Повозку мягко потряхивало на ухабах — бес попался покладистый, смирный, трусил неспешно, не пытаясь выпутаться из упряжи. После нескольких часов пути, Дуня, наконец, смогла расслабиться и теперь бездумно смотрела в усыпанное звездами небо.

До Ухожья оставалась еще целая ночь пути. Можно было воспользоваться и более короткой дорогой — поганой, как охарактеризовала ту Марыська. Но в обход выходило вернее и безопаснее. Потому и выехали с вечера, чтобы к утру оказаться на ярмарке.

Одна звезда вспыхнула и покатилась крохотной песчинкой, пропала за темными зубцами леса. За ней золотистым фейерверком осыпался целый рой.

— Ведьмы звезды таскают. Ишь, нетерпеливые. Прямо горстями загребают. — выдохнула сидевшая рядом тетка Фимка. — Зачем им, а, хозяйка?

— Мамка говорила — на ожерелья, — зевнула из-под пледа Ксанка. — Из них красивые монисто получаются. И талисманы…

— Нашли об чем болтать посреди ночи! — сердито прошипела из темноты Марыська. — Не приставай к хозяюшке, Фима! Не видишь разве, что она отдыхает? Знай себе молчи да радуйся, что под её защитой едешь!

Защиту Дуня выстроила надежную — сначала наговорила на еловую ветку, чтобы огородила повозку и беса крепким забором, надежно скрыла от каждого встречного — будь он колдуном или колдуньей, ведьмой или ведьмаком, духом лесным и полевым, водяным и воздушным, человеком недобрым и завистливым. Потом обмахнула ею же по очереди своих спутников: Миньку с теткой Фимой, Ксанку, а заодно и себя с Марыськой. Отковырнув от ветки иголки, раздала всем по три, велела спрятать и не потерять.

Поначалу дорога тянулась вдоль леса, потом, скатившись с холма, углубилась в поля и на всем ее протяжении бурлили и кипели страсти.

Ломая ветки, вывалился из чащи разъяренный лешак, метнулся наперерез повозке, гоня перед собой стайку поскуливающих перекидней: мужика в рванине и несколько растрепанных старух. Мужик трусил, покорно опустив голову к земле, а бабки огрызались, скалили на остроголового гнилые почерневшие зубы. И тогда он проходился по их спинам хлыстом, подгоняя вперед. Повозку с людьми никто из них не заметил, а Минька едва успел придержать беса, чтобы пропустить жуткую процессию.

В глубине леса, тоскуя о прошлой жизни, не смолкая причитала вытьянка; среди трав перекрикивались и стрекотали межевики; ржаная баба — кудельница — торчала с серпом у кромки поля, карауля припозднившихся путников, а в сыром овраге тоскливо выстанывал-жалобился изгнанный ею туда полевик. Благодаря Дуниной защите повозка беспрепятственно протряслась мимо них, и лишь кудельница повернула вслед уродливую башку, повела носом, принюхиваясь, но так и не сдвинулась с места.

Ксанка поначалу испуганно ойкала, но убедившись, что никто не пытается напасть быстро успокоилась и уснула, завернувшись в прихваченный из дома плед. Дуня тоже начала дремать под веселое тарахтение козы, обсуждающей с Минькой приживаемость саженцев черешни, лишь тётка Фима никак не могла угомониться.

— А с Аглаей-то что решила, хозяйка? — она подтолкнула Дуню в бок. — Неладно ведь со вздорной бабой.

— Еще как неладно, — скупо кивнула Дуня, однако вдаваться в подробности не стала. Фима женщина неплохая, но не удержится — разнесет услышанное по деревне. А Дуня не хотела, чтобы Аглая с прилепившимся к ней змеем заранее прознали о ее планах.

Сразу после того, как змей-обогатитель вылупился, Аглая изменилась. Когда Дуня пришла к ней, чтобы поговорить — не сразу впустила в дом, смотрела свысока всем видом выражая недовольство. На пораженную паршой страдалицу она мало была похожа — разодетая как на праздник, разрумянившаяся, с лихорадочно блестевшими глазами.

Добиться от Аглаи внятных объяснений Дуня так и не смогла. Аглая отвечала невпопад, нервно оглядываясь на печь, улыбалась да облизывала губы, всем видом выражая нетерпение. Конечно же, она все отрицала — и пояс Монаха не брала, и яйцо змея-обогатителя не подбрасывала. И вообще не знает — кто это такой.

