекулянты скупали их у военных, переправляя в портовые города России, где на них приобретались краткосрочные векселя. По данным К. В. Сивкова, из выпущенных за границу 70 млн руб. ассигнациями в Россию в течение восьми месяцев вернулось обратно 20 млн руб., что привело к падению вексельного курса587. Указанное решение облегчило также проникновение в страну значительной суммы фальшивых денег, которые распространялись властями Франции. «Только в полковых кассах возвращавшейся в 1814 г. из Европы российской армии ревизия обнаружила из 1,5 млн руб. более 300 тыс. поддельных»588. Вторгшиеся в 1812 году неприятельские войска заполнили внутренний рынок России значительным объемом фальшивых ассигнаций. Их объем был столь значительным, что правительству пришлось пойти на их обмен через Ассигнационный банк, выдавая предъявителям фальшивых ассигнаций подлинные банкноты. Закон допускал наказание лишь за намеренное распространение фальшивых денег, что крайне сложно было доказать.

Другим немаловажным фактором неудачи экономической реформы начала XIX века была нерасторопность царских властей. Поставленные перед собой задачи правительство решало медленно и с большим опозданием. Так, продажа государственной собственности началась лишь 1 февраля 1811 года и предполагалась к завершению в 1815 году. Однако процесс реализации имущества испытывал громадные трудности и не всегда осуществлялся с выгодой для казны. Между тем, по мнению разработчиков проекта, продажа должна была принести государству существенные доходы. Чтобы ускорить намеченные торги земельных владений, правительство разрешило участвовать в их покупке «всем свободным состояниям». 8 января 1812 года прежний законодательный акт был дополнен новым указом «Об ускорении решения дел о казенных землях, лесах и других разного рода оброчных статей». Но и после этого распродажа государственной собственности шла с большими трудностями. Среди причин, мешавших быстрому ходу дела, было отсутствие оформленных прав собственности на те земельные угодья, которые были предложены к продаже. В этой связи министр финансов Д. А. Гурьев обратился к министру юстиции с просьбой ускорить работу судебных органов по делу о спорных казенных землях и лесов, а также оброчных статей. Законодатель указывал, что только 700 дес. земли в Тульской губернии из 14 700 тыс. дес., предполагаемых к торгам, оказались бесспорными589. В итоге 1812 год принес государству ничтожные доходы. По этой статье в 1812 году в Комиссию погашения долгов поступило «за проданные казенные рощи и земли» 33 661 руб. 29 коп.590

Провальными оказались усилия по уменьшению массы бумажных денег, как и попытка стабилизировать курс ассигнаций. Лишь на короткое время удалось ненамного поднять курс ассигнаций (доведя его до 27,5%)591. Начало же войны с Францией в 1812 году окончательно свело на нет все усилия правительства в этой области, вынудив власти отложить многие важнейшие мероприятия на более позднее время.

Фактически правительству пришлось отойти от намеченных «Планом финансов 1810 г.» задач уже в год его принятия. Несмотря на все старания властей сбалансировать бюджет в рамках имевшихся ресурсов, государство продолжало расходовать все более крупные суммы на свое содержание. В условиях подготовки к войне и спада в народном хозяйстве правительству не удалось оставаться в рамках принятых решений. Так, вопреки своим обещаниям не прибегать к дополнительной эмиссии, оно было вынуждено уже в 1810 году выпустить в обращение первую партию заготовленных ранее и не ликвидированных 4 379 800 руб. ассигнациями. А всего в том году было выброшено 46 172 580 новых бумажных рублей.

Столь неожиданное решение самым пагубным образом отразилось на состоянии ассигнационных рублей. Курс бумажных денег стремительно стал падать, опустившись в конце 1810 года до 25,2 коп. серебром за один ассигнационный рубль, а к концу 1815 года до 20 коп. в звонкой монете. Вопреки этому, правительство в течение еще нескольких лет продолжало насыщать страну лишними деньгами. С 1810 по 1817 год бумажная масса денег была увеличена с 533 201 300 до 836 000 000 руб. (после этого количество ассигнаций не увеличивалось). Приведенные в таблице 1 сведения об общей массе находившихся в обращении бумажных денег и ежегодной их эмиссии наглядно показывают, как колебался курс ассигнационного рубля в первой четверти XIX века. Самый низкий обменный курс наблюдался в 1814–1815 годах, когда он упал до 20 коп. серебром за бумажный рубль. Дальнейшие его колебания были незначительны, и ассигнационный курс держался на уровне 251/3–261/3 коп.

Успехи и неудачи денежной и бюджетной реформ Александра I

Финансовые неудачи правительства особенно болезненно отражались на материальном положении народа. Стремительное ухудшение ситуации с денежным обращением пагубным образом влияло и на разные стороны экономической жизни империи. В частности, осложнились и без того неровные налоговые поступления в казну. Убедившись в провале попыток создать денежную систему, основанную на серебре, правительство при производстве различных фискальных платежей вынуждено было перейти на ассигнации. По Манифесту 9 апреля 1812 года все налоговые поборы и недоимки по ним, определенные ранее на серебро, должны были вноситься ассигнациями по 2 руб. за рубль. Таможенные, лесные, почтовые и с казенных земель сборы – по 3 руб. за рубль. Словом, все счета и другие платежи впредь должны были основываться на бумажных деньгах. Расчеты по контрактам и прочим сделкам между частными лицами могли производиться по обоюдному согласию в любой форме.

Необходимость вести расчеты и уплату податей ассигнациями привела к широкой спекуляции деньгами и появлению повсеместно так называемого простонародного лажа в виде надбавки сверх биржевого курса, имевшей произвольную величину. Его размер не был одинаков повсеместно, а существенно колебался в зависимости от места и времени производства обмена денег. Так, в 1820 году «народный лаж» сверх биржевого курса ассигнационного рубля составлял 17% в Москве, 18% – в Нижегородской и Ярославской губерниях, 10% – в Астраханской и Вятской губерниях, 6% – в Петербургской, Виленской, Минской и Гродненской губерниях, 5% – в Псковской губернии и 3% – в Могилевской губернии592. Желая ликвидировать спекулятивную надбавку, правительство установило в 1824 году фиксированный податной курс ассигнаций в размере 3 руб. 70 коп. за 1 серебряный рубль. Однако введение фиксированного курса не принесло желаемых результатов, и в 1830 году казна была вынуждена начать прием податей и в звонкой монете.

Перелом в эмиссионной политике правительства наступил в 1818 году, когда оно перешло от безудержного печатания денег к изъятию излишней массы ассигнаций из обращения. Таким образом, попытки приблизить их суммарное число к количеству серебряной монеты не прекратились. Справедливости ради отметим, что еще до вторжения французов в Россию правительство прилагало значительные усилия по увеличению массы полноценного рубля. В 1811 и 1812 годах было выпущено в обращение 6751 тыс. руб. достоинством в 1 рубль и 759 тыс. руб. мелкой монетой593. Для более интенсивного сокращения ассигнационных рублей было объявлено, что Государственная комиссия погашения долгов будет принимать вклады с выдачей по ним билетов, приносивших шестипроцентный доход. Ликвидация излишних ассигнаций продолжалась вплоть до 1823 года со снижением общего их числа до 595 776 310 руб. Всего было уничтожено 240 223 690 руб. ассигнациями. В последующие годы правительство больше не прибегало к дополнительной эмиссии, сохранив указанную сумму денег до денежной реформы Е. Ф. Канкрина.

Благодаря предпринятым мерам курс ассигнационного рубля стабилизировался и к концу обозначенного срока достиг 27,25 коп. за 1 серебряный рубль. В счет погашения ассигнаций также шли суммы, полученные от англо-голландских займов 1820‑х годов. Всего в период с 1817 по 1823 год внешних и внутренних займов на погашение ассигнаций было произведено на 113 633 451 ассигнационными рублями и 83 338 580 серебряными рублями594.

Отметим, что процесс уменьшения количества бумажных денег сопровождался и сокращением общего круга действий Ассигнационного банка, который, как отмечалось выше, был превращен в учреждение для производства, обмена и хранения денежных купюр. После ликвидации учетных контор банк и формально потерял свои кредитные функции. Это не могло не отразиться на его внутренней организации и числе его сотрудников. В 1823 году министр финансов внес на рассмотрение Государственного совета проект сокращения состава служащих банка и Экспедиции заготовления государственных бумаг. Среди уволенных было 5 ревизоров, 1 помощник правителя канцелярии, 2 помощника бухгалтера, 1 кассир и еще 7 чиновников. Помимо того, из нижнего состава за штат было выведено 60 служащих. Всем уволенным было выдано по годовому окладу: именно в течение года Министерство финансов должно было определить их на новые должности. Так как большая часть уволенных служила в Экспедиции заготовления государственных бумаг, правительство сократило в следующем году еще 20 человек из состава чиновников самого Ассигнационного банка595.

Возможно, правительству удалось бы достичь в деле упорядочения денежного обращения большего результата, но назначенный в 1824 году вместо Д. А. Гурьева на пост министра финансов Е. Ф. Канкрин прекратил выкуп ассигнаций. Новый глава Финансового ведомства полагал, что предпринятые по возвышению курса рубля меры могли принести лишь «крайние неудобства» государству и населению. По его мнению, цена такой операции могла быть неоправданно высокой, а у правительства свободных ресурсов не было. Спустя десятилетие, 11 июня 1834 года, Канкрин внес в Комитет финансов уже свой проект обустройства финансов империи. Его план предусматривал перевод всех расчетов на серебряную монету и, по сути, вновь возвращался к идее создания «банка на серебре» для перевода государственных долгов и всех расчетов на металл. По мнению Канкрина, ситуация в стране была весьма благоприятной для претворения его проекта в жизнь. Как он указывал, процесс падения курса ассигнаций если не прекратился окончательно, то значительно замедлился, а его периодические колебания не таили в себе такую опасность, как прежде. Ко всему прочему, накопленный запас ассигнаций, как полагал министр финансов, мог стать стратегическим резервом Государственного казначейства на случай войны и невозможности заключить займы за границей596.

Опасения Канкрина о возможном срыве некоторых внешних финансовых операций были вполне оправданны. Российское правительство в прошлом неоднократно терпело неудачи в поисках кредиторов. Несмотря на обширные связи, налаженные придворными банкирами в Европе, не всегда удавалось с успехом разместить некоторые внешние займы империи. Контора придворных банкиров поддерживала тесные связи с финансовыми кругами Амстердама, Гамбурга, Лейпцига, Берлина, Вены, Дрездена, Генуи и других городов. Их активная деятельность высоко оценивалась царскими властями. Еще 14 июля 1800 года Павел I подписал указ Сенату о возведении в баронское достоинство И. Велио, А. Ралля и Н. Роговикова. После этого главный казначей страны, который надзирал за деятельностью финансистов, адресовал свои ордера уже не в Контору придворных банкиров, как прежде, а «двора Его Императорского Величества банкирам и комиссионерам баронам Велио, Раллю и Роговикову»597.

На рубеже XIX века банкиры активно осваивали рынки Европы, расширяя свои контакты. В конце 1798 года в Петербурге было подписано англо-русское соглашение о предоставлении России английским правительством субсидий в размере 225 000 фунтов стерлингов единовременно и 75 000 фунтов стерлингов ежемесячно, рассчитанных на содержание двух экспедиционных армий. В 1799 году эта сделка выдвинула лондонский банкирский дом «Гарман и К^о» (Harman Hoare C^o) на одну из первых ролей среди иностранных корреспондентов конторы придворных банкиров598. Через своих корреспондентов придворные банкиры обеспечивали части российской армии и флота необходимыми расходными средствами во время заграничных походов, производили валютный обмен для правительственных нужд, переводили деньги европейским кредиторам при погашении займов. До заключения Тильзитского мира, к 1 января 1807 года, общая сумма долгов по разным внешним займам достигла колоссальной суммы – 43 526 001 руб. Она соответствовала более четверти полученных в том году государственных доходов599.

Добычей необходимых денежных ресурсов для правительства за рубежом занимались не только банкиры придворной конторы, чья роль в этом деле начиная с 1801 года постепенно стала снижаться, но и другие ведомства империи. В частности, активно заимствовала средства на европейском денежном рынке Коллегия иностранных дел600. После учреждения Министерства финансов внешние денежные операции все более и более сосредоточиваются в этом ведомстве. Перемены во внешних денежных операциях были особенно заметны после 1811 года, когда формально была ликвидирована контора придворных банкиров, которая подчинялась государственному казначею. Прочному положению конторы придворных банкиров был нанесен первый удар в 1803 году, когда при Министерстве финансов была учреждена Экспедиция для внешних денежных дел. Созданная для контроля за финансовыми операциями за рубежом, она постепенно оттесняла придворных банкиров от внешних заимствований. К примеру, в 1807 году через означенную Экспедицию прошли три четверти заграничных денежных оборотов (более 20 млн руб.)601. Хотя институт придворных банкиров еще долго сохранял свое значение в России, часть внешних финансовых операций стала производиться через 3‑е отделение канцелярии министра финансов. В еще большем объеме работы по зарубежным долгам перешли к отделению в 1819 году. В ведение этого подразделения Финансового ведомства перешли и дела казенных банков – Заемного, Коммерческого и Ассигнационного. В ст. 145 «Учреждения Министерства финансов», в частности, указывалось:

Как дела сего отделения состоят под особым и непосредственным наблюдением министра финансов и производятся по его распоряжениям, то начальник сего отделения непосредственно докладывает по оным министру и исполняет его приказания и назначения602.

Наконец, 5 декабря 1824 года, в связи с «умножением дел и обязанностей» Министерства финансов в кредитной сфере, правительство было вынуждено создать новый орган управления. 3‑е отделение канцелярии министра финансов было преобразовано в Особенную канцелярию по кредитной части (сокращенно – Кредитная канцелярия).

Стабилизация денежного обращения в России в конце второго десятилетия XIX века шла параллельно с улучшением конъюнктуры внешнего рынка для страны. Это способствовало притоку значительного объема золотовалютных поступлений, что также благотворно отразилось на финансовой стабильности империи. Так, только через Одесский порт начиная с 1814 по 1825 год вывезли ежегодно товаров на суммы не менее 14 млн руб. (см. таблицу 3). Особенно успешными были 1816 и 1817 годы, когда было экспортировано российской продукции на 78 653 000 руб. Эта внешнеторговая операция принесла торговцам доход более 20 млн руб. серебром. Неурожаи в Европе положили начало невероятного спроса на российские сельскохозяйственные товары.

Отметим, что экономические проекты М. М. Сперанского и М. А. Балугьянского, дополненные Д. А. Гурьевым, в полной мере отражали насущные интересы народного хозяйства страны. Последовательная их реализация могла существенно изменить положение дел в стране к лучшему. Однако внутренняя борьба различных политических кругов, войны и непоследовательная политика Александра I не позволили осуществиться многим положениям предложенных проектов. Только «при достаточной степени государственной экономии, благоприятной международной обстановке (отсутствие активных военных действий), развитии собственной промышленности и сельского хозяйства существовала реальная возможность создания необходимой финансово-экономической базы для проведения преобразований кредитно-финансовой системы в будущем, что и было реализовано Е. Ф. Канкриным»603. Очевидно, что лишь умелая финансовая политика как в сфере бюджетного планирования, так и денежного обращения, в сочетании с эффективным регулированием социально-экономических отношений, могли обеспечить России прочное положение на Европейском континенте. В условиях постоянно возникавших угроз без этого было сложно обеспечить безопасность страны.

Таблица 3. Внешнеторговые операции через Одесский порт в 1802–1838 годах (в ассигнационных рублях)

Источник: Скальковский А. Опыт о торговых и промышленных силах Одессы. С. 306–307.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 560. Оп. 10. Д. 71; Ф. 583. Оп. 3. Д. 995; Ф. 583. Оп. 3. Д. 1019; Ф. 583. Оп. 4. Д. 220; Ф. 583. Оп. 4. Д. 217; Ф. 1147. Оп. 1. Д. 241; Ф. 1152. Оп. 1 (1810 г.). Д. 1а; Ф. 1152. Оп. 1 (1810 г.). Д. 1б; Ф. 1152. Оп. 1 (1810 г.). Д. 108; Ф. 484. Д. 78.

Опубликованные

Ананьич Б. В., Лебедев С. К. Контора придворных банкиров в России и европейские денежные рынки (1798–1811 гг.) // Проблемы социально-экономической истории России. СПб., 1991. С. 125–147.

Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб., 1871. Т. 5.

Бунге Н. Х. Приложения 3 к 53 ст. // Вагнер А. Русские бумажные деньги. Киев, 1871. С. 120–140.

Георгий Михайлович, великий князь. Монеты царствования императора Александра I. СПб.: Типография Министерства путей сообщения (А. Бенке), 1891.

Гурьев А. Н. Денежное обращение в России в XIX столетии: исторический очерк. СПб., 1903.

Гурьев А. Н. Очерк развития государственного долга России. СПб., 1903.

Кредит и банки в России до начала XX века: Санкт-Петербург и Москва / [Б. В. Ананьич, М. И. Арефьева, С. Г. Беляев и др.] СПб., 2005.

Марней Л. П. Д. А. Гурьев и финансовая политика России в начале XIX в. М., 2009.

Махрова Т. К. Из истории денежного обращения России в период наполеоновского вторжения // Правопорядок: история, теория, практика. 2013. № 1 (1). С. 116–123.

Мигулин П. П. Наша банковая политика. (1729–1903). Харьков, 1904.

Министерство финансов. 1802–1902. СПб., 1902.

Пак Чжи-Бэ. Объем и значение экспорта российских товаров в Великобританию в 1760–1830 гг. // Российская история. 2016. № 4. С. 20–34.

Русский рубль. Два века истории: XIX–XX вв. / [Ю. П. Бокарев, А. Н. Боханов, Л. А. Катыхова и др.; ред. Н. П. Зимарина]. М., 1994.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Финансовые документы царствования Императора Александра I. СПб., 1885.

Семенкова Т. Г., Семенков А. В. Денежные реформы в России в XIX веке. СПб., 1992.

Сивков К. В. Финансы России после войны с Наполеоном // Отечественная война и русское общество 1812–1912. М., 1912. Т. 7. С. 124–137.

Скальковский А. Историческо-статистический опыт о торговых и промышленных силах Одессы. Одесса, 1839.

Идеологической основой конспирации являлась философия Просвещения. Определяющее влияние на конспиративное движение оказали просветительская концепция прогресса через воспитание, просвещение личности и «общества» в широком смысле, а также принцип естественных и неотъемлемых прав человека и гражданина. Понимаемый широко, он включал не только гражданскую, политическую, вероисповедную, но и индивидуальную свободу, сущность которой заключалась в свободе выбора вида досуга и типа общения. В условиях ограничения легальных возможностей воплощения идеалов Просвещения конспиративные объединения рассматривались активными и образованными социальными силами как действенный механизм их реализации. Именно нелегальная деятельность, выходящая за официальные рамки, должна была способствовать осуществлению стремления человека Нового времени к внешнему (изменить мир) и внутреннему (воспитание, развитие) преображению608.

Как культурная ниша тайные общества соединяли индивидуалистическую и общественную сферы и олицетворяли новую модель социально-культурных связей на макроуровне (общество–человек) и микроуровне (человек–человек). Помимо этого, конспиративность давала ее адептам чувство союзности, защищенности, корпоративности. Как писал А. И. Герцен, «они (то есть конспираторы. – Т. А.) жили задней мыслью, у них было сознание совокупного труда. Член союза, член тайного общества, чувствует себя не одиноким сиротой, а живой частью живого организма»609. При этом различные индивидуально-психологические черты личности, возрастные, социальные, профессиональные отличия и разнообразные культурно-поведенческие стереотипы определяли выбор современниками типа конспиративности. Стремление к смене традиционных ценностей дворянской культуры, по словам Н. К. Шильдера, «жажда жить иною жизнью» выражалась по-разному. «Кто уходил в заговор, в мирную оппозицию, в масоны, в мистицизм – смотря по темпераменту, образованию, характеру»610.

Первым тайным обществом в России, соединившим элементы русского дворцового заговора и некоторые принципы европейской политической конспирации и являвшимся самым ранним предшественником декабристских союзов, можно считать кружок «смоленских заговорщиков» (1796–1798). В него входило 30 человек, главным образом офицеров Санкт-Петербургского драгунского полка, расквартированного под Смоленском. Во главе кружка стояли командир полка, полковник П. В. Киндяков, полковники А. М. Каховский (дядя декабриста П. Г. Каховского) и П. С. Дехтерев, подполковник А. П. Ермолов (позже видный военачальник, генерал от инфантерии). Хотя кружок не имел четкой конспиративной организации, у него не было «писаных» устава и программы, но так же, как и Орден иллюминатов611, он сочетал политическую и культурно-просветительскую составляющие модели тайного общества. «Смоленские заговорщики» имели две политические цели. Ближайшей, «явной» было уничтожение павловского режима, возрождение принципов государственного управления Екатерины II. Долговременной, «сокровенной», рассчитанной на длительный срок определялось установление «законной монархии» в России. Поскольку реализация обеих целей была возможна лишь с приходом к власти Александра Павловича, то руководители кружка не ограничивались внедрением в дворянское сознание просветительских идей и ставили вопрос о дворцовом перевороте и даже убийстве Павла I. Сам же наследник российского престола, сопровождавший императора в его путешествии по России, 6–7 мая 1797 года был в Смоленске и мог установить личные контакты с «заговорщиками». Действовавший два года кружок осенью 1798 года был раскрыт, проведено следствие. Однако Павел I, получивший в январе 1799 года материалы Следственной комиссии во главе с Ф. И. Линденером, приказал прекратить дело612.

И все же «эпохой тайных обществ»613 стала первая треть XIX века – время возникновения, эволюции и эпигонства феномена русского нелегального союза, который в своей первоначальной форме уже больше никогда не возвращался. Ведь только в ту эпоху общественная конспирация являлась составной частью, с одной стороны, европейского общественно-политического процесса, а с другой – российской либерализации. Причем нелегальные объединения в России 1810–1820‑х годов отражали все многообразие тайных союзов, существовавших в это время в Европе. Это были офицерские полулегальные неполитические союзы и нелегальные политические; полуполитические национал-патриотические организации вроде Союза добродетели (Тугендбунда); студенческие и гимназические конспиративные сообщества; клубные, неполитические объединения, ориентированные только на заполнение досуга. Причем, как и в Европе, для различных модификаций тайных обществ в России первоосновой в разных сферах – идеологической, организационной, политической, программно-стратегической и тактико-методической – являлся Орден иллюминатов.

Знаковым рубежом в развитии российского конспиративного движения стали период перед Отечественной войной и время Европейских походов. Трансфер западных либеральных идей, труд аббата А. де Баррюэля614, помимо воли автора пропагандировавший в России принципы и образы конспирации, делали модель тайного общества весьма привлекательной, прежде всего для представителей молодого поколения просвещенной элиты армии. В 1811 году в Петербурге в Свите Е. И. В. по Квартирмейстерской части (будущем Генеральном штабе Е. И. В.) были созданы две немногочисленные (около 10 человек) организации, состоявшие из штабных младших офицеров. В «Юношеское собратство» или общество «Чока» (1811–1812) во главе с Н. Н. Муравьевым (позднее членом Союза благоденствия, генерал-майором, «героем Карса») входили будущие члены декабристской конспирации – А. З. Муравьев и М. И. Муравьев-Апостол, братья В. А. и Л. А. Перовские. Видными членами общества под названием «Рыцарство» (1811–1813) во главе с прапорщиком И. А. Рамбургом являлись Н. Д. Дурново (позже генерал-майор, погибший при Шумле) и А. А. Щербинин. Оба товарищества носили просветительский, дружеский, досуговый характер. Молодые офицеры, восприняв утопию Ордена иллюминатов о создании нового мирового порядка, основанного на полной эмансипации человечества путем его развития и просвещения, проводили постоянные собрания, читали и обсуждали просветительскую литературу. Тот факт, что использовалась лишь утопическая и атрибутивная рецепция иллюминатства, нелегальные союзы не рассматривались их членами как инструмент влияния на власть и механизм достижения просветительской цели, делает их деятельность аполитичной615. Данный неполитический тип тайного общества был близок к преддекабристскому Ордену русских рыцарей (1814–1818), основатель которого М. Ф. Орлов являлся близким товарищем Н. Д. Дурново.

Та же среда молодого офицерства Свиты доминировала и в конспиративном сообществе, созданном в мае–сентябре 1813 года в Германии и руководимом подпоручиком бароном Е. Ф. Мейендорфом (позже генералом от кавалерии на русской службе). Данный союз (1813–1814), также имевший в своем составе не более 10 членов немецкого происхождения, уже обладал элементами политической организации. Его члены стремились к распространению своего «общества для того, чтобы со временем иметь влияние на государственное управление <…> на государственных чиновников»616. Востребованность иллюминатской тактической установки на административно-социальное расширение конспирации и сходство с тактикой Союза благоденствия дают основание трактовать данное сообщество как переходную, полуполитическую организацию, предшественницу декабристской конспирации. Как известно, во второй, утраченной части «Зеленой книги» речь шла о постепенном включении в орбиту идеологии и действия Союза широкой управленческой и общественной среды617.

Подобного рода полуполитические нелегальные союзы, обнаруженные властью в 1824 году и имевшие национал-патриотическую направленность, существовали на окраинах Российской империи. Следствием было установлено, что стержнем как немногочисленных «Черных братьев» в Крожском военном училище и Учебно-моральном союзе, так и многочисленных (более 100 членов) объединений «Филоматы» и «Филареты» в Виленском университете была польско-литовская гимназическая и студенческая молодежь618.

«Великая победа над Наполеоном давала новые надежды, вся Россия ожила новой жизнью! Всем было легко и свободно, и все веселились»619, – так что в общественном движении доминировала практика создания неполитических тайных обществ – досуговых, игровых, подражательных, пародийных. Их конспиративность была относительной, число превосходило политические, а модель тайного союза рассматривалась членами (главным образом представителями молодого поколения аристократической и интеллектуальной элиты дворянства) как механизм самореализации, инструмент освобождения от бытовой помещичьей рутины, форма организации общения и проведения досуга. К данному типу можно отнести петербургские союзы – Общество мстителей (1814–1816), созданное в Пажеском корпусе юным Е. А. Баратынским в подражание шиллеровским «Разбойникам»; Общество квилков (неких. – Т. А.) (1819–1822), учрежденное там же пажом А. Н. Креницыным для ограждения воспитанников корпуса от несправедливых взысканий начальства; Общество друзей признательности и Вольное общество любителей прогулки (1820–1822), участники которых, главным образом литераторы (В. И. Панаев, А. М. Княжевич и др.), гуляли вместе пешком, обсуждая литературные новинки620; Тайное общество свиней (1822–1824), имевшее гомосексуальный характер и отражавшее стремление не только к свободе проведения досуга, но и к вольности в сексуальных отношениях. Московское Общество кавалеров пробки (1815–1817) было открыто И. П. Буниным для совместных застолий621. «Французский парламент» (1821–1826), созданный в Петрозаводске в подражание современным ему сословно-представительным реалиям Франции эпохи Реставрации, объединял мелких провинциальных чиновников, которые проводили время в коллективных литературных развлечениях, постоянных шутках и застольях622.

Как видно, важнейшей мотивацией для создания первых неполитических и имевших политические элементы российских тайных обществ были потребность молодого поколения русского дворянства в новых типах социальных связей и стремление использовать западные культурные модели общественной жизни. Это также находило отражение в культуре салонов и деятельности «вольных обществ» – Вольного общества любителей российской словесности, Вольного общества словесности, наук и художеств, «Беседы любителей русского слова», и прежде всего – «Зеленой лампы» и «Арзамаса». Последних с тайными союзами 1810‑х годов сближали конспиративный антураж (система отбора членов, ритуалы посвящения и собраний, особая символика и внутренняя иерархия) и отсутствие четкой ориентации на конспиративность. В первой четверти XIX века в России так и не сложилась классическая политическая конспирация в духе карбонаризма, как не установились и прямые, тесные связи декабристских организаций с карбонарскими вентами.

Сам декабризм, генетически зародившийся не просто в офицерской, а в штабной среде, при своем зарождении шел общими для большинства нелегальных объединений путями: от дружеского, досугового союза к мирной политической оппозиции, имел схожие и отличительные черты и с современной ему европейской конспирацией, и с отечественными недекабристскими обществами. Еще в 1815 году Н. И. Тургенев и М. Ф. Орлов, имея рукописные списки устава Тугендбунда, работали над созданием подобного ему российского патриотического общества, уставом и программой. 9 февраля 1816 года было создано Общество истинных и верных сынов Отечества, или Союз спасения. Его учредители заимствовали не только патриотические идеи Тугендбунда, но и его организационный, а главное – политический опыт, выражавшийся в отрицании якобинизма и стремлении к установлению конституционной монархии мирным, реформаторским путем623. При этом декабристы не считали свое Тайное общество ответвлением ни иллюминатов, ни «карбонаров». Так, Н. М. Муравьев в следственных показаниях подчеркивал, что знал об иллюминатах только из книги аббата А. Баррюэля и никогда «не пожелал бы вступить в сие общество»624. В. Л. Давыдов указывал, что «общество иллюминатов имело большое влияние на мнения и политические понятия европейских народов, но только не на Россию»625. По утверждению одного из основателей Союза благоденствия и руководителя его филиала Ф. Н. Глинки, тактические установки российских «либералистов всегда были весьма отличны от карбонарских». В своих ответах на вопросные пункты Следственной комиссии он указывал, что «карбонары стремятся усилить злоупотребления взяточников и поддерживают их, закрывая их дела», чтобы способствовать социальной нестабильности, «дабы народ, прискучив настоящим порядком вещей, сказал: „Дайте нам что-то новое!“ Такова деятельность карбонаров! А прежде бывшего (до 1821 года) общества деятельность в непощажении зла была совершенно противукарбонарская!». Она имела «вид некоего нравственного рыцарства чрез мирное воевание противу зла и защиту добра»626.

Можно было бы усомниться в искренности утверждений Н. М. Муравьева, В. Л. Давыдова, Ф. Н. Глинки, полученных в ходе следствия, если бы они не находили подтверждение в эпистолярии Александровской эпохи и мемуаристике декабристов, не предназначенной для публикации. С. П. Трубецкой в своих письмах близкому другу И. Н. Толстому от 14 и 29 августа 1822 года из Петербурга, говоря о событии, взволновавшем столицу, то есть подписке о непринадлежности к тайным обществам, и считая эту акцию правительства «образцом глупостей», тем не менее подчеркивал свое удовлетворение, что он «не карбонар»627. А. Е. Розен ретроспективно писал применительно к Семеновской истории, что И. В. Васильчиков «сделал ошибку, сделав из мухи слона». Но, по его мнению, «всякий начальник» впал бы в ту же ошибку, если бы действовал «под влиянием напрасных опасений или предубеждений, – тогда все устрашены были карбонаризмом»628.

При этом декабристские организации существенно отличались и от современных им отечественных нелегальных союзов, а именно: чисто офицерским составом; наличием уставных и программных документов; несколькими типами конспирации с большей или меньшей закрытостью и иерархичностью; гибкой тактикой воздействия на верховную власть и дворянское общество в целях усиления или реанимации правительственного и общественного либерализма; ретроспективным утверждением исторической закономерности появления своего Тайного общества, социально-экономическим и социально-политическим обоснованием его деятельности629.

Дефиниция «тайное общество» в русском официальном делопроизводстве стала употребляться довольно поздно, с начала XIX века. Так, хотя деятельность кружка «смоленских заговорщиков» попала в поле зрения правительства, но в отношении к нему это понятие еще не применялось. Данный термин появился в правительственных материалах в эпоху франко-российской конфронтации. 13 января 1807 года взамен секретного, утратившего свою значимость и бездействовавшего Комитета высшей полиции (1805–1807) был учрежден новый орган политического розыска, действующий открыто, – Комитет охранения общей безопасности630. Во многом его создание обусловливалось уверенностью русского правительства в антироссийских происках Франции путем эскалации движения тайных обществ. Н. Н. Новосильцов во всеподданнейшей записке об учреждении Комитета, утвержденной Александром I 2 января 1807 года, подчеркивал:

Комитет, призванный координировать и контролировать работу всех полицейских структур России, на своих заседаниях рассматривал прежде всего дела о государственной измене, «тайных заговорах против общей безопасности». Согласно Правилам его работы от 31 августа 1808 года, для обеспечения «общественного спокойствия» он должен был анализировать всю информацию полиции о возникновении новых сообществ, то есть «о всяком вновь открывающемся скопище или собрании подозрительном»632.

Между тем в это время еще не было всеобщего увлечения моделью тайных обществ, в офицерской и чиновной среде складывались клубы и кружки, члены которых не увлекались конспирацией, хотя и размышляли о политике, об общественных вопросах. В 1808 году в лейб-гвардии Конном полку было создано общество, состоящее из русских и польских офицеров, во главе с графом Станиславом Потоцким633. В 1808–1809 годах адъютанты А. П. Ермолова – М. М. Муромцев и М. А. Фонвизин – организовали офицерский дружеский кружок в Измайловском полку. Причем масон М. М. Муромцев так и не стал членом декабристских союзов, хотя в 1810‑х – начале 1820‑х годов имел тесные контакты с братьями М. А. и И. А. Фонвизиными и другими видными членами московского отделения Союза благоденствия634.

Однако правительство, военное командование, администрация разного уровня уже в 1800‑х годах внимательно следили за деятельностью общественных объединений, которые вызывали у них подозрение635, применяя к ним термин «тайное общество». В фонде Н. К. Шильдера в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки отложилось дело «О тайном обществе, составленном из поляков и офицеров С. Потоцким»636. И хотя конспирация без политики тайных офицерских союзов 1811–1814 годов, не обнаруженная правительством, свидетельствовала об относительной свободе российских конспираторов, совершенно четко просматривается стремление власти установить контроль над нелегальным общественным движением, прежде всего масонством, придать ему открытость и использовать в государственных интересах. Эти официальные тенденции нашли отражение в проекте создания «государственного масонства», разработанном М. М. Сперанским, вероятно, по поручению Александра I в 1810 году.

Проект был создан под несомненным влиянием идей самого императора637 и плана масонской реформы историка, теоретика и реформатора масонства И.-А. Фесслера. Приглашенный в 1802 году русским правительством преподавать еврейский язык в столичной Духовной академии, И.-А. Фесслер в 1807 году основал ложу французского направления «Полярная звезда», главной целью деятельности которой определялось морально-нравственное самоусовершенствование и просвещение «нации» как подготовка к более совершенному государственному и общественному строю. Ее членами являлись главным образом чиновники Комиссии составления законов, в том числе М. М. Сперанский, вошедший в ее состав в исследовательских целях, а также представители столичной профессуры. В том же году И.-А. Фесслер в записке на высочайшее имя предложил проект объединения всего масонского движения в России в одну структуру, контролируемую правительством, имевшую государственное значение и подчиненную задачам подготовки к предполагаемым политико-правовым и социальным преобразованиям638.

Поэтому неудивительно, что М. М. Сперанский под воздействием проекта И.-А. Фесслера и по повелению Александра I, осознававшего всю опасность бесконтрольного расширения движения «вольных каменщиков» и развития в нем политического элемента, поставил масонский вопрос в ряд наиболее важных внутриполитических проблем. Критически характеризуя масонство всех систем, поскольку его «цель <…> противна единству властей, следовательно, интересам правительства», идеология является «главным средством, употребляемым делателями революции», а конспиративность не отвечает признакам общественных объединений, деятельность которых «не требует тайны», реформатор предлагал использовать масонский потенциал в государственных интересах. Для этого необходимо было вписать масонство в политическую систему как идеологический инструмент духовного, нравственного, гуманитарного воспитания «нации». Подразумевалось объединение всего масонского движения, подчинение его координирующему центру «под присмотром» правительства, придание легального характера деятельности большей части лож, очищение их от дестабилизирующих тенденций, приспособление внутренней и внешней работы к задачам государственного «строительства»639.

Уже в сентябре 1810 года был создан Особый комитет по масонским делам, председателем которого стал министр полиции масон ложи «Соединенных друзей» французской системы А. Д. Балашов, а членами – министр просвещения А. К. Разумовский, также масон розенкрейцерского направления, и М. М. Сперанский. Комитет должен был подготовить к реализации «программу» Александра I – Сперанского (Фесслера), которую поддержали приверженцы французской системы. Однако на данном этапе она была заблокирована оппозицией в лице розенкрейцеров – приверженцев И. А. Поздеева, которые считали французскую систему не ортодоксально масонской, а «Полярную звезду» – иллюминатской ложей, что объясняет их обвинения М. М. Сперанского в антигосударственной деятельности и травлю, которой он подвергся со стороны консервативной партии при дворе640.

В октябре того же 1810 года руководителям масонских лож всех систем, вероятно, для устрашения в связи с активизацией деятельности последователей Ордена иллюминатов в Европе641 от Министерства полиции был отправлен проект правительственного циркулярного постановления, который повторял в своих основаниях указ Фридриха Вильгельма III о тайных обществах. Согласно проекту, который в любой момент мог получить силу закона, предполагалось запретить деятельность тех нелегальных общественных объединений, которые имели «тайную политическую цель и тайные средства ее достижения», обсуждали проблемы государственных преобразований, вели пропагандистскую работу. Руководители лож обязывались также предоставлять правительству списки своих членов и доносить об известных им новых нелегальных союзах642. По сути, речь шла о политических тайных обществах. Однако сведения о существовании в России политической, то есть декабристской, конспирации Александр I получил только в 1817–1818 годах. Вероятно, именно этим можно объяснить тот факт, что циркуляр так и не был реализован. Здесь следует подчеркнуть, что неудача попыток декабристов политизировать масонство привела к их массовому выходу, начиная с конца 1810‑х годов, из масонских лож. Мощный толчок к расхождению масонского и декабристского движений дал Московский съезд Союза благоденствия в конце января – начале февраля 1821 года, в ходе дискуссий которого было «постановлено», что единственным инструментом, способствующим реформаторскому процессу, является не масонский союз, а тайное политическое общество. В силу этого было принято решение о преобразовании Союза благоденствия в радикальную, жестко конспиративную политическую организацию643.

К началу 1810‑х годов относится еще один проект – «условий существования обществ, товариществ, братств и других организаций», которые должны были находиться под контролем правительства. Здесь также говорилось о запрещении деятельности нелегальных союзов, «существующих под маской таинственности и имеющих скрытую политическую цель», в которых имели место «рассуждения о предполагаемых в государственном правлении переменах или средствах, каким образом сии перемены могут быть приведены в действие». Легитимными признавались только те конспиративные объединения, которые получали высочайшее утверждение, имели гласные устав и программу деятельности. Организации, нарушающие эти условия, грозящие подрывом внутренней безопасности, объявлялись незаконными. Как видно, власть, на данном этапе сохраняя тайные общества как модель общественной активности и самодеятельности, стремилась к уничтожению основы их «культурного стереотипа и формообразующего признака – конспиративности»644.

Это нашло отражение в практической реализации в 1816 году, хотя и не в полном объеме, правительственной «программы» создания «государственного масонства». В 1815 году путем заключения соглашений между столичными ложами реформированного шведского типа был создан союз во главе с великой ложей «Астрея» под руководством В. В. Мусина-Пушкина-Брюса. 20 сентября 1816 года в Петербурге открыта «Великая провинциальная ложа» во главе с А. А. Жеребцовым, объединившая классическое шведское масонство. Оба союза ставились под контроль Особенной канцелярии Министерства полиции, а их руководители обязывались информировать власть об открытии их новых «ответвлений» и новых тайных обществах. Главной целью деятельности союзов, нашедшей отражение в их программах или «уложениях», определялись: просвещение, «нравственно-моральное совершенствование» и воспитание «нации» в верноподданническом и патриотическом смыслах645. Так была создана масонская структура, находившаяся под контролем правительства и подчиненная государственным идеологическим задачам. В официальном письме от 1 октября 1816 года управляющему Министерством внутренних дел О. П. Козодавлеву А. А. Жеребцов подчеркивал, что «любовь к государю и отечеству, повиновение государю и властям, от него учрежденным <…> суть главная обязанность каждого истинного свободного каменщика»646. А. Ф. Лабзин в письме Д. П. Руничу от ноября того же года писал: «Государь император обе великие ложи, которые до сих пор только толерировались, приемлет ныне в непосредственное свое покровительство и позволяет учреждать ложи и по другим городам»647.

Однако представители местной администрации с большим опасением наблюдали за разрешенной деятельностью масонских лож даже «государственной» шведской системы, особенно на окраинах Российской империи. Уже 17 ноября 1816 года рижский военный генерал-губернатор маркиз Ф.‑О. Паулуччи информировал министра полиции С. К. Вязмитинова о возобновлении деятельности в Митаве «масонской ложи свободных каменщиков» с приложением списка ее членов. Речь шла о ложе «Три венчанных меча», принадлежащей союзу «Астрея» и возобновившей свою деятельность на немецком языке после запрета указом Екатерины II в 1794 году. Ф.-О. Паулуччи, считая, что само существование нелегальных организаций «в пограничных губерниях оказывается несовместным с интересами короны», подчеркивал незаконность бытования масонской ложи в Курляндии, поскольку еще «при присоединении края к России подобные сему ложи уничтожены были особенным именным указом». В силу этого маркиз рапортовал, что приказал курляндскому гражданскому губернатору «принять соответствующие меры к недопущению никаких съездов в означенную ложу до высочайшего разрешения»648. С. К. Вязмитинов после доклада Александру I в своем отношении Ф.-О. Паулуччи от 6 декабря 1816 года приказал отменить его предписание. Но последний не сдавался и представил свой собственный всеподданнейший доклад императору, на который последовало высочайшее повеление от 10 декабря того же года, «чтоб существующее ныне в Лифляндии и Курляндии на счет лож свободных каменщиков постановление оставалось в своей силе <…> и дело сие считать конченным»649.

Итак, не только разрешалось бытование масонских лож шведской системы в Остзейских губерниях, но и сам масонский вопрос, казалось, был решен правительством. Союзы «Астрея» и «Великая провинциальная ложа», членами которых был и сам управляющий Министерством полиции С. К. Вязмитинов, и директор его канцелярии М. Я. фон Фок, в 1819 году перешли в ведомство Особенной канцелярии Министерства внутренних дел650. В этой связи вполне достоверной кажется реплика Александра I, сказанная им в 1816 году в ответ на рапорт московского генерал-губернатора А. П. Тормасова об открытии в древней столице ложи «Александра тройственного согласия», относящейся к союзу «Астрея»: «Я не даю явного позволения, но смотрю сквозь пальцы. Опытом дознано, что в них (ложах. – Т. А.) нет ничего вредного, и потому предоставляю на твою волю»651.

Но именно с этого времени российскому правительству стало известно о деятельности Тугендбунда по вовлечению в свои «сети» русских офицеров и чиновников. Об этом свидетельствует донесение от 14 февраля 1816 года младшего брата И. И. Дибича Федора, являвшегося офицером для особых поручений при генерал-фельдмаршале М. Б. Барклае-де-Толли. В своем рапорте начальнику штаба 1‑й армии И. И. Дибичу Ф. И. Дибич писал:

Декабристские материалы подтверждают это донесение. М. А. Фонвизин в своих записках писал, что

Неудивительно, что российское правительство с особым вниманием стало относиться к самому феномену тайного общества и его влиянию на внутри- и внешнеполитические дела. Однако вряд ли можно согласиться с классическим историографическим положением о резкой смене политики Александра I в отношении общественного конспиративного движения под воздействием Семеновской истории, европейских революций и политической идеологии В.-К. Меттерниха654. Восстание Семеновского полка (1820), военные революции в Испании (1808–1814, 1820–1823), Португалии (1808–1810, 1820–1823), Неаполе и Пьемонте (1820–1821) и греческое восстание против турецкого ига (1821–1822), имевшие как антифеодальный, антиабсолютистский, так и национально-освободительный характер, только усилили настороженное отношение Александра I к тайным обществам всех типов, способствовали формированию его устойчивого представления об опасности их деятельности. Ведь революции были подготовлены и возглавлялись испанскими, португальскими и итальянскими карбонарскими вентами655, а греческое восстание возглавил член тайного общества «Филики Этерия» (Гетерия), генерал-майор русской службы А. К. Ипсиланти, являвшийся с 1816 года адъютантом Александра I.

Европейская конспирация, являвшаяся «пружиной» революционно-освободительных процессов и имевшая в России аналоги различных модификаций, а также эскалация во второй половине 1810‑х – начале 1820‑х годов европейского либерально-конституционного движения, его воздействие на русское общество и армию потребовали от правительства аналитического осмысления этих явлений. К 1820 году относится записка на французском языке «О причинах и ходе народно-освободительного восстания карбонаров в Неаполе» младшего брата А. Х. Бенкендорфа – генерал-майора К. Х. Бенкендорфа, посланника при вюртембергском и баденском дворах, выполнявшего не только дипломатическую миссию, но по заданию правительства осуществлявшего также сбор информации и аналитическое осмысление западного «карбонаризма». В своей записке К. Х. Бенкендорф, стремясь выявить причины военной революции в Неаполе, особое внимание уделил «тайным обществам карбонаров, подготовившим и совершившим бунт». Анализ их социального состава, принципов организации и программы привел автора к выводу об антигосударственной и антиобщественной сущности карбонарских вент, поскольку их цель состояла «в уничтожении законных правительств»656. Схожие идеи прослеживаются в донесении (1821) полковника Германа на имя военного министра П. И. Меллера-Закомельского, в котором дан анализ процесса усиления конституционного движения в Пруссии. Автор подчеркивал, что либерально-конституционные устремления в обществе, а особенно в армии, столь же опасны, как и революционные, ввиду их дестабилизирующего влияния на внутреннюю безопасность государства657. В этой связи особое внимание правительство обратило на германские тайные общества658 – прежде всего Союз добродетели или Тугендбунд, – стремясь проследить историю его бытования и рассмотреть сферы деятельности659.

Эскалации негативного отношения Александра I к феномену тайных обществ, военным революциям, безусловно, способствовало неожиданное для него восстание элитного и любимого им Семеновского полка (16–18 октября 1820 года). И хотя это не было восстанием в политическом смысле, а являлось отражением недостаточной военной дисциплины в войсках после наполеоновских походов660, тем не менее император воспринял бунт семеновцев как плод деятельности российских заговорщиков, направляемых из одного невидимого разрушительного европейского центра революционеров. Несмотря на единодушное противоположное мнение военного командования, Александр I твердо верил, что «зло пришло извне от карбонариев»661. Так, устойчивая радикально-политическая репутация и антигосударственная направленность конспиративного движения все более укреплялась в сознании императора, которому сама идея революции – «сверху» или «снизу» – теперь не представлялась законной и оправданной.

Здесь следует подчеркнуть, что первое сообщение о «военном мятеже» в столице Александр I получил уже 19 октября 1820 года из всеподданнейшего донесения генерал-адъютанта И. В. Васильчикова, то есть еще до получения австрийским посольством 3 ноября того же года извещения о восстании в Семеновском полку. Поэтому классическая историографическая традиция – что Александр I под влиянием В.-К. Меттерниха посчитал Семеновскую историю делом рук российских инсургентов, направляемых из парижского центра, – не представляется верной. В дневнике князя за это время есть такая запись:

Семеновская история не только усилила консервативные тенденции в политическом мировоззрении императора, но обострила внимание правительства к вопросам военной дисциплины, внутренней безопасности государства и способствовала формированию системы административных «идей и практик, позволяющих правительству оперативно реагировать в чрезвычайных обстоятельствах»663. Устрашенному «карбонаризмом» Александру I казалось, что нет иных тактических средств усиления боеспособности армии и сопротивления западноевропейским революционным идеям, кроме как формирование новых средств укрепления государственной безопасности. Еще находясь на конгрессе Священного союза в Лайбахе в январе 1821 года, он санкционировал создание в Петербурге особой военной полиции при Гвардейском корпусе, которая должна была собирать сведения не только о происшествиях в гвардии, но, главное, «о расположении умов, о замыслах и намерениях» офицеров. Кроме этого, на петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадовича императором было возложено поручение контролировать политические настроения в столичном обществе и армии в связи с Семеновской историей и революционными событиями в Европе. Об этом свидетельствуют донесения М. А. Милорадовича Александру I с октября 1820 по апрель 1821 года, найденные в кабинете императора после его смерти664.

Внутренняя безопасность могла быть гарантирована, государственность укреплена усилением правительственного надзора за идеологическими процессами, происходящими прежде всего в военной среде. Особенные опасения императора, членов царской семьи и военачальников вызывал масштаб либерализации молодого офицерства, воспринимаемый ими как результат влияния южноевропейских революций. В марте 1821 года И. В. Васильчиков писал из Петербурга П. М. Волконскому, находившемуся вместе с Александром I на конгрессе в Лайбахе:

О том, с каким вниманием Александр I и его окружение относились к процессу либерализации армии, свидетельствует также записка от 19 мая 1821 года великого князя Константина Павловича «О вредном направлении умов военных людей и о мерах, принятых для отвращения в войсках духа вольнодумства»666. По своим формулярным признакам она представляет собой делопроизводственный источник, то есть секретное предписание великого князя начальнику его Главного штаба генерал-лейтенанту Д. Д. Куруте и командиру Отдельного Литовского корпуса генерал-лейтенанту Ф. Ф. Довре. Однако по сути это не циркулярный, а концептуально-аналитический документ. В записке великий князь, уверенный, что его услышит монарх, поскольку копию ее он отправил начальнику Главного штаба Е. И. В. П. М. Волконскому, предупреждал, что «зловредные предприятия бунтовщиков к ниспровержению законных их правительств» сохранились даже после вооруженных мер союзных держав. «Неудача <…> остановила их только на время и будет крыться под пеплом, пока не представится удобных случаев, и вновь возгореться может с большим ожесточением». Цесаревич вполне в дискурсе концепции «всеевропейского заговора революционеров» писал, что «успехи вольнодумцев и бунтовщиков», нашедшие отражение в «возмущении в Молдавии противу законного их правительства <…> в известном происшествии <…> в Семеновском полку <…> ни к чему другому отнести можно, как к тем же источникам, от которых проистекают ныне в Европе беспорядки и восстания противу властей законных».

В этой ситуации Константин Павлович призывал Александра I «принять в теперешних обстоятельствах самые благоразумные меры, дабы описываемый дух вольнодумства» не мог дальше распространиться. Для этого необходимо установить «бдительнейшее наблюдение на чинов штабных и на молодых офицеров, которые воспитывались в корпусах, университетах и лицеях, и кои более имеют просвещения, стараться узнавать <…> о связях и образе мыслей <…> вредных влияниях»667.

Поэтому неудивительно, что с начала 1820‑х годов ужесточилась правительственная политика в отношении масонских лож, прежде всего в армейских частях на окраинах Российской империи. 19 ноября 1821 года П. М. Волконский в своем отношении наместнику Бессарабии генерал-лейтенанту И. Н. Инзову писал: «Император озабочен дошедшими до него сведениями об открытии масонских лож в Измаиле и Кишиневе». Особое подозрение монарха вызывал тот факт, что членами «кишиневского тайного общества» являлись А. С. Пушкин, «за поведением коего поручено было иметь строжайшее наблюдение», и некоторые офицеры 2‑й армии. «Государю императору угодно, – подчеркивалось в отношении, – существующие масонские ложи в Бессарабии вовсе запретить и впредь иметь наблюдение, чтобы таковых отнюдь в крае не было»668. Речь шла об открытой в Кишиневе в мае 1821 года генерал-майором в отставке членом Союза благоденствия П. С. Пущиным ложе «Овидий», входящей в союз «Астрея». В секретном рапорте 1 декабря 1821 года И. Н. Инзов, сам являвшийся членом одесской ложи «Эвксинский понт»669, указывал, что во многих губерниях «существуют ложи и терпимы правительством», что «никогда не допустил бы к подобным учреждениям без воли государя», а что касается А. С. Пушкина, то «ведет он себя изрядно»670. Командующий 2‑й армией генерал от инфантерии П. Х. Витгенштейн также был извещен о вхождении его офицеров в масонскую ложу. В своем секретном письме П. М. Волконскому от 8 декабря 1821 года генерал ответствовал, что «меры к запрещению входить в масонские ложи подчиненным вверенной мне армии взяты»671. Между тем А. С. Пушкин же был уверен, что запрещение всех тайных обществ в России 1 августа 1822 года было связано с «кишиневским делом». «Я был масон в кишиневской ложе, то есть в той самой, за которую уничтожены в России все ложи», – писал поэт в январе 1826 года В. А. Жуковскому672. На самом деле все было гораздо сложнее.

В. Ф. Тимм. Лейб-гвардии Конный полк на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов

Александр I и декабристы

На тот факт, что Александр I уже со второй половины 1810‑х знал о существовании политического, то есть декабристского, Тайного общества, намерении его левого крыла использовать радикальные способы борьбы за конституцию, цареубийственных планах «заговорщиков», ретроспективно указывали уже современники. Согласно опосредованному заявлению Николая I на первом дипломатическом приеме 20 декабря 1825 года, «замышлялся этот заговор уже давно, покойный император знал о нем и относил к 1815 году, когда несколько революционеров, зараженных революционными идеями и неопределенным желанием улучшений, стали мечтать о реформах и подготавливать обширную конспирацию»673. «Заговор – давнишнего происхождения, он возник около 1817 года, и покойный император вполне был осведомлен о его существовании», – заверял Николай Павлович европейский дипломатический корпус. При этом новый император подчеркивал, что Александру I, сдерживавшему заговорщиков «мудрыми и подозрительными мерами, только в последние годы жизни пришло горестное осознание того, что их замыслы все еще продолжались и что в какой-либо день они могут поставить страну и правительство в очень опасное положение»674. В 1848 году при чтении рукописи книги М. А. Корфа Николай I оставил следующую маргиналию: «По некоторым данным я должен полагать, что государю в 1818 году в Москве после Богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство»675.

Последняя дата находит подтверждение в записке на имя Николая I генерала от инфантерии графа И. О. Витта, составленной им в 1826 году по повелению царя. Генерал писал, что уже в 1818 году Александр I имел сведения о деятельности политической конспирации в России. На основании записки можно предположить, что осведомитель находился на юге империи, причем в ближайшем окружении видных членов Союза благоденствия – П. И. Пестеля и М. И. Муравьева-Апостола, в 1817 году ставшего адъютантом малороссийского генерал-губернатора князя Н. Г. Репнина-Волконского (брата С. Г. Волконского). Однако каких-либо последствий для Тайного общества, главной целью которого, согласно доносу, было установление в России конституционной монархии, не было. По распоряжению Александра I И. О. Витт, назначенный начальником Южных военных поселений, должен был только наблюдать за вверенными ему губерниями, в которых, по сведениям царя, действовали «агенты Тайного общества». Генерал писал, что «по дошедшим до <…> государя императора известиям повелено мне было иметь наблюдения за губерниями: Киевскою, Волынскою, Подольскою, Херсонскою, Екатеринославскою и Таврическою, и в особенности за городами Киевом и Одессою». При этом И. О. Витту разрешалось использовать «секретную связь» и «употреблять агентов, которые никому не были известны». «Все на необходимые случаи разрешения обязан я был принимать от самого в Бозе почившего государя императора», – подчеркивал И. О. Витт676.

Между тем Александр I, как уже отмечалось, знал не только о существовании Тайного общества, но и о цареубийственных планах декабристов, имевших место с 1816 по 1825 год и обусловленных их поисками путей преобразования России. Однако даже самый известный «московский заговор» 1817 года в Союзе спасения не был «сознательным выбором революционного пути. Он еще не был определен». Мысль об убийстве Александра I, являясь «индивидуальным порывом» одного члена, вскоре была отвергнута большинством677. Но и сам император не придавал этой информации большого значения, не усилил меры по поиску «заговорщиков», поскольку ложных сведений подобного рода было достаточно много. Вероятно, император посчитал, что информация о «вызове Якушкина на цареубийство» в одном с ними ряду. Подобного рода доносы за 1814–1825 годы, отложившиеся в Комитете охранения общей безопасности и оказавшиеся ложными, а также сведения по делам «о существовании в России заговора на жизнь императора», безусловно, доходили до Александра I678. Кроме этого, Особенная канцелярия при Министерстве полиции, в 1819 году перешедшая в состав Министерства внутренних дел, также с особым вниманием относилась к делам и доносам «об оскорблении царя и всей царской семьи» и всегда информировала о них самого императора679.

Что же касается Союза благоденствия, то информацией о нем Александр I владел почти в полном объеме, поскольку именно на него было самое большое число доносов680. Самым информативно насыщенным был донос-записка М. К. Грибовского681. Доноситель проследил генезис декабристской конспирации, раскрыл перед властью данные о ее составе и политических целях, информировал о Петербургском совещании в марте 1820 года и Московском съезде в январе–феврале 1821 года, преобразовании Союза спасения в Союз благоденствия и последнего в две отрасли – Северную и Южную. Сами декабристы ретроспективно подчеркивали, что «императору было не только известно о существовании в России тайных обществ, но он знал и фамилии многих из участников»682.

Александр ознакомился с запиской М. К. Грибовского после возвращения летом 1821 года с конгресса Священного союза в Лайбахе. Когда император появился в Петербурге, то И. В. Васильчиков лично ему доложил информацию, содержащуюся в записке. Как вспоминал князь,

государь при словах о заговоре, которые, по-видимому, не были для него неожиданными, не обнаружил ни удивления, ни гнева и не только не дал приказания арестовать или выслать членов Тайного общества, но даже определенно указал, что «не ему с ними быть жестоким», но находился в самом мрачном положении духа683.

Сын И. В. Васильчикова – А. И. Васильчиков, со слов отца, указывал, что «государь ни в этот раз (в 1821 году), ни позже, несмотря на убедительную просьбу моего отца, не согласился принять меры против заговорщиков и говорил ему: „Никогда не прощу себе, что я сам заронил первое семя сего зла“»684.

Вопрос о причинах подобного поведения монарха, поставленный в советской литературе685, современными исследователями трактуется как политическая толерантность и гуманизм Александра I686. Однако анализ официальных материалов и источников личного происхождения позволяет сделать вывод, что отказ Александра I от политики репрессий в отношении членов Тайного общества основывался не на его политической толерантности, а на прагматике государственных интересов. Напрямую связанные с внешней и внутренней безопасностью Российской империи687, они были обусловлены целым комплексом внешне- и внутриполитических причин.

В обстановке международной нестабильности гласный судебный процесс был невыгоден императору, стремившемуся строить взаимоотношения с западными партнерами на условиях доминирования России в европейской политике. Провал русской дипломатии в греческом вопросе еще более актуализировал это стремление. Даже В.-К. Меттерниху казалось, что не

Россия ведет нас, а мы ведем императора Александра по множеству совсем простых истин. Ему нужны советы, а он потерял всех своих советников. Каподистриа выглядит в его глазах как глава карбонариев. Он не доверяет своей армии, своим министрам, своему дворянству, своему народу688.

Поскольку все европейские революции 1820‑х годов были подготовлены адептами политической конспирации, публичное признание правительством деятельности российского политического Тайного общества умалило бы державное могущество империи, которую также «легко возмутить». Это могло ослабить позиции России в европейском альянсе. По свидетельству С. Н. Глинки, после получения на конгрессе в Троппау известия о «бунте» Семеновского полка Александр I стал заверять В.‑К. Меттерниха, что «он ручается головою, что у него в России никаких не будет восстаний». На что австрийский дипломат с сарказмом отвечал: «Государь, не теряйте голову; она слишком драгоценна для России и для Европы»689.

Немаловажным обстоятельством в системе мотивационных обоснований оказывалось наличие секретных протоколов конгрессов Священного союза о праве вмешательства союзных правительств во внутренние дела субъекта Союза, если в нем «зафиксировано» революционное движение. И хотя для применения интервенции союзнических войск был необходим официальный призыв о помощи, тем не менее сам факт их существования, надо думать, удерживал Александра I от явных политических акций в отношении российских инсургентов.

Что касается внутриполитического среза, то он также имел несколько аспектов. Как уже отмечалось, самый информативно насыщенный донос Александр I получил на Союз благоденствия от члена общества и тайного агента М. К. Грибовского, но в нем говорилось о либерально-просветительском обществе, направленность деятельности которого совпадала с правительственными планами долговременной социально-экономической и идеологической подготовки к проведению кардинальных реформ. Более того, Союз являл собой политическую организацию, которая не только не была революционной, антиправительственной, но и стремилась поддержать и укрепить реформаторские устремления верховной власти690. По мнению М. С. Лунина, «нравственный толчок» от распространения Союзом идей был так силен, что «император Александр счел нужным обещать, что дарует конституцию русским, как скоро они будут в состоянии оценить ее пользу (Речь при открытии Варшавского сейма 15 марта 1818 г.)»691.

Донос М. К. Грибовского способствовал «спокойному», хотя и осторожному отношению Александра I к Тайному обществу даже в 1822–1825 годах. Ведь доноситель, с одной стороны, подчеркивал узость социальной основы политической конспирации, а с другой – демонстрировал позитивную и отвечающую российским условиям и народному духу сущность абсолютистской власти. Ее главные достоинства заключались в сохранении внутренней безопасности страны и гарантии от революционных потрясений. М. К. Грибовский подчеркивал: «Буйные головы обманулись бы в бессмысленной надежде на всеобщее содействие». «Русские столь привыкли к образу настоящего правления, под которым живут спокойно и счастливо и который соответствует местному положению, обстоятельству и духу народа, что и мыслить о переменах не допустят»692. Все это давало определенные политические ручательства и не требовало жестких репрессий. И Александр I приказал продолжать наблюдение, бдительный контроль и сбор информации секретными службами.

Вместе с тем донос усилил уверенность императора в могуществе и финансовых возможностях декабристского Тайного общества. На то, что Александр I считал его очень сильной и многочисленной нелегальной организацией, обращал внимание ее руководителей генерал А. П. Ермолов. Как вспоминал Н. И. Тургенев, генерал, вернувшийся в 1822 году с Кавказа, «сказал некоторым из нас: „Государь знает, зачем вы здесь собрались, но он уверен, что организация ваша весьма многочисленна; если бы он знал, что вас так мало, то, может быть, решился бы сыграть с вами какую-нибудь скверную шутку“». Как комментировал сам Н. И. Тургенев, «этот генерал часто виделся с императором в Петербурге, считал его способным питать подобные замыслы и полагал, что тот не приводит их в исполнение только из страха, что придется иметь дело с большим числом людей. <…> Правительство, видимо, преувеличивало важность общества»693. Согласно опосредованному свидетельству И. Д. Якушкина, Александр I как-то сказал П. М. Волконскому, пытавшемуся его успокоить насчет Тайного общества: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут все: кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства»694. Поэтому не кажутся столь парадоксальными слова М. С. Лунина, что «в продолжение десяти лет или правительство было заодно с заговором, или оно не смело его уничтожить: и того и другого допустить невозможно» [«Il en résulterait que le Gouvernement a toléré pendant dix ans une conspiration, ou qu’il n’a pas osé la déjouer: deux conséquents également inadmissibles»]695.

Немаловажную роль в утверждении толерантной правительственной политики в отношении Тайного общества сыграла беспечность сановников и военачальников. Военное командование в Петербурге – начальник Главного штаба Е. И. В. П. М. Волконский и военный губернатор Северной столицы М. А. Милорадович, а также министр внутренних дел В. П. Кочубей с первых чисел ноября 1820 года имели агентурные сведения о существовании в столице «зловредного тайного союза». Однако, считая сведения доносителя А. Н. Ронова ложными, они невольно дезинформировали Александра I. Так, В. П. Кочубей во всеподданнейшем письме от 20 ноября 1820 года, информируя императора «о слухах, что в Санкт-Петербурге составилось общество, враждебное правительству», высказал свои сомнения в существовании антиправительственной оппозиции696. Военачальники 2‑й армии – П. Х. Витгенштейн, П. Д. Киселев, И. В. Сабанеев, после доноса члена Союза благоденствия И. М. Юмина от 5 февраля 1822 года имевшие сведения о деятельности политической конспирации в своих войсках, стремились уйти от ответственности и обезопасить себя от обвинения в «разложении» армии. В донесениях в Петербург они «глушили» политическую составляющую дел о конспиративном движении в своих частях и усиливали дисциплинарную697.

Но и сам Александр I не спешил использовать решительные меры против «злоумышленников». Даже после провала правительственной провокации по внедрению генерала И. О. Витта его секретным агентом А. К. Бошняком в Южное общество в мае–августе 1825 года698 Александр I не изменил своей позиции. При этом И. О. Витт еще 13 августа 1825 года во всеподданнейшем письме информировал императора о «заговоре» во 2‑й армии699, а в ходе личного доклада императору 18 октября 1825 года в Таганроге подтверждал, что существует «заговор», как в 1‑й, так и во 2‑й армии, «грозящий государственному устройству и лично императору». Помимо этого, генерал информировал монарха о новых данных «в деле Тайного общества» с указанием ряда новых имен – К. Ф. Рылеева, М. А. Бестужева, В. Н. Лихарева, А. А. Крюкова и предложил план ареста уже известных заговорщиков. Однако Александр I лишь приказал И. О. Витту продолжить секретное наблюдение за Тайным обществом700.

Весьма серьезной для разоблачения Южной отрасли Тайного общества стала агентурно-провокаторская деятельность другого секретного агента генерала И. О. Витта – И. В. Шервуда. 18 мая 1825 года И. В. Шервуд в Одессе написал письмо Александру I, в котором информировал монарха о деятельности политической конспирации во 2‑й армии. Через его родственника лейб-медика Я. В. Виллие оно было передано императору, вследствие чего доноситель был вызван в Петербург и 17 июля 1825 года имел аудиенцию у Александра I в Каменноостровском дворце, на которой получил императорское повеление продолжить наблюдение. Узнав программу, политические цели Южного общества, И. В. Шервуд сообщил эту информацию донесением от 20–21 сентября на имя А. А. Аракчеева. Однако ближайший сподвижник Александра I, не распечатывая конверт, отправил его на высочайшее имя в Таганрог. Император получил пакет 11 октября 1825 года во время своего последнего крымского путешествия. Ознакомившись с бумагами, Александр I передал их начальнику Главного штаба Е. И. В. генерал-майору И. И. Дибичу701. В ночь с 9 на 10 ноября 1825 года в Таганрогском дворце состоялась тайная встреча императора с И. В. Шервудом, которому он приказал выехать в Харьков и «действовать самым энергичным образом» по поиску бумаг и полного списка членов Тайного общества. В помощь И. В. Шервуду был отправлен полковник С. С. Николаев702. После смерти Александра I военное командование в Таганроге 25 ноября 1825 года получило всеподданнейшее письмо члена Южного общества А. И. Майбороды со списком семидесяти его членов. Впереди были междуцарствие и 14 декабря 1825 года.

Выводы:

1. Официальное отношение к тайным обществам в России являлось составной частью правительственного курса, обусловленного как стратегической долговременной задачей укрепления российской государственности, так и конкретными тактическими установками, связанными с изменениями политической конъюнктуры в России и Европе.

2. В своем стремлении контролировать общественные процессы, находившие отражение, в том числе, в движении тайных обществ, правительство с начала 1820‑х годов усиливает официально-надзорные механизмы в отношении конспирации. Запущенный самой верховной властью процесс политического развития дворянства, формирования передового общественного мнения трансформировал дворянскую активность и самодеятельность, которая к этому времени стала опасной для государственной безопасности Российской империи. Социально активная и политически развитая элита дворянства все настойчивее ставила вопрос о форсированной реализации конституционного права представительства, введении конституции. Не контролируемые правительством социально-политические процессы в первую очередь обусловили решение Александра I о закрытии 1 августа 1822 года всех тайных обществ в России.

3. Но и революционно-освободительное движение в Европе со всей очевидностью выявило противоречие между законностью, в которой российский император видел опору сильной власти, и политической свободой. Военные революции не только подорвали веру Александра I в позитивные возможности конституционной дипломатии, основанной на внешнеполитическом компромиссе и направленной на создание христианско-конституционной Европы в рамках Священного союза, но и продемонстрировали ему разрушительный итог развития европейской политической конспирации. В новых исторических условиях сама модель тайного общества уже не казалась Александру I просветительско-реформаторским инструментом.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 1165. Оп. 1. Д. 34, 54, 57, 299, 300, 304, 312; Ф. 1717. Оп. 1. Д. 128, 162.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ): Ф. 836. Д. 68; Ф. 859. Карт. 17. № 20; Карт. 19. № 12; Карт. 38. № 15.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 36. Оп. 4. Связка 23. Д. 384; Ф. 1163. Оп. 1. Д. 1–15.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА): Ф. 1. Оп. 1. Ч. 2а. Д. 3427; Ф. 410. Раздел «Германия». № 432. Д. 3535; Раздел «Италия». № 437. Д. 10; Оп. 1. Д. 618.4.1.

Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук (НИА СПбИИ РАН): Ф. 100 (Н. Ф. Дубровин). Оп. 1. Д. 77.

Опубликованные

Александренко В. Н. Россия и Англия в начале царствования Николая I // Русская старина. 1907. Т. 131. № 9. С. 529–536.

Андреева Т. В. Александр I и «Тайное общество» декабристов. 1818–1825 гг.: политическая толерантность или прагматические задачи? // Власть, общество и армия: от Павла I к Александру I / Под ред. Т. Н. Жуковской. СПб., 2013. С. 203–219.

Андреева Т. В. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009.

Андреева Т. В. Формирование общества как социального института, эволюция политических понятий «общество» и «общественное мнение» в конце XVIII – первой трети XIX в. // Власть, общество и реформы в России: история, источники, историография. Материалы Всероссийской научной конференции 6–7 декабря 2006 г. / Под ред. Л. А. Вербицкой и др. СПб., 2007. С. 7–22.

Артамонов Д. С. Из истории «московского заговора» 1817 года // Освободительное движение в России. Вып. 21 / Ред. Н. А. Троицкий. Саратов, 2006. С. 55–67.

Баррюэль О. Вольтерьянцы, или История о якобинцах, открывающая все противухристианские злоумышления и таинства масонских лож, имеющих влияние на все европейские державы: В 12 ч. М., 1805–1809.

Бокова В. М. Эпоха тайных обществ. Русские общественные объединения первой трети XIX в. М., 2003.

Борщак И. Восстание декабристов в освещении французского дипломата // Парижский вестник. 1925. 25 июля. № 69.

Брачев В. С. Масоны и власть в России. Вольные каменщики – враги государственности. М., 2005.

Бумаги князя Иллариона Васильевича Васильчикова: Письма князя Васильчикова князю Волконскому // Русский архив. 1875. Кн. 3. № 12. С. 401–416.

Восстание декабристов. Т. 20 / Ред. А. Н. Сахаров. М., 2001.

Герцен А. И. Предисловие Искандера // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки сенатора И. В. Лопухина. Репринтное воспроизведение / Под ред. Е. Л. Рудницкой. М., 1990. С. III–VIII.

Глинка С. Н. Исторический взгляд на общества европейские и судьбу моего отечества: шестой период царствования Александра Первого от 1818 до 1825 года // Николай I: личность и эпоха. Новые материалы / Под ред. А. Н. Цамутали. СПб., 2007. С. 118–132.

Гордин Я. А. Мистики и охранители. Дело о масонском заговоре. СПб., 1999.

Декабристы. Биографический справочник / Под ред. М. В. Нечкиной и С. В. Мироненко. М., 1988.

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998.

Жуковская Т. Н. Мнимые тайные общества в контексте культуры, или петрозаводский «парламент» 1821 года // Ситуации культурного перелома. Материалы научно-теоретического семинара, 14–16 апреля 1997 г. / Ред. А. М. Сергеев и др. Петрозаводск, 1998. С. 120–125.

Жуковская Т. Н. Тайное общество декабристов: европейские влияния и российский контекст // Империя и либералы. (Материалы международной конференции). Сборник эссе / Ред. Я. А. Гордин, А. Д. Марголис. СПб., 2001. С. 52–64.

Жуковская Т. Н. «Тайные общества» первой трети XIX в. и организационные модели декабризма. Ч. 1 // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. Вып. 5 / Ред. П. В. Ильин. СПб.; Кишинев, 2002. С. 63–94.

Жуковская Т. Н. Тайные общества 1810–1820‑х годов как исторический феномен // Правительство и общество при Александре I. Петрозаводск, 2002. С. 176–211.

Заметки Николая I на полях рукописи книги М. А. Корфа // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи / Ред. Б. Е. Сыроечковский. М.; Л., 1926. С. 36–48.

Ильин П. В. Новое о декабристах. Прощенные, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. СПб., 2004.

К истории масонства в России // Русская старина. 1907. № 4/5. С. 209–224.

Коржов C. Н. К истории провокации И. В. Шервуда. (Критический анализ «Исповеди» Шервуда-Верного и реконструкция его агентно-провокаторской деятельности) // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. Вып. 7 / Ред. П. В. Ильин. СПб., 2005. С. 215–295.

Кучурин В. В. Из истории политической борьбы в начале XIX в.: нереализованный проект масонской реформы М. М. Сперанского // Петербургский исторический журнал. 2016. № 3. С. 6–18.

Ланда C. С. Дух революционных преобразований… Из истории формирования идеологии и политической организации декабристов, 1816–1825. М., 1975.

Лапин В. В. Семеновская история. 16–18 октября 1820 года. Л., 1990.

Лунин М. С. Взгляд на тайное общество в России (1816–1826) // Он же. Письма из Сибири / Ред. И. А. Желвакова, Н. Я. Эйдельман. М., 1988. С. 269–273.

Лунин М. С. Разбор Донесения тайной Следственной комиссии государю императору в 1826 году // Он же. Письма из Сибири / Ред. И. А. Желвакова, Н. Я. Эйдельман. М., 1988. С. 67–106.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2016.

Муромцев М. М. Воспоминания // Русский архив. 1890. Кн. 1. № 1. С. 59–81.

Надлер В. К. Меттерних и Европейская реакция. Харьков, 1882.

Николай I: Личность и эпоха. Новые материалы / Отв. ред. А. Н. Цамутали, отв. сост. Т. В. Андреева. СПб., 2007.

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. Опыт исторического исследования: В 2 т. Т. 1. Пг., 1914.

Письмо Александра I к графу Аракчееву по случаю приключения с Семеновским полком в 1820 г. Троппау, 5 ноября 1820 г. // Русская старина. 1870. Т. 1. С. 63–65.

Пугачев В. В. Из предыстории декабристского движения // Научный ежегодник Саратовского государственного университета за 1955 год. Отд. 2. Саратов, 1958. С. 40–45.

Пушкин А. С. Письма: В 2 т. Т. 2. М.; Л., 1928.

Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005.

Рогинский А. Б., Равдин Б. Н. Вокруг доноса Грибовского // Освободительное движение в России. Вып. 7 / Ред. В. В. Пугачев. Саратов, 1978. С. 91–100.

Розен А. Е. Записки декабриста. СПб., 2006.

Российский архив: история Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 6. М., 1995.

Рябков Г. Г. Ранняя преддекабристская организация: к истории кружка А. М. Каховского // Материалы по изучению Смоленской области. Вып. 5 / Ред. А. М. Хенкин и др. Смоленск, 1963. С. 146–164.

Сахаров А. Н. Александр I. М., 1998.

Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива Собственной Его Императорского Величества канцелярии: В 16 вып. Вып. 11. СПб., 1902.

Светлов Л. Б. Ранние предшественники декабристов // Вопросы истории. 1961. № 1. С. 96–110.

Севастьянов Ф. Л. Государственная безопасность есть предмет уважительный: политический розыск и контроль в России от Павла I до Николая I. СПб., 2016.

Семевский В. И. Декабристы-масоны // Минувшие годы. 1908. № 2. С. 1–50.

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909.

Семенова А. В. Новое о доносе М. К. Грибовского на декабристов // Советские архивы. 1991. № 6. С. 65–71.

Серков А. И. История русского масонства XIX века. СПб., 2000.

Снытко Т. Г. Новые материалы по истории общественного движения конца XVIII века // Вопросы истории. 1952. № 9. С. 111–122.

Тарасов Д. К. Воспоминания моей жизни. (Записки почетного лейб-хирурга Д. К. Тарасова), главы XIV–XVIII: 1824–1825 гг. (окончание) // Русская старина. 1872. Т. 6. № 8. С. 99–143.

Тарле Е. В. Политические движения в Испании и Италии в 1820–1823 гг. // Книга для чтения по истории Нового времени: В 4 т. Т. 4. Ч. 1 / Ред. М. В. Бердоносов. М., 1913. С. 128–176.

Троцкий И. М. Жизнь Шервуда-Верного. М.; Л., 1931.

Трубецкой С. П. Записки и письма И. Н. Толстому 1818–1823 гг. / Ред. Т. В. Андреева, П. В. Ильин. СПб., 2011.

Тургенев Н. И. Записки изгнанника // Он же. Россия и русские. М., 2001. С. 11–174.

Уложение Великой ложи «Астрея» на Востоке Санкт-Петербурга. СПб., 1815.