В комнате царил беспорядок. Стол был заставлен грязными тарелками, в красноватой подсохшей лужице тускло отсвечивали осколки от разбитого стакана. На полу валялись обглоданные кости, недоеденная горбушка и чьи-то приличных размеров сапоги.

Змей Дуне не показался — она лишь почувствовала чужой взгляд: жадный, оценивающий, голодный. Он прожигал ей затылок, побуждая подойти к печи, отдернуть в сторону загораживающую лежанку занавеску. Но Дуня была ученая. Да и в голове знакомо запиликало сиреной:

— Не ходи! Не смотри! Зачарует!

Змей был опасным противником, поэтому Дуня обрадовалась, когда Марыська потянула ее на выход, забормотав про дела. Уже во дворе коза зашептала, что обогатитель оказался еще и соблазнителем. Но Дуня это и сама успела понять, а Митрофан, домовой Аглаи, лишь подтвердил ее догадки. Он бросился к ним из кустов у калитки и, трясясь да посматривая на окна, взахлеб поведал, что в дому́залег змеюк.

Испуганного взъерошенного дедка Дуня увела к себе, и уже там, уплетая Звездочкину яичницу, Митрофан более менее связно рассказал, что произошло ночью.

— Он к ей спервоначалу дроздом прилетел! В окно постучал — сам черный, а зенки и клюв красные. И в клюве золотая монета! Аглая её на зуб попробовала и сразу в карман. А змею того и надобно! Монета, она ж вроде договору. Приняла — значить все! Как только монету запрятала, глядь — а он уж не птица, мужик! Расселся на лавке и лыбится. И такой весь цыганистый, точь-в-точь на того похожий, которого ты из лесу сюда притащила! Тут уж Аглая сама ему на шею и кинься, дура-баба! Э-эххх…

— Так что ты задумала, хозяйка? Что станешь делать с Аглаей? — очередной вопрос Фимы отвлек Дуню от невеселых воспоминаний. Но тётку сразу же отбрил сердитый голосок козы:

— Придет время — узнаешь! Какая ты, Фима, прилипучая! Дай ты хозяюшке покою!

— Да я только спросить! Подумаешь, нежная ромашка! — Фимка обиженно замолчала.

Рядом сладко посапывала Ксанка, трескуче поскрипывали колеса, и под равномерное потряхивание повозки Дуня тоже задремала.

Разбудил ее сильный толчок — повозка резко дернулась и встала. Дуня подскочила, заподозрив неладное, но оказалось всего-то, что Миньке понадобилось отлучиться в кусты.

— Уже скоро, хозяюшка. — Марыська зевнула Дуне в ухо. — Сейчас Пчеловодное проедем, а Ухожье сразу за ним.

— Пчеловодное? — Дуня неловко сползла на землю, попыталась размять затекшее тело, но отвлеклась на симпатичный пейзаж.

В розовой рассветной дымке под ветром волновались травы. Среди них выстроились рядами симпатичные домики-короба, больше похожие на пеньки под крышей.

— С умом хозяйство ведется! — похвалила коза. — Ульи вишь — попарно, рядами. Между ними дорожки для удобного подходу. И травушки хорошие. Простые, но медоносные: донник, рапс с гречихой, клевер. Я вот что подумала — может нам на ярманке и пчелок прикупить? Что скажешь, хозяюшка? Мед лишним не бывает.

— А пчел можно купить? — удивилась Дуня. — Поштучно или… группой?

— Скажешь тоже — группой! — насмешливо раздалось с повозки. — Что ж ты, хозяйка, про такую пустяковину и не знаешь! Пчел роями продают. Вместе с ульем. Или этими… как их, Минь?

— Отводками, кажись? — вынырнувший из кустов Минька почесал заросшую макушку. — Располовинивают пчелиную семью и продают частями. Дед что-то такое рассказывал.

Минька было принялся рассуждать на эту тему, да Марыська заторопила:

— Поехали, поехали! А то самое интересное пропустим.

На широкой поляне перед въездом в Ухожье уже выстроились многочисленные брички и повозки. Лошади пощипывали траву, продавцы таскали короба с продуктами. Торговые ряды начинались здесь же и встретили приезжих многоголосьем, криками и смехом.

Минька сразу отправился к подводам с саженцами. Фимка с Ксанкой застряли у прилавка с утварью. Дуня смотрела по сторонам, поражаясь масштабу: от изобилия товаров разбегались глаза.