Федоров В. А. Доносы на декабристов (1820–1825) // Сибирь и декабристы. Вып. 4 / Под ред. М. В. Нечкиной, Б. С. Мейлах. Иркутск, 1985. С. 130–151.

Фонвизин М. А. Сочинения и письма: В 2 т. Т. 2. Иркутск, 1982.

Чернов С. Н. Из истории солдатских настроений в начале 20‑х годов XIX в. // Он же. У истоков русского освободительного движения. Избранные статьи по истории декабризма. Саратов, 1960. С. 96–156.

Чернов С. Н. Из работ над «Зеленою книгой» // Он же. У истоков русского освободительного движения. Избранные статьи по истории декабризма. Саратов, 1960. С. 261–328.

Чернов С. Н. Несколько справок о «Союзе благоденствия» перед Московским съездом 1821 г. (Примечания к «Запискам» И. Д. Якушкина) // Он же. У истоков русского освободительного движения. Избранные статьи по истории декабризма. Саратов, 1960. С. 1–45.

Шешин А. Б. К истории доносов на тайные общества декабристов // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. Вып. 6 / Ред. П. В. Ильин и др. СПб., 2004. С. 291–307.

Шильдер Н. К. «Исповедь» Шервуда-Верного // Исторический вестник. 1896. Т. 63. № 1. С. 65–85.

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование: В 4 т. Т. 4. СПб., 1898.

Эйдельман Н. Я. Дворцовый переворот 1787–1798 гг. // Вопросы истории. 1981. № 1. С. 106–112.

Якушкин И. Д. Записки И. Д. Якушкина / Под ред. Е. И. Якушкина. М., 1905.

LeForestier R. Les illuminés de Bavière et la Franc-Maçonnerie allemande. Genève, 1974.

Ф. Крюгер. Портрет графа Павла Дмитриевича Киселева. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Н. Н. Антонова, П. С. Демидов. И. Е. Регентова, В. С. Теребинин, Л. Г. Хейфец

А. фон Рентцель. Царь Николай I и принц Вильгельм Прусский в экипаже на Унтер-ден-Линден перед зданием Новой Караульни. © Berlin, Staatliche Schlösser und Gärten, Verwaltung, Schloss Charlottenburg

Тот факт, что прусский посланник при царском дворе аргументировал свою позицию, ориентируясь на внутреннюю точку зрения Российской империи, отражал специфику исторического момента. Действительно, контакты между Петербургом и Берлином, особенно зимой 1826 года, были весьма тесными, ведь связывавшая оба двора плотная сеть дипломатических отношений опиралась на династический брак Николая I с прусской принцессой Шарлоттой, принявшей после перехода в православие имя Александры Федоровны. Так, спустя две недели после подавления восстания декабристов принц Вильгельм Прусский отправился в российскую столицу, чтобы присутствовать на похоронах Александра I803. Как следует из письменных рекомендаций, разъяснявших дипломатические задачи, возложенные на принца, он должен был «понять по откровенным высказываниям императора в ближайшем окружении, по его суждениям о людях и обстоятельствах, какой курс может принять политика России и в какой степени она сохранит, укрепит или утратит свое политическое значение и моральный авторитет в отношениях между европейскими государствами»804. В Пруссии внимательно следили за первыми шагами царя, придавая им важное значение для дальнейшего развития России и Европы. Между тем молодой принц оказался несколько не подготовлен к впечатлениям от России; без сторонней помощи ему было трудно понять смысл услышанного, и поэтому он запросил в Берлине информацию о «революционных происках», уже имевших место в Германии. Так завязалась его переписка с бывшим министром полиции Пруссии Вильгельмом Людвигом фон Сайн-Витгенштейном, который изложил принцу свою точку зрения в письмах от 5 и 12 февраля 1826 года:

Я представляю Вашему королевскому Высочеству во всеподданнейшем приложении документально подтвержденный обзор революционных объединений и интриг в Германии до 1819 г. С учетом тенденции развития событий в России там должно содержаться немало интересного, хотя в нем и не упоминается ни один русский подданный. Во всяком случае, среди наших соотечественников также хватало побуждений готовить акции, подобные тем, что мы видели в России: не хватало лишь повода для выплеска недовольства805.

Передавая сведения принцу, Фридрих Вильгельм III выразил пожелание, чтобы по крайней мере некоторые из писем Витгенштейна были представлены принцем Николаю I с целью проинформировать последнего о ходе полицейских розыскных мероприятий в Германии806. Данное обстоятельство можно расценивать как свидетельство того, что в вопросах внутренней безопасности в связи с восстанием декабристов имел место трансфер знаний из Пруссии в Россию. И хотя неизвестно, как отреагировал на выводы Сайн-Витгенштейна ознакомленный с ними Николай I, принцу Вильгельму они помогли в восприятии услышанного в Петербурге. В письме от 8 (20) февраля 1826 года он прямо поблагодарил Сайн-Витгенштейна за присланные материалы:

Поскольку меня никогда не посвящали в государственные тайны, я, естественно, не мог быть в курсе демагогических происков <…>. Притом я очень рад, что сделал это признание, потому что я многое узнал теперь, что знать мне здесь в данный момент крайне примечательно, полезно и необходимо807.

Как вспоминал впоследствии сопровождавший Вильгельма в Петербурге адъютант Людвиг Фридрих Леопольд фон Герлах, 26 февраля (н. ст.) принц Вильгельм рассказал ему о письме Сайн-Витгенштейна, «которое убедило его в существовании и в нашем отечестве объединения, направленного на истребление правящих семей и введение республиканских установлений». Герлах воспринял это известие скорее скептически и решил «путем тщательного размышления подготовиться, чтобы иметь возможность что-нибудь сказать об этом принцу, исходя из собственного представления»808. Впрочем, о том, сумел ли он осуществить задуманное, источники умалчивают.

Маловероятно, что в обычных условиях письма Сайн-Витгенштейна и тем более служебные донесения Фридриха фон Шёлера в Берлин стали бы в подробностях известны Николаю Павловичу. Однако не исключено, что в специфической ситуации зимы 1826 года царь был хорошо знаком с соображениями прусского посланника в Санкт-Петербурге, тем более что принц Вильгельм, находившийся на месте, постоянно консультировался с Шёлером. При этом обсуждение причин восстания и заимствование идей могли происходить в обоих направлениях. Как бы то ни было, некоторые высказывания царя поразительным образом схожи с рассуждениями посланника: это относится как к речи Николая I, произнесенной им через несколько дней после подавления восстания перед собравшимся в Зимнем дворце дипломатическим корпусом809, так и к двум его указам – манифесту 19 декабря 1825 года по случаю мятежа в Петербурге и манифесту 13 июля 1826 года, последовавшему за приведением в исполнение судебного приговора декабристам и содержавшему официальную трактовку события810. Император приписал восстание не «просвещению ума», а его «праздности», ибо именно она, по его словам, привела к таким катастрофическим последствиям, как «роскошь полупознаний», обусловленная чтением ложных текстов и дурным воспитанием. И в первую очередь под подозрением оказалось восприятие «иноземных идей»811. Как с точки зрения Николая Павловича, так и по мнению прусских наблюдателей, недостаточное просвещение народа являлось важным фактором для понимания причин, приведших к восстанию декабристов.

Несмотря на бросающуюся в глаза суровость официальных заявлений, не следует упускать из виду, что просветительский посыл не был отброшен. Хотя в подчеркивании необходимости отечественного воспитания можно усмотреть привкус патриотического высокомерия, в конечном итоге в основе лежала убежденность, что большинство русских подданных еще не созрело для того, чтобы разумно и самостоятельно пользоваться политической свободой, и, следовательно, что ее еще предстояло привить народу под надзором государства. Следуя парадигме догоняющего развития, Николай I разделял мнение о том, что Россия идет по тому же пути, что и западные страны, и что пропускать отдельные этапы этого развития невозможно. В связи с этим в качестве приоритетных проблем правительство назвало засилье иностранцев в сфере народного просвещения, неэффективность церкви и разрыв между монархом, с одной стороны, и дворянством как опорой государства – с другой812. Таким образом, речь шла о тех же проблемах, которых касался в своих донесениях и прусский посланник. Налицо схожая констатация актуальных угроз.

В донесении фон Шёлера примечательно не в последнюю очередь то, что его аргументация следует логике существующей системы: оценка ситуации была им дана исходя из внутриполитических реалий Российской империи. При этом он не подвергал сомнению единство монархических христианских государств в том виде, в каком оно было установлено Священным союзом. Хотя поставленный им диагноз кризиса в целом соответствовал принятому представлению о существующих в этих государствах нестроениях, составитель донесения указал и на конкретные причины восстания, отличавшиеся от названных в царских манифестах. Вместе с тем предложенные посланником решения и средства также не обязательно во всем соответствовали тем, которые собиралось использовать русское правительство. Важно, однако, отметить следующее: фон Шёлер разделял мнение о том, что воспитание и образование может быть не только хорошим или дурным, но и правильным или ложным, а значит, и то и другое имеет непосредственное отношение к вопросам общественной безопасности. Этот пример хорошо иллюстрирует растущую политизацию вопросов образования. Хотя организация народного образования оставалась предметом «благочиния», в ее просветительской функции все чаще угадывалась проблема государственной безопасности.

Систематизация государственного управления и новые предпосылки деятельности высшей полиции

Восстание 14 декабря 1825 года наглядно показало правительству, что общественное мнение имеет непосредственное отношение к безопасности государства и что монарху не следует его игнорировать813. Император должен стать центром, в котором сходятся все потоки информации. К такому выводу Николай I пришел, знакомясь с письмами, которые находящиеся под арестом декабристы писали царю с целью привлечь его внимание к злоупотреблениям в государственном управлении814. С тех пор «общее мнение» становится фактором внутренней политики: его нельзя было больше просто отвергнуть как враждебное – теперь его приходилось учитывать. С одной стороны, общественное мнение налагало на действия властей определенные ограничения; с другой стороны, имелись средства, позволяющие им управлять. Уважение к общественному мнению разделяли также такие сановники, как М. Л. Магницкий и А. С. Шишков, хотя последний считал, что, если правительство хочет повлиять на «общее мнение» в свою пользу, оно должно принять жесткие меры для быстрого устранения ложных мнений, а не заниматься их постепенным исправлением815.

Взойдя на престол, Николай I поручил составить описание принятого при Александре I хода государственных дел и внести предложения по необходимым улучшениям. Особый интерес представляют докладные записки, связанные с преобразованием Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В 1826 году подчиняющаяся непосредственно царю канцелярия была полностью реорганизована и разделена на три отделения816. Функции секретариата, которые прежде выполняла вся канцелярия, были переданы Первому отделению. Перед двумя другими отделениями были поставлены следующие специальные задачи: Второе отделение занималось упорядочиванием и кодификацией законов, а Третье – вопросами высшей полиции817. Возглавившие это отделение А. Х. Бенкендорф и М. Я. Фок отвечали за широкий круг задач, включая надзор за органами государственного управления, контрразведку и обязанности политической полиции818. В полномочия высшей полиции входила не в последнюю очередь цензура выходящих в России периодических изданий и всей ввозимой из‑за рубежа печатной продукции819.

Непосредственная приближенность Канцелярии к царю свидетельствовала о том значении, которое приобрели для царя упорядоченность правовой системы, сохранение общественной безопасности и «спокойствия»820.

На повестку дня встал вопрос, какими полномочиями наделить высшую полицию в рамках Третьего отделения. Примерно через три месяца после восстания декабристов, 25 марта 1826 года, Фок по поручению Бенкендорфа представил записку с примерным описанием сферы деятельности «высшей наблюдательной полиции»821. В то же время из-под его пера вышло немало докладных записок, в которых он осветил предмет высшей полиции с различных сторон. Учреждения, осуществлявшие высшее наблюдение при Александре I, потерпели, по мнению Фока, фиаско, потому что недооценили «глас народа» (la voix du peuple), ошибочно полагая, что общественное мнение можно игнорировать. В силу этого возможность революционной вспышки в столице оставалась для них, по его словам, загадкой (une énigme) и открылась им случайно, как в Древнем Риме, – «благодаря гоготу гусей»822.

Дистанцируясь от подходов предшествующего царствования, Фок отводил высшей полиции следующее место в общей структуре государственного управления: «Наблюдение – это глаз правительства, рычаг, с помощью которого оно направляет общественное мнение и закладывает основы спокойствия индивида и общества в целом»823. В другом месте Фок назвал упреждение «матерью безопасности»824, ведь «наблюдение должно снабжать правительство достоверной информацией о людях, делах и событиях, чтобы с ее помощью оно могло упреждать зло и избегать тяжелой необходимости непрерывных расправ»825. Но наблюдение должно стараться в большинстве случаев обходиться без шпионажа и инквизиции, чтобы не компрометировать правительство и не вызывать к себе ненависть публики826.

Помимо сотрудников Третьего отделения Николай I потребовал высказаться по вопросам общественной безопасности и ряд чиновников, отстраненных от своих должностей. Один из них, М. Л. Магницкий, ранее подробно занимался этим предметом и еще в 1808 году представил Александру I докладную записку, озаглавленную «Нечто об общем мнении в России и верховной полиции»827. Кроме того, летом 1826 года в переписке с Бенкендорфом он обсуждал, как соотносятся народное просвещение и внутренняя безопасность страны. В письме от 8 июля Магницкий писал:

Эта полиция должна охватывать все сферы за исключением внешнего порядка, поддерживать который остается задачей обычной полиции: высшее наблюдение за религиозными культами, университетами, тайными обществами и всякого рода общественными организациями, дипломатическим корпусом и приезжающими к нам иностранцами, театрами, цензурой, книжными лавками, библиотеками, сектами, злоупотреблениями властью, коррупцией <…>. Она должна располагать отдельным ведомством и направлять общественное мнение, потому что это мнение становится весомым и им уже невозможно пренебрегать828.

Стремление рассматривать эти две области в их взаимосвязи было характерно для деятельности Магницкого и раньше, например когда он в 1819 году руководил принятием репрессивных мер в Казанском университете или когда в 1821 году добился увольнения назначенных в Санкт-Петербургский университет профессоров Арсеньева, Раупаха и Галича829. В 1831 году Николай I повелел ему осветить вопрос отношений между тайными обществами и иллюминатами; Магницкий выполнил это поручение в четырех письмах830.

Стоит отметить, что предложение упорядочить систему управления не ограничивалось высшей полицией. Широкое одобрение в обществе вызвала идея реорганизации всех государственных ведомств: с ней связывались надежды на реальное решение внутриполитических проблем831. Об этом можно было судить хотя бы уже по деятельности Комитета 6 декабря 1826 года, которому вменялось в обязанность рассмотреть обнаруженные в Кабинете Александра I бумаги, чтобы на их основе выработать предложения по необходимым административным реформам832.

Влияние европейских событий 1830 года на деятельность Министерства просвещения в России

Прошло несколько лет, и умы европейцев взбудоражили Июльская революция 1830 года во Франции, отделение Бельгии от Королевства Нидерландов и коллизии Ноябрьского восстания поляков в Российской империи. Наглядно продемонстрировав пределы рыцарско-аристократического понимания монархической власти, эти драматичные события поколебали мировоззрение Николая I и оставили неизгладимый след в проводимой им внутренней политике833. На фоне этих потрясений весной 1832 года состоялся разговор Николая I с С. С. Уваровым834. Эта беседа, имевшая место на придворном балу в Петербурге, примечательна тем, что показывает, при каких обстоятельствах царь предложил Уварову занять пост поначалу товарища (заместителя) министра народного просвещения; кроме того, она содержит важную информацию о семантике государственной идеологии, выработанной при Николае I. По-видимому, Николай I обозначил в ходе разговора цели последующей деятельности, не утаив от собеседника и трудности их достижения. Конспект исходных положений представлен в записке, поданной Уваровым царю в марте 1832 года835. Определяющей в деятельности Уварова стала предложенная им формула «Православие. Самодержавие. Народность», в которой не только звучал мировоззренческий призыв, но и постулировался важный элемент политики безопасности, ставший краеугольным для царствования Николая I.

В. А. Голике, Н. А. Уткин. Портрет С. С. Уварова. 1836 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Е. Н. Николаева

Как известно, Уваров был выдающимся министром, обладавшим широким интеллектуальным кругозором836. Он был глубоким почитателем культуры французского Старого режима, считался признанным знатоком греческой и римской Античности и в то же время был хорошо знаком с идеями немецкого романтизма. Он общался с Гёте, Александром и Вильгельмом фон Гумбольдтами, бароном фон Штейном, братьями Шлегель и мадам де Сталь837.

Подробная интерпретация триединой формулы была представлена А. Л. Зориным на основе всеподданнейшей записки, датируемой мартом 1832 года838. По его мнению, приведенное Уваровым обоснование триединой формулы носит исключительно умозрительный характер. Так, греко-русское православие и монархический принцип постулировались им в качестве «аксиом» существующего государственного строя, потому что именно они лучше всего отвечали сложившимся в России общественно-политическим условиям. Следовательно, Уваров не мог претендовать на абсолютность этих положений, а его аргументы имели ситуативный и отчасти оппортунистический характер. Поэтому, по мнению Зорина, в других исторических и политических реалиях может оказаться, что эти «аксиомы» легко заменяются другими. Наконец, понятие «народность» было введено самим Уваровым, который, однако, дал ему в своей записке лишь расплывчатое определение, так что смыслом оно наполняется прежде всего через связь с первыми двумя понятиями. В результате, как констатировал Зорин, аргументация зацикливается, и претензия данной формулы на вневременную истинность сводится на нет: по его мнению, эта формула не подходит для обоснования какого-либо особого пути России.

Однако против такого толкования есть два возражения. Во-первых, оно не полностью раскрывает историко-культурный контекст данной формулы с точки зрения истории идей. Зорин выявил источники главным образом внешнего влияния, особенно немецкого, но гораздо меньше внимания уделил преемственному развитию соответствующих идей в самой России. Между тем современные исследователи неоднократно указывали на предшественников Уварова, еще до него приписывавших упомянутым принципам государственную значимость. Уваров следовал традиции, начатой Н. М. Карамзиным и А. С. Шишковым и продолженной в том числе Магницким и декабристами839, поэтому в научной литературе его нередко упрекают в том, что он просто взял имеющиеся идеологические элементы и составил из них емкую формулу840.

Во-вторых, подход Зорина к истолкованию данной формулы уделяет недостаточное внимание событийно-историческому контексту. Беседа на придворном балу, в ходе которого будущий министр узнал о своем назначении, имела прямое отношение к предстоящей ревизии Московского университета, которую Уварову было поручено провести осенью 1832 года в связи с обнаруженной там тайной организацией студентов841. Учитывая эти обстоятельства, данную формулу можно также понять как полученную от царя своего рода служебную инструкцию, которая, с одной стороны, имела ситуативный характер, а с другой – задавала направление будущей деятельности ведомства, поскольку министерству Уварова вменялось служить «орудием» (l’instrument) исполнения высочайшей воли. При этом и Уваров, и царь, похоже, считали, что запланированные меры, возможно, уже запоздали. В автобиографической записке Уварова говорится следующее:

Я добавил, что чем более я убеждался в величии программы, которую он (император Николай I. — И. И.) собирался мне дать, тем более я должен был со всей откровенностью адресовать ему следующий вопрос: не слишком ли поздно? <…> Немного подумав, он сказал: «Хоть я и не могу дать Вам обнадеживающего ответа, я не могу не сказать Вам одно: та попытка, в которой я хотел бы, чтобы Вы стали моим орудием, тем более серьезна, что она будет решающей <…> и последней»842.

В свете того, какой активной деятельностью было ознаменовано начало царствования Николая I, эти слова имели отнюдь не риторический характер. Реформа системы воспитания и народного образования назрела еще при его предшественнике. Комитет для составления Общего устава для всех учебных заведений, учрежденный 11 декабря 1824 года по инициативе министра народного просвещения А. С. Шишкова, продолжил свою деятельность при Николае I, пусть и под другим названием – «Комитет устройства учебных заведений»843. Комитет стал первым рабочим органом, созданным Николаем I вскоре после восшествия на престол – 14 мая 1826 года844. Уже один этот факт наглядно показывает, какое значение царь придавал вопросам образования. Главная задача ведомства осталась практически неизменной: унификация народного образования и сокращение числа частных школ. Однако самой важной по-прежнему представлялась необходимость более последовательного наблюдения за народным просвещением в целом.

Как известно, вопросами воспитания Николай занимался не только как государь, но и как отец семейства; ему важно было определить принципы, которые должны были лечь в основу воспитания наследника престола. Согласно собственным словам царя, воспитать «человека» ему было важнее, чем воспитать «государя» («Я хочу воспитать в моем сыне человека, прежде чем сделать из него государя»)845. Вполне вероятно, что педагогические взгляды царя сначала сформировались и были опробованы в августейшей семье и лишь потом были перенесены на подданных в соответствии с патриархальным пониманием монархической власти, свойственным Николаю Павловичу. В этом отношении весьма показательно письмо законоучителя и духовного наставника протоиерея Герасима Павского, с которым тот обратился к девятилетнему наследнику престола по случаю праздника Пасхи 1827 года. Объясняя широко распространенный у русских обычай красить яйца, он говорит о детской стадии развития русского народа; при этом между строк читается мысль о том, что долг монарха – принять меры для его воспитания846.

Уже весной 1826 года наставником наследника престола, великого князя Александра Николаевича, царская семья назначила поэта В. А. Жуковского. В основе его подхода к «нравственному воспитанию» лежали идеи Руссо и Песталоцци; они были включены в «План учения», приведенный Жуковским в соответствие с идеями царя и представленный ему осенью 1826 года847. Немалый интерес в этой связи представляет также переписка Жуковского с царицей Александрой Федоровной во время его путешествия по Европе в 1826–1827 годах848. В своем письме от 2 (14) октября 1826 года, например, Жуковский подчеркивал, что великий князь

легко бы мог усвоить себе некоторые незрелые понятия о величии, которые, как несвоевременные, могут вредить развитию свойств исключительно человеческих, самых драгоценных, единственных, которые составляют истинное достоинство человека и должны быть сохранены в целости. Воспитание должно возвысить Его до предстоящего Ему величия; но это будет возможно лишь тогда, когда Он будет в состоянии понять, что это величие, чтобы не быть призрачным, должно казаться ему не правом Его, а долгом, священною религией, великими узами, приковывающими человека, подобно Прометею, к высокой скале, откуда он может ближе созерцать свод небесный, но где также существует и коршун-мститель, готовый растерзать того, кто дерзнет посягнуть на права небесные!849

Основополагающими принципами концепции воспитания Жуковского были долг и добродетель, в которых следовало упражняться, неустанно творя добрые дела. Данная концепция соразмерялась с задатками и наклонностями воспитанника850. В качестве вспомогательного средства в воспитательную практику были введены различные элементы надзора и самоконтроля, обязывавшие, например, воспитателя составлять письменные отчеты, а воспитанника – регулярно вести дневник. Из принципов, положенных в основу воспитания наследника престола, видно, что нравственное наставление значило для Николая I не меньше (если не больше), чем развитие интеллекта и изучение наук. Следовательно, принципы эти оказываются вполне применимы и к подходу, которого Николай I придерживался в вопросах народного просвещения.

В проектах реформы народного образования, некоторые из которых начали разрабатываться еще при Александре I, но оказались представлены только его преемнику, были описаны направление и порядок проведения необходимых мероприятий. Сюда же относится и докладная записка А. С. Пушкина «О народном воспитании», которую ему пришлось написать осенью 1826 года по личному распоряжению Николая I после аудиенции у царя в Москве851. Эти ранние проекты содержали трехчленную формулу, имевшую поразительное сходство с формулой Уварова. Только вместо «народности» в них использовалось понятие «нравственность»852. Ввиду наличия очевидных параллелей представляется логичным переосмыслить семантику уваровского понятия «народность». В самом деле, не исключено, что «нравственность» – этот столь важный для царя элемент внутренней безопасности – была включена в формулу по инициативе государя, тем более что Уваров, пересказывая свою беседу с Николаем I на придворном балу, также прямо указывал на то, что основания реформы (certaines bases fondamentales) были согласованы с царем853. В таком случае будет уместно рассматривать «народность» – вопреки утверждению А. Л. Зорина – не как проекцию первых двух элементов триады, а как неустоявшееся понятие, обращенное в будущее, то есть как понятие, имеющее упреждающий характер. Иначе говоря, налицо «понятие, создающее опыт» (если использовать несколько громоздкий термин Райнхарта Козеллека Erfahrungsstiftungsbegriff). Такое понятие хоть и было основано на «пространстве опыта» (в данном случае включавшем в себя «нравственность»), но при этом еще имело и прогностический потенциал («горизонт ожидания»), развиваясь в сторону понятия «национальность»854.

Лишь в 1870‑х годах А. Н. Пыпин дал уваровской триаде броское название «теория официальной народности». Под «официальной народностью» Пыпин понимал всеобъемлющую систему представлений, характеризующих то, как Николай I видел настоящее, прошлое и будущее империи. Ставя Уварову в заслугу введение в оборот удобной формулы для такого миропонимания, он не рассматривал его как единственного создателя данной теории855. Об успехе этой формулировки можно судить по тому, что она наложила свой отпечаток на все идейные споры, имевшие место в публицистике XIX века, и до сих пор встречается в научных работах. В последнее время, однако, все чаще раздаются голоса, подчеркивающие ее тенденциозность и ставящие под сомнение (или сильно ограничивающие) ее аналитическую ценность856. Понятие «народность» признается при этом неясным и неразработанным вплоть до конца 1820‑х годов, когда оно постепенно получило широкое распространение в литературной среде. Его популярность объяснялась не в последнюю очередь тем, что его содержание было еще не определено и интерпретировалось по-разному857. Таким образом, в условиях, когда обсуждение политических вопросов оставалось исключительной прерогативой монархической власти, было создано изначально нерегулируемое пространство для дискуссий, которым литераторы всех мастей интенсивно пользовались вплоть до 1840‑х годов.

Обобщая сказанное, уваровскую формулу следует понимать не столько как выражение сложившейся государственной идеологии, сколько – развивая мысль Н. И. Казакова – как начало «официальной педагогики» в сфере политики безопасности858. В таком случае девиз, который Уваров изначально сформулировал преимущественно для служебного пользования, лишь впоследствии – частично в силу его собственных амбиций в роли государственного деятеля, частично же в силу того, как эту формулу воспринимали в политической публицистике, – сложился в целую доктрину.

Факт дополнения концепции «народности» понятием «нравственности» как раз и показывает, почему Уваров претендовал на то, что вверенное ему министерство должно было играть ключевую роль в системе государственного управления. Так, например, в 1835 году Уваров, как сообщается, утверждал следующее: «<…> мое дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что ей готовят теории, то я исполню мой долг и умру спокойно»859. А в отчете по случаю десятой годовщины своего вступления в должность он писал, что обязанность его ведомства «состояла в том, чтобы идти в главе других частей высшей администрации, прокладывать путь для прочих <…> и тем облегчать прочим ветвям правительства постепенное их развитие и дружное приближение каждой к общей цели»860. В раннее Новое время нравственность находилась в ведении «благочиния». В России после 1826 года ею должно было бы заниматься Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, подчинявшееся непосредственно царю. Но Уваров настаивал на том, чтобы прежняя сфера «благочиния» была включена в его круг обязанностей. Его амбициозная цель заключалась в том, чтобы обеспечить сохранность государства путем надзора за университетами и школами, систематично оказывая упреждающее воздействие на нравственность молодого поколения861. Однако если сфера народного просвещения затрагивала поле деятельности высшей полиции, то это в некотором смысле неизбежно приводило к конкуренции и конфликтам должностных полномочий Уварова и Бенкендорфа. Многочисленные следы этого соперничества можно найти, например, в «нравственно-политических обозрениях», ежегодно представлявшихся царю Третьим отделением. В этих рапортах неоднократно встречаются отсылки к ежегодно составлявшимся Уваровым министерским отчетам с указанием на то, что он преувеличивал значимость своей деятельности862. Целью ожесточенной борьбы между руководителями двух ведомств было не в последнюю очередь влияние на русскую литературу, которое по сути означало контроль над общественным мнением863.

Выводы

Безопасность напрямую связана с существованием общественно-политического строя и всегда выходит на передний план в политическом дискурсе, когда выбранный референтный объект (как правило, государство) оказывается подвержен серьезной опасности. Именно в таких случаях представляется оправданным использование чрезвычайных мер, позволяющих справиться с угрозой. Политические события первой трети XIX века провоцировали в правительственной элите Российской империи дискуссию о внутренней безопасности, в которой проявилось восприятие угроз отдельными сановниками. Однако исход обсуждений не решали по отдельности ни адресаты их рекомендаций, ни «профильные ведомства». Решающим фактором была скорее широкая и единодушная поддержка дискурса, делавшего ставку на «драматизацию» той или иной угрозы безопасности, и, конечно же, тот факт, что, учтя опыт, полученный в ходе кризисов 1825 и 1830–1831 годов, Николай I в конце концов принял «коммуникацию угроз» и вытекающие из нее руководства к действию.

Адекватное объяснение изменению дискурсивных практик Николаевской эпохи можно дать, лишь анализируя их с точки зрения истории взаимосвязей, поскольку распространение и рецепция идей и практик могут быть поняты только в транснациональных контекстах. Об этом свидетельствуют, например, донесения прусского посланника из Петербурга, написанные зимой 1826 года в то время, когда принц Вильгельм находился в Петербурге, обеспечивая доверительные контакты между Фридрихом Вильгельмом III и русским двором. Поняв еще при вступлении на престол, что его правление находится под угрозой, молодой царь Николай I прибег к набору готовых диагнозов и вариантов решений, сформулированных в Пруссии в ходе так называемых «революционных происков» 1817–1819 годов и испробованных там в рамках полицейского преследования «демагогов».

Понятие безопасности, положенное в основу данной статьи, помогает связать друг с другом ряд тематических аспектов. Имеются в виду вопросы внутренней безопасности, объединяющие воспитание детей и народное образование с интересами высшей и тайной полиции, а также элементами формирующейся государственной идеологии. В XVIII веке эти вопросы находились в ведении «доброй политии». На пороге XIX века в России происходила модернизация правительства и государственного управления, которая привела к дифференциации функций отдельных ведомств и, как следствие, сужению понятия «полиция». Во многих случаях разграничение полномочий еще не было завершено, что создавало почву для институциональных конфликтов.

Конфликты эти явно проявились, например, в спорах между двумя центральными ведомствами, работа которых, по мысли Николая I, обеспечивала общественную безопасность империи: Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое под руководством А. Х. Бенкендорфа отвечало за высшую полицию, и Министерством просвещения С. С. Уварова. Оба сановника получили от царя задание формировать и контролировать нравственность и мировоззрение подданных, оба получили указание не просто реагировать на вызовы времени, а предотвращать угрозы. Поручением царя и конкуренцией между двумя ведомствами и их представителями, в ходе которой отдельные угрозы осознанно «драматизировались», а семантическое поле безопасности расширялось, в конечном итоге объясняется появление идеологической формулы, которая первоначально была введена в обращение в качестве девиза государственной педагогики, но позже оказала влияние на все правление Николая I: триада «Православие. Самодержавие. Народность».

Новая превентивная логика действий больше не соответствовала прежнему «благочинию», приобретя черты, типичные для «государства безопасности» Нового времени, так что и обоснование первых официальных действий нового царя уже было пронизано семантикой упреждения, немыслимой при Александре I.

Перевод с нем.: С. А. Медведев, И. А. Иванов

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 109 с/а. Оп. 1а. Д. 1884; Оп. 3а. Д. 751, 761, 879, 880, 897.

Государственный исторический музей. Отдел письменных источников (ГИМ ОПИ): Ф. 17. Оп. 1. Д. 122.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1251. Оп. 2. Д. 2, 4, 7; Ф. 1409. Оп. 1. Д. 470, 4280; Оп. 2. Д. 4648, 4689, 4698, 4872.

Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz (GStA PK): I. HA, Rep. 81. Gesandtschaft St. Petersburg. Nr. 110. Bd. 1; Nr. 111.

Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz, Brandenburg-Preußisches Hausarchiv (GStA PK. BPH): Rep. 51 (Nl. Wilhelm I.). C I 6; Rep. 192 (Nl. Wittgenstein). III 3, 2–3.

Опубликованные

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М., 2009.

Андреев А. Ю. Ф.-С. Лагарп и разработка реформы народного образования в России // Российская история. 2010. № 6. С. 40–56.

Андреева Т. В. Тайные общества в России в первой трети XIX в. Правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009.

Андреева Т. В. Государственное управление России в начале царствования Николая I: к проблеме преемственности и различия в правительственной преобразовательной политике // Петербургский исторический журнал. 2017. № 2. С. 30–54.

Бибиков Г. Н. А. Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М., 2009.

Виттекер Ц. Х. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999.

Выскочков Л. В. Император Николай I: человек и государь. СПб., 2001.

Гордин Я. А. Мистики и охранители. Дело о масонском заговоре. СПб., 1997.

Две записки М. М. Сперанского // Рождественский С. В. Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX веках. Приложение к «Очеркам по истории систем народного просвещения в России в XVIII–XIX веках». СПб., 1910. С. 372–379.

Жандармы России. Политический розыск в России. XV–XX век / Ред. В. С. Измозик. СПб., 2002.

Жирков В. История цензуры в России XIX–XX вв. М., 2001.

Жуковская Т. Н. Просветительские проекты «молодых друзей» и создание Министерства народного просвещения (1802) // Власть, общество, армия: от Павла I к Александру I: Сборник научных статей / Ред. Т. Н. Жуковская. СПб., 2013. С. 181–191.

Жуковский В. А. Из писем В. А. Жуковского к государыне императрице Александре Федоровне // Русский архив. 1873. № 1. Стб. I–XL.

Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 13. М., 2004; Т. 14. М., 2004.

Заметки фон Герлаха о пребывании в Петербурге // Русская старина. 1892. Т. 73.

Зорин А. Л. Идеология «православия – самодержавия – народности». Опыт реконструкции // Новое литературное обозрение. 1997. № 26. С. 71–104.

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

Из писем и показаний декабристов. Критика современного состояния России и планы будущего устройства / Ред. А. К. Бороздин. СПб., 1906.

Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы / Ред. А. Ю. Андреев. Т. 1. М., 2014.

Казаков Н. И. Об одной идеологической формуле николаевской эпохи // Контекст-1989. Литературно-теоретические исследования. М., 1989. С. 5–41.

Кондаков Ю. Е. Государство и православная церковь в России. Эволюция отношений в первой половине XIX века. СПб., 2003.

Кусбер Я. Воспитание элит и народное образование в Российской империи XVIII – первой половине XIX века. Дискурс, законодательство, реальность. М., 2018.

Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина – памятник русской публицистики начала XIX века // Он же. Карамзин. СПб., 1997. С. 588–600.

Луковская Д. И. и др. М. М. Сперанский: краткий очерк жизни и деятельности // М. М. Сперанский. Жизнь, творчество, государственная деятельность: Сборник статей. СПб., 2000. С. 3–66.

Магницкий М. Л. Православное просвещение / Сост. А. Ю. Минаков. М., 2014.

Майков П. М. Второе отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1822–1882. СПб., 1906.

Миллер А. И. «Народность» и «нация» в русском языке XIX века: подготовительные наброски к истории понятий // Российская история. 2009. № 1. С. 151–165.

Миллер А. И. История понятия «нация» в России // «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода. Т. 2 / Ред. А. И. Миллер, Д. А. Сдвижков, И. Ширле. М., 2012. С. 9–49.

Мильчина В. А., Осповат А. Л. Петербургский кабинет против маркиза де Кюстина: нереализованный проект С. С. Уварова // Новое литературное обозрение. 1995. № 13. С. 272–284.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы. Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2017.

Мустонен П. Собственная его императорского величества канцелярия в механизме властвования института самодержца, 1812–1858. К типологии основ имперского управления. [Хельсинки], 1998.

Насонкина Л. И. Московский университет после восстания декабристов. М., 1972.

Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. Л., 1955.

Парсамов В. С. Сергей Семенович Уваров // Уваров С. Избранные труды… С. 5–54.

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России: В 4 т. М., 2002–2003.

Полиевктов М. А. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. СПб., 1830.

Пушкин А. С. Полное академическое собрание сочинений: В 17 т. Т. 11. M., 1949.

Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 7. M., 1997.

Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов. СПб., 1890.

Рейтблат А. И. Булгарин и III Отделение // Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III Отделение / Ред. А. И. Рейтблат. М., 1998. С. 5–40.

Романов В. Р. Местные органы политической полиции Российской империи: структура, компетенция, основные направления деятельности в 1826–1860 гг. (на материалах Поволжья). Ульяновск, 2008.

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения 1802–1902. СПб., 1902.

Россия под надзором. Отчеты III Отделения. 1827–1869 / Сост. М. В. Сидорова и Е. И. Щербакова. М., 2006.

Сборник Императорского Русского исторического общества. 1880. Т. 30.

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 2. Отд. 1. СПб., 1875.

Севастьянов Ф. Л. Государственная безопасность есть предмет уважительный. Политический розыск и контроль в России от Павла I до Николая I. СПб., 2016.

Сидорова А. Н. Образовать в детях ум, сердце и душу. Воспитание великих князей в семьях императоров Николая I и Александра II. М., 2019.

Сперанский М. М. Проекты и записки / Ред. С. Н. Валк. М.; Л., 1961. С. 86–139.

Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М., 1903. Т. 1.

Томсинов В. А. Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского. М., 2013.

Троцкий И. М. III-е Отделение при Николае I. Л., 1990.

Уваров С. С. Избранные труды / Ред. В. С. Парсамов. М., 2010.

Университет в Российской империи XVIII – первой половины XIX века / Под общ. ред. А. Ю. Андреева, С. И. Посохова. М., 2012.

Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…» Следствие и суд над декабристами. М., 1988.

Чукарев А. Г. Тайная полиция Николая I (1826–1855). Ярославль, 2003.

Шевченко М. М. Понятие «теория официальной народности» и изучение внутренней политики императора Николая I // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2000. № 4. С. 89–104.

Шевченко М. М. Конец одного величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М., 2003.

Шевченко М. М. Опыт автобиографии Сергея Уварова. 1852 // Тетради по консерватизму. 2018. № 1. С. 267–334.

Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.

Эдельман О. В. Следствие по делу декабристов. М., 2010.

Branig H. Fürst Wittgenstein. Ein preußischer Staatsmann der Restaurationszeit (Veröffentlichungen aus den Archiven Preußischer Kulturbesitz 17). Köln; Wien, 1981.

Bröckling U. Vorbeugen ist besser… Zur Soziologie der Prävention // Behemoth. A Journal on Civilization. 2008. № 1. P. 38–48.

Choldin M. T. A Fence around the Empire. Russian Censorship of Western Ideas under the Tsars. Durham, 1985.

Conze E. Securitization. Gegenwartsdiagnose oder historischer Analyseansatz? // Geschichte und Gesellschaft. 2012. Bd. 38. S. 453–467.

Dietze C. Die Erfindung des Terrorismus in Europa, Russland und den USA 1858–1866. Hamburg, 2016.

Ebbinghaus A. «National» (narodnyj) und «nationale Eigenart» (narodnost’) in der russischen Literaturkritik der 1820er Jahre // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hrsg. P. Thiergen. Köln u. a., 2006. S. 51–79.

Flynn J. T. The University Reform of Tsar Alexander I, 1802–1835. Washington, 1988.

Goethe und Uwarow und ihr Briefwechsel / Hrsg. G. Schmidt. St. Petersburg, 1888.

Hildermeier M. Privileg der Rückständigkeit. Anmerkungen zum Wandel einer Interpretationsfigur der neueren russischen Geschichte // Historische Zeitschrift. 1987. Bd. 244. S. 557–603.

Hildermeier M. Geschichte Russlands vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution. München, 2013.

Hogan M. J. A Cross of Iron: Harry S. Truman and the Origins of the National Security State, 1945–1954. Cambridge, 1998.

Hogan M. J. Introduction. The National Security Discourse of the Early Cold War and the Legacy of Harry S. Truman // Origins of the National Security State and the Legacy of Harry S. Truman / Ed. by M. A. Heiss, M. J. Hogan. Kirksville, 2015. P. 1–13.

Huber E. R. Zur Geschichte der politischen Polizei im 19. Jahrhundert // Idem. Nationalstaat und Verfassungsstaat. Studien zur Geschichte der modernen Staatsidee. Stuttgart, 1965. S. 144–167.

Humboldt W. von. «Der litauische Schulplan» vom September 1809 // Idem. Schriften zur Politik und zum Bildungswesen. Darmstadt, 1982. S. 187–195.

Jakob L. H. von. Denkwürdigkeiten aus meinem Leben / Hrsg. H.-J. Kertscher. Halle an der Saale, 2011.

Kahl W. Hochschule und Staat. Entwicklungsgeschichtliche Betrachtungen eines schwierigen Rechtsverhältnisses unter besonderer Berücksichtigung von Aufsichtsfragen. Tübingen, 2004.

Katzer N. Der gescheiterte Staatsstreich des aufgeklärten Adels. Der Dekabristenaufstand von 1825 in Rußland // Große Verschwörungen. Staatsstreich und Tyrannensturz von der Antike bis zur Gegenwart / Hrsg. U. Schultz. München, 1998. S. 175–192.

Katzer N. Russland 1812 und 1825. Patriotismus – Religion – Revolution // Schlüsseljahre. Zentrale Konstellationen der mittel- und osteuropäischen Geschichte. Festschrift für Helmut Altrichter zum 65. Geburtstag / Hrsg. M. Stadelmann, L. Antipow. Stuttgart, 2011. S. 117–139.

Katzer N. Nikolaus I. // Die russischen Zaren 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 2012. S. 289–314.

Klippel D. Politische Freiheit und Freiheitsrechte im deutschen Naturrecht des 18. Jahrhunderts (Rechts- und staatswissenschaftliche Veröffentlichungen der Görres-Gesellschaft, N. F. 23). Paderborn, 1976.

Knemeyer F.-L. Artikel «Polizei» // Geschichtliche Grundbegriffe. Bd. 4. Stuttgart, 1978. S. 875–897.

Knöbl W. Polizei und Herrschaft im Modernisierungsprozeß. Staatsbildung und innere Sicherheit in Preußen, England und Amerika 1700–1914. Frankfurt am Main, 1998.

Koselleck R. «Erfahrungsraum» und «Erwartungshorizont» – zwei historische Kategorien // Idem. Vergangene Zukunft. Frankfurt am Main, 1984. S. 349–375.

Koyré A. La philosophie et le problème national en Russie au début du XIX^e siècle. Paris, 1929.

Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung (Quellen und Studien zur Geschichte des östlichen Europa. Bd. 65). Stuttgart, 2004.

Kusber J. Zwischen Öffnung, Abschottung und Verfolgung: Zensur im Zarenreich in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts // Zensur im Vormärz. Pressefreiheit und Informationskontrolle in Europa / Hrsg. von G. B. Clemens (Schriften der Siebenpfeiffer-Stiftung. Bd. 9). Ostfildern, 2013. S. 121–137.

Lauer R. Falsche und schlechte Bildung. Bildungskritik in den Komödien Denis Fonvizins // Russische Bildungskonzepte im Kontext europäischer Aufklärung 1700–1825 / Hrsg. G. Lehmann-Carli u. a. Berlin, 2001. S. 383–390.

Markert W. Preußisch-russische Verhandlungen um einen europäischen Sicherheitspakt im Zeichen der Heiligen Allianz // Preußen – Deutschland und Rußland vom 18. bis zum 20. Jahrhundert (Abhandlungen des Göttinger Arbeitskreises. Bd. 9). Berlin, 1991. S. 27–46.

Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

Miller A. «Official Nationality». A Reassessment of Count Sergei Uvarov’s Triad in the Context of the Politics of Nationalism, 1820–1850 // Defining Self. Essays on Emergent Identities in Russia Seventeenth to Nineteenth Centuries / Ed. M. Branch (Studia Fennica Ethnologica. Vol. 10). Helsinki, 2009. P. 224–243.

Raeff M. Understanding Imperial Russia. State and Society in the Old Regime. New York, 1983.

Raeff M. The Well-Ordered Police State. Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, 1983.

Schneider L. Aus dem Leben Kaiser Wilhelms 1849–1873. Bd. 1. Berlin, 1888.

Siemann W. «Deutschlands Ruhe, Sicherheit und Ordnung». Die Anfänge der politischen Polizei 1806–1866 (Studien und Texte zur Sozialgeschichte der Literatur 14). Tübingen, 1985.

Siemann W. Zensur im Übergang zur Moderne: Die Bedeutung des «langen 19. Jahrhunderts» // Zensur im Jahrhundert der Aufklärung. Geschichte – Theorie – Praxis / Hrsg. W. Haefs, Y.-G. Mix (Das achtzehnte Jahrhundert / Supplementa. Bd. 12). Göttingen, 2007. S. 357–387.

Whittaker C. H. The Ideology of Sergei Uvarov: An Interpretive Essay // Russian Review. 1978. Vol. 37. № 2. P. 158–176.

Карикатура на Наполеона Бонапарта. Император в руках царя Александра I. Ок. 1813 [листовка]. Подпись: Sic transit gloria mundi. Ко мне в Россию ты пришел / Ужасно великим, / Каким же маленьким ты стал / На обратном пути в Париж! Германский национальный музей, собрание графики, инв. № HB8260. © Germanisches Nationalmuseum, Nürnberg

Позднее, когда следствие над декабристами подходило к концу и нужно было готовить суд, в поисках прецедента обратились к последнему по времени крупному политическому суду в России – делу Е. И. Пугачева. Как процессуальный прецедент оно помогло мало, по социально-политическому содержанию являя собой полную противоположность: яростный, кровопролитный крестьянский бунт ничем не походил на бездейственно стоявших у Сената гвардейцев, выведенных образованными офицерами. К тому же декабристы не предпринимали попыток политической агитации среди солдат или в народе. В XX веке выступление декабристов могли бы назвать военным путчем. В их эпоху это понятие еще не сформировалось, но сами декабристы, обдумывая опыт Риего и события в Испании, именно военное выступление считали оптимальной формой восстания: они стремились добиться поставленной цели, избежав при этом массовых волнений, гражданской войны и пролития крови соотечественников907.

Таким образом, Николай I имел возможность считать арестованных декабристов дворцовыми заговорщиками, сторонниками цесаревича Константина Павловича, или военными мятежниками, или же политическими заговорщиками. Движение декабристов было, несомненно, гораздо более модерным явлением, чем дворцовые перевороты предшествовавшего века, однако политическим движением в современном понимании оно также еще не являлось.

В силу особенностей мышления той эпохи неизбежно возникало подозрение, что русские тайные общества являются ответвлением некой международной структуры, наподобие носивших международный характер масонских лож. Все эти версии так или иначе отрабатывались во время следствия над декабристами.

Для Николая I положение осложнялось тем, что декабристы вывели полки на площадь в день повторной присяги после затянувшегося междуцарствия. Николай Павлович сначала присягнул старшему брату Константину, затем, после отказа Константина принять престол и в ситуации законодательной неопределенности порядка передачи власти, была назначена наконец присяга Николаю. Офицеры-декабристы, воспользовавшись этим, призвали солдат выступить за верность присяге Константину, а об истинных своих целях 14 декабря вслух не заявили. Поэтому Николай I оказался в деликатном и неловком положении: он мог выглядеть узурпатором, незаконно занявшим трон, и ему было сложно обвинять участников восстания. Декабристы вывели солдат на площадь обманом, под предлогом верности Константину, но это же дало Николаю I возможность освободить от уголовной ответственности большинство восставших солдат. 19 декабря 1825 года он высочайшим манифестом объявил всех лиц из числа нижних чинов, участвовавших в восстании, невиновными в государственном преступлении908. Под суд за 14 декабря были отданы лишь восемь рядовых, причем судили их за совершенные попутно в ходе восстания преступления служебного порядка (оказание прямого неповиновения непосредственному начальству, порчу или потерю знамени и т. п.)909.

Такое решение в отношении солдат стало одним из жестов Николая I в тонкой политической игре. Только что воцарившись, он должен был незамедлительно восстановить контроль над гвардией, убедиться в ее лояльности и одновременно не позволить гвардейцам почувствовать себя преторианцами, от которых власть зависит. Мятеж следовало жестко пресечь и покарать, но не допустить сомнений в прочности власти. Отдельную проблему представляла лояльность генералитета. В день восстания ни командующий гвардейским корпусом генерал А. Л. Воинов, ни командир гвардейской пехоты К. И. Бистром не приняли решительных мер для наведения порядка. Как Николай I писал в своих воспоминаниях, действия 14 декабря этого последнего так и остались ему неясными910. Нужно было также уладить отношения с дворянством. Со всем этим Николай I справился достаточно успешно911.

Мятежников требовалось покарать и разобраться в том, что собой представляют тайные общества и насколько они опасны. Задача следствия и суда над декабристами осложнялась архаичностью русской судебной системы (пороки и несправедливость судов были одним из важнейших пунктов декабристской критики положения дел в стране) и несовершенством законодательства. Не существовало ни кодифицированных законов, ни уголовного уложения, ни внятных процессуальных норм. Александр I в начале своего царствования упразднил прежние органы тайного политического сыска. Это единственный в русской истории модерного периода промежуток времени, когда в стране была нарушена преемственность в деятельности органов высшей политической полиции912. Не было в империи и постоянных следственных органов по политическим делам. Отчасти отсутствие общегосударственных органов компенсировал ведомственный надзор за служащими: например, военное начальство собирало сведения о поведении подчиненных офицеров. Но это не могло полноценно заменить общегосударственную политическую полицию.

Может быть, Александр I вообще не имел в виду, что перед его империей могут возникнуть какие бы то ни было серьезные угрозы? Конечно, полагать его настолько легкомысленным было бы глубоко неверно. Напротив, известна подозрительность Александра, распорядившегося, например, заточить в крепость без суда и следствия гвардейского офицера Т. Е. фон Бока за то, что тот подал царю проект освобождения крепостных крестьян, или считавшего, что за бунтом гвардейского Семеновского полка осенью 1820 года кроется деятельность охвативших всю Европу тайных обществ, или, наконец, запретившего в 1822 году масонские ложи и тайные общества. Перечисленные (и многие другие) примеры показывают озабоченность Александра I как безопасностью державы, так и неприкосновенностью верховной власти. Вместе с тем, как известно, император разделял многие либеральные взгляды своей эпохи913, поэтому и упразднил, едва взойдя на престол, старые органы политического сыска (такие, как Тайная канцелярия), имевшие слишком вопиющую репутацию образцов произвола и насилия над личностью. Новый центральный орган – Особенная канцелярия Министерства полиции, наделенная полномочиями политической полиции, появилась только в 1811 году, являясь не самостоятельным ведомством, а структурным подразделением и в общем с надзором за состоянием умов справлялась плохо, что и проявилось в декабре 1825 года, когда и восстание в гвардейских полках, и существование на протяжении почти десятилетия тайных политических обществ оказались для правительства полной неожиданностью914. Неудивительно, что для нового императора Николая I должна была стать очевидной насущная потребность в органе политического надзора и розыска. Поэтому долгосрочным следствием восстания декабристов стало создание III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое возглавил генерал А. Х. Бенкендорф, активный участник следствия над декабристами.

Сама по себе неосведомленность Николая Павловича о существовании тайных обществ свидетельствовала о серьезных проблемах в работе аппарата государственной власти. Известно, что император Александр I получил доносы о существовании в империи тайных обществ и знал имена их членов, но предпочел сохранять все в тайне, поставив в известность только очень узкий круг самых доверенных и близких лиц – генералов И. И. Дибича, А. А. Аракчеева, П. М. Волконского915. Братья императора в этот круг не входили. А в декабре 1825 года никого из этих осведомленных генералов в Петербурге не было (Дибич и Волконский находились в Таганроге, Аракчеев после убийства в сентябре 1825 года его любовницы Н. Ф. Минкиной забросил дела). Николай Павлович узнал о существовании тайных политических обществ из донесения начальника Главного штаба И. И. Дибича, полученного в Петербурге 12 декабря, за два дня до восстания916. Тогда же Николая предупредил о возможном выступлении гвардейцев в случае повторной присяги молодой офицер Яков Ростовцев, приятель Е. П. Оболенского и других декабристов. Однако его сообщение можно было понимать не как донос о политическом заговоре, а как намек на то, что гвардейцы склонны остаться верными присяге Константину Павловичу.

Во время восстания никаких политических деклараций его участники так и не сделали, солдат вывели на площадь под лозунгом верности Константину. Таким образом, вечером 14 декабря Николай еще не мог точно знать, кто стоит за восстанием: тайные общества, о которых говорилось в донесении Дибича, или дворцовые интриганы, сторонники Константина? С чем он имел дело: борьбой за трон или случайностью, недоразумением, возникшим из‑за того, что гвардию заставили дважды присягать разным наследникам? Вплоть до первых допросов арестованных декабристов А. Н. Сутгофа и К. Ф. Рылеева в ночь на 15 декабря Николай не мог быть уверенным, что за происшествием на Сенатской площади стоят тайные общества917. Он также еще не знал, что представляют собой эти общества, насколько они сильны и влиятельны, кто в них входит, поэтому должен был действовать очень осторожно. Молодому императору даже не было ясно, на кого из высших государственных сановников и гвардейских командиров он может полагаться, ведь кто-то из них мог участвовать в заговоре.

После восстания немедленно возник вопрос: а кто, собственно, должен вести расследование? Какая организация? Органа, которому полагалось бы этим заниматься, не существовало. И 17 декабря указом Николая I был создан Следственный комитет – чрезвычайный орган, учрежденный для расследования дела декабристов и после его завершения упраздненный918.

Две указанные проблемы – отсутствие постоянного органа политического сыска и неясность, кому из сановников персонально можно доверять, – определяли действия Николая I на первых порах. Он назначил в Следственный комитет тех, кто доказал ему свою преданность в день восстания. Председателем стал военный министр генерал от инфантерии А. И. Татищев, членами комитета – генерал-адъютанты В. В. Левашов, П. В. Голенищев-Кутузов, А. Х. Бенкендорф, младший брат царя генерал-фельдцейхмейстер великий князь Михаил Павлович, сенатор, член Государственного совета, главноуправляющий Почтовым департаментом князь А. Н. Голицын (близкий друг Александра I), дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов. В начале января 1826 года в Петербург вернулись и вошли в состав Следственного комитета генералы И. И. Дибич и А. И. Чернышев. Чернышев уже в декабре, еще до восстания, по поручению Дибича и Александра I на основании полученных той осенью доносов А. К. Бошняка и И. В. Шервуда арестовал главу Южного общества П. И. Пестеля и начал следствие в войсках 2‑й армии, штаб-квартира которой располагалась в Тульчине, допросив нескольких декабристов и их прислугу919. Затем все составленные в Тульчине протоколы допросов вместе с арестантами были приобщены к петербургскому расследованию.

В Следственном комитете не было никого из командования гвардией. Это показывает, что Николай I им не вполне доверял и по опыту 14 декабря имел на то основания. А отсутствие среди членов Следственного комитета А. А. Аракчеева было воспринято современниками как добрый знак начала новой политики, то есть отстранение от дел ненавистного столичному дворянству и офицерству могущественного фаворита покойного императора. В Следственном комитете не было представителей Министерства внутренних дел, Министерства юстиции, то есть ведомств, обычно занимавшихся судебно-следственными делами.

Состав Следственного комитета, почти целиком состоявшего из генералов, помещает его в ряд с обычными тогда военными следственными комиссиями, создававшимися в войсках по мере необходимости (то есть каждая из этих комиссий была временной, созданной по конкретному поводу). Приемы расследования определялись той же практикой военных следствий. Но считать Следственный комитет просто одной из таких военных следственных комиссий не позволяет широта и значительность предмета его деятельности, далеко выходящего за рамки служебных проступков военнослужащих.

Учрежденный 17 декабря Следственный комитет уже через два дня приступил к работе, и в его деятельности незаметно организационного периода. Порядок допросов и их оформления был установлен сразу и не менялся; назначенные в комитет генералы, по-видимому, воспользовались хорошо им знакомой процедурой военного следствия. Впрочем, она вполне соотносится и с порядком расследования, описанным для русского политического следствия XVIII века Е. В. Анисимовым920.

Сначала происходил первоначальный допрос, который проводил генерал В. В. Левашов и в который иногда вмешивался сам Николай I, желавший посмотреть на того или иного арестанта, а то и задать ему вопросы, укорить за причастность к заговорщикам, пригрозить или дать надежду на прощение. После первого допроса чиновники аппарата комитета готовили каждому обвиняемому письменный список вопросов, на которые он должен был ответить устно на заседании Следственного комитета, получая затем те же вопросы для письменного ответа. Таким образом, все показания декабристов написаны ими собственноручно. При недостаточно откровенных и подробных ответах, запирательстве, новых сведениях из допросов других декабристов, противоречиях в показаниях проводился новый допрос, в ходе которого узнику предъявлялись имеющиеся показания его товарищей. Если повторные допросы не заставляли декабриста признаться или оставалось противоречие в показаниях, узникам устраивали очную ставку, вопросы для которой приготавливали заранее, а протокол давали подписать обоим участникам.

Очные ставки, конечно же, проводились по наиболее важным вопросам, интересовавшим следствие. Далеко не всегда они приводили к положительному результату, то есть согласованию свидетельств двух лиц. Более половины очных ставок (136 из 241 состоявшейся в процессе расследования) закончились ничем, оба допрашиваемых подтвердили свои прежние показания. Любопытно, что в подобных случаях не предпринималось никаких дальнейших следственных действий. Не добившись результата на очной ставке, Следственный комитет прекращал расследование этого вопроса, даже если он был очень важен. Представляется, что здесь мы наблюдаем примечательную коллизию, связанную с запрещением пыток Александром I. Как показал в своем исследовании Е. В. Анисимов, по процедуре политического расследования XVIII века на этом этапе должен был происходить допрос под пыткой921. Пытка была запрещена и в деле декабристов не применялась, а при тогдашнем состоянии криминалистики и юридической практики следователь, лишившись права пытать, тем самым практически терял возможность довести дело до конца.

Способы ведения и документирования расследования, применявшиеся Следственным комитетом, в целом соответствуя практике своего времени, сохранялись затем и в других политических делах дореформенного времени. Специально созданная следственная комиссия, собственноручные письменные ответы на письменные же вопросы – примерно так же происходили, например, следствия в отношении А. И. Герцена, Н. П. Огарева и их товарищей, дело петрашевцев и пр. Изменился этот порядок только после судебной реформы 1864 года, с переходом на иные принципы судопроизводства. Уникальной чертой следствия над декабристами было личное вмешательство императора. Участие Николая I в допросах, пристальное наблюдение за ходом расследования (он получал ежедневные отчеты о работе Следственного комитета, копии наиболее важных показаний, санкционировал аресты и освобождение арестантов) было для России XIX века единственным эпизодом такого рода, объяснявшимся, как представляется, не столько необычностью ситуации, сколько темпераментом и неопытностью молодого императора. Он хотел во все вникать лично и еще не понял, что от такого рода процессов монарху лучше несколько дистанцироваться. В дальнейшем на протяжении своего царствования Николай I более так не поступал.

Полностью сохранившийся архив следствия не содержит материалов, которые бы прямо излагали его задачи, цели и приоритеты922. Кого все-таки начал допрашивать Следственный комитет 19 декабря: участников дворцового заговора, военных мятежников, политических заговорщиков? В более поздние эпохи следствие сопровождалось множеством бумаг, описывающих задачи следствия, а также план мероприятий и отчеты о работе следователя. Следствие над декабристами не оставило после себя подобных документов, потому что делопроизводственные и юридические нормы того времени их не подразумевали, не существовало и регламентирующих процедуру документов. Процессуальная сторона расследования почти не была прописана в законах, как, повторюсь, и сами законы не были кодифицированы923. В конце концов, в более позднее время на характер обвинения указывала статья закона, по которой возбуждалось дело, но к процессу декабристов это неприменимо.

Нет и каких-либо бумаг, которые бы содержали детальные предписания Следственному комитету или размышления его членов о том, какие обстоятельства дела нужно прояснить в первую очередь, что более, а что менее важно, в каком направлении вести расследование, а каких щекотливых моментов избегать. То есть нет текстов, прямо поясняющих, какие именно актуальные угрозы для государства и престола представляет (или может представлять) обнаруженный политический комплот. Стратегия и намерения следствия не всегда ясны и могут быть установлены только путем анализа массы допросов. До некоторой степени и с рядом оговорок для ответа на этот вопрос можно использовать также итоговые обвинительные документы следствия.

Основным итоговым документом стал «Всеподданнейший доклад Высочайше учрежденной Комиссии для изыскания о злоумышленных обществах»924. Он играл приблизительно ту же роль, какую в позднейшие эпохи стало исполнять обвинительное заключение. Доклад был составлен специально приглашенным для этой работы литератором и чиновником Д. Н. Блудовым (с этого поручения начался карьерный взлет Блудова, дослужившегося до председателя Государственного совета и Комитета министров), датирован он 30 мая, а опубликован 12 июня 1826 года в качестве приложения к газете «Русский инвалид» (одной из самых популярных в то время газет), а затем и отдельным изданием. По приказанию Николая I доклад был опубликован не только по-русски, но и в переводе на французский и немецкий языки925, так как император желал, чтобы официальная интерпретация дела стала известна в Европе.

При этом нескольких наиболее чувствительных сюжетов было решено не касаться и оставить тайными (как тайным было и вообще все следствие, несмотря на то что его подробности благодаря общительности самих членов Следственного комитета немедленно становились известны в петербургских гостиных). Эти не подлежавшие огласке стороны дела были изложены в «Секретном приложении ко всеподданнейшему докладу Комиссии»926. Из доклада видно, что следствие видело свою обязанность в том, чтобы «стараться посредством точных изысканий очистить государство от зловредных начал, обеспечить тишину и порядок, успокоить совершенно граждан мирных, преданных престолу и закону», а мятежников уличало в «зломыслии» и «преступном умысле»927. Поскольку «Доклад Следственной комиссии» был предназначен для публикации, в нем неизбежно силен элемент демонстративного пропагандистского заявления. «Доклад» представлял собой обобщенное изложение того, что комиссии удалось выяснить об истории декабристского движения, акцент при этом делался на его событийной стороне, организационной истории обществ, поступках и степени виновности поименованных в докладе декабристов, и особенно – на подготовке восстания на Сенатской площади. В докладе упоминалось об «изменении государственных установлений», в том числе об учреждении конституционного строя и введении республики928. Особенно же настойчиво подчеркивалось намерение цареубийства, поскольку умысел цареубийства и обсуждение покушения рассматривались как самый тяжкий пункт обвинения.

В секретное приложение к докладу было включено всего три вопроса:

На первые два пункта следствие дало отрицательные ответы, а что касается третьего, – отметило, что

Из этого интереснейшего фрагмента мы видим, что в представлениях того времени серьезный, значительный заговор должен был быть самодостаточным, основанным на возможностях самих заговорщиков, тогда как обращение за поддержкой к широким слоям населения рассматривалось как его слабость. Следует уточнить, что под «привлечением на свою сторону» крестьян имелась в виду не политическая агитация накануне выступления, а утопическая надежда декабристов, что в момент восстания они смогут легко убедить народ стать на свою сторону. Одновременно – и это был тонкий ход, рассчитанный в данном случае на снискание благосклонности единственного читателя этого секретного приложения, – главные программные требования декабристов оказались представлены как всего лишь побочное средство в поисках массовой поддержки. В предназначенном для публики «Докладе» ни о желании декабристов упразднить крепостное право, ни о других важных планах социальных преобразований не было сказано ни слова. Это умолчание очевидно обозначает зону, которую самодержавие рассматривало как наиболее взрывоопасную.

Перед Следственным комитетом стояли две основные задачи: во-первых, уяснить положение дел, значение, силу и влияние тайных обществ и, во-вторых, решить, как поступить с виновными. Обвиняемых было больше сотни, и задача каким-то образом их ранжировать и вынести соразмерные степени участия в тайном обществе и восстании приговоры была непростой. Николай I хотел избежать обвинений в произволе и беззаконии, а поступить по закону не мог по причине отсутствия пригодного законодательства. Относившиеся к государственным преступлениям законы XVIII века, не говоря уже об еще более давних (формально не отмененных) установлениях, к концу первой четверти XIX века выглядели архаичной дикостью. В поисках выхода император обратился к М. М. Сперанскому, сановнику, имевшему твердую репутацию либерала, опыт законодательного реформирования в предшествующее царствование и к тому же несколько скомпрометированному тем, что, по признанию декабристов, в случае удачи они собирались предложить ему участие в новом революционном правительстве931. Николай I поручил Сперанскому разработать принципы обвинения, и тот создал деление на одиннадцать «разрядов по силе вины».

Чтобы разделить обвиняемых на группы, отделив организаторов и вдохновителей восстания от второстепенных и случайных членов тайных обществ, а также от членов тайного общества, в восстании не участвовавших, Сперанский ввел достаточно сложную систему, учитывавшую как характер деяния, так и степень вовлеченности (знание, согласие, готовность совершить)932. Три главных «рода злодеяний» составляли, по Сперанскому, «1) цареубийство, 2) бунт, 3) мятеж воинский»933. Если учреждение тайных обществ и руководство ими Сперанский трактовал как приготовление к «бунту», отнеся его ко второму пункту обвинений, то под «мятежом» подразумевалось, собственно, участие в выступлении на Сенатской площади и восстании Черниговского полка. Каждый из 11 разрядов представлял собой комбинацию «родов преступлений» и степени причастности к ним.

Можно предположить, что стоявшие перед Следственным комитетом цели сформулировать обвинение и выяснить реальное положение дел для сведения верховной власти не вполне совпадали между собой. Не окажется ли так, что заявленный перечень наиболее важных «злодеяний» заметно отличался от состава преступления, которое прослеживается по следственным делам (секретными были они все целиком)? Установить это, в отсутствие поясняющих ход следствия внутренних документов, можно только путем анализа имеющегося массива следственных дел.

Для этого мной были использованы квантитативные методы исследования. В архиве следствия отложилось в общей сложности немногим более 300 дел, большинство из которых опубликованы934. Всего в них насчитывается 1813 допросов, то есть оформленных как отдельный документ списков пронумерованных вопросов, адресованных одному арестанту. Эти списки вопросов на языке той эпохи назывались «вопросными пунктами». Они могли быть разного размера, до 20–30 вопросов. Самые длинные получил Пестель – из 55 пунктов 13 января и из 47 пунктов 1 апреля. Бывали и допросы, состоявшие всего из одного вопроса. В общей сложности 1813 допросов состоят из 5959 вопросов. К этому следует добавить 270 показаний, которые декабристы дали по своей инициативе, то есть без вопросных пунктов. Помимо этого имеются записи первоначальных допросов, сделанные Левашовым (их всего 267), и протоколы очных ставок (241), составляющие другой тип документов и требующие отдельного рассмотрения.

Для анализа тематики следствия все вопросы (5959) были распределены по тематическим рубрикам. Набор этих рубрик не является логически разработанной, априорной системой классификации, а создан в процессе эмпирической сортировки вопросов. 19 тематических рубрик очерчивают круг того, чем интересовалось следствие. Их составляют следующие вопросы: 1) по истории возникновения и развития тайных обществ в России; 2) об актуальном состоянии и силе тайных обществ; 3) о программной цели тайных обществ (в большинстве случаев задавался вопрос о том, входило ли в намерения общества введение в России республики); 4) о конституционных проектах; 5) о намерении цареубийства и об обсуждавшихся в разное время декабристами, но неосуществленных планах покушения на царя (вопросы последних трех групп логически связаны, так как идея республики влекла за собой неизбежный вопрос о судьбе венценосца); 6) о покровительстве тайным обществам со стороны кого-либо из высокопоставленных русских сановников; 7) о составе войск, на поддержку которых рассчитывали декабристы при планировании восстания; 8) о более или менее конкретных обсуждавшихся декабристами, но нереализованных планах восстания; 9) о связях с заграничными тайными обществами или иностранными правительствами; 10) о переговорах с польскими тайными обществами; 11) об иных тайных обществах, могущих существовать в Российской империи; 12) об объединении Южного общества с Обществом соединенных славян; 13) о переговорах Южного и Северного обществ; 14) о членах общества, в том числе о персональной принадлежности к организации; 15) о сведениях для выяснения степени виновности того или иного лица, то есть его причастности к уже известным следствию эпизодам; 16) о восстании 14 декабря на Сенатской площади; 17) о восстании Черниговского пехотного полка; 18) о принадлежности самого допрашиваемого к тайному обществу; 19) «разное».

Количество вопросов по каждой теме указано в таблице. В среднем столбце указано абсолютное количество вопросов, в правом – удельный вес вопросов на данную тему среди общего количества.

Анализируя количество вопросов по каждой тематической группе, отмечу отнюдь не удивительное обстоятельство, что вопросы первых двух групп составляют около 15% всех заданных на следствии и еще 22% касаются принадлежности к тайным обществам (п. 14, 18). Немногочисленность вопросов о причастности сановников объясняется не отсутствием интереса к этому сюжету у комитета, но обусловлена, скорее всего, тем, что все полученные ответы были отрицательными, а это не позволяло развивать далее данную линию расследования. Итак, используя материалы следствия для выяснения набора политических угроз, существовавших в представлении властей, мы должны помнить о специфике процесса расследования.

Число вопросов о влиянии декабристов в войсках оказывается меньше, чем можно было ожидать после двух военных восстаний. Очевидно, ведшие следствие генералы во главе с военным министром и начальником Главного штаба имели собственное представление о настроении в армии и гвардии и в целом не питали опасений за их лояльность. Также обращает на себя внимание почти полное отсутствие вопросов о мятеже Черниговского полка, что контрастирует со значительным числом дознаний о восстании 14 декабря. Здесь нужно отметить, что число вопросов зависело от числа подследственных. Ввиду того, что в событиях на Сенатской площади участвовало много декабристов, а черниговских офицеров было лишь несколько человек, то, соответственно, и вопросов им суммарно было задано меньше. К тому же основное следствие по восстанию Черниговского полка происходило в Могилеве при штаб-квартире 1‑й армии и было устроено как обыкновенное военно-судное производство, что подчеркивало демонстративное нежелание Николая I проявлять внимание к этому делу и тем самым выказывать сомнения в верности войск.

Обобщая, все вопросы за исключением вопросов об иных тайных обществах и «разного» (п. 11 и 19) можно свести к трем крупным группам: 1) вопросы, связанные с выяснением сил и возможностей тайных обществ (п. 1, 2, 6, 7, 9, 10, 12, 13, 14, 15, 18); 2) вопросы о целях и планах декабристов (п. 3, 4, 5, 8); 3) вопросы о реально состоявшихся восстаниях на Сенатской площади и в Черниговском полку (п. 16, 17). В общей сложности первая группа включает 3111 вопросов, что составляет 52,2% всех вопросов, заданных за время следствия, вторая – 1138 вопросов (19,1%), третья – 754 вопроса (12,7%). То обстоятельство, что половина усилий следствия пришлась на выяснение действительной силы и влияния тайных обществ, естественно, и особых комментариев не требует. Гораздо более интересным представляется факт, что состоявшиеся в действительности восстания вызвали меньше вопросов и интереса у следствия, нежели не реализованные декабристами планы. Было ли это охотой за призраками?

Если судить по количеству вопросов, то выходит, что, по мнению власти, опаснее были не состоявшиеся в действительности восстания, а разговоры о них, не окончившиеся конкретным действием. В этом проявляется специфика следствия по делу о политическом тайном обществе, по сути своей вполне прагматичного. Произошедшие восстания существенного урона власти не нанесли, были не только быстро подавлены, но и, очевидно, не имели потенциала для расширения, не представляя серьезной угрозы. Круг участников восстания на Сенатской площади был ясен, к тому же для Николая I поставить это восстание в центр обвинения было неудобно политически из‑за проблемы междуцарствия, двойной присяги и права на наследование престола. В связи с этим в разработанных Сперанским разрядах и в «Докладе Следственной комиссии» обвинение в участии в восстании было отодвинуто на третий план, следуя за умыслом на цареубийство и подстрекательством к бунту в форме создания тайных обществ. Между тем обсуждавшиеся на совещаниях тайных обществ планы переворота и цареубийства доказывали серьезность, потенциальную опасность заговора, пусть даже у заговорщиков и не было реальной силы для их реализации.

В ту эпоху модерные взгляды уже достаточно распространились, и представители власти, включая Николая I, понимали, что одни только теоретические разговоры о пользе конституции, преимуществах республиканского строя и равенстве подданных перед законом не составляют преступления. Чтобы осудить декабристов, требовалось предъявить нечто большее. Участие в восстании 14 декабря здесь не годилось из‑за неудобной темы повторной присяги и смены наследника престола. Оставалось поставить в центр обвинения планы свержения самодержавной власти и намерение цареубийства, что Следственный комитет и сделал. Впрочем, по иронии истории и в этом отношении положение было двусмысленным. В недавнем прошлом дворцовые заговоры сопровождались вполне реальными убийствами монарха, причем два последних (Петр III и Павел I) имели самое непосредственное отношение к царствующей семье, ведь убитый Павел I был отцом Александра и Николая Павловичей. Эти насильственные смерти были тщательно охраняемой (хотя и всем известной) тайной династии; участники переворота 1801 года занимали важные государственные посты, и даже среди членов Следственного комитета были генералы, которых молва причисляла к убийцам Павла I. На этом фоне инвективы об ужасном, святотатственном умысле цареубийства относительно декабристов, которые никакого царя не убили и реальных попыток не предприняли, звучали, конечно, небезупречно. Однако дело не в циничном лицемерии власти. Она сама была в затруднении из‑за быстрой модернизации сознания и новых идей общественного устройства: ведь теперь речь шла не о дворцовом перевороте, не затрагивавшем сути монархии, но о политическом движении иного типа, действительно покушавшемся на основы государственного устройства.

Число вопросов о цареубийстве свидетельствует о том, что этот пункт, ставший самым тяжким обвинением, рассматривался как наиболее важный с самого начала следствия и декабристы прекрасно понимали его опасность для себя. На эту тему приходятся самые упорные отказы признаться, множество повторных допросов и очных ставок (цареубийству было посвящено 16% поставленных на очных ставках вопросов). В данном случае особенно важно сравнить удельный вес вопросов об умысле на цареубийство с их местом в системе обвинения. Ведь если бы соответствующее обвинение было лишь манипулятивно использованной риторической фигурой при том, что на деле власть усматривала настоящую угрозу, исходившую от движения декабристов, в чем-то другом (например, в планах отмены крепостного права, обсуждения которых вслух правительство традиционно опасалось, боясь спровоцировать масштабные крестьянские волнения), – в таком случае внимание к теме цареубийства на допросах контрастировало бы с местом этой темы в заключительных документах. Но это не так. Получается, что покушение на монарха действительно всерьез рассматривалось как тягчайшее преступление и ключевая угроза для государства.

По завершении расследования император столкнулся с тем, что помимо специального органа для ведения следствия теперь потребовалось создать и орган для суда над обвиняемыми. Таким органом стал Верховный уголовный суд, учрежденный высочайшим манифестом 1 июня 1826 года. В его состав вошли представители высших государственных органов – 36 членов Сената, 18 членов Государственного совета, 3 члена Синода (два митрополита и архиепископ), 15 высших военных и гражданских сановников935. Процедура суда соответствовала архаичным нормам: подсудимых в суд не вызывали, судьи рассматривали записки о силе вины каждого подсудимого, обсуждали и решали голосованием меру наказания. Суду были преданы 126 декабристов, все они были распределены по 11 разрядам и приговорены к лишению прав дворянского сословия, разным срокам каторги или ссылки. Пятеро наиболее виновных – П. И. Пестель, С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин, К. Ф. Рылеев и П. Г. Каховский – обвинялись «вне разрядов», были приговорены к смертной казни и 13 июля 1826 года повешены на гласисе Петропавловской крепости.

Современников казнь шокировала не только потому, что казнены были дворяне, но также и потому, что публичных смертных казней в России не проводили со времен казни Е. И. Пугачева, то есть полвека. Вместе с тем, поскольку уголовного уложения не существовало, а законы не были кодифицированы и старинные законы формально не были отменены, при вынесении приговора приходилось использовать нормы прежних веков, согласно которым казни подлежали едва ли не все участники тайных обществ. Николай I и его сановники искали решение, которое было бы законным и справедливым. Верховный уголовный суд понимал, что после того, как он вынесет приговор, император воспользуется своим правом и смягчит наказание. По первоначальному приговору, пересмотренному императором, к смертной казни приговаривались не только пять поставленных «вне разрядов» декабристов, но также и все осужденные «по первому разряду» – 31 человек. Прочим разрядам Николай I также смягчил наказание.

Материалы следствия над декабристами, конечно же, имеют непосредственное отношение к вопросу о том, каковы были в ту эпоху представления об угрозах государственному спокойствию. Однако, используя их, необходимо помнить об искажающем влиянии самого следственного процесса, его заданных законами и обычаем норм и форм, а также его специфических задач. Выводы, к которым можно прийти на основании следственных материалов (вплоть до начала XX века остававшихся секретными) и «Доклада следственной комиссии» (сразу же опубликованного), интересно сопоставить с тем, как были расставлены акценты в высочайшем манифесте, изданном в день казни декабристов 13 июля 1826 года936. Этим манифестом император объяснял своим подданным, как следует понимать процесс над мятежниками, а также посылал им несколько важных сигналов. Он объявлял, что умысел заговорщиков был «не в свойствах, не в нравах российских» и не смог за 10 лет проникнуть в «сердце России». Декабристы определялись как «злонамеренные», а единственное, что сообщалось об их идеях и планах, – это намерение покуситься на жизнь Александра Благословенного. В конце текста содержалось ясное заверение, что вина осужденных никоим образом не отразится на их родственниках. Это был важный признак нового времени по сравнению с опалами сановников эпохи дворцовых переворотов предшествовавшего столетия, когда в ссылку отправляли целые семьи.

Но наиболее любопытна та часть манифеста, которая содержит указания на будущее. После выступления декабристов активизировались наиболее консервативные и ретроградные слои общества, от Николая I ожидали жесткого консервативного курса, свертывания либеральных преобразований Александра I, изоляции страны от западных веяний и даже закрытия университетов. Несмотря на то что в дальнейшем Николай I действительно придерживался достаточно консервативной политики, в манифесте 13 июля ультраконсервативным ожиданиям был дан твердый отрицательный ответ. Манифест гласил, что «не просвещению, но праздности ума <…>, недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности»937. Дворянам император советовал уделять больше внимания образованию детей, обещая, что оценит усилия по воспитанию и «к усовершенствованию отечественного, не чужеземного воспитания». Наметив таким образом будущий поворот к национальному, Николай I одновременно давал понять, что реформы возможны, но только по инициативе сверху. «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления». В этих рамках даже возможно сотрудничество общества с правительством, но только по предписанным властью правилам, на этом условии «всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты нами с благоволением». Таким образом, главным источником угрозы для государства объявлялись не новые идеи как таковые, не просвещение (видимо, Николай Павлович хорошо понимал необходимость в модернизации и образованных кадрах) и даже не мысли о реформах, а своевольные дерзкие мечтания.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 48.

Опубликованные

14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев / Сост. П. В. Ильин при участии А. А. Кононова. СПб., 1999.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999.

Восстание декабристов. Т. I–XXIV. М.–Л.; М., 1925–2025.

Габаев Г. С. Солдаты – участники заговора и восстания декабристов // Декабристы и их время. Т. 2. М., 1932. С. 357–364.

Гессен С. Я. Солдаты и матросы в восстании декабристов. М., 1930.

Додолев М. А. Россия и Испания, 1808–1823 гг.: Война и революция в Испании и русско-испанские отношения. М., 1984.

Записки Николая I о вступлении на престол // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи / Под ред. Б. Е. Сыроечковского. М.; Л., 1926. С. 9–35.

Из записок Николая // 14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев / Под ред. П. В. Ильина. СПб., 1999. С. 37–47.

Кодан С. В., Марголис А. Д. К истории участия солдат в восстании декабристов // Сибирь и декабристы. Вып. 3 / Под ред. Б. С. Мейлаха. Иркутск, 1983. С. 23–39.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2016.

Мироненко С. В. Журналы и докладные записки Следственного комитета // Восстание декабристов. Т. XVI. М., 1986. С. 9–26.

Орлик О. В. Декабристы и внешняя политика России. М., 1984.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. СПб., 1830–1885.

Севастьянов Ф. Л. Процесс по делам о государственных преступлениях в России в первую четверть XIX в. // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. Вып. VI. СПб., 2004. С. 308–314.

Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.

Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…» Следствие и суд над декабристами. М., 1988.

Федоров В. А. Предисловие // Восстание декабристов. Т. XVII. М. 1980. С. 8–9.

Эдельман О. В. На следующий день после 14 декабря: Николай I и его гвардия // Русский сборник. Исследования по истории России XIX–XX вв. / Под ред. О. Р. Айрапетова и др. Т. VII. М., 2009. С. 7–23.

Эдельман О. В. Следствие по делу декабристов. М., 2010.

Эйдельман Н. Я. Апостол Сергей. М., 1975.

Эйдельман Н. Я. Журналы и докладные записки Следственного комитета по делу декабристов // Археографический ежегодник за 1972 г. М., 1974. С. 159–176. (Переиздание: Эйдельман Н. Я. Удивительное поколение. Декабристы: лица и судьбы. СПб., 2001. С. 227–251.)

Совершенствование регулярного государства входило в планы реформ Александра I наряду с распространением просвещения на все слои населения, отменой крепостного права, установлением конституционного правления948. При этом административные преобразования были в большей степени реализованы. На пути к «истинной» монархии, основанной на силе законов, задача рационализации имперского управления включала в себя разделение властей (на законодательную, исполнительную, судебную) и систематизацию законодательства. Главное значение министерской реформы949 заключалось в переходе к более совершенной государственной системе: от коллегиального управления – к началу построения централизованной бюрократической вертикали власти. Однако ее адаптация на русской почве происходила непросто, поскольку исполнительная власть постепенно изымалась из ведения Сената и сосредоточивалась в министерствах. Целое десятилетие ушло на оформление структуры, разграничение сфер, полномочий внутри министерств и их отношений с верховной властью. В то же время происходило реформирование Сената, за которым закреплялась роль высшей апелляционной инстанции. Вместе с тем в 1810 году в составе Государственного совета учреждалась особая Комиссия для приема и рассмотрения прошений на «Высочайшее имя»950, а с 1812 года начал действовать еще один канал подачи «всеподданнейших прошений» – Собственная Его Императорского Величества Канцелярия. Таким образом, в ситуации противоречия между реформируемыми институтами центральной власти (министерства, Сенат), с одной стороны, и во многом еще архаичной губернской – с другой, сенаторские проверки становятся основным средством контроля над местной администрацией.

Запускался этот механизм административного надзора инициативой населения, выраженной в специфическом коммуникативном жанре жалоб и доносов. Но при этом должностное и правовое положение губернатора оставалось двойственным до принятия «Наказа гражданским губернаторам» 1837 года. Ранее его полномочия регулировались «Наказом» 1728 года951, «Наставлением губернаторам» 1764 года952 и «Учреждением для управления губерниями Всероссийской империи» 1775 года953. Поскольку перечисленные регламенты не были согласованы между собой и подчас противоречили друг другу, пространство власти начальника губернии оставалось открытым для интерпретаций. К тому же после ликвидации института генерал-губернаторов во внутренних губерниях они потеряли «старых» своих покровителей, пока не обретя «новых» в Министерстве внутренних дел. Судя по всему, в период становления на русской почве министерского управления институт губернатора функционировал в условиях недооформленной исполнительной вертикали власти, острого дефицита профессиональных управленцев и неразвитости гражданского самоуправления954.

Вместе с тем в самом начале своего правления Александр I возобновил действие «Жалованных грамот» дворянству и городам. Указом от 15 марта 1801 года был восстановлен порядок дворянских выборов, прерванный Павлом I955. В помещичьих губерниях носителями власти наряду с представителями короны вновь стали выборные представители местного дворянства. Отныне должностной статус губернского предводителя дворянства приравнивался к губернаторскому, поскольку при назначении ему присваивался IV класс по Табели о рангах. Губернский предводитель возглавлял дворянское общество, председательствовал в депутатских собраниях, был членом всех губернских комитетов, комиссий и присутствий. Имел право обращаться в центральные органы и непосредственно к императору. Все это придавало ему реальный вес и предоставляло равные возможности наряду с начальником губернии. Укрепляя позиции предводителей дворянства, верховная власть, по-видимому, желала видеть в них сторонников общественных инициатив в предстоящих реформах.

Следующим шагом в этом направлении стало издание 16 августа 1802 года указа «О непреступлении губернаторам пределов власти, назначенных им законами»956. Официальный повод к созданию «ограничений власти губернатора» дали материалы сенаторской ревизии Калужской губернии957. Ограничение губернаторских полномочий достигалось через требование коллегиальности, согласно которой «начальствующие в Губерниях управляли бы именем Императорского Величества посредством губернских правлений, а не своим лицом». Вводились ограничения на вмешательство губернатора в судебно-следственный процесс. Губернатор не должен был производить «личных» или «по своему усмотрению» расправ, только через присутственные места. Особый интерес представляет требование соблюдения сословных прав. Губернаторы не должны были вмешиваться «в дворянские и гражданские выборы» и домогаться «по желанию своему одних избрания, а других удаления от должностей». Им рекомендовалось воздерживаться от «пристрастных представлений к определению на места». Что касается порядка движения делопроизводства, то рекомендовалось «относиться бы не к лицам», а в учреждения, не прибегая к каким-либо «личным перепискам», и самим «подобные повеления» не принимать. В довершение всего император призывал своих губернаторов «следовать точной силе законов», не реагируя на «партикулярные письма первейших людей в государстве». Такое воззвание – явная дань политическому утопизму Александровской эпохи.

Стиль управления губерниями, где органы коронной власти перемежались с органами самоуправления дворян, значительно отличался от пограничных, сибирских, закавказских и прибалтийских губерний. Здесь сфера полномочий губернатора пересекалась с пространством власти предводителя дворянства. Здесь губернаторы вынуждены были править с оглядкой на мнение дворян. Имея в виду первую половину XIX века, А. И. Герцен писал: «Власть губернатора растет в прямом отношении расстояния от Петербурга, но она растет в геометрической прогрессии в губерниях, где нет дворянства…»958 Эти же мысли высказывал известный юрист А. В. Лохвицкий. Он разделял российские губернии на дворянские и чиновничьи. В последних, отмечал он, «произвол чиновничий не встречает себе препоны: нет общественного мнения, нет важных должностей, занятых по выбору дворянства, нет общества. Наша жизнь еще не выработала сильного и образованного класса вне дворянства»959. Если наложить имеющуюся статистику ревизий Сената за первую четверть XIX века на сводный список пребывания в должности российских губернаторов, подготовленный к столетию Министерства внутренних дел960, то можно обнаружить стойкую кадровую ситуацию: время «удаления», а затем и дальнейшего увольнения большинства российских губернаторов совпадает с периодом проведения «вверенной им губернии» сенаторской ревизии.

Как уже упоминалось, при Александре I Казанская губерния неоднократно становилась объектом сенатских проверок (в 1801, 1803, 1808, 1810, 1815, 1819 годах), каждая из которых требовала кадровых «жертв». Только в одном 1801 году сразу пострадали карьеры военного губернатора Павла Петровича Пущина и гражданского губернатора Александра Ильича Муханова. В 1805 году после ревизии сенатора И. Б. Пестеля (отца известного декабриста П. И. Пестеля) был отрешен от должности гражданский губернатор Николай Иванович Кацарев. Борис Александрович Мансуров – единственный казанский губернатор, благополучно переживший ревизии сенаторов Головкина, Донаурова, Обрезкова и др. В 1814 году по решению Сената был отрешен от исполнения губернаторской должности Федор Петрович Гурьев. С 1815 года, после назначения гражданским губернатором Ильи Андреевича Толстого, резко обострились отношения нового губернатора с предводителем дворянства Г. Н. Киселевым. Этот межличностный конфликт постепенно перерос в противостояние, вызвал паралич власти в губернии, что и побудило ввести решением Комитета министров в Казани в 1823 году чрезвычайную генерал-губернаторскую форму правления. Последствия этой борьбы были преодолены лишь в 30‑х годах, в правление военного губернатора Степана Степановича Стрекалова. В конечном итоге такое институциональное противостояние стоило должности И. А. Толстому и его преемнику П. А. Нилову. Примечательно, что все казанские губернаторы александровской поры были отрешены от должности судебным порядком, гласным решением первого департамента Сената. Формально каждому из них был объявлен свой повод увольнения: Ф. П. Гурьеву – «по подозрению во взятке», И. А. Толстому – «за злоупотребления властью», П. А. Нилову – «за превышение власти». Причина отставки всех трех начальников Казанской губернии оказалась одна – «личные неудовольствия не только между частными лицами, но и между облеченными званием службы, чему служат доказательством прения по выборам дворянским»961. Это толкование принадлежит губернскому прокурору Г. И. Солнцеву, адресовано оно было Николаю I, который также пытался разобраться со сложившейся ситуацией в казанской губернской администрации.

Неизвестный художник. Портрет казанского гражданского губернатора И. А. Толстого © Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна», 2021 г.

Итак, в период правления Александра I сенаторские проверки становятся регулярным явлением. Они различались по срокам, целям и масштабам, но неизменным поводом для их проведения служили письменные жалобы «с мест». Они отсылались на «Высочайшее имя», в Сенат, в Комитет министров, Государственный совет. Накопление этих сигналов инициировало столичную проверку. Как показывает казанский опыт, «писали во власть» представители всех слоев населения, но отзывались в Петербурге главным образом на жалобы и доносы, исходящие от дворян. В начале XIX столетия эта форма коммуникации рассматривалась верховной властью как проявление гражданской позиции, а действия ревизоров, обеспечивающие торжество государственных интересов и личных добродетелей, – как защита населения от злоупотреблений администрации. В отличие от предыдущего столетия общение верховной власти и подданных перестало носить индивидуальный характер («царь и ходатай»), но было встроено в министерскую систему управления. При этом Сенату отводилась роль института административной юстиции962. Государство тратило на проведение ревизий Сената немало средств. Одна ревизия в среднем обходилась казне в сумму от 5 до 10 тысяч рублей963. Средняя продолжительность доходила до четырех месяцев. Такие проверки назывались «надведомственными», что подчеркивало их непричастность к внутриведомственным ревизиям Министерства внутренних дел. Назначались они по «Высочайшим повелениям», объем ревизионных полномочий определялся особыми инструкциями.

Инструкция для проверяющих сенаторов была разработана и в царствование Павла I, с целью подготовки и проведения всероссийской ревизии местного управления для выяснения внутриполитического и экономического состояния Российской империи. Согласно указу от 1 декабря 1799 года, осмотр губернской администрации в пределах всей страны должен был осуществляться регулярно, каждые три года964. И хотя впоследствии это правило не соблюдалось, вся империя (41 губерния) была поделена на восемь частей, каждую из которых должны были обследовать два сенатора. Первая и единственная такая тотальная акция длилась десять месяцев. Для ее осуществления сенатору Д. П. Трощинскому было поручено разработать специальную «Инструкцию»965. В окончательном варианте она включила в себя пять пунктов, в соответствии с которыми следовало собрать следующую информацию: сведения о решенных и нерешенных делах, об исполнении законов, о разделении губерний на уезды, о числе жителей в них, о промыслах, торговле и ценах на продукты, законности сбора налогов. Особое внимание сенаторов обращалось на социально-экономическое положение казенных крестьян. Кроме того, ревизующие должны были получить сведения о деятельности отдельных учреждений: приказа общественного призрения, дворянских опек, сиротских судов и т. д. Всесторонней проверке подвергались губернское управление, деятельность судебных учреждений, финансовое состояние губернии, экономическое положение населения.

Следующая инструкция «господам сенаторам, предназначаемым для осмотра губерний» была издана 1 августа 1805 года966. Она включала 18 пунктов, основу которых составили нормы предыдущей инструкции 1799 года, но в ней отсутствовали пункты о собирании сведений хозяйственного характера. Эта задача теперь решалась за счет губернаторских отчетов. В тексте новой инструкции прослеживается ограничение исполнительных функций Сената. Указывалось, что сенаторы могут осматривать не только губернские, но и уездные учреждения, подчиненные министерствам.

В 1819 году публикуется третья редакция967. Текст этой инструкции включал уже 29 пунктов и состоял из двух частей: «о первоначальных действиях сенаторов» и «о ревизии вообще». В этих разделах описывался порядок проведения ревизии. Первая часть начиналась словами: «Сенаторы, командированные для ревизии, прибыв в назначенную им губернию, объявляют о сем губернскому правлению и требуют…» Далее шел перечень ведомостей для предоставления ревизорам в губернском правлении и в Казенной палате за последние три года, то есть «со времени окончания последней бывшей пред тем ревизии сенаторов». После ознакомления с полученными сведениями и личного осмотра присутственных мест вторая часть инструкции предписывала сенаторам приступить к ревизованию учреждений. Судя по перечню исследуемых отраслей, программа предполагала фронтальную инспекцию всех присутственных мест губернии. Сенаторы обязывались не только доносить Сенату, но и уведомлять министров, по ведомству которых «осматривались части». Призванная поставить ревизоров в жесткие рамки и регламентировать их деятельность, ограничивая волюнтаризм в их поступках, новая инструкция по-прежнему отличалась двусмысленностью и даже противоречивостью предписаний. К примеру, в п. 21 говорилось, что «сенаторы кроме присутственных мест в губернских городах могут и должны осматривать оные и в уездных городах, на пути лежащих; в стороне же находящиеся, ревизуются тогда, когда признают сие нужным». Получалось, что ревизия уездных учреждений могла начаться еще до прибытия ревизора в столицу губернии, до предоставления губернским правлением необходимой документации, до выстраивания схемы проверки (что прямо противоречило содержанию первой части инструкции). Следовательно, ревизоры могли по своему усмотрению выстраивать тактику осмотра.

Сопоставление всех трех версий инструкции позволяет сделать вывод, что разработчики последней инструкции существенно расширили полномочия ревизоров для пресечения злоупотреблений местной администрации. При этом правительство декларировало свое намерение производить ревизионный надзор систематически раз в три года. Таким образом, созданная благодаря пунктам инструкций единая матрица сенаторских проверок позволяет выявить содержание, направление и характер интересующей официальный Петербург информации. Можно утверждать, что сами эти инструкции отражали принятую в указанное время позицию центра по отношению к перифериям империи. В частности, на персональном уровне, когда проверка касалась деятельности губернатора, материалы ревизий предоставляют возможность говорить о критериях эффективности его власти. Таковыми были: количество «решенных и нерешенных» дел в губернском правлении, отсутствие жалоб и доносов на губернатора и губернское правление, состояние дел в полиции, организация рекрутских наборов, количество недоимок в губернии и т. д. По этим формальным показателям Петербург мог судить о результативности местной администрации.

Особый интерес представляют следственные документы сенаторских расследований, состоящие из жалоб и доносов, прошений, показаний подследственных и очевидцев, прокурорских запросов, рапортов, служебных донесений. Этот массив бумаг производили многочисленные должностные лица, подследственные и свидетели: одни – в поисках истины, другие – в поисках выгоды. И отделить один мотив от другого подчас требует значительных исследовательских усилий. В качестве свидетелей, обвинителей, ответчиков в выявленных документах фигурируют разные категории крестьян, городские ремесленники, рекруты и их родители, нижние воинские чины, губернские чиновники, преподаватели учебных заведений, представители губернского дворянства и их петербургские покровители. Все вместе они образуют паутину социальных коммуникаций, которая приходила в действие и была эффективной в руках людей, знающих ее логику. В этой связи интригующим становится сюжет о легальных и нелегальных способах групповой борьбы, личных трагедиях вовлеченных в нее людей, что позволяет по-новому увидеть жизнь людей власти в провинциях Российской империи, составить представление о реалиях губернского управления.

Собранные воедино материалы шести казанских ревизий (1801, 1803, 1808, 1810, 1815, 1819 годов) позволили выявить достаточно стойкое и повсеместное противостояние местного дворянства представителям коронной власти. Из девяти казанских губернаторов александровской поры шесть были уволены судебным порядком, гласным решением 1‑го департамента Сената (П. П. Пущин, А. И. Муханов, Н. И. Кацарев, Ф. П. Гурьев, И. А. Толстой). П. А. Нилов ушел в отставку по решению Комитета министров. Параличом власти завершилась сенаторская ревизия 1819–1820 годов, организованная по доносу казанского губернского предводителя дворянства. Каждый раз увольнение присланного из Петербурга губернатора оказывалось результатом его конфликта с местной дворянской «партией». Казанское дворянство явно стремилось иметь марионеточного губернатора и направлять действия его администрации.

Для начала восстановим событийную канву. На заседании Комитета министров 8 июля 1819 года граф А. А. Аракчеев зачитал донесение казанского губернского предводителя дворянства статского советника Григория Никифоровича Киселева о злоупотреблениях местного начальства в уездах Казанской губернии по дорожному сбору. К доносу прилагалась записка с распоряжениями губернского начальства, из которой явствовало, что мосты строятся через подрядчиков чрезвычайно дорого, завышаются расценки на установку придорожных столбов и т. д.968 Комитет министров испросил «Высочайшее повеление» на командирование в Казань двух сенаторов – тайных советников С. С. Кушникова и графа П. Л. Санти для проверки изложенного. С 12 октября начался осмотр губернии, и только через десять дней ревизоры прибыли в Казань. К концу года в Петербург начали поступать первые отчеты ревизоров с рекомендацией учредить в Казани Временный следственный комитет из представителей местного дворянства. 5 февраля 1820 года состоялось Высочайшее повеление об увольнении от занимаемой должности казанского гражданского губернатора И. А. Толстого. В тот же месяц по именному указу была создана «Временная Комиссия для рассмотрения и решения дел по следствиям сенаторами производимым»969. Для ускорения эффективности ее работы министр юстиции объявил Сенату, чтобы поступающие из временной Комиссии в Сенат дела «рассматриваемы были без очереди»970. 21 марта в Казани, не пережив тяжести предъявленных обвинений, скончался 63-летний граф Толстой. 11 октября 1821 года Сенат заслушал итоговый отчет сенаторов. К управлению губернией приступил новый губернатор – д. с. с. Петр Андреевич Нилов. Он вступил в открытую конфронтацию с членами Временной комиссии, добиваясь ее упразднения. Узел противоречий затягивался все туже. Правительство отреагировало на это 30 июня 1822 года именным указом: «для прекращения существующих по Казанской губернии злоупотреблений и беспорядков» было решено отправить в Казань тайного советника сенатора Соймонова, наделенного правами генерал-губернатора. Ему предписывалось оставаться «до совершенного устройства той губернии»971. Тем самым упразднялась Временная комиссия. Вместе с тем в Комитете министров началось рассмотрение дела «Об увольнении казанского губернатора Нилова за упущения по управлению губернией». На смену «Временной Комиссии» учреждался «Временный Департамент уголовной палаты». Учитывая недавний негативный опыт, Комитет министров предложил «определить в оный всех чиновников от Правительства», «дабы в делах сих не участвовал никто из чиновников и дворян Казанской губернии»972. Временный департамент палаты уголовного суда начал свою работу 6 февраля 1824 года и закончил рассмотрение дел к лету 1827 года. После смерти Соймонова нижегородским, казанским, симбирским, саратовским и пензенским генерал-губернатором был назначен Алексей Николаевич Бахметев, избравший местом своего пребывания Нижний Новгород973. Приведенная хроника событий демонстрирует напряженный контекст масштаба ревизии Казанской губернии. Если учесть, что с 1816 года в правительстве активно обсуждался проект учреждения наместничеств, известный как «опыт А. Д. Балашова»974, то становится очевидным, что казанские события также следует рассматривать в русле этих преобразований местной системы управления.

В. Боровиковский. Портрет сенатора С. С. Кушникова. © Ивановский областной художественный музей

Вернемся к началу событий. До выезда в Казань Кушникову и Санти были переданы для ознакомления 14 дел, содержащие жалобы и доносы по Казанской губернии начиная с 1813 года. Эти документы находились в делопроизводстве Министерства внутренних дел. Следует отметить, что ни в одном из них не упоминались «злоупотребления» по дорожной повинности. В составленной сводке МВД значились: два доноса канцеляриста Иванова о злоупотреблениях по губернии, жалобы по ясачному ведомству о «притеснениях» со стороны исправников, жалоба татарина Назирова на мамадышского исправника и т. д. Каких-либо новых или неизвестных данных, кроме сведений Киселева, министерством не было выявлено. Казанский губернатор был официально оповещен о доносе и о предстоящей ревизии. 19 августа казанское губернское правление разослало сенаторскую инструкцию в Казенную, Уголовную, Гражданскую палаты, а также в органы городского самоуправления для срочного составления необходимых ведомостей975. Следовательно, губернская администрация имела время подготовиться к приему столичных визитаторов, а сенаторы, изучая документы, предоставленные из МВД, выстраивали концепцию проверки. Как правило, для производства сенаторских ревизий командировался один инспектор. На сто ревизий XIX века было лишь пятнадцать случаев посылки двух проверяющих976. По-видимому, в таких случаях принимался во внимание объем предстоящей работы так, чтобы при возникновении трудностей можно было действовать сообща. Выбор сенаторов также не был случайным. Успешность ревизии во многом зависела от их компетентности, опытности, знания региона и даже от состояния здоровья. Как уже отмечалось выше, в данном случае кандидатуры были предложены Комитетом министров. Сергей Сергеевич Кушников (1765–1839) и Петр Львович Санти (1770–1821) служили обер-прокурорами апелляционного (московского) департамента Сената. Для С. С. Кушникова это было повторное командирование в Казань. Еще в октябре 1815 года он ревизовал последствия сильнейшего пожара, поглотившего большую часть этого города. В первый его выезд никаких особых замечаний или жалоб в адрес казанского правительства выявлено не было977. Тогда же и состоялось знакомство С. С. Кушникова с гражданским губернатором И. А. Толстым, вступившим в свою должность за неделю до пожара. Повторное командирование С. С. Кушникова можно объяснить не только знанием местности, но и личной его заинтересованностью. Согласно формулярному списку (1804), за ним числилось в Казанской и Уфимской губерниях 80 душ крепостных крестьян мужского пола978. В столичных кругах сенатор был широко известен и в свои 38 лет уже имел за плечами петербургский опыт губернаторства. Его служебной карьере могли позавидовать многие.

Граф Илья Андреевич Толстой (1757–1820), вышедший в отставку еще в конце XVIII века в чине бригадира Преображенского полка, никакого административного опыта за эти годы не приобрел. Женат он был на княжне Пелагее Николаевне Горчаковой, получив при этом к своим трем еще девять имений за женой и три винокуренных завода. Столичная знать хорошо знала графа, он был одним из старшин Английского клуба, являвшегося главным центром общественной жизни старой дворянской Москвы979. О дедушке по линии отца у Льва Николаевича Толстого было свое представление: «Дед мой был, как я его понимал, человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково-мотоватый, а главное – доверчивый…»980 После Отечественной войны 1812 года Илья Андреевич вынужден был вновь хлопотать о службе. Его губернаторство в Казани началось страшным пожаром, что было плохим предзнаменованием, да и положение дел в губернии оказалось непростым.

Во время предыдущего правления обострились внутренние противоречия в губернской администрации, постепенно это приобрело форму противостояния местного дворянства представителям коронной власти в лице губернаторов. Началось это противоборство в 1814 году после смерти гражданского губернатора Б. А. Мансурова. Первый конфликт произошел между губернским предводителем дворянства надворным советником Г. Н. Киселевым и вице-губернатором Ф. П. Гурьевым, исполнявшим тогда обязанности гражданского губернатора. В 1815 году в соответствии с указом 4 февраля 1803 года в Казанской губернии по выборам баллотировались 14 представителей дворянского сословия на «общую по государству службу», но утверждены были только семеро из них. Руководствуясь законным правом, губернатор не утвердил отдельных кандидатов на должности исправников и чиновников земских судов. Это послужило поводом для жалоб губернского предводителя дворянства Киселева, направленных в Сенат и другие ведомства981. Суть начавшегося конфликта заключалась в стремлении губернатора на открывшиеся вакансии назначать профессиональных чиновников от правительства. Это было воспринято местным дворянством как ущемление его корпоративных интересов. Если же правитель губернии по каким-либо причинам не устраивал «благородное общество», не сумев выстроить личные отношения с предводителем дворянства, то для его удаления использовались любые средства. В случае с Гурьевым Сенат принял сторону предводителя дворянства. 5 августа 1815 года ему было вынесено строгое замечание «за нанесение губернскому предводителю неудовольствия по выборам», что значительно усилило позиции местного дворянства. Впоследствии Ф. П. Гурьев был уволен по обвинению казанским помещиком Мосоловым в вымогательстве взяток982. По всей вероятности, в контексте предыдущих событий организация этого процесса не была случайной.

И. А. Толстой сразу оказался в центре конфликта с местным обществом. Многих раздражал его образ жизни, да и мотив его назначения казался очевидным. Вдохновителем и организатором оппозиционных настроений стал князь Дмитрий Васильевич Тенишев (1766–1829). Со слов В. И. Панаева, это был очень умный, богатый, дельный человек, имевший столичные связи и влиятельные знакомства983. После 14-летней службы в гвардейском Преображенском полку начал статскую службу в качестве казанского вице-губернатора, затем получил должность астраханского губернатора. Но его карьера была резко прервана отдачей под суд «за упущения по случаю эпидемии» в городе Астрахани по результатам сенаторской ревизии. Через два года Сенат нашел его невиновным984. Учитывая несправедливый характер увольнения Тенишева и личное неприятие им Толстого, можно предположить, что Тенишев хотел заполучить губернаторское место. Начиная с 1817 года губернский предводитель Киселев постоянно направлял жалобы в Сенат и министру юстиции о прениях относительно отдельных кандидатов по дворянским выборам, а также о нарушениях указа о выборах 1803 года. Открытый конфликт между новым губернатором и предводителем дворянства произошел, по-видимому, на очередных дворянских выборах в марте 1818 года. Об этом в следственных документах Сената имеется ряд свидетельств: «У господина казанского губернского предводителя Киселева произошли с бывшим казанским гражданским губернатором неудовольствия, и от первого, то есть – предводителя, сделан донос якобы о возникших по губернии злоупотреблениях от местного начальства»985; «Господин Киселев, будучи во вражде с господином губернатором, употреблял все способы нанести всем служащим под его начальством прискорбие или самое несчастие»986. Речь шла о назначенцах губернатора Толстого на вакантные места по дворянским выборам, о его окружении. В ходе казанской ревизии именно они пострадали больше других, так как проверка их деятельности осуществлялась с особым пристрастием.

Донос на нарушения дорожной повинности в уездах Казанской губернии оказался хорошо продуманным. Само существование барщины в пользу государства порождало произвол местных властей. Не было никакой справедливости и порядка в распределении дорожной повинности между помещиками и крестьянами. Никто не следил за правильностью нарядов. По всей России дорожная повинность была одной из самых тяжелых и давала все способы к «притеснению». Жалобы поступали в Петербург не только на губернаторов, практически вся деятельность губернских учреждений в те времена опутывалась вязкой паутиной, сотканной из доносов и апелляций. Доносительство для чиновного люда превратилось в своеобразный источник доходов.

Казанскую губернию отличал полиэтнический состав населения. Не знающие русской грамоты «инородцы» были вынуждены для составления официальных бумаг обращаться с просьбами к платным посредникам. Как правило, такие услуги оказывали чиновники, отрешенные от должности. Одним из таковых был бывший мамадышский канцелярист Михаил Иванов. Находясь под следствием, он нигде не служил, но оставался преуспевающим дельцом, жил богато, имел отличный «выезд» и составил тяжебными делами значительное состояние. Он организовал в Казани подобие адвокатской конторы, штат которой состоял из таких же, как и он, знатоков крючкотворства. Собирая сплетни и даже клочки бумаг, выброшенных из кабинетных корзинок, он был готов на клевету и шантаж, на необузданно лживый и ловко обставленный донос987. Перед нами типаж чиновника-дельца, превратившего свой профессиональный опыт в средство наживы. Иванов вел не один десяток подобных дел, только по одиннадцати из них были вынесены сенатские приговоры. Как видно из документов, доносы Иванова лишь подливали масло в огонь. Истинным источником нестроений в губернии являлась личная неприязнь губернского предводителя Киселева и губернатора Толстого. Вольно или невольно в воронку их противоборства теперь оказались втянуты и ревизоры от Сената.

С 12 октября 1819 года Кушников и Санти по пути следования начали осмотр Казанской губернии и только через десять дней прибыли в губернскую столицу. После осмотра документации губернского правления ими было принято решение об «организации особого расследования» по уездам губернии. Список следователей для производства дознания было поручено составить предводителю дворянства Г. Н. Киселеву. Таким образом, командированными следователями стали представители дворянской корпорации, по сути дела инициировавшие саму проверку. Все эти мероприятия шли изначально не на пользу губернатору Толстому. С октября 1819 по апрель 1820 года 29 местных следователей по поручению господ ревизоров от Сената произвели предварительные дознания и вскрыли факты злоупотреблений, беспорядков в ведении дел, нарушения финансовой отчетности по уездам губернии. При этом 14 из делегированных дворян сами затем оказались под судом по причине предвзятости и медлительности ведения следственных дел988. Собранный материал лег в основу итогового отчета, представленного Сенату, вслед за чем последовало увольнение казанского гражданского губернатора. В тот же месяц по именному указу была создана в Казани «Временная следственная Комиссия»989. Ее возглавил Дмитрий Васильевич Тенишев.

По существовавшей административной практике эффективность деятельности губернатора определялась состоянием дел в губернском правлении. Кроме губернатора в нем значились два советника, асессор и канцелярские служащие. При увольнении начальника губернии под суд попадали все чиновники местного правительства. Так как «дело губернатора Толстого» по причине его смерти так и не было заведено, рассмотрим обвинения, вынесенные по губернскому правлению, в целом. Затем, обратившись к конкретным судьбам отдельных губернских чиновников, проследим справедливость их удаления от должности по окончательным сенатским судебным постановлениям. В соответствии с инструкцией, ревизоры «не яко судии, но как инспекторы» были посланы для оперативного сбора следственного материала для «главного судилища страны». В чем же обвинялось губернское правление во главе с губернатором? В том, что «немалое число запущенных дел безгласно пропало в пожаре 1815 года», в умышленном укрывательстве документов, в том, что оно «утвердило в Мамадышский земский суд исправником губернского секретаря Афанасьева, будто бы сужденного правительствующим сенатом и прощенного только по манифесту». За этими обвинениями просматриваются доносы бывшего канцеляриста Иванова. И хотя ревизоры лично дистанцировались от этого «злостного ябедника», тем не менее они активно пользовались его творениями.

Показателем эффективности работы губернского правления значились «решенные» и «нерешенные» дела. Ревизоры выявили 229 «нерешенных» дел, что и стало серьезным обвинением медлительности местного правительства. Является ли этот показатель упущением или нормой для того времени? Чтобы ответить на этот вопрос, заглянем в отчет губернатора Мансурова, в котором за 1807 год он приводит следующие цифры: «…от 1806 по 1807 год осталось разного рода нерешенных – 303. К сему числу в 1807 г. вступило разных дел 404, составило 707 дел, из которых в истекшем году решено 298 к 1808 году. Нерешенных осталось – 509»990. Эта цифра дважды превышает число нерешенных дел, обнаруженных ревизорами Кушниковым и Санти. В документах ревизии сенатора М. И. Донаурова в 1808 году претензий к «медлительности» губернского правления не было. Его визит завершился без каких-либо кадровых репрессий. Между тем в «Историческом обзоре деятельности Комитета министров» приводится статистика «нерешенных дел» по другим губерниям. К примеру, ревизия Орловской губернии в 1816 году выявила неоконченных дел – 16 185, из них сенатских – 525. Воронежскую губернию генерал-губернатор Балашов нашел в лучшем виде, там оказалось нерешенных дел только 990991. По данным И. А. Блинова992, в 1817 году в губернских правлениях находилось нерешенных дел: 15 434 (в Курском), 13 535 (в Орловском), 11 442 (в Рязанском), 9770 (в Тамбовском). Приведенная статистика демонстрирует, что на общероссийском фоне «казанские показатели» не подтверждают вывода ревизоров о «непомерных упущениях» и «страшной медлительности» течения дел губернского правления.

Тексты ревизорских рапортов, состоящие из описания недостатков, упущений, злоупотреблений, по Казанской губернии сводятся к выводу о том, что губернатор Толстой не соответствовал занимаемой должности. Основная причина этого виделась в отсутствии надлежащего надзора за уездными и земскими властями, в игнорировании решения дворянских депутатских собраний. Безусловно, по результатам такой ревизии, когда под следствием оказалось 1200 человек993, трудно себе представить иной участи для правителя губернии. В то же время с юридической точки зрения предъявленные Толстому обвинения были ничтожны, поскольку они не были доказаны судебным порядком. Самым тяжким обвинением значилась «причастность к взяткам, по показаниям, отобранным от поселян»994. Решение по всем этим обвинениям удалось обнаружить в «Деле департамента министерства юстиции»995, где оправдывались жители Свияжского уезда, обвиненные в ходе ревизии 1819 года командированными следователями Рудневым и Филипповичем в злоупотреблениях в связи с рекрутским набором. В марте 1826 года служилые татары и ясашные крестьяне Большекушмановской, Кургузинской, Майдановской волостей на многочисленных очных ставках с деревенскими выборными представителями единодушно отрицали дачу взяток губернатору, прокурору и другим должностным лицам. Среди прочих в деле разбиралось первоначальное обвинение жителей деревни Бурундук. На них был наложен один рекрут, за которого якобы было выплачено 975 рублей, из них 400 рублей – чиновнику Карманову для дальнейшей передачи губернатору, прокурору и др. Большинство показаний крестьян на очных ставках сводилось к утверждению, что они никогда не располагали подобными суммами (до тысячи рублей за одного рекрута), поэтому и взяток давать не могли. Конечно, можно предположить, что имел место массовый сговор крестьян Свияжского уезда. Но в это трудно поверить, ведь такие же крестьяне Столбищенского уезда на протяжении шести лет с завидным постоянством утверждали «о лихоимственном вымогательстве у них денег» со стороны советника Казенной палаты. Они подтверждали это в 1820 году сенаторам и в 1822 году – членам Временной казанской комиссии, а в 1825 году отвечали то же Временному департаменту на очных ставках. Свияжские же крестьяне из разных деревень отказывались от факта дачи взяток представителям губернской администрации, выражая при этом общее удивление относительно появления их показаний в документах следователей Руднева и Филипповича. Эти свидетельства наводят на мысль о преднамеренном ложном обвинении во взятках губернатора, губернского прокурора и других местных чиновников. В сложившейся обстановке нетрудно догадаться, в чьих интересах это делалось. Более того, против предвзятого ведения дознания командированными Рудневым и Филипповичем позднее было возбуждено уголовное дело.

Через шесть лет судебного разбирательства общее собрание московского Департамента Сената утвердило оправдательное решение по этому делу, но в нем не было и речи об опороченном имени губернатора Толстого. Вследствие существовавшей практики российского судопроизводства оправдательный финал по обвинению казанского губернатора в «причастности к взяткам» был предан забвению. Громкий голос подозрения и обвинения был услышан и использован, а тихий шепот установленной невиновности затерялся в делопроизводственной рутине, в пыли столичных архивов. До сих пор в исторической литературе за именем губернатора Толстого тянется шлейф обвинений во взятках со ссылкой на заключения ревизоров. Между тем суд уже тогда располагал фактами «пристрастности» сенатских ревизоров, о которых упоминалось и в именном указе Государственному совету996.

Последующее развитие событий лишь укрепило мои подозрения о предвзятости и тенденциозности ревизорской инспекции. До окончания своей миссии Кушников и Санти просили императора «учредить особенный комитет, который бы составлен был не из должностных в губернии чиновников, а из почетнейших дворян здешней губернии, для расследования всех дел по учиненной ревизии»997. Приверженность Александра I идее содействия общества государственному управлению способствовала утверждению этого предложения. Но применительно к казанской ситуации данная практика оказалась неэффективной и даже ошибочной. «Почетнейшие дворяне» не торопились на деле поддержать инициативу верховной власти на скорейшее завершение расследований. В команду князя Тенишева вошли его бывшие подчиненные по Астрахани: статский советник Лохтин служил при нем губернским советником, коллежский советник Куклин – советником Уголовной палаты, а титулярный советник Афанасьев являлся секретарем той же палаты. Кроме них в комиссию вошли коллежский советник Попов, полковник Мергасов и подполковник Евсевьев. Все перечисленные лица при господах сенаторах ревизовали уездные учреждения в качестве следователей. Дмитрий Васильевич Тенишев находился в зените своих возможностей. Ревизия принесла желаемые результаты: был смещен неугодный губернатор, изменен руководящий состав губернской администрации, от Тенишева зависели многочисленные судьбы отданных под суд, а главное – ему покровительствовали сенаторы-ревизоры. Желаемое было достигнуто, он не торопился утруждать себя работой. Но время шло, в Комитете министров граф А. А. Аракчеев прозорливо заметил: «Кажется, здесь беспорядки, ибо комиссия по сие время еще не приступала к делу, а все входит с новыми требованиями»998.

Прибывший в Казань новый гражданский губернатор Петр Андреевич Нилов должен был разобраться с этими «беспорядками». Последние события значительно укрепили сложившуюся дворянскую фронду против представителей коронной власти. Нилов изначально был настроен на активное противоборство. Его действия были направлены против лидеров «дворянской партии» – председателя следственной комиссии князя Тенишева и губернского предводителя Киселева. Прежде всего он решил довести до завершения дело канцеляриста Михаила Иванова, что ему и удалось сделать. Судьба Временной казанской комиссии была решена 15 апреля 1822 года после обсуждения в Комитете министров донесения казанского губернатора «О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии»999. Через четыре месяца она была официально ликвидирована. За короткий период правления губернатору П. А. Нилову удалось наконец выслать за ложные доносы Михаила Иванова в Сибирь, а также организовать досрочное переизбрание губернского предводителя дворянства Киселева. Но отношения с местным дворянством ему так и не удалось выстроить. В Петербурге решили, что проще будет его уволить с поста казанского губернатора.

В 1827 году он напишет «записку» А. Х. Бенкендорфу, в которой изложит свое видение хода и смыслов ревизии 1819 года1000. В ней бывший губернатор официально заявит о преднамеренном преувеличении «всеобщих злоупотреблений» по Казанской губернии и несоответствии примененных ревизорами репрессивных мер реальному положению дел. Укажет он и на то, с какой легкостью сенаторы-ревизоры пошли на поводу у местных дворян.

Возникшее у меня подозрение о личной корыстной заинтересованности самих инспекторов получило подтверждение в материалах статьи профессора В. Ф. Залесского «Гражданская практика Казанских судебных установлений первой четверти XIX столетия»1001. Ее автор в разделе о «предвзятости и не бескорыстии» казанских судей в качестве примера приводит разбор судебной тяжбы между наследниками помещика Кушникова. Уместно напомнить, что сенатор С. С. Кушников имел к этому делу непосредственное отношение. Теперь и доводы бывшего губернатора Нилова о том, что злоупотребления по Казанской губернии умышленно преувеличивались, приобретают иное звучание.

В итоге ревизия нанесла ощутимый удар по кадровому составу губернской администрации. По уточненным подсчетам1002, число отданных под суд достигло 1307 человек, а за вычетом недолжностных лиц – 822 человека. Из них 321 служили в губернских и уездных учреждениях и только около 200 состояли на государственной службе. Судебному наказанию были подвергнуты 82 человека. В основном это были чиновники уездного и волостного уровня. Как уже отмечалось, практически все губернские учреждения были «обезглавлены». В ожидании решения своей участи многие покинули Казань, кто-то умер от старости и по болезни, не дождавшись развязки событий, некоторые упорно добивались реабилитации, а в результате их места уже были заняты другими чиновниками. Карательная миссия ревизоров лишь усугубила кадровую проблему нехватки профессиональных чиновников, ничего не предложив взамен. Возможно, именно поэтому Казань в последующие 60 лет не подвергалась никаким сенаторским проверкам.

Анализ использованных источников позволил прийти к следующим выводам:

1. Результаты и последствия административных проверок Сената первой четверти XIX века я рассматриваю как политическую практику. Собранная в ходе ревизий информация позволяла верховной власти судить о положении дел в целом по стране. Становилось очевидным, что выявленные в ходе ревизий недостатки в большинстве случаев носят системный характер и построить «правомерное государство», опираясь лишь на личные качества конкретных людей, не удается. В главном своем предназначении действие этих ревизий было направлено на коррекцию губернской модели управления. Сама же адаптация административного опыта позволяет говорить о внутренней саморегуляции бюрократического аппарата Российской империи.

2. В помещичьих губерниях России эффективность власти губернатора напрямую зависела от его отношений с предводителем дворянства, а показателем конфликтности служили дворянские выборы, в ходе которых оппоненты использовали известные им недостатки или сбои самой системы управления. Судя по материалам Казанской губернии, такие институциональные противоречия обострялись в момент общеимперских кризисов: Отечественной войны 1812 года, Крымской войны 1853–1856 годов.

3. Ресурс власти, выделенный губернаторам в первой четверти XIX века, не позволял им преодолевать давление со стороны дворянских «партий» и самостоятельно разрешать возникающие противоречия и межличностные конфликты, что делало региональное управление нестабильным, ставя губернатора в зависимость от намерений и настроений местных дворян. Выход виделся в восстановлении генерал-губернаторской формы правления. В русле «проекта Балашова» разрешалась и чрезвычайная ситуация в Казанской губернии. Но все эти меры успеха не возымели.

4. Анализ сложившейся ситуации Секретным комитетом 1826 года подвел Николая I к необходимости дальнейшей централизации бюрократического аппарата, комплексному усилению власти начальников губерний. При нем жандармский негласный надзор стал вытеснять гласные проверки Сената, что было вызвано представлениями верховной власти об опасности, исходящей от неподконтрольности дворян и безнаказанности чиновников. Отныне внутренней безопасностью стала заниматься специально созданная политическая полиция, наблюдавшая за всеми проявлениями административной жизни во всех уголках Российской империи.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 109, 1 экспедиция 1831 года. Д. 529.

Государственный архив Республики Татарстан (ГАРТ): Ф. 16. Оп. 22. Д. 9; Ф. 114. Оп. 1. Д. 243; Ф. 168. Оп. 1. Д. 32, 633, 636, 731; Оп. 2. Д. 46, 144.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1263. Оп. 1. Д. 185, 289; Ф. 1281. Оп. 11. Д. 49; Ф. 1286. Оп. 1. Д. 117; Оп. 2. Д. 181; Оп. 4. Д. 728; Ф. 1341. Оп. 17. Д. 567.

Опубликованные

Андреева Т. В. Государственное управление России во второй половине XVIII – первой четверти XIX в.: к проблеме преемственности и различия в правительственной преобразовательной политике // Петербургский исторический журнал. 2016. № 3. С. 19–60.

Архив Государственного совета. Т. 3. СПб., 1878.

Блинов И. А. Отношение Сената к местным учреждениям в XIX веке. СПб., 1911.

Воспоминания В. И. Панаева // Вестник Европы. 1867. Т. 4. С. 72–178.

Герцен А. И. Былое и думы. Л., 1947.

Губернии Российской империи. История и руководители, 1708–1917: Исторические данные об образовании губерний, областей, градоначальств и других частей внутреннего управления Империи с указанием высших чинов этого управления в хронологическом порядке по 1 ноября 1902 г. / Под ред. Н. Ф. Самохвалова. М., 2003.

Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954.

Ерошкин Н. П. Крепостническое самодержавие и его политические институты (первая половина XIX века). М., 1981.

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

Залесский В. Ф. Гражданская практика Казанских судебных установлений первой четверти XIX столетия // Журнал Министерства юстиции. 1905. № 4. С. 162–196.

История Правительствующего Сената за двести лет, 1711–1911 гг.: В 5 т. СПб., 1911.

Каменский А. Б. Реформы первой четверти XIX в. // Реформы в России с древнейших времен до конца XX в.: В 4 т. / Под ред. А. Б. Каменского. М., 2016. Т. 2. С. 299–364.

Корф С. А. Административная юстиция в России: В 3 т. СПб., 1910.

Лохвицкий А. В. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. Ч. 1. СПб., 1864.

Манаев Г. Г. Реформа Правительствующего Сената 1805 г. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История, политология. 2009. № 7. С. 122–129.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2017.

Писарькова Л. Ф. Государственное управление России в первой четверти XIX в.: замыслы, проекты, воплощение. М., 2012.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Пономарев П. А. Казанский губернатор граф Толстой // Казанский Телеграф. 1904. 25 декабря. № 3605.

Приходько М. А. Подготовка и разработка министерской реформы в России (февраль–сентябрь 1802 г.). М., 2002.

Пупарев А. Г. Казанские губернаторы. Казань, 1856.

Рей М.-П. Александр I. М., 2013.

Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII–XIX вв. Л., 1988.

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. СПб., 1902.

Скрыдлов А. Ю. На службе России: Александр Дмитриевич Балашов. 1770–1837. СПб., 2016.

В 1826 году высшая полиция собирает агентурные сведения о настроениях в обществе, в ее ведение передаются дела декабристов. Сфера интересов нового ведомства вырисовывалась по мере его институционализации и обсуждения стоящих перед верховной властью угроз. При учреждении III Отделения предполагалось его прямое участие в улучшении всей системы государственного управления.

В июле–сентябре 1826 года управляющий III Отделением фон Фок направил Бенкендорфу ряд записок, обрисовав сферу интересов высшей полиции. Он писал о надзоре за служащими, сообщал о «произволе чиновников и неправосудии»: взяточники «всеми презираемы <…> но они сильны своими денежными средствами и своими связями»1055. Фок передавал мнение «благонамеренных» о надзоре III Отделения: «Хорошо, если бы он простирался также на действия, поведение и нравы всех лиц, на которых возложена исполнительная часть управления, так как там-то и гнездится настоящее зло»1056.

Фок указывал на разрастание бюрократии как угрозу внутренней стабильности:

В заключении к первому всеподданнейшему отчету, составление которого, видимо, было возложено на Фока, III Отделение прямо указало на расстройство государственного управления как главную причину общественного недовольства, вылившегося в распространение тайных обществ и выступление 14 декабря 1825 года: «Пружины правительственного механизма в большинстве случаев действовали плохо, ход дел пришел в расстройство; первые места были заняты людьми неспособными и нерадивыми; хищения и взяточничество не прекращались»1058. Высшая полиция выделила чиновников, то есть всех, «кто существует своей службой», в отдельную неблагонадежную группу:

Угроза засилья бюрократии виделась руководителям III Отделения более явной в сравнении с политической оппозицией – чиновники узурпируют прерогативы верховной власти: «К несчастью, они-то и правят, и не только отдельные, наиболее крупные из них, но, в сущности, все, так как им всем известны все тонкости бюрократической системы»1059.

В конце 1830‑х годов Бенкендорф указал на главную цель учреждения III Отделения в «Воспоминаниях», в остальном скупо освещающих деятельность высшей полиции: «Император всеми способами пытался вырвать корни тех злоупотреблений, которые проникли в аппарат управления»1060.

По мнению Л. Е. Шепелёва, «обеспокоенность состоянием чиновничества» была вызвана его ростом «за счет представителей социальных групп, не имевших права на государственную службу», «возросшей образованностью чиновников и обострением критического отношения их к действительности»1061.

Материалы «секретного архива» III Отделения, в котором отложились агентурные сводки и выписки из перлюстрации, показывают, что уже весной 1826 года Бенкендорф и Фок собирали разнообразные сведения о состоянии центрального и местного управления. С сентября 1826 года III Отделение более пристально отслеживало частную корреспонденцию петербургских и московских чиновников среднего звена и лиц, чьи дела производились в сенатских департаментах1062. Параллельно агенты тайной полиции освещали толки вокруг назначений столичных чиновников1063.

По проекту Бенкендорфа сведения о состоянии местного управления должны были доставлять жандармские офицеры, набранные из доверенных военных чинов. Бенкендорф был утвержден шефом жандармов, первые жандармские штаб-офицеры стали получать назначения в губернии в конце 1826 – начале 1827 года. В сентябре 1826 года в руководство им была составлена секретная инструкция1064. Жандармам вменялось в обязанность обращать особое внимание на «злоупотребления, беспорядки и закону противные поступки», следить, чтобы права «граждан» не нарушались «чьей-либо личной властью или преобладанием сильных лиц», и предлагалось «сноситься и даже предварять начальников и членов тех властей или судов, или те лица, между коих замечены вами будут незаконные поступки», – а в случае неудачи этих попыток через шефа жандармов «довести глас страждущего человечества до Престола Царского»1065. Позже при назначении в губернию шеф жандармов устно напутствовал подчиненных: «Ваша обязанность – утирать слезы несчастных и отвращать злоупотребления власти, а обществу содействовать быть в согласии. Если будут любить вас, то вы легко всего достигнете»1066. В феврале 1827 года издатель «Северной пчелы» и корреспондент III Отделения Ф. В. Булгарин доносил Бенкендорфу: «Инструкция жандармам ходит по рукам. Ее называют уставом Союза Благоденствия»1067.

Фразеология отеческой заботы о подданных, которой проникнута жандармская инструкция, восходит к традиции «просвещенной» монархии XVIII века, рассматриваемой в европейской и американской историографической традиции в рамках концепции «регулярного полицейского государства»1068.

К апрелю 1827 года была подготовлена дополнительная секретная инструкция губернским штаб-офицерам, которая подробнее регламентировала порядок их действий1069. Жандармы были независимы от губернатора и других местных властей и, в свою очередь, не имели права вмешиваться в их деятельность, наводить справки в присутственных местах и принимать письменные жалобы подданных. Независимое положение штаб-офицера в губернском обществе должны были поддерживать частые ротации и запрет на назначение в губернии, где находились их родовые имения.

Секретные инструкции не содержали ясных правил для взаимодействия с местными ведомствами. В частных наставлениях Бенкендорф предлагал жандармам действовать по обстановке, в октябре 1828 года напутствовал офицера: «Действия Ваши зависят от благоусмотрения, а не от инструкции»1070. В другом месте шеф жандармов разъяснял подчиненному свою мысль о надзоре за губернскими чиновниками:

Размытость в определении обязанностей жандармов не была следствием упущения со стороны руководства высшей полиции, а имела целью обеспечить особый статус жандармского штаб-офицера.

В январе 1827 года вопрос реорганизации жандармерии был вынесен на обсуждение секретного Комитета, учрежденного 6 декабря 1826 года. Члены Комитета сошлись на том, что независимый от губернских властей жандармский надзор чреват дальнейшим расстройством местного управления, поэтому

Николай I, однако, к тому моменту имел иной и определенный взгляд на значение жандармских чинов в губерниях:

Император видел в жандармских офицерах доверенных лиц – своего рода чиновников по особым поручениям, – негласно отслеживающих положение дел в губерниях. По словам Бенкендорфа, «жандармы должны быть <…> как посланники в иноземных державах: по возможности все видеть, все знать, и ни во что не вмешиваться»1074.

В апреле 1827 года Николай I утвердил «Положение о Корпусе жандармов». Европейская Россия была поделена на пять жандармских округов, во главе с жандармскими генералами и со штабами в Петербурге, Москве, Вильно, Харькове и Симбирске1075. К началу 1830‑х годов во все губернии, входившие в состав округов, были определены жандармские штаб-офицеры, набранные преимущественно из отставных военных чинов. Единство действий III Отделения и Корпуса жандармов обеспечивалось фигурой шефа жандармов, который одновременно являлся главным начальником III Отделения. Начальники округов координировали взаимодействие между III Отделением и находившимися в губерниях штаб-офицерами.

Логика жандармского надзора за местными властями прояснялась постепенно. В первые годы жандармский надзор чаще принимал форму ревизионных объездов губерний. Из губерний, где были сформированы управления жандармских штаб-офицеров, начали поступать сведения о местных служащих. Хотя первоначальные инструкции предписывали штаб-офицерам уведомлять местное начальство о злоупотреблениях чиновников, на практике существенные сведения стекались в III Отделение в обход местных властей.

В сентябре 1827 года на всеподданнейшем докладе шефа жандармов «о злоупотреблениях, лихоимстве и корыстолюбии чиновников Олонецкой губернии», составленном по рапорту губернского штаб-офицера, Николай I наложил резолюцию о направлении ревизии. В январе 1830 года в связи с обревизованием Рязанской губернии Николай I распорядился, чтобы «каждый раз, при назначении сенатора на ревизию губернии, прикомандирован был к нему штаб-офицер жандармского корпуса»1076. В 1827 году был опробован опыт привлечения жандармов к надзору за деятельностью рекрутских присутствий, ставший вскоре мерой постоянной1077.

С конца 1826 года выстраивается система взаимодействия III Отделения с министерствами. В апреле 1827 года Бенкендорф уведомил министра юстиции, что «Государь Император, убежден будучи <…> в усилиях Ваших способствовать искоренению злоупотреблений по подведомственным Вам местам, Высочайше повелеть мне изволил сообщать на благоуважение Ваше <…> все те сведения, которые в сем отношении до меня доходить будут»1078. Такие отношения были установлены с другими центральными ведомствами. Как правило, в записках шефа жандармов источник сведений был скрыт. Министерства проводили внутренние проверки, в результате которых чиновники могли быть переведены в другую губернию, уволены или отданы под суд.

С определением к началу 1830‑х годов штаб-офицеров во все губернии, входившие в состав жандармских округов, III Отделение получило возможность собирать сведения о губернском чиновном корпусе на регулярной основе. Циркуляром от 2 февраля 1832 года Бенкендорф обязал штаб-офицеров дважды в год докладывать в III Отделение о губернских чиновниках, «обратить самое бдительное внимание на тех <…>, которые своим званием или богатством, связями, умом, просвещением или другими достоинствами имеют дурное или хорошее влияние на окружающих и даже на чиновников высшего звания», при этом «основываясь на беспристрастном отзыве людей достойных и доверенных»1079. Шеф жандармов настаивал, «дабы сие распоряжение было сохранено, сколько возможно, в тайне»1080.

В полугодовых отчетах жандармы уделяли преимущественное внимание оценке моральных и деловых качеств служащих, предполагаемому участию в злоупотреблениях, реже отмечались достижения по службе, изредка мелькали суждения о политических взглядах. О казанском губернаторе шеф жандармов мог прочитать: «Должного уважения г. губернатор не имеет. Я не смел бы положиться на слухи, для столь уважительного лица в губернии, но сам всему очевидец, кроме обедов ежедневных по купечеству, а после обеда в театре, обременен к тому же спячкой. Нельзя успеть при такой жизни в делах»1081. Многие жандармские характеристики близки миру гоголевского «Ревизора». В III Отделении полугодовые отчеты выполняли роль картотеки для справок.

Жандармский надзор распространялся преимущественно на верхушку губернского чиновничества, почти не охватывая уездного уровня. Дела, заведенные на председателей судебных и казенных палат, губернских прокуроров и начальников канцелярий, как правило, касались служебной деятельности и отдельных злоупотреблений чиновников, передавались из III Отделения на усмотрение министров и чаще замыкались на министерском уровне. Надзор за губернаторами приобретал другую конфигурацию: начальники губерний, считаясь служащими Министерства внутренних дел, назначались именными высочайшими указами по представлению министра.

По выражению И. А. Блинова, «юридическое положение губернаторов не было столь высоко, чтобы парализовать надзор Сената; правительство начала XIX века мало стремилось к его возвышению»1082. Служащие казенных и судебных палат в губерниях подчинялись столичному начальству и почти не зависели от начальника губернии. В числе гражданских губернаторов было немного лиц, пользовавшихся личным расположением монарха, важной управленческой практикой второй четверти XIX века оставалась частая ротация губернаторов: по подсчетам П. А. Зайончковского, относящимся к началу 1850‑х годов, из 48 гражданских губернаторов половина «находились в данной губернии не более двух лет»1083. В столичных правящих кругах губернаторы, как правило, могли рассчитывать на ведомственное покровительство министра внутренних дел.

В первой четверти XIX века оформилась система административного надзора за деятельностью гражданских губернаторов. Основной объем сведений об их службе собирался в Министерстве внутренних дел. С представлением о смещении губернатора в министерство мог обратиться генерал-губернатор1084, служебными неприятностями начальнику губернии грозила сенаторская ревизия. В некоторых губерниях противовесом губернаторской власти выступала фигура предводителя дворянства, который входил в различные губернские комитеты и, опираясь на поддержку дворянской корпорации и столичные связи, мог добиваться отставки губернатора, обращаясь прямо в центральные ведомства или к императору1085.

В «Наказе губернаторам» 1837 года были систематизированы поводы привлечения губернаторов к ответственности и виды наказаний. Отрешение от должности или предание суду производилось только повелениями императора. К судебному разбирательству могли привести «неисполнение и неточное исполнение Высочайших повелений, указов Правительствующего Сената, министерств», «причастие к лихоимству», «злоупотребление вверенной им власти» и др. Предание суду и удаление от должностей происходило «не иначе, как по ясному доказательству вины». Дисциплинарные взыскания налагались на губернаторов властью министра внутренних дел1086.

В сложившийся порядок надзора включается III Отделение. В ноябре 1826 года Бенкендорф предложил Николаю I на постоянной основе сообщать о предполагаемых назначениях губернаторов с тем, чтобы «заранее использовать все средства для сбора наиболее детальных сведений о предшествующей службе и репутации этих особ»1087. В частных записках императору шеф жандармов подверг критике ряд назначений. О санкт-петербургском гражданском губернаторе А. М. Безобразове он докладывал, что тот «прославился в России своей надменностью и самоуправными действиями»1088, саратовский губернатор князь А. Б. Голицын «никогда не занимался делами внутреннего управления»1089 и др.

В записке 1831 года Бенкендорф предлагал Николаю I внимательно следить за успехами начальников губерний: «Губернаторы составляют основу; они – как полковники в армии; именно на них все завязано. Безусловно, необходимо как можно тщательнее подбирать губернаторов и пытаться поднять их образ в глазах публики»1090. С начала 1830‑х годов основной объем сведений о губернаторах доставляли жандармские штаб-офицеры. По некоторым донесениям завязывалась межведомственная переписка, и в III Отделении формировались дела на отдельных начальников губерний – в общей сложности на 1820–1840‑е годы приходится более тридцати таких дел. Последующие примеры основаны на относительно полно сохранившихся материалах архивного делопроизводства и демонстрируют несколько типичных сценариев влияния III Отделения на кадровый состав губернаторского корпуса.

Внимание Николая I привлекали записки о непозволительных поступках и неэтичном поведении служащих. В сентябре 1829 года в поле зрения III Отделения попал пермский гражданский губернатор К. Я. Тюфяев. Происходивший из бедных мещан и в юности работавший в бродячем цирке, в 1824 году он занял место губернатора по протекции А. А. Аракчеева. В высшую полицию поступили два доноса на злоупотребления чиновников пермской казенной палаты за явно вымышленными подписями – Ферапонта Любоверитова и Феопемта Правдина. В июне 1830 года исправляющий должность начальника 5‑го округа Корпуса жандармов полковник А. П. Маслов подтвердил злоупотребления при торгах на постройку острога в Екатеринбурге и участие в них Тюфяева: «Все сии обороты могут служить несомненными и самыми ясными доказательствами участия Его Превосходительства в сих оборотах и выгодах извлекаемых от пожертвования больших денежных сумм»1091.

По предложению министра внутренних дел двое служащих казенной палаты были преданы суду, для самого Тюфяева дело не имело последствий. В 1830 году он обратил на себя внимание высшей полиции по другому делу. Местный жандарм писал, что губернатор открыто живет с любовницей, некой Клеопатрой Петровской, которая прижила с ним трех детей. Дама приобрела значительное влияние на дела, «всякий чиновник желающий получить место обращается прежде с просьбой к ней, и потом уже определяется»1092. По всеподданнейшему докладу Бенкендорфа Николай I распорядился немедленно привезти Петровскую в Петербург. Допросы велись в Министерстве внутренних дел, III Отделение приняло участие в расследовании, к которому были привлечены орловский гражданский губернатор и главный начальник Уральских горных заводов. Высшей полиции удалось установить скрытую переписку губернатора с Петровской, после чего по распоряжению Николая I в декабре 1830 года она была помещена в Нижегородский Крестовоздвиженский женский монастырь. Тюфяев остался в губернаторской должности, но был переведен в Минск, а еще через месяц в Тверь1093.

Для симбирского губернатора А. М. Загряжского схожая история обернулась полной отставкой. Местный жандармский штаб-офицер Э. И. Стогов неоднократно сообщал в Петербург о служебных злоупотреблениях губернатора: записки были доложены Николаю I, но оставлены без внимания. Позже, по сведениям Стогова, губернатор вошел в конфликт с весьма сплоченной дворянской корпорацией и разглашал в обществе сплетни о своей интриге с дочерью предводителя губернского дворянства («Загряжский в минуты откровенности и хвастовства неоднократно говорил мне, что успеть в интригах с девицей или женщиной и не рассказать о сем – все равно что иметь орден Андрея Первозванного – но носить его спрятанным в кармане!»1094). На эту жандармскую записку Николай I ответил резолюцией: «Загряжский не может оставаться в настоящей своей должности по неблагонадежности»1095. Мотивы увольнения чиновника император прояснил в пересказе преемнику Загряжского на посту губернатора:

Загряжский смог вернуться на службу, но на малозначительные должности. По прошествии 10 лет он просил шефа жандармов рассмотреть его дело, а в 1847 году через III Отделение обратился с всеподданнейшей просьбой о назначении пенсии («Государь! будьте столь же милосердны ко мне – простите мои невольные ошибки»1097), которая была уважена. В 1870‑х годах между Загряжским и Стоговым состоялась заочная полемика на страницах исторического журнала «Русская старина», где были опубликованы записки Стогова с подробным описанием инцидента 1835 года. Бывший губернатор отозвался тогда, что это «оскорбительное, грязное, лживое и недостойное никакого порядочного человека марание бумаги»1098.

В деле екатеринославского губернатора Н. М. Лонгинова руководство III Отделения проявило особую настойчивость. Лонгинов долгие годы служил под началом новороссийского генерал-губернатора М. С. Воронцова – сначала в его канцелярии, затем вице-губернатором Таврической губернии, а с 1832 года – гражданским губернатором в Екатеринославе.

В 1835 году дежурному штаб-офицеру Корпуса жандармов и ближайшему помощнику Бенкендорфа Л. В. Дубельту пришло партикулярное письмо екатеринославского губернского предводителя дворянства Б. Е. Герсеванова с описанием злоупотреблений Лонгинова. В числе притесняемых лиц был назван родной брат Дубельта по матери отставной генерал-майор И. Я. Шперберг, удаленный из своего имения за долги. Дубельт принял живое участие в судьбе родственника. Бенкендорф лично обратился к Воронцову с резким выпадом в адрес Лонгинова: «Неоднократно получая жалобы на пристрастные и неблагонамеренные действия по управлению губернией екатеринославского гражданского губернатора Лонгинова прежде сего не обращал я на поступки его особенного внимания, полагая, что начальник губернии, состоящий под непосредственным начальством вашего сиятельства, не может до такой крайней степени употреблять во зло свое звание»1099.

Воронцов отозвался, что до него доходили отдельные неблагоприятные сведения о Лонгинове, «но как всякое формальное следствие над гражданским губернатором могло быть допущено не иначе как в случае крайней необходимости, дабы не унизить в нем достоинства лица, облеченного доверием Правительства», он «решился потребовать от него предварительно <…> подробного объяснения» и этим ограничиться1100.

В III Отделении картина виделась иначе. В марте 1836 года екатеринославский штаб-офицер по запросу Дубельта подтвердил сведения о незаконной протекции, оказанной Лонгиновым служащему его канцелярии по делу о имении Шперберга: «Общее мнение относит пристрастие г. Лонгинова к сему дворянину к своекорыстным его видам воспользоваться частью его имения»1101. Штаб-офицер дополнительно донес о конфликте Лонгинова с губернским прокурором. Документальных свидетельств злоупотреблений не было, но Бенкендорф решил добиваться отставки Лонгинова. 8 апреля последовало отношение на имя Воронцова: «Я не перестаю получать сведения о злоупотреблениях сего начальника губернии, до такой степени нарушающего свои обязанности, что наконец по долгу моему я не могу более умолчать о том пред Государем Императором». Дабы не раздувать скандал, Бенкендорф предлагал Воронцову склонить Лонгинова к отставке: «Конечно трудно уличить его в злоупотреблениях, – добавлял шеф жандармов, – но рано или поздно они обнаружатся, ибо ропот сильный и общий и по соображению всех обстоятельств я опасаюсь чтобы поведение г. Лонгинова не повлекло ответственности и на Ваше Сиятельство!»1102 Скопившиеся в III Отделении отзывы о Лонгинове были направлены министру внутренних дел.

Воронцов не решился прямо вступиться за подчиненного: вызвав губернатора в Одессу, он предложил ему немедленно подать в отставку, а между тем исследовать возводимые обвинения1103. 24 апреля 1836 года Лонгинов написал в Одессе прошение об отставке. Воронцов передал Бенкендорфу оправдательную записку бывшего губернатора, в которой главным был аргумент в голословности обвинений: «Где основания такому жестокому обвинению? Где источник?»1104

14 мая Бенкендорф затребовал у жандармских чинов дополнительных сведений в связи с ответами Лонгинова, однако документов получить не удалось. Фактически оправдываясь, Бенкендорф убеждал Воронцова, что «все сии обстоятельства, хотя бы некоторые из них были и несовершенно справедливы, а другие совершенно и несправедливы, в совокупности своей уже достаточны, чтобы устранить от г. Лонгинова ту доверенность, которую Правительство должно иметь к благонамеренному губернатору»1105. Воронцов отвечал партикулярным французским письмом в более дружеском тоне. Указав на Шперберга как вероятного инициатора интриги, он позволил себе упрек в адрес жандармской службы:

Лонгинов на службу не вернулся.

В ином русле развивалось дело исполнявшего в 1834–1838 годах должность новгородского гражданского губернатора генерал-майора П. Л. Суковкина. В этот раз наряду с губернатором под подозрение III Отделения попал жандармский штаб-офицер.

В декабре 1837 года в высшую полицию поступил анонимный донос о злоупотреблениях при исполнении казенного подряда на строительство тюремного замка и гимназии в Новгороде. По сведениям доносителя, подрядчик – бывший полковник Корпуса инженеров путей сообщения, известный новгородский помещик К. Я. Рейхель – «за предоставление ему сих построек принес в дар исправляющему должность новгородского гражданского губернатора генерал-майору Суковкину 17 тысяч рублей»1107. Записка была направлена губернскому штаб-офицеру подполковнику П. И. Шварцу, однако тот отвел все обвинения: «Будучи в весьма близких отношениях с г. губернатором, – докладывал Шварц, – я всегда и везде видел совершенную его благонамеренность. Но он многими не любим по взыскательности и настойчивости своих требований по делам службы»1108.

Новый анонимный донос на Суковкина вскоре попал к министру внутренних дел Д. Н. Блудову. Доноситель сообщал: «Беспорядок в управлении губернией, как утверждают, допущен до того, что в присутственных местах без платы ничего сделать невозможно»1109, губернатор ведет нетрезвую жизнь. В те же дни сведения о злоупотреблениях по Новгородской губернии были доставлены чиновником Министерства государственных имуществ1110. Все записки легли на стол к Николаю I, который поручил их негласную проверку жандармскому штаб-офицеру.

Подполковник Шварц служил в Корпусе жандармов с самого его основания. По указанию Бенкендорфа Дубельт потребовал от Шварца,

Шварц был вызван в Петербург, где 31 января 1838 года повторил свой благоприятный отзыв о губернаторе1112.

Между тем в III Отделение продолжали поступать доносы на губернатора, в одном из которых отмечалось, что «сам подполковник Шварц находится в весьма тесной связи с губернатором и участвует в его злоупотреблениях, действуя с ним заодно». Бенкендорф принял решение перевести Шварца из Новгорода, а на его место определить служившего жандармским штаб-офицером в Твери барона К. Е. Тизенгаузена. Последний с новым назначением получил указание «иметь бдительное наблюдение за действиями губернатора»1113.

В октябре 1838 года Тизенгаузен подтвердил основательность слухов, что городничие, исправник и откупщики являются «данниками» губернатора и всегда остаются без взыскания. «Слухи, что генерал-майор Суковкин пьяница» также оказались справедливы. Донесение не содержало никаких доказательств, но общий тон не оставлял сомнений в «неблагонамеренности» губернатора: «Невозможно исчислить все случаи и обстоятельства, навлекшие на генерал-майора Суковкина справедливое негодование почти всего новгородского дворянства и нерасположение низшего сословия»1114.

Обстоятельства дела, ранее уже неоднократно доложенные императору, вынудили Бенкендорфа войти с всеподданнейшим докладом и признать, что Шварц – «человек тонкий и умный и конечно умнее губернатора Суковкина», – вероятно, «просто обманывал свое начальство». Николай I распорядился Шварца «отставить за нерадение с воспрещением въезда в столицы; а о г. Суковкине сообщить М. В. Д.»1115.

Все собранные сведения были предоставлены министру внутренних дел Д. Н. Блудову, который доложил императору, что к удалению губернатора «от важной исправляемой им должности достаточно <…> имеющегося ныне нравственного удостоверения в его неспособности и ненадежности»1116. По всей видимости, Блудов рассчитывал удалением губернатора разрешить длившуюся более года переписку. Но Николай I принял доклад министра без резолюции. Напротив, когда через два дня Бенкендорф вновь представил на высочайшее усмотрение известные ему отзывы о Суковкине, Николай I распорядился немедленно отрешить губернатора от должности, а в Новгород назначить сенаторскую ревизию1117.

В руках сенатора Б. Я. Княжнина оказалась судьба не только губернатора, но и отрешенного от должности подполковника Шварца, о чем ему писал шеф жандармов: «Если вы найти изволите, что генерал-майор Суковкин во зло употреблял власть ему предоставленную, – писал сенатору Бенкендорф, – то подполковник Шварц должен будет подвергнуться наказанию ему определенному <…> я смело вручаю вашему превосходительству участь г. Шварца»1118. Шварц решился на откровенное письмо Бенкендорфу: «Я имел несчастие узнать об ужасной участи меня постигшей! <…> Но в чем состоят мои преступления? – Этого я никак узнать не мог!»1119

Ревизия Княжнина длилась более года, обвинения в адрес губернатора нашли подтверждение. Про Шварца Княжнин писал:

22 января 1840 года Дубельт в частном порядке оповестил Шварца, что во всеподданнейшем докладе по его делу «не было забыто ни одно обстоятельство, могущее служить в Вашу пользу»1120. Николай I смягчил наказание, по жандармскому корпусу последовал приказ: «Подполковнику Корпуса жандармов Шварцу за недонесение мне о неправильных действиях начальника той губернии, в которой он прежде находился, объявляется строжайший выговор»1121. Шварц остался на службе, впоследствии был переведен штаб-офицером в Тулу, а в 1852–1854 годах уже в чине генерал-майора служил губернатором в Ковно.

В деле оренбургского гражданского губернатора И. Д. Талызина (1840–1844) инициатива принадлежала жандармскому штаб-офицеру А. Г. Краевскому. В 1841 году он обвинил губернатора в многочисленных злоупотреблениях, а также пьянстве и непристойном поведении: «Обхождение г. Талызина с чиновниками простирается до неимоверной наглости, – сообщал Краевский. – Сверх того он <…> дозволяет себе дерзкие и предосудительные выражения; наклонность же его к азартной карточной игре и к бесчинным оргиям, коим он предается даже публично, до крайней неумеренности, совершенно унижают его в глазах благомыслящих людей»1122.

Начальник Казанского жандармского округа, препровождая в III Отделение записку Краевского, посчитал эти обвинения преувеличенными. «Будучи поставлен в заблуждение, которому из означенных дошедших до меня сведений, противоречащих одно другому, верить»1123, шеф жандармов обратился к военному губернатору Оренбурга В. А. Перовскому1124, который пользовался доверием Николая I. Перовский принял сторону Талызина, что, казалось, вносило в дело определенную ясность и бросало тень подозрения на жандарма.

Краевский не был заинтересован в затухании конфликта и предпринял попытку представить в Петербург документальные свидетельства противоправных действий губернатора. Его очередное донесение было написано на 70 листах и включало приложения еще на 229. Губернатор обвинялся в злоупотреблениях при рекрутском наборе, в удалении служащих в противность законам, взятках с откупщиков. Краевский вновь упирал на аморальные поступки губернатора и пьянство1125. Показания опирались на расспросы уволенных Талызиным чиновников.

Обстоятельства дела были доложены Николаю I. Для установления истины император распорядился направить в Оренбург ревизора. Ревизия сенатора А. Н. Пещурова, начавшаяся в октябре 1842 года, стала самой подробной проверкой присутственных мест губернии в XIX веке. Пещуров отвел обвинения от губернатора Талызина и обвинил Краевского в распространении нелепых слухов «вместо того, чтобы по обязанности жандармского штаб-офицера заботиться об устранении всякого ропота и недоверия к правительству»1126. Записка Краевского «О слабом, неправильном и даже пристрастном производстве следствия о противоправных действиях гражданского губернатора Талызина», датированная 16 февраля 1843 года, из III Отделения была направлена самому ревизующему сенатору. Вскоре Краевский был уволен из Корпуса жандармов.