Ярмарка кипела и бурлила. Над длинными рядами разносилось кудахтанье-гоготанье-курлыканье, заглушаемое гомоном и горячими спорами. Кто-то играл на баяне, и несколько женских голосов выводили старательно веселую песню с незнакомыми Дуне словами. Трещали свистульки, неслись зычные голоса зазывал:

— Кому тканей?

— Кому башмачков?

— Ленты! Иголки! Зеркала! Заколки!

— Блины румяные! С мясом! С творогом! Со сметаной!

— Пироги подовые! Маковые! Медовые!

— Кому пирожки? С пылу, с жару, отдаем за дару!

Женщины щеголяли друг перед другом яркими платьями, в волосах распускались цветы, атласным блеском переливались разноцветные ленты, сияли под солнцем изукрашенные каменьями заколки.

К вящей досаде Марыськи на Дуню никто из них не обращал внимания — Дуня ничем не выделялась из толпы и на ведьму совершенно не походила.

— Слава твоя до них еще не докатилась, хозяюшка. Ничего, после слету все поправится. Соломония уж постарается новости разнести.

Как оказалось в Ухожье тоже была своя хозяйка. Коза издали показала Дуне высокую, приятную средних лет женщину в пестром платье и повязанном рожками вверх платке, как у известной героини из старого фильма. Соломонию окружала небольшая группа товарок по ремеслу. Среди них Дуня заметила совсем древнюю бабку в трениках и растянутой вязаной кофте. Бабка показалась ей знакомой, вот только где они могли встретиться вспомнить не получилось.

— Подойди к ним, хозяюшка! Имеешь полное право представиться! Мол такая-то и такая! Издалека к вам! Из самого Замошья! Прошу любить и уважать!

Хитрая коза сделала попытку подтолкнуть Дуню вперед, но понимания не встретила — Дуня наотрез отказалась знакомиться. Она не любила излишнего внимания и радовалась его отсутствию. Это позволяло спокойно гулять по ярмарке, наслаждаясь атмосферой праздника.

Мясные ряды чередовались с рыбными, упоительно пахло копченостями, в огромных котлах побулькивали пельмени и вареники, нарезанный пластами холодец соблазнительно подрагивал на подносе, рядом скромно пристроились фаршированные курочки и огромная щука с пучком зелени в зубах.

Были здесь и прилавки с пышными караваями, со сдобными воздушными булочками, присыпанными сахаристой крошкой, с румяными пирожками-посикунчиками. Через проход под крытым навесом торговали засахаренными фруктами, орешками и леденцами на палочке в виде петушков и сердец. С начищенного самовара свисали связки баранок; печатные, темной глазури пряники просились в руки с красивого подноса, в ажурных, искусно сплетенных корзинках помещалось сдобное фигурное печенье в виде птиц и зверей.

Над грудами ароматных персиков с бархатистой шкуркой, над ранней клубникой размером с половину кулака и отборными, одна к одной, горошинами голубики бритоголовый продавец с кольцом-серьгой в ухе лениво помахивал веером — разгонял роящихся насекомых. С макушки до плеча свешивалась единственная завивающаяся прядь, выдавая в нем чужеземца.

— Вот же богачество! Не случалось у них катаклизмов, оттого и жируют. А мы в Замошье хлебом с водой перебиваемся. — Марыська стрельнула глазами на Дуню и быстро поправилась. — Перебивались. С тобой-то, хозяюшка, гораздо лучше стало. И хрукту свою дождемся обязательно. Да только когда еще выспеет. Давай возьмем всего понемногу? Уж очень хрукты хочется!

— А денег нам хватит?

— А то! Деньги у нас имеются. Все пересчитано и учтено, не сомневайся! — Марыська деловито пошмыгала и спросила продавца о цене. Ответ ей совсем не понравился. Презрительно расфыркавшись, она резко скостила цену вполовину. Теперь уже вознегодовал продавец — и они приступили к торгу. Видно было, что процесс нравится обеим сторонам, и Дуня не стала вслушиваться в словесную баталию, медленно пошла дальше — туда, где возле лавок с одеждой, тканями и украшениями толклись тетка Фима и Ксанка.

— Эй, молодка, не зевай, бусы яркие хватай! Камни настоящие! Ценные! Блестящие! Которые из них на тебя смотрят? — перед Дуней возник паренек с лотком, на котором кучками разложены были бусы и браслеты.

Дуня потянулась потрогать красные, красиво переливающиеся под солнцем камни, но продавец, заметив ее особенный ноготь, резко дернулся назад и растворился в толпе.