Через год в III Отделение дошли новые неблагоприятные сведения о Талызине. Назначенный на место Перовского генерал-лейтенант В. А. Обручев негласно их подтвердил. Бенкендорф предпочел не инициировать нового разбирательства, на одной из служебных записок о Краевском сохранилась запись служащего III Отделения: «Очень жаль, сердце болит, а помочь нельзя»1127. Тем не менее в 1845 году по протекции шефа жандармов Краевский был определен адъютантом по особым поручениям к оренбургскому военному губернатору и служил в губернии до 1850‑х годов. Стоит добавить, что, вопреки практике ротации штаб-офицеров, Краевский еще в 1830‑х годах выкупил в Уфе поместье и укоренился в губернии1128.

В 1832 году Бенкендорф докладывал Николаю I, что «многие чиновники по указанию высшего наблюдения начальством устранены от должностей»1129, эти меры оздоровили общественную атмосферу: «Именно через такие дела, когда раскрываются и исправляются даже самые незначительные злоупотребления, отеческая забота Государя доходит и до самых забытых из его подданных, заставляя обожать его власть»1130. В ведомстве высшей полиции полагали, что на губернском уровне

Представленные примеры позволяют заключить, что в 1830‑х годах верховная власть не имела кадровых ресурсов для замещения должностей гражданских губернаторов доверенными лицами монарха. В этих условиях неформальный надзор III Отделения за губернаторским корпусом становился важным инструментом кадровой политики и частью государственного управления.

Жандармские офицеры представляли верховной власти детализированную и постоянно обновляемую картину губернской жизни, их записки попадали на стол к императору в считаные дни и давали возможность принимать кадровые решения в обход министерств. Николай I вникал в подробности делопроизводства о губернаторах и, принимая кадровые решения, чаще исходил не из оценки служебных способностей чиновника, а оценивал моральный облик и общественную репутацию. Губернатор не должен был дискредитировать верховную власть, представителем которой выступал.

Практика жандармского надзора почти не нашла отражения в правовом поле. Жандармы не имели возможности обращаться в присутственные места для получения делопроизводственных документов, не имели платных агентов и основывали донесения на «толках и слухах» и других сведениях, полученных частным путем и не содержавших доказательной базы для судебного разбирательства. Верховная власть действовала административным путем: при увольнении губернаторам не предъявлялись официальные обвинения и не пояснялись причины высочайшего повеления, однако возможность возвращения на службу, как правило, была закрыта. В редких спорных делах для формальной проверки делопроизводства присутственных мест в губернию направлялась сенаторская ревизия.

Разнообразные доносы и жалобы с мест оставались важным источником сведений и инструментом управления. Непубличность кадрового надзора затрудняла прояснение обстоятельств и открывала простор для интриг с использованием личных связей и доносов, жертвой которых могли стать и сами жандармские штаб-офицеры. Ряд спорных дел, по-видимому, понижали кредит доверия верховной власти к жандармским сведениям.

Донесения из губерний замыкались на фигуре шефа жандармов как ближайшего доверенного лица и советника императора. Граф А. Ф. Орлов, вступивший в управление высшей полицией в 1844 году, не был связан с учреждением III Отделения и Корпуса жандармов в 1826–1827 годах и, в отличие от Бенкендорфа, предпочитал прямо не вмешиваться в кадровую политику Министерства внутренних дел. При Орлове в III Отделении было заведено считаное число новых дел на губернаторов, внимание высшей полиции переключилось на надзор за общественными настроениями и происшествиями. Согласно отдельным свидетельствам, Орлов скептически оценивал саму идею жандармского надзора за губернаторами, утверждая, «что при первоначальном учреждении жандармов весьма основательно было замечено, что если возможно найти 50 человек с теми достоинствами, которые требуются от губернского жандарма, то следовало этих лиц назначить прямо губернаторами»1132. В начале 1860‑х годов в III Отделении возобладало мнение, что «со введением земско-хозяйственных учреждений и судебной реформы, существующие ныне злоупотребления сделаются гласными и обнаружение их будет лежать уже не на государственном учреждении, а на самом обществе»1133.

Таким образом, инициированный верховной властью в первой половине XIX века процесс укрепления бюрократии вызывал озабоченность представителей правящей элиты – в первую очередь не связанных с министерской системой управления, – которые усматривали в этом угрозу государственной безопасности, подрывающую традиционные прерогативы верховной власти. Ответ виделся на пути усиления надзора на местах через доверенных лиц монарха преимущественно из военной среды. К середине столетия, по-видимому, возобладала тенденция на обновление чиновного корпуса через привлечение на службу лиц с высшим образованием и укрепление ведомственного надзора, в эпоху Освободительных реформ 1860‑х годов контроль за губернской бюрократией в значительной мере переходит к общественности.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 109. Оп. 3. Д. 29; Оп. 3а. Д. 4, 12, 510; Оп. 4. Д. 336; Оп. 5. Д. 62, 186; Оп. 6. Д. 395; Оп. 7. Д. 434; Оп. 9. Д. 338; Оп. 11. Д. 109; Оп. 12. Д. 8; Оп. 13. Д. 1; Ф. 110. Оп. 2. Д. 221; Д. 1522; Оп. 3. Д. 15; Оп. 8. Д. 7; Ф. 728. Оп. 1. Д. 1467. Ч. 1.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1284. Оп. 23. Д. 150; Оп. 27. Д. 6; Ф. 1405. Оп. 534. Д. 50.

Абакумов О. Ю. Жандармы в борьбе со взяточниками // Противодействие коррупции: государственная политика и гражданское общество: Сборник статей. Саратов, 2015. С. 174–179.

Абакумов О. Ю. Жандармы и губернские власти: становление системы контроля // Управление стратегическим развитием территорий: Сборник науч. трудов. Саратов, 2016. С. 129–132.

Абакумов О. Ю. Третье отделение на страже нравственности и благочиния. Жандармы в борьбе со взятками и пороком. 1826–1866 гг. М., 2017.

Адрианов С. А. Министерство внутренних дел. Исторический очерк. СПб., 1902.

Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М., 2010.

Андреева Т. В. Государственное управление России в начале царствования Николая I: к проблеме преемственности и различия в правительственной преобразовательной политике // Петербургский исторический журнал. 2017. № 2. С. 30–54.

Анучин Е. Н. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России с Учреждения о губерниях 1775 г. до последнего времени. СПб., 1872.

Арутюнян В. Г. Генерал-губернаторства при Александре I: Автореф. дис. … к. и. н. М., 2008.

Бибиков Г. Н. III Отделение и надзор за губернской администрацией: случай губернатора И. Д. Талызина // Вестник Томского государственного университета. Серия: История. 2017. № 6. С. 12–23.

Бикташева А. Н. Антропология власти: казанские губернаторы первой половины XIX века. М., 2012.

Бикташева А. Н. Жандармы и модернизация местного управления в России (опыт и перспективы изучения) // Quaestio Rossica. 2015. № 2. С. 132–143.

Бикташева А. Н. Кадровый контроль политической полиции над региональным чиновничеством: практики Казанской губернии 1826–1861 гг. // Известия Саратовского университета. Серия: История. Международные отношения. 2014. Т. 14. Вып. 4. С. 110–116.

Бикташева А. Н. Надзор над губернаторами в России в первой половине XIX в. // Вопросы истории. 2007. № 9. С. 97–105.

Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение. М., 1998.

Готье Ю. В. Происхождение собственной е. и. в. канцелярии // Сборник статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пг., 1922.

[Дивов П. Г.] Петербург в 1827 году. (Из дневника П. Г. Дивова) // Русская старина. 1898. Т. 93. № 1. С. 101–110.

Жиркевич И. С. Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789–1848. М., 2009.

Журналы Комитета учрежденного Высочайшим рескриптом 6 декабря 1826 года // Сборник Императорского Русского Исторического Общества. Т. 74. СПб., 1891.

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

История Правительствующего Сената за двести лет, 1711–1911. Т. 3. СПб., 1911.

Куприянов А. И. Городская культура русской провинции. Конец XVIII – первая половина XIX века. М., 2007.

Лохвицкий А. В. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. Ч. 1. 2–е изд., с изм. СПб., 1864.

Матханова Н. П. Генерал-губернаторы Восточной Сибири середины XIX века: В. Я. Руперт, Н. Н. Муравьев-Амурский, М. С. Корсаков. Новосибирск, 1998.

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX вв.). Т. 2. СПб., 2003.

Мустонен П. Собственная его императорского величества канцелярия в механизме властвования института самодержца, 1812–1858: К типологии основ имперского управления. Хельсинки, 1998.

Петербургское общество при восшествии на престол императора Николая по донесениям М. М. Фока – А. Х. Бенкендорфу // Русская старина. 1881. № 11. С. 519–560.

Писарькова Л. Ф. Государственное управление России в первой четверти XIX в.: замыслы, проекты, воплощение. М., 2012.

Плех О. А. Местное управление в Вологодской губернии в первой половине XIX в.: Дис. … к. и. н. М., 2016.

Плех О. А. Сенаторские ревизии в северных губерниях России в первой половине XIX в. // Вопросы истории. 2012. № 11. С. 82–96.

Покровский С. П. Министерская власть в России. Ярославль, 1906.

Проект г. А. Бенкендорфа об устройстве высшей полиции // Русская старина. 1900. № 12. С. 615–616.

Ремнев А. В. Канцелярия прошений в самодержавной системе правления конца XIX столетия // Исторический ежегодник. 1997. Омск, 1998.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX века. Омск, 1995.

Ремнев А. В. Самодержавное правительство. Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX – начало XX века). М., 2010.

Роднов М. И. Дворянская усадьба Уфимского уезда второй половины XIX в. Восток. Север. Уфа, 2017.

Романов В. В. Надзор за состоянием и деятельностью института губернаторов – функция политической полиции Российской империи в 1826–1860 гг. // Правозащитная политика в современной России. К 20-летию Основного закона государства: Сборник по материалам круглого стола и всероссийской научно-практической конференции. Ульяновск, 2014. С. 124–131.

Россия под надзором. Отчеты III Отделения. 1827–1869: Сборник документов / Сост. М. Сидорова и Е. Щербакова. М., 2006.

Ружицкая И. В. Второе отделение СЕИВК в законодательной политике Российской империи // Преподаватель XXI век. 2015. № 3. С. 316–327.

Ружицкая И. В. «Просвещенная бюрократия» (1800–1860‑е гг.). М., 2009.

Севастьянов Ф. Л. Государственная безопасность есть предмет уважительный: политический розыск и контроль в России от Павла I до Николая I. СПб., 2016.

Сидорова М. В., Щербакова Е. И. Поднадзорные министры: как ведомство Бенкендорфа «пасло» исполнительную власть // Родина. 2003. № 9. С. 28–34.

Скрыдлов А. Ю. На службе России: Александр Дмитриевич Балашов. 1770–1837. СПб., 2016.

Соловьев К. А. Хозяин земли русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна. М., 2017.

Стогов Э. И. Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. М., 2003.

Уортман Р. С. Властители и судии: развитие правового сознания в императорской России. М., 2004.

Шевченко М. М. Конец одного величия: Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М., 2003.

Шепелёв Л. Е. Аппарат власти в России. Эпоха Александра I и Николая I. СПб., 2007.

Шильдер Н. К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. Т. 1. М., 1997.

Элиас Н. Придворное общество. Исследование по социологии короля и придворной аристократии. М., 2002.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. Princeton, 2010.

Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982.

Meehan-Waters B. Social and Career Characteristics of the Administrative Elite, 1689–1761 // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century. Chapel Hill, 1980.

Orlovsky D. T. High Officials in the Ministry of Internal Affairs, 1855–1881 // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century. Chapel Hill, 1980.

Orlovsky D. T. The Limits of Reform: The Ministry of Internal Affairs in Imperial Russia, 1802–1881. Cambridge, MA, 1981.

Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Princeton, 2014.

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, 1983.

Schattenberg S. Die korrupte Provinz? Russische Beamte im 19. Jahrhundert. Frankfurt am Main; New York, 2008.

Yaney G. L. The Systematization of Russian Government. Social Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711–1905. Champaign, IL, 1973.

Усложнившаяся с течением времени биржевая техника требовала кодификации уже устоявшихся обычаев и официального признания прав и привилегий биржевого купечества. В 1830 году Санкт-Петербургский биржевой комитет поручил биржевому старшине К. И. Мейснеру составить проект устава биржи. В конце 1831 года Мейснер представил проект, составленный по образцу уставов английской биржи и бирж немецких городов, в соответствии с установившимися обычаями на Санкт-Петербургской бирже и действующим российским законодательством1154. 5 октября 1832 года устав Санкт-Петербургской биржи был «высочайше утвержден» и получил силу закона1155. Правила всех первых российских бирж были составлены по образцу устава столичной биржи.

До начала XIX века Санкт-Петербургская биржа оставалась преимущественно товарной, на которой лишь изредка совершались вексельные и валютные сделки. Со второй четверти XIX века на бирже кроме значительных оборотов с товарами, сделок фрахтовых, вексельных и валютных появляются операции с ценными бумагами. Необходимый материал для сделок с бумажными ценностями появился в 1809 году, когда получение внешнего кредита оказалось затруднительным. Поэтому правительство решило прибегнуть к внутреннему займу. Высочайшим указом от 25 марта 1809 года было велено разработать положение о внутренних займах1156.

Первый внутренний заем был краткосрочным, размер процентов по займу был установлен в 7%, при этом процент выдавался вперед за год. Сумма выпуска не была определена. Номинальная стоимость одной облигации составляла не менее 1000 руб., что позволяло участвовать в займе весьма ограниченному количеству состоятельных лиц. За два года, с 1809‑го по 1810‑й, удалось реализовать облигаций на 3 285 558 руб. ассигнациями, сумму весьма незначительную и несопоставимую с ожиданиями. Причиной признали отсутствие привычки у населения помещать свои сбережения в государственные фонды. Тем более что проценты по займу уплачивались только в Санкт-Петербурге и на облигациях можно было понести значительные потери, в случае их реализации по биржевой цене1157. В 1810 году правительство понизило доходность до 6% и выпустило в обращение облигаций еще на 20 млн руб.

В 1817–1818 годах были выпущены билеты четырех бессрочных шестипроцентных внутренних займов, внесенных в Долговую книгу1158. В 1822 году был внесен пятый заем. Билеты всех пяти шестипроцентных займов были разных достоинств начиная от 100 руб. с обозначением имени владельца билета (именные) и на предъявителя достоинством в 500 руб. (безыменные). Билеты имели хождение на Санкт-Петербургской, Амстердамской и Гамбургской биржах1159.

Таким образом, в России за девять лет в обращении появилось бумажных ценностей на 354 млн руб. Кроме того, часть из выпущенных за границей российских ценных бумаг попали на Санкт-Петербургскую биржу. При этом даже если какая-то часть внутренних займов оказывалась в руках иностранцев за границей, то и тогда появившийся материал не мог не оживить российский рынок ценных бумаг1160.

Кроме возросших оборотов с товарами и сделок фрахтовых, вексельных и валютных, новым явлением на Санкт-Петербургской бирже стали сделки с акциями и облигациями частных торгово-промышленных обществ. При операциях с частными ценными бумагами в короткое время успели сложиться биржевые обычаи и правила, с которыми приходилось считаться Санкт-Петербургскому коммерческому суду. Характерный случай произошел в 1834 году с биржевым маклером Я. И. Молво, обвиненным Коммерческим судом в «неправильных действиях при составлении им торговых сделок» с акциями Санкт-Петербургского общества искусственных минеральных вод. В разбирательство этого дела кроме Коммерческого суда и Молво были вовлечены Санкт-Петербургский биржевой комитет, Коммерческий совет, Департамент внешней торговли и Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов.

Разногласия возникли из‑за отсутствия четкой регламентации видов биржевой торговли и функций маклеров. Расхождение мнений сводилось к трем положениям: 1. Считать ли продажу акций сделкой товарной, как трактовал ее Коммерческий суд, или сделкой денежной, как понимали ее Молво и Санкт-Петербургский биржевой комитет? 2. Могут ли биржевые маклеры выдавать маклерские записки на покупку и продажу акций лицам, которые не имеют права торговать на бирже? 3. Можно ли позволить передачу маклерских записок от одного лица другому при посредничестве биржевого маклера по одним бланковым надписям, без составления каждый раз на перепродажу особой маклерской записки?1161

После обсуждения этих положений сначала в Санкт-Петербургском биржевом комитете, а затем в Коммерческом совете Департамент мануфактур и внутренней торговли со ссылкой на одобрение министра финансов Е. Ф. Канкрина сделал заключение: «Маклер Молво по вышеизложенному предмету не подлежит никакой ответственности, ибо он не делал ничего такого, чтобы было противно существующим постановлениям и вообще принятому на бирже обыкновению…»1162

Департамент мануфактур и внутренней торговли разъяснял, что, во-первых, «продажа и покупка акций есть, без малейшего сомнения, сделка денежная и курсовая, а не товарная». Во-вторых, отмечалось, что, согласно «предоставленному праву лицам всех состояний приобретать акции, покупка и продажа коих главнейше сосредотачивается на бирже, нельзя отказывать сим лицам в совершении посредством маклерских записок сделок на продажу или покупку фондов, монет, акций и тому подобных кредитных бумаг». В-третьих, напоминалось, что «передача маклерских записок по бланковым надписям есть общепринятое на бирже обыкновение»1163.

До середины 1830‑х годов в России, согласно сведениям Министерства финансов, действовало всего 16 акционерных обществ1164. Первым из них считалась знаменитая «Российско-Американская компания», учрежденная в 1799 году с капиталом в 1 122 600 руб. Далее в списке Министерства финансов шли «Общество первоначального заведения страхового заведения транспортов» (1822), «Первое Российское страховое от огня общество» (1827), «Общество частной машинно-паровой прачечной» (1830), «Одесская морская страховая компания» (1832), «Общество искусственных минеральных вод в С.-Петербурге» (1834), «Общество освещения газом» (1835), «Российское Общество застрахования пожизненных доходов и капиталов» (1835), «Общество Российской бумагопрядильной мануфактуры» (1835), «Общество Царскосельской железной дороги» (1836), «Общество Царевской ситцевой мануфактуры» (1836), «Общество Нарвской мануфактуры» (1836), «Товарищество бумагопрядильной мануфактуры» (1836), «Товарищество для устройства бумагопрядильной мануфактуры в Петербурге» (1836), «Российское общество для распространения за Кавказом шелководства и торговой промышленности» (1836)1165. Однако этот список Министерства финансов был не полон. Например, в него не вошли «Беломорская компания» (1803), «Общество первоначального заведения дилижансов» (1820), «Общество для производства искусственных минеральных вод в Москве» (1827), которое возникло почти на семь лет ранее аналогичного акционерного общества в Санкт-Петербурге, вошедшего в список.

По подсчетам петербургского историка Л. Е. Шепелёва, в России с 1799 по 1836 год функционировало 58 компаний и еще 15 намечались к образованию. Большинство из них были учреждены в начале 1830‑х годов. Около половины правлений акционерных обществ находились в Санкт-Петербурге и около четверти в Одессе1166. Тем не менее акционерная форма организации капитала в России в начале XIX века, особенно в провинции, оставалась делом еще малоизвестным.

Однако ситуация менялась прямо на глазах. Один из современников по этому поводу писал:

В статье о возникновении акционерных обществ в России другой современник, экономист Г. П. Небольсин сообщал:

Из всех действующих в то время обществ, акции которых обращались на Санкт-Петербургской бирже, наибольшим спросом пользовалось «Первое Российское страховое от огня общество» с капиталом в 4 млн руб. Ему было предоставлено на 20 лет исключительное право принимать на страх от пожаров имущества в обеих столицах, в Санкт-Петербургской, Московской, Эстляндской, Лифляндской, Курляндской губерниях и в Одессе. До учреждения других страховых компаний «Первому страховому обществу» не возбранялось принимать на свой страх имущества по всей Российской империи. Пользуясь такой чрезвычайной привилегией, оно вскоре достигло цветущего состояния.

Для составления капитала учредителям «Первого Российского страхового от огня общества» было разрешено выпустить 10 тыс. именных акций по 1000 руб. за каждую, всего на 10 млн руб. банковскими ассигнациями. 1900 акций представлялось учредителям общества, а остальные 8100 акций всем желающим. По предварительной подписке от желающих приобрести акции поступило требований более чем в 2,6 раза больше, чем их было заявлено к выпуску. Поэтому акции распределялись по разверстке.

Известный писатель Ф. В. Булгарин в газете «Северная пчела» уверял, что «множество охотников» желают приобрести акции «Первого страхового от огня общества». Особенно привлекает то, что эти бумаги в короткое время «вдесятеро возросли в цене». Это обстоятельство автор объяснял новизной страхового дела в России и участием в нем известного петербургского банкира барона Л. И. Штиглица и его преемника А. Л. Штиглица1169. Их участие – «вот талисманы, совершившие чудо!». «Имя и фирма барона Штиглица, – отмечалось в публикации, – и поныне есть синоним, т. е. слово, равносильное кредиту и верности в торговом мире, а потому, при основании Первого Страхового от огня общества, весь торговый мир пристал к делу, запечатленному именем Штиглица, а новость обратила общее внимание на это дело (курсив в оригинале. – П. Л.)»1170.

Уже в начале 1830‑х годов стало ясно, что одного страхового от огня общества для огромной России недостаточно. Тем более что оно ограничивало свою деятельность только в привилегированных губерниях и весьма неохотно занималось страхованием за их пределами. Поэтому в 1833 году возникает «Второе Российское страховое от пожара общество» с основным капиталом 1,5 млн руб. Оно получило 12-летнюю монополию и распространяло свою деятельность в тех губернских городах, на которые не распространялась привилегия «Первого российского страхового общества».

После страхования имущества от огня наибольшая потребность была в страховании жизни и капиталов, вследствие чего в 1835 году образовалось «Общество застрахования жизни, капиталов и доходов» с основным капиталом 1 млн руб.

Успешная деятельность «Первого Российского страхового от огня общества» и сохраняющаяся потребность в обеспечении имуществ от пожаров способствовали появлению в России новых акционерных страховых компаний. В 1839 году было основано в Санкт-Петербурге «Общество взаимного застрахования скота». В 1846 году учредилось «Страховое от огня товарищество Саламандра» с основным капиталом 5 млн руб. и 25-летней привилегией исключительного страхования в Сибири, Закавказье, Бессарабской области и на Дону.

В середине 1840‑х годов в России появляется страхование товаров и грузов. В 1844 году образовалось «Российское морское и речное общество» (в 1852 году переименовано в «Российское общество морского и речного сухопутного страхования и транспортирования кладей») с основным капиталом 3 млн руб. серебром. За ним в 1846 году появилась «Санкт-Петербургская компания Надежда для морского, речного и сухопутного страхования, транспортирования кладей и страхования от огня имуществ» с капиталом 2 млн руб. серебром.

С 1835 по 1840 год, в течение только пяти лет, было основано 49 акционерных предприятий, а с 1840 по 1847 год, в течение семи лет, были учреждены еще 24 общества в разных отраслях: страховые, торговые, промышленные, железнодорожные, морского и речного пароходства, золотопромышленные и др. Однако по количеству действующих акционерных обществ Россия значительно уступала США, Англии, Германии и Франции1171.

До середины 1830‑х годов правительство не особенно сильно вмешивалось в деятельность биржи, предоставляя ей относительную самостоятельность. В российском законодательстве содержалась масса постановлений о времени биржевых собраний, биржевых партикулярных и непартикулярных маклерах, нотариусах, аукционистах, диспашерах, браковании товаров и векселях, но ничего – о том, какие товары и бумаги допускаются к котировке на бирже и кто разрешает эту котировку, как ликвидируются сделки и пр.

Развитие в России акционерного учредительства подтолкнуло власть приступить к разработке акционерного законодательства1172. Правительство обратило внимание на опасность возникновения биржевой игры и спекуляции с акциями, которые могли повлечь за собой расстройство государственного кредита и серьезные волнения в обществе.

В 1835 году при рассмотрении в Комитете министров, а затем в Государственном совете ходатайства об учреждении очередной акционерной компании возникло предложение о необходимости составления общего акционерного закона. «Прожектирование оного» Государственный совет предоставил Министерству внутренних дел вместе с Министерством финансов, на что 25 ноября 1835 года последовало высочайшее соизволение1173.

Министр финансов Е. Ф. Канкрин еще 1 ноября 1835 года препроводил на заключение министра внутренних дел Д. Н. Блудова составленный в финансовом ведомстве проект закона «о компаниях на акциях»1174.

При рассмотрении «Правил об обществах на акциях» большое внимание уделялось возможности возникновения биржевого ажиотажа и спекуляции с акциями частных компаний. Канкрин в письме Блудову от 1 декабря 1835 года писал, что доходившие до него «частые жалобы <…> на вредный ажиотаж акциями на бирже» и поступающие к нему на рассмотрение разные предложения об организации предприятий «с условиями, одобрения не заслуживающими» заставили его составить проект «Правил о компаниях на акциях», который он препровождает для рассмотрения в Министерство внутренних дел1175. В проекте Канкрина продажа «акций наличных по вольной в то же время определенной цене» дозволялась как на бирже, так и частным порядком. Однако «всякое условие о поставке на срок акций или всякая сделка <…> цель биржевой игры имеющая, как то о заплате разности в курсе акций в предназначенный день и проч.» воспрещались и считались незаконными1176.

Во время обсуждения вопроса об акционерном законодательстве в Государственном совете также были высказаны опасения, что учреждение акционерных компаний, «не огражденных положительным законом от покушений своекорыстия <…> легко могут обратиться в спекуляции вредные и из акций <…> составить на биржах одну игру ажиотажа, выгодную лишь для немногих, разорительную для огромного числа легковерных любостяжателей»1177. Члены Государственного совета также высказывались за необходимость запретить всякие условия о поставке акций на срок для уплаты только одной разности в курсе. Таким образом, и Министерство финансов, и Государственный совет рассматривали и взаимосвязывали акционерное учредительство и биржевой ажиотаж.

Совершенно иную точку зрения по этому вопросу высказал Блудов. По его мнению,

Министр внутренних дел считал, что «было бы несправедливо при дозволении производить продажу на срок во всех возможных видах, воспретить оную только в отношении к акциям, составляющим малейший предмет торговли на срок <…> что продажа акций на срок не может быть воспрещена без нарушений прав собственности…»1179. Блудов предлагал лишь ограничить «свободное приобретение акций для всех желающих», что, как он полагал, более всего способствует ажиотажу, так как «небогатые акционеры, имевшие на руках одну или две акции» воспользуются первым же случаем для их продажи1180. Блудов даже представил свой проект правил для компаний на акциях.

В отзыве Канкрина на мнение Блудова указывалось, что биржевая спекуляция вредна не только для публики, поскольку отвлекает ее капиталы и распространяет «дух игры вместо духа полезных предприятий», но и способствует возникновению компаний «единственно для ажиотажа». Для предотвращения в будущем ажиотажа и биржевой спекуляции акциями Канкрин предлагал: «а.) ограничить участие учредителей в акциях; b.) раздавать их <…> публично; с.) и воспретить условия о поставке акций на срок, с уплатой одной разности в курсе хождениях их»1181.

При окончательном обсуждении в Государственном совете нового законопроекта, направленного против возможной биржевой спекуляции, было признано необходимым «запретить решительно акции безыменные, как открывающих наиболее средств к ажиотажу», а также объявить недействительными все сделки на бирже и вне биржи по покупке и продаже акций или расписок не за наличные деньги, а с поставкой к известному сроку по известной цене1182.

6 декабря 1836 года император Николай I утвердил проект «Правил о компаниях на акциях» с изменениями и дополнениями Государственного совета и подписал указ об обнародовании этого закона1183. В опубликованном виде закон получил название «Положение о компаниях на акциях». В преамбуле именного указа отмечалось:

В «Положении о компаниях на акциях» отмечалось, что «ни одна компания на акциях не может быть учреждена без особого разрешения правительства». При этом особо уточнялось, что данное разрешение «не заключает в себе ручательства правительства в успехе самого предприятия». В законе также оговаривалось, что компании, вид деятельности которых «представляется явно несбыточным или противен законам, нравственности, доброй вере в торговле и общественному порядку, или наконец соединен с важным ущербом государственным доходам, либо вреден для промышленности, – вовсе к учреждению не допускаются»1185.

Относительно акций в изданном законе указывалось, что во всех без исключения компаниях отныне дозволяется только один их вид, а именно акций с точным обозначением в них лица владельца, его звания или чина, имени, отчества и фамилии. Акции безыменные, на предъявителя, запрещались. Цена акций определялась для каждой компании отдельно, в ее уставе. Акции или срочные расписки при жизни ее владельца могли быть переданы в другие руки только посредством передаточной надписи, отмечаемой каждый раз в правлении компании. Если акции доставались по завещанию или по наследству, то требовалось предъявить законные доказательства, после чего делалась передаточная надпись правлением общества.

Наконец, в Положении было прописано, что

Просьбы о разрешении основать компанию на акциях в соответствии с принятым законом учредителям следовало направлять в те министерства, которые имели отношение к их предполагаемой деятельности. Большинство дел об открытии акционерных обществ рассматривалось в Департаменте мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов. Наблюдение за правильным и законным производством биржевой торговли возлагалось на биржевые комитеты. В делах, выходящих за пределы их полномочий, они должны были «входить с представлениями в Департамент внешней торговли»1187.

Разработанное и принятое в 1836 году в России общее акционерное законодательство было одной из первых попыток подобного рода в мировой практике. В Пруссии это произойдет в 1843 году, в Англии – в 1844 году, а во Франции – в 1856 году1188.

Изданное в 1836 году «Положение о компаниях на акциях», запрещавшее срочные сделки, не способствовало дальнейшему развитию и увеличению оборотов с ценными бумагами. Сделки с ними совершались на общей (товарной) бирже применительно к правилам торговли обычными товарами. Официально были разрешены две основные фондовые операции: поставка векселя и покупка-продажа ценных бумаг за наличные. Все другие операции квалифицировались как спекулятивные сделки и запрещались законом.

В течение более 20 лет на российских биржах фактически не было спекуляции с ценными бумагами. Журнал «Отечественные записки» писал:

Особо отмечался «тихий, спокойный характер», которым отличалась торговля акциями на Санкт-Петербургской бирже, имевшей свойства «игры коммерческой, а не азартной»1189.

Оживление акционерного учредительства и биржевая горячка в России впервые произойдет только во второй половине 1850‑х годов, после Крымской войны, когда подписка на акции некоторых предприятий, как сообщал ученый-экономист и будущий министр финансов Н. Х. Бунге, «представляла картину, о которой у нас имели понятия лишь по рассказам европейских журналов <…> – картину крайнего увлечения и ажиотажа»1190.

Известный русский экономист В. П. Безобразов писал:

На Санкт-Петербургской бирже в конце 1857 года вспыхнула настоящая спекулятивная игра с бумагами новых акционерных компаний. Акции большинства обществ легко покупались и продавались на бирже.

Вскоре, однако, ситуация изменилась. В конце 1858 года произошло резкое изменение конъюнктуры в промышленности и торговле. Начавшийся спад еще более обострился под влиянием разразившегося мирового экономического кризиса. Вместо увлечения акционерным учредительством и биржевой игрой с середины 1859 года наступило полное к ним охлаждение. Оживление в российской экономике сменилось застоем, подъем – падением.

Запрет совершать на бирже срочные сделки с ценными бумагами вовсе не уничтожил биржевую спекуляцию. Запрет порождал благоприятные условия для неофициальной спекуляции. Появилась также возможность играть на бирже при помощи маклеров, банкирских домов и контор, а позже и акционерных банков, предоставлявших своим корреспондентам и клиентам самые широкие возможности для спекуляции с ценными бумагами.

Обсуждались акционерные и биржевые проблемы участниками знаменитых частных «экономических обедов», инициатива организации которых принадлежала В. П. Безобразову. Раз в месяц в одном из столичных ресторанов, как правило в фешенебельном ресторане «Донон», собирались приглашенные Безобразовым экономисты, государственные деятели, иногда министры и их товарищи, представители финансовых кругов и делового мира. В разное время в них принимали участие С. А. Грейг, Н. Х. Бунге, И. А. Вышнеградский, П. А. Валуев, А. И. Левшин, Ю. Ф. Гагемейстер, Е. А. Ламанский, Ф. Г. Тернер, И. В. Вернадский, И. К. Бабст, В. А. Татаринов, М. Х. Рейтерн, И. С. Блиох и др.1192

Во время обедов и после них происходили оживленные дебаты на заранее объявленную тему. Избранный состав аудитории вынуждал ораторов основательно готовиться к выступлению, благодаря чему застольные беседы превращались в серьезное обсуждение, а сами встречи – в некое совещательное учреждение по вопросам русской экономической политики. Прения продолжались иногда допоздна. С мнениями участников «экономических обедов», имевших огромное влияние на русскую жизнь, считались все крупные российские политики. Эти собрания даже называли «экономическим парламентом»1193. Сам Безобразов рассматривал «экономические обеды» как единственный в Санкт-Петербурге «foyer de discussions politiques» (клуб политических дискуссий), где свободно обсуждались самые разные «государственные вопросы дня в кругу самых видных представителей всех сфер от высших правительственных лиц до самых низших специалистов»1194. К сожалению, из‑за частного характера встреч сохранились лишь отрывочные упоминания в дневниках и воспоминаниях современников о дискуссиях, которые велись во время «экономических обедов».

Мнения ученых юристов и экономистов относительно запрета срочных сделок были различны. По авторитетному утверждению профессора кафедры гражданского права Санкт-Петербургского университета К. И. Малышева, русское «законодательство о фондовых сделках <…> представляет столько пробелов, что судебная практика встречает иногда неодолимые затруднения в разрешении спорных дел»1195.

Согласно закону 1836 года, сделки, заключенные на поставку акций на срок, расценивались как один из видов азартной игры. Однако в статьях уголовного законодательства об азартных играх вообще не упоминалось о биржевых сделках на срок, а поэтому привлечь к ответственности лиц, принимавших участие в спекулятивной игре на бирже, было практически невозможно. Малышев полагал, что, даже если считать поставку фондов на срок азартной игрой, контрагенты, заключившие такой договор, не могут быть преследуемы за это в уголовном порядке. Преследовать по закону можно только «устройство заведений для заключения подобных сделок <…> и обманы с целью повышения и понижения курса бумаг <…> распространение ложных слухов и т. п.». «Само уравнение поставки бумаг с азартными играми несправедливо»; в лучшем случае, по мнению Малышева, ее можно «назвать рискованной сделкой, но не азартной игрой»1196.

Некоторые юристы утверждали, что биржевые сделки с ценными бумагами всегда имели значение сделки на разность. Это объяснялось тем, что истцы в суде всегда требовали не исполнения договора, а уплаты лишь разницы в курсе1197.

К тому же продажа других ценных бумаг (облигаций, закладных листов) на срок не запрещалась, так как законом оговаривались только сделки с акциями или расписками частных кампаний. Но и в отношении государственных фондов не все было просто и ясно. Постоянно возникали вопросы: в какой форме могли совершаться с ними срочные сделки, к какому разряду договоров должны относиться и какие могут быть последствия?

Можно предположить, что авторы законопроекта хотели вообще пресечь биржевую игру со всеми ценными бумагами (акциями, облигациями, фондами и пр.), но не совсем удачно и точно выразили свою мысль. Так чаще всего трактовался этот закон в судебной практике. Запрет распространялся на все сделки с ценными бумагами на разность в курсе. Но имеются достаточно веские основания полагать, что законодатель стремился оградить от возможной спекуляции только одни акции частных предприятий. Так трактовали этот закон некоторые русские юристы, например К. П. Победоносцев, П. П. Цитович, К. И. Малышев. Противоположного мнения, например, придерживался профессор правоведения Д. И. Мейер1198.

Несмотря на категорическое и устрашающее запрещение, срочные сделки с акциями практиковались довольно широко и почти официально как в России, так и в некоторых западноевропейских странах, поскольку они заносились в маклерские книги. Совершались они под видом наличных сделок при обоюдном согласии через биржевого маклера, который в своей книге делал лишь краткую запись, не указывая все подробности сделки. Причем условия договора, не определенные законом и не обозначенные в самом договоре, объяснялись сложившимися биржевыми обычаями и правилами. Совершались и неофициальные срочные сделки, основанные на личном доверии договаривающихся сторон или облекаемые в форму законных биржевых операций.

По утверждению газеты «Голос», закон, запрещавший всякие срочные сделки с ценными бумагами, давно не действовал. Вся биржевая игра состояла из продаж и покупок на срок1199.

И. К. Гейлер в своем фундаментальном «Сборнике сведений о процентных бумагах России», рассматривая все виды биржевых сделок, оговаривал, что русское законодательство хотя и запрещало срочные сделки между частными лицами, все же допускало торговый обычай, существовавший на Санкт-Петербургской бирже при производстве денежных ссуд под акции. Этот обычай после его одобрения Государственным советом и высочайшего утверждения 14 июля 1848 года стал широко применяться для заключения сделок на срок. При таких сделках не требовалось ни значительных капиталов, ни наличных бумажных ценностей, то и другое можно было достать по истечении срока сделки или по договоренности оплатить только разницу. Гейлер утверждал, что все «срочные сделки совершаются по ценам, которые всегда выше показаний в курсовой записке <…> (на Петербургской бирже от 3–5 до 10 руб.)»1200.

Преобладающим типом русских ценных бумаг являлись акции и облигации с номиналом 100, 150, 200 и 250 руб. Акций в 400, 500 и более руб. было немного, а акции в 50, 25 руб. и ниже составляли исключение. В любом случае цена весьма высокая, рассчитанная на состоятельную и солидную публику. При помощи высокой номинальной цены акций преднамеренно ограничивался круг лиц, желавших их приобрести. Власть также была заинтересована в ограниченном круге лиц, исключительно солидных владельцев государственных бумаг, выпуская их со значительной номинальной ценой. Такая тенденция сохранится вплоть до начала ХX века.

Несмотря на запрет безымянных акций, они вскоре появились в обращении. Например, акции Главного общества российских железных дорог, учрежденного в 1857 году, сразу выпускались на предъявителя. Возможно, международный статус компании позволял отступать от закона, тем более что часть акций предназначалась для реализации за границей. Это был уже прецедент. Вскоре большинство российских акций выпускались безымянными. Учреждение акционерных обществ для особо крупных предприятий и привлечение для этого иностранных капиталов оказалось невозможным без акций на предъявителя, которые имели бы свободное обращение как на европейских, так и на российских биржах.

Одной из особенностей российского фондового рынка, в отличие от западноевропейских, было отсутствие в биржевых котировках любых иностранных ценных бумаг. На биржах в России могли официально обращаться исключительно российские фонды, облигации и акции. При этом какого-либо прямого или косвенного указания в отечественном законодательстве о недопущении заграничных бумажных ценностей в официальную котировку российских бирж не было не только в первой половине XIX века, но и в последующее время. Все попытки найти такой документ или ссылки на него оказались тщетными. Весьма странно, что никто из дореволюционных исследователей даже не упоминал о существовании подобного запрета. При этом российские государственные фонды и акции частных предприятий в большом количестве торговались на европейских биржах1201.

Запрет на обращение иностранных ценных бумаг в России можно рассматривать в общем контексте протекционистской экономической политики правительства наряду с запрещением иностранным банкам учреждать собственные филиалы. Власти опасались, что появление на отечественных биржах иностранных бумаг может привести к оттоку внутренних накоплений в зарубежные ценности, что повредит как рынку частных российских бумаг, так и системе государственного кредита.

Многие специалисты в области финансов полагали, что такая правительственная мера в итоге оказалась чрезвычайно невыгодной для экономики страны. Именно по этой причине Санкт-Петербургская биржа и Министерство финансов не имели достаточно сильных средств для защиты отечественных бумаг за пределами России. Отсутствие иностранных бумаг в котировке Санкт-Петербургской биржи практически лишало ее возможности противодействия заграничным спекулянтам и какого-либо влияния на мировой фондовый рынок.

Российские биржи могли оперировать только отечественными бумагами. Все попытки что-то изменить оканчивались безрезультатно. Поэтому неудивительно, что Санкт-Петербургская биржа долгое время испытывала влияние европейских фондовых бирж. Хотя утверждать, что существовала постоянная и полная зависимость российских бирж от иностранных (вроде подчинения Венской биржи Берлинской), нельзя1202.

2 сентября 1869 года в Санкт-Петербургский биржевой комитет из Министерства финансов поступило предложение обсудить проект новых правил, которые бы разрешали производить срочные сделки с акциями и другими процентными бумагами, как на иностранных биржах1203. По существу, Министерство финансов было склонно разрешить срочные сделки с ценными бумагами, что видно из письма Особенной канцелярии по кредитной части Санкт-Петербургскому биржевому комитету. Директор Кредитной канцелярии П. И. Шамшин констатировал, что «в настоящее время при значительном обращении процентных бумаг разного рода столь безусловное запрещение совершать продажу акций на срок представляет <…> некоторое неудобство, затрудняя <…> совершение сделок на большие суммы». В заключение Шамшин предлагал Биржевому комитету изложить, «какие именно правила следовало бы постановить на сей конец»1204.

Санкт-Петербургский биржевой комитет пригласил 11 сентября того же года на специальное собрание 61 купца 1‑й гильдии, производивших торговлю фондами и акциями, и влиятельных фондовых маклеров. Все они почти единодушно высказались за отмену запрещения срочных сделок (80 человек голосовали за, и только 3 против1205). Была составлена комиссия для выработки проекта новых правил для биржевых сделок с ценными бумагами, которая изложила свои соображения по этому вопросу. Без всяких возражений было признано, что «статья закона, запрещающая сделки по акциям на срок, препятствует дальнейшему развитию <…> торговли акциями, так как опыт иностранных бирж достаточно доказывает, что ежегодная сумма оборотов акциями на срок всегда гораздо значительнее оборотов с наличными»1206.

В представлении Биржевого комитета и комиссии министру финансов отмечалось, что эта статья при желании легко нарушается при помощи придания сделке на срок допускаемых законом форм и очень часто нарушается вообще без всякого сокрытия. Обращалось также особое внимание на то, что запрещение срочных сделок «дает возможность стороне, для которой эта сделка окажется невыгодной, безнаказанно уклоняться от исполнения принятого обязательства». Эта безнаказанность, по мнению некоторых членов комиссии, как раз и являлась «главным побуждением к заключению подобного рода сделок»1207. Для примера приводился опыт законодательства Франции, Бельгии, Голландии, Австрии и Пруссии, где торговля акциями на срок к тому времени уже не встречала никаких затруднений. Результатом работы комиссии стал «Проект основных положений Устава и Синдикальных правил для срочных сделок по акциям при С.-Петербургской бирже», в котором отменялась статья, запрещавшая срочные сделки с акциями. Тем не менее закон, запрещавший сделки с акциями на срок, устоял. По неизвестным причинам в Государственном совете предложения Министерства финансов даже не обсуждались. Ни проект Биржевого комитета и комиссии биржевого купечества, ни заключение особой комиссии Министерства финансов дальнейшего хода не получили.

Тема развития российского рынка ценных бумаг уже не раз рассматривалась в современной исторической литературе1208. Однако аспект безопасности фондового рынка и конкретные меры правительства, направленные на экономическую стабильность, предупреждение возможных финансовых рисков и угроз, не изучались.

Следует отметить, что стремление правительства предотвратить или ограничить биржевую игру и спекуляцию с акциями было предпринято, когда значительная часть русского общества была еще слабо знакома с деятельностью биржи и акционерных компаний, биржевыми операциями и ценными бумагами. А такие явления, как акционерная горячка, биржевой ажиотаж, биржевая игра и спекуляция, были совсем не известны простому обывателю. Власть заранее пыталась предупредить возможное их появление в будущем. Забота о сохранении общественной нравственности, желание оградить от возможных потерь неопытную в биржевых делах «публику» и мелких акционеров вынуждали власть идти на определенные ограничения в биржевом обороте акций частных компаний. Необходимость правительственной регламентации акционерного предпринимательства и биржевого дела была связана с желанием власти обеспечить внутреннюю общественную безопасность государства в экономической сфере.

С одной стороны, власть стремилась способствовать развитию торговли и промышленности, с другой – оградить их от «нездоровой предприимчивости». При этом среди ученых-экономистов и специалистов-практиков существовали различные мнения относительно эффективности принятых мер. Даже члены правительства, как, например, министр внутренних дел Блудов, высказывали особый взгляд относительно природы биржевой спекуляции, отличавшийся от позиции министра финансов Канкрина.

Одной из существенных причин введения законодательного ограничения биржевых сделок на срок были экономические кризисы в Англии в 1825, 1832, 1835–1836 годах1209, о которых в России знали из иностранных и российских газет и журналов.

Можно констатировать, что «Положение о компаниях на акциях» 1836 года создало минимально необходимые правовые условия для развития в стране акционерного предпринимательства с сохранением за правительством средств воздействия на процесс акционерного учредительства. В целом законоположение, закрепившее разрешительный (концессионный) порядок возникновения новых компаний путем утверждения правительством уставов, имело целью поставить под контроль экономическую основательность акционерных предприятий и уберечь интересы мелких акционеров. Этим законом правительству удалось на некоторое время ограничить появление сомнительных и ненадежных акционерных обществ.

В целях предотвращения отрицательных явлений в деятельности акционерных компаний и биржи (спекулятивные сделки, биржевой ажиотаж, биржевая игра) разрешались лишь именные акции, с которыми воспрещались любые срочные сделки. Однако, несмотря на все старания правительства, полностью обезопасить «широкую публику» от биржевой спекуляции не удалось. Вскоре наряду с именными акциями в обращении появляются акции на предъявителя, без указания имени их владельца. Несмотря на их строжайший запрет, сделки с акциями на разность в курсе также совершались под видом обычных сделок за наличные деньги и практически открыто.

Запрет срочных сделок на российских биржах сохранялся 57 лет, официально они были разрешены законом от 8 июня 1893 года «О воспрещении некоторых сделок по покупке и продаже золотой валюты, тратт и тому подобных ценностей, писанных на золотую валюту»1210. Согласно этому закону, все кредитные учреждения и банкирские заведения подчинялись особому надзору со стороны Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов. Министерству, если кредитные учреждения подозревались в незаконных сделках с валютой, предоставлялось право требовать от них сведений и объяснений, производить осмотр и проверку их книг и делопроизводства, принимать административные меры для прекращения недозволенных операций. Кроме того, министр финансов мог требовать удаления в трехмесячный срок директора-распорядителя и членов правления от занимаемых ими должностей, воспретить производство некоторых активных операций, а также назначить срок и порядок их ликвидации. К числу таких запрещенных операций относились: продажа выигрышных билетов в рассрочку, перезалог процентных бумаг, прием вкладов на хранение на текущий счет и на обращение из процентов, а равно открытие специальных текущих счетов1211.

Этим законом Министерство финансов стремилось устранить все разновидности биржевой игры на изменение курса русского кредитного рубля. Вместе с тем, как бы в возмещение на запрет срочных сделок с ценностями в металлической валюте, было разрешено совершать срочные сделки с акциями частных предприятий.

Архив Российской академии наук (АРАН): Ф. 518. Оп. 6. Д. 107.

Архив СПбИИ РАН (АСПбИИ): Ф. 36. Оп. 1. Д. 545, 556.

Российский государственный архив древних актов (РГАДА): Ф. 276. Оп. 2. Д. 501; Ф. 397. Оп. 2. Д. 130; Ф. 1261. Оп. 1. Д. 499.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 18. Оп. 4. Д. 517; Ф. 23. Оп. 7. Д. 365; Ф. 560. Оп. 21. Д. 165; Ф. 1101. Оп. 1. Д. 891; Ф. 1152. Оп. 1. Д. 82; Оп. 2. 1836 г. Д. 100; Ф. 1341. Оп. 33. Д. 3660.

Центральный государственный исторический архив (ЦГИА), СПб.: Ф. 852. Оп. 1. Д. 67, 134, 1069.

A. E. В области кредита и в дебрях спекуляции и ажиотажа // Русская речь. 1879. № 1–2.

Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914. Л., 1991.

Безобразов В. П. О некоторых явлениях денежного обращения в России // Русский вестник. 1863. № 5. С. 376–416.

Биржа и спекуляция. СПб., 1878.

Бородкин Л. И., Коновалова А. В. Российский фондовый рынок в начале XX века. Факторы курсовой динамики. СПб., 2010.

Бунге Н. Х. В чем пора остановиться // Журнал для акционеров. 1859. 28 января. № 108. С. 1073.

Бунге Н. Х. Заметки о современном экономическом кризисе в России // Журнал для акционеров. 1860. 29 ноября. № 194. С. 1462.

Бунге Н. Х. Экономический кризис 1857 г. // Отечественные записки. 1859. Т. 122. Кн. 2. С. 396.

Васильев А. А. Биржевая спекуляция. Теория и практика. СПб., 1912.

Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых: От начала русской образованности до наших дней. Т. 2. Ч. 1. СПб., 1891.

Гаттенбергер К. К. Законодательство и биржевая спекуляция. Харьков, 1872.

Гейлер И. К. Сборник сведений о процентных бумагах (фондах, акциях и облигациях) России. Руководство для помещения капиталов. СПб., 1871.

Голос. 1869. 14 (26) сентября.

Дневник академика В. П. Безобразова // Русская старина. 1908. Т. 136. № 11. С. 304–310.

Дневник за 1882 год. Князя В. П. Мещерского. СПб., 1883.

Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времен до настоящего и всех преимущественных узаконений по оной императора Петра Великого и ныне благополучно царствующей государыни императрицы Екатерины Великой. Т. 4. Кн. 1. М., 1785.

Кардашев В. П. Фондовые биржи в России // Банковая энциклопедия. Т. 2 / Под ред. Л. Н. Яснопольского. Киев, 1916. С. 185–220.

Лизунов П. В. Биржи в России и экономическая политика правительства (XVIII – начало XX вв.). Архангельск, 2002.

Лизунов П. В. Петербургские купцы, фабриканты и банкиры Штиглицы. СПб., 2014.

Лизунов П. В. Русские ценные бумаги на российских и европейских фондовых биржах (конец XIX – начало XX вв.) // Экономическая история: Ежегодник. 2001 / Под ред. Л. И. Бородкина и Ю. А. Петрова. М., 2002. С. 206–241.

Лизунов П. В. Санкт-Петербургская биржа и российский рынок ценных бумаг (1703–1917 гг.). СПб., 2004.

Лизунов П. В. Штиглицы – «некоронованные короли» российских финансов // Вопросы истории. 1999. № 10. С. 35–51.

Лялин П. Нынешнее состояние свеклосахарного производства. Путивльская свеклосахарная компания // Библиотека для чтения. 1838. Т. 29. Отд. 4. С. 21.

Малышев К. И. О биржевых фондовых сделках на срок // Журнал гражданского и торгового права. Кн. 3. СПб., 1871. С. 354.

Мигулин П. П. Русский государственный кредит (1769–1899). Опыт историко-критического обзора. Т. 1. Харьков, 1899.

Министерство финансов 1802–1902. Ч. 1. СПб., 1902.

Монигетти В. И. Современная биржа. М., 1896. С. 71–98.

Московская биржа. 1839–1889. Очерк возникновения и деятельности / Ред. Н. А. Найденов. М., 1889.

Небольсин Г. П. Акционерные общества в России // Современник. 1847. Т. 5. Отд. 4. С. 1.

Немиров Г. А. Опыт истории С.-Петербургской биржи в связи с историей С.‑Петербурга как торгового порта. Вып. 10. СПб., 1891.

Петербургские заметки // Отечественные записки. 1855. Т. 100. № 6. Отд. 6. С. 128.

Поз… И. С. О спекуляции и барышничестве фондами и акциями на биржах вообще, а в особенности на Петербургской бирже // Труды Императорского Вольного экономического общества. 1869. Т. 3. Вып. 5. С. 368–389.

Познер М. В. Спекуляция и биржевая реформа // Русское экономическое обозрение. 1898. Кн. 3–4. С. 37–40, 80–113.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. СПб., 1830–1885.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. СПб., 1885–1916.

Российское морское и речное страховое общество // Северная пчела. 1845. 14 февраля. № 36. С. 143–144.

Русское гражданское право, чтения Д. И. Мейера. СПб., 1864.

Санкт-Петербургские ведомости. 1869. 12 сентября.

Список акционерным обществам и товариществам по порядку учреждения их // Ежегодник Министерства финансов на 1869 год. Вып. 1 / Под ред. А. Б. Бушена. СПб., 1869. С. 308–315.

Студентский М. С. Биржа, спекуляция и игра. СПб., 1892.

Тигранов А. Ф. Биржа, биржевые спекуляции и положительное законодательство. СПб., 1879.

Туган-Барановский М. И. Значение биржи в современном хозяйственном строе // Банковая энциклопедия. Т. 2 / Под ред. Л. Н. Яснопольского. Киев, 1916. С. 24–39.

Шепелёв Л. Е. Акционерные компании в России. Л., 1973.

Шепелёв Л. Е. Акционерные компании в России: XIX – начало XX века. СПб., 2006.

Шершеневич Г. Ф. Курс торгового права. Т. 2. СПб., 1908.

Энгельс Ф. Два года одной революции. 1848 и 1849 гг. // Маркс К., Энлегьс Ф. Сочинения. 2‑е изд. Т. 44. М., 1977.

На кодификацию уголовного права в России повлияли различные факторы, подчеркивавшие тесную связь с соображениями безопасности и обнаруживавшие помимо этого несомненную параллель с мотивами и целями западноевропейских государств1215. В 1845 году Николай I обосновывал необходимость Уголовного уложения так: «Справедливое и тщательное применение» уголовного права суть «одно из прочнейших опор общественного порядка и безопасности каждого в отдельности»1216. Благодаря унификации право должно было прежде всего способствовать территориальной и государственной интеграции, крайне необходимой после существенного расширения Российской империи. Тот факт, что на территории одного государства жителям запрещались разные действия, да еще и с неодинаковыми наказаниями за них, стал считаться потенциальной угрозой внутренней стабильности. При описании принципов уголовного законодательства утверждалось, что «не в интересах государства и против соображений политических, если действующие насчет преступлений и наказаний за них установления, которые по большей их части основаны на естественном нравственном чувстве справедливости, в различных частях одного и того же государства слишком уж друг от друга отличаются»1217. Сколь серьезное значение придавалось унификации права как фактору интеграции, видно из того, что едва изданное Уголовное уложение было введено в действие в Царстве Польском вместо действовавшего там с 1818 года кодекса всего через год после Краковского восстания 1846 года. То же относится и к Остзейским провинциям, но не к Великому княжеству Финляндскому, где по-прежнему действовал шведский кодекс 1734 года, а вопросы о совершенных русскими или финнами на данной территории преступлениях регулировало распоряжение 1826 года1218. В других отраслях права в своем стремлении к централизации и обеспечению единого правового поля метрополия не заходила столь далеко, как в уголовном праве. Западные, некогда польские, а также Остзейские провинции, к примеру, сохраняли местное, основанное на иной традиции гражданское право, хотя и его следовало систематизировать и юридически соотнести с действующим русским законодательством1219.

Осознание необходимости эффективной системы юстиции как центральной задачи государства и монарха существенно содействовало легитимации и тем самым укреплению текущего режима1220. При этом особое значение имела именно кодификация уголовного права, ведь от нее ожидали помощи в устранении целого ряда базовых и критикуемых просвещенными элитами недостатков1221. Положение, в котором находилась правовая сфера на рубеже XVIII–XIX веков, представлялось запутанным и неудовлетворительным, поскольку ни чиновники, ни суды, ни подданные не имели возможности сориентироваться в многообразии различных и порой противоречащих друг другу предписаний, а потому было неясно, какие поступки наказуемы в принципе и каким именно наказаниям они должны подвергаться1222. В течение XVII–XVIII веков нарастала масса не всегда публиковавшихся и ни разу не сводившихся воедино отдельных указов, так что никто не мог разобраться во всем их нагромождении. Ясность должен был внести кодекс, где последовательно и подробно перечислялись бы как наказуемые деяния, так и полагавшиеся за них санкции, что содействовало бы рационализации и повышению эффективности уголовной юстиции. Это должно было теснее привязать к закону деятельность судей и ограничить рамки произвольности их суждений. Последнее все чаще ощущалось как произвол и стало главным фактором кризиса легитимации правовой системы. Как отмечалось в отчете о ходе работ по кодификации от 1833 года, запутанное положение в правовой сфере стало «очагом нападок и крючкотворства, искажения и фальсификации законов, пристрастных решений под видом законности»1223. Важнейшая причина этого заключалась в том, что санкции за многие наказуемые деяния вообще никак не устанавливались законом. Судам попросту поручали «наказать по всей строгости закона; наказывать тех, кто преступил закон; действовать на основе закона»1224. Такие формулировки оставляли весьма широкое поле для интерпретации.

Более того, представлялось, что в реформировании нуждается вся пенитенциарная система. Многие наказания были архаическими, ибо драконовские меры должны были служить прежде всего для устрашения. Как заявлял в 1845 году Николай I, уголовное законодательство преследует цель «установить за всякое противозаконное деяние соответствующее его составу и соразмерное наказание», то есть добиться пропорциональности кары преступлению1225. Задача заключалась в том, чтобы «истинные и неизменные принципы справедливости» стали мерилом всей законодательной деятельности и тем самым соответствовали бы важнейшим традиционным добродетелям правителя1226.

Кодификация уголовного права была важнейшей предпосылкой эффективной борьбы с преступностью, а значит, и обеспечения безопасности. Это касалось, во-первых, приговоров за уже совершенные наказуемые деяния, которые теперь могли рассматриваться в прозрачном и унифицированном правовом поле. Во-вторых, подобный свод законов должен был иметь превентивное воздействие, ведь с момента его публикации население могло четко представить себе, какие именно действия власти не одобряют, какие оцениваются как подлежащие особенно строгому наказанию и в каких формах они караются. Впредь угроза наказания должна была пугать и содействовать уменьшению преступлений. В этом отношении уголовное право дополняло работу полиции, в сферу задач которой входили профилактика и уголовное преследование. Для борьбы с преступлениями против государства была учреждена отдельная политическая полиция, с особой стратегией и дискурсами1227.

Наконец, кодификацию уголовного права считают важной составной частью юридической модернизации, консервативной модернизации или даже «революции сверху»1228 в Российской империи первой половины XIX века – мерой, которая в связи с изменившейся общественной атмосферой и новыми вызовами должна была обеспечить и впредь дееспособность и легитимность государства. Как бы ни оценивали детали реализации этого проекта, принцип законности стал одним из краеугольных камней в самосознании бюрократии и правителей эпохи1229. Законы отражали жизнь внутри государства, являясь главным мерилом его моральных и политических сил, говорилось, к примеру, в отчете о ходе работ по кодификации 1833 года1230. В этой связи для подданных страны центральную роль играли гарантии законности. Своим указом о кодификации монарх, таким образом, брал и на себя обязательство определить границы и своих полномочий, и свободы маневра. Тем самым возникал важнейший инструмент баланса безопасности и свободы внутри империи. Саксонский юрист Ханс Эрнст фон Глобиг (1755–1826) в своем проекте единого законодательства для России мог по праву утверждать, что «заявленная здесь система наказаний является главной опорой гражданских свобод»1231. Консервативные критики усматривали в сборниках законов угрозу автократическому полновластию и в принципе отвергали их потому, что в них содержались важнейшие элементы защиты индивидуума и от государства1232. Однако навязать свое мнение они в России не смогли; более того, вся первая половина XIX века была отмечена последовательными усилиями по кодификации права.

К рубежу XVIII–XIX веков российское право базировалось на составленном в 1649 году при царе Алексее Михайловиче сборнике законов – Соборном уложении, а также на массе выпущенных после этого отдельных распоряжений и указаний. Уже в начале XVIII века стали задумываться о мерах по проведению новой кодификации1233. Эта задача ставилась с тех пор перед несколькими уложенными комиссиями. Наибольшую известность приобрел переведенный на многие языки «Наказ» Екатерины II 1767 года1234. Сначала предполагалась кодификация со сведением в единый сборник, аналогично вступившему в 1794 году в Пруссии в силу «Всеобщему земскому уложению». Однако эти планы регулярно терпели неудачу, и в 1801 году император Александр I вновь поручил Комиссии составления законов разработать план уложения. В феврале 1804 года комиссия представила отчет, согласно которому четвертая часть планировавшегося свода законов должна была содержать уголовное и полицейское право, то есть отношение к преступлениям и мелким проступкам. В том же году комиссия (уже десятая по счету), в которой видную роль играл лифляндский барон Густав Адольф фон Розенкампф (1764–1832), приступила к подготовительным работам. С 1808 года начались конфликты с новым главой комиссии Михаилом Михайловичем Сперанским (1772–1839), который отходил от прежней программы общей кодификации и вместо этого предпочитал создание отдельных сборников законов. Он ориентировался на французский образец пяти кодексов (cinq codes)1235. Это означало, что впредь уголовное право должно было регулироваться отдельным кодексом. В целом выявились две различные точки зрения на основы и цели всего предприятия: в то время как Розенкампф в первую очередь стремился к компиляции и систематизации уже действовавших местных законов, Сперанский хотел использовать эту возможность для реформирования с учетом иностранных моделей и достижений философии права. Напряженные отношения между двумя различными концепциями наложили отпечаток на всю последующую работу с законодательством.

Разработку конкретного проекта Сперанский поручил в 1810 году профессору философии Людвигу Генриху фон Якобу (1759–1827), перешедшему на русскую службу после закрытия университета в Галле в 1806 году и с 1809 года являвшемуся членом Комиссии составления законов1236. Он обнаружил несколько уже ранее составленных на русском языке фрагментов концепции уголовного кодекса. К 1812 году Якоб подготовил и свой первый, полный проект, который, однако, – после опалы Сперанского – был раскритикован, поскольку он мало учитывал российскую правовую традицию. В ответ Якоб переработал свой проект и, вернувшись между тем в Галле, опубликовал его в 1818 году на немецком языке под названием «Проект уголовного кодекса Российской империи»1237. Целью публикации было, помимо прочего, дистанцироваться в кругу своих коллег-юристов от незадолго до того опубликованного также на немецком языке «Уголовного кодекса для Российской империи»1238. В отличие от того, что следовало предположить по заглавию, последняя публикация вовсе не являлась завершенным уголовным кодексом, поскольку этот процесс затянулся до 1845 года. Под этим заглавием был публикован лишь измененный проект Якоба, результат работы комиссии при Государственном совете. На русском он вышел уже в 1813/14 году, перевод был выполнен участвовавшим в работе комиссии по составлению законов сыном автора проекта, Людвигом Адольфом фон Якобом1239. Предполагалось, что дальнейшим шагом станет обсуждение проекта кодификации в Государственном совете и окончательная редакция потом будет представлена на рассмотрение императору. До этого, однако, не дошло. Государственный совет для начала занялся проектом свода по гражданскому праву, а по итогам этих совещаний в 1815 году было отдано общее распоряжение, что перед дальнейшим обсуждением следует сначала полностью собрать действующие правовые нормы. В связи с этим вплоть до смерти Александра I работы в сфере уголовного законодательства замерли1240.

Николай I перезапустил проект кодификации всех отраслей права, распорядившись о необходимых организационных переменах, однако в целом оставался на избранном в 1815 году пути. Важнейшим деятелем в этом процессе стал вернувшийся в 1821 году в комиссию составления законов, а с 1824 года входивший и в Государственный совет Сперанский. Он представил царю трехступенчатый план кодификации, на который и ориентировались в последующие годы. Монарх взял дело под личный контроль, поручив его Второму отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Сначала та завершила масштабный сбор всех выпущенных со времен Соборного уложения 1649 года правовых предписаний в хронологическом порядке («Полное собрание законов Российской империи»). На втором этапе еще действующие нормы были систематизированы и распределены по 15 томам («Свод законов Российской империи»). 15‑й том в этом издании содержал уголовное право. Работы были завершены в 1833 году1241. По плану Сперанского на третьей стадии на данной основе должны были быть подготовлены проекты кодексов, которые заполнили бы остававшиеся лакуны, а действовавшие нормы объединили бы с общими принципами, обеспечив этим приспособление доставшихся от прежних времен правовых норм к современным условиям. Но Николай I не согласился на такую стадию в сфере гражданского права, а вместо этого в 1835 году ввел в действие систематизированный сборник («Свод законов»). Зато план Сперанского был осуществлен до конца в сфере уголовного права1242. Второе отделение во главе с графом Д. Н. Блудовым (1785–1864) разработало еще один проект, и тот прошел различные стадии согласования: в министерствах и высших государственных инстанциях, в комиссии Министерства юстиции, в комитете и только потом был представлен на общем собрании Государственного совета. В 1845 году Николай I утвердил наконец «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», а на следующий год оно вступило в силу1243.

А. Д. Кившенко. Возложение Николаем I на графа Сперанского орденской ленты Андрея Первозванного. 1880 г. © Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург

В сравнении с так и не продолженными проектами кодификации других отраслей права, особенно гражданского, уголовный кодекс представляет собой в российском контексте, как было недавно сформулировано, «уникальное по своей законотворческой натуре» явление1244. Но если бросить взгляд за границы Российской империи, оценка будет иной: во многих других государствах, например в немецкоязычном пространстве, законодательные проекты в сфере гражданского права тоже не были завершены, зато в первую очередь с 1830‑х годов выпускались уголовные кодексы1245. Кроме того, сам ход процесса кодификации в России от такового в других европейских государствах принципиально не отличался, соответствуя расхожему образцу. Это касается как отдельных стадий и их продолжительности, так и периодических пауз и перезапусков процесса, привлечения экспертов и утверждения в различных государственных органах и инстанциях1246.

С середины XVIII века Европа вступила в «эпоху кодификаций»1247. Практически все государства реализовали соответствующие законодательные проекты и выпустили уголовные кодексы: например, Тоскана в 1786 году, Австрия в 1803 году, Франция в 1791 и 1810 годах, Бавария в 1813 году, Королевство обеих Сицилий в 1819 году, Парма в 1820 году, швейцарские кантоны Санкт-Галлен и Базель в 1819 и 1821 годах, Испания в 1822 году, Греция в 1833 году, Саксония в 1838 году, Сардиния в 1839 году и Норвегия в 1842 году1248. Эти инициативы уже вышли за рамки изначально заявленных целей и мотивов внутренней безопасности, поскольку подразумевали и внешнеполитический престиж1249. Посредством их монархи и государства презентовали себя на общеевропейской арене. Именно уголовное право стало восприниматься современниками как мерило современности и «цивилизации», – если не проявление «прогресса человечества»1250 в целом, как несколько пафосно сформулировал в 1847 году профессор права из Гейдельберга Карл Йозеф Антон Миттермайер (1787–1867). В этом контексте кодификации уголовного права послужили и тому, чтобы определить место, занимаемое тем или иным государством в общем европейском концерте. «Speak the word, Sire, Russia shall produce a pattern of her own; and then let Europe judge»1251, – писал английский юрист и реформатор Иеремия Бентам (1748–1832) Александру I, когда тот в 1814 году предложил ему составить проект уголовного кодекса для России. Впрочем, вместо того, чтобы поручить ему работы по кодификации, как тот желал, монарх указал Бентаму на кодификационную комиссию и сообщил, что та при необходимости будет обращаться к нему с вопросами1252.

Причина уклончивой реакции императора заключалась в его представлениях о соотношении между уголовным правом и национальной государственностью. В то время как англичанин полагал, что уголовные кодексы возможно составить на базе универсальных принципов и без знакомства с локальными правовыми традициями и предписаниями, подавляющее большинство юристов, законодательных институтов и монархов Европы были противоположного мнения. Так, германский профессор права Карл Густав Гайб (1808–1864) полагал, что право и язык «являются единственным средством защиты и единения в индивидуальности народов, двумя артериями, по которым без всякого чуждого вмешательства обеспечивается жизнеспособность всего организма»1253. Поэтому повсеместно подготовку проектов кодификации поручали экспертам, у которых предполагали знание местных правовых традиций, нравов, привычек и специфических обстоятельств, или, иначе говоря, «национального характера». Это касается и Людвига Генриха фон Якоба, который – в отличие от того же барона Розенкампфа – владел русским языком. В предисловии к немецкому изданию Якоб указывал на бывшее у него предубеждение относительно «разработки сборника уголовного законодательства для другой нации», однако затем подчеркивал, что он многое прочитал и «прочитанное за три года, пока я оставался в России, пытался расширить и скорректировать личными наблюдениями и усердным познанием»1254.

Обзор уже действующего «национального» уголовного законодательства был частью подготовки к кодификации по всей Европе, хотя он и редко оказывался столь трудоемким и масштабным, как в России 1820‑х – начала 1830‑х годов. С другой стороны, это давало возможность убедиться, что существуют общие и вневременные принципы законодательства, применимые повсеместно. Миттермайер, например, пояснял:

Определенные требования справедливости суть абсолютны и должны уважаться законодателем любой страны. Он имеет свободу действий лишь внутри установленных справедливостью рамок, с учетом особых обстоятельств, уровня культуры, воззрений народа и тех условий, охранение которых особенно близко сердцу законодателя1255.

После войны 1812 года и становления национализма во втором десятилетии XIX века в Российской империи последовали перемены, оказавшие прямое воздействие на законодательную работу. Кодификация с этого момента понималась как чисто национальный проект, причем «национальным» в нем теперь должно было считаться именно тяготение к прошлому страны, ее правовой традиции1256. Если особенно в германских государствах подчеркивали разрыв с прежним изжившим себя и считавшимся устаревшим уголовным правом, в России с 1812/13 года полностью ориентировались на преемственность. Это проявлялось в том числе в категорическом отказе принимать во внимание зарубежные, не-русские модели. В государствах Германского союза не считали использование опыта иностранного законодательства противоречащим созданию «национального» права; в России подобную позицию занимать было отныне нельзя. Ранее привлечение зарубежных экспертов к кодификации, как и в остальной Европе, представляло собой существенную часть общего хода работ. Учет законодательства «других народов или Нам смежных, или более известных в просвещении и славящихся лучшими своими законоположениями», как выразился в своем рескрипте уже в 1801 году Александр I, имел в виду предотвращение противоречий и пробелов в будущих кодексах1257. В том числе был осуществлен перевод на русский датского кодекса (Danske Lov) 1683 года, шведского государственного кодекса (Sveriges rikes lag) 1734 года и прусского «Всеобщего земского уложения» 1794 года1258. В работу включились пользовавшиеся широким международным признанием специалисты, и здесь следует особо упомянуть поручение Якобу составить проект уголовного кодекса. Более того, членами-корреспондентами комиссии по законодательству были назначены некоторые германские и французские правоведы1259, хотя никаких конкретных инструкций им не давали. Правда, некоторые из них, например профессор юриспруденции Антон Юстус Фридрих Тибо (1772–1840), реального участия в деятельности комиссии явно не принимали1260. Тогда как саксонский юрист Ганс Эрнст фон Глобиг (1755–1826), по-видимому в связи с обсуждением за рубежом создаваемой российской комиссии, еще до своего назначения, примерно в 1802–1804 годах, составил целостный, охватывающий все отрасли права проект кодификации. Эту «Систему полного законодательства для Императорской российской законодательной комиссии» он опубликовал в 1809 году, а во втором издании 1815–1816 годов – на немецком1261. Пауль Иоганн Ансельм Фейербах (1775–1863), который был в 1806 году членом-корреспондентом комиссии, а затем автором уголовного кодекса Баварии 1813 года, направил в Санкт-Петербург несколько записок, а также проект кодификации в 1808 году1262. В библиотеке комиссии был ряд его бумаг, частью в русском переводе1263. Чтобы предоставить (иностранным) экспертам-юристам возможность прокомментировать, обнаружить возможные изъяны и затем в ходе дальнейшей работы устранить их, были опубликованы проекты уголовных кодексов. Как следует из предисловия, проведенная, правда, без санкции русских властей публикация немецкого перевода проекта Государственного совета от 1818 года преследовала именно такую цель. «Беспристрастная и строгая критика, которой следует ожидать в первую очередь от основательных немецких ученых» могла бы быть очень полезна России, считал переводчик Людвиг Адольф Якоб1264.

Можно полагать, что вследствие националистического поворота и самое позднее с момента возобновления работ по кодификации при Николае I иностранные образцы в России действительно никакой роли более не играли. И все же в данном вопросе следует различать официальную риторику и законодательную практику. Так, к примеру, при подготовке текста уголовного кодекса 1845 года был сделан «Сравнительный обзор законов, в том числе уголовных, некоторых иностранных (!) европейских государств»1265. В нем были рассмотрены в хронологическом порядке кодексы Швеции (1734), Пруссии (1794), Австрии (1803), Франции (1810), Баварии (1813), Неаполя (1819), Греции (1833), Папского государства (1836), Саксонии (1838), Вюртемберга (1839), Сардинии (1839), Брауншвейга (1840), Ганновера (1840), Гессен-Дармштадта (1841) и Ионических островов (1841). Кроме того, во внимание были приняты прусский (1830), баварский (1831), шведский (1832) и баденский (1839) проекты, а также положения (некодифицированного) английского уголовного права. Этот длинный список демонстрирует, что и в 1830–1840‑х годах в России по-прежнему пристально следили за новейшими западноевропейскими тенденциями, отнюдь не игнорируя иностранные образцы в своей работе.

Опубликованный в 1846 году на немецком меморандум о работе над уголовным кодексом также показывает, сколь детально рассматривали зарубежные модели по отдельным вопросам, например по структуре кодификации. В тексте подробно описывались те или иные принципы законодательства и почему или насколько им следовали либо не следовали в России1266. В заключении признавалось, что «до сих пор» в России действовали по зарубежным образцам, чтобы дополнить местное право и устранить уже известные его недостатки. Кроме того, кодификация должна была соответствовать «нынешнему состоянию нравов и развитию воззрений и науки»1267.

Позднее зарубежные влияния на уголовный кодекс 1845 года отметил, отчасти в критическом ключе, и петербургский профессор права И. Я. Фойницкий (1847–1913):

В русское право <…> оказались привнесены многие принципы западноевропейской юриспруденции. Однако было бы напрасным искать в нем единый, пронизывающий все существо принцип, некую общую и основополагающую идею <…> ведь в действительности это было лишь механическое соединение действовавших к тому моменту местных норм, продукта различных исторических эпох, и некоторых более новых принципов1268.

Меморандум 1846 года, однако, принижает роль правового трансфера до уровня своего рода silent borrowing (молчаливого заимствования), выставляет уголовный кодекс чисто национальным достижением, то есть «собранием уточненных, приведенных в порядок и ясность, дополненных и во многом улучшенных, однако по общему своему составу и существу соответствующих уже существующим отечественным уголовным узаконениям»1269. В рамках этой же стратегии легитимации был составлен столь же обстоятельный и прослеживающий историю вплоть до XI века обзор развития русского (уголовного) права, описывавший кодекс 1845 года как результат последовательных и опирающихся на местную традицию и преемственность шагов к развитию этой отрасли. Так же поступил и Сперанский, работая над 15‑м томом «Свода законов». Он также написал «историческое вступление», заявив, что положенные в основу систематизации действующих законов принципы были якобы выведены исключительно из уже имевшихся русских норм. В реальности, как уже было показано, в сфере уголовного права образцов русской правовой традиции могло и не быть, как, к примеру, для понятия о преступлении, так что приходилось идти на нововведения. Однако и в этом случае их легитимировали указанием на старинные нормы1270.

Переходя к вопросу о том, на какие иностранные модели ориентировались в России, следует отметить, что в сфере уголовного права многое говорит в пользу особой значимости на протяжении всего рассматриваемого периода германского права. Если до 1812 года в работе по кодификации в России центральное место для гражданского права занимал французский Кодекс Наполеона (Code Napoleon)1271, то уголовный его пандан, французский уголовный кодекс (Code pénal) 1791-го, а затем 1810 года, оказал менее заметное влияние. Это проявилось не только в том, что задание составить проект получил именно германский эксперт в лице Якоба. Якоб к тому же в значительной степени ориентировался на баварский проект уголовного уложения, с рукописью которого, по его словам, он «не расставался, особенно при разработке общей части»1272. Высокая оценка и выбор образцом завершенного в 1813 году Фейербахом кодекса вообще характерны для многих стран Европы. Он был взят за основу разработки проекта во многих германских государствах, а также в ряде швейцарских кантонов, в Греции и Швеции1273. Советник высшего апелляционного суда в Целле Фридрих Карл фон Штромбек (1771–1848), автор проекта уголовного кодекса для Северной Германии, в 1829 году писал: «С Баварии началась большая реформа уголовного законодательства. Лучи этого света достигали Швеции и России; возможно, пройдет не так много времени, и даже ледяная Камчатка <…> ощутит благотворное его воздействие»1274. В перечисленных выше случаях, как и в России, речь шла не о заимствовании без изменений целого кодекса, а лишь о трансфере права для локальной модификации и приспособления модели1275. Для рецензента опубликованного в 1818 году уголовного кодекса было очевидно, что «основной вклад в подготовку проекта внесли главным образом немецкие ученые»1276.

Как уже упоминалось, восприятие после 1812/13 года проекта кодификации как предприятия отныне чисто национального вовсе не привело к отказу в России от международных контактов и не означало отрицания германских моделей. Среди рассмотренных в «Сравнительном обзоре» зарубежных уголовных кодексов – десять, то есть половина, – немецкие. На биографическом уровне необходимо отметить, что многие из русских участников процесса, в том числе Сперанский, были знакомы с немецкой литературой по правоведению и с ведущимися в ней дискуссиями1277, и в том числе потому, что немало из них учились в германских университетах, – как Густав Адольф Розенкампф или начальник Второго отделения Михаил Балугьянский (1769–1847).

Институционализация подобной практики проходила в 1820‑х годах в рамках программы стажировок русских студентов правоведения в Берлинском университете. После этого они получали преимущественное право принять участие в работе по кодификации1278. Фундаментальная общность прослеживается и с воззрениями немецкой исторической школы права, понимавшей развитие правовых норм как органический процесс, находившийся в тесной и неразрывной связи с соответствующей традицией и историей нации1279.

Безопасность государства: политические преступления

Хотя любая форма преступности принципиально является угрозой (внутренней) безопасности государства, европейские правительства – самое позднее со времен Французской революции – стали полагать особенно опасными политические преступления.

Что для отдельного человека представляет собой физическую жизнь, для государства есть его политическое существование; поэтому среди государственных преступлений <…> прежде всего выделяются те, которые угрожают политическому бытию государства. Они суть тягчайшие из всех преступлений, поскольку, покушаясь на безопасность государства, они посягают также на безопасность, жизнь и собственность всех отдельных лиц (курсив в оригинале. — С. К.-Б.), – пояснялось в комментариях к баварскому уголовному кодексу 1814 года1280.

Соответственно, политические преступления воспринимались и были концептуализированы в правовой форме как особая, специфическая форма преступности1281. Хотя под этим понятием объединяли крайне разнообразные деяния, общим в них была направленность против существующей формы государственного устройства и режима правления. В ту переходную эпоху с учетом новых форм политической оппозиции и власти доставшиеся от прежней эпохи раннего Нового времени не вполне четкие, зачастую объединенные под (общим) названием «преступлений против короны» (в Западной Европе) либо «оскорбления величества» (в России) нормы наказания за соответствующие деяния оказались недостаточными. Поэтому они особенно остро нуждались в реформировании1282. Часть исследователей считает усилия по кодификации в России с середины 1820‑х годов либо прямой реакцией на восстание декабристов, либо ставит их в прямую зависимость от опасений революционных перемен1283.

На рубеже XVIII–XIX веков в Европе началась модернизация концепции политического преступления в рамках уголовного права1284. Этим занялись в рамках многочисленных проектов кодификации. В правоведении в целом с конца XVIII века развернулись масштабные научные дискуссии об объеме, структуре и концепции государственных преступлений1285. В немецкоязычном пространстве центральную роль в этом стал играть Пауль Фейербах. В 1798 году он опубликовал работу о государственной измене с точки зрения философии права, где заложил «фундамент современной науки в этой области»1286. Записка эта была в распоряжении комиссии по законодательству в Санкт-Петербурге на немецком, а также в русском переводе 1812 года1287. Масштабная дифференциация, систематизация и терминологическая разработка понятия о государственном преступлении в правовой форме впервые последовала во французском уголовном кодексе, Code pénal, в издании 1791 года и, особенно, в версии 1810 года1288. Там, к примеру, проводилось различие между наказуемыми деяниями против внешней и против внутренней безопасности государства, а также содержалась современная концепция политического преступления против государства, а именно преступлений против нации, государственного устройства и общественной безопасности. Несмотря на свое революционное происхождение, французское уголовное право стало образцом для европейских монархий и рассматривается специалистами как базовая модель для повсеместной кодификации, в том числе и для баварского уголовного кодекса 1813 года1289. Она не только ставила во главу угла цель защиты существующей формы правления, но и предоставляла требуемые для борьбы с новыми угрозами государству современные правовые средства, считавшиеся целесообразными и перспективными. Французское уголовное право оказывало влияние и на ранней стадии работ по кодификации в России – очевидно, через баварское уголовное законодательство. Прямое влияние Code pénal1290 на разделы о государственных преступлениях гораздо четче прослеживается в ходе составления «Свода законов» в 1820‑х годах.

Транснациональные связи в сфере работ по кодификации в первой половине XIX века могут быть, таким образом, представлены как циркуляция концепций безопасности в уголовном праве. Европейские государства полагали, что вставшие перед ними вызовы во многом аналогичны, а потому искали решения проблемы в том числе во взаимовыгодном обмене. Центральную роль в этом играла периодика. Она стала площадкой представления актуальной информации о проектах и кодексах всех европейских, а частично – внеевропейских государств. Они подробно описывались, иногда даже с соответствующим их сравнением1291. Центральной фигурой здесь являлся гейдельбергский профессор Миттермайер, поскольку он поддерживал контакт с широкой сетью из нескольких сотен корреспондентов в Европе и США, получая таким путем материалы по законодательству и затем их представляя на суждение общественности1292. В конце XVIII – начале XIX века этим занимались через отделы рецензий в крупных периодических изданиях, затем все чаще в специализированных юридических журналах, в том числе по уголовному и зарубежному праву. Так, оба опубликованных в 1818 году проекта российского уголовного кодекса были отрецензированы в том числе в «Йенаише-» и «Алльгемайне Литератур Цайтунг», а также в «Ноейс Архив дес Криминалрехтс»; кодекс 1845 года обсуждался в «Ди нойен критишен Ярбюхер фюр дойче Рехтсвиссеншафт», а также в «Критише Цайтшрифт фюр Рехтсвиссеншафт унд Гезетцгебунг дес Аусландс»1293.

Примечательно, что российское уголовное право играло в дискуссиях в германском научном сообществе первой половины XIX века лишь второстепенную роль. Петербургский профессор права Генрих Роберт Штёкхардт (1802–1848) в 1846 году отметил, что «германские правоведы, даже крупнейшие из них в сфере сравнительной юриспруденции и криминальной политики, даже Миттермайер, в своих работах полностью игнорируют российское законодательство». Но он выражал надежду, что после перевода на немецкий уголовного кодекса 1845 года «они окажутся в состоянии в той же мере учесть и оное»1294. На самом деле ранее авторами статей в периодике о шедшей работе по кодификации становились прежде всего юристы, работавшие в университетах Российской империи. Миттермайер, напротив, почти не имел личных контактов с Россией, причиной чему явно были языковые затруднения, а также и незнание тамошней ситуации, которое признавал и он сам1295.

Последняя, по оценке юристов той эпохи, во многом принципиально отличалась от условий в остальной Европе. Например, в «Йенаише Алльгемайне Литератур Цайтунг» в 1820 году писали об «особом своеобразии российского законодательства»1296: в Российской империи не произошло рецепции римского права1297, судьи, как правило, не имеют юридического образования, в нижних судебных инстанциях встречаются даже неграмотные. Уголовное законодательство должно было учитывать такую ситуацию, а потому подходить для применения его и непрофессионалами. Кроме того, многие авторы указывали и на мультиэтнический характер империи, на роль православной церкви, а также на сохраняющиеся традиционные общественные структуры, в том числе на сословное неравенство1298. Хотя по меньшей мере в 1820‑х годах был взят курс на профессионализацию и распространение юридического образования, а в Санкт-Петербурге в 1835 году было открыто Императорское училище правоведения1299, все же сопоставимая с европейской юридическая наука формировалась в России очень медленно. Статский советник Хубер из Санкт-Петербурга заявлял в 1842 году: «Следует со всей определенностью надеяться, что появление систематического собрания русского законодательства (так называемого „Свода законов“) и одновременно открытие новых университетов в России вскоре даст импульс для появления новой, собственной юридической литературы», а затем сообщал о первых публикациях1300. Авторы, правда, зачастую публиковались не на русском, а на немецком или французском языке. Так что возможность сравнения российского (уголовного) права с таковым в остальной Европе была пока что весьма условной. Германские рецензенты, например, подчеркивали разницу, указывая в том числе на виды наказаний, их суровость и сословные различия при их назначении1301. Эти отличия полагали следствием отсталости Российской империи и общей «грубости российской нации»1302, находящейся на «более низкой ступени культуры»1303. Но не только западноевропейские, но и российские наблюдатели все чаще подчеркивали эффект от позитивного учета национальных особенностей, сохранение которых стало максимой законодательства именно при Николае I. Это относилось и к государственным преступлениям.

В целом следует констатировать, что кодификация в Европе уголовного права в первой половине XIX века придавала политическим преступлениям большое значение даже в чисто количественном отношении. Так, к примеру, 197 из 484 указанных в Code pénal 1810 года наказуемых деяний, то есть более 40%, относились к преступлениям против государства. Весьма суровыми в целом были и наказания. Жестко карались покушения, а также приготовительные к ним действия. В проекте уголовного кодекса Якоба 1818 года не менее 130 из примерно 450 параграфов по отдельным видам преступлений, то есть добрая треть, касались так называемых «общественных преступлений» в противовес «преступлениям частным». Как и в прочих уголовных кодексах той эпохи, они перечислялись в начале Особой части, то есть стояли во главе иерархии преступлений, чем еще раз подчеркивалась их особая наказуемость, ведь они «прямо угрожают безопасности государства, его устройства и жизни граждан»1304. Более половины из них, то есть свыше 70 параграфов, касались политических преступлений в самом узком смысле этого слова. Якоб разделил их на три главы. Первая описывала «преступления против государства в целом» и включала в себя государственную измену, определяемую как деяние, «намерением которого было насильственно свергнуть существующее государственное устройство либо противоправно изменить его, развалить державу, отделив от нее части ее территории, сделав их независимыми или включив в состав иных государств» (§ 170), а также измену Родине, которая понималась как деяния, «которыми Отечество может быть легко поставлено в опасность либо ему будет причинен сильный ущерб, а также будет вызвана угроза его внутреннему спокойствию» (§ 180). Далее следовало детальное перечисление отдельных составов преступлений и полагающихся за них санкций. Туда же попадало и основание или участие в замышляющих государственную измену тайных или общественных организациях, клубах и народных собраниях, а также издание (печатных) работ с целью «возбудить народное неудовольствие и намеренно подготавливать революцию» (§ 176) либо «вообще непатриотичный и враждебный образ мыслей» (§ 184). Из этих преступлений, направленных против государства либо политического его устройства, Якоб во второй главе дополнительно выделял оскорбления величества – как персоны монарха, так и его фамилии. Такого разделения российское право ранее не знало. По сравнению с действовавшим правом мера наказания, в том числе за государственную измену, была существенно смягчена. В то время как за государственную измену полагалось до смертной казни включительно, проект предусматривал за оскорбление величества лишение свободы или ссылку. Наконец, третья глава содержала перечисление крайне разнообразных «преступлений против верховной власти и распоряжений правительства». К ним относились оскорбления лиц, находящихся на государственной службе, мятеж и сопротивление, причинение ущерба государственному имуществу, освобождение заключенных и, наконец, самосуд, включая дуэли.

Переработка проекта Якоба в Государственном совете привела к существенным изменениям, касавшимся сферы государственных преступлений. Теперь они определялись как деяния, «которыми нарушаются права Его Величества Императора или Императорского Дома, или же принадлежащих к нему Высочайших особ, или нарушающие права и спокойствие в государстве» (§ 3 кодекса). Объем положений, касавшихся всех общественных преступлений, существенно возрос и охватывал почти 220 параграфов. И хотя Особая часть имела лишь немногим больше положений, нежели прежде, ее доля все же достигала 46%. При этом Государственный совет не только дополнил все разделы, но и добавил новые, например незаконное удержание другого лица.

Собственно политические преступления теперь описывались в 86 параграфах и более не занимали первого места в иерархии, поскольку их там заменили «преступления против Святой веры и Православной церкви» (§ 112–130). Отныне во главе было караемое смертной казнью богохульство – деяние, которое Якоб в своем проекте вообще не относил к уголовным преступлениям, ведь, по его мнению, все религиозные правонарушения могли рассматриваться только через призму «государственного деятеля», то есть лишь как «нарушение спокойствия и общественного порядка1305. Однако кодекс – возможно, учитывая пропагандируемую царем идею Священного союза – примыкал к традиционалистским воззрениям; соответственно, во второй главе шли статьи об оскорблении величества и лишь в третьей главе – государственная измена (включая измену Родине), а в четвертой – преступления против внутренней безопасности и общественного порядка, то есть бунт и неповиновение. Наконец, § 227, не уточняя, вообще грозил наказанием всем лицам, которые будут «выступать против внутреннего порядка, безопасности и законного устройства».

В этих переменах отразилось, во-первых, желание Государственного совета в большей степени опереться на местные, «национальные» нормы, поскольку последовательность статей явно ориентировалась на Соборное уложение 1649 года. Во-вторых, подчеркивалась значимость религии и православной церкви, а также тесная связь последней с государством. Таким образом, в России не пошли по пути широкой декриминализации правонарушений в религиозной сфере, избранному в других европейских государствах и проложенному баварским уголовным кодексом 1813 года, где богохульство не упоминалось вообще1306. Российский кодекс подтверждал церковные меры наказания для преступников из служителей Русской православной церкви, в том числе заточение в монастырь и публичное лишение сана (§ 83–88). Якоб, последовательно стремясь к разделению церковной и светской юрисдикции, из своего проекта данный раздел убрал1307.

То же касается и раздела, связанного с оскорблением величества и выражавшегося в нем принципа особой защиты персоны монарха и правящей династии, не отделяемой, как это было в иных кодексах, от защиты государства в целом. Здесь вновь сказалась выраженная персонализация в понимании политического устройства в России. Кроме того, по сравнению с проектом Якоба Государственный совет в целом ужесточил меры наказания за политические преступления. Центральную роль в этом сыграло стремление добиться эффекта устрашения. Некоторые перемены общего характера последовали во всей системе наказаний. Якоб еще до начала работы над проектом попытался добиться одобрения Государственным советом своих представлений по данному вопросу1308, ведь здесь затрагивалась важнейшая составляющая каждого кодекса. В том числе речь шла о смертной казни, хотя формально в России не отмененной, но не применяемой с середины XVIII века1309. Якоб выступал за ее восстановление, а также стремился к систематизации и уточнению уже существующих санкций. Поэтому в его проекте содержались всего четыре вида наказаний, а именно смертная казнь, лишение свободы, лишение прав состояния – включая телесные наказания – и конфискация собственности (§ 19). Они были сведены в шкалу в восемь ступеней, позволяя дифференцировать тяжесть наказания.

Применительно к государственной измене Якоб полагал необходимым приговаривать к смертной казни только организатора преступления, а для всех остальных в проекте были предусмотрены различные степени наказания в зависимости от степени их соучастия. Проект Государственного совета от этой линии отходил и предписывал смертную казнь без различия для всех, кто был замешан в государственной измене или о ней осведомлен. В своем комментарии к этому проекту Якоб критиковал данный шаг как неоправданный и политически недальновидный, поскольку «строгость кары должна быть для каждого побудительным мотивом к воздержанию от преступления, но может послужить и поводом к еще более ужасному поступку, нежели изначально предполагался»1310.

В целом же этот проект кодификации показался юристу во многих отношениях «варварским», а конкретно в сфере политических преступлений – скорее расплывчатым, неточным и непоследовательным, ибо предусмотренные кары зачастую были неадекватны, а система наказаний вообще ошибочна1311. Государственный совет сделал выбор в пользу семи видов наказаний, также подразделенных на ряд градаций, а именно: смертная казнь, четыре вида кар, которые в различных комбинациях сочетали лишение свободы и прав состояния, а также денежные штрафы и церковные взыскания (§ 22–23 кодекса).

Уголовное уложение 1845 года в конечном итоге можно признать противоречивым результатом развития обоих его предшественников. В системе наказаний была введена свойственная многим европейским кодексам разница между тяжкими, «уголовными» и более легкими «исправительными» (§ 18). Первые подразделялись на смертную казнь и три вида ссылки с одновременной утратой всех прав состояния (§ 19). Исправительные меры охватывали шесть форм ссылки и лишения свободы с лишением некоторых прав состояния, а также в качестве седьмого варианта высылку и денежные штрафы (§ 34). Кодекс 1845 года в своей структуре, с одной стороны, явно ориентировался на систематизированное собрание «Свода законов» и тем самым оставлял преступления против веры в самом начале Особой части. Они были даже расширены в объеме по сравнению с проектом Государственного совета 1818 года (§ 182–240) и незначительно модифицированы. В некоторых случаях наказания смягчили. С другой стороны, в кодексе уже не было церковных взысканий, осталось только замечание, что с некоторыми наказаниями может быть связано отлучение от церкви, однако это остается прерогативой духовных инстанций (§ 61). На первом месте из всех государственных преступлений и впредь оставалось жестко караемое оскорбление величества, однако оно отделялось от государственной измены («бунт против власти верховной») и от государственной измены. В этой градации прослеживается влияние иностранных образцов, ведь подобное систематическое разделение различных форм политических преступлений не было традиционным для российского права.

«Преступления и проступки против порядка управления», к которым относили сопротивление и оскорбление представителей власти, в кодексе рассматривались в рамках отдельного раздела. § 288 относил к сопротивлению властям и бунт крестьян против помещика и общинных органов. Примечательно, что в особом разделе были подробно описаны «тайные общества и запрещенные сходбища» (§ 347–353), расценивавшиеся как особо опасные деяния. Организаторы объединений, «имеющих цели, вредные для спокойствия или целостности государства, или противные установленным законами образу и порядку правления» (§ 347), подлежали наказанию наравне с государственными изменниками. А все те, кто о подобных обществах знал либо предоставлял им укрытие, также должны были нести наказание, пусть и несколько более мягкое. Здесь явно имели в виду новые, продемонстрированные в том числе и восстанием декабристов угрозы безопасности, которых традиционное российское право не знало, а потому в проекте Государственного совета 1818 года они не учитывались. Якоб, напротив, в своем варианте уже имел в виду соответствующие и строгие кары (§ 176). В этом проявилась ставшая со времен Французской революции повсеместной тенденция усматривать в карах за политические деяния не только возмездие за уже свершенные, но и за подготавливаемые преступления. Криминализировались и образование сообществ, и высказывание мнений. Зарубежные кодексы и в данном отношении предоставили модель, казавшуюся более подходящей для поддержания внутренней безопасности, нежели традиционное право Российской империи.

Заключение

Европейские государства в первой половине XIX века полагали уголовное право действенным инструментом укрепления внутренней безопасности, а также стабилизации общественно-политического устройства. Убеждение, что базовой предпосылкой для этого является учитывающий новые вызовы эпохи, систематизированный и масштабный кодекс, было распространено во всей Европе. Поэтому кодификация уголовного права повсеместно оказалась на повестке дня и проходила на фоне взаимного обмена, так что можно говорить о трансграничной циркуляции концепций безопасности в уголовном праве в период 1790–1850 годов. Поэтому в сфере, например, считавшихся особенно опасными государственных преступлений имел место «трансфер репрессивных механизмов», восходящий в основном к французскому уголовному законодательству1312. С другой стороны, уголовные кодексы, принятые в европейских государствах, защищали и безопасность индивидуума, ведь новые правовые нормы одновременно ограничивали и границы полномочий монархов и юстиции.

Россия оказалась вовлечена в этот процесс в различной степени и разными способами, хотя вплоть до недавнего времени в (юридической) историографии доминировало противопоставление «западной» и «восточной» правовой культуры1313. После кампании против Наполеона в 1812 году в первое десятилетие XIX века вместо активного заимствования иностранных моделей в российском уголовном праве наметилось «молчаливое заимствование» (silent borrowing), которое снизило значимость зарубежных образцов в связи со стремлением властей представить кодификацию как национальную миссию. В этой отрасли права и после 1812–1813 годов немалое значение сохраняли заимствования из германского уголовного права, а также германского правоведения. Связи эти были, однако, явно асимметричными, ведь с 1820‑х годов в Германии едва ли отслеживали усилия по реформированию в России. Помимо прочего, роль в этом сыграла вполне отчетливая специфика уголовного законодательства в Российской империи, которая вызывала впечатление отсталости российского права с точки зрения таких критериев, как равенство перед законом или декриминализация правонарушений в религиозных вопросах. Тогдашние рецензенты расценивали завершенное наконец в 1845 году российское «Уложение о наказаниях», с одной стороны, как явное улучшение ранее существовавших правовых норм, с другой – подчеркивали его национальную специфику. Все это позволяет охарактеризовать кодификацию российского уголовного права как своеобразное в общеевропейском контексте явление.

Перевод с нем.: С. А. МедведевСписок использованной литературы и источников

Abašnik V. O. Ludwig Heinrich von Jakob (1759–1827), ein hallescher Professor in Char’kov und St. Petersburg, Europa in der Frühen Neuzeit. Festschrift für Günter Mühlpfordt. Bd. 7 / Hrsg. E. Donnert. Köln; Weimar; Wien, 2008. S. 895–927.

Ajani G. By Chance and Prestige. Legal Transplants in Russia and Eastern Europe // American Journal of Comparative Law. 1995. Vol. 43. P. 93–117.

Anmerkungen zum Strafgesezbuche für das Königreich Baiern. Bd. 3. München, 1814.

Avenarius M. Fremde Traditionen des römischen Rechts. Einfluß, Wahrnehmung und Argument des «rimskoe pravo» im russischen Zarenreich des 19. Jhs. Göttingen, 2014.

Baranowski G. P. J. A. Feuerbach und die Arbeit der «Gesetzkommission» des Russischen Reiches // Die Bedeutung P. J. A. Feuerbachs (1775–1833) für die Gegenwart. IVR-Tagung Jena 15. und 16. März 2002 / Hrsg. R. Gröschner, G. Haney. Stuttgart, 2003. S. 168–185.

Bisoukides P. Der Hochverrat. Eine historische und dogmatische Studie. Berlin, 1903.

Borisova T. Russian National Legal Tradition. Svod versus Ulozhenie in Nineteenth-century Russia // Review of Central and East European Law. 2008. Vol. 33. P. 295–341.

Borisova T. The Digest of Laws of the Russian Empire. The Phenomenon of Autocratic Legality // Law and History Review. 2012. Vol. 30. P. 901–926.

Brandt C. Die Entstehung des Code pénal von 1810 und sein Einfluß auf die Strafgesetzgebung der deutschen Partikularstaaten des 19. Jhs. am Beispiel Bayerns und Preußens. Frankfurt am Main, 2002.

Brief Feuerbachs an Rosenkampf von 1808, abgedruckt // Anselm Ritter von Feuerbach’s Leben und Wirken aus seinen ungedruckten Briefen und Tagebüchern, Vorträgen und Denkschriften veröffentlicht von seinem Sohne Ludwig Feuerbach. Bd. 1. Leipzig, 1852. S. 153–158.

Brief vom Mai 1814 // «Legislator of the World». Writings on Codification, Law and Education / Ed. by P. Schofield, J. Harris. Oxford, 1998. S. 44–47.

Conze W. Art. Sicherheit, Schutz // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 5 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1984. S. 831–862.

Criminallexikon. Nach dem neuesten Stande der Gesetzgebung in Deutschland, bearb. v. Ludwig von Jagemann, fortgesetzt v. Wilhelm Brauer, Ndr. d. Ausg. Erlangen 1854. Köln; Wien, 1976.

Czech P. Der Kaiser ist ein Lump und Spitzbube. Majestätsbeleidigung unter Kaiser Franz Joseph. Wien, 2010.

Feuerbach P. J. A. Philosophisch-juridische Untersuchung über das Verbrechen des Hochverraths. Erfurt, 1798.

Foinitzki I. Das russische Kaisertum // Das Strafrecht der Staaten Europas / Hrsg.. F. von Liszt. Berlin, 1894. S. 278–312.

Forsmann J. Das Grossfürstentum Finnland // Das Strafrecht der Staaten Europas / Hrsg. F. von Liszt. Berlin, 1894. S. 313–328.

Geib G. Die Reform des deutschen Rechtslebens. Leipzig, 1848.

Gesetzbuch der Kriminal- und Korrektionsstrafen. St. Petersburg, 1846.

Giaro T. Modernisierung durch Transfer – Schwund osteuropäischer Rechtstraditionen // Modernisierung durch Transfer im 19. und frühen 20. Jh / Hrsg. T. Giaro. Frankfurt am Main, 2006. S. 275–344.

Globig H. E. von. System einer vollständigen Gesetzgebung für die Kaiserl[ich] Russ[ische] Gesetz-Commission entworfen. Bd. 1, 2, erg. Aufl. Dresden, 1815.

Härter K. Legal Responses to Violent Political Crimes in 19^th Century Central Europe // Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. / Hrsg. K. Härter, B. de Graaf. Frankfurt am Main, 2012. S. 161–178.

Härter K., Graaf B. de. Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. // Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. / Hrsg. K. Härter, B. de Graaf. Frankfurt am Main, 2012. S. 1–22.

Hartmann A. Majestätsbeleidigung und Verunglimpfung des Staatsoberhauptes (§§ 94ff. RStGB, 90 StGB). Berlin, 2006.

Huber E. R. Ueber den Zustand der neuen juristischen Literatur in Rußland // Kritische Zeitschrift für Rechtsprechung und Gesetzgebung des Auslands. 1842. Bd. 14. S. 87–94.

[Jakob L. A. von.] Criminal-Codex für das Russische Reich von der Kaiserlichen Gesetzgebungs-Commission entworfen und nach erfolgter Genehmigung der gesetzgebenden Abtheilung des Reichsrathes zum Druck befördert. Aus dem Russischen übersetzt. Halle, 1818.

Jakob L. H. von. Entwurf eines Strafgesetzbuches für das russische Reich. Halle, 1818.

Jakob L. H. von. Denkwürdigkeiten aus meinem Leben / Hrsg. H.-J. Kertscher, M. Mehlow. Halle an der Saale, 2011.

Juristische Zeitschriften. Die neuen Medien des 18.–20. Jhs. / Hrsg. M. Stolleis. Frankfurt am Main, 1999.

Kaino M. Bentham’s Concept of Security in a Global Context. The Pannomion and the Public Opinion Tribunal as a Universal Plan // Journal of Bentham Studies. 2009. Vol. 11. P. 1–29.

Kaiser F. B. Die russische Justizreform von 1864. Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917. Leiden, 1972.

Kesper-Biermann S. Einheit und Recht. Strafgesetzgebung und Kriminalrechtsexperten in Deutschland vom Beginn des 19. Jhs. bis zum Reichsstrafgesetzbuch von 1871. Frankfurt am Main, 2009.

Krjukova S. Zwischen Archaik und Moderne. Strategie und Taktik des russischen Absolutismus im 19. Jh. // Modernisierung durch Transfer im 19. und frühen 20. Jh. / Hrsg. T. Giaro. Frankfurt am Main, 2006. S. 145–158.

Kubiciel M. «Absonderung des Menschen vom Menschen?» Feuerbachs Freiheitsverständnis im Lichte der Religions- und Sittlichkeitsdelikte // Feuerbachs Bayerisches Strafgesetzbuch. Die Geburt liberalen, modernen und rationalen Strafrechts / Hrsg. A. Koch u. a. Tübingen, 2014. S. 393–411.

Kurze Uebersicht der Vorarbeiten und Entwürfe behufs Abfassung des neuen Strafgesetzbuchs. St. Petersburg, 1846.

Mittermaier [K. J. A.]. Das neue russische Strafgesetzbuch // Kritische Zeitschrift für Rechtswissenschaft und Gesetzgebung des Auslandes. 1847. Bd. 19. S. 267–278.

Mertens B. Gesetzgebungskunst im Zeitalter der Kodifikationen. Theorie und Praxis der Gesetzgebungstechnik aus historisch-vergleichender Sicht. Tübingen, 2004.

Osenbrüggen [E.]. Theorie und Praxis des Liv-, Esth- und Curländischen Criminalrechts in einer Darstellung von Rechtsfällen mit Excursen. Dorpat, 1846.

Osenbrüggen [E.]. Bericht über das neue russische Strafgesetzbuch // Kritische Zeitschrift für Rechtswissenschaft und Gesetzgebung des Auslandes. 1848. Bd. 20. S. 22–54.

Publikationspatent vom 15.08.1845 // Strafgesetzbuch des Russischen Reichs, promulgiert im Jahr 1845. Nach der russischen Originalausgabe deutsch bearb. v. C. S. Karlsruhe; Baden, 1847. S. 1–4.

Raeff M. Michael Speransky. Statesman of Imperial Russia 1772–1839. 2nd ed. Dordrecht, 1969.

Reich N. Kodifikation und Reform des russischen Zivilrechts im 19. Jh. bis zum Erlaß des Svod Zakonov (1833) // Ius Commune. 1970. Vol. 3. S. 152–185.

Rezension des Criminalcodex für das Russische Reich von 1818 // Jenaische Allgemeine Literaturzeitung 1818. Sp. 313–323.

Rezension von Jakob, Entwurf eines Criminalgesetzbuches für das Russische Reich // Jenaische Allgemeine Literaturzeitung 1820. Sp. 25–67.

Riemer L. H. Das Netzwerk der «Gefängnisfreunde» (1830–1872). Karl Josef Anton Mittermaiers Briefwechsel mit europäischen Strafvollzugsexperten. Frankfurt am Main, 2005.

Röhling H. Ludwig Heinrich Jakob und Rußland. Diss. phil. masch. Leipzig, 1956.

Roth A. Die Rezeption des bayerischen StGB durch Legislative und Wissenschaft. Vollendung der Aufklärung oder Aufbruch in die Moderne? // Feuerbachs Bayerisches Strafgesetzbuch. Die Geburt liberalen, modernen und rationalen Strafrechts / Hrsg. A. Koch u. a. Tübingen, 2014. S. 525–543.

Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006.

Sanford H. S. The Different Systems of Penal Codes in Europe. A Report on the Administrative Changes in France since the Revolution of 1848. Washington, 1854.

Schmidt C. Sozialkontrolle in Moskau. Justiz, Kriminalität und Leibeigenschaft 1649–1785. Stuttgart, 1996.

[Speranskij M. M.] Geschichtliche Einleitung in das Corpus Juris des Russischen Reichs. Dargestellt aus den im Archive der zweiten Abtheilung der eigenen Canzlei Seiner Kaiserlichen Majestät aufbewahrten Originalacten. Uebersetzung aus dem Russischen. Riga; Dorpat [1833].

Stoeckhardt H. R. Neueste Erscheinungen auf dem Gebiet des russischen Strafrechts // Neue kritische Jahrbücher für deutsche Rechtswissenschaft. 1846. Bd. 5. S. 1115–1118.

Strombeck F. C. von. Entwurf eines Strafgesetzbuches für ein Norddeutsches Staatsgebiet, namentlich für das Herzogthum Braunschweig und die Fürstenthümer Waldeck, Pyrmont, Lippe und Schaumburg-Lippe. Braunschweig, 1829.

Ueber die neuesten Entwürfe eines russischen Criminalgesetzbuchs, mit Bemerkungen // Neues Archiv des Criminalrechts. 1819. Bd. 3. № 1. S. 43–72.

Waldow F. Undeclared Imports. Silent Borrowing in Educational Policy-Making and Research in Sweden // Comparative Education. 2009. Vol. 45. P. 477–494.

Whisenhunt W. B. In Search of Legality. Mikhail M. Speranskii and the Codification of Russian Law. Boulder, 2001.

Wortman R. Russian Monarchy and the Rule of Law. New Considerations on the Court Reform of 1864 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. P. 145–170.

В осуществлении своих преобразований, направленных на европеизацию и секуляризацию России, царь Петр I находил поддержку у иностранцев, прежде всего западноевропейских протестантов. С целью привлечения иностранных специалистов в Россию 16 апреля 1702 года Петр издал манифест, в котором говорилось: «Мы, по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей»1342. Тем самым царь гарантировал иностранцам, приезжавшим в Россию в качестве специалистов, неприкосновенность личных религиозных убеждений. Отныне представителям инославных церквей законодательно дозволялось беспрепятственное отправление их культа1343.

Причинами политического характера было продиктовано и решение Святейшего Синода Русской церкви о разрешении смешанных браков между православными и инославными христианами. Петр добился от церковных иерархов отмены канонических установлений православной церкви относительно смешанных браков. С этого времени канонический принцип о запрещении смешанных браков утратил в России свою обязательную силу1344.

Законодательство Петра I относительно религиозных свобод для инославных христиан не носило системного характера и формировалось в связи с конкретными практическими потребностями реформирования российского общества и государства. Необходимость привлечения на русскую службу иностранцев вызвала необходимость определения правового статуса религиозных общин инославных христиан, прибывавших в Россию.

В 1721 году был издан манифест, который провозглашал свободу отправления богослужений для инославных христиан. Приглашая пленных шведов на русскую службу, Петр обещал, что «они, дети их и потомки в природной своей вере пребудут, собственные кирхи и пасторов содержать могут, и все те привилегии получить имеют, которые мы прочим чужеземцам уже пожаловали, или впредь пожалуем»1345. Дарованная властью свобода богослужений для религиозных общин иностранцев была распространена и на лютеран, ставших подданными империи. В результате победы в Северной войне (1700–1721) Эстляндия и Лифляндия, бывшие шведские провинции, вошли в состав Российского государства. После их присоединения Петр I гарантировал привилегии обеих провинций, согласно которым, лютеранам – представителям аугсбургского исповедания, было обеспечено свободное отправление их культа1346.

Терпимость Петра I в отношении инославных христиан отличалась от традиционных московских представлений. Эти перемены были связаны с процессами секуляризации, которые позволили государству обрести «собственную политическую жизнь»1347. Однако преемственность московской традиции сохранялась, особенно в такой сфере, как государственная защита интересов и внешних границ православной церкви1348. Поэтому формирование законодательства, определяющего правовой статус религий иностранцев и этнических групп, принимаемых в российское подданство, осуществлялось на основе развития протоимперской традиции религиозной терпимости, которая была свойственна Московскому царству1349.

Прагматически мотивированные реформы Петра I, вызванные потребностями модернизации России, положили начало процессу законодательного оформления принципов новой имперской веротерпимости, которые, опираясь на предыдущие традиции московских государей, не только утверждали терпимое отношение к иноверцам, но и давали посредством манифестов и указов 1702 и 1721 годов твердые правовые гарантии от принудительного обращения их в православие1350.

Церковная реформа Петра и указы о свободе богослужений для общин инославных христиан не изменили «господствующий» правовой статус православия. Как в Московской Руси, так и в модернизирующейся петровской империи государство признавало истинность и спасительность только одной Православной церкви, каноническое право которой оставалось составной частью нового российского законодательства. Поэтому и в Российской империи положение православной церкви относительно неправославных религиозных общин по-прежнему задавалось оппозицией: «господствующее» vs. «терпимое»1351.

«Господствующее» положение православной церкви в империи обусловило также и преемственность со сложившейся еще в Московском царстве практикой государственно-церковных отношений нетерпимости к старообрядцам-великороссам1352. Эти многочисленные религиозные сообщества, состоящие из представителей коренного русского населения, в официальной терминологии объединялись под общим названием «раскола»1353. «Раскольники», включая и сектантов, которые, согласно православному вероучению, подпадали под категорию «еретиков», рассматривались правительством в качестве «церковных мятежников», вышедших из повиновения архиереям православной церкви. Следует отметить, что правительство видело в «расколе» не только элемент «противоцерковный <…>, но и элемент противогосударственный, противообщественный, „тайных мятежников вообще“»1354.

Поэтому перманентной задачей нового имперского государства становилась, с одной стороны, уголовно-административная защита внутренних границ православной церкви от расколов и отпадений, а с другой – принуждение «раскольников» с помощью религиозных гонений и мер дискриминационного характера к возвращению в лоно православной церкви. Для достижения этой цели применялась также и церковная миссия среди отпавших от православия1355. Нетерпимость, проявляемая государством и Церковью в отношении великорусского «раскола», рассматривалась как инструмент, необходимый для восстановления церковного и этнического единства русского народа1356.

Отношение Петра I к «раскольникам» было продиктовано соображениями прагматического характера, связанного с фискальными представлениями «о пользе государства». «Раскольники», согласившиеся платить двойную подушную подать, регистрировались и получали право на легальное существование. Однако его преемники, включая Елизавету Петровну, ужесточили правительственные меры против «раскола». В качестве административно-полицейского органа, осуществлявшего меры дискриминационно-фискального характера в отношении старообрядцев (сбор двойного подушного налога, сбор за ношение бороды, преследование незарегистрированных (тайных) «раскольников» и т. д.), в 1725 году в Москве была создана особая Раскольничья контора1357. С петровского времени организацией миссии среди старообрядцев занимался Святейший Синод Русской церкви, используя для этого помощь центральной и местной администрации. С этого времени существовавшие в Московском царстве государственно-церковные отношения нетерпимости к «расколу», выступавшие в форме жестоких гонений и казней, начали трансформироваться в практику правовой дискриминации.

Таким образом, в петровский период русской истории традиции и нормы веротерпимости и нетерпимости, сложившиеся в Московском царстве, приобрели новое институциональное и правовое измерение. Однако неизменной при этом оставалась зависимость религиозной политики правительства от традиционного исключительного положения православной церкви в обществе и государстве. «Раскол», множившийся и постоянно отторгавший от «господствующей» православной церкви значительное число верян, рассматривался правительством новой императорской России как явление, по-прежнему угрожающее ее религиозной и государственной безопасности.

В этих условиях предоставленная по соображениям прагматического характера свобода богослужений для инославных христиан отнюдь не означала свободу проповеди протестантизма или католичества среди православных подданных империи. Основанная на московских традициях веротерпимости модернизированная религиозная политика Петра I стала основой для всей последующей правительственной политики: предоставление свободы отправления культов для представителей неправославных конфессий при запрете религиозной пропаганды и прозелитизма в отношении православных1358.

Так, императрица Анна Иоанновна в манифесте от 22 апреля 1735 года, объявляя свободу вероисповедания для лютеран, реформатов и католиков, указывала на то, что некоторые из названных иноверцев

Указ Анны Иоанновны еще раз подтвердил незыблемость канонической, то есть московско-византийской, церковной основы петровского законодательства, регламентировавшего религиозную жизнь инославных христиан. Вместе с тем в эту правовую норму был заложен универсальный принцип запрета на прозелитизм не только среди православного населения, но и среди всех инославных и иноверных подданных империи. С этого времени запрещение прозелитизма для представителей всех терпимых конфессий и религиозных общин становится нормой формирующегося имперского законодательства о веротерпимости1360. Юридически это означало также, что только «господствующая» Церковь пользовалась исключительным правом миссии и обращения в православную веру всех неправославных подданных империи1361.

Следует отметить, что в синодальный период истории Русской церкви (1700–1917) православное духовенство в своей миссионерской деятельности не прибегало, как правило, к принудительным мерам в отношении иноверцев. Принятые по этому поводу в конце XVII – начале XIX века государственные законы получили окончательную формулировку в ст. 73 «Устава о предупреждении и пресечении преступлений», которая гласила:

Решительный поворот к формированию правовых и организационных основ института веротерпимости был сделан во время правления императрицы Екатерины II (1762–1796). Согласно «Наказу» для Комиссии о сочинении проекта нового Уложения (1767), «запрещение или недозволение различных вер» недопустимо для столь большого государства, как Россия. Императрица утверждала, что

Принципы, изложенные Екатериной в «Наказе», были положены в основу «Регламента» 1769 года, изданного императрицей для католической общины Санкт-Петербурга. Этот правовой акт стал отправной точкой для отношений между российскими католиками и правительством, получавшим контроль над католической церковной организацией и ее деятельностью. В Регламенте говорилось: «От многих уже лет в Бозе почивающими предками нашими дозволение дано в империи нашей римской кирхи духовным отправлять службу их церковную для обитающих сея веры в государстве нашем свободно»1364. Согласно «Регламенту», сношения католического духовенства с Римом допускались только по вопросам веры. Таким образом, управление Римско-католической церковью в России осуществлялось не из Рима, а верховной властью и под надзором Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел. Следует добавить также, что «Регламент» строго воспрещал прозелитическую деятельность среди православных и протестантов.

В последние десятилетия XVIII века в Россию были приглашены иностранцы, преимущественно лютеране, расселившиеся значительными колониями в Саратовской и Самарской губерниях. Вслед за ними подали прошение об учреждении братств в России гернгутеры, которым по указу от 11 февраля 1764 года была разрешена деятельность на территории империи; в 1789 году из Пруссии в Россию переселилась первая значительная группа меннонитов. В манифесте Екатерины II от 22 июля 1763 года, поощрявшем переселенческое движение из стран Европы во вновь присоединенные к России земли, гарантировалась имперская защита свободного отправления религиозных культов, принятых новопоселенцами. Не только лютеране и реформаты, но и верующие тех протестантских конфессий, у которых на родине возникали трения с властями (гернгутеры, меннониты), устремились на свободные земли1365.

В результате трех разделов Речи Посполитой (1772, 1793 и 1795) в Русском государстве оказалось большое число католических подданных (римокатоликов и униатов) с канонически организованной церковной жизнью. По первому разделу Речи Посполитой к России отошла большая часть Белоруссии. Многие части разных польских католических епископств вошли в состав империи. На присоединенных территориях была утверждена «полная свобода веры». Все части бывших польских католических епископств по указу императрицы были соединены в одну Белорусскую епархию1366. Не нарушая догматов и обрядов Римско-католической церкви в присоединенной Белоруссии, Екатерина II, однако, не признала за Римом права вмешиваться в распоряжения российского католического духовенства. В указе от 14 декабря 1772 года о католических церквях в Белоруссии прямо говорилось, что католическому духовенству запрещается исполнять любые распоряжения Рима (папские буллы и т. п.) без предварительной санкции белорусского генерал-губернатора и утверждения верховной властью. Положения указа распространялись и на Униатскую церковь, иерархия которой была сохранена Екатериной II. Указ от 14 декабря стал «коренным государственным законом в России», который стал постоянно подтверждаться всеми русскими императорами1367.

Необходимость разработки указанных правительственных мер была продиктована тем, что в результате разделов Речи Посполитой, создания немецких поселений в Новороссии и Поволжье, появления колоний иностранцев в Санкт-Петербурге и Москве возросло общее число инославных подданных империи, что поставило перед правительством Екатерины II вопрос об урегулировании правового положения их церквей и религиозных общин на основе универсальных правовых принципов.

Следует отметить, что создание административного аппарата, призванного управлять религиозными общинами инославных христиан, началось по инициативе Петра I. В 1711 году Петр учредил должность суперинтенданта, которому был поручен надзор за религиозной жизнью всех «евангелических церквей» в России. Суперинтендантом был назначен московский пастор Бартольд Фагеций. Петровский «патент» от 7 октября 1715 года предписывал Фагецию накрепко смотреть, чтобы в своих собраниях верующие вели себя «яко христиане и верные подданные», не причиняя ущерба государству1368. Фагецию было поручено и составление устава «евангелических церквей», который вскоре был им создан и высочайше утвержден. Дела иностранных исповеданий контролировались сначала Коллегией иностранных дел, а затем главным правительственным органом, осуществлявшим управление инославными христианами России, становится созданный в 1721 году Святейший Правительствующий Синод Русской православной церкви1369.

Известный дореволюционный исследователь Н. Д. Кузнецов отмечал, что

В этой связи следует отметить, что Екатерина постепенно отстранила Святейший Синод Русской церкви от участия в надзоре за «иностранными исповеданиями» (строительством инославных церквей и мечетей, совершением в них богослужений и т. д.), осуществляемом с целью не допускать совращения православных в инославие и иноверие. Государственное управление и надзор над ними были сосредоточены в двух вышеназванных коллегиях. Свершившиеся перемены были вызваны тем, что функции надзора, выполняемые Святейшим Синодом, в силу заинтересованности его в защите интересов «господствующей» Церкви не всегда соответствовали интересам государства, что особенно проявлялось в вопросах предоставления религиозной свободы инославным и иноверным исповеданиям1371.

Так, в 1773 году Святейший Синод по жалобе казанского архиепископа Вениамина (Пуцек-Григоровича) потребовал от Сената начать расследование о действиях губернатора г. Казани А. Н. Квашнина-Самарина, позволившего построить две каменные мечети рядом с православными церквями, руководствуясь, как впоследствии выяснилось, ст. 494–496 императорского «Наказа» 1767 года. Сенат доложил об этом императрице. В ответ Екатерина написала генерал-прокурору Сената А. А. Вяземскому: «Как Всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и ее величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле, и в сем поступать изволит, желая только, чтобы между подданными всегда любовь и согласие царствовало». Одновременно императрица подчеркивала, что церковные иерархи не должны противодействовать светской власти, компетенция которых простирается и на инаковерующих1372. На основании отзыва императрицы Святейший Синод 17 июня 1773 года издал указ «О терпимости всех вероисповеданий и о запрещении архиереям вступать в разные дела, касающихся до иноверных исповеданий и до построения по их закону молитвенных домов, предоставляя все сие светским начальствам». В текст указа были включены слова Екатерины II из ответа генерал-прокурору А. А. Вяземскому1373.

Исабель де Мадариага, упоминая о данном постановлении, пишет, что это не был официальный «патент» на веротерпимость, изданный по примеру указа австрийского императора Иосифа II. Веротерпимость в нем провозглашалась, по типично русскому обыкновению, не прямо, а, скорее, косвенно – в контексте разрешения строить мечети1374. Невольно возникает вопрос, насколько уместна в данном случае ирония маститого историка?

В самом начале своего «Наказа» императрица специально подчеркивала: «Россия есть европейская держава»1375. Новое законодательство о веротерпимости строилось как европейское с учетом, разумеется, прежних московских традиций и чрезвычайной религиозно-этнической сложности неуклонно расширяющейся евразийской империи. Последовательно выстраивая сословную систему общества и механизм управления империей, Екатерина столь же последовательно формировала имперское законодательство о веротерпимости, опираясь на принципиальные положения, изложенные ею в «Наказе». Показателем реализации этих положений в законодательной практике были «Регламент», указ Святейшего Синода от 17 июня 1773 года и манифест Екатерины II, в котором жителям присоединенных от Польши земель гарантировалась полная свобода веры и права на имущество1376. Согласно этому манифесту, право свободно исповедовать свою веру и право на владение собственностью получили и многочисленные иудеи бывшей Речи Посполитой. Следует также упомянуть и манифест от 8 апреля 1783 года о присоединении бывшего Крымского ханства к России. В нем императрица обещала всем своим новым подданным-мусульманам «охранять и защищать их лица, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно»1377.

В 1780‑х годах законодательный процесс был продолжен, и статьи о веротерпимости вошли в «Устав благочиния» и «Жалованную грамоту городам». Так, в ст. 124 Городовой грамоты 1785 года говорилось:

Именно это принципиальное положение екатерининского законодательства о веротерпимости стало базовым для статей о «свободе веры», которые вошли затем в состав «Основных государственных законов» императора Николая I.

В отличие от австрийского императора Иосифа II, имевшего стабильные границы своего государства, сложившуюся систему имперского управления, постоянный религиозно-этнический и социальный состав подданных, Екатерине пришлось действовать в принципиально иной политической обстановке. Императрица должна была выстраивать европейскую систему государственного управления в условиях стремительной экспансии, когда в состав евразийской империи включались все новые и новые народы и религии. Одновременно с инкорпорацией приобретенных территорий выстраивалась и сословная структура общества со своими правами, привилегиями и обязанностями. Одним словом, это было особое время становящейся империи, когда происходила модернизация ее политических и социальных институтов1379. Таким образом, социально-динамический характер сложившихся исторических обстоятельств обусловил политическую целесообразность проведения иной имперской политики. Государство выстраивало свои правовые отношения с переходившими в российское подданство «иностранными исповеданиями», применяясь к каждому конкретному случаю, однако неизменно используя при этом единый принцип веротерпимости, сформулированный и утвержденный Екатериной II.

Преемственность с московскими традициями религиозной терпимости и нормами петровского права, а также применяемая Екатериной рецепция идей Просвещения, сформулированная в «Наказе», оказали непосредственное воздействие на формирование нового религиозного законодательства. В силу указанных причин екатерининское законодательство о веротерпимости, выстраиваясь хотя и постепенно, подтверждало, однако, не косвенно, а прямо принцип «свободы веры» для новых этнических групп и религиозных общин, входивших в состав империи. Таким образом, веротерпимость как универсальный правовой принцип, применяемый государством к управлению неправославными религиозными сообществами империи, был признан только религиозным законодательством Екатерины II1380.

Выводы, сделанные дореволюционными российскими правоведами, разделяют и современные исследователи1381. Один из них, Роберт Крюс, подчеркивает, что

Впрочем, данное утверждение Р. Крюса следует признать спорным, так как «уровень терпимости» государства к «неправославным верованиям» со стороны наследников Екатерины Великой определялся с помощью иных критериев, нежели отмеченный им «вклад данной веры в укрепление империи». Так, среди «иностранных» христианских церквей максимальными привилегиями, дарованными Российским государством, обладала Римско-католическая церковь1383. Однако духовенство этой Церкви принимало участие в антироссийских восстаниях 1830–1831 и 1863–1864 годов. В связи с этим правительство было вынуждено принимать меры к закрытию костелов и монастырей, арестам и уголовному преследованию представителей римско-католического клира1384. Несмотря на дарованные правительством права и привилегии, римско-католическое духовенство «польского происхождения» на протяжении XIX – начала XX века оставалось постоянной угрозой для местного русского православия и безопасности западных границ Российской империи. Между тем открытая политическая враждебность, польский сепаратизм и прозелитизм части римско-католического клира, направленные на разрушение целостности Российской империи и нарушение границ православия, не смогли помешать сохранению максимального объема привилегий, закрепленных за Римско-католической церковью российским законодательством о веротерпимости и правах состояния1385. Правительство учитывало, что под религиозно-политические знамена региональных восстаний на западе России встало принадлежавшее к польской дворянско-шляхетской и духовной элите меньшинство католического населения, тогда как основная масса духовенства и мирян обширной империи, принявшая условия российской веротерпимости, сохраняла лояльность династии Романовых.

К. П. Беггров. Вид католической церкви Св. Екатерины на Невском проспекте. II четверть XIX в. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Н. Н. Антонова, П. С. Демидов, И. Е. Регентова, В. С. Теребинин, Л. Г. Хейфец

В то же время политически лояльное Российскому государству протестантское духовенство Остзейских губерний обладало меньшими привилегиями, нежели римско-католический клир1386. В центральных районах империи, в Поволжье, мусульманское духовенство, обладавшее меньшими привилегиями, чем инославное христианское духовенство, представляло собой силу, в основном лояльную империи. То же самое можно сказать и о духовенстве иудейском, проживавшем в черте оседлости Западного края и юга России.

Поэтому, с нашей точки зрения, отношения российских императоров к «иностранным исповеданиям», закрепленное в законодательстве о веротерпимости, диктовалось в первую очередь близостью – догматической и канонической – к Православной церкви и в целом принадлежностью к христианству. Вместе с тем Екатерина II, как и ее предшественники и потомки на российском престоле, твердо придерживалась традиционного, законодательно утвержденного запрета на прозелитизм, видя в нем угрозу религиозной безопасности России. По словам Н. Д. Кузнецова, «русская государственная власть всегда заботилась и заботится, чтобы в России не происходило какой-нибудь пропаганды иноверных учений»1387.

Подводя итоги петровско-екатерининской эпохе формирования института российской веротерпимости, следует отметить, что право на «свободу веры», дарованное неправославным христианским конфессиям и нехристианским религиозным общинам, не было, как правило, результатом их борьбы за свои религиозные права. Религиозную свободу, государственное покровительство и защиту инославные христиане и иноверцы, ставшие подданными империи, получали от православных российских монархов, которые в своей политике веротерпимости руководствовались московско-византийскими традициями, имперским прагматизмом, идеями и политической практикой эпохи Просвещения. Следует, впрочем, отметить, что институт веротерпимости имел иную историю происхождения и выполнял несколько иные функции, нежели западноевропейская толерантность.

По своему происхождению и функционированию российская веротерпимость существенным образом отличалась от западноевропейской, которая исторически была связана с эпохой Реформации, с ее религиозной нетерпимостью, религиозными войнами, гонениями и борьбой за свободу совести1388. В этом отношении имперская практика вестернизированной веротерпимости, опиравшаяся на традиции Московского царства и канонические нормы византийского православия, носила исторически уникальный характер. Западноевропейские идеи религиозной свободы, адаптированные Екатериной к условиям России в законодательстве и политике, стали одновременно и средством, и целью модернизации московских традиций веротерпимости.

Таким образом, со времени правления Петра I и, особенно, Екатерины II формирующийся институт веротерпимости становится административно-правовым и политическим инструментом строительства территориально растущей Российской империи. В связи с этим в сферу деятельности института постепенно начинают входить задачи обеспечения ее государственной и религиозной безопасности.

В правление ее сына императора Павла I процесс формирования правовых, организационных и функциональных основ института веротерпимости был продолжен. Особенно активной была политика Павла в отношении Римско-католической церкви. Исследователь истории католичества в России граф Д. А. Толстой иронически заметил, что «главным побуждением императора Павла в делах государственных было, как известно, уничтожать то, что было исполнено его матерью, делать противное тому, что она делала <…>. Управление Латинской церковью составляет, однако, исключение из этого общего плана действий»1389. Павел начал процесс структуризации управления и правовой регламентации деятельности этой Церкви в России. В феврале 1797 года при Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел был учрежден особый Департамент для рассмотрения дел, касавшихся римско-католического духовенства и брачных тяжб лиц католического вероисповедания. В январе 1798 года департамент был отделен от Юстиц-коллегии и передан под особое управление архиепископа Могилёвского, став самостоятельным центральным административным органом Римско-католической церкви в России. Делопроизводство в департаменте велось на русском языке. В 1798 году Униатская церковь была подчинена Департаменту римско-католических дел.

В том же 1798 году был издан Регламент для церквей и монастырей римско-католического исповедания, а в 11 декабря 1800 года опубликованы «Высочайше утвержденные пункты об управлении римско-католического духовенства в России», которые регламентировали жизнь Римско-католической церкви для «служения империи и содействия к ее благу»1390. В отношениях со Святым престолом император Павел I твердо придерживался политической линии своей матери, не допуская ущемления прав верховной власти со стороны папы римского. Столь же тверд и последователен был Павел и в традиционной политике русских государей по защите православия от прозелитизма. В 1796 году император под страхом строгого наказания воспретил в бывших польских губерниях «употребление во зло свободой веры со стороны католического духовенства и помещиков», которое выразилось в беззаконном «притеснении православных священников и насильственном отторжении людей в унию»1391.

В правление императора Павла перемены произошли и во взаимоотношениях между Русским государством и армянами, проживавшими на территории империи. В 1799 году император даровал армянским общинам «полную свободу армянского исповедания в России». Им дозволялось строить монастыри, церкви, колокольни и другие церковные здания. Для управления церковными делами в Астрахани учреждалась Армянская духовная консистория, в ведении которой находились церкви, приходы и паства на всей территории России1392. Необходимо отметить, что Павел I продолжал строительство института веротерпимости в условиях действовавшей со времен Петра I коллегиальной системы управления. Это затрудняло процесс формирования института, так как управление «иностранными исповеданиями» неизбежно рассредоточивалось по разным коллегиям и ведомствам.

Вклад императора Александра I в строительство института веротерпимости заключается в первую очередь в создании специального централизованного ведомства в новой системе министерского управления Россией, которая была сформирована в 1802–1811 годах. Согласно проекту М. М. Сперанского, одним из центральных ведомств Российской империи должен был стать «особенный департамент духовных дел», учреждаемый для «охраны обрядов» религий государства. На основании манифеста императора Александра I от 25 июля 1810 года было создано Главное управление духовных дел исповеданий отличных от «греко-российского» на правах министерства, под контроль которого были поставлены «все предметы, относящиеся к духовенству разных иностранных религий и исповеданий, исключая судных их дел» (последние состояли в ведении Сената). Возглавил Главное управление духовных дел князь А. Н. Голицын1393.

24 октября 1817 года был опубликован новый манифест Александра I, объявлявший о создании Министерства духовных дел и народного просвещения. Руководителем нового министерства стал все тот же князь А. Н. Голицын. В составе министерства был образован Департамент духовных дел, в который вошли обер-прокуратура Святейшего Синода и Главное управление духовных дел иностранных исповеданий, которое занималось управлением христианских (римско-католического, евангелического, греко-униатского, армяно-григорианского) и нехристианских (иудаизма, мусульманства, ламаизма и др.) исповеданий. Министерская реформа позволила повысить эффективность управления «иностранными исповеданиями». Однако князь А. Н. Голицын впал в немилость, и 15 мая 1824 года указом Александра I «двойное министерство» было упразднено. Были воссозданы Министерство народного просвещения и Главное управление духовными делами «иностранных исповеданий», которое вновь стало отдельным ведомством1394. Министром народного просвещения и главноуправляющим духовных дел иностранных исповеданий стал А. С. Шишков.

Таким образом, в результате реализации проекта М. М. Сперанского в системе российских министерств было создано единое бюрократическое ведомство, сконцентрировавшее в своих руках все нити управления «иностранными исповеданиями». Институт веротерпимости обрел специализированный бюрократический аппарат с разделением управленческих функций.

Во время правления императора Александра I продолжился процесс формирования защитных функций института веротерпимости. В начале 1800‑х годов римско-католическое духовенство на западных окраинах России начало с помощью пропаганды, угроз, насилий и поддержки польских помещиков добиваться перехода западнорусских1395 униатов в латинский обряд1396. Внутри российского католичества возникла напряженность, и униатское духовенство вынуждено было просить защиты у правительства. В связи с этим Александр I издал 4 июля 1803 года именной указ белорусскому военному губернатору И. И. Михельсону, в котором говорилось:

Та же самая терпимость, которая заставляет правительство не прикасаться к убеждению совести в делах веры, должна бы послужить правилом духовным католическим властям в поведении их с униатами и воспретить им всякое совращение народа из унии в обряд римско-католический. Если вера господствующая не дозволяет себе никаких понудительных средств, то кольми паче вера терпимая не может их употреблять.

Губернатору предписывалось строго наблюдать «за всеми покушениями, какие со стороны духовных католических начальств к стеснению совести народной в губерниях вам вверенных происходить могут, и каждый раз при нарушении ими сего правила мне доносите»1397. Так как противоправная деятельность римско-католического духовенства не прекратилась, правительство было вынуждено издать ряд дополнительных постановлений о защите униатов от прозелитизма католиков латинского обряда1398. Таким образом, преемники Екатерины II – Павел I и Александр I, несмотря на определенные различия в своей религиозной политике, сохраняли единство в главном: они продолжили ее дело в области строительства вестернизированного института веротерпимости.

Принципиально важной задачей названного института являлось обеспечение внутренней и внешней безопасности империи с помощью сохранения и развития религиозного, этнического и культурного многообразия населяющих ее этнических групп, не принадлежавших к «господствующему» православию. Поэтому историческая легитимность происхождения и традиционность «иностранных исповеданий», объединявших многочисленные этнические группы, воспринималась правительством как фактор религиозно-политической стабильности российского общества.

Принципиально иным было правительственное отношение к «расколу», сохранявшему церковный и этнокультурный традиционализм старой русской веры. Существование «раскольников», вышедших из подчинения епископату «господствующей» православной церкви, воспринималось правительством как внутренняя угроза религиозной и политической безопасности империи. Однако времена религиозной нетерпимости Московского царства, его жестоких законов, гонений и казней за «старую веру» начиная с петровского времени стали постепенно уходить в прошлое1399. Как уже отмечалось, новым имперским средством преодоления «раскола» и восстановления церковного и этнического единства русского народа становилась политика религиозной дискриминации1400, а также церковная миссия, которая находилась в ведении Святейшего Синода Русской церкви и епархиальных архиереев.

Следует отметить, что в период правления Петра III и Екатерины II положение «раскольников» в России претерпело заметное улучшение. Император Петр III указом 1762 года позволил старообрядцам, бежавшим за границу (Польшу), возвращаться в Россию и селиться в Сибири. Кроме того, он планировал выработать особое положение, расширяющее религиозные права ревнителей старой веры.

Екатерина II угрозу для религиозно-политической безопасности России видела не в великорусском «расколе» и его древних церковных традициях и обрядах, а в существующей нетерпимости к «расколу», которая неизменно вызывала ответное озлобление против православной церкви и государства. По убеждению императрицы, главной причиной нетерпимости являлось отношение к «расколу» «господствующей» Церкви, которое канонически основывалось на клятвах и запретах Поместного собора, наложенных на старообрядцев и древние русские обряды 13 мая 1667 года1401. Поэтому в 1763 году Екатерина упразднила Раскольничью контору, осуществлявшую специальные административно-полицейские функции в отношении старообрядцев. Отныне дела «раскольников» передавались в ведение «общих управлений» (губернские канцелярии и магистраты), которые должны были относиться к ним «без притеснения». Екатерина позволила старообрядцам селиться близ Тобольска в Сибири, в Астраханской, Оренбургской губерниях и в Белоруссии. Указом от 8 ноября 1782 года двойная подушная подать для них была снижена до уровня нормальной. «Городовое положение», утвержденное императрицей в 1785 году, разрешало выбирать старообрядцев на общественные городские должности1402.

Император Павел I (1796–1801) в целом благосклонно относился к «расколу». По велению этого императора в октябре 1800 года в Русской церкви было введено единоверие, с помощью которого часть старообрядцев-поповцев добровольно воссоединилась с Русской церковью, сохранив богослужение по старым обрядам. Однако при этом клятвы против двоеперстия и старых обрядов, произнесенные Поместным собором 1666–1667 годов, по-прежнему оставались в силе1403. Император Александр I, отличаясь широтой взглядов в вопросах религиозной свободы, не решился, однако, уравнять старообрядцев в правах с «иностранными исповеданиями». Его религиозная политика в отношении старообрядцев не отличалась последовательностью. В марте 1822 года был издан указ, согласно которому старообрядцы получили возможность принимать в свои общины так называемых «беглых попов» из православной церкви для совершения богослужений. Одновременно старообрядцам было запрещено строить новые молитвенные дома1404.

Следует отметить, что религиозная политика Екатерины II, императоров Павла I и Александра I привела к определенным уступкам правительства «записным», то есть зарегистрированным, «раскольникам», однако они по-прежнему оставались религиозно дискриминируемым меньшинством коренного русского населения. Сохраняющаяся дискриминация старообрядцев, лишавшая их части религиозных и гражданских прав, свидетельствовала о том, что религиозная нетерпимость, пусть даже в максимально смягченной форме, все же воспринималась правительством как функционально необходимая.

Степень дискриминации «раскола» зависела не только от личных воззрений самодержца, питаемых зачастую политической философией Просвещения. Дело в том, что сама возможность уравнения в правах старообрядцев с «иностранными исповеданиями» воспринималась в это время как недопустимый соблазн для православного монарха, призванного законом, Церковью и традицией к защите «господствующего» православия. Таким образом, «просвещенный абсолютизм», оставаясь защитником религиозно-политической безопасности государства, не мог применить к русскому «расколу» законодательно принятые принципы европейской веротерпимости. Все, что он смог сделать, – это существенным образом снизить уровень дискриминации старообрядцев, а часть их – условно воссоединить с православием в компромиссном единоверии.

Поэтому положение великорусских церковных традиционалистов, поставленных вне правовых рамок формирующегося института «иностранной» веротерпимости, оставалось в начале XIX века политически непредсказуемым. Стабильным было лишь юридическое положение «раскола». Эта «стабильность» заключалась в принципиальном отсутствии легального статуса для «раскольничьих» религиозных организаций и в дозируемом характере правовой дискриминации «раскольников»1405.

Таким образом, в течение XVIII – начале XIX века были заложены правовые, административные и функциональные основы государственно-религиозных институтов и политической практики, которые регламентировали и контролировали религиозную жизнь подданных Российской империи: русского большинства (великороссов, малороссов и белорусов), принадлежавшего к «господствующей» православной церкви, и двух меньшинств – великорусского, объединенного в рамках дискриминируемого «раскола», и «иностранного», которое принадлежало к терпимым инославным и иноверным исповеданиям.

Институционально-правовое оформление веротерпимости в период правления императора Николая I

В период правления императора Николая I организационное строительство и юридическое оформление иерархически и функционально связанных между собой государственно-религиозных институтов и политических практик было практически завершено. Объектом их административно-политического воздействия и управления стала религиозная жизнь всех подданных Российского государства. За это время были окончательно сформированы: 1) институт права и управления «господствующей» Православной грекороссийской церкви; 2) институт веротерпимости, осуществлявший правовое регулирование и управление «иностранными исповеданиями христианскими и иноверными»; 3) политическая практика религиозной дискриминации и репрессий, объектом воздействия которых являлся русский «раскол».

Институт «господствующей» Церкви и связанная с ним политика религиозной нетерпимости были законодательно включены в сложные механизмы имперского управления и обеспечения государственной и религиозной безопасности России. Непосредственная юрисдикция православной церкви, как и политика нетерпимости, распространялись на коренное православное население – русское, в основном, по своему этническому составу (за исключением западнорусских униатов и римокатоликов Литвы, Белоруссии и Малороссии). Исключительные привилегии Православной церкви и нормы дискриминационного законодательства для церквей и общин старообрядцев и сектантов определяли конфигурацию правовых границ веротерпимости, в пределах которых управлялись и действовали «иностранные исповедания».

В силу указанных обстоятельств институт веротерпимости выступал в роли непосредственного инструмента имперского управления неправославным населением России. В практически неизменном виде этот институт просуществовал до указа императора Николая II о веротерпимости от 17 апреля 1905 года, причем правовые перемены в устройстве и деятельности института произошли не прямо, а в основном опосредованно, путем упразднения части исключительных привилегий православной церкви1406.

О том, что завершение процесса формирования института веротерпимости пришлось на Николаевскую эпоху, указывал в конце XIX века известный правовед Н. Д. Кузнецов: «Уже значительная развитая регламентация иноверной церковной жизни за предшествовавшие царствования, разные удачные подготовительные распоряжения прежних государей, удобные политические обстоятельства – все это помогло правительству Николая I привести управление делами иностранных исповеданий почти в тот самый вид, в каком оно находится до сих пор»1407.

Что же представлял собой николаевский институт веротерпимости с точки зрения правового оформления, устройства и функционирования? Для этого необходимо совершить краткий экскурс в сферу российского законодательства, утвердившего принципы иерархичности, во-первых, между «господствующим» православием и «иностранными исповеданиями» и, во-вторых, среди исповеданий, включенных в юрисдикцию института веротерпимости. Такой подход обусловлен сложившимся соотношением религиозных приоритетов Российского государства, в соответствии с которыми оно выстраивало свои отношения с «терпимыми» исповеданиями, с точки зрения интересов «господствующей» Церкви, «если не исключительно, то предпочтительно»1408.

Необходимо также отметить, что для подданных Российской империи религиозность носила обязательный и наследственный характер. Правительство учитывало важность религиозного фактора в управлении государством и относилось к традиционной вере в Бога как к высшей ценности. Вместе с тем традиционная религиозность рассматривалась и функционально в качестве одного из необходимых условий, определяющих политическую благонадежность, социальный порядок, законопослушность и нравственность подданных империи1409. Законодательно защищая и наделяя правами и привилегиями как «господствующую» Церковь, так и «иностранные исповедания», российское правительство в своей «культуре властвования» опиралось на ценностные представления, «что страх Божий способен оказывать конститутивное воздействие на общество»1410. Следовательно, традиционная богобоязненность, воспитываемая духовенством «иноверных исповеданий», воспринималась как необходимое условие политической и социальной стабильности российского общества и обеспечения его религиозной безопасности.

Кодификация российского законодательства была завершена к 1832 году созданием «Свода законов Российской империи», введенного в действие в 1835 году и поставившего все государственное управление на твердую юридическую основу1411. Утвержденный Николаем I «Свод законов» имел большое юридическое и практическое значение как для Русской православной церкви, так и для признанных законом неправославных вероисповеданий. В нем были кодифицированы сложившиеся к тому времени юридические отношения между государством, православной церковью и «иноверными» религиозными организациями.

Признавая православную веру «единой истинной на земле религией, исповедание которой, безусловно, согласно с учением Спасителя, его апостолов и учением, и преданием вселенской Церкви», законодательство закрепило ее исключительный правовой статус в «Основных государственных законах Российской империи», составлявших первую часть общегосударственного «Свода законов»1412. Ст. 40 «Основных законов» гласила: «Первенствующая и господствующая в Российской Империи Вера есть Православная Восточная Грекороссийская».

В отношении Русской церкви император выступал как «верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель правоверия и всякого в Церкви святой благочиния»1413. «Господствующий» статус православной церкви свидетельствовал о том, что Российское государство признавало ее исключительную роль не только в религиозном, но и в историческом, политическом и этническом отношении. Наделяя православную церковь особыми преимуществами, законодатель традиционно видел в ней «единую истинную на земле религию», «национальную веру» русских государей и русского народа, один из «главных устоев русской государственности»1414. Таким образом, на высшем законодательном уровне православная церковь в силу своей исключительной роли в жизни русского народа и государства выступала как главный объект защиты в сфере религиозной безопасности России1415.

В «Основных государственных законах» получило правовое закрепление патерналистское отношение российского императора как носителя самодержавной власти к господствующей вере и к управлению православной церкви «посредством Святейшего Правительствующего Синода». На этом основании церковное управление было выделено из общего комплекса государственного управления в качестве особого института, получавшего свое юридическое основание в имперском законодательстве1416. Правовое утверждение механизма управления Русской православной церкви стало своеобразным образцом для создания института права и управления делами инославных христианских и иноверных исповеданий империи.

Наделив православную церковь исключительным статусом и привилегиями «первенствующей и господствующей в Российской империи», законодатель, исходя из установленной правовой нормы, сформулировал основные принципы религиозной свободы для неправославного населения России. Так, ст. 44 «Основных государственных законов» Российской империи гласила:

Все не принадлежащие к господствующей Церкви подданные Российского Государства, природные (а) и в подданство принятые (б), также иностранцы, состоящие в Российской службе, или временно в России пребывающие (в), пользуются каждый повсеместно свободным отправлением их Веры и богослужения по обрядам оной.

Согласно ст. 45 «Основных законов»,

свобода Веры присвояется не токмо Христианам иноверных исповеданий, но и Евреям, Магометанам и язычникам (а): да все народы, в России пребывающие, славят Бога Всемогущего разными языки по закону и исповеданию праотцев своих, благословляя царствование Российских Монархов, и моля Творца вселенной об умножении благоденствия и укреплении силы Империи (б)1417.

Так же как и в случае с Русской православной церковью, управление «иноверных исповеданий» было выделено из общего комплекса государственного управления в качестве особого института права и управления, получавшего свою легитимность в «Основных государственных законах». Согласно ст. 46, «дела церковные иноверных исповеданий в Империи Российской ведаются их Духовными властями и особенными Правительствами, Верховною Властью к сему предназначенными». В примечании к этой статье «Свода законов» 1832 года указывалось на «особое Учреждение об Управлении иноверных исповеданий» и что «Правила охранения веротерпимости и пределы ее подробно означены в IV Части Свода Уставов Благочиния»1418.

Как и в случае с православной церковью, основой российского законодательства о веротерпимости являлся принцип государственного патернализма, законодательно распространяемый на «иноверные» исповедания. Выступая в роли покровителя этих исповеданий, государство, в лице абсолютного монарха, опиралось на религиозную санкцию своей легитимности. В соответствии с законодательством монарху как высшей инстанции принадлежало решение важнейших дел «покровительствуемых» им «иноверных исповеданий». Следует также отметить, что государство, признав «иноверные исповедания» в качестве легальных, брало на себя обязательство соблюдения гражданских прав их духовенства и паствы1419. Эта часть населения являлась, согласно общему правилу, полноправными подданными Российской империи1420.

Закрепленные в «Своде законов» «правила веротерпимости» стали правовым оформлением исторически сложившегося религиозно-этнического и культурного многообразия России, которые учитывали, что каждое из «инославных» и «иноверных» исповеданий имеет свою историю, свое вероучение, нормы церковного или общинного устройства и управления, духовную дисциплину, духовный суд, обряды, традиции и обычаи. Уставы «иностранных исповеданий», получившие силу государственных законов, юридически закрепляли религиозные различия, которые существовали между народами, вошедшими в состав Российской империи на разных этапах ее истории. Законодательство о веротерпимости выстраивало эти различия по иерархическому принципу, поставив правовой статус «иностранных исповеданий» в зависимость от факторов вероучительного, канонического и, отчасти, политического и нормативно-ценностного характера1421.

Так, отношения внутри института веротерпимости строились на основе сочетания двух принципов – равенства и неравноправия. Уставы иностранных исповеданий утверждали равенство всех терпимых религиозных организаций перед законом и неравноправие этих организаций между собой по объему прав и привилегий.

В соответствии с принципом неравноправия иерархия веротерпимости выстраивалась следующим образом:

I. Христианские церкви: 1) Римско-католическая и Армяно-католическая; 2) Евангелическо-лютеранская с немецкими колонистскими обществами в Закавказье и с Евангелическо-братским обществом в Прибалтийских (Остзейских) губерниях; 3) Евангелическо-аугсбургская; 4) Евангелическо-реформатская; 5) Армяно-григорианская.

II. Нехристианские исповедания: 1) караимское; 2) иудейское; 3) магометанское (шиитское и суннитское); 4) ламайско-буддистское. Признанными, но лишенными привилегий были гернгутеры, шотландские и базельские колонисты, меннониты и баптисты Закавказья, сибирские шаманисты и самоеды-язычники1422.

В этой двухуровневой иерархии веротерпимости христианские вероисповедания по статусу стояли выше, чем нехристианские. Тем самым все признанные законом исповедания в России иерархически делились на высшие – христианские, и низшие – нехристианские1423. Высшие обладали максимальным объемом прав и привилегий, низшие – минимальным. Религиозные организации, не признанные законом, не пользовались религиозными правами1424.

Изучение административно-функционального аспекта феномена российской веротерпимости позволяет, в свою очередь, выяснить, что государство, опираясь на «Основные государственные законы» и «правила веротерпимости», создало институт религиозной (христианской и нехристианской) бюрократии. Эта социальная группа включалась в общий механизм государственного управления, копируя устройство и функции светской коронной администрации. С 1801 года в Санкт-Петербурге начала действовать Римско-католическая духовная коллегия. Во главе ее стоял митрополит Могилёвский. В состав коллегии входили представители диоцезов, секретари, переводчики и другие служащие. В 1805 году произошло разделение на два департамента – римско-католический и греко-католический (униатский). В 1828 году греко-католический департамент был преобразован в отдельную Греко-католическую духовную коллегию, которая просуществовала до 1838 года. Римско-католическая духовная коллегия подчинялась центральным государственным учреждениям: с 1810 года – Главному управлению духовных дел иностранных исповеданий, с 1817 – Министерству духовных дел и народного просвещения, с 1832 – Департаменту духовных дел иностранных вероисповеданий Министерства внутренних дел1425.

Для управления Евангелическо-лютеранской церковью в 1832 году была создана Генеральная консистория, духовные и светские члены которой утверждались верховной властью. Местное управление осуществляли пять консисторий, также состоявшие из светских и духовных лиц. Управление духовными делами мусульман России осуществлялось Таврическим магометанским духовным правлением (1794) и Оренбургским магометанским духовным собранием (1788)1426. Духовные управления «иностранными исповеданиями» находились в ведении МВД и руководствовались в своей деятельности принципами, изложенными в ст. 3 «Свода учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных»1427.

К. П. Беггров. Вид лютеранской церкви Св. Петра на Невском проспекте. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Н. Н. Антонова, П. С. Демидов, И. Е. Регентова, В. С. Теребинин, Л. Г. Хейфец

Принципы функционирования духовных управлений, изложенные в «Уставах духовных дел иностранных исповеданий», соответствовали аналогичной практике светских бюрократических учреждений. А это, в свою очередь, являлось необходимым условием эффективного взаимодействия религиозных и светских учреждений в рамках единого государственно-духовного механизма управления империей1428. С помощью управленческого механизма, государственного финансирования и сословных привилегий государство осуществляло интеграцию духовной бюрократии в состав управленческой элиты Российской империи. В результате правительство получило реальную возможность привлечения иерархии и духовенства «иностранных исповеданий» не только для управления и контроля над паствой с помощью духовной дисциплины, но и для решения проблем религиозной безопасности империи в области государственно-религиозных и межрелигиозных конфликтов1429. Духовные управления «иностранных исповеданий» осуществляли свои распорядительные функции на основе легитимности, исходящей от верховной власти императора. Центральное и местное управление «иностранными исповеданиями» находилось в ведении Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД, а также генерал-губернаторов и губернаторов. Процесс формирования централизованного бюрократического механизма, созданного в период правления императора Александра I, также завершился в Николаевскую эпоху.