— И правильно, и хорошо! — прошипела ему вслед нагнавшая Дуню Марыська. — А то задумал ведьму обхитрить, стекляшки заместо камней подсунуть. Будет теперь ходить да озираться, как бы ты вслед ничего не отправила. Верно говорю, девоньки?

Девоньки — Фима и Ксана — рассеянно покивали, не в силах оторваться от разглядывания одежды.

— Какая красивая ткань! Какие пышные воланы! — Фимка пожамкала длинную, пышную юбку в крупных цветах.

— Какое платье! То, в горошек. — в тон ей восхищенно шепнула Ксанка.

Марыська на это лишь насмешливо подкатила глаза:

— Ну, развлекайтесь. А я до Миньки сбегаю. Как бы не упустил ничего из нашего списку. Может и сама еще полезного примечу. Я мигом.

По примеру своих спутниц Дуня тоже увлеклась разглядыванием разложенных на прилавке вещей: перебирала шали тонкой шерсти с искусной вышивкой по краю, приценялась к узорчатым платкам, любовалась длинными платьями изо льна, блузами с кружевами из прошвы. Ей очень понравились брюки — шелковистые, тоненькие, приятно прохладные на ощупь, вот только просить у Марыськи деньги на покупку было почему-то неловко. Ксанка меж тем затеяла примерку — сменила несколько платьев, пощупала каждое, поразглядывала внимательно, и неожиданно попросила продавца отрезать пару метров от куска похожей ткани.

— Мать запряжет, чтобы сшила. — шепнула Фимка, щурясь на себя в маленькое залапанное зеркальце, стоящее на прилавке. — Как думаешь, хозяйка, идет мне рыжий цвет?

На платке, который она примеряла, алым рдели рябины и золотыми лопухами наляпаны были кленовые листья. На их фоне Фимкино бледное лицо сделалось совершенно зеленым, как у болотной бесовки.

— Вам что-то понежнее лучше выбрать, бежево-персиковую гамму. Вот как здесь, — Дуня показала на шелковистую шаль жемчужного оттенка с узором их мелких кремовых роз.

— Сама носи такую серятину! Я женщина видная! И оправу себе подбираю соответствующую!

— Как знаете. — равнодушно пожала плечами Дуня. — Покупайте, что нравится и советов не спрашивайте!

— Ты как только из трясины, Фимка! — хохотнула подскочившая Марыська и деловито поинтересовалась. — На что взгляд упал и задержался, хозяюшка? Определилась с покупкой? Выбирай, чего душа просит!

Дуня не заставила ее просить дважды — показала продавцу на приглянувшиеся брюки и свободную накидушку из такой же ткани. Коза торжественно отсчитала деньги за обнову, не забыв перед тем как следует поторговаться.

Марыська лучилась довольством, тарахтела:

— Уломала все же я бусурманина! Куда ему против меня! Уже и пробу сняла. Не удержалась. Хрукта красивая, гладкая, а на вкус не того… Из бусурманских-то земель непросто ее сюда доставить, ее зеленой обрывают да в растворе специяльном полощут, чтобы не попортилась. Это мне продавец разъяснил. Ну, да ничего. На первый раз сойдет и такая. А после своей наедимся. — Марыська счастливо вздохнула и продолжила. — Я, знаешь, хозяюшка, еще тех штучек купила. Коричневых, липких. На которые ты мне указала. Название у них такое забавное. Хфиники кажись? Ух, они и сладкие! У меня прямо все зубы заломило! Я даже косточку проглотила. А продавец сказал, что на пользу пойдет. Быдто бы эти косточки хорошо все внутри прочищают! — коза удовлетворенно кивнула и, перескочив с одной темы на другую, напомнила Дуне про подарки для своих.

Роскошную шаль с шелковыми кистями и вытканными гроздьями сирени Дуня присмотрела для Липовны, из-за нее даже вышла небольшая размолвка с хозяйкой этого места, Соломонией. Марыська уже расплачивалась с продавцом, когда ведьма подошла в сопровождении свиты из растрепанных теток и заявила свои права на Дунин выбор. Но Дуня не уступила, справедливо заметив, что шаль лежала в общем доступе и ее мог приобрести любой желающий. Соломония недовольно скривилась, но возражать не стала. Тётки разразились возмущенными восклицаниями, а вынырнувшая из-за спины ведьмы старуха в трениках покосилась на Дуню и принялась что-то шептать и поплевывать.

Воспользовавшись молчанием ведьмы, Дуня со спутницами ушли, но коза еще некоторое время вздыхала и жаловалась, что знакомство с Соломонией началось так неудачно