Указом Николая I от 24 августа 1827 года был утвержден штат Главного управления духовными делами иностранных исповеданий. Оно состояло из трех отделений: 1‑е занималось делами католиков, униатов и армяно-григориан, 2‑е – протестантов, 3‑е – представителей других религий. В 1828 году главой ведомства был назначен граф Д. Н. Блудов. В 1832 году, при назначении Блудова министром внутренних дел, Главное управление было преобразовано в Департамент духовных дел иностранных исповеданий (ДДДИИ) и включено в структуру Министерства внутренних дел. Директором департамента был назначен Ф. Ф. Вигель, занимавший эту должность до 1840 года1430.

Как отмечает Е. А. Терюкова, в «рамках этого департамента было сосредоточено все делопроизводство по устройству и деятельности неправославных религиозных обществ в России (исключение составляли Англиканская, Американская и Голландская церкви, изъятые из ведомства МВД и находившиеся под покровительством соответствующих посольств), а также составление законопроектов и уставов, регламентирующих юридическое положение неправославных религиозных обществ»1431.

Правовой основой бюрократического регулирования, осуществляемого Департаментом духовных дел, были «Уставы духовных дел иностранных исповеданий» и «Устав о предупреждении и пресечении преступлений», которые представляли собой совокупность норм, обеспечивавших легитимность управленческих функций светской и духовной бюрократии. Совместными усилиями светских чиновников департамента и духовных лиц разрабатывались законопроекты, регламентирующие устройство и религиозную жизнь «иностранных исповеданий».

Так, 28 декабря 1832 года был издан высочайше утвержденный Устав Евангелическо-лютеранской церкви в России. С момента его издания начинается нормотворческая деятельность Департамента духовных дел иностранных исповеданий. 11 марта 1836 года именным указом, данным Сенату, было введено в действие «Положение об управлении делами Армяно-Грегорианской церкви в России». Проект «Положения» разрабатывался в Тифлисе специально созданным Комитетом, согласовывался с католикосом и окончательно рассматривался Государственным советом с участием Д. Н. Блудова. При составлении этих уставов департамент осуществлял главным образом

кодификацию церковно-правовых норм, как существовавших в данной религиозной общине, так и предложенных ее представителями в момент приобщения общины к правовому строю Русского государства. Не изменяя сущности таких норм, выработанных чуждой России жизнью, правительство целиком переносило их в свой кодекс1432.

3 августа 1847 года между российским правительством и Святым престолом было заключено соглашение. Положения этого договора об устройстве Римско-католической церкви в России вошли в устав «О управлении духовных дел христиан римско-католического исповедания», вошедший в «Свод законов Российской империи» издания 1857 года1433. В 1837 году было разработано и высочайше утверждено «Положение о Таврическом караимском духовенстве». В 1848 году высочайшим повелением был утвержден непостоянный орган при Департаменте духовных дел, именуемый Раввинская комиссия, в обязанности которой входило рассмотрение вопросов, относящихся к правилам и обрядам иудейского вероучения и деятельности раввинов. Несколько позже, в 1857 году, был издан устав «О управлении духовных дел евреев»1434. В 1853 году Департамент духовных дел разработал утвержденное Сенатом «Положение о ламайском духовенстве в Восточной Сибири».

По словам С. А. Лукьянова, после издания каждого нормативно-правового акта об устройстве религиозной жизни иностранных исповеданий Департамент духовных дел «начинал осуществлять деятельность по практическому внедрению его в жизнь, внесению дополнений и изменений в правовые документы, в зависимости от конкретной внутриполитической или внешнеполитической ситуации. Департаментом осуществлялась повседневная оперативная управленческая деятельность по обеспечению контроля за исполнением правовых норм, подбору и расстановке кадров духовенства, регулированию внутренней жизни конфессий, своевременному реагированию на те или иные негативные явления в конфессиональной среде»1435.

Таким образом, в период правления Николая I Департамент духовных дел МВД являлся не только органом выработки управленческих решений, но и выступал в роли разработчика и составителя законопроектов. В качестве субъекта законодательной инициативы выступал министр внутренних дел1436.

Император Николай I успешно закончил дело, начатое Екатериной II. Основы вестернизированного института веротерпимости, заложенные императрицей, приобрели в его царствование завершенные, правовые и административные формы. Впервые была создана и кодифицирована обширная правовая база, необходимая для управления «иностранными исповеданиями», определены сословные права и привилегии духовенства, организовано государственное финансирование его отдельных групп и учреждений, сформировано структурное подразделение МВД со специальными управленческими и защитными функциями, выстроена система отношений и подчинения с органами духовного управления и государственной администрацией на местах.

Созданный верховной властью механизм управления, объединявший правительство, МВД, ДДДИИ и духовные управления «иностранных исповеданий», имел свое главное функциональное предназначение в религиозном воспитании у неправославного населения империи политической лояльности православной российской монархии. Еще со времени правления Екатерины II веротерпимость понималась как универсальное средство для приобретения лояльных подданных на присоединенных к империи территориях. Поставив деятельность сословно привилегированного духовенства на твердую правовую основу и наделив его статусом государственных служащих, институт веротерпимости обязывал духовенство быть не только законопослушным, но и воспитывать свою паству в духе верноподданности российской монархии1437. Обязательные молитвы о здравии императора и всей августейшей семьи произносились во время богослужений во всех храмах «иностранных исповеданий».

Таким образом, создание механизма бюрократического взаимодействия структур государственного и духовного управления находило свой функциональный смысл не только в установленной законом практике управления «иностранными исповеданиями» и формировании религиозного законодательства, но и в решении задач обеспечения государственной и религиозной безопасности империи. В результате сформированный Николаем I вестернизированный институт веротерпимости превратился в инструмент обеспечения стабильного функционирования и развития Российской империи.

Дальнейшая политическая и правовая судьба института веротерпимости

В отличие от веротерпимого, но мятежного польского католического клира и его паствы великорусский «раскол» к началу XIX века не был в своей массе политически враждебен правительству1438. Однако во время правления императора Николая I период политической неопределенности в отношении старообрядцев и сектантов закончился. Они были признаны императором «вредными» для православной церкви и общественного порядка. Начались правительственные репрессии, целью которых было полное уничтожение «раскола»1439. Меры правительства, направленные против «раскольников», осуществлялись с помощью создаваемого церковно-государственного механизма, объединявшего Святейший Синод, епархиальных архиереев и административные органы империи, включая МВД, II Отделение Собственной Его Величества канцелярии (1826), Секретный комитет по делам раскольничьим (1836) и секретные губернские комитеты. В 1853 году было учреждено также особое Секретное управление по делам о раскольниках для централизованного управления губернскими комитетами. В этом же году был основан еще особый Комитет для пересмотра постановлений о раскольниках. Была сформирована соответствующая секретная правовая база, состоявшая в основном из административных распоряжений, и составлена иерархия нетерпимости религиозных общин (1842), критерием построения которой была степень их «враждебности» учению православной церкви1440.

К. П. Беггров. Вид зданий Сената и Синода. 1830‑е гг. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Н. Н. Антонова, П. С. Демидов, И. Е. Регентова, В. С. Теребинин, Л. Г. Хейфец

Предпринятые правительством репрессивные меры свидетельствуют о том, что в религиозно-политических представлениях Николая I о русском «расколе» стали доминировать идеи митрополита Московского Филарета (Дроздова) и его единомышленников1441. Результатом победы «самых суровых воззрений на раскол как общину вредную и нетерпимую в государстве»1442 стало возвращение правительственных отношений с «раскольниками» к доекатерининским временам. Дискриминация, сведенная до известного минимума к началу правления Николая I, вновь приняла жесткие и масштабные формы, которые сопровождались массовым применением административного насилия над совестью старообрядцев и сектантов1443. Для проведения репрессивной политики были созданы «секретное» законодательство и специальные государственно-церковные органы в центре и на местах1444. Особенностью этой политической практики был ее полусекретный, неправовой характер, так как частично секретными, то есть изданными для служебного пользования, были административные постановления и распоряжения правительства, а бюрократическую основу наряду с МВД, Синодом и II Отделением составляли секретные органы, существовавшие тайно и направлявшие репрессивные действия против «раскола»1445. Однако попытка добиться воссоединения старообрядцев и сектантов с православной церковью с помощью дискриминации и репрессий не привела к торжеству православия. Вопреки жестоким гонениям, русский «раскол» выстоял, сохранив свои религиозные позиции в российском обществе и политическую лояльность монархии1446.

Как видим, совместная деятельность правительства Николая I и Святейшего Синода, направленная против «раскола», шла параллельно с завершением строительства института веротерпимости, управлявшего «иностранными исповеданиями». То есть одновременно решались две принципиально разные религиозно-политические задачи. Первая – обеспечение политической лояльности «иностранного» населения с помощью религиозной свободы и привилегий, предоставленных действующим институтом веротерпимости. Вторая – восстановление единства Русской церкви с помощью применения массовых административных репрессий и методов принудительного перевода «раскольников» в единоверие. Осуществляя синхронно две функционально противоположные друг другу политические практики, правительство преследовало одну общую цель – обеспечение религиозной и политической безопасности России. Государственная нетерпимость к «расколу» представлялась в это время столь же функционально эффективной, как и действие имперской веротерпимости. Эти противоречия бросались в глаза современникам, а «секретный» характер государственно-церковных мер, предпринимаемых против «раскола», несмотря на их кажущуюся политическую целесообразность, косвенно свидетельствует о том, что и сам Николай I не был твердо уверен в справедливости и правильности своих решений.

Последующие события показали глубокую политическую ошибочность религиозных гонений, устроенных правительством на «раскольников». В польском восстании 1863 года русские старообрядцы безоговорочно встали на сторону правительства, жертвуя собой ради царя и России1447. Поэтому реформаторское правительство императора Александра II (1855–1881) начало постепенный отход от николаевских представлений о функциональном характере религиозной нетерпимости к «расколу». Секретные комитеты были упразднены, дискриминационные постановления начали утрачивать свою силу, административные репрессии против старообрядцев и сектантов существенным образом сократились1448.

Таким образом, проводимая правительством Николая I чрезвычайная религиозная политика нетерпимости к «расколу» стала трансформироваться в практику постепенно смягчаемой дискриминации. Результатом этой трансформации стал процесс поэтапного наделения «раскольников» гражданскими и религиозными правами. Сначала последовал указ от 17 апреля 1874 года, легализовавший браки «раскольников», затем при императоре Александре III по указу от 3 мая 1883 года старообрядцам и сектантам была дарована часть религиозных и гражданских прав1449. Однако они по-прежнему не получили легальности для своих религиозных организаций, был сохранен также и существовавший ранее запрет на «публичное оказательство раскола» с целью не допустить «вреда Православной церкви»1450.

Правительство, исходя из церковно-этнической оценки «раскола», все еще считало неприемлемым наделение русских старообрядцев правами веротерпимости, которыми обладали духовенство и миряне «иностранных исповеданий» – католики, протестанты, мусульмане, иудеи и буддисты1451. Религиозно-политические воззрения, характерные для высшей бюрократии, не допускали разделения русской этнической идентичности и православия. Считалось, что «отпавшие от православия раскольники, оставаясь русскими, не могут исповедовать иной веры, кроме веры православной»1452. В то же время Комиссия МВД в 1875 году пришла к выводу о том, что русский «раскол» не представляет собой внутренней политической угрозы Российскому государству1453. Однако церковные и светские противники старообрядчества, включая обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева, по-прежнему обвиняли «раскол» в оппозиционности власти, в «деятельном стремлении ниспровергнуть Православную русскую церковь и на место ее поставить самого себя в качестве именно Православной русской церкви», в «фанатической нетерпимости» и «самой ожесточенной вражде»1454.

Поэтому представления о функциональной востребованности религиозной дискриминации, связанные с законодательно обоснованной защитой привилегий православной церкви, продолжали сохранять политическую актуальность и в пореформенной России1455.

Радикальные перемены, приведшие к упразднению политической практики дискриминации русского «раскола», произошли в начале XX века, в правление императора Николая II. Указы «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка» от 12 декабря 1904 года и «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 года впервые легализовали религиозные организации «раскольников», вводя их в правовое поле «свободы веры», в котором действовали «иностранные исповедания»1456. Либерально-консервативная идеология, которой руководствовались законодатели из Комитета министров, оказалась более эффективной в деле достижения религиозной свободы, чем идеи Просвещения, адаптированные «просвещенным абсолютизмом» к сложным российским условиям. С точки зрения либерального законодателя, традиционная практика государственной дискриминации «раскола» окончательно утратила свое функциональное предназначение. Русский «раскол» уже не воспринимался в качестве перманентной угрозы для «господствующей» православной церкви, а следовательно, и для религиозной безопасности России1457.

Упоминаемый выше указ от 17 апреля 1905 года и последовавший за ним указ от 17 октября 1906 года «О порядке образования и действия старообрядческих и сектантских общин и о правах и обязанностях входящих в состав общин последователей старообрядческих согласий и отделившихся от православия сектантов» завершили длительную историю религиозной дискриминации, упразднив ряд исключительных привилегий «господствующей» Церкви1458. Однако организациям легализованных старообрядцев и сектантов так и не удалось получить равный правовой статус с «иностранными» христианскими конфессиями. Этому препятствовали сохранявшиеся правовые преимущества Православной церкви, которая продолжала оставаться «первенствующей и господствующей» в империи1459.

Для николаевского института веротерпимости указ от 17 апреля 1905 года стал реформой, которая привела к расширению пространства религиозной свободы как для «иностранных исповеданий», так и для паствы православной церкви, получившей право перехода в «иностранные исповедания», старообрядчество и сектантство1460. С легализацией религиозных организаций великорусских старообрядцев и сектантов модернизированная российская веротерпимость, выйдя за юридические границы «иностранных исповеданий», приобрела общеимперский характер1461. В результате границы и функции имперского института веротерпимости существенным образом расширились и видоизменились. Институционально-правовые перемены, произошедшие в системе государственно-религиозного управления империей, позволяют дать развернутое определение понятия российской веротерпимости в его исторической эволюции.

Веротерпимость – это иерархически выстроенная легитимация религиозных различий, существовавших между народами, вошедшими в состав Российского государства. Базовые принципы веротерпимости, сформулированные в Основных государственных законах Российской империи как свобода «веры и богослужения по обрядам оной», имели двойственный характер.

С одной стороны, они свидетельствовали об этноцентричности религиозного законодательства, с другой – подчеркивали его имперский универсализм и политическую прагматичность. «Правила веротерпимости», созданные на основе этих принципов, институционализировали неправославные этнические сообщества империи в системно организованную иерархию конфессий и общин, наделив их правовым статусом «терпимых». Эти признанные законом религиозные организации официально именовались «иностранными», так как их духовенство и паства не относились к «коренному» русскому населению, а религиозные центры находились, как правило, за границами империи1462.

Основными критериями терпимости «иностранных исповеданий» являлись традиционность, легальность происхождения и этнический характер. К середине XIX века веротерпимость приняла форму особого института права и управления, для которого было характерно сочетание равенства и неравноправия. Все терпимые конфессии и общины делились на высшие – христианские (инославные), и низшие – нехристианские (иноверные). Различия в объеме религиозных прав, существовавшие внутри иерархии объектов веротерпимости, сочетались с равенством всех «иностранных исповеданий» перед законом. Общины старообрядцев и сектантов, отколовшихся от «господствовавшего» православия, находились вне действия института веротерпимости. Они не признавались законом и подвергались правовой дискриминации.

Непосредственным субъектом веротерпимости являлось Российское государство. В роли опосредованного субъекта выступала «господствующая» православная церковь. Наделенная исключительными привилегиями, эта церковь стояла над институтом веротерпимости, занимая по отношению к «иностранным» конфессиям высшее, иерархически формирующее место. Исторически сложившаяся взаимосвязь монархии и «господствующего» православия придавала российской веротерпимости своеобразный характер, отличавший ее от правовых моделей «церковь – государство», которые сложились в законодательствах европейских стран к середине XIX века1463.

Институт веротерпимости встраивал «иностранные исповедания» в государственный механизм правового регулирования, в котором кодифицированные нормы религиозного права получали силу светских законов. Наделение правил духовной дисциплины «иностранных исповеданий» силой законов Российской империи способствовало превращению религии в средство легитимации общественного и политического устройства. Утверждаемый законом и духовной дисциплиной контроль духовенства за религиозно-нравственной жизнью верующих дополнялся религиозной практикой формирования политической лояльности российской монархии.

Органы управления «иностранных исповеданий» конфессий, интегрированные в систему государственной власти, представленной МВД, возглавлялись иерархией, входившей в состав российского чиновничества в качестве высшей духовной бюрократии1464.

Созданный таким образом механизм государственно-духовного управления выполнял ряд важных функций по обеспечению безопасности Российского государства, сохранению традиционной религиозности неправославного населения, поддержанию межрелигиозного мира и социальной стабильности. Правовые границы веротерпимости, как верхняя, так и нижняя, носили подвижный характер, находясь в прямой зависимости от объема привилегий «господствующей» Православной церкви.

Верхнюю границу российской веротерпимости формировали законы, отделявшие область прав «иностранных христианских исповеданий» от исключительных привилегий православия. Нижняя административно-правовая граница проходила между нехристианскими «иноверными исповеданиями» и юридически дискриминируемыми общинами старообрядцев и сектантов.

В результате издания указов от 17 апреля 1905 и 17 октября 1906 года границы веротерпимости изменились. Религиозные общины, не признаваемые ранее законом, получили правовой статус «терпимых». Дискриминация по религиозным мотивам была в основном упразднена. Новые законы завершили строительство института веротерпимости, добавив к нему новые нормы религиозной свободы, объекты правовой регуляции и административного управления.

До издания указа от 17 апреля 1905 года понятие «веротерпимость» уместно употреблять в узком смысле слова, так как ее объектом традиционно являлись только «иностранные исповедания». После легализации общин старообрядцев и сектантов веротерпимость следует понимать уже в широком смысле слова. Признание государством религиозных прав дискриминируемых ранее религиозных общин придало этому понятию универсальный характер1465.

Заключение

Меры, предпринятые правительством в форме императорских указов от 17 апреля 1905 и 17 октября 1906 года, модернизировали традиционный институт российской веротерпимости1466. В этих политически благоприятных для русского «раскола» событиях не обошлось без доли иронии. Легализованные организации старообрядцев и сектантов стали объектом управления модернизированного института веротерпимости, строительство которого завершилось в суровую для них эпоху императора Николая I. Стоит лишь отметить, что в 1909 году управление делами названных организаций перешло в ведение Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД.

Последовавший за указом о веротерпимости манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 года провозгласил о даровании населению России, наряду с политическими свободами, «начал свободы совести»1467. За изданием законов от 17 апреля 1905 и 17 октября 1905 года последовала законотворческая деятельность МВД и Государственной думы по правовой реализации религиозной свободы, провозглашенной в манифесте от 17 октября 1905 года. С этой целью ДДДИИ под руководством министра внутренних дел П. А. Столыпина подготовил семь законопроектов, которые в феврале 1907 года были рассмотрены Советом министров. В ноябре 1907 года премьер-министр П. А. Столыпин внес эти законопроекты на рассмотрение Государственной думы III созыва (1907–1912)1468. Разрабатывая законопроекты, призванные утвердить в России «начала свободы совести», ДДДИИ действовал в рамках Основных государственных законов 23 апреля 1906 года, в которые без изменений были включены статьи, утверждавшие «господствующий и первенствующий» статус православной церкви, а также «свободу веры» и «правила веротерпимости» для «иностранных исповеданий» империи1469.

Поэтому, предлагая сократить часть привилегий Православной церкви, ограничивавших права «инославных и иноверных исповеданий», ДДДИИ настаивал на сохранении исключительного правового статуса православия и иерархического устройства института веротерпимости1470. Следует также отметить, что при подготовке законопроектов ДДДИИ руководствовался основополагающим принципом: «При <…> громадном различии в бытовых условиях западных государств и России, естественно и вероисповедная политика западных государств и России, а также руководящие ею учреждения не могут быть тождественными»1471. Вместе с тем разработчики законопроектов в определении новых границ религиозной свободы ориентировались в основном на законодательства Пруссии, Германской и Австро-Венгерской империи, основанные на принципе свободы совести1472. В конечном итоге правительство в результате критики «справа» (особенно со стороны Святейшего Синода и духовенства) и «слева» вынуждено было отказаться от реформирования законодательства о веротерпимости. Либерально-консервативные законопроекты МВД о «свободе совести» так и не приобрели силу закона1473.

Православная иерархия, духовенство и миряне испытывали недовольство новым законом от 17 апреля 1905 года и новой религиозной политикой правительства1474. Предоставление «иностранным исповеданиям» дополнительных прав в сфере религиозного и социального служения совпало по времени с революционными событиями 1905–1907 годов, что привело к усилению религиозного национализма, прозелитизма, проявлениям религиозной нетерпимости и русофобии по отношению к православному населению1475. Наибольшую активность в религиозно-политической пропаганде среди православных проявляли католики Царства Польского и Западного края, лютеране в Прибалтике и мусульмане в Поволжье. Старообрядцы же, официально называемые ранее главной угрозой «господствующей» Церкви, в революции 1905 года не поддержали политических врагов монархии, оказавшись в одном политическом лагере с православной церковью. Они воспользовались дарованной религиозной свободой не для прозелитизма среди православных, а для внутреннего устройства своих общин. Из бывших представителей дискриминируемого «раскола» пропагандистскую религиозную активность проявляли в основном сектанты на Юге России1476.

Изменились и официальные приоритеты в традиционных представлениях о религиозных и политических угрозах безопасности России, которые были установлены еще в Московском царстве и правовых нормах ранней империи. Упразднение политической практики дискриминации «раскола» и расширение религиозных прав «иностранных исповеданий» стали возможны с отменой неприкосновенности границ «господствующей» Церкви и сокращением уровня ее административно-правовой защиты со стороны Российского государства. Охрана внешних и внутренних границ русского православия зависела уже во многом от его собственных миссионерских усилий. Контуры религиозной и государственной безопасности России выстраивались теперь с учетом состояния и динамики угроз политическому единству империи, которые исходили от усиливающихся связей политизированного «иностранного духовенства» с региональным национализмом – польским, финским, татарским и др. Объектом пристального внимания правительства в этот период становились также очаги религиозно-этнической напряженности и конфликтов на западных окраинах России и в Закавказье.

В остальном же институт веротерпимости, создание которого завершилось в период правления Николая I, не был подвергнут глубокому реформированию. Его законодательство, иерархические принципы устройства и практика функционирования продолжали оставаться политически востребованными и в новых условиях думской монархии. Задачами модернизированного института, в зону ответственности которого вошли легализованные общины старообрядцев и сектантов, по-прежнему оставались управление «иностранными исповеданиями», поддержание политической лояльности и общественного порядка, функционирование механизмов противодействия проявлениям религиозной нетерпимости и религиозно-этническим конфликтам.

Список использованной литературы и источников

Айвазов И. Новая вероисповедная система нашего государства // Миссионерское обозрение. 1908. № 6–8.

Арапов Д. Ю. Екатерина II и положение ислама и мусульман в Российской империи // Сподвижники Великой Екатерины: Тез. докл. и сообщений конф. М., 1997.

Арапов Д. Ю. Манифест 8 апреля 1783 г.: подготовка, принятие, международное признание // Сборник русского исторического общества. М., 2002. Т. 4 (152).

Арапов Д. Ю., Пономарев В. П. Департамент духовных дел иностранных исповеданий // Православная энциклопедия. Т. XIV. М., 2006.

Арсеньев К. К. Свобода совести и веротерпимость: Сборник статей. СПб., 1905.

Беднов В. А. Православная Церковь в Польше и Литве. Минск, 2002.

Беликов В. Деятельность Московского митрополита Филарета по отношению к расколу. Казань, 1895.

Бендин А. Ю. Польский мятеж 1863 г. в судьбах старообрядцев Северо-Западного края // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2011. № 1.

Бендин А. Ю. Веротерпимость и проблемы национальной политики Российской империи (вторая половина XIX – начало XX вв.) // Церковно-исторический вестник. 2004. № 11.

Бендин А. Ю. Государственно-религиозные институты Николая I и проблемы обеспечения религиозной безопасности Российской империи // Тетради по консерватизму. 2025. № 2.

Бендин А. Ю. Государственно-религиозные институты Российской империи в XVIII – начале XX в.: эволюция отношений «свой – иной – чужой» // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2021. Т. 20. № 1.

Бендин А. Ю. Михаил Муравьев-Виленский: усмиритель и реформатор Северо-Западного края Российской империи. М., 2017.

Бендин А. Ю. Проблемы веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи (1863–1914 гг.): Дис. … д. и. н. СПб., 2013.

Бендин А. Ю. Рожденный нетерпимостью: создание и эволюция института управления «русским расколом» в период правления Петра I и Екатерины II // Тетради по консерватизму. 2022. № 1.

Бендин А. Ю. Роль римско-католического духовенства Северо-Западного края Российской империи в польском восстании 1863 г. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2018. Т. 17. № 2.

Бендин А. Ю. Старообрядцы и российская веротерпимость в XIX – начале XX в. // Старообрядчество: история, культура, современность. Материалы XI Международной конференции 11–13 ноября 2014 г. Москва. Т. 1. М., 2014.

Бендин А. Ю. Эволюция понятия веротерпимости и Указ 17 апреля 1905 г. // Исторические записки. Отд. ист.-филол. наук РАН. Вып. 9 (127) / Отв. ред. Б. В. Ананьич.

Бендин А. Ю., Маркова Н. М. Эволюция понятия «раскольник» в Московском царстве и Российской империи (вторая половина XVII – начало XX в.) // Религия, наука и теология: вызовы и проблемы современности: Сборник научных докладов. Т. 37. Владимир, 2021.

Бердников И. С. Краткий курс церковного права. Казань, 1888.

Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. VI. СПб., 1871.

Брянцев П. Д. Польский мятеж в 1863 г. Вильна, 1892.

Варадинов Н. В. История Министерства внутренних дел. История распоряжений по расколу. Кн. VIII доп. СПб., 1863.

Васильевский М. Н. Государственная система отношений к старообрядческому расколу в царствование императора Николая I. Казань, 1914.

Верт П. Православие, инославие, иноверие: Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи. М., 2012.

Владимирова Г. Е. Основные государственные законы Российской империи 1832–1892 гг. в определении основ государственного строя в России: Автореф. дис. … к. ю. н. Омск, 2010.

Восстание в Литве и Белоруссии 1863–1864. М., 1965.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905–1907 годы. СПб., 1910.

Гаммер М. Шамиль: Мусульманское сопротивление царизму: Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998.

Градовский А. Д. Начала русского государственного права. О государственном устройстве / А. Д. Градовский. Собр. соч.: В 7 т. СПб., 1901. Т. 7. Ч. 1.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1995.

Джераси Р. Окно на Восток: Империя, ориентализм, нация и религия в России. М., 2013.

Добротин Г. Церковно-государственные воззрения митрополита Филарета (Дроздова) на раскол и секты // Миссионерское обозрение. 1900. № 1–3, 6, 11.

Добротин Г. П. Закон и свобода совести в отношении к лжеучению и расколу. Киев, 1896.

Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера: этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М., 2010.

Дорская А. А. Свобода совести в России: судьба законопроектов начала XX века. СПб., 2001.

Дорская А. А. Государственное и церковное право Российской империи: Проблемы взаимодействия и взаимовлияния. СПб., 2004.

Духовный регламент. М., 1804.

Ершова О. П. Старообрядчество и власть. М., 1999.

Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия. СПб., 1861.

Законы о состояниях // Свод законов Российской империи. Т. IX. СПб., 1857.

Западные окраины Российской империи / Под ред. М. Долбилова, А. Миллера. М., 2006.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: Духовные движения XVII–XIX веков. Т. I–II. М., 2009.

Иванов И. А. «…Не называть их больше раскольниками, а употреблять другое название…»: Предложения обер-прокурора Святейшего Синода И. И. Мелиссино Екатерине II о необходимости изменения законодательства о раскольниках. 1763 г. // Отечественные архивы. 2007. № 4.

Ивановский Н. Руководство по истории и обличению старообрядческого раскола с присовокуплением сведений о сектах рационалистических и мистических. Часть первая: История раскола. 7‑е изд. Казань, 1905.

Извлечения из Особого журнала Комитета министров 25 января, 1, 8 и 15 февраля 1905 г. «О порядке выполнения пункта 6 Именного Высочайшего Указа 12 декабря 1904 г.» // Журнал Министерства юстиции. 1905. № 5.

Извлечения из распоряжений по делам о раскольниках при императорах Николае и Александре II. Лейпциг, 1882.

Императрица Екатерина Вторая. Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Под ред. Н. Д. Чечулина. СПб., 1907.

Императрица Екатерина Вторая. Наказ, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Под ред. и с предисл. В. А. Томсинова. М., 2008.

Каграманов Ю. М. Не стоит царство без грозы? // Новый мир. 2010. № 6.

Канцелярия розыскных раскольнических дел // Православная богословская энциклопедия. Т. VIII. СПб., 1907.

Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М., 2000.

Карпович О. В. Участие христианского духовенства Беларуси в освободительном движении 30‑х годов XIX века // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия А: Гуманитарные науки: Исторические науки. 2011. № 9.

Католическая энциклопедия. Т. 4. М., 2011.

Келли Д. Ф. Появление свободы в современном мире. Влияние Кальвина на пять правительств с XVI до XVIII веков. Женева Кальвина. Франция гугенотов. Шотландия Нокса. Пуританская Англия. Колониальная Америка. СПб., 2005.

Кельсиев В. Сборник правительственных сведений о раскольниках. Лондон, 1860.

Кистяковский А. Ф. О преступлениях против веры // Наблюдатель. 1882. № 10. С. 102–122.

Кодан С. В. М. М. Сперанский и создание Свода законов Российской империи // Вестник Сибирского юридического института МВД России. 2010. № 4 (8). С. 89–95.

Козлов-Струтинский С. Г., Парфентьев П. А. История Католической Церкви в России. СПб., 2014.

Коркунов Н. М. Русское государственное право. 3‑е изд., перераб. СПб., 1899.

Красножен М. Е. Иноверцы на Руси. Т. 1: Положение неправославных христиан в России. Юрьев, 1900.

Крюс Р. Империя и конфессиональное государство: Ислам и религиозная политика Российской империи в XIX в. // Русский сборник: исследования по истории России / Ред.-сост. О. Р. Айрапетов и др. Т. II. М., 2006.

Кузнецов Н. Д. Управление делами иностранных исповеданий в России в его историческом развитии // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 74, 76, 78. Ярославль, 1898.

Куницын И. А. Правовой статус религиозных объединений в России. М., 2000.

Лебедев В. Б. Религиозные преступления в законодательстве Российской империи в XVIII – начале XX вв. Псков, 2007.

Лилеев М. И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье. XVII–XVIII вв. Вып. 1. Киев, 1895.

Липранди И. П. Краткое обозрение существующих в России расколов, ересей и сект как в религиозном, так и в политическом их значении. Лейпциг, 1883.

Литтл Д. Изучение религиозных прав человека: методологические основания // Права человека и религия: Хрестоматия / Сост. и науч. ред. игумен Вениамин (Новик). М., 2001.

Лукьянов С. А. Принцип веротерпимости во внутренней политике дореволюционной России и роль Министерства внутренних дел в обеспечении государственно-правовых основ его осуществления: Дис. … д. ю. н. М., 2009.

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002.

Макаревский М. И., Добромыслов П. П. 3-ий Всероссийский миссионерский противораскольнический и противосектантский съезд в городе Казани 22 июля 6 августа 1897 года. Рязань, 1898.

Макарий (Булгаков), еп. История Русского раскола, известного под именем старообрядства. СПб., 1855.

Марти М. Э. Религия и религиозные права человека // Права человека и религия. Хрестоматия / Сост. и науч. ред. игумен Вениамин (Новик). М., 2001.

Мельников П. И. Записка действительного статского советника П. И. Мельникова // Странник. 1886. № 8.

Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999.

Мельников-Печерский П. И. Письма о расколе. М., 2014.

Миролюбов И., свящ., Саранча Е., свящ. Единоверие // Православная энциклопедия. Т. XVIII. М., 2008.

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. ХХ вв.). СПб., 1999.

Михайлов А. По вопросу о веротерпимости к расколу // Вестник Европы. 1882. № 3.

Михеева И. В. Своеобразие законодательной инициативы в Российской империи // Вестник Нижегородской академии МВД России. 2011. № 1 (14).

Обзор мероприятий Министерства внутренних дел по расколу с 1802–1881 год. СПб., 1903.

Общий журнал Комиссии для всестороннего обсуждения и разработки высочайше утвержденных 16 августа 1864 года предначертаний // Свод действующих постановлений о раскольниках. Б. м., б. г.

Орлов М. А. Веротерпимость в Российской империи. Киров, 2025.

Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. Т. 1. Ч. 1. СПб., 1832.

Остроумов П. И. Записка по вопросу о смешанных браках // Сборник материалов по вопросам о смешанных браках и о вероисповедании детей от сих браков происходящих. СПб., 1906. С. 506–509.

Официальные записки по вопросу о даровании раскольникам общегражданских прав и свободы в отправлении богослужения // Странник. 1886. № 8.

Павлов А. С. Курс церковного права. СПб., 2002.

Плотников К. Руководство по обличению русского раскола, известного под именем старообрядчества. 3‑е изд. СПб., 1893.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Т. 1. 2‑е изд. СПб., 1879.

Попов А. В. Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву. Казань, 1904.

Поташенко Г. Староверие в Литве. Вторая половина XVII – начало XIX вв.: Исследования, документы и материалы. Вильнюс, 2006.

Преступления против веры и церкви по русскому законодательству // Руководство для сельских пастырей. 1875.

Пузыревский А. К. Польско-русская война 1831 г. 2‑е изд., перераб., испр. и доп. Т. 1–2. СПб., 1890.

Пулькин М. В. Самосожжения старообрядцев (середина XVII–XIX в.). М., 2013.

Ратч В. Ф. Сведения о польском мятеже в Северо-Западной России. Вильна, 1867. Т. 1.

Ревуненкова Н. В. Протестантизм. СПб., 2007.

Рейснер М. А. Государство и верующая личность: Сборник статей. СПб., 1905.

Сафонов А. А. Государство и конфессии в позднеимперской России: Правовые аспекты взаимоотношений. М., 2017.

Сафонов А. А. Свобода совести и модернизация вероисповедного законодательства Российской империи в начале XX в. Тамбов, 2007.

Свод уставов о предупреждении и пресечении преступлений // Свод законов Российской империи. Т. XIV. СПб., 1832.

Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857.

Сидоров А. А. Польское восстание 1863 года. Исторический очерк. СПб., 1903.

Силантьев Р. А. Новейшая история ислама в России. М., 2007.

Смирнов П. С. История русского раскола старообрядства. 2‑е изд., испр. и доп. СПб., 1895.

Смолич И. К. История Русской Церкви. Ч. 1. М., 1996; Ч. 2. М., 1997.

Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Т. II. М., 1885; Т. IV. М., 1885; Т. V. Часть первая. М., 1887.

Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода. Кн. II: 1801–1858. СПб., 1860.

Собрание постановлений по части раскола. Вып. первый. Лондон, 1863.

Собрание постановлений по части раскола. СПб., 1875.

Соколов И. И. Отношение протестантизма к России в XVI и XVII веках. М., 1880.

Соколов П. С. Церковная реформа императора Иосифа II. Саратов, 1892.

Сосно В. А. Закрытие католических монастырей и ликвидация их землевладения в Беларуси и Литве (30‑е гг. ХІХ в.) // Lietuvos Didžiosios Kunigaikštystėsmoter ųvienuolijos: istorija ir paveldas. Mokslostraipsniųrinkinys. Kaunas: Vitauto Didžiojo universitetas; Vilnius: Versus aureus, 2014. С. 89–94.

Спиц Л. В. История Реформации. Возрождение и движение Реформации. Т. II. М., 2008.

Справка о свободе совести. СПб., 1906.

Субботин Н. И. О сущности и значении раскола в России. СПб., 1892.

Суворов Н. Учебник церковного права. 4‑е изд. М., 1912.

Суворов Н. С. О происхождении и развитии русского раскола. Ярославль, 1886.

Тернер Ф. Г. Свобода совести и отношения государства к церкви // Сборник государственных знаний / Под ред. В. П. Безобразова. Т. III. СПб., 1877.

Терюкова Е. А. Департамент духовных дел иностранных исповеданий и этноконфессиональная политика Российского государства (XVIII – начало XX в.) // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2010. № 4.

Тихомиров Л. А. Вероисповедный состав России и обязательность для русского государства исторической вероисповедной политики // Миссионерское обозрение. 1902. № 3.

Тихонов А. К. Католики, мусульмане и иудеи Российской империи в последней четверти XVIII – начале XX в. 2‑е изд., перераб. и доп. СПб., 2008.

Толстой Д. А. Римский католицизм в России. Т. II. СПб., 1876.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1845.

Устав духовных консисторий. СПб., 1843.

Филарет (Гумилевский), архиеп. История Русской Церкви. Период пятый, синодальное управление. (1721–1826 гг.). 5‑е изд. М., 1888.

Хронограф Литовский, сиречь Летописец степенный древлеправославного христианства. Вильнюс, 2011.

Худайгулов Т. С. Башкирское восстание 1755–1756 гг.: Дис. … к. и. н. Уфа, 2008.

Цветаев Д. В. Из истории иностранных исповеданий в России в XVI и XVII веках. М., 1886.

Цыпин В. А. Веротерпимость // Православная энциклопедия. Т. VII. М., 2004. C. 730–734.

Ширяев В. Н. Религиозные преступления: историко-догматические очерки. Ярославль, 1909.

Geraci R. P., Khodarkovsky M. O. Religion and Empire. Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia. Ithaca; London, 2001.

Nolte H. H. Religiöse Toleranz in Rußland 1600–1725. Göttingen; Zürich; Frankfurt am Main, 1969.

Staliunas D. Making Russians: Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863. Amsterdam; New York, 2007.

Tuchtenhagen R. Religion als minderer Status. Die Reform der Gesetzgebung gegenüber religiösen Minderheiten in der verfaßten Gesellschaft des Russischen Reiches 1905–1917. Frankfurt am Main, 1995.

Werth P. W. The Institutionalization of Confessional Difference. «Foreign Confessions» in Imperial Russia, 1810–1857 // Defining Self: Essays on Emergent Identities in Russia Seventeenth to Nineteenth Centuries / Ed. by M. Branch. Helsinki, 2009. P. 152–172.

Фердинанд фон Мартиц сделал из этой цитаты вывод, что Австрия якобы «преклонялась» перед «либеральной догмой» политического убежища1525. Даже если контекст приведенного Мартенсом донесения и не может быть установлен со всей точностью, причины невыдачи польских участников восстания, вероятно, были иными. Дело в том, что было неясно, совершили ли польские революционеры преступление, за которое их следовало выдать, поскольку вопрос о том, был ли это нелегитимный мятеж или же военный конфликт между Польшей и Россией, оставался как минимум спорным1526. Кроме того, с учетом напряженной политической обстановки между великими державами после Июльской революции, существенной доли польского населения, большого количества вооруженных польских военнослужащих на приграничных территориях и общественной симпатии к Польше, для Австрии и Пруссии было в том числе важно сохранять максимальный нейтралитет, чтобы не оказаться вовлеченными в конфликт1527. Выдача преступников могла бы быть истолкована как активная поддержка одной из сторон. Вместо этого Австрия и Пруссия высылали участников восстания из страны либо не оказывали им препятствий на пути в Западную Европу. В связи с этим в Мюнхенгрецких соглашениях было явным образом оговорено, что они не имеют обратной силы, то есть не распространяются на события до 1833 года.

Хотя после 1833 года и можно найти случаи, в которых применялись Мюнхенгрецкие конвенции1528, их функция была скорее политической, чем правовой. «Внутриполитической» целью было стабилизировать напряженные отношения между тремя «восточными державами», причем соглашения о выдаче политических преступников стали уступкой Австрии и Пруссии в пользу России. Во «внешнеполитической» плоскости конвенции, в частности, были призваны дать понять участникам восстания, что они ни при каких обстоятельствах не смогут безопасно заниматься своей деятельностью на граничащих с Польшей территориях. Именно поэтому Пруссия, по-видимому, и настояла на том, чтобы из всей конвенции только положения о выдаче политических преступников не оставались в тайне, а были непременно опубликованы1529.

Эти соглашения можно рассматривать как часть транснациональной кампании против принципа «невыдачи политических преступников», который, зародившись в Бельгии и Франции, стал распространяться по Европе с начала 1830‑х годов1530. Так, вскоре после этого Австрия и Сардинское королевство опубликовали декларацию, в которой обе страны объявили о взаимной выдаче политических преступников1531. Меттерних в своем докладе императору пояснил, что соглашение с Сардинией носило скорее политический, чем правовой характер и было задумано как выступление против политического убежища и принципа невыдачи политических преступников:

В том же русле прошла дипломатическая кампания, последовавшая за Краковским восстанием весной 1846 года, когда Россия, Австрия и Пруссия оказали давление на Бельгию и Францию, призывая их принять более жесткие меры против польской эмиграции, и потребовали, чтобы политически мотивированные акты насилия впредь не подпадали под защиту института политического убежища1533. И хотя это требование оказалось тщетным, оно стало проявлением тенденции к постепенному ослаблению принципа политического убежища, что было вызвано все более заметной радикализацией оппозиционных групп, которые с 1830‑х годов стали все чаще действовать насильственными методами. Уже во время революции 1848 года Франция стала выдавать лиц, совершивших покушение, а Бельгия в 1856 году ввела так называемую «оговорку о покушениях», согласно которой покушения на глав государств исключались из числа деяний, позволяющих претендовать на предоставление политического убежища1534.

Если попытаться на основе представленных событий и примеров сделать общие выводы о формировании транснациональных режимов безопасности в период кануна 1848 года, то в первую очередь бросается в глаза, что отношения между Россией, Пруссией и Австрией в сфере политики безопасности едва ли можно назвать последовательными и систематичными. Взаимодействие и сотрудничество явно были предметно ориентированными и ограниченными по времени. Этот феномен не является особенностью именно германо-российских отношений. Формирование структур транснациональных режимов почти никогда не было результатом долгосрочных концепций, а всегда являлось реакцией на конкретные угрозы безопасности. В целом можно отметить, что по мере ослабевания угрозы стремление к сотрудничеству теряло силу, а структуры режима распадались. Эту динамику, которую можно назвать процессом «секьюритизации»/«десекьюритизации», можно рассматривать как характерную черту формирующейся в эпоху до 1848 года «культуры безопасности»1535, и объясняется она теми противоречиями, которые возникали на стыке вопросов национального суверенитета, транснациональных интересов безопасности и стремлением к индивидуальной свободе и безопасности1536.

Из этого, однако, не следует делать вывод о неэффективности данного германо-российского режима безопасности. Во-первых, описанные выше случаи и события показывают, что, безусловно, были разработаны механизмы и созданы прецеденты, – например, в том, что касается обмена полицейской информацией или координации и риторики дипломатических кампаний, – к которым можно было быстро и легко возвращаться в случае возникновения конкретных угроз. Во-вторых, обеспечение «безопасности» осуществлялось не только на практически-материальном, но, возможно, и даже прежде всего, на нематериальном или коммуникативном уровне1537. Этот феномен можно объяснить тем, что «безопасность» – не объективная и постоянная величина, а абстрактная, эмоциональная или же дискурсивная категория1538. Резолюции конференций, двусторонние и многосторонние договоры служили не только для устранения конкретных конфликтов и проблем координирования усилий, возникающих при формировании правовых полей в рамках национальных государств, но и для реактивации и стабилизации уже существующих – иногда неформальных – структур режима внутри страны, а также все чаще для их легитимации или оправдания во внешнеполитическом контексте. Соответственно, для режимов безопасности периода до 1848 года нормы выполняли также символическую или коммуникативную функцию, что можно трактовать как реакцию на тот факт, что политическая преступность стала восприниматься или концептуализироваться как покушение на функциональность и легитимность политического порядка. Ведь такой подход позволял демонстрировать единство и дееспособность. Даже если это трудно доказать эмпирически, не следует недооценивать влияние публично воспринимаемых международных конференций, дипломатических инициатив и международных договоров, поскольку они создавали впечатление единого антиреволюционного фронта и могли сдерживать оппозиционные настроения, особенно если учесть, что общественность почти не имела представления о переговорных процессах в политике и о практической стороне обеспечения безопасности.

Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz (GStA PK): I. HA. Rep. 84a, Nr. 7581; III. HA, Ministerium der auswärtigen Angelegenheiten. Abt. I, Nr. 8028 bis 8038, 8078, 8548, 8685; III. HA, Ministerium der auswärtigen Angelegenheiten. Abt. III, Nr. 11464.

Haus-, Hof- und Staatsarchiv (HHStA): Staatskanzlei, Vorträge. Nr. 273.

Alexander M. Kleine Geschichte Polens. Stuttgart, 2008.

Allgemeine Literatur-Zeitung. Halle a. d. Saale. 1826, Nr. 223; Nr. 224; Nr. 226; Nr. 227; Nr. 228; Nr. 230; Nr. 231; Nr. 232; Nr. 233.

Bach J. R. The Battle against Anarchist Terrorism. An International History, 1878–1934. Cambridge, 2014.

Behringer W. Tambora und das Jahr ohne Sommer. Wie ein Vulkan die Welt in die Krise stürzte. München, 2015.

Blasius D. Geschichte der politischen Kriminalität in Deutschland (1800–1980). Eine Studie zu Justiz und Staatsverbrechen. Frankfurt am Main, 1983.

Brand E. Die Auswirkungen der deutschen Demagogenverfolgung in der Schweiz // Basler Zeitschrift für Geschichte und Altertumskunde. 1948. Bd. 47. S. 137–208.

Conze E. Securitization. Gegenwartsdiagnose oder historischer Analyseansatz? // Geschichte und Gesellschaft. 2012. Bd. 38. S. 453–467.

Daase C. Sicherheitskultur als interdisziplinäres Forschungsprogramm // Sicherheitskultur. Soziale und politische Praktiken der Gefahrenabwehr / Hrsg. C. Daase, P. Offermann, V. Rauer. Frankfurt am Main, 2012. S. 23–44.

Dietze C. Die Erfindung des Terrorismus in Europa, Russland und den USA 1858–1866. Hamburg, 2016.

Dokumente zur deutschen Verfassungsgeschichte, Bd. 1 / Hrsg. E. R. Huber. Stuttgart, 1978.

Dülffer J. Recht, Normen und Macht, in: Jost Dülffer // Dimensionen Internationaler Geschichte / Hrsg. W. Loth. München, 2012. S. 169–187.

Furlani S. Metternichs Plan einer italienischen Zentraluntersuchungskommission auf dem Kongress von Verona // Mitteilungen des Österreichischen Staatsarchivs. 1978. Bd. 31. S. 181–195.

Gesetzsammlung für die Königlich Preußischen Staaten. Berlin, 1830.

Giesselmann W. «Die Manie der Revolte». Protest unter der französischen Julimonarchie (1830–1848). 1. Halbbd. München, 1993.

Graaf B. de, Zwierlein C. Historicizing Security – Entering the Conspiracy Dispositive // Historical Social Research. 2013. Vol. 38. P. 46–64.

Härter K. Reichstag und Revolution 1789–1806. Die Auseinandersetzung des immerwährenden Reichstags zu Regensburg mit den Auswirkungen der Französischen Revolution auf das Alte Reich. Göttingen, 1992.

Härter K. Die Formierung transnationaler Strafrechtsregime // Rechtsgeschichte – Legal History. 2011. Bd. 18. S. 36–65.

Härter K. Security and Cross-border Political Crime. The Formation of Transnational Security Regimes in the 18th and 19th Century Europe // Historical Social Research. 2013. Vol. 38. S. 96–106.

Härter K. Sicherheit und gute Policey im frühneuzeitlichen Alten Reich. Konzepte, Gesetze und Instrumente // Sicherer Alltag? Politiken und Mechanismen der Sicherheitskonstruktion im Alltag / Hrsg. B. Dollinger, H. Schmidt-Semisch. Wiesbaden, 2016. S. 29–55.

Härter K., Graaf B. de. Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus: Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. // Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. / Hrsg. B. de Graaf, K. Härter. Frankfurt am Main, 2012. S. 1–22.

Hahn H. H. Guizot, Kisielew i polska emigracja. Zakusy dyplomacji carskiej na polską prasę emigracyjną we Francji w 1846 r. // Przegląd Historyczny. 1974. T. 65. S. 697–724.

Hahn H. H. Der polnische Novemberaufstand von 1830 angesichts des zeitgenössischen Völkerrechts // Historische Zeitschrift. 1982. Bd. 235. S. 85–119.

Hahn H.-W., Berding H. Gebhardt: Handbuch der deutschen Geschichte. Bd. 14.10. Aufl. Stuttgart, 2010.

Hildermeier M. Geschichte Russlands. Vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution. München, 2013.

Huber E. R. Deutsche Verfassungsgeschichte seit 1789. Bd. 1, 2. Aufl. Stuttgart, 1990.

Ingraham B. L. Political Crime in Europe. A Comparative Study of France, Germany, and England. Berkley, 1979.

Kocój H. Preussen und Deutschland gegenüber dem Novemberaufstand 1830–1831. Katowice, 1990.

Kotulla M. Deutsches Verfassungsrecht 1806–1918. Eine Dokumentensammlung nebst Einführungen. Bd. 1. Heidelberg, 2006.

Manteuffel A. D. Die deutsche Frage und das europäische Staatensystem 1815–1871. 3. Aufl. München, 2010.

Martens F. F. Recueil des traités et conventions conclus par la Russie avec les puissances étrangères. Vol. 4. St. Petersburg, 1878; Vol. 8. St. Petersburg, 1888.

Martitz F. von. Internationale Rechtshilfe in Strafsachen. Beiträge zur Theorie des positiven Völkerrechts der Gegenwart. Zweite Abtheilung. Leipzig, 1897.

Mattern P. «Kotzebue’s Allgewalt». Literarische Fehde und politisches Attentat. Würzburg, 2011.

Maucher I. Sistematisches Handbuch des österreichischen Strafgesetzes über Verbrechen und der auf dasselbe sich unmittelbar beziehenden Gesetze und Verordnungen. Erster Theil. Wien, 1844.

Mohrmann H. Studien über russisch-deutsche Begegnungen in der Wirtschaftswissenschaft (1750–1825). Berlin, 1959.

Müller J. Der Deutsche Bund 1815–1866. München, 2006.

Oechsli W. Geschichte der Schweiz im 19. Jh. Bd. 2. Leipzig, 1913.

Petzold A. Die Zentral-Untersuchungs-Kommission in Mainz // Quellen und Darstellungen zur Geschichte der Burschenschaft und der deutschen Einheitsbewegung. 1920. Bd. 5. S. 171–258.

Protokolle der deutschen Bundesversammlung. Frankfurt am Main, 1826.

Rapport de la Commission d’enquête. St. Petersburg, 1826.

Reinhard W. Geschichte der Staatsgewalt. Eine vergleichende Verfassungsgeschichte Europas von den Anfängen bis zur Gegenwart. Frankfurt am Main, 2000.

Reiter H. Politisches Asyl im 19. Jh. Die deutschen politischen Flüchtlinge des Vormärz und der Revolution von 1848/49 in Europa und den USA. Berlin, 1992.

Schneider K. Das «System Metternich» und der Nacktscanner. Sicherheit als Fetisch? // Fetisch als heuristische Kategorie: Geschichte – Rezeption – Interpretation / Hrsg. C. Antenhofer. Bielefeld, 2011. S. 293–312.

Schraut S. «Wie der Hass gegen den Staatsrath von Kotzebue, und der Gedanke, ihn zu ermorden, in Sand entstand». Ein politischer Mord und seine Nachwirkungen // Terrorismus und Geschlecht. Politische Gewalt in Europa seit dem 19. Jh. / Hrsg. C. Hikel, S. Schraut. Frankfurt am Main u. a., 2012. S. 145–168.

Schulze H. Sand, Kotzebue und das Blut des Verräters // Das Attentat in der Geschichte / Hrsg. A. Demandt. Köln u. a., 1996. S. 215–233.

Schwerhoff G. Historische Kriminalitätsforschung. Frankfurt am Main u. a., 2011.

Seide G. Regierungspolitik und öffentliche Meinung im Kaisertum Österreich anläßlich der polnischen Novemberrevolution (1830–1831). Wiesbaden, 1971.

Seide G. Wiener Akten zur polnisch-revolutionären Bewegung in Galizien und Krakau 1832–1845 // Mitteilungen des Österreichischen Staatsarchivs. 1973. Bd. 26. S. 294–327.

Siemann W. «Deutschlands Ruhe, Sicherheit und Ordnung». Die Anfänge der politischen Polizei 1806–1866. Tübingen, 1985.

Siemann W. Vom Staatenbund zum Nationalstaat. Deutschland 1806–1871. München, 1995.

Siemann W. Metternich. Stratege und Visionär. Eine Biografie. München, 2016.

Squire P. S. Metternich and Benckendorff, 1807–1834 // Slavonic and East European Review. 1967. Vol. 45. P. 135–163.

Squire P. S. The Metternich – Benckendorff Letters, 1835–1842 // Slavonic and East European Review. 1967. Vol. 45. P. 368–390.

Squire P. S. The Third Department. The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. London, 1968.

Sr. k. k. Majestät Franz des Ersten politische Gesetze und Verordnungen für sämmtliche Provinzen des Oesterreichischen Kaiserstaates, mit Ausnahme von Ungarn und Siebenbürgen. Bd. 62. Wien, 1836.

Stourdza A. Denkschrift über Teutschlands jetzigen Zustand. Stuttgart u. a., 1819.

Stourzda A. Mémoire sur l’état actuel de l’Allemagne. Paris, 1818.

Thiemeyer G., Tölle I. Supranationalität im 19. Jh.? Die Beispiele der Zentralkommission für die Rheinschifffahrt und des Octroivertrages 1804–1851 // Journal of European Integration History. 2011. Vol. 17. P. 177–196.

Tyrichter J. C. Die Erhaltung der Sicherheit. Deutscher Bund, politische Kriminalität und transnationale Sicherheitsregime im Vormärz. Frankfurt am Main, 2019.

Weber E. Die Mainzer Zentraluntersuchungskommission. Karlsruhe, 1970.

Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 2. 2. Aufl. München, 1989.

Wesel R. Internationale Regime und Organisationen. Konstanz, 2012.

Williamson G. S. What Killed August von Kotzebue? The Temptations of Virtue and the Political Theology of German Nationalism. 1789–1819 // Journal of Modern History. 2000. Vol. 72. P. 890–943.

Williamson G. S. «Thought Is in Itself a Dangerous Operation». The Campaign Against «Revolutionary Machinations» in Germany, 1819–1828 // German Studies Review. 2015. Vol. 38. P. 285–306.

Wolle S. «Das Reich der Sklaverey und die teutsche Libertät…» Die Ursprünge der Rußlandfeindschaft des deutschen Liberalismus // Russen und Rußland aus deutscher Sicht. 19. Jh. Von der Jahrhundertwende bis zur Reichsgründung (1800–1871) / Hrsg. M. Keller. München, 1992. S. 417–434.

Zamoyski A. Phantom Terror. The Threat of Revolution and the Repression of Liberty 1789–1848. London, 2014.

Чтобы свести к минимуму влияние бывшей метрополии в торгово-экономической сфере, в 1811 году между Великим княжеством и основной территорией империи была установлена таможенная граница1554. Вывоз целого ряда производимых в Финляндии товаров на основную территорию империи стал беспошлинным, в то время как все иностранные товары (в частности, шведские), импортируемые в Россию через Финляндию, облагались таможенными пошлинами1555. Для беспошлинного экспорта финляндских товаров (за исключением зерна) в Россию необходимо было предъявлять документы, подтверждающие происхождение этих товаров, a вывозить товары из России в Великое княжество до 1859 года можно было в принципе беспошлинно. Кроме того, ввозимые из Финляндии товары облагались таможенными пошлинами не по обычной ставке, применяемой во внешней торговле с другими странами, а по существенно более низким тарифам.

C 1821 года положение Финляндии во внешней торговле с Россией стало менее благоприятным, поскольку петербургское правительство ввело более дифференцированные и диверсифицированные внешнеторговые пошлины. Кроме того, в следующем году был повышен размер таможенных пошлин на товары из Финляндии, а также ограничен набор товарных групп, которые разрешалось беспошлинно ввозить из Великого княжества на основную территорию империи. С начала 1830‑х годов правительство, однако, существенно снизило размер таможенных пошлин, которыми облагались финляндские товары. Более того, императорским указом, подготовленным русско-финляндской правительственной комиссией, были освобождены от вывозных пошлин важнейшие товары финляндского экспорта – продовольствие, сырье и многие виды готовой продукции1556. Наконец, вступивший в силу в 1841 году так называемый «секретный таможенный сбор» фактически привел к снижению пошлин и на импорт иностранных пищевкусовых и промышленных товаров. В результате контрабанда товаров в Финляндию, прежде имевшая масштабный характер, утратила существенную долю своей значимости, а таможенные поступления Великого княжества увеличились1557. Что касается иностранных товаров, ввозимых в Финляндию через Россию, они больше не облагались дополнительной пошлиной1558.

В этих условиях финляндская торговля с бывшей метрополией со временем заметно пошла на убыль, в то время как торговые связи Великого княжества с Россией стали значительно расширяться. Если еще в 1820‑х годах торговля со Швецией составляла добрую половину совокупного объема внешней торговли Финляндии, то в 1840‑х годах ее доля сократилась до менее чем одной пятой1559.

На ослабление традиционных экономических связей Финляндии со Швецией была нацелена и инициированная в 1819 году генерал-губернатором Штейнгелем масштабная денежная реформа, в результате которой путем значительной эмиссии рублевых ассигнаций было заметно сокращено количество шведских денег, ранее в большом объеме обращавшихся в Финляндии (хотя торговля со Шведским королевством еще долгое время имела жизненно важное значение, в частности для западной части Великого княжества)1560.

С другой стороны, описанные выше меры петербургского правительства по ослаблению экономических связей Финляндии с бывшей метрополией сопровождались проводимой из соображений безопасности политикой изоляции Великого княжества от других стран —в первую очередь от той же Швеции. Соответственно, были предприняты попытки установить строгий контроль в том, что касается порядка нахождения иностранцев на территории Финляндии.

То, что русская сторона вполне последовательно шла к этой цели, можно проиллюстрировать на примере довольно, казалось бы, маргинального пограничного инцидента, имевшего место в 1819 году. Шведские полицейские обратились к коронному фогту Аландских островов (расположенных недалеко от шведского побережья) с просьбой разрешить им прибыть на территорию архипелага с целью преследования беглеца, подозреваемого в убийстве, и коронный фогт по собственной инициативе дал им такое разрешение. В ответ на это генерал-губернатор Штейнгель выразил обеспокоенность и распорядился о проведении строгой и масштабной проверки в аландской администрации. Коронный фогт, против которого в ходе проверки были выдвинуты серьезные обвинения, в конечном итоге не смог оправдаться даже тем, что прибывшие шведские полицейские предъявили официальные визы, не нарушили ни одной договоренности и пробыли на архипелаге всего несколько дней1561.

Во время правления Николая I Финляндию (как и Царство Польское) рассматривали как приграничный регион, имеющий крайне важное значение с точки зрения обеспечения безопасности и выполняющий роль «буферной зоны» для защиты от идущей с Запада «революционной заразы». В связи с этим в 1820‑х годах началось общее усиление пограничного контроля и надзора за въезжающими иностранцами1562.

В сфере политики безопасности к первостепенным задачам генерал-губернатора, являвшегося прямым представителем царской власти в Великом княжестве, помимо курса на изоляцию от зарубежья относился и контроль над притоком подданных из других частей империи. На практике это означало, что лицам, не зарегистрированным в качестве финляндских подданных императора, не дозволялось постоянно проживать в Финляндии. Еще осенью 1809 года губернаторы финляндских провинций получили от генерал-губернатора Барклая-де-Толли распоряжение, предписывающее строго запретить дальнейшее проживание в Великом княжестве всем переселенцам из России, осевшим в Финляндии без соответствующего разрешения властей. Эта директива Барклая-де-Толли, имевшая поначалу лишь временный характер, позднее была прямо одобрена Александром I1563.

Подданные империи, подававшие прошение о получении разрешения на постоянное проживание в Финляндии, подвергались основательным проверкам, проводимым в сотрудничестве с губернскими инстанциями по прежнему месту жительства ходатайствующих. Многие прошения отклонялись1564.

Изоляция от остальной империи должна была, с одной стороны, служить общим целям проводимой в Финляндии политики умиротворения, в рамках которой русское правительство стремилось избежать всего, что выглядело бы как административная или этническая русификация. С другой стороны, поскольку именно этого представители финляндской правящей элиты, похоже, и опасались в долгосрочной перспективе, принимаемые генерал-губернатором меры по изолированию Великого княжества регулярно получали одобрение экономического департамента местного правительственного органа – сформированного в 1809 году Правительствующего совета, в 1816 году переименованного в Императорский финляндский сенат1565.

То, что в своей политике по отношению к коренному населению страны петербургское правительство решило сделать ставку на строгое отделение Финляндии от остальной империи, восходит, скорее всего, к планам статс-секретаря Михаила Михайловича Сперанского, бывшего до 1812 года главным советником царя, а затем впавшего в опалу. В 1811 году в подготовленной для Александра I обширной докладной записке, посвященной ситуации в так называемой Старой Финляндии (то есть на юго-восточных финляндских территориях, отошедших к России еще в 1721 и 1743 годах), Сперанский обратил внимание на проблемы, вызванные смешением шведских и русских форм административного управления, и указал на серьезные трудности, которые возникнут в финляндской правовой и административной системе в случае расселения в княжестве русских подданных – в первую очередь крепостных крестьян – при сохранении их исконного правового статуса1566.

В целях эффективного контроля Великого княжества с точки зрения внутренней и внешней безопасности административный аппарат генерал-губернаторов обращался и к (весьма эффективным) методам тайной полиции. Так, например, финляндская почтовая служба, возглавляемая эмигрировавшим в Россию из Швеции Густавом Вильгельмом Ладау1567, выполняла также функции шпионской службы, пока не была передана в ведение финляндского сената в 1817 году. По приказу генерал-губернатора проживающие в Финляндии иностранцы находились под надзором тайной полиции, причем возникла эта практика не позднее начала 1826 года, когда генерал-губернатор Закревский реализовал соответствующий указ Николая I1568.

Постановление 1829 года ужесточило цензуру местной печатной продукции. В этом отношении весьма показательно то, что к публикациям на финском языке (который на тот момент был родным для 85% населения, но не для высших слоев общества, рассматривавшихся русской стороной в качестве «естественных» контрагентов) относились с особым пристрастием1569. Указом от 1850 года по тем же соображениям были запрещены все публикации на финском языке, не имеющие религиозной направленности1570.

С 1839 года губернаторы финляндских провинций были обязаны ежегодно напрямую отчитываться перед царем о текущей обстановке и происшествиях1571. Что касается полицейского надзора, Финляндия была включена в российскую систему жандармерии, став частью Петербургского жандармского округа. Сформированное в Хельсинки (Гельсингфорсе) финляндское жандармское отделение с 1829 года находилось под командованием штаб-офицера в ранге полковника1572.

Таким образом, имперское правительство стремилось отгородить Великое княжество Финляндское как от остальной территории империи, так и от иностранных держав. Что же касается процесса «внутренней» интеграции страны в политическую и административную структуру петербургской империи, за ним стояли совершенно иные соображения и установки.

В таком контексте становится понятно, что, с одной стороны, петербургскому правительству было важно посредством уступок как можно быстрее обеспечить лояльность новых подданных. С другой стороны, эти меры, конечной целью которых было существенное обособление положения Великого княжества в империи, в случае Финляндии носили отнюдь не декларативный и показной характер, а были тесно связаны с планами масштабных преобразований, разработка которых велась в правительственных кругах Петербурга и в имперской администрации в первой четверти XIX века.

Впрочем, признаков того, что работа по составлению конкретных планов относительно будущего административного или же государственно-правового статуса Великого княжества в составе империи велась уже в первые месяцы русского владычества, не обнаруживается. Правительство Александра I попыталось наладить взаимодействие с политически влиятельными кругами покоренной страны еще летом 1808 года – когда шведские войска вели временами успешное контрнаступление, а на некоторых территориях сопротивление российской армии оказывали даже крестьяне1573.

Чтобы заручиться содействием новых подданных, центральное имперское руководство в Петербурге стало обнадеживать финляндское население обещаниями сохранить их традиционные права и привилегии. Эта стратегия умиротворения примерно в той же форме уже была использована без малого веком ранее при включении в состав Российской империи Юго-Восточной Финляндии, Эстляндии и Лифляндии1574.

Именем царского правительства представители финляндских сословий – дворянства, лютеранского духовенства, горожан и крестьян (которые в этой стране всегда были свободными) – были созваны на сейм, провозглашенной целью которого было добиться от новых подданных торжественного изъявления политической лояльности. После первых, оставшихся безрезультатными заявлений командования российских войск о том, что представители сословий должны собраться в тогдашней столице страны Турку (Або)1575, Александр I 20 января (1 февраля) 1809 года – когда военная удача вновь склонилась на сторону русских – пригласил финляндские сословия на сейм в южнофинляндский город Порвоо (Борго), в котором находилась резиденция епископа. Именно там сословное собрание и было наконец открыто в марте 1809 года.

Э. Тельнинг. Боргоский сейм 1809, 1812 гг. Музей Порвоо, коллекция соборного капитула Порвоо. © Porvoon museo, Porvoo. © Фото: J. Lindroth

15 (27) марта 1809 года по случаю открытия сейма был оглашен торжественный манифест Александра I, в котором царь обещал, что будет хранить «Религию, коренные Законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего Княжества в особенности и все подданные оное населяющие» в соответствии с имеющимися «конституциями» (то есть действующими государственно-правовыми установлениями) «доселе пользовались»1576. Затем в двух речах перед собравшимися представителями сословий, произнесенных при открытии и при завершении работы сейма – 16 (28) марта и 6 (18) июля 1809 года, царь еще раз подтвердил свое обещание1577.

Как показали недавние исследования1578, данные заявления царя не имели обязательного характера по отношению к населению покоренной территории, получившей название «Великое княжество Финляндское», и с ними не было связано никаких конкретных практических замыслов относительно будущего политического и административного устройства страны. Манифест от 15 (27) марта 1809 года и последовавшие за ним соответствующие заверения царя были скорее частью той политической механики, которая начала складываться не позднее XVIII века при завоевании и присоединении территорий на западе империи1579.

В таких случаях цари посредством торжественной декларации в самых общих, не входящих в детали формулировках заверяли жителей только что завоеванных окраинных территорий – в первую очередь аристократию или аналогичные высшие слои общества – в том, что их исконные права останутся в силе. Конечно, условием пожалования подобной грамоты было принесение присяги на верность новой власти со стороны политически значимых групп населения покоренных территорий. С формальной точки зрения подобные акты напоминали старинные церемонии оммажа, часто проводившиеся в различных европейских государствах со времен позднего Средневековья (предоставление монархом письменного подтверждения сословных привилегий в обмен на преданность)1580.

Однако в понимании самодержавных русских правителей подобные заверения представляли собой не более чем заявления о политических намерениях. По мнению российской стороны, они никоим образом не могли придать притязаниям новых подданных империи обязательную силу. Обещания, подобные тем, которые были даны в Порвоо (Борго), не означали также, что сами цари считали себя обязанными соблюдать подтвержденное ими право только что завоеванной имперской окраины. В конечном итоге решающую роль в том, сохраняли эти правовые формы свою силу на практике или же в зависимости от обстоятельств подвергались пересмотру, адаптации или приведению в соответствие с русскими образцами, играли политические приоритеты петербургского правительства1581.

То, что и в случае сделанных в Порвоо (Борго) заявлений российская сторона никоим образом не собиралась связывать себя на будущее обязательствами относительно прав Финляндии, становится ясно и из целого ряда записок, принадлежащих перу русских сановников и военных, с 1808 года отвечавших за контроль и управление в покоренной Финляндии. Еще в феврале 1808 года генерал Буксгевден, главнокомандующий вторгшейся в Финляндию русской армией, в письме Георгу Магнусу Спренгтпортену, занявшему позднее пост первого генерал-губернатора, высказал мнение, что подтверждение царем старых прав и прерогатив Финляндии будет иметь обязательный характер для русской стороны только в той степени, в которой эти права не будут противоречить «конституции нашей страны», если обстоятельства будут это в целом позволять, а жители Финляндии своим «добрым расположением и поведением» будут выказывать стремление заслужить такую милость государя1582. В первое время, писал Буксгевден, финляндская государственная и административная система в любом случае будет определена чисто военными соображениями, поэтому конституционное устройство страны поначалу не будет иметь аналогов в остальной империи1583.

Впрочем, точка зрения, согласно которой основной целью проведения сейма для российской стороны была обязательная для всех сословий страны присяга на верность новому монарху, была широко распространена и в Великом княжестве. В таком ключе высказывались прежде всего представители немногочисленной и не пользовавшейся в стране популярностью группы бывших пророссийских эмигрантов, образовавшейся вокруг первого генерал-губернатора Спренгтпортена, еще до 1808 года выступавшие за то, чтобы политическая жизнь Финляндии протекала в единстве с Российской империей.

Сам Спренгтпортен пояснял в письме от 18 (30) марта 1808 года министру иностранных дел Румянцеву, что на предстоящем сейме должна быть подтверждена «фундаментальная конституция» Финляндии, поскольку это необходимо с точки зрения «спокойного поведения» ее жителей; признание же прав и привилегий Финляндии является наилучшим способом заручиться поддержкой жителей в деле продвижения русских интересов1584. По его мнению, объявление о созыве депутатов на сейм привело к ситуации, в которой жители Финляндии могут льстить себе тем, что им удалось сохранить свою гражданскую свободу – «несмотря на перемены», подчиняющие их «деспотической зависимости»1585. При таких обстоятельствах подтверждение царем «коренных законов» Финляндии, пояснял Спренгтпортен по другому поводу, может, разумеется, иметь силу лишь постольку, поскольку эти «коренные законы» совместимы с таковыми законами всей империи1586.

По свидетельству Карла Хенрика Клика, сподвижника Спренгтпортена, мнение о том, что предстоящее собрание представителей финских сословий не будет сеймом в собственном смысле слова, но должно лишь служить цели побудить жителей завоеванной страны присягнуть на верность царю, разделял и министр иностранных дел Румянцев1587.

Ожидания многих депутатов сейма от собрания представителей сословий и данные ими оценки самого сейма явно соответствовали подобной точке зрения. Иллюстрацией тому может служить, например, лаконичное описание событий, данное одним из депутатов: депутаты отправились в Порвоо (Борго), присягнули на верность царю, затем обсудили несколько практических вопросов и разъехались по домам1588. Еще один депутат (представитель финляндского купечества) в своей речи в июле 1809 года подчеркнул, что единственное, на что могли надеяться участники сейма до начала собрания, было, что им будет позволено «принести присягу новому, великому и милостивому монарху и сразу вернуться домой»; тем больше, по его словам, у них было оснований для радости, когда Финляндии была «в общем и целом» вновь дарована ее старая «конституция»1589.

Такую трезвую оценку по поводу необязательного характера данных царем в Порвоо (Борго) обещаний, четко отражавшую военно-политические реалии 1808–1809 годов, разделяли едва ли не все видные финляндские государственные деятели и чиновники первой четверти XIX века1590. Она была поставлена под сомнение лишь в последней трети столетия, когда в работах о государственном праве Финляндии данные Александром I обещания стали постепенно трактоваться как юридически обязательные гарантии, в результате чего возобладало мнение, что установленная в Порвоо (Борго) связь Финляндии с Российской империей была своего рода личной унией1591.

Однако подобная точка зрения даже приблизительно не соответствует тому, что явствует из источников той эпохи. Если при изучении процесса и обстоятельств интеграции Финляндии в империю сконцентрироваться на том, что происходило на сейме 1809 года, мы получим очень ограниченное представление о данном вопросе. Интеграцию Финляндии можно рассматривать скорее как результат принятия ряда политических решений, далеко не всегда преследующих одну и ту же цель. В своей совокупности они привели к возникновению сложной политико-административной структуры, в которой, с одной стороны, были учтены те первостепенные интересы Российской империи, которыми она руководствовалась при присоединении Финляндии. С другой стороны, на основе этих решений Великое княжество пришло к очень широкой внутренней автономии, не имевшей аналогов в пределах петербургской империи.

Формирование особого политико-административного статуса Финляндии

Как мы уже видели, генерал Буксгевден, командовавший русскими войсками в Финляндии, еще в самом начале войны – в феврале 1808 года – высказывал мнение, что финляндская государственная и административная система поначалу будет иметь чисто военный характер, то есть отражать текущие военные потребности1592. Эти ожидания Буксгевдена оправдались к концу того же года, когда ситуация в затянувшейся войне со Швецией с русской стороны вновь стала развиваться позитивно.

19 ноября (1 декабря) 1808 года император издал приказ, который выводил финляндские правительственные и административные дела из-под компетенции российских имперских министерств, то есть создавал для Великого княжества и для основной территории империи по сути отдельные политические и административные сферы1593.

Какие мотивы легли в основу этого решения царя, из имеющихся источников однозначно установить невозможно. Что же касается самого приказа, то из его положений, как нам представляется, напрашивается вывод, что в связи с вызванными войной трудностями и весьма беспорядочным характером административного управления в Финляндии царь хотел избежать зависимости от нередко неповоротливой бюрократии петербургских министерств. Значительную роль здесь могло сыграть и то, что перед ним, как выразился первый генерал-губернатор Спренгтпортен, еще стояла задача завоевать «расположение завоеванной страны»1594. Поначалу продиктованный в том числе военными нуждами, вышеупомянутый порядок был, однако, сохранен и после заключения Фридрихсгамского мирного договора.

Одновременно с вышеупомянутым приказом от 19 ноября (1 декабря) 1808 года была официально учреждена и должность финляндского генерал-губернатора, чьи полномочия были окончательно определены в соответствующем уставе, обнародованном в 1812 году.

В связи с уставом генерал-губернатора разгорелся конфликт между петербургскими сановниками и правящими элитами Финляндии. Первоначальный проект устава, предложенный статс-секретарем Сперанским и генерал-губернатором Штейнгелем в 1811 году, предусматривал право генерал-губернатора налагать вето на решения Правительствующего совета (с 1816 года – Сената). Однако после энергичных возражений финляндцев соответствующий пункт был вычеркнут1595.

Генерал-губернатор становился прямым представителем царя в Великом княжестве, то есть главой правительства и администрации, а также (по крайней мере, в мирное время) главнокомандующим размещенными в Финляндии русскими войсками. Кроме того, он председательствовал в учрежденном в 1809 году высшем политическом, административном и судебном органе страны – Правительствующем совете, состоявшем из «экономического департамента» и «юридического департамента»1596.

Сформированная таким образом административная структура Финляндии – с местным правительственным органом, во главе которого стоял генерал-губернатор, – вовсе не являлась исключением на фоне прочих западных окраин империи, по крайней мере в формальном отношении. Похожая структура была поначалу создана и в отошедшей к России в 1812 году Бессарабии, несмотря на ее совершенно иное, нежели в Финляндии, правовое и социально-экономическое устройство. Как и финляндский Правительствующий совет/Сенат, бессарабский «Совет» тоже состоял из экономического и юридического отделений. Так же, как и в Финляндии, генерал-губернатор в Бессарабии председательствовал на пленарных заседаниях местного правительственного органа1597.

Как и в Бессарабии, особое положение которой, однако, оказалось недолговечным и закончилось уже в 1828 году1598, в Царстве Польском был также образован высший административный орган, по своей структуре напоминавший финляндский Правительствующий совет/Сенат. Однако это произошло лишь в 1832 году, то есть после первого польского восстания против русского владычества, в результате которого было существенно ограничено самоуправление Царства Польского (дарованное ему, в отличие от Финляндии, даже отдельным Конституционным актом). Российский наместник имел неограниченное право налагать вето на любые решения основанного согласно «Органическому статуту» 1832 года польского Административного совета1599, в то время как в Финляндии в связи с сопротивлением местных элит соответствующее право генерал-губернатора так и не было реализовано.

После финляндца Спренгтпортена, чья малоудачная деятельность на посту генерал-губернатора закончилась уже летом 1809 года, этот пост почти полвека занимали заслуженные и опытные в административных делах военные – имевшие остзейское происхождение Михаил Барклай-де-Толли (1809–1810) и Фабиан Штейнгель (1810–1823), а также русские Арсений Закревский (1823–1831) и Александр Меншиков (1831–1855).

Между тем уже в декабре 1808 года по ходатайству бывшего в то время ближайшим царским советником М. М. Сперанского в дополнение к посту генерал-губернатора была учреждена должность статс-секретаря по делам Финляндии. На этот пост был назначен сам Сперанский. Одной из причин, по которым он как статс-секретарь по делам Финляндии с самого начала стал играть определяющую роль в рассмотрении финляндских дел при петербургском дворе, было то, что в сферу его компетенций входило представление вопросов гражданского управления Финляндией царю, в то время как генерал-губернатор поначалу (то есть до 1826 года) имел право прямого доклада царю лишь по военным делам1600.

Деятельность Сперанского на должности статс-секретаря по делам Финляндии положила начало административной традиции иметь в Петербурге инстанцию, отвечающую за дела Великого княжества и составляющую своего рода конкуренцию генерал-губернатору и его компетенциям. Те полномочия относительно Финляндии, которые на рубеже 1808/09 года получил работавший во многих областях Сперанский, позднее отчасти (пусть и с изменениями в нюансах) перешли к Комитету финляндских дел (Comité för Finska Ärenderne) и (с 1826 года) к должности статс-секретаря по делам Финляндии в ее новом определении1601.

В то же самое время не кто иной, как Сперанский, координировавший финляндские вопросы на столь важном посту в имперской бюрократии, выступил главным инициатором масштабных проектов преобразования системы управления всей империей, разрабатываемых при петербургском дворе. В своих реформаторских устремлениях Сперанский преследовал идеал монархического государства, в котором, с одной стороны, властитель должен быть наделен всей полнотой власти, но его власть и правление при этом должны подчиняться неизменным правилам, то есть строго соответствовать принципам законности и справедливости1602.

Свои представления о таком идеале монархической власти Сперанский сформулировал в трактате, написанном еще в 1801 году. «Конституция» государства в ее совокупности, писал он, представляет собой воплощение всех его «коренных законов», то есть различных действующих в нем законодательных установлений; функция последних состоит в том, чтобы прочно урегулировать отношения между монархом и его подданными и исключить возможность вырождения монархической власти (хоть и понимаемой абсолютно) в деспотический произвол (самовластие).1603

Как следует из различных докладных записок Сперанского, именно в Финляндии – новой части империи с шведским административным наследием – он усмотрел образец для пестуемого им идеала «монархической правовой государственности». В этом отношении он считал образцовым современное ему шведское право с его относительно высоким уровнем юридической абстракции и систематизации, тем более что, в отличие от российского, оно еще в 1734 году было сведено в обширный кодекс (так называемый Allmän Lag). В общении с царем Сперанский неоднократно подчеркивал гораздо большую эффективность административной системы бывшей Шведской Финляндии по сравнению с Россией: по его словам, она предоставляла монарху реальную возможность править страной в соответствии с ее законами1604.

Тем не менее в долгосрочной перспективе Сперанский преследовал цель рано или поздно заменить нероссийские законы, сохранившиеся на окраинах империи (а значит, и в Финляндии), правовыми положениями кодекса, который действовал бы на территории всей империи. Однако для этого законы Российской империи должны были достичь соответствующего современного уровня; пока же, по его мнению, на окраинных территориях должны были оставаться в силе их собственные законы и правовые формы1605.

Признаком весьма почтительного отношения Сперанского к действующему в Финляндии шведскому праву является и та поддержка, которую он в 1811 году оказал неожиданной инициативе финляндского аристократа Густава Морица Армфельта, незадолго до того поступившего на русскую службу. Вернувшийся на родину Армфельт – в прошлом один из ближайших советников короля Густава III, представителя просвещенного абсолютизма, – обратился к царю с просьбой объединить так называемую Старую Финляндию, то есть отошедшие к России по мирным договорам 1721 и 1743 годов финляндские территории, с Великим княжеством. Эта идея, почти неподдержанная и даже не раз раскритикованная сановниками в Великом княжестве1606, была, однако, одобрена Сперанским: сохранявшееся в Старой Финляндии смешение старинных шведских правовых форм с введенными начиная с 1721 года российскими правовыми нормами и административными реформами Сперанский оценивал крайне негативно1607.

Примечательно, что с инициативой объединения «обеих Финляндий» Армфельт выступил именно в тот момент, когда в близком окружении Александра I обсуждался замысел фундаментальной реорганизации административной сферы на западной периферии империи. Очень вероятно, что это обстоятельство способствовало успеху его планов в отношении Старой Финляндии. Одним из немногочисленных сторонников проекта Армфельта при петербургском дворе был польский князь Адам Ежи Чарторыйский, друг юности Александра I, занимавший в 1804–1806 годах пост министра иностранных дел. За некоторое время до того, как деятельный Армфельт обратился к царю со своими предложениями, Чарторыйский пытался убедить Александра в том, что находящиеся под русским владычеством территории бывшей Речи Посполитой следует объединить в одну политико-административную единицу1608.

Довольно полонофильски настроенный Александр, по крайней мере на начальном этапе, относился к этим идеям Чарторыйского в целом благосклонно. Поэтому казалось, что предложению Армфельта объединить Великое княжество Финляндское с прежними финляндскими приобретениями Российской империи в Петербурге была уготована благоприятная почва1609.

И все же в конечном итоге именно влиянию Сперанского следует приписать то, что царь одобрил планы Армфельта и Старая Финляндия на рубеже 1811 и 1812 годов была объединена с Великим княжеством. При этом на Старую Финляндию была полностью перенесена административно-правовая структура Великого княжества1610.

О том, что Сперанский был высокого мнения о шведском административно-правовом наследии в Финляндии, свидетельствует также то, что он поддержал еще одну инициативу Армфельта – создание отдельного, находящегося в Петербурге ведомства по делам Финляндии, а именно упомянутого выше Комитета финляндских дел. Образованный в 1811 году Комитет состоял исключительно из финляндских подданных царя. Согласно уставу Комитета его задача заключалась в докладывании государю – в соответствии с вышеупомянутым распоряжением от 19 ноября (1 декабря) 1808 года – по всем вопросам, обязанность решать которые действовавшие до той поры (шведские) законы возлагали непосредственно на монарха1611.

После того как Сперанский в 1812 году был подвергнут политической опале (по-видимому, не без значительного участия Армфельта1612), Комитет в политическом отношении еще более 10 лет занимал главенствующее положение в правительственных и административных делах Финляндии. Внутри Комитета доминирующей фигурой, играющей ключевую роль во всех важных вопросах, вплоть до своей смерти в августе 1814 года был энергичный Армфельт, от которого, собственно, и исходил в свое время импульс, приведший к созданию данного органа1613.

Тем не менее комитет был распущен по запросу генерал-губернатора Закревского в марте 1826 года1614. На смену ему пришел пост статс-секретаря (с 1834 года – министра-статс-секретаря) по делам Финляндии в его новом определении. Основная задача статс-секретарей, которые, как и члены Комитета в прошлом, должны были быть финляндского происхождения, заключалась в проверке того, насколько законы Российской империи согласуются с самобытной конституционно-правовой структурой Финляндии1615. Таким образом, он играл ключевую роль в административно-политических отношениях между основной территорией Российской империи и Финляндией как де-факто автономной ее частью. Если возникал вопрос о том, в какой степени сфера действия российских законов распространяется и на Финляндию, то в политической практике его мнение на протяжении десятилетий оставалось, как правило, решающим1616.

Вместе с тем роспуском Комитета Закревский (отвоевавший себе также право прямого доклада генерал-губернатора царю по вопросам, которые государь согласно действующим в Финляндии законам должен был решать лично)1617 добился существенного укрепления роли генерал-губернатора в российско-финляндских административных отношениях.

Повышение властного статуса генерал-губернатора проявилось среди прочего в том, что в 1826 году Закревский добился принятия Николаем I решения, предоставившего тем (немногочисленным) представителям финляндских сословий, которые исповедовали православие, равный доступ к государственной службе в Великом княжестве. Это решение, кстати, было принято вопреки ожесточенному сопротивлению финляндского сената, указывавшего на то, что для подобного вмешательства в действующие законы необходимо созвать сейм и получить согласие собравшихся на нем сословий1618.

Именно эти процессы в первую очередь демонстрируют, что деятельный Закревский не стеснялся пользоваться своими правами генерал-губернатора в Великом княжестве – в отличие, например, от своего предшественника Штейнгеля, который во внутрифинляндских вопросах был зачастую очень сговорчив и готов к компромиссам с местной правящей элитой1619.

Однако, как было показано выше, в вопросах, касавшихся внешней безопасности Великого княжества, Штейнгель тоже не оставлял никаких сомнений в том, что он сам видел свою роль в решительной защите вышестоящих интересов империи, перед которыми финляндские притязания в случае конфликта должны были отступать на второй план.

Возникшая в Великом княжестве Финляндском правительственная и административная система была по сути ориентирована на генерал-губернатора как прямого представителя царя, – невзирая на существование в Петербурге не подчинявшихся ему органов: Комитета финляндских дел и пришедшего ему на смену (в институциональном плане) статс-секретариата по Финляндии. Представители финляндской правящей элиты – в Турку (Або), Хельсинки (Гельсингфорсе) и столице империи – были, со своей стороны, достаточно прагматичны и умны, чтобы не оспаривать примат генерал-губернатора, особенно в военных вопросах и в сфере внешней и внутренней безопасности. Кроме того, они демонстрировали свою лояльность царю даже в периоды кризисов и брожений на других окраинных территориях империи – в частности, в ходе обоих польских восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов.

По причине такой «благонадежности» финляндцев сложилось впечатление, что сформировавшееся в первой трети столетия самоуправление Великого княжества прошло, по мнению царского правительства, проверку временем в том числе с точки зрения обеспечения внутренней и внешней безопасности. Это стало еще одной предпосылкой для открывшихся Финляндии возможностей по развитию внутренней автономии, не имевшей аналогов на других окраинных территориях империи и остававшейся неприкосновенной вплоть до последних двух десятилетий XIX века.

Перевод с нем.: С. А. МедведевСписок использованной литературы и источниковНеопубликованные

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ): Ф. 96/1, III. F. Д. 2027, 2032 (цит. по коллекции микрофильмов Финского национального архива в Хельсинки: KA. NL MF 178; местом хранения оригинала в микрофильме, использованном автором, и в каталоге Финского национального архива, и в соответствующем микрофильме указан Архив внешней политики Российской Федерации (АВПРФ).

Suomen Kansallisarkisto (KA): Ehrenströmin kokoelma I; Kenraalikuvernöörin kanslia (KKK): Ca 1, Fa 11, Fa 14, Fa 83, Fa 173; Ohjeaktit, Fd 22; Salaiset aktit, Fc 3; Valtiosihteerin virasto (VSV): Fa 1, Fa 2, Fa 30, Fb 14.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1164. Оп. 1. Д. 15 (копии также представлены в: KA. NL MF 26).

Опубликованные

Морозов В. И. Политические и государственные взгляды М. М. Сперанского // М. М. Сперанский. Жизнь, творчество, государственная деятельность: Сборник статей. СПб., 2000. С. 67–96.

Неземанн Ф. От завоевания к автономии. Политические и государственно-правовые причины особого положения Финляндии в Российской империи // Русский сборник. Исследования по истории России XIX–XX вв. / Ред. О. Р. Айрапетов и др. Т. 17. М., 2015. С. 113–143.

Ордин К. Ф. Покорение Финляндии. Опыт описания по неизданным источникам: В 2 т. СПб., 1889.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 30. СПб., 1880.

Сперанский М. М. Проекты и записки / Изд. С. Н. Валк. М.; Л., 1961.

Юссила О. Финляндия – Великое княжество в составе Российской империи, 1809–1917 // Политическая история Финляндии 1809–2009. М., 2010. С. 11–125.

Blomstedt Y. Gustaf Wilhelm Ladaun nimityspolitiikka hänen postirehtöörikautenaan 1811–1833 // Historiallinen aikakauskirja. 1959. Os. 57. S. 76–89.

Bonsdorff C. von. Finska uttalanden om Michael Speranskys fall. Helsingfors/Helsinki, 1911.

Castrén R. Skildringar ur Finlands nyare historia. Första samlingen. Helsingfors/Helsinki, 1882.

Danielson J. R. K. H. Klickin valtiollisia kirjoituksia v. 1808 // Historiallinen arkisto. 1889. Os. 10. S. 266–290.

Engman M. Borgare och skenborgare i Finland och Ryssland under första hälften av 1800–talet // Historisk Tidskrift för Finland. 1978. Os. 63. S. 189–207.

Engman M. Flyttning och medborgarskap. Passlagstiftningen för finländare i Ryssland 1809–1917 // Historisk Tidskrift för Finland. 1978. Os. 63. S. 30–51.

Engman M. Pitkät jäähyväiset. Suomi Ruotsin ja Venäjän välissä vuoden 1809 jälkeen. Helsinki, 2009.

Hartley J. Införandet av ståthållarskapsförfattningen i Gamla Finland // Historisk Tidskrift för Finland. 1982. Os. 67. S. 78–100.

Hoensch J. K. Geschichte Polens. 3. Aufl. Stuttgart, 1998.

Jewsbury G. F. The Russian Annexation of Bessarabia, 1774–1828. A Study of Imperial Expansion. New York, 1976.

Jussila O. Die russische Reichsgesetzgebung in Finnland in den Jahren 1809–1898. Eine Untersuchung über das Verhältnis zwischen allgemeiner und lokaler Gesetzgebung im Russischen Kaiserreich // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1985. Bd. 33. S. 345–365.

Jussila O. Finland som storfurstendöme 1809–1917 // Finlands politiska historia 1809–1998 / Toim. O. Jussila, S. Hentilä, J. Nevakivi. Esbo/Espoo, 1998. S. 11–119.

Jussila O. Finnland in der Gesetzkodifikation zur Zeit Nikolajs I. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1972. Bd. 20. S. 24–41.

Jussila O. How Did Finland Come under Russian Rule? // Finland and Poland in the Russian Empire. A Comparative Study / Ed. by M. Branch, J. M. Hartley, A. Mączak. London, 1995. P. 61–73.

Jussila O. Kejsaren och lantdagen – maktrelationerna, särskilt ur kejsarens synvinkel // Historisk Tidskrift för Finland. 1979. Os. 64. S. 105–127.

Jussila O. Kenraalikuvernööri, ministerivaltiosihteeri ja senaatti // Suomen keskushallinnon historia 1809–1996. Helsinki, 1996. S. 47–293.

Jussila O. Maakunnasta valtioksi, Suomen valtion synty. Porvoo, 1987.

Jussila O. Suomen perustuslait venäläisten ja suomalaisten tulkintojen mukaan 1808–1863. Helsinki, 1969.

Jussila O. Suomen suuriruhtinaskunta 1809–1917. Helsinki, 2004.

Jutikkala E. Geschichte Finnlands (in Verbindung mit Kauko Pirinen). 2. Aufl. Stuttgart, 1976.

Kalleinen K. Suomen kenraalikuvernementti. Kenraalikuvernöörin asema ja merkitys Suomen asioiden esittelyssä 1823–1861. Helsinki, 1994.

Kappeler A. Rußland als Vielvölkerreich. Entstehung–Geschichte–Zerfall. 2. Aufl. München, 2008.

Korhonen K. Suomen asiain komitea. Suomen korkeimman hallinnon järjestelyt ja toteuttaminen vuosina 1811–1826. Helsinki, 1963.

Nesemann F. «Keine Konstitution, keine Grundgesetze haben wir derzeit…» Verfassungsdenken und Verfassungsbestrebungen im Finnland der frühen Autonomiezeit // NORDEUROPAforum. 2007. № 1. S. 45–76.

Nesemann F. A Special Baltic German Understanding about Finland’s Autonomy in the Russian Empire? Count Fabian Steinheil as the Governor-General of the Grand Duchy of Finland (1810–1823) // Forgotten Pages in Baltic History. Diversity and Inclusion / Ed. by M. Housden, D. J. Smith. Amsterdam; New York, 2011. S. 9–33.

Nesemann F. Die Grenzen der Autonomie. Der Verfassungskonflikt von 1825/1826 über die Rechte orthodoxer Gläubiger im öffentlichen Leben des Großfürstentums Finnland // Finnland und Deutschland. Studien zur Geschichte im 19. und 20. Jh. / Hrsg. B. Wegner, O. von Wrochem, D. Schümmer. Hamburg, 2009. S. 3–17.

Nesemann F. Ein Staat, kein Gouvernement. Die Entstehung und Entwicklung der Autonomie Finnlands im russischen Zarenreich, 1808–1826. Frankfurt am Main u. a., 2003.

Nesemann F. Finnlands «grundlegende Gesetze, Rechte und Privilegien». Die Bedeutung der Zusicherungen Alexanders I. auf dem finnischen Landtag von 1809 aus russischer Sicht // 1809 und die Folgen. Finnland zwischen Schweden, Russland und Deutschland / Hrsg. J. Hecker-Stampehl, B. Henningsen, A.‑M. Martens, S. M. Schröder. Berlin, 2011. S. 155–178.

Paaskoski J. G. M. Armfelt och Gamla Finland // Historisk Tidskrift för Finland. 1997. Os. 82. S. 301–317.

Paaskoski J. Vanhan Suomen lahjoitusmaat 1710–1826. Helsinki, 1997.

Pihkala E. The Finnish Economy and Russia 1809–1917 // Finland and Poland in the Russian Empire. A Comparative Study / Ed. by M. Branch, J. M. Hartley, A. Mączak. London, 1995. P. 153–166.

Prästeståndets Protokoll vid Borgå Landtdag år 1809 jämte Handlingar rörande Landtdagen, hrsg. v. Elis Lagerblad. Helsingfors/Helsinki, 1899.

Pulma P. Autonominen suuriruhtinaskunta // Suomen historian pikkujättiläinen. 7. painos. Porvoo; Helsinki; Juva, 1997. S. 373–471.

Raeff M. Michael Speransky. Statesman of Imperial Russia, 1772–1839. The Hauge, 1957.

Ramel S. Gustaf Mauritz Armfelt som östpolitisk strateg // Historisk Tidskrift för Finland. 1997. Os. 82. S. 289–300.

Remy J. Läntiset kuvernementit venäläisessä ja puolalaisessa poliittisessa ajattelussa // …vaikka voissa paistais? Venäjän rooli Suomessa. Juhlakirja Osmo Jussilalle 14. Maaliskuuta 1998 / Toim. J. Selovuori. Porvoo; Helsinki; Juva, 1998. S. 81–107.

Samling af Placater, Förordningar, Manifester och Påbud, samt andre Allmänna Handlingar, hwilka i Stor-Furstendömet Finland sedan 1808 års början ifrån trycket utkommit, Teil 1: 1808–1812. Åbo/Turku, 1821.

Scheibert P. Eine Denkschrift Speranskijs zur Reform des Russischen Reichs aus dem Jahre 1811 // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1959. Bd. 7. S. 26–58.

Scheibert P. Marginalien zu einer neuen Speranskij-Biographie // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1958. Bd. 6. S. 449–467.

Schweitzer R. Government in Finland. Russia’s Borderland Policy and Variants of Autonomy // Finland and Poland in the Russian Empire. A Comparative Study / Ed. by M. Branch, J. M. Hartley, A. Mączak. London, 1995. P. 91–109.

Seppinen I. «The Baltic Mission» ja Ruotsin sota 1808 // …vaikka voissa paistais? Venäjän rooli Suomessa. Juhlakirja Osmo Jussilalle 14. Maaliskuuta 1998 / Toim. J. Selovuori. Porvoo; Helsinki; Juva, 1998. S. 45–68.

Sprengtporten’in Y. M. Suomen kenraali-kuvernörin (sic!), virallista kirjevaihtoa vv. 1808–1809 / Toim. Y. Koskinen. Helsinki, 1882.

Suomenkielisiä historiallisia asiakirjoja Ruotsin vallan ajalta (vuosilta 1548–1809) / Toim. K. Grotenfelt. Helsinki, 1912.

Tommila P. La Finlande dans la politique européenne en 1809–1815. Helsinki, 1962.

Tommila P. Suomen autonomian synty 1808–1819. Helsinki, 1984.

Välloflige Borgare Ståndets Protokoller vid Landtdagen i Borgå år 1809 / Utgifna af E. Lagerblad. (Skrifter utgifna af Svenska Litteratursällskapet i Finland 4). Helsingfors/Helsinki, 1886.

Ylikangas H. Finlands administrativa ställning inom der ryska riket // Historisk Tidskrift för Finland. 1995. Os. 80. S. 289–308.

Во времена Екатерины II мусульманское вероисповедание хоть и рассматривалось как препятствие в деле интеграции этнических групп в Российскую империю – не в последнюю очередь из‑за соперничества с Османской империей и (в первое время) с Крымским ханством1643, – но была надежда, что эту проблему удастся решить путем привлечения авторитетного духовенства1644. Ситуация резко изменилась с началом восстания, поднятого чеченцем Мансуром Ушурмой в 1785 году. Он смог под знаменем ислама объединить в борьбе против России большинство этнических групп Северного Кавказа. Восстание удалось подавить только в 1791 году1645. О том, насколько сильно оно изменило восприятие существующих угроз, свидетельствует следующий факт: остзеец Иоганн Гюльденштедт, по поручению русских властей проведший в 1760–1770‑х годах экспедиционные исследования Кавказа, в своих описаниях чеченцев и ингушей христианство упоминал, а ислам – нет1646. Но после него все ученые-путешественники (а после восстания – и военные) стали напрямую указывать на фактор ислама. Одним из первых стал Яков Рейнеггс, побывавший на Кавказе в конце XVIII века, труд которого был опубликован посмертно в 1797 году1647.

Новое отношение русского военного командования к исламу среди чеченцев и ингушей проявилось в рапорте генерал-майора графа Ивелича от 28 июля 1809 года, направленном из крепости Владикавказ главнокомандующему на Кавказе генералу Тормасову, в котором Ивелич писал о наличии, по его мнению, риска перехода ингушей на сторону исламских проповедников и врагов России. Далее в рапорте говорилось, что в Чечню приезжали для переговоров муллы из Эндирея и Кабарды (предположительно по поручению турецкого султана), просили о помощи и призывали «поднять оружие противу России за басурманскую веру». Генерал-майор граф Ивелич говорил о «новом заблуждении», приводящем «слепой народ» к бунту и заставляющем молодых людей отращивать бороды. По его словам, ингуши начали строить мечети вдоль Сунжи и объявили себя «врагами противу великой России»; из награбленного ими у русских имущества полагалось пятую часть отдавать муллам, «как и все Чеченские басурманы отдают»1648.

Мансур знал, что противостоять намного лучше оснащенной и обученной русской армии на поле боя невозможно. Поэтому его стратегия предполагала небольшие набеги и стычки1649. При этом русское военное руководство не желало или не имело возможности проводить различие между описанными выше традиционными набегами и внешне похожими на них военными вылазками Мансура. Как бы там ни было, оно не сомневалось в наличии новой потенциальной угрозы и напрямую связывало ее с исламом. Проводить различие между чеченцами и не вовлеченными в конфликт (поскольку не охваченными исламизацией) ингушами стали только после победы над Мансуром1650. С тех пор в русских военных рапортах о чеченцах говорилось как о народе, представляющем наибольшую опасность в данном регионе, что подкреплялось и путевыми заметками путешественников. До утверждения, что именно ислам превратил чеченцев в разбойников1651, оставался один шаг. Ермолов подтвердил эту точку зрения тем, что назвал ингушей «нашими»1652 и «милыми»1653, – что вряд ли соответствовало реальности на местах. В то время как сомнений в недоверии Ермолова к чеченцам, уже находившимся под властью России, уже не было.

И все же то, с чем на самом деле приходилось сталкиваться на границе, было противоречивее, чем можно предположить на основании таких утверждений. Так, например, генерал В. А. Потто, автор одной из первых историй Кавказской войны, написанной в конце XIX века и отличающейся сильной патриотической направленностью, сообщал об активном участии казаков в разбойничьих нападениях и о том, как сильно казаки приспособились к местным обычаям1654. Они иногда пренебрегали своей обязанностью проявлять бдительность по отношению к чеченцам, если надеялись, что это принесет им те или иные выгоды1655. Лев Толстой, в 1851 году вместе с братом Николаем приехавший в станицу Старогладковскую на Тереке, отметил, что местная молодежь далеко не всегда говорила между собой по-русски1656.

Тем не менее в направляемых в Петербург и Тифлис военных рапортах ответственность за нападения по-прежнему возлагалась в первую очередь на чеченцев-мусульман, немедленно заклейменных «самыми злейшими разбойниками»1657. Ввиду непрекращавшихся и периодически обострявшихся конфликтов с преимущественно мусульманскими Персией и Османской империей в неотъемлемую часть данной угрозы превратился и сам ислам. Такое отношение, казалось, подтверждалось тем фактом, что обе страны регулярно – особенно во время войн, которые Паскевич вел против них до 1829 года, – вербовали силы на Северном Кавказе1658. Насколько оно было оправданно в каждом отдельном случае, с сегодняшней точки зрения судить трудно. В случае Персии, по крайней мере, можно утверждать, что русской стороне угроза не представлялась столь серьезной, вероятно из‑за имевшихся в стране разногласий между суннитами и шиитами.

Административное управление Северным Кавказом и, в частности, областью, граничащей с чеченцами и ингушами, из‑за существующих угроз безопасности находилось в руках военных. Кавказскому корпусу было поручено охранять Кавказскую линию, возведенную при Екатерине II после 1776 года. Это была линия казачьих крепостей, протянувшаяся от Черного моря до Каспия. В первые годы ее существования западная часть линии служила также защитой от Османской империи. Однако главной ее задачей было отражение набегов горских народов и защита переселенцев из России и Украины, осевших в степях Предкавказья1659. В районе проживания ингушей и чеченцев она шла вдоль Терека, а после его разветвления у Моздока вела далее на восток. В 1784 году для защиты Военно-Грузинской дороги, находившейся за линией укреплений, в самом ее начале к югу от Моздока была основана крепость Владикавказ.

Помимо оборонительной функции, линия имела также важное значение с точки зрения торговли между местным населением (особенно казаками) и горскими народами. Для этой цели создавались «меновые дворы». Наряду с этим оживленная торговля возникла и помимо официальных каналов, причем до 1840 года экономическое превосходство во многих отношениях было на стороне горских народов. Имевшиеся в их распоряжении земли были гораздо более пригодны для земледелия, а численность населения у горцев на протяжении долгого времени была значительно выше, чем у казаков и русских поселенцев. Особое значение имела обработка древесины, поскольку нижние уступы и предгорья Кавказа были покрыты густым лесом, а заселенная степь была в основном безлесной. Кроме того, в то время горские народы имели превосходство также в обработке металла и других ремеслах1660.

Когда в начале XIX века на Кавказе вспыхнула чума, Кавказская линия стала также выполнять функцию «карантинной линии», обеспечивающей защиту от распространявшейся болезни. Похоже, что с этой задачей она справилась довольно успешно. Если в Малой Кабарде жертвами чумы стала, по всей видимости, треть населения, то среди русских и других жителей Северного Кавказа количество жертв удалось удержать на значительно более низком уровне1661.

В упомянутом в начале данной статьи письме Екатерине II Потемкин дает понять, что план завоевать хотя бы часть Северного Кавказа (начиная с Кавказской линии) имелся с самого начала: «Сверх того (Кавказская линия. – К. Д.) открывает способ войти в тамошние горы и жилище осетинское»1662. Этнологический и картографический материал, собранный во второй половине XVIII века в ходе организованных по поручению Петербургской академии наук экспедиций Гюльденштедта, Самуила Готлиба Гмелина и Симона Палласа, служил в первую очередь укреплению русского господства на уже приобретенных территориях, хотя полученные таким образом знания можно было использовать и для будущих завоеваний1663. Однако первым, кто стал рассматривать Кавказскую линию как средство наступления, с помощью которого можно было взять под контроль, а затем и окончательно подчинить горные территории, был Ермолов.

Из-за близости к будущим декабристам Ермолова иногда называют либералом1664. Однако он не подвергал сомнению сам принцип безоговорочной преданности суверенному правителю. Согласно его представлениям, на которые сильно повлияла идея «правильной монархии» М. М. Сперанского, подданные сами несли ответственность за соблюдение общепринятых законов1665. Относительно окраин он считал, что с точки зрения поддержания внутренней безопасности европейские государства находились в явно выигрышном положении, поэтому не было ничего удивительного в том, что добиваться соблюдения признанных необходимыми принципов приходилось с большей настойчивостью – вплоть до проявлений жестокости1666. В некоторой степени это предвосхищало элементы более поздней концепции гражданственности, согласно которой подданные считались изначально равными, но в остальном отношение к ним определялось той выгодой, которую они приносили империи и государю1667. Можно предположить, что Ермолов в этом понимании проводил различие между разными горскими народами, хотя тут имеются и другие мнения1668.

Движущей силой его политики было глубокое недоверие к тому, как исламские учения влияли на жителей Северного Кавказа. Поэтому он хотел включить в сферу контроля и вопросы религии. Мусульманским народам Дагестана был предложен готовый текст молитвы, выражающей их преданность царю, «возлюбленному» Богом и «поставленному царствовати» над мусульманами. Взяв за основу текст православной «молитвы за царя» Феофана Прокоповича, Ермолов, очевидно, стремился к формальной унификации религиозно-политической практики. По его приказу молитву разослали всем командующим войсками в Дагестане для использования в мечетях в праздничные дни. В Чечне она, по всей видимости, не применялась1669. Другие случаи административного вмешательства имели место у ингушей, когда шотландским миссионерам в 1822 году запретили продолжать их явно очень успешную деятельность. В то же самое время миссия под началом экзарха Грузии митрополита Феофилакта в период между 1817 и 1824 годами насчитывала около 3500 новокрещеных ингушей. Несмотря на это, Ермолов оправдывал свой запрет тем, что шотландская миссия отдаляла ингушских подданных от православия, подрывая тем самым их преданность русскому государю1670. В приказе Ермолова нет упоминаний о том, что происходило в Петербурге, но приказ был, по всей видимости, связан с начавшихся примерно в 1820 году запретов в отношении западного духовенства, а позже и Российского библейского общества1671. Но если в Петербурге важным фактором этой борьбы была, несомненно, защита православия от других христианских конфессий, то в случае ингушей речь шла о соперничестве со стороны ислама.

Однако в конечном итоге первоочередными для Ермолова были военные меры, поскольку он хотел расширить сферу русского господства на Кавказе и покорить горские народы. Поэтому он объявил Кавказ «крепостью», которую собирался постепенно покорить путем осады и завоевания1672. Еще в 1817 году, то есть вскоре после прибытия на Кавказ, он распорядился перенести Кавказскую линию с окраины Чечни, из которой хотел начать завоевание Кавказа, к Сунже, протекающей примерно в 30 километрах южнее. Для защиты реки он возвел ряд крепостей с программными названиями: Грозная, Внезапная и Бурная. Их задачей стало обеспечение безопасности так называемой Сунженской линии. Целью данного продвижения, помимо приобретения новых земель и решения военных задач, было экономическое подчинение чеченцев в сочетании с жесткой воспитательной политикой, суть которой заключалась в привлечении каждого села к ответственности за пропуск разбойников. Тем самым Ермолов наказывал расположенные рядом с линией селения за действия, совершенные жителями более отдаленных мест. В набор карательных мер входило даже сжигание сел и угон скота1673. Это вызывало у населения стойкое озлобление и становилось причиной дальнейших конфликтов. Вызывает сомнение, что идея расширительного и коллективного применения принципа индивидуальной ответственности оказывала на чеченцев и ингушей желаемое воздействие. Однако можно предположить, что ингуши-немусульмане, которых Ермолов считал менее опасными или даже мирными, карались менее сурово или не карались вовсе, хотя они не могли не представлять существенную угрозу безопасности на Военно-Грузинской дороге.

Помимо чисто военных операций, в набор применяемых Ермоловым мер по контролю над горскими народами все чаще входило вмешательство в их общественные отношения. Его попытка провести более четкую грань между чеченцами и ингушами началась с разграничения мусульманских и немусульманских вайнахов1674. Соответственно, он хотел разделить всех чеченцев на «мирных» и «непокорных», причем первые в значительной степени совпадали с теми, кто находился под властью России. Но им Ермолов тоже не доверял, если подозревал в том, что они укрывают в своих селах разбойников1675. По поручению Ермолова неоднократно проводились зачистки «мирных» сел от «неблагонадежных» лиц. Кроме того, им стало труднее поддерживать контакты с «непокорными». Усугубляло ситуацию то, что к ответственности за набеги привлекались лично старейшины сел1676. Не менее значительные последствия имели и попытки посеять раздор между горскими народами и казаками, о чем пойдет речь ниже.

Важнейшей действующей силой при реализации этой политики divide et impera должны были стать отряды милиции, набираемые из числа проживавших на покоренных территориях чеченцев и ингушей, проходивших военную службу вместе с казаками. Их использовали прежде всего в карательных экспедициях. Как правило, создавались отдельно ингушские и отдельно чеченские отряды милиции. По-видимому, это была попытка воспользоваться традицией мужских союзов путем привлечения их на русскую службу1677. Отряды милиции существовали за счет награбленного имущества и не получали никакого материального содержания от государства. Данная политика значительно повысила престиж традиционных набегов, регулярно осуществляемых мужскими союзами. Однако все разбойничьи нападения, осуществляемые не отрядами милиции, были при этом поставлены вне закона1678.

Последствия использования отрядов милиции было трудно просчитать заранее. С одной стороны, участились распри между членами семей, подвергшихся нападению со стороны отрядов милиции, и семьями милиционеров, теперь напрямую зависевших от Российского государства. С другой стороны, властям пришлось начать еще более жестоко преследовать традиционные разбойничьи нападения, оказавшиеся теперь под запретом. Судя по всему, в командовании русской армии преобладало мнение, что вступление в отряд милиции является для горцев единственным приемлемым способом сохранения культурных обычаев.

Несмотря на то что в Чечне использовались и ингушские отряды милиции, против чеченцев, как правило, выступали другие чеченцы. Обратные случаи, когда чеченцы сражались с ингушами, были явно исключением или вовсе не имели места. Объясняется это, по всей видимости, непродолжительным характером тех редких конфликтов с ингушскими группами, которые имели место, например, в 1810, 1830 и 1858 годах. Свою роль сыграло, вероятно, и нежелание ставить под удар отношения с ингушами, отличавшимися в целом большей преданностью. Позже начальник штаба Ермолова А. А. Вельяминов констатировал, что столкнуть народы друг с другом не получилось1679. Остается открытым, относилось ли это его высказывание также к борьбе чеченцев с чеченцами. В любом случае складывается впечатление, что помощь со стороны отрядов милиции не сыграла решающей роли в деле завоевания Россией новых территорий. В результате того, что недопустимые набеги были объявлены вне закона, старая традиция мужских союзов оказалась разрушена, и на ее обломках возник миф об «абреке», одиноком кавказском герое-разбойнике1680. В целом политика Ермолова привела к размыванию границ, проведенных русским военным командованием между «мирными» и «непокорными». Вместо четкого разделения населения на две группы еще в 1830‑х годах в обиход вошли такие понятия, как «совсем не покорные», «малопокорные» и «довольно покорные», свидетельствовавшие о том, что задача оценки рисков усложнилась1681.

Самым важным из имевшихся у государства инструментов контроля были, однако, казаки. Они несли основное бремя военных предприятий на линии. Однако видеть в них только противников горских народов было бы упрощением. Казаки жили на Тереке с XVI века, и к XVIII веку они уже давно интегрировались в социальную структуру горского мира. Было налажено много разных форм кооперации с кавказскими народами, вплоть до ритуализированных родственных отношений, таких как аталычество (разновидность делегированного «отцовства»), когда ребенок отдавался на воспитание опекуну1682. Казаки принимали участие в набегах горцев и в то же время вели с ними активную торговлю. Кроме того, казаки то и дело принимали у себя беглецов с гор, вынужденных спасаться, например, от кровной мести; случались и браки. Поэтому тот факт, что в 1852 году в казачьей станице Наурской 10% жителей исповедовали мусульманскую веру, удивителен только на первый взгляд1683. Случаи неофициального и с русской точки зрения незаконного сотрудничества между казаками и чеченцами неоднократно имели место даже во время Кавказской войны1684.

В то же время после того, как Ермолов перенес линию к Сунже, участились и конфликты. Причиной их было, в частности, то, что казаки получили разрешение селиться на плодородных землях горских народов. В результате стало нарастать отчуждение1685, первые признаки которого проявились еще в институте так называемого «приставства». В 1818 году Ермолов ввел должность пристава, имеющего полицейские полномочия. Чеченцы находились в ведении одного пристава, ингуши – другого. Согласно инструкции 1825 года пристав был обязан: создавать отряды милиции и руководить ими; преследовать нарушителей русского правопорядка; а также укреплять репутацию России по обе стороны линии1686. Что касается последнего, то о форме, содержании и успехах этой пропагандистской деятельности мало что известно. Степень достоверности отдельных ярких случаев требует тщательной проверки. Так, например, есть сообщения о том, что первый поставленный Ермоловым над чеченцами пристав, казак А. Л. Чернов, в 1825 году за оскорбительные высказывания заживо похоронил в мечети представителя чеченской знати одного из трех терских сел1687.

Генерал Н. В. Греков, командовавший в то время левым флангом Кавказского корпуса, оправдывал назначение Чернова – человека с явно сомнительной репутацией – тем, что, по его словам, против разбойника лучше всего использовать разбойника. Греков отмел все опасения по поводу казака, имевшего несколько судимостей1688. На самом деле отношения Чернова с чеченцами были неоднозначными. С одними он был в хороших отношениях, с другими – в конфликте. Что было тому причиной – тот факт, что он был казаком, или его стремление к наживе – остается неясным. В пользу первого говорит то, что его преемник, тоже казак в чине есаула, бывший тоже родом из тех краев и говоривший по-чеченски, был столь же неоднозначной фигурой1689.

Совершенно по-иному обстояло дело с приставами у ингушей. Здесь на эту должность Ермолов назначил майора по фамилии Циклауров, прежде служившего в регулярной армии. Почему Ермолов решил здесь поступить не так, как у чеченцев, неизвестно. Ингуши, как и чеченцы, жаловались на пристава, упрекая его в стремлении к наживе. Но в отличие от жалоб первых жалобы вторых не остались безрезультатными. В 1826 году Ермолов заменил Циклаурова другим майором по фамилии Щелкачев1690, который, похоже, стал пользоваться у ингушей большим уважением. Например, выступив в 1828 году против создания общего суда с осетинами, ингуши потребовали создания собственного суда под началом своего полицейского пристава1691. Из-за отсутствия свидетельств сложно установить, какие другие конкретные последствия имело назначение на должность полицейского пристава не казака, а русского офицера. В целом, однако, представляется, что систематический, осуществляемый непосредственно армией контроль оказался более эффективным, чем использование местных кадров. В 1839 году из‑за этого даже была частично сведена на нет казавшаяся уже неминуемой победа в Кавказской войне: тогда полицейскими приставами у чеченцев опять были поставлены казаки, снова вспыхнули беспорядки и боевые действия не прекращались еще 20 лет1692.

Введение должности пристава было не единственной попыткой Ермолова вмешаться в сложившиеся в регионе общественные структуры и сделать их более управляемыми с точки зрения русской военной администрации. В отличие от большинства соседей чеченцы и ингуши были организованы «акефально». Их общества отличались слабой стратификацией, в них не было автохтонной знати. Исключение составляли только три чеченских села на Тереке, имевшие аристократическую структуру1693. Тем самым полностью отпадала традиционная возможность закрепить русское господство путем кооптации знати, то есть путем предоставления местным аристократам офицерских званий (вплоть до чина генерала) и непосредственного их включения в систему русского владычества. В Дагестане и у кумыков эта возможность имелась1694.

Поэтому в случае горских народов единственными кандидатами для кооптации были старейшины. Но их положение в селе традиционно сводилось скорее к роли третейского судьи, всего лишь содействующего достижению мирового соглашения в случае конфликта интересов, а не выносящего приговор в юридическом смысле этого слова. Ермолов же захотел сделать так, чтобы старейшины стали проводить в жизнь русские правовые представления, то есть в конечном итоге превратились в исполнительный и контрольный орган русской власти. Их напрямую привлекали к ответственности за набеги или нападения чеченцев, исходившие из их сел или проходившие через их села. Им было предписано внимательно следить за тем, кто именно живет в их селах, и изгонять нежелательных лиц1695. Это выходило далеко за рамки их прежних обязанностей. Ситуация осложнялась тем, что Ермолов не предоставил старейшинам средств, необходимых для выполнения новых функций. Сильно переоценивая тот статус, который старейшины имели в селе, он, похоже, ожидал, что им удастся укрепить свое положение исключительно благодаря отданному русскими распоряжению.

В реальности старейшины были почти не в состоянии выполнить то, что от них требовалось. Формальное повышение их статуса на самом деле привело к тому, что значение их должности стало постепенно сходить на нет. В конце XIX века старейшины, попавшие в полную зависимость от русской власти, уже практически не пользовались авторитетом у автохтонных народов1696. Из-за конфликтов с русской администрацией положение старейшины у чеченцев обесценилось намного сильнее, чем у ингушей. Однако в рассматриваемый период этот процесс эрозии только начинался, и различия были еще не столь очевидны.

Как уже говорилось, начатая шейхом Мансуром война привела к тому, что ислам стал восприниматься в России как серьезная угроза, тем более что на юге Россия граничила с исламскими державами. Эту мысль в свое время недвусмысленным образом выразил генерал Иоганн фон Бларамберг (Иван Федорович Бларамберг), уроженец Франкфурта-на-Майне. Приняв в 1824 году русское подданство, он с 1830 года служил в Генеральном штабе Кавказского корпуса. В 1833–1834 годах он написал фундаментальный труд об исторических и современных реалиях Кавказа и получил за него награду от Николая I. В труде, впоследствии исчезнувшем в секретном архиве, он писал:

Это явно шло вразрез с мнениями, подобными мнению генерала Франца Клюки-фон-Клугенау, называвшего шариат «безобидным» и считавшего, что мюриды, то есть последователи суфийского шейха, более предсказуемы, чем «мирные» горские народы, хотя многие считали их движущей силой сопротивления русским властям1698. Однако в официальном дискурсе безопасности генерал Клюки-фон-Клугенау, отвечавший за Дагестан, так и остался большим исключением1699.

Если утверждение о том, что чеченцы были исламизированы лишь поверхностно, соответствовало действительности, то основное внимание военных властей должно было быть сосредоточено на исламском духовенстве. С дагестанским духовенством Ермолов пытался наладить тесный контакт, поскольку считал, что с их помощью сможет убедить мусульманское население в преимуществах русского господства. В случае чеченцев он выбрал другой подход к духовенству. Складывается впечатление, что он надеялся маргинализировать исламские элиты, хотя прямо доказать это трудно. Косвенным признаком служит, однако, то, что, в отличие от сложившейся в Дагестане практики, русские власти не кооптировали представителей этих элит. Между тем предпринятая попытка уменьшить их влияние встретила серьезное сопротивление, приведшее к тому, что с начала 1820‑х годов чеченское исламское духовенство непрерывно восставало против России. В первое время сопротивление оказывали в основном кади, деятельность которых ограничивалась селом и его ближайшими окрестностями. Из среды кади вышел и первый религиозный деятель, которого в русской администрации сочли непосредственно опасным: кади Абдул-Кадыр из Герменчука1700. Проблематичность изоляционной стратегии иллюстрирует пример Бейбулата Таймиева, который то состоял на русской службе, то воевал против России. С одной стороны, его харизматичный характер обеспечил ему большое влияние в чеченских селах, с другой – сделал его незаменимым для российских переговорщиков1701. Когда он открыто выступал против России – особенно во время крупного восстания 1824–1826 годов, – он стремился сблизиться с исламским духовенством. Когда же он распорядился избрать имама, это вызвало столь широкий резонанс, что возникло массовое движение сопротивления русской власти, подобного которому в Чечне не было со времен Мансура. Введение института имама позволило значительно расширить притязания духовенства на лидерство, преодолев локальный характер его власти.

Судя по всему, коронованный на царство в 1826 году Николай I был полон решимости сместить акценты в политике безопасности, проводимой на южных окраинах империи, и быстро решить все тлеющие конфликты в пользу России. Важную роль в этих планах сыграл генерал И. Ф. Паскевич, бывший близким доверенным лицом императора. После разногласий по персидскому вопросу Николай I постепенно утратил доверие к казавшемуся несменяемым Ермолову. Он заменил его Паскевичем, сначала доверив ему исполнять обязанности командующего в Закавказье, а через некоторое поручив ему ответственность за весь Кавказ. Паскевич блестяще зарекомендовал себя быстрыми успехами в Русско-персидской (1826–1828), а затем и Русско-турецкой войне (1828–1829) и, казалось, был словно создан для того, чтобы столь же решительно положить конец столкновениям с горскими народами. Совмещая должности главнокомандующего Кавказским корпусом (1826–1831), командующего Каспийской военной флотилией (1827–1831) и главноуправляющего гражданской частью в Грузии, Астраханской губернии и Кавказской области (1827–1831), он обладал полномочиями, позволявшими ждать от него масштабных решений. В том же году в Дагестане суждено было начаться Кавказской войне, которая вскоре охватила и Чечню и продлилась до 1859 года.

Ф. Крюгер. Портрет графа И. Ф. Паскевича. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: Н. Н. Антонова, П. С. Демидов, И. Е. Регентова, В. С. Теребинин, Л. Г. Хейфец

В первое время, однако, Паскевич продолжил на Кавказе тактику осады, взятую на вооружение его предшественником, поскольку из‑за войн, идущих в других регионах, количество имеющихся у него в распоряжении войск было ограничено1702. Но после победы над Османской империей царь потребовал окончательно сломить и сопротивление горских народов. Нетерпение царя проявилось в представлении о том, что врага можно, как в обычной войне, победить «одним ударом», «одним натиском» объединенной армии. Целью было одержать победу в течение одного лета, чтобы затем иметь возможность вывести с Кавказа посланные туда дополнительные силы. Выбор в пользу немедленного и окончательного решения временно приостановил дальнейшую разработку поэтапной стратегии, предложенной начальником штаба Ермолова А. А. Вельяминовым1703. Император пошел на уступки только после того, как в 1831 году Паскевич был откомандирован на подавление польского восстания. Однако после назначения командующим Кавказской линией Вельяминов оказался в совершенно иной ситуации: за два года его отсутствия спорадические бои переросли в перманентное состояние войны, которому суждено было продлиться три десятилетия. На протяжении этого периода Кавказский корпус неоднократно подвергался реорганизации.

Из-за возросшего давления извне горские народы под руководством имамов Гази-Магомета, Гамзат-бека и Шамиля сблизились друг с другом и добились ряда военных успехов. Борьба с Россией способствовала созданию эффективных транслокальных структур1704. Авторитет старейшин в чеченских селах продолжал падать, тем более что с 1834 года они уже не избирались, а назначались генерал-майором А. П. Пулло, командовавшим Левым флангом Кавказской линии1705. Изменилось и значение криминализованных молодежных союзов. Их членов стали все чаще приравнивать к абрекам – лицам, изгнанным из мусульманских общин на Кавказе за совершенные преступления1706. В результате стало труднее замечать и учитывать индивидуальные особенности отдельных горских народов1707. В условиях длительного военного положения традиционные нападения вскоре стали неотличимы от набегов, совершавшихся подчинявшимися имамам боевыми отрядами в целях пополнения собственных запасов или нанесения ответных ударов. Русская армия боролась с обеими разновидностями этих нападений жесткими методами, что приводило к еще большему ожесточению военных действий между армией или казаками с одной стороны и чеченцами – с другой.

Николай I решил прибегнуть к чрезвычайной мере: бросив на чашу весов весь вес своего авторитета, он решил умиротворить ситуацию путем личного появления на месте. Проект поездки на Кавказ в 1837 году был продиктован надеждой на то, что великолепие царского визита усмирит горские народы и облегчит их подчинение русскому престолу. А. И. Чернышев, много лет занимавший пост военного министра, писал Вельяминову 25 мая 1837 года: «Государь Император, предпринимая известное Вашему Превосходительству путешествие в Кавказский край, между прочим предположить соизволил воспользоваться пребыванием своим в сем крае для приглашения горских племен, в особенности многочисленного и воинственного племени Черкесского, к добровольному изъявлению покорности Его Императорскому Величеству». Однако «сие неожиданное и счастливейшее для них событие, которое не легко возобновиться сможет», своей цели так и не достигло1708. Генералу Клюки-фон-Клугенау в ходе подготовки было предписано убедить Шамиля встретиться с императором. Жест получился эффектным, но встречи неравных друг другу правителей не произошло1709. Возможно, именно по этой причине в памяти потомков осталось мало воспоминаний о поездке российского императора из Крыма в зону военных действий вдоль линии и в Закавказье в период с 20 сентября по 11 октября 1837 года. Так или иначе, Николай I был разочарован тем, что, несмотря на многолетние усилия и большие жертвы, русская армия не смогла ни стабилизировать ситуацию, ни продвинуться на пути умиротворения региона. Со времени Адрианопольского мира Россия в значительной степени контролировала как Северный Кавказ, так и северное и восточное побережье Черного моря, но Османская империя по-прежнему имела большое влияние в регионе, поскольку у нее была возможность обострить конфликт путем моральной и материальной поддержки радикальных сил1710. Уже в 1831 году имели место поставки оружия, укрепившие обороноспособность адыгов1711. У России и без того не хватало на Северном Кавказе войск, способных стать потенциальной угрозой и тем самым сковать силы исламских держав на юге1712. Успешные дипломатические шаги, как, например, в случае с временно изгнанным из Константинополя черкесским аристократом Сефер-бей Заном, в целом мало что изменили в ситуации постоянного зарубежного вмешательства в происходящее на Северном Кавказе1713. В 1830‑х годах в регионе к тому же действовали (не всегда по официальному поручению) подданные Британской империи, занимавшиеся агитацией против России среди черкесов. Особенно активно за поддержку Османской империи в ее борьбе против России выступал в Лондоне путешественник и дипломат Дэвид Уркварт, иногда используя для этого весьма сомнительные «документы». Он даже считал, что сможет добиться политического объединения черкесов1714. Кульминацией его усилий стала неудавшаяся попытка прорвать установленную Россией в 1831 году в Черном море блокаду с помощью британской шхуны «Виксен»1715.

Перспективы

С точки зрения современного историка складывается впечатление, что в основу проведенного русским военным командованием на Кавказе анализа рисков и принятой на его основе в Петербурге политики безопасности были положены не только трезвые факты. Регулярные нападения на торговые пути и на расположенные вдоль Кавказской линии укрепления воспринимались скорее в идеологическом и эмоциональном ключе, а затем помещались в этнический или религиозный контекст. Зачастую для вынесения заключения об опасности того или иного преступника достаточно было простого предположения о его религиозной принадлежности. Когда такие предположения, сделанные в отдельно взятых случаях, переносились на целые регионы или, как в случае чеченцев, на целые племенные объединения и становились ключевым критерием политики безопасности, последствия не могли не быть серьезными. Вне зоны военного контроля, распространявшегося на район вокруг подвижной границы, эти предположения определяли также форму привязки территории к империи, концепцию политической организации и гражданского управления на данной территории, а также порядок осуществления там институционализированной государственной власти. Сравнение политических подходов России к чеченцам и ингушам показывает, что между ними действительно имелись значительные различия, но эти различия либо не удостаивались должного внимания, либо не использовались для выработки изначально дифференцированной стратегии. Нет сомнений в том, что селившиеся вдоль Военно-Грузинской дороги ингуши формально и в силу непосредственного военного контроля были гораздо более тесно привязаны к сфере русского владычества. При этом, однако, были сохранены важные традиционные структуры, поскольку они находились ниже уровня имперских амбиций. Сохранение этих внутренних структур в конечном итоге благотворно сказалось на внедряемой Россией системе правопорядка и способствовало стабилизации ситуации.

В отношениях с чеченцами намного более серьезную ставку на этнические особенности русское военное руководство (в особенности Ермолов) делало в тех случаях, когда нужно было повысить эффективность контроля. По этой причине полицейский пристав обязан был говорить по-чеченски, поскольку предполагалось, что так ему будет легче доносить до чеченцев русские правила и принципы. Однако попытки Ермолова двигаться в направлении регулярного государства европейского образца провалились на стадии передачи старейшинам функций обеспечения правопорядка. Чрезмерное обременение традиционного общественного института привело к непреднамеренной эскалации конфликта. Череда мер и ответных действий, вносимые коррективы и растущая озлобленность, кадровые перестановки и новые стратегии образовали порочный круг, из которого вскоре уже не было выхода. Почему аналогичные в принципе меры у ингушей оказались условно более успешными, то есть менее конфликтогенными, чем у чеченцев, так и осталось загадкой. Однако ингуши тоже не добились полного равноправия в составе империи, не говоря уже о том, что риск репрессивного вмешательства в их дела сохранялся и впоследствии. Бросается в глаза и то, что Российское государство терпело неудачи в своей политике экспансии и консолидации именно тогда, когда пыталось активнее опираться на уже имеющиеся структуры. Это можно объяснить тем, что во избежание несовместимости «старой» и «новой» систем владычества приходилось маргинализировать какие-то другие элементы существующего порядка. Даже проверка практикой не всегда позволяла достоверно узнать, какое соотношение автохтонных, навязанных извне и адаптированных функций и институтов на самом деле обещало быть успешным, особенно если региональная самостоятельность и интересы имперской безопасности оказывались несовместимыми. Дать более конкретное представление о том, как примирить кажущиеся непреодолимыми противоречия, могло бы, вероятно, тщательное микроисторическое изучение малоизвестных эпизодов. Одним из таких примеров может служить созданное в 1852 году Чеченское управление, которое вплоть до конца наместничества Александра Барятинского способствовало, по всей видимости, временному умиротворению ситуации1716.

Из других эвристических средств можно воспользоваться методом межимперских сравнений. Для этого, например, подходит начавшаяся в 1830 году в Алжире война между Францией и военизированными отрядами ученого и мятежника Абд аль‑Кадира, которому, как и Шамилю в Кавказской войне, на начальном этапе удалось одержать ряд внушительных побед над колониальной державой1717. Подобные отсылки к колониальному опыту других стран, как в этом случае к опыту Франции, встречаются в литературе уже давно1718, однако вопрос о том, имел ли место обмен опытом между Францией и Россией по соответствующим вопросам внутренней безопасности, пока не изучен. Между тем кажется логичным, что следует серьезно отнестись как к параллелям в официальной политике, так и к неформальному трансферу знаний. Например, есть основания полагать, что пути политических изгнанников, по всей вероятности, пересекались в Константинополе и Сирии1719. Обмен информацией наверняка шел и через суфийские ордена, которых опасались уже потому, что это были тайные общества, малоизвестные в Европе начала XIX века1720.

В этом контексте логично задаться вопросом, принимались ли на колониальных территориях других государств меры, аналогичные мерам русской военной администрации на Северном Кавказе и также не приведшие к желаемым результатам. Ведь попытки поднять престиж института старейшин и ассимилировать его под имперскую власть, набирать приставов из числа местных жителей, создавать отряды милиции из местного населения и использовать на пограничной службе особые подразделения вроде казаков не являются выражением сугубо русского опыта. Сетования Бларамберга – по поводу неблагоприятных географических условий, игравших на руку неприятелю; изнурительных методов партизанской борьбы; трудно сдерживаемых разбойничьих нападений; сегментированного автохтонного общества, затруднявшего доступ к ответственным лицам; и исходящей от суннитского ислама угрозы – вполне соответствовали реалиям других территорий вдоль культурных, религиозных и этнических границ, идущих вразрез с амбициями имперских или колониальных политиков, военных и чиновников1721.

Несмотря на очевидные неудачи в большой политике, по обеим сторонам линии все же наблюдались значительные изменения. Путешественники, действовавшие по официальному поручению или просто жаждавшие приключений, обеспечивали систематический сбор, запись и архивирование информации о региональных обычаях и традициях. Находились также энтузиасты, стремившиеся кодифицировать правовые установления и законы всех народов, живших в дальних уголках империи или соприкоснувшихся с ней в ходе ее расширения. Примером тому является составление сборника степных законов кочевников Восточной Сибири, необходимость которого была осознана после принятия в 1822 году Устава об управлении инородцами1722. Последнее заставило военное командование на южной окраине империи задуматься о том, как зафиксировать правовые обычаи горских народов и влиять на них для своей собственной выгоды. На основании сведений о правовых установлениях чеченцев, ингушей и осетин1723 была составлена инструкция для «Управления покорными горцами». В ней отдается предпочтение децентрализации должностных обязанностей, использованию в судебной практике обычного права (адата) и, по возможности, привлечению исламских сановников. В Кабарде Е. А. Головин, командовавший Кавказским корпусом с 1837 по 1842 год, надеялся, что введение исламских школ позволит лучше интегрировать местное население в Российскую империю. С другой стороны, план мирного завоевания Кавказа, разработанный отвечавшим за Северо-Западный Кавказ адыгским князем и русским офицером Султаном Хан-Гиреем, был воспринят крайне сдержанно. В частности, решительное сопротивление императора встретило предложение разрешить также и исламские суды1724, ведь Николай I стремился реализовать идею слияния горских обществ с казачьим населением края1725. Эта идея была проработана подробнейшим образом, начиная с регламентации устройства будущих поселений горских народов и заканчивая их вооружением. От принятия столь радикального решения предостерегало даже военное руководство. Начальник Генерального штаба Кавказского корпуса В. О. Гурко, вопреки указанию императора, в 1844 году предложил отложить принятие подобных мер до полной победы1726.

Перевод с нем.: С. А. МедведевСписок использованной литературы и источниковНеопубликованные

Архивные материалы по судопроизводству ингушей и чеченцев. Неопубликованный материал обработан И. Л. Бабич, б. д.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА): Ф. 38. Оп. 7. Д. 68; Ф. 14719. Оп. 3. Д. 549.

Опубликованные

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Т. 4. Тифлис, 1870; Т. 6. Ч. 1–2. Тифлис, 1874–1875; Т. 7 / Ред. А. П. Берже. Тифлис, 1878.

Арапов Д. Ю. А. П. Ермолов и мусульманский мир Кавказа // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2001. № 6. С. 51–61.

Арапов Д. Ю. Ермоловская молитва за царя 1820 г. // Северный Кавказ в составе Российской империи / Ред. В. О. Бобровников, И. Л. Бабич. М., 2007. С. 370–373.

Барретт Т. М. Линии неопределенности: Северокавказский «фронтир» России // Американская русистика. Ч. 1. Самара, 2000. С. 163–192.

Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. Нальчик, 1999.

Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. М., 1994.

Блиева З. М. Административные и судебные учреждения на Северном Кавказе в конце XVIII – первой трети XIX в.: Дис. … к. и. н. Л., 1984.

Блиева З. М. Система управления на Северном Кавказе: Учебное пособие. Владикавказ, 1992.

Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа. Обычай, право, насилие. Очерки по истории и этнографии права Нагорного Дагестана. М., 2002.

Бутков П. Г. Из архивных материалов П. Г. Буткова // Россия и Кавказ сквозь два столетия / Ред. Г. Г. Лисицына, Я. А. Гордин. СПб., 2001. С. 5–7.

Вачагаев М. М. Чечня в годы Кавказской войны (1816–1859): Дис. … к. и. н. М., 1995.

Вертепов Г. А. Ингуши // Терский сборник. Т. 2. Владикавказ, 1892. С. 71–138.

Гаджиев В. Г., Рамазанов Х. Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50 гг. XIX в.: Сборник документов. Махачкала, 1959.

Головин Е. А. Очерк положения военных дел на Кавказе, с начала 1838 по конец 1842 года. Рига, 1847.

Гордин Я. А. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб., 2000.

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 1. СПб., 1871.

Ермолов А. П. Записки генерала Ермолова во время управления Грузией // Записки Алексея Петровича Ермолова с приложениями. Ч. 2. М., 1868. С. 1–192.

Иванов С. О сближении горцев с русскими на Кавказе // Военный сборник. 1857. Т. 6. С. 541–549.

Ильясов Л. М. Чеченский тейп: мифы и реалии // Вестник ЛАМ. 2001. № 3. С. 33–39.

Кабузан В. М. Население Северного Кавказа в XIX–XX вв. Этностатистическое исследование. СПб., 1996.

Калоев Б. А. Из истории русско-чеченских экономических и культурных связей // Советская этнография. 1961. № 1. С. 41–53.

Клычников Ю. Ю. Деятельность А. П. Ермолова на Северном Кавказе 1816–1827: Дис. … к. и. н. Армавир, 1998.

Лаудаев У. Чеченское племя // Сборник сведений о Кавказских горцах: В 10 т. Вып. 6. Тифлис, 1872. С. 1–62.

Леонтович Ф. И. Адаты осетин, чеченцев и кумыков // Адаты кавказских горцев. Материалы по обычному праву северного и восточного Кавказа: В 2 т. Т. 2 / Ред. Ф. И. Леонтович. Одесса, 1883. С. 78–124.

Малахова Г. Н. Становление и развитие российского государственного управления на Северном Кавказе в конце XVIII–XIX вв.: Дис. … к. и. н. М., 2001.

Мирзоев А. С. Наездничество как традиционный адыгский общественный институт // Этнографическое обозрение. 2002. № 1. С. 93–108.

Национальные окраины Российской империи. Становление и развитие системы управления / Ред. С. Г. Агаджанов и др. М., 1997.

Очерки истории Чечено-Ингушской АССР с древнейших времен до наших дней. Т. 1 / Ред. В. Б. Виноградов. Грозный, 1967.

Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 2. СПб., 1887; Т. 5. Тифлис, 1889.

Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 2. Ставрополь, 1994.

Фадеев А. В. Россия и Кавказ первой трети XIX в. М., 1960.

Фадеев Р. А. Письма с Кавказа к редактору Московских Ведомостей. СПб., 1865.

Фадеев Р. А. Шестьдесят лет Кавказской войны. Тифлис, 1860.

Чибиряев С. А. Великий русский реформатор. Жизнь, деятельность, политические взгляды М. М. Сперанского. М., 1989.

Шангин А. М. Свод степных законов кочевых инородцев Восточной Сибири как начальная попытка кодификации обычного права сибирских народов // Труды института государства и права Российской Академии Наук. 2009. № 4. С. 158–168.

Baddeley J. F. The Russian Conquest of the Caucasus. Richmond, 1999 [репринт издания 1908 г.].

Barrett T. M. Crossing Boundaries: The Trading Frontiers of the Terek Cossacks // Russia’s Orient. Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, 1997. P. 227–248.

Barrett T. M. Lines of Uncertainty. The Frontiers of the Northern Caucasus // Imperial Russia. New Histories for the Empire / Ed. by J. Burbank, D. Ransel. Bloomington, 1998. P. 148–173.

Bennigsen A. Un mouvement populaire au Caucase au XVIII^e siècle. La «Guerre Sainte» du Sheikh Mansur (1785–1791), page mal connue et controversée des relations russo-turque // Cahiers du monde russe et soviétique. 1964. Vol. 5. № 2. P. 159–205.

Blaramberg J. von. Erinnerungen aus dem Leben des Kaiserlich Russischen General-Lieutenant Johann von Blaramberg. Bd. 1. Berlin, 1872.

Dettmering C. Reassessing Chechen and Ingush (Vainakh) Clan Structures in the 19th Century // Central Asian Survey. 2005. Vol. 4. S. 469–489.

Dettmering C. Russlands Kampf gegen Sufis. Die Integration der Tschetschenen und Inguschen in das Russische Reich 1810–1880. Oldenburg, 2011.

Dettmering C. The Russian Impact on the Formation of National Identity among the Chechens and Ingush, 1780–1870 // Defining Self. Essays on Emergent Identities in Russia. Seventeenth to Nineteenth Centuries / Ed. by M. Branch. Helsinki, 2009. S. 582–600.

Gammer M. Muslim Resistance to the Tsar. Shamil and the Conquest of Chechnia and Daghestan. London, 1994.

Gammer M. The Lone Wolf and the Bear. Three Centuries of Chechen Defiance of Russian Rule. London, 2006.

Gammer M. The Qadiriyya in the Northern Caucasus // Journal of the History of Sufism. 2000. Vol. 1–2. № 1. Special issue. S. 275–294.

Gammer M. Was General Klugenau Shamil’s Desmichels? // Cahiers du monde russe et soviétique. 1992. Vol. 23. № 2–3. S. 207–221.

Güldenstädt J. A. Reisen durch Rußland und im Caucasischen Gebirge (1770–1771). Bd. 1. St. Petersburg, 1787.

Jersild A. L. From Savagery to Citizenship. Caucasian Mountaineers and Muslims in the Russian Empire // Russia’s Orient. Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, 1997. P. 101–114.

Kappeler A. Rußland als Vielvölkerreich. Entstehung, Geschichte, Zerfall. München, 2001.

Kaser K. Hirten, Kämpfer, Stammeshelden. Ursprünge und Gegenwart des balkanischen Patriarchats. Köln u. a., 1992.

Kemper M. Herrschaft, Recht und Islam in Daghestan. Von den Khanaten und Gemeindebünden zum ǧihād-Staat. Wiesbaden, 2005.

Kemper M. The Changing Images of Jihad Leaders: Shamil and Abd al-Qadir in Daghestani and Algerian Historical Writing // Nova Religio. 2007. Vol. 11. № 2. P. 28–58.

Kemper M. The Daghestani Legal Discourse on the Imamate // Central Asian Survey. 2002. Vol. 21. № 3. P. 265–278.

Khodarkovsky M. The Indigenous Elites and the Construction of Ethnic Identities in the North Caucasus // Russian History. 2008. Vol. 35. № 1–2. P. 129–138.

Khoon Y. «Prince of Circassia»: Sefer Bey Zanuko and the Circassian Struggle for Independence // Journal of Caucasian Studies. 2015. Vol. 1. № 1. P. 69–92.

King C. Imagining Circassia: David Urquhart and the Making of North Caucasus Nationalism // Russian Review. 2007. Vol. 66. № 2. P. 238–255.

Knysh A. Sufism as an Explanatory Paradigm: The Issue of the Motivations of Sufi Resistance Movements in Western and Russian Scholarship // Die Welt des Islams. 2002. Bd. 42. № 2. S. 139–173.

Kreiten I. A Colonial Experiment in Cleansing: the Russian Conquest of Western Caucasus, 1856–1865 // Journal of Genocide Research. 2009. Vol. 11. № 2–3. P. 213–241.

Martin V. Barïmta: Nomadic Custom, Imperial Crime // Russia’s Orient. Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, 1997. P. 249–270.

McCarthy M. M. Religious Conflict and Social Order in Nineteenth-Century Russia: Orthodoxy and the Protestant Challenge, 1812–1905. Diss. phil. Notre Dame, 2004.

Mostashari F. On the Religious Frontier. Tsarist Russia and Islam in the Caucasus. London; New York, 2006.

Nachtigal R. Verkehrswege in Kaukasien. Ein Integrationsproblem des Zarenreiches 1780–1870. Wiesbaden, 2016.

Nart. The Life of Mansur. Great Independence Fighter of the Caucasian Mountain People // Central Asian Survey. 1991. Vol. 10. № 1–2. P. 81–92.

Pollock S. Friend and Foe: Religious Toleration in Northern Caucasia in the Age of Catherine the Great // Princeton Papers: Interdisciplinary Journal of Middle Eastern Studies. 2016. Vol. 17. P. 25–61.

Raeff M. The Well-Ordered Police State and the Development of Modernity in Seventeenth- and Eighteenth-Century Europe: An Attempt at a Comparative Approach // The American Historical Review. 1975. Vol. 80. № 5. P. 1221–1243.

Reineggs J. C. M. Allgemeine historisch-topographische Beschreibung des Kaukasus. Gotha; St. Peterburg, 1796.

Reineggs J. C. M., Marschall von Bieberstein F. A. A General, Historical and Topographical Description of Mount Caucasus. With a Catalogue of Plants Indigenous to the Country. With a Map and Plates. 2 vols. London, 1807.

Reynolds M. Myths and Mysticism: A Longitudinal Perspective on Islam and Conflict in the North Caucasus // Middle Eastern Studies. 2005. Vol. 41. № 1. P. 31–54.

Rhinelander A. L. H. Der russische Imperialismus und die Bildung von Gemeinschaften // Georgica. Zeitschrift für Kultur, Sprache und Geschichte Georgiens und Kaukasiens. 1998. Bd. 21. S. 50–55.

Sidorko C. Die Eroberung Tschetscheniens und Dagestans als Fallbeispiel kolonialer Expansion des Zarenreiches im 19. Jh. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1999. Bd. 47. № 4. S. 505–511.

Sidorko C. Dschihad im Kaukasus. Antikolonialer Widerstand der Dagestaner und Tschetschenen gegen das Zarenreich (18. Jh. bis 1859). Wiesbaden, 2007.

Sidorko C. [рец.:] Moshe Gammer, Muslim Resistance to the Tsar: Shamil and the Conquest of Chechnya and Dagestan. London, 1994 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1995. Bd. 43. № 2. S. 278–280.

Tarran M. The Orthodox Mission in the Caucasus // Central Asian Survey. 1991. Vol. 10. № 1–2. P. 103–117.

Yaroshevski D. Empire and Citizenship // Russia’s Orient. Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, 1997. P. 58–79.

Zelkina A. In Quest for God and Freedom. The Sufi Response to the Russian Advance in the North Caucasus. London, 2000.

Следует отметить сложность ситуации, складывавшейся для русских в Сибири до начала XVIII века даже в районах первоначального освоения. На этот период пришлись попытки Кучума и затем некоторых его потомков восстановить Сибирское ханство, охватившая страну Смута, «шатость и измены» туземной элиты самоедов, остяков и вогулов, частые набеги со стороны степных кочевников1743. Царское правительство и воеводы на местах в связи с этим предпринимали не только оперативные (непосредственная реакция на возмущения, нападения и осады), но и превентивные меры. Они выражались как в строительстве новых крепостей и усилении гарнизонов, так и в требовании к русским служилым и посадским людям, пашенным крестьянам «проведывать и объявлять» о «шатости в татарах, и в остяках, и во всяких сибирских людях»1744, в запретах продавать местным ясачным и неясачным «иноземцам» ножи и топоры, порох, свинец, оружие и «ратные сбруи»1745.

Свидетельством того, что Москва в XVII веке рассматривала Сибирь как край, где местные племена оставались еще непрочными под русской властью и готовы были «отложиться» от нее, служат документы и материалы дипломатической миссии Николая Спафария 1675 года. Наказом царя Алексея Михайловича послу предписывалось выяснить, какие народы в Сибири до границ Китайского государства обитают «и которые князьки особые живут, и Великому Государю они послушны ли», и есть ли такие, которые «Государю и непослушны», и не находятся ли они от кого-то еще в зависимости1746. Особенность положения сибирских территорий в составе России к концу XVII века была вполне определенно выражена в именном указе царей Ивана и Петра Алексеевичей сибирскому и тобольскому митрополиту Павлу от 5 апреля 1685 года: «Сибирь государство дальнее и состоит меж бусурманских и иных вер многих земель»1747.

Специфика правового статуса «ясачных государевых людей» нашла свое отражение в применении к ним вплоть до середины XVIII века собирательно-обобщающего термина «иноземцы» часто в паре с уточняющими определениями: «ясачные иноземцы», «сибирские иноземцы». Этим подчеркивалась религиозная и культурная инаковость сибирских автохтонов, незавершенность процесса их превращения в полноправных подданных1748. Немногочисленные новокрещеные из числа туземных «иноверцев», принявшие в конце XVI – начале XVII века православие, как правило, преодолевали этот «иноземческий» статус. Они исключались из ясачного обложения и либо верстались в число служилых людей «в стрельцы и казаки», либо находились на положении холопов у русских1749, что открывало путь к быстрой ассимиляции в новой социальной среде. Представители «жалованной» этнической элиты, принимая крещение, оставались во главе своих волостей1750. Замечу, что такие волостные «князцы» и до крещения не состояли в ясачном окладе, что являлось их особой привилегией. Вступление местных вождей в число приверженцев православной церкви укрепляло легитимность русского присутствия в отдаленной «государевой вотчине» и повышало доверие к этим представителям туземной элиты, хотя и не служило, как показала практика, гарантией их безусловной верности «Белому царю».

Правило, согласно которому крещение означало смену социально-правового статуса и фактически превращало «ясачного иноземца» в «русского», сохранялось в Сибири до периода массовой христианизации1751, начало которой принято связывать с известными указами Петра I 1701, 1710 и 1714 годов и активной миссионерской деятельностью сибирского и тобольского митрополита Филофея (Лещинского)1752.

С введением в результате областных реформ Петра I губернского деления и института губернаторов полномочия последних первоначально определялись на основании «Наказа воеводам» 1719 года1753. Затем появились специальные инструкции губернаторам имперских окраин, издавая которые «правительство преследовало цель определить специфику управления с учетом своеобразия того или иного региона»1754. Специфика эта была обусловлена прежде всего составом населения и приграничным/фронтирным положением соответствующих губерний. До конца 70‑х годов XVIII века сибирские губернаторы руководствовались положениями сенатской инструкции 1741 года, данной губернатору И. А. Шипову. И хотя этот документ был введен в научный оборот и достаточно подробно проанализирован Л. С. Рафиенко, тем не менее в контексте интересующей нас темы целесообразно еще раз обратить внимание на ряд ее статей, прибегнув к первоисточнику.

В статье «о присяжной должности» подчеркивается, что первое лицо в губернии должно всеми возможными способами «вред, и убытки, и опасности отвращать»1755. В чем же виделись из Петербурга опасности и отчего можно было ожидать вреда в Сибири? Применительно к нерусскому населению особую озабоченность в религиозной сфере вызывало влияние раскола и ислама. Активизация мусульманских проповедников порождала вполне обоснованную тревогу сибирских митрополитов. Попытки исламизации язычников из числа обских угров в условиях развернутой среди них массовой христианизации, борьба за конфессиональное влияние на представителей местного тюркского населения вели к росту напряженности1756. В 7‑й статье упомянутой инструкции отмечено: «Небезызвестно есть, что махометани превращают в свою веру и обрезывают», поэтому указывалось не допускать, чтобы они «тайно или явно» кого-либо «из россиянских народов» в свою веру обращали, с виновными предписывалось поступать по силе 22‑й главы 24‑й статьи Соборного Уложения1757. Отголоски конфликтов между сибирскими иерархами и проживавшими в Тобольске татарами и бухарцами второй половины XVII – первой половины XVIII века нашли отражение в 80‑й статье «о нечинении во время шествия со святыми иконами смехотворения и бесчинства»1758. Следует отметить также содержание статей 33‑й и 78‑й относительно крещений ясашных, в которых подтверждалось соответствующее положение сенатского указа 1 сентября 1720 года на докладные пункты сибирского губернатора А. М. Черкасского о награждении и льготе за восприятие православной веры1759 и запрещалось губернатору, воеводам и служилым людям этих «крещеных иноземцов» брать «во услужение» и «насильством таких людей держать»1760. В военно-политической и дипломатической сферах были значимы контроль границ и угрозы со стороны южных соседей, в частности набеги «Казачьей Орды». Указывалось иметь предосторожность от прихода «воинских людей», чтобы они не разоряли крестьян и не угоняли скот, для этого следовало отправлять в слободы, где есть наибольшая опасность, «команду с надлежащею артилериею и аммунициею» (ст. 76)1761. В связи с враждебностью калмыков губернатору запрещалось поддерживать с ними контакты (ст. 5)1762. Важной задачей, как и прежде, оставалось расширение числа подданных путем приведения в покорность «иноверцов немирных землиц». Статья 111 детально регламентирует этот процесс, предписывая таковых «призывать и приводить под протекцию Ея Императорского Величества и ясак с них брать, применяясь к иным ясашным людем, без всякого к ним ожесточения»1763. Покровительственно-патерналистская риторика четко прослеживается в статьях инструкции, регламентирующих сбор ясака, некоторые из которых напрямую восходят к статьям воеводских наказов конца XVII века1764. Особо следует сказать о статье 109, предписывающей допрашивать прибывающих в Тобольск ясачных людей о злоупотреблениях сборщиков ясака1765. По смыслу она перекликается с соответствующими формулировками уже исчезнувшего из оборота «жаловалного слова» касательно притеснений туземцев со стороны воевод и их агентов.

Беспорядки в практике ясачного сбора и вопросы его реформирования в 30–60‑х годах XVIII века находились на особом контроле правительства1766. Дело было не только в исправном поступлении ясачной казны. Незаконные поборы и «насильства», допускавшиеся местными представителями власти, грозили откочевкой южных скотоводов за пределы подконтрольных России территорий, возмущением туземцев, порождали поток жалоб и, естественно, подрывали авторитет и легитимность коронной власти в глазах ясачных подданных. К числу наиболее важных мероприятий, призванных исправить сложившуюся ситуацию, следует отнести назначение в 1745 году следственной комиссии под началом полковника Кабардинского пехотного полка И. Вульфа1767 и учреждение в 1763 году ясачной комиссии во главе с секунд-майором лейб-гвардии Семеновского полка А. Щербачевым1768. Известный сибирский публицист и историк первой трети XIX века П. А. Словцов заметил по этому поводу, что продолжавшиеся со стороны местных должностных лиц преступления можно объяснить как несовершенством «ясачных правил», так и морально-нравственным несовершенством исполнителей1769. В более жесткой форме оценка деятельности таких «исполнителей» ранее была дана императрицей Елизаветой Петровной в именном указе Сенату от 16 августа 1760 года. В нем с сожалением отмечается, что «многие законы для блаженства и благосостояния государства своего исполнения не имеют от внутренних общих неприятелей, которые свою беззаконную прибыль присяге, долгу и чести предпочитают»1770.

Неизвестный художник. Вид на Самаровский Ям. Вид на Тобольск. 1740–1780 гг. © Государственный художественный музей Ханты-Мансийского автономного округа-Югры

Идея «законной монархии», то есть покоящейся на «основательных/непременных» законах, овладев умами русской элиты второй половины XVIII века под влиянием трактатов С. Пуфендорфа, Ш. Монтескье, И. Г. Юсти и П. А. Гольбаха1771, требовала новых аргументов для легитимации императорской власти, не связанных только с традицией или обычаем. В соблюдении «непременных правил» обнаруживается залог благополучия и безопасности и ее самой, и подданных. Поэтому наряду с декларируемой заботой об «общем благе» одной из основных функций монарха, по меткому замечанию М. А. Киселева, становилось создание законов, а для государственного аппарата – их исполнение1772. В инструкции Щербачеву еще можно обнаружить отголоски практики XVII века, когда власть судит и поступает по «правде» с позиции отеческого/«матерняго» покровительства/«милости» к своим «обидимым ясашным народам»1773. И все же отныне основным инструментом наведения и поддержания порядка в управлении ими объявляется закон. Так, Вульфу предписывалось «следствие производить Вам по самой справедливости по силе Ея Императорского Величества указов с добрым успехом»1774, ясачной комиссии указано «удовольствовать обидимых» без промедления «по самой истинной справедливости по законам Нашим»1775.

Здесь уместно заметить, что понятие закон в России XVIII века, как справедливо полагает Е. Н. Марасинова, носило «несколько умозрительный и идеальный смысл»1776. С одной стороны, это связано с тем, что любой правовой акт «отражает не столько реалии развития общества, сколько представление власти о том, каким оно должно быть». Законодательство, отмечает она, выполняло также важную репрезентативную функцию «поддерживать величественный образ престола в восприятии подданных». При этом отмечается, что в сознании даже высших сословий существование закона еще не гарантировало справедливости и надежды в случае необходимости связывались только с высочайшей милостью и расположением фаворита1777. Привычка «ничего не ждать от закона, а всего надеяться или страшиться от лица» укоренилась и в Сибири1778. К тому же сами чиновники зачастую плохо разбирались в законодательстве и превратно его толковали. В этом видится одно из объяснений трудностей, возникавших в ходе реализации правовых установлений в Российской империи в целом и в сибирском управлении – в том числе. Оригинальную точку зрения, в чем-то перекликающуюся с вышеприведенной, высказал еще в конце XIX века в своем знаменитом труде «Сибирские окраины» чиновник канцелярии Комитета министров С. М. Прутченко. Он полагал, что проблема состояла в опоре правительства не на систему, а на действия должностных лиц, от которых оно ожидало улучшений «на путях личных поручений», доверяя достоинствам конкретной персоны, а требовалась такая организация, которая была бы «способна заставить уважать закон»1779.

Следует обратить внимание на то, что Екатерина II прекрасно осознавала принципиальную сложность выработки общего свода законов, причины чего заключались как раз в этнокультурном разнообразии империи. В мае 1767 года императрица пишет из Казани Вольтеру:

Прошу Вас представить себе, что эти законы должны служить и Азии и Европе, и притом, какая разница в климате, в людях, в привычках, даже в мыслях! Вот я и в Азии <…>. В здешнем городе есть до двадцати различных народов, которые не похожи друг на друга, а между тем им надобно сделать платье, которое бы годилось для них всех. Относительно общих начал им может быть будет хорошо, но подробности? И какие подробности! <…> это почти то же, что создать мир, соединить, сохранить1780.

Для обеспечения надлежащего управления сибирскими территориями и их населением правительство Екатерины II пытается расширить арсенал средств своего влияния и контроля. Одним из них стало стремление прочнее опереться на родовитых представителей туземной элиты, предварительно проведя своеобразную «инвентаризацию» этих лиц на предмет выяснения авторитетности в среде соплеменников и генеалогических связей с прежними «владетелями».

В 1767 году Сенат затребовал у Герольдмейстерской конторы «от описи бывшего Сибирского приказу дел» сведения о выданных в 1586, 1601, 1606 и 1679 годах жалованных грамотах остяцким князьям Мамруку, Гынде и Лугую на право «ясашных людей ведать и государев ясак збирать» в волостях Нижнего Приобья. Требовалось также установить «от их ли рода произошли» нынешние князья Матвей Тайшин и Яков Артанзиев с целью подтверждения их наследственных прав в качестве волостных лидеров1781. В фондах Тобольского музея сохранился подлинник царской жалованной грамоты от 14 января 1768 года, данной «Тобольской губернии Куноватской волости остяцкому князю Якову Артанзиеву»1782.

Аналогичная грамота, выданная Матвею Тайшину, по сведениям Е. В. Переваловой, хранится в фондах музея в Екатеринбурге1783. Вместе с грамотами князьям были присланы в качестве подарков обложенные золотыми галунами алые бархатные кафтаны, камзолы, сапоги, шапки из малинового бархата и пояса с кортиками1784. Вручая грамоты на «княжеское достоинство», царская власть делегирует этим потентатам функции низового управления, в ряде случаев существенно расширяя полномочия и влияние этих лиц. К примеру, остяцкий княжеский род Тайшиных упрочил свое положение в качестве посредников в деле управления кочующими в обдорских тундрах воинственными самоедами (ненцами)1785. До середины XVIII века местные власти практиковали взятие с них аманатов (заложников) с целью обеспечения уплаты ясака и неоднократно посылали в эти районы отряды казаков для «введения в северной стране административного порядка»1786. Ясачная комиссия 1763–1769 годов наконец-то положила в оклад бо́льшую часть самоедских родов, формально причислив их в состав ряда волостей нижнеобских угров1787. Характерно и наставление иркутскому и колыванскому генерал-губернатору И. В. Якобию, назначенному на этот пост в марте 1783 года. В именном указе императрицы ему предлагалось определять заседателями в нижние земские суды представителей местной родовой знати. Критерии отбора формулировались следующим образом: «Как Нам известно, что между тунгусами и прочими находятся отличные роды, кои и самого благородного состояния достойны быть могут, если только верностию, добрым поведением и службою тому соответствуют»1788.

Следующим шагом – и, надо сказать, неординарным – стала актуализация объектной (территориальной «сибирской») части императорского титула1789 в контексте административных преобразований в крае. В указе от 19 октября 1764 года об учреждении Иркутской губернии Сибирь, до того составлявшая единую губернию под началом Тобольска, именуется «царством»1790. П. А. Словцов первым подметил, что «в то же время устанавливается тиснение медной монеты с старинным гербом Сибирского Царства». Но, комментируя эти факты, он сомневался в намерении правительства «удерживать Сибирь в старинных формах» повторением любимого здесь «титла»1791. По мнению известного сибирского общественного деятеля и публициста XIX века Н. М. Ядринцева, императрица не столько стремилась «обратить Сибирь в первобытные формы татарского царства» с предоставлением особого покровительства инородцам, а «пробовала создать нечто в роде отдельного и местного управления, наподобие колониальных европейских правительств»1792. Вряд ли можно утверждать вслед за областником Н. М. Ядринцевым, что у Екатерины II был на этот счет продуманный план (который, по его мнению, не был завершен), но то, что Россия совершенно определенным образом осознавала «дихотомию своего физического тела», охватывавшего Европу и Азию, соотнося это с дихотомией западных колониальных империй1793, сложно отрицать. В этом контексте обладание колонией с покоренными народами – «законными дикарями», которых надлежало просвещать и защищать, рассматривалось тогда, по справедливому замечанию Ю. Л. Слёзкина, как источник международного престижа и служило оправданием продвижения на восток1794.

В 1780–1781 годах правительство вело подготовку к реализации в Сибири «Учреждений для управления губерний Всероссийской империи», изданных 7 ноября 1775 года. Важнейшая со времени Петра I административная реформа должна была способствовать укреплению местного аппарата власти, водворению «тишины» и «спокойствия» после потрясений, пережитых в годы пугачевщины. Она преследовала цель унифицировать местные бюрократические учреждения империи и установить единообразное для всех регионов административное деление. Предусматривалось введение института наместников для осуществления надзора за двумя-тремя губерниями, обособление исполнительной, судебной и финансовой ветвей власти, расширение распорядительных и исполнительных функций местных органов управления. В 1780 году было организовано Пермское наместничество, а в январе 1782 года – Тобольское, управление которыми было объединено под началом назначавшегося императрицей генерал-губернатора (наместника). Тобольское наместничество состояло из двух областей – Тобольской и Томской, разделенных на несколько уездов. В штате наместничества создавалось губернское правление под началом губернатора (правителя наместничества)1795. 2 марта 1783 года вышел указ о создании Иркутского наместничества, состоявшего из Иркутской, Нерчинской, Якутской и Охотской областей, также делившихся на уезды1796. В ведение иркутского генерал-губернатора была отдана и вновь учрежденная Колыванская губерния1797. Отмечу, что в последовавшем за этим указе от 6 марта того же года об устройстве наместничества содержались положения, призванные учесть отдаленность этой губернии и «состояние ее обитателей»1798. В дополнительных правилах об устройстве Иркутского и Колыванского генерал-губернаторства были регламентированы пограничные вопросы с Китайским государством, для чего в Троицкую крепость определялся обер-комендант со штатом. В его задачи входило обеспечение «спокойствия границ» и «пользы, которую казна и подданные от торга с сими соседами заимствуют». Генерал-губернатору предписывалось также иметь «ласковое обращение с народами, губернию населяющими» и прилагать старание, чтобы «соединить сии народы с российским совершенным доброхотством»1799.

Учитывая положение, которое должны были занимать генерал-губернаторы в новой системе местного управления, и стремление центральных властей укрепить свой авторитет в глазах населения, были предприняты меры по созданию соответствующих условий для размещения вновь создаваемых учреждений. Так, в Тобольске на месте старой Приказной палаты, сооруженной еще в 1701 году С. У. Ремезовым, строится в 1780–1782 годах трехэтажное каменное здание резиденции генерал-губернатора (наместника)1800. Символом «присутствия» высшей власти в отдаленном «Сибирском царстве», ее своеобразной репрезентацией, стало создание в этом наместническом доме-дворце особого тронного зала. В нем был помещен доставленный из Петербурга настоящий трон. Зал украшали портреты императрицы и членов императорской фамилии в золоченых рамах. Трон стоял на возвышении в несколько ступеней, покрытых красным сукном. Н. А. Абрамов на основе анализа обнаруженного им в губернском архиве документального источника сообщает:

Императорское кресло обито малиновым бархатом и обложено золотыми позументом и бахромою. Заспинник кресла по бархату обложен: спереди в два ряда золотым позументом, посередине Российский герб, золотой двуглавый орел, под Императорской короною; сзади заспинник кресла обложен золотым позументом в один ряд; вокруг всего кресла золотой позумент с такою же бахромою1801.

Несомненно, Екатерина II стремилась явить монаршее великолепие в первую очередь «хану средней Киргизской орды с султанами, вогульским родоначальникам и обдорскому князю с другими остяцкими князцами», приглашенным в августе 1782 года на торжественные мероприятия в Тобольск по случаю открытия наместничества1802. Генерал-губернатор Е. П. Кашкин, докладывая «великой государыне» о состоявшихся торжествах, особо подчеркнул, что

сибирские народы, принимая постановление Высочайших Вашего Императорского Величества учреждений яко августейшее монаршее благоволение и милосердствующее попечение о благополучии ныне живущих и будущих племен, возносят с чувствительными сердцами благодарении свои к Всевышнему за низпосылаемые от престола Величества Вашего толь неизчетные милости1803.

Таким образом, в столице в период правления Екатерины II склонялись к признанию особого положения зауральских регионов в составе России и подходили к этому в духе просвещенного монархизма эпохи расцвета колониальных империй. При этом использовалась символика исторических завоеваний предшествующих столетий, закрепившаяся в царском титуле и получавшая новое прочтение. Государство продолжает опираться в своей сибирской политике и коммуникации с автохтонным населением на патернализм, несколько трансформируя практику символического дарообмена, в которой государь жалует, а подданный выражает лояльность и преданность.

Суть этой трансформации подмечает Н. В. Ссорин-Чайков, подчеркивая, что в XVIII веке «ясачные люди» были ценны «не только и, в конечном счете, не столько как поставщики пушнины, сколько как источники простоты и естественности, поэтому им уготованы (в идеале) не только ясачная система, но и охрана, и забота»1804. Такой подход дает возможность по-новому интерпретировать действия правительства и региональных властей последней четверти XVIII – начала XIX века, направленные на усиление контроля за «ясачными народами» и «консервацию» их социального и экономического уклада. Контроль этот выражался в установлении особого режима посещения территорий «ясачных волостей» местными чиновниками, священниками и торговцами, в делегировании первичных административных и судебных функций волостным «князцам» и старшинам1805, в распространении на сибирских автохтонов, включая женщин и малолетних детей, ревизского учета1806.

Попытки ограничения экономического (рыночного) взаимодействия с русскими, формирование особых туземных анклавов, прежде всего на Сибирском Севере, входили в объективное противоречие с реализацией цивилизаторской миссии империи. Ю. Л. Слёзкин обратил внимание на то, что дело просвещения «охотников и собирателей» уже не могло заключаться только в обращении в христианскую веру и русификация в этом смысле уже не была связана только с христианизацией, как столетие назад. Чтобы стать истинно просвещенным, необходимо было «перейти от детства к зрелости», восполнить пробелы – «недостаток разума, законов, манер, одежды и т. д.». Для народов Сибири это означало воспринять привнесенные русскими образцы устроения быта, экономического поведения и способы удовлетворения повседневных потребностей1807.

Замечу, что тюркское и угорское население Поволжья еще в середине 1760‑х годов перестало быть объектом активной миссионерской деятельности в связи с закрытием Конторы новокрещенских дел. Действия миссионеров на Обском Севере были приостановлены в 1789 году постановлением Сената в связи с волнениями среди европейских ненцев, порожденных слухами о намерении их якобы насильственно крестить. С конца XVIII века была прекращена посылка православных проповедников в «иноверческие селения» в Западной Сибири. Фактически миссионерская деятельность здесь была приостановлена до второй четверти XIX века1808. Эти шаги означали не просто переход к прагматичной «веротерпимости», которая снимала остроту конфликтов, возникавших на религиозной почве, и служила «привлечению умов иноверцев»1809, но, вероятно, отражала и тот новый взгляд на способы их культурной интеграции, о которых пишет Ю. Л. Слёзкин. Следует, тем не менее, подчеркнуть историческое значение, которая имела масштабная христианизация сибирских автохтонов XVIII века, пусть и носившая нередко формальный характер. Распространение евангельских истин среди значительной части туземцев и создание у них приходских общин1810 явилось ключевым фактором в процессе «природнения» этих народов, преодоления ими состояния «иноземчества» в соответствии с сохранявшимися до первых десятилетий XVIII века представлениями на этот счет.

Исследуя свои пространства и население, фиксируя многообразие нравов и обычаев, языков и культур1811, власти империи вырабатывают новую терминологию для описания и классификации своих нерусских подданных. Если говорить о Сибири, этот процесс для XVII – начала XIX века в наиболее общем виде можно представить триадой иноземцы-иноверцы-инородцы. В ней отражается процесс переосмысления и реальной трансформации положения туземного населения в социально-экономической и административно-правовой системе империи, определяются возможности или желательность изменения этого статуса на каждом историческом этапе1812.

Пожалуй, первый пример такого переосмысления обнаруживается в знаменитом «Лексиконе» В. Н. Татищева. В нем, в частности, отмечено, что слово «иноземец» в России «иногда за иноверца, и инородного, и за иноязычника употребляют»1813, тогда как «подлинно иноземец, – по мнению В. Н. Татищева, – разумеется иностранный, который не есть подданный того государства, где он находится». Далее поясняется, что «инородный, различает род, хотя может быть одного закона и подданства, например крещеной татарин с русским, хотя одноверцы и одноземцы, но по природе весьма разны»1814. Таким образом, предлагалось провести более четкую смысловую границу между терминами «иноземец» и «инородный», закрепив за первым только обозначение иностранных подданных, а за вторым – представителей разных народов и религий, являющихся подданными Российской империи.

Как удалось выяснить, термин «инородец» впервые появляется в пятой части Словаря Академии Российской, опубликованной в 1794 году. Здесь за ним закрепляется смысловое значение, связанное с «племенной» (этнической) принадлежностью: «иноплеменник, чужеземец». Интересно, что, определяя семантику исходного понятия – «инородный», составители словаря апеллируют не к работе В. Н. Татищева, а к Елизаветинской Библии 1751 года: «И вси мужи дому его, и домочадцы [его] и куплении от инородных языков <…>» (Быт. XVII, 27)1815. Концептуализация нового классифицирующего термина и введение его в политико-правовой дискурс империи, как известно, осуществились в процессе подготовки Великой Сибирской реформы применительно к местным «ясачным народам».

«Можно только родиться инородцем…»

В екатерининское царствование стали различать «старых», «природных» и «новых» подданных1816. Но юридический статус «природного» подданного не был конкретизирован до 1832 года, то есть до издания Свода Законов Российской империи1817. По всей видимости, «природными» считались подданные, связанные с господствующим славянским ядром исконной Руси-России, а к «новым» относились лица и сообщества, вошедшие в российский социум в результате присоединения иных земель. Характерно, что в первоначальном проекте будущего «Устава об управлении инородцев», подготовленном в конце 1820 – начале 1821 года, М. М. Сперанский так определяет соответствующую социальную категорию: «Все обитающие в Сибири инородные племена, то есть коренные сей страны жители (курсив мой. – А. К.) не российского происхождения, именуемые поныне ясашными»1818. Таким образом, особая связь с территорией обитания выступала важным признаком принадлежности к числу «инородцев». Несмотря на то что фраза «коренные сей страны жители не российского происхождения» не вошла в окончательный вариант Устава, утвержденного императором Александром I 22 июля 1822 года1819, есть все основания полагать, что специфика новой социально-правовой категории населения, наряду с принадлежностью к числу ясакоплательщиков, определялась «туземностью» включенного в нее населения. Соответственно, и территории, которые были населены инородцами, сохраняли особый статус с особым административно-территориальным устройством и режимом экономической эксплуатации. Если еще в XVII веке эти земли воспринимались как «иные» (чужие)/пограничные, в XVIII веке – становящиеся «своими», то теперь они рассматривались как неосвоенные («дикие»), по большей части малодоступные и малопригодные для интенсивных форм хозяйствования или требующие дальнейшей интеграции в экономическом и колонизационном смысле1820.

Одной из форм выражения водораздела между «своими» и «чужими» в смысле культурной и социальной географии являлись укрепленные линии. На азиатском востоке и юге они не только прикрывали империю от вражеских набегов, но и формировали ее пограничное пространство. Здесь Россия столкнулась со специфическими режимами подданства («двое»– и «троеданства»), ускользающими от имперского контроля территориями и их жителями. Важнейшим результатом военно-дипломатических и экономических усилий, предпринятых в XVII–XVIII веках, было обеспечение мира или относительного спокойствия на сибирских рубежах. В 1818 году географ и статистик К. И. Арсеньев отмечал, что «положение России касательно ее пределов довольно счастливое! Безопасность ее ограждена отчасти самою природою, отчасти политикою народов, ее окружающих». Обосновывая этот тезис подробнее, он отметил отдаленность геополитических противников на восточных границах, «бесплодие и ненаселенность сего края». На юге и юго-востоке Русской Сибири он полагался на мирную политику китайцев и защищенность от зюнгорцев и киргиз-кайсацких орд горными хребтами и форпостами Ишимской и Оренбургской линий1821. А. В. Ремнев вместе с тем отметил, что и в XIX веке спецификой функционирования региональной власти в Азиатской России «было отсутствие четкой грани между внешней и внутренней политикой, незавершенность процесса оформления государственных границ». Особенностью приграничных областей были: упрощенная организация управления, приоритет военной власти над гражданской, частое изменение линии границы. «В этом положении местная администрация становилась ответственной не только за внутреннее устройство области, но и <…> за проведение внешней политики»1822.

Тем не менее, по мере расширения и упрочения русского присутствия в Сибири, укрепленные линии и форпосты/остроги, посредством которых Россия с XVII века пыталась здесь отгородиться и защититься от «Востока», представлявшегося «диким» и «хаотичным», постепенно уступают место социальной топографии как способу демаркации пространства власти империи. Принятый М. М. Сперанским для обозначения юридического состояния «коренных» сибирских обитателей термин «инородцы», распространенный впоследствии на значительную часть нерусского населения северных, восточных и юго-восточных окраин государства, использовался для формирования не только новых сословно-правовых, но и цивилизационных границ. При этом разработчики Устава 1822 года и Свода Законов предусмотрели проницаемость этих границ, схемы и правила перехода внутри инородческих разрядов и зачисления в иные податные категории1823.

Согласно Уставу, инородцы разделялись на три разряда. «Оседлые» сравнивались «с россиянами в правах и обязанностях по сословиям, в которые они вступят», а «кочевые» и «бродячие» рассматривались как «особенное сословие», аналогичное «крестьянскому», но «отличное от онаго в образе управления», а также уплатой ясака как основной формы податной обязанности1824. Замечу, что «Свод Законов о состоянии людей в государстве» по различию прав выделил три группы: природных обывателей (городское и сельское население), инородцев (оседлых и неоседлых) и иностранцев. Первая группа включала четыре «главные рода людей», именовавшиеся также сословиями: 1) дворянство; 2) духовенство; 3) городские обыватели; 4) сельские обыватели1825. Таким образом было юридически зафиксировано разделение подданных империи по признаку «природности».

Представляется, что инородцев корректнее рассматривать в данном случае не как сословие, а как особое юридическое состояние, в рамках которого на протяжении XIX века сложилось несколько сословных и этносословных групп. На это обратил внимание еще известный русский правовед Н. М. Коркунов: «Некоторые из инородцев разделяются по сословным группам», а «юридическое положение отдельных разрядов крайне различно». По его мнению, объединяет их то, что «особенности их положения обуславливаются принадлежностью к определенному племени. Поэтому можно только родиться инородцем, но нельзя им сделаться»1826.

В процессе реализации положений Устава происходила существенная перестройка, унификация социальных структур индигенного населения региона. Так, в Западной Сибири в число инородцев были включены представители следующих категорий: все «ясашные», бухарцы, оброчные чувальщики, а с конца 1860‑х годов – служилые татары. До реформы 1822 года они отличались друг от друга формой податного обложения и способом отправления тех или иных повинностей в пользу государства, особенностями административно-территориальной организации, самосознанием, этническим составом. Следует отметить при этом, что принадлежность к разным исповеданиям не являлась препятствием к объединению в рамках одного разряда. Конфессиональный фактор в принципе уже не имел существенного значения в определении правового статуса сибирских народов и с точки зрения закона не мешал переходу инородцев в другие социальные страты. Основными критериями, в соответствии с которыми становилось возможным причисление к разряду оседлых и далее в иные податные категории (государственных крестьян, мещан, торговых), были «степень гражданского образования» и «образ жизни»1827.

Следует признать, что «инородческий фактор» оказывал существенное влияние на становление новой модели региональной системы управления, поиск и создание которой А. В. Ремнев относил к 1801–1822 годам1828.

Упразднение наместничеств с воцарением Павла I, сопровождавшееся демонстративным демонтажем устроенных при Екатерине II в провинциальных «столицах» тронных мест и возвращением самих тронов в Петербург, что коснулось и Тобольска, привело к некоторому упрощению местного управления и снижению уровня самостоятельности губернаторов. Сибирь была вновь разделена на две большие губернии – Тобольскую и Иркутскую. Но уже в первые годы царствования Александра I правительство вновь возвращается к вопросу сибирского управления. В мае 1801 года Государственный совет находит, что «страна сия, по великому ее пространству, по разности естественного ее положения, по состоянию народов ее населяющих, нравами, обыкновениями, промыслами и образом жизни толь один от другого разнствующих, требует как в разделении ее, так и в самом образе управления особенного постановления»1829. В Сибири была осуществлена ревизия и по ее итогам было признано целесообразным объединить две губернии в генерал-губернаторство. На должность тобольского и иркутского (сибирского) генерал-губернатора был назначен проводивший ревизию И. О. Селифонтов, который в 1804–1805 годах предпринял некоторую перестройку в региональном управлении, «направленную, прежде всего, на усиление бюрократического надзора и приближение администрации к сибирскому населению»1830. Из Тобольской губернии выделили Томскую, уменьшили число уездов, многолюдные уезды разделили на комиссарства. При этом комиссары получили весьма широкие полномочия и право непосредственного обращения к губернскому начальству.

Современник этих событий, статский советник М. Н. Баккаревич, служивший с 1803 по 1810 год в штате Министерства внутренних дел, так резюмирует идеи правительства относительно положения Сибирского региона и его разношерстного населения в подготовленном им на основании официальных актов «Статистическом обозрении Сибири». Констатируя, что власть признала «существующий ныне там порядок вещей неудобным», он отмечает, ссылаясь на предшествующий опыт, что отдаленность края, несходство с положением других частей государства «требуют и особенного образа управления». Более того, пока Сибирь не будет «на других началах устроенною частию в общем государственном управлении», пока к ней будут применяться «учреждения, для внутренних губерний изданные», до тех пор «нельзя ожидать, чтобы благосостояние ее утвердилось на прочных и незыблемых основаниях». Весьма характерны рассуждения М. Н. Баккаревича относительно соответствия законов «естественному состоянию и образу жизни» обитающих в ней народов. В силу чего Сибирь «не может быть иначе управляема, как на основаниях сколь можно простейших и малосложных»1831. Воплощение этих идей обнаруживается в содержании императорского указа И. О. Селифонтову, в котором Александр I, поддерживая предложения генерал-губернатора относительно перестройки земской полиции, отмечает, что «нравы и образ жизни» населения сибирских уездов «более имеют нужды в простом полицейском надзоре, нежели в судебных установлениях», а прежний порядок был причиною «важных по земской части упущений и поводом к притеснению обывателей»1832.

Сменивший в 1806 году И. О. Селифонтова, павшего жертвой «происков и интриг»1833, И. Б. Пестель, пользуясь высочайшим покровительством, стремился подчинить себе все отрасли управления, чем вызвал серьезные противоречия между генерал-губернаторской властью и министерствами, которые пытались сохранить формирующуюся ведомственную автономию в Сибири. Большую часть своего «сибирского» правления И. Б. Пестель проводил в столице, перепоручив текущие дела в формальном центре генерал-губернаторства Иркутске своей креатуре – гражданскому губернатору Н. И. Трескину. В конечном итоге все это привело к необычайному росту административного произвола и беспорядкам1834. Взяточничество и казнокрадство снижали податные возможности населения и наносили ощутимый ущерб казне. Кабинет министров оказался не в состоянии разобраться с массой конфликтных ситуаций, вызванных несогласованностью действий министерств, генерал-губернатора и гражданских губернаторов. Эти обстоятельства и поток жалоб с мест на произвол чиновников стали главными причинами создания в Санкт-Петербурге в 1813 году Комитета по делам Сибирского края. На заседании кабинета министров в ноябре 1818 года министр внутренних дел О. П. Козодавлев настоял на отставке И. Б. Пестеля и назначении в Сибирь нового генерал-губернатора с самыми широкими полномочиями1835. Ревизия сибирских дел, с одновременным назначением генерал-губернатором, была поручена в марте 1819 года М. М. Сперанскому.

Итак, непосредственным поводом для самой значительной в истории Сибири реформы послужили злоупотребления местных чиновников и падение налоговых сборов. Но для нас важнее отметить ряд ее объективных предпосылок, которые вскрылись со всей очевидностью в ходе ревизии М. М. Сперанского, в их числе были: необходимость усиления контроля над местной властью, неопределенность правового положения инородческого населения и существенные различия в социально-экономическом развитии его отдельных групп, назревшая необходимость в проведении очередной ясачной реформы1836. Не следует думать, что все эти моменты стали неким исключительным открытием нового генерал-губернатора1837. Его заслуга заключалась в том, что на основе анализа и обобщения увиденного и услышанного им в различных частях Сибири он, вместе с Г. С. Батеньковым, смог разработать оригинальную законодательную модель преобразований.

Истории реализации сибирской реформы 1822 года посвящена весьма объемная историография, в том числе та, в которой представлен подробный анализ положений «Устава об управлении инородцев» и их практического применения1838. Отмечу, что принятие этого законодательного акта явилось своеобразным рубежом в исследуемом нами процессе. Мы увидели, как на протяжении XVII – начала XIX века индигенное сибирское население из источника реальной/потенциальной и воображаемой угрозы превращалось в референтный объект секьюритизации, как практика сохранения внутренней автономности туземных сообществ трансформировалась в законодательное оформление их особого правового статуса. Важными приемами и инструментами политики в отношении народов региона, направленными на обеспечение внутренней безопасности, были: сотрудничество с туземными элитами, кооптация их представителей в социальные структуры государства с предоставлением иммунитетных прав; разработка и воспроизведение ритуалов репрезентации и легитимации царской власти, адресованных новым подданным; конфессиональное воздействие на иноверцев с целью преодоления ими состояния «иноземчества» и обеспечения лояльности православному монарху. Устав 1822 года рационализирует и бюрократизирует процессы взаимодействия государства и народов Сибири. Юридически оформляя место инородцев в сословной и административной системе империи, он знаменовал переход к новому этапу их интеграции.

Список использованной литературы и источниковНеопубликованные

Государственный архив Тюменской области (ГАТО): Ф. И-47. Оп. 1. Д. 908.

Российский государственный архив древних актов (РГАДА): Ф. 24. Оп. 1. Д. 32. Ч. 1; Д. 60. Ч. 1; Ф. 214. Оп. 1. Кн. 1, Кн. 2, Стб. 17. Д. 6887, 6942; Ф. 214. Оп. 5. Д. 675; Ф. 248. Оп. 4. Кн. 180. Ч. 1.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1264. Оп. 1. Д. 264.

Тобольский историко-архитектурный музей-заповедник (ТИАМЗ): ТМ-12850.

Опубликованные

Абрамов Н. А. О бывшем Тобольском наместничестве 1782–1797 г. М., 1869. [Отд. оттиск из 1‑й книги «Чтений в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском университете». 1869.]

Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 2. СПб., 1841.

Арсеньев К. И. Начертание статистики Российского государства. Ч. 1. СПб., 1818.

Архив Государственного совета. Т. 3. (1801–1810 гг.). Ч. 1. СПб., 1878.

Асочакова В. Н. К вопросу о периодизации миссионерской деятельности Русской православной церкви в Сибири // Известия Алтайского государственного университета. Серия: История, политология. 2009. № 4/3. С. 15–18.

Асочакова В. Н. Роль приходских общин новокрещеных в распространении православия в Хакасско-Минусинском крае в XVIII – первой четверти XIX века // Вестник Челябинского государственного университета. 2009. № 6: История. Вып. 30. С. 23–28.

Бакиева Г. Т. К вопросу о взаимоотношениях мусульман и новокрещенных у сибирских татар // Социокультурная динамика и экономическое развитие Тюменского региона. XXI век. Тобольск, 2004. С. 26–31.

Баккаревич М. Н. Статистическое обозрение Сибири. СПб., 1810.

Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII веке. Новосибирск, 1927.

Бобровников В. О., Конев А. Ю. Свои «чужие»: инородцы и туземцы в Российской империи // Ориентализм vs ориенталистика: Сборник статей / Отв. ред. В. О. Бобровников, С. Дж. Мири. М., 2016. С. 167–206.

Булычев И. Путешествие по Восточной Сибири. Ч. 1. СПб., 1856.

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Ч. 2. Собраны и изданы академиком П. П. Пекарским // Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 10. СПб., 1872.

Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI–XVII вв. Екатеринбург, 2018.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 1. М., 1995.

Дамешек Л. М. Сибирские «инородцы» в имперской стратегии власти (XVIII – нач. XX в.). Иркутск, 2007.

Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. IV. СПб., 1851; Т. VI. СПб., 1857.

Дружинина А. В. Эволюция юридического статуса подданного Российской империи (1762–1906 гг.). Автореф. дис. … к. ю. н. М., 2005.

Зибарев В. А. Юстиция у малых народов Севера (XVII–XIX вв.). Томск, 1990.

Зуев А. С. Адаптация Российским государством социальных и потестарных структур сибирских народов (конец XVI – XVII в.) // Проблемы истории государственного управления и местного самоуправления Сибири в конце XVI – начале XXI в. Новосибирск, 2011. С. 3–13.

Зуев А. С., Игнаткин П. С. «Иноземцы» – «свои» и «иные»: понятийно-терминологическая классификация социально-политического статуса сибирских аборигенов в Московском государстве (конец XVI – начало XVIII века) // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2016. Т. 15. № 8: История. С. 67–85.

Игнаткин П. С. Соционим «иноземцы» применительно к народам Сибири в деловой письменности Московской Руси (вторая половина XVI – начало XVII в.) // Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 4. С. 92–94.

Кивельсон В. Картографии царства: Земля и ее значения в России XVII века. М., 2012.

Киселев М. А. Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века: От монарха-судьи к монарху-законодателю // «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода. Т. I / Ред. А. И. Миллер, Д. А. Сдвижков, И. Ширле. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 49–65.

Клюева В. П. Православие и ислам в Западной Сибири (конец XVII – середина XVIII в.): проблемы взаимодействия // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2004. № 5. С. 131–137.

Конев А. Ю. Коренные народы Северо-Западной Сибири в административной системе Российской империи (XVIII – начало XX вв.). М., 1995.

Конев А. Ю. Потестарная организация // Этнография и антропология Ямала / Ред. Г. А. Аксянова, А. Н. Багашев, А. А. Богордаева и др.; отв. ред. А. Н. Багашев. Новосибирск, 2003. С. 145–157.

Конев А. Ю. Колониальный дискурс имперских классификаций: историки о термине «иноземцы» в отношении народов Сибири // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 6–1 (44). C. 81–86.

Конев А. Ю. Дар, дань и торговля: антропология взаимодействия автохтонов Сибири и русских в XVII–XIX вв. // Этнографическое обозрение. 2017. № 1. С. 43–56.

Конев А. Ю., Поплавский Р. О. Дар в политике и практике христианизации сибирских «иноверцев» (по материалам Западной Сибири конца XVI – XVIII в.) // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2018. № 4 (43). С. 165–174.

Копылов А. Н. К вопросу о принципе ясачного обложения и порядке сбора ясака в Сибири (по материалам Томского уезда первой трети XVIII в.) // Известия СО АН СССР. 1969. № 1. Серия: Общественные науки. Вып. 1. С. 59–67.

Копылова С. В. Каменное строительство в Сибири. Конец XVII–XVIII в. Новосибирск, 1979.

Коркунов Н. М. Русское государственное право. Изд. 6‑е. СПб., 1909.

Крих А. А. Этническая история русского населения Среднего Прииртышья (XVII–XIX века). Омск, 2012.

Кушелевский Ю. И. Северный полюс и земля Ялмал. Путевые записки. СПб., 1868.

Люцидарская А. А. От «иноземцев» к «инородцам» (один из аспектов колонизации Сибири) // Аборигены Сибири: проблемы изучения исчезающих языков и культур. Новосибирск: Изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 1995. Т. II. С. 165–169.

Марасинова Е. Н. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: Очерки истории общественного сознания. М., 2017.

Марченко В. Г. Управление и суд у малых народов Севера Сибири и Дальнего Востока в царской России: Автореф. дис. … к. и. н. Томск, 1985.

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. М.; Л., 1941.

Миллер Г. Ф. Описание сибирских народов / Изд. А. Х. Элерт, В. Хинтцше / Пер. с нем. А. Х. Элерт. М., 2009.

Миненко Н. А. Северо-Западная Сибирь в XVIII – первой половине XIX в.: Историко-этнографический очерк. Новосибирск, 1975.

Миненко Н. А. Судьба православия на Обском Севере (XVIII – начало XX века) // Очерки истории Югры / Отв. ред. Д. А. Редин, Н. Б. Патрикеев. Екатеринбург, 2000. С. 209–259.

Мурзина А. И. Реформа Сперанского в Западной Сибири // Ученые записки Ленинградского государственного университета. 1950. Вып. 1. № 115. С. 101–106.

Обозрение главных оснований местного управления Сибири. СПб., 1841.

Перевалова Е. В. О значении жалованных грамот остяцких князцов // Обские угры. Материалы II‑го Сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 1999. С. 156–161.

Перевалова Е. В. Северные ханты: этническая история. Екатеринбург, 2004.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. II, Т. IV, Т. V, Т. VI, Т. VII, Т. XI, Т. XV, Т. XVI, Т. XXI, Т. XXXVIII. СПб., 1830.

Польской С. В. Конституция и фундаментальные законы в русском политическом дискурсе XVIII века // «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода. Т. I / Ред. А. И. Миллер, Д. А. Сдвижков, И. Ширле. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 94–150.

Прутченко С. М. Сибирские окраины: областные установления, связанные с Сибирским Учреждением 1822 г., в строе управления русского государства: историко-юридические очерки. Т. 1. СПб., 1899.

Путешествие чрез Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году / Введение и примечания Ю. В. Арсеньева. СПб., 1882.

Пчелов Е. В. Территориальный титул российских государей: структура и принципы формирования // Российская история. 2010. № 1. С. 3–15.

Рафиенко Л. С. Следственные комиссии в Сибири в 30–60‑х годах XVIII века // Сибирь периода феодализма. Вып. 3. Освоение Сибири в эпоху феодализма (XVII–XIX вв.). Новосибирск, 1968. С. 136–164.

Рафиенко Л. С. Инструкция Сибирскому губернатору 1741 г. // Археографический ежегодник за 1973 год. М., 1974. С. 58–67.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX в. Омск, 1995.

Ремнев А. В. Сибирь в имперской географии власти XIX – начала XX веков. Омск, 2015.

Российская империя: от истоков до начала XIX века. Очерки социально-политической и экономической истории. М., 2011.

Русская историческая библиотека, издаваемая Археографической комиссией. Т. 2. СПб., 1875.

Санкт-Петербургский журнал. 1804. № 7.

Свод Законов Российской империи. Т. IX. Законы о состояниях. СПб., 1833.

Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты, документы / Под ред. В. В. Коновалова. Тюмень, 2000.

Словарь Академии Российской. Ч. V. От Р до Т. СПб., 1794.

Словцов П. А. Историческое обозрение Сибири. Кн. 2. СПб., 1886.

Слугина В. А. Шертоприводные записи как инструмент оформления подданства сибирских народов российскому государю в XVII веке // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2015. Т. 14. № 1: История. С. 58–65.

Соколовский С. В. Понятие «коренной народ» в российской науке, политике и законодательстве // Этнографическое обозрение. 1998. № 3. С. 74–89.

Ссорин-Чайков Н. В. «Купцы и инородцы» сто лет спустя: введение // Этнографическое обозрение. 2017. № 1. С. 29–42.

Татищев В. Н. Лексикон российской исторической, географической, политической и гражданской. Ч. 3. СПб., 1793.

Тишков В. А., Трепавлов В. В. Синтез народов и культур в Российском государстве (восточное направление колонизации в XV–XVIII веках) // Фундаментальные проблемы археологии, антропологии и этнографии Евразии: К 70-летию академика А. П. Деревянко. Новосибирск, 2013. С. 580–599.

Трепавлов В. В. «Белый царь»: образ монарха и представления о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М., 2007.

Федоров М. М. История правового положения народов Восточной Сибири в составе России. Иркутск, 1991.

Хвостов В. С. О Томской губернии и о населении большой Сибирской дороги, до Иркутской границы. СПб., 1809.

Шашков А. Т. От княжества к ясачной волости // Очерки истории Югры / Отв. ред. Д. А. Редин, Н. Б. Патрикеев. Екатеринбург, 2000. С. 135–160.

Шерстова Л. И. Тюрки и русские в Южной Сибири: этнополитические процессы и этнокультурная динамика XVII – начала XX века. Новосибирск, 2005.

Щеглов И. В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири: 1032–1882 гг. Сургут, 1993.

Ядринцев Н. М. Сибирь как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении. Изд. 2‑е. СПб., 1892.

Bassin M. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space // Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. P. 1–17.

Buzan B., Wæver O., Wilde J. D. Security. A New Framework for Analysis. London, 1998.

Crowder M. Indirect Rule: French and British Style // Africa: Journal of the International African Institute. 1964. Vol. 34. № 3. Р. 197–205.

Healy A. M. Native Administration and Local Government in Papua, 1880–1960. Ph. D. Dissertation. The Australian National University. Canberra, 1962.

Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. New York; Oxford, 2017.

Lord Harlech. British Native Policy and Administration in Tropical Africa. Witwatersrand Branch of the South African Institute of International Affairs. Johannesburg, 1941.

Raeff M. Siberia and the Reforms of 1822. Seattle, 1956.

Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, NY, 1994.

Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // The Russian Review. 1998. Vol. 57. № 2. P. 173–190.

Причиной угрожающих России внешних опасностей тоже была своего рода раздробленность. Как и внутри страны, здесь у раздробленности тоже было два аспекта: структурный и культурный. Структурный аспект заключался в зыбкости российских границ раннего Нового времени на западном и юго-западном направлениях. В этом контексте под раздробленностью понимается отсутствие четких границ, отделяющих Россию от соседей. Формально Крымское ханство, Дунайские княжества и казачья Гетманщина в начале XVIII века были вассалами Османской или соответственно Российской империи, а Речь Посполитая – суверенным государством. На практике, однако, политические отношения были неясными, а вопрос господства над такими территориями – спорным. Поэтому с этих территорий на протяжении веков исходили опасности, угрожающие внутреннему устройству России. Речь Посполитая в Смутное время (1598–1613) дважды захватывала Москву, на некоторое время посадила на русский престол Лжедмитрия и пыталась объявить царем сына польского короля. Крымские татары вплоть до XVIII века регулярно совершали набеги, насильно увозя и продавая на Ближний Восток в рабство сотни тысяч русских и польских подданных1847. Наконец, казачья Гетманщина вплоть до 1760‑х годов была отправной точкой казачьих восстаний против русских властей.

С другой стороны, Россия регулярно вмешивалась во внутренние дела соседних государств, особенно в XVIII веке. В период существования Тарногродской конфедерации (1715) Петр I вмешивался во внутриполитические конфликты Речи Посполитой, фактически превратив шляхетскую республику в неофициальный протекторат России. После заключения Кючук-Кайнарджийского мира (1774) между Россией и Высокой Портой Крымское ханство стало формально независимым и, следовательно, открытым для российского влияния; этот мирный договор также гарантировал России право отстаивать при османском дворе интересы Дунайских княжеств1848. Таким образом, зыбкость границ приводила к нестабильности и взаимному вмешательству во внутренние дела соседей, создавая постоянную угрозу безопасности России.

Проблема внешней раздробленности имела и идеологическое измерение. В европейском общественном мнении сталкивались противоположные взгляды на Россию. С точки зрения Жан-Жака Руссо, послепетровская Россия была деспотией, с точки зрения Вольтера – просвещенной монархией1849. Была ли Россия вообще частью Европы? В XVIII веке русская элита отвечала на этот вопрос утвердительно, хотя на Западе Восточную Европу (включая Россию) именно в это время стали рассматривать как транзитную территорию на пути в страны Востока. Возникающие из этого противоречия находят свое отражение в том, какое положение занимала Россия в географических представлениях Запада. С геополитической точки зрения Россию относили к категории «северных» держав, вместе с Пруссией и Швецией, тогда как русская культура вызывала ассоциации с Азией. Мнение о том, что древнерусские элементы московского городского ландшафта – например, церковные купола луковичной формы – придавали городу «восточный» колорит, стало распространенным штампом, а Казанова даже утверждал, что русский язык является «татарским»1850.

Русским властям было очень важно то, как Россию воспринимают на Западе. Россия искала на Западе союзников и торговых партнеров и стремилась привлечь к себе иммигрантов: ученых, купцов, крестьян-колонистов и др. Достичь этих целей было легче, если Россия сама была частью Европы, а не Востока. Что касается процесса внутренней европеизации России, то и тут власти могли рассчитывать на большее понимание и поддержку со стороны населения, если люди сами считали себя европейцами. Таким образом, по ряду причин как внешнеполитического, так и внутриполитического характера правительству было важно, чтобы Россию воспринимали как часть Европы. Поэтому Екатерина II в своем пропагандистском «Наказе» Уложенной комиссии, опубликованном в 1767 году на русском и всех основных европейских языках, заявила:

Сложившийся в Европе образ России был важен и по другим причинам. Чем больше образованный слой населения России ориентировался на Запад, тем больше Запад получал возможностей для влияния на общественное мнение внутри страны: через литературу, масонские ложи и т. п. Это создавало опасность проникновения в Россию с Запада идей, содержащих критику режима. Этими опасениями объясняется, почему Екатерина II после Французской революции повелела ужесточить цензуру и подавить масонство, а Павел I запретил учебу в иностранных университетах и ввоз иностранных книг и музыкальных сочинений1852.

Подводя итог, можно сказать, что общим знаменателем проблем безопасности Российского государства в XVIII веке была раздробленность структур и идей. Раздробленность элиты приводила к дворцовым переворотам; раздробленность отношений между государством и населением – к народным восстаниям; раздробленность во внешнеполитической сфере ставила под угрозу как внешнюю, так и внутреннюю безопасность государства.

При Екатерине II, Павле I и Александре I правительство стремилось укрепить безопасность государства путем более глубокой интеграции общества. Отличалась ли Россия в этом отношении от остальных стран Европы? В других странах правители тоже стремились к интеграции на идеологическом и институциональном уровнях. Но под интеграцией не везде понималось одно и то же. В других государствах – если, например, вспомнить централистские реформы, предпринятые в колониальных империях Великобритании и Испании во второй половине XVIII века, в Австрии при Иосифе II или во Франции после 1789 года – интеграция означала демонтаж обособленных корпоративных структур: упразднение гильдий, роспуск монастырей, отмену местных автономий и т. п. В России же раннего Нового времени проблема заключалась просто в слабости структур1853. И задача состояла в первую очередь не в том, чтобы усилить центральные структуры за счет корпоративных или местных, а в создании структур как таковых.

Для достижения этой цели власти преследовали три стратегии: был усилен контроль над обществом сверху; к активному участию в системе властвования были привлечены более широкие слои населения; были предприняты попытки обеспечить более высокий уровень идеологического единства. Тем самым предполагалось нейтрализовать опасности, угрожавшие государству изнутри, снизу и снаружи. Но в долгосрочной перспективе последствия этих мер оказались парадоксальными: Российское государство значительно укрепилось, но именно это и привело к возникновению новых, не существовавших прежде рисков безопасности.

Начнем с опасностей, угрожавших режиму изнутри. Продолжительная эпоха дворцовых переворотов подошла к концу, поскольку политическая элита страны достигла более высокой степени интеграции. В 1797 году Павел I вновь ввел право первородства по мужской линии, и это выбило почву из-под ног сложившейся в XVIII веке системы соперничающих друг с другом династических группировок и императорских фаворитов. Последний дворцовый переворот в России был в 1801 году, когда свергли Павла I, а последним влиятельным фаворитом стал граф А. А. Аракчеев в годы после окончания Наполеоновских войн.

Примерно в то же время политическая элита стала более сплоченной и с идеологической точки зрения. Прежде каждая смена монарха приводила к изменению ценностей. Петр III ориентировался на фридерицианскую Пруссию; Екатерина II – на французских просветителей и немецких камералистов; Павел I – на нечто вроде средневекового рыцарства1854. Елизавета Петровна и Екатерина II устраивали придворные балы, на которых женщины носили мужскую одежду, а мужчины – женскую; при Павле и Александре подобное стало немыслимым1855. Екатерина стремилась к неформальному консенсусу с дворянами; Павел был деспотом; Александр рассматривал возможность введения парламентских институтов. Елизавета была подчеркнуто православной и набожной; о Петре III говорили, что даже после обращения в православие он остался внутренне верен лютеранству1856; Павел был Великим магистром католического Мальтийского ордена; Александр I по взглядам был близок к пиетизму. Однако при Павле и Павловичах (Александре I и Николае I) возник своего рода идеологический синтез. Абсолютизм, патриотизм, православная набожность, милитаризм, консервативные гендерные роли, стремление к соблюдению некоего стандарта законности – эти принципы стали основой официальной культуры политической элиты России и оставались таковыми до конца монархии.

С концом эпохи дворцовых переворотов примерно совпал и конец эпохи массовых бунтов. После Пугачевского восстания 1773–1775 годов в России вплоть до начала XX века не было крупных народных восстаний. Таким образом, исходящая «снизу» угроза государственной безопасности стала менее острой. Однозначно обосновать, почему не случилось то или иное событие, конечно, невозможно. Однако представляется логичным, что тенденция к более глубокой структурной и идеологической интеграции сыграла свою роль и в этой сфере.

Во-первых, к тому времени государственные институты глубже проникли в общество. При Екатерине II в 1775 году было значительно увеличено количество губерний, их разделили на уезды, а многие деревни были объявлены городами; на каждом из этих уровней были созданы новые административные и судебные органы. Принятый в 1782 году закон заложил основу для возникновения городских полицейских органов. Жалованными грамотами дворянству и городам в 1785 году было создано сословное самоуправление в сельской местности и городах. В результате жители русской провинции стали чаще иметь дело с чиновниками и органами юстиции1857. Эти структуры составляли основу государственной власти в провинции вплоть до периода Великих реформ (1860–1870‑е годы) и обеспечивали более глубокое проникновение государства в общество.

Во-вторых, интеграция происходила также на идеологическом и культурном уровнях. Ориентированная на Европу культура Санкт-Петербурга и правящей элиты приобретала все большее влияние и в провинции. В этой связи заслуживают упоминания как минимум три аспекта. Во-первых, в 1762 году Петр III отменил обязательную службу дворян, в результате чего все больше дворян стало оседать в своих имениях и превращать их в островки европейского уклада жизни в сельской местности1858. Во-вторых, изменилась городская жизнь в провинции. Проживающие в своих имениях дворяне стимулировали развитие торговли и культуры в соседних городах. В-третьих, как упоминалось выше, в городах были созданы новые органы власти и формы сословного самоуправления, позволившие жителям теснее соприкоснуться с культурой правящего режима. Центры многих городов были перестроены по петербургскому образцу (первой стала Тверь после пожара 1763 года)1859, а при Екатерине II и Александре I в городах были созданы народные школы1860. В совокупности эти изменения привели к тому, что образ мыслей правящей элиты постепенно становился менее чуждым для жителей провинциальных городов России1861.

В качестве инструмента для интеграции империи использовалась и религия. Понятно, что союз монархии и православной церкви существовал на Руси с самого ее начала. Новым шагом стала попытка привлечь другие религии. Екатерина II учредила два так называемых «магометанских духовных собрания» – одно в Уфе (в 1788 году), другое в Крыму (в 1794 году), предназначение которых заключалось в интеграции мусульманского духовенства в Российское государство. При Екатерине II и Павле I возникло «единоверие» – компромисс, обеспечивший старообрядцам государственное признание и в то же время определенную степень интеграции в православную церковь. Павел I и Александр I создали высшие органы управления для Римско-католической церкви (в 1801 году) и для прихожан Униатской греко-католической церкви (в 1805 году). К середине века аналогичные структуры были созданы для кальвинистов, лютеран, иудеев и ламаистов. В 1817 году Александр учредил Министерство духовных дел и народного просвещения, сосредоточившее в себе контроль над всеми конфессиями и одновременно над всей системой образования. В 1824 году это так называемое «двойное министерство» было распущено, и Святейший Синод, высший орган православной церкви, вновь стал независимой инстанцией. Однако контроль над всеми другими религиями по-прежнему осуществлялся одним-единственным учреждением, вошедшим в 1832 году в состав Министерства внутренних дел1862.

Идеологическая ориентация правительства в рассматриваемый здесь период не оставалась неизменной. Екатерина II следовала идеалу сословного, абсолютистского государства в духе рационализма эпохи Просвещения; Александр I, с другой стороны, унаследовал от своего отца Павла I склонность к милитаризму, но был также восприимчив (по крайней мере, теоретически) к либеральным идеям, а после 1812 года им овладела еще и пиетистская набожность. Однако в тех сферах, в которых государство стремилось к более глубокой интеграции с населением, – в развитии государственных структур, преобразовании городов и обхождении с религией, – прослеживалась преемственность идеологии. Государство стремилось к интеграции в первую очередь не с простонародными массами, а со средними слоями: горожанами, духовенством и т. п. В любом случае цель заключалась в том, чтобы сделать идеологию режима общим достоянием более широких слоев населения и создать социально-политические институты, имеющие как авторитарные, так и партиципаторные черты. Тем самым предполагалось нейтрализовать угрозу государству, исходящую снизу.

Те же самые методы использовались и для борьбы с внешними угрозами. Здесь для достижения большей степени интеграции правительство тоже совмещало авторитарные и партиципаторные методы. Проблема зыбкости западной и юго-западной границ была решена Екатериной II и Александром I путем прямой аннексии близкого зарубежья: на севере в состав империи была включена Финляндия (в 1809 году); на западе произошли три раздела Речи Посполитой (в 1772, 1793 и 1795 годах) и было создано Царство Польское (в 1815 году); на юге упразднена Гетманщина (в 1764 году) и аннексированы Крымское ханство (в 1783 году) и Бессарабия (в 1812 году). В результате возникли границы, которые не менялись вплоть до Первой мировой войны, – за исключением юго-запада, где каждые 20–30 лет шли войны между Россией и Османской империей (в 1768–1774, 1787–1792, 1806–1812, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878 годах).

Российское господство на вновь присоединенных территориях опиралось не только на насилие, но и на определенную степень либерализма и политической партиципации. Особенно это было характерно для времени царствования Александра I. Великое княжество Финляндское сохранило независимое государственное и церковное управление, а также сейм, в котором были представлены знать, духовенство, городские жители и крестьяне. В Царстве Польском, созданном по инициативе Александра на Венском конгрессе, была введена либеральная конституция и избран сейм. Прибалтийские провинции Эстляндия, Лифляндия и Курляндия входили в состав России с 1721 года (Курляндия – с 1795 года) и с самого начала имели автономную структуру управления, представленную земскими чинами («ландштат»); к тому же здесь Александр отменил крепостное право. Проведенные в Финляндии, прибалтийских провинциях и Польше реформы не только послужили политической стабилизации этих территорий, но и позволили Александру экспериментировать с институтами, которые он надеялся впоследствии ввести и в остальной части империи. Так, проект конституции, представленный в 1820 году его советником Николаем Новосильцевым, предусматривал введение федеральной формы правления, парламента, основных гражданских прав и равенства перед законом для всех граждан на всей территории России1863.

Результаты этих либеральных экспериментов в целом оказались неутешительными. Финляндский сейм после 1809 года больше не созывался; отношения Александра с польским сеймом были напряженными; освобождение крестьян в прибалтийских провинциях не привело к появлению независимого, экономически защищенного крестьянства, поскольку земля осталась во владении дворянства. Несмотря на эти неудачи, Александровские реформы, тем не менее, имеют историческое значение, поскольку свидетельствуют о стремлении российской монархии в сочетании твердой воли и уступок интегрировать нерусские территории вдоль западной границы и тем самым обеспечить внешнюю безопасность империи.

За аннексированным Российской империей близким зарубежьем находилась остальная Европа. В отношениях с ней Россия до конца правления Екатерины II преследовала в основном собственные государственные интересы. Так, например, в войне первой коалиции против революционной Франции (1792–1797) Екатерина не встала на сторону других консервативных держав, а проводила политику территориальной экспансии, осуществив второй и третий раздел Польши. В этом отношении вступление на престол Павла I в 1796 году знаменует собой поворотный момент. С тех пор Россию больше нельзя было упрекнуть в недостаточной приверженности идее общего европейского порядка. Когда Наполеон в 1812 году вошел в Москву, а Александр I два года спустя – в Париж, стало окончательно понятно, что безопасность России неотделима от безопасности остальной Европы1864.

Победа над Наполеоном дала Александру возможность придать этому пониманию конкретные очертания. Проводимая им стратегия, по сути, представляла собой перенос его внутриполитических методов во внешнюю политику. Для предотвращения новых войн и революций он сделал ставку на испытанное средство интеграции: интеграцию правителей как со своими народами, так и друг с другом. Там, где мог влиять на внутреннюю организацию других государств, он выступал в поддержку институтов, которые дали бы части народа возможность в той или иной степени участвовать в управлении страной. Вместо возврата к абсолютизму он искал компромисс между монархией и конституционализмом: например, настаивал на восстановлении конституционной (а не абсолютной) монархии во Франции, выступал за введение парламентов в Бадене и Вюртемберге, а также за ратификацию Германского Союзного акта, который обязывал все государства – члены Германского союза вводить у себя сословные конституции (landständische Verfassungen)1865.

На межправительственном уровне стремление к интеграции привело к регулярному проведению конгрессов, целью которых было совместное урегулирование конфликтов: в 1814/15 году в Вене, в 1818 году в Аахене, в 1820 году в Троппау, в 1821 году в Лайбахе, в 1822 году в Вероне. Идеологическим проявлением идеи интеграции стал подписанный в 1815 году Священный союз, трое основателей которого – православный русский император, австрийский император-католик и прусский король-протестант – в духе экуменического христианства обязались вечно хранить мир и верность альянсу1866.

В основе внешнеполитической системы Александра I после 1815 года лежала надежда на то, что при поддержке народов и правителей ему удастся создать стабильный европейский порядок. На случай провала политики мирных уступок инструментом политического давления на государства, вышедшие из системы по внешнеполитическим или внутриполитическим причинам, оставалась угроза вооруженной интервенции. Ввиду волнений, охвативших Европу в посленаполеоновское время, этому аспекту стало уделяться все больше внимания. В принятой в ноябре 1819 года 26‑й статье Германского Союзного акта говорилось, что в случае возникновения непосредственной угрозы «внутреннему спокойствию» союзного государства из‑за неподчинения его подданных властям Германский союз обязан вмешаться в происходящее с целью восстановления порядка и безопасности даже без поступления просьбы о помощи1867. Годом позже, после начала либеральных революций в Испании и Неаполе, в протоколе конгресса в Троппау, подписанном Россией совместно с другими державами Священного союза, было записано, что великие державы имеют право в случае крайней необходимости применять военную силу по отношению к государствам, в которых произошла смена власти в результате революции1868.

В качестве промежуточного итога можно отметить два момента. Во-первых, в стремлении укрепить свою внутреннюю и внешнюю безопасность русское правительство использовало в основном одни и те же средства: расширение подвластной им территории; институциональное привлечение влиятельных групп к управлению страной и попытки достижения с ними идеологического консенсуса; в случае неудачи применение принудительных мер. Во-вторых, такая внутренняя и внешняя политика в целом была успешной. После свержения Павла I в 1801 году (или, если следовать несколько иной трактовке, после восстания декабристов в 1825 году) со стороны русской элиты больше не предпринималось попыток дворцового переворота. Больших народных восстаний в период между подавлением Пугачевского восстания в 1775 году и началом XX века не было, в крупных городах России в XIX веке возник европеизированный средний класс, поддерживавший государственную политику модернизации страны по западному образцу.

Успехи были достигнуты и в сфере внешней безопасности. За исключением юго-запада, то есть границы с Дунайскими княжествами и Османской империей, в XIX веке безопасность России была в целом обеспечена на высоком уровне. В Финляндии и прибалтийских провинциях все оставалось спокойным. В Польше было два крупных восстания (в 1830 и 1863 годах), но у них не было особых шансов на успех; в целом и здесь все было стабильно. В остальной Европе России удалось почти до конца века сохранять идеологическую коалицию с консервативными державами Австрией и Пруссией (после 1871 года – Германией) и предотвращать образование антироссийского альянса. Исключение составили 1850‑е годы, когда Великобритания и Франция заключили союз с Османской империей, а Австрия и Пруссия бросили Россию на произвол судьбы. На примере Крымской войны, имевшей для России катастрофические последствия, хорошо видно, насколько ценным для безопасности империи было то обстоятельство, что подобный дипломатический расклад не повторялся в другие времена.

Но в более долгосрочной перспективе политика интеграции – при всех ее успехах – имела также серьезные недостатки.

Прежде всего, раздробленность была не только минусом. С точки зрения безопасности России она иногда оказывалась даже полезной. В XVIII веке из‑за отсутствия четкого порядка престолонаследия постоянно сохранялась возможность дворцового переворота. Предотвращать эту опасность удавалось только тем монархам, которые были одаренными политиками и стремились к консенсусу с господствующей элитой. Те из правителей, кто умел приспосабливаться (Елизавета Петровна, Екатерина II, Александр I), смогли удержаться на троне; те же, кто не умел (Петр III, Павел I), были жестоко устранены. Нам представляется, что, если бы этот дарвинистский механизм был сохранен, режим не стал бы таким негибким и самоизолированным от общества, каким он начал становиться в XIX веке. Особенно здесь выделяется Николай II – трагическая фигура, которая вряд ли смогла бы задержаться на престоле в XVIII веке.

Национальная раздробленность правящей элиты тоже имела свои преимущества. Россия представляла собой династическую империю, а не национальное государство. В российской элите было, конечно, много русских, но были и европейцы из самых разных стран. У самого Александра I дедушки и бабушки были немцы, и он предпочитал писать на французском, а не на русском. Среди нерусских, в то или иное время занимавших при нем высокие посты, были военный министр Михаил Барклай-де-Толли, балтийский немец шотландского происхождения; начальник Главного штаба армии Левин фон Беннигсен из Ганновера; два министра иностранных дел: поляк Адам Ежи Чарторыйский и грек Иоанн Каподистрия; два дипломатических советника: молдаванин Александр Стурдза и корсиканец Карло Андреа Поццо ди Борго; и многие другие. Представителей этой элиты связывала верность Российской империи и дому Романовых, но не общая национальная культура. Космополитизм русской элиты способствовал победе России над Наполеоном в кампаниях 1812–1814 годов, поскольку российское руководство лучше знало своего противника, чем французское1869.

Национальная раздробленность элиты способствовала безопасности режима и с внутриполитической точки зрения. В XIX веке одним из центральных элементов либерализма был национализм, то есть идея о том, что основой государства является исторически сложившийся народ или, по крайней мере, его просвещенная часть. В других странах реформистские консерваторы и правые либералы – кто из убеждения, кто из оппортунистических соображений – смогли воспринять национальную идею и выступить против представителей Старого порядка: среди примеров можно назвать Наполеона III, Кавура, Бисмарка. В России же национализм разделился на два противоположных течения: этнический «русский» национализм, как правило критически относящийся к режиму, и имперский «российский» патриотизм с идеей верности монарху. До царствования Александра III (1881–1894) значительное влияние на российскую политику оказывал в основном только второй вариант национализма. Это и неудивительно. Представим себе встречу советников Николая I в конце 1820‑х годов: министр иностранных дел Карл фон Нессельроде из знатного рода в герцогстве Берг; министр финансов Георг Канкрин, уроженец Ганау; шеф жандармов Александр фон Бенкендорф, остзейский немец; генерал Ганс Карл фон Дибич, главнокомандующий русской армией на Балканах, силезец. Основные лояльные режиму публицисты при Николае I тоже были иностранного происхождения: Николай Греч, сын немецких эмигрантов, и два уроженца Польши: Фаддей Булгарин (Ян Тадеуш Булгарин) и Осип Сенковский (Юзеф Сенковски). Русских, конечно, тоже было немало, но в такой космополитической элите у либерального национализма, ориентированного на русский этнос, шансов было мало.

У раздробленности общества были и другие преимущества с точки зрения безопасности государства. Наличие дистанции между элитой и народом привело к тому, что армия, пополнявшаяся главным образом за счет крестьян, не была восприимчива к либеральным идеям западного происхождения. Когда в 1820 году испанский генерал Рафаэль дель Риего-и-Нуньес начал военный переворот, он обратился за поддержкой к народу и армии, потребовав возвращения Конституции 1812 года. Для русских декабристов Риего был ярким образцом для подражания, но они не верили в то, что им удастся склонить войска на свою сторону с помощью либеральных аргументов. Поэтому они воззвали к монархистским взглядам солдат, заявив, что речь идет о защите предполагаемого наследника престола Константина от переворота в пользу его брата Николая. Впоследствии появились рассказы о том, что во время восстания солдаты кричали «Константин и Конституция!», думая, что «Конституция» – это жена Константина. Даже если это, вероятно, не соответствует действительности, современникам она казалась правдоподобной, потому что невозможно было себе представить, что русские солдаты окажутся восприимчивы к либеральным идеям1870.

Получается, что с точки зрения безопасности Российского государства у раздробленности определенно были и положительные стороны. Кроме того, стремление к интеграции непреднамеренным образом привело к тому, что вместо старых угроз появились новые. Ранее изолированные друг от друга сферы вступили в контакт друг с другом и с Российским государством, в результате чего появились новые опасности.

После 1815 года Александр I верил в существование зловещего «comité directeur» (центрального комитета), якобы координировавшего революционные происки в Европе и России. Соответственно, он рассматривал борьбу против революции как войну на два фронта, которую необходимо вести одновременно как во внешней, так и во внутренней политике. Он участвовал в конгрессах в Троппау (1820) и Лайбахе (1821), на которых было принято решение о военной интервенции Австрии для подавления революции в Неаполе. Находясь в Троппау, он получил известие о беспорядках в лейб-гвардии Семеновском полку в Санкт-Петербурге. На самом деле это был не более чем протест солдат против жестокого образа действий полковника, однако Александр твердо верил в то, что в полку имел место революционный заговор, как в Неаполе. Поэтому он повелел принять суровые карательные меры, вызвавшие сильную озлобленность у пострадавших. Полк был раскассирован и распределен между другими подразделениями. Разжалованные солдаты принесли свое негодование в новые полки, в том числе и в те, в которых офицерами служили будущие декабристы. В результате бывшие гвардейцы Семеновского полка, ложно обвиненные в революционном заговоре, на самом деле стали революционерами; Александр своими действиями вызвал именно то, чего хотел избежать1871. Химера революционного «comité directeur» оказалась в некотором смысле самоисполняющимся пророчеством.

Другой сферой, в которой внутренняя и внешняя безопасность оказались тесно взаимосвязаны, был польский вопрос. Речь Посполитая стала в XVIII веке своего рода протекторатом России, что фактически гарантировало безопасность западной границы России, а также создавало буфер между Россией и другими великими державами. Несмотря на это, в 1772–1795 годах произошло несколько разделов страны, причем львиную долю территории забрала себе Россия. В результате этих разделов у России теперь в качестве соседа была не бессильная Речь Посполитая, а Пруссия с Австрией, что не могло не угрожать безопасности России.

Вдобавок, как и следовало ожидать, у польского национализма появились ярко выраженные антирусские черты. Созданное Наполеоном в 1807 году Великое герцогство Варшавское было воспринято Россией как неприемлемая угроза, потому что оно могло заявить претензии на аннексированные Россией восточные польские территории. И в 1812 году польские войска действительно вторглись в Россию вместе с Наполеоном. Русские националисты первой половины XIX века, в свою очередь, объявили Польшу чуть ли не заклятым врагом нации. Недоверие к польскому народу и настороженность по отношению к любым проявлениям польского влияния в Литве, Белоруссии и Западной Украине стали с тех пор центральными темами русского национализма. Внутриполитический климат в Российской империи, в которой русские и поляки были вынуждены как-то сосуществовать на одной территории, был тем самым надолго отравлен1872.

Александр I хотел решить польскую проблему, создав на Венском конгрессе из национального территориального ядра Польши автономное королевство в личной унии с Россией, но это не удовлетворило ни польских, ни русских националистов. Николай Карамзин, самый влиятельный консервативный писатель России и официальный «имперский историограф» Александра, осудил дарованную Александром польскую конституцию, потому что считал, что она будет подпитывать ирредентизм в Царстве Польском и либерализм в России1873. Карамзин не ошибся, поскольку через несколько лет будущие декабристы действительно установили связь с националистическим Патриотическим обществом в Польше1874. Союзниками они в конечном итоге не стали, в России восстание декабристов было в 1825 году подавлено, но в Польше в 1830 и 1863 годах произошли восстания, приведшие к порочному кругу репрессий и дальнейшего противостояния.

Таким образом, в результате аннексии Польши польский национализм стал угрозой для внутренней безопасности России. Вместе с этим аннексия Польши поставила под удар и внешнюю безопасность России. В прошлом, сначала благодаря просвещенной политике Екатерины II, а затем, при Александре I, благодаря триумфу над Наполеоном и последующему гуманному обращению с побежденной Францией, Россия пользовалась в глазах Запада определенным авторитетом. В период же между Венским конгрессом и эпохой Великих реформ доминировал образ России как врага свободы и прогресса, отчасти из‑за непрекращающегося угнетения Польши1875. Обеспечение русского господства в Польше сделало также необходимым союз с Пруссией и Австрией – державами, участвовавшими в разделе Польши. В результате Россия потеряла гибкость в выборе союзников и была вынуждена поддерживать антилиберальный курс пруссаков и австрийцев, как это было, например, при подавлении революции в Венгрии в 1849 году.

Таким образом, по мере интеграции России с Европой появлялись новые угрозы безопасности государства. Аналогичным образом обстояло дело и с идеологической интеграцией внутри самой России. Со времен Екатерины II власти пытались донести культуру элиты до более широких слоев населения. Однако с точки зрения государственной безопасности результаты этой политики оказались палкой о двух концах.

Успехи, безусловно, были. В период с середины XVIII по середину XIX века в России значительно увеличилась доля недворян, учившихся в школе, читающих книги и газеты, одевающихся в западном стиле, покупающих потребительские товары европейского образца и т. д. Возник средний класс, во многом разделявший культурную ориентацию европеизированного высшего класса. Из художественной литературы и мемуаров видно, что сыновья и дочери священников, служащих и купцов все больше и больше воспринимали представления о вежливости, чистоплотности, науке, религии, искусстве, гендерных ролях и т. п., свойственные европейским буржуа. Повысилась значимость индивидуальности и критического мышления, появились русские, ставшие «modern selves», то есть людьми с современным сознанием, и их число увеличивалось1876.

Но это привело и к появлению новых рисков, касающихся безопасности государства. Ряд существенных аспектов используемых режимом методов властвования – неограниченную власть полиции и бюрократии, частое применение телесных наказаний, потомственную привязку человека к сословию родителей, систему коллективной налоговой ответственности целых общин и др. – было трудно примирить с новыми представлениями о человеческом достоинстве индивидуума. Поэтому у образованного среднего класса – желавшего, например, всеобщего равенства перед законом и права на участие в принятии политических решений – возникли запросы на реформы, удовлетворить которые власти не хотели или не могли. Кроме того, некоторые люди психологически не справлялись с конфликтом между старой и новой культурой. Так, например, в 1849 году в Санкт-Петербурге арестовали трех купеческих сыновей, показавшихся на публике в самостоятельно изготовленном «республиканском костюме» на французский манер, отрицавших существование Бога и призывавших к возведению баррикад. У всех троих было за плечами школьное образование, достаточное для того, чтобы отдалить их от традиционной купеческой среды, но недостаточное для вхождения в образованные круги. Как пишет В. Фреде, скандальный бунт этих молодых людей против Бога и царя был протестом против общества, в котором они не нашли себе места1877.

Проблема раздробленности является общим знаменателем внутренних и внешних опасностей, угрожавших Российскому государству в конце XVIII – начале XIX века. Правители России это, похоже, осознавали, и их ответом было стремление к интеграции: интеграции правящей элиты, русского общества и сообщества европейских государств. Эти усилия увенчались значительным успехом. Однако у более высокой степени интеграции была и оборотная сторона: верховная власть столкнулась с новыми внутренними и внешнеполитическими вызовами и при этом стала менее адаптивной. В этом заключалось одно из серьезных противоречий, которые в конечном итоге и сломили режим.

Батуринский В. П. К истории 14 декабря 1825 года. (Из воспоминаний петербургского старожила) // Исторический вестник. 1904. Т. 95. С. 67–86.

[Екатерина II.] Katharinä der Zweiten Kaiserin und Gesetzgeberin von Rußland Instruction für die zu Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commißion. Riga; Mitau, 1768.

Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

Каменский А. Б. Повседневность русских городских обывателей. Исторические анекдоты из провинциальной жизни XVIII века. М., 2006.

Куприянов А. И. Городская культура русской провинции. Конец XVIII – первая половина XIX века. М., 2007.

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989.

Миронов Б. Социальная история России периода Империи (XVIII – начало XX века). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. СПб., 1999.

Москва и сложившиеся русские города XVIII – первой половины XIX веков / Ред. Н. Ф. Гуляницкий. М., 1998.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. СПб., 1830.

[Ростопчин Ф. В.] Новонайденные бумаги графа Ф. В. Ростопчина // Русский архив. 1881. Кн. 3. С. 215–227.

Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия // В борьбе за власть. Страницы политической истории России XVIII века / Под ред. Е. В. Анисимова и Н. Я. Эйдельмана. М., 1988.

Alexander J. T. Bubonic Plague in Early Modern Russia. Public Health and Urban Disaster. Baltimore, 1980.

Alexander J. T. Catherine the Great. Life and Legend. New York; Oxford, 1989.

Black J. L. Nicholas Karamzin’s «Opinion» on Poland: 1819 // The International History Review. 1981. Vol. 3. № 1. P. 1–19.

Brown P. B. Russian Serfdom’s Demise and Russia’s Conquest of the Crimean Khanate and the Northern Black Sea Littoral. Was There a Link? // Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History, 1200–1860 / Ed. by C. Witzenrath. London; New York, 2016. P. 335–366.

Davies B. L. The Russo-Turkish War, 1768–1774. Catherine II and the Ottoman Empire. London, 2016.

Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison, 2011.

Fontes historiae iuris gentium. Bd. 3. Teil 1 / Hrsg. W. G. Grewe. Berlin; New York, 1992.

Hartley J. Katharinas II. Reformen der Lokalverwaltung – die Schaffung städtischer Gesellschaft in der Provinz? // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 457–478.

Kamenskii A. B. Die Reformen Katharinas der Großen und die Modernisierung Rußlands im 18. Jh. // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 333–346.

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier. The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, 2002.

Leonard C. Reform and Regicide. The Reign of Peter III of Russia. Bloomington, 1993.

Levitt M. C. The Visual Dominant in Eighteenth-Century Russia. DeKalb, 2011.

Lieven D. Russia Against Napoleon. The Battle for Europe, 1807 to 1814. London, 2009.

Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981.

Maiorova O. From the Shadow of Empire. Defining the Russian Nation through Cultural Mythology, 1855–1870. Madison, 2010.

Malia M. Russia Under Western Eyes. From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge; London, 1999.

Manchester L. Holy Fathers, Secular Sons. Clergy, Intelligentsia, and the Modern Self in Revolutionary Russia. DeKalb, 2008.

Martin A. M. Enlightened Metropolis. Constructing Imperial Moscow, 1762–1855. Oxford, 2013.

Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

Menger P. Die Heilige Allianz. Religion und Politik bei Alexander I. (1801–1825). Stuttgart, 2014.

O’Meara P. The Decembrist Pavel Pestel. Russia’s First Republican. Basingstoke, 2003.

Paert I. Old Believers, Religious Dissent and Gender in Russia, 1760–1850. Manchester; New York, 2003.

Pickering Antonova K. An Ordinary Marriage: The World of a Gentry Family in Provincial Russia. Oxford; New York, 2013.

Prutsch M. J. Making Sense of Constitutional Monarchism in Post-Napoleonic France and Germany. Basingstoke, 2013.

Raeff M. The Well-Ordered Police State. Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven; London, 1983.

Ragsdale H. Détente in the Napoleonic Era. Bonaparte and the Russians. Lawrence, 1980.

Randolph J. The House in the Garden. The Bakunin Family and the Romance of Russian Idealism. Ithaca, 2007.

Ransel D. L. A Russian Merchant’s Tale. The Life and Adventures of Ivan Alekseevich Tolchënov, Based on His Diary. Bloomington, 2009.

Smagina G. I. Die Schulreform Katharinas II.: Idee und Realisierung // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 479–504.

Stites R. The Four Horsemen. Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. Oxford; New York, 2014.

Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.

Wieczynski J. L. The Mutiny of the Semenovsky Regiment in 1820 // Russian Review. 1970. Vol. 29. № 2. P. 167–180.

Wolff L. Inventing Eastern Europe. The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, 1994.

Wortman R. S. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. 2 vols. Princeton, 1995–2000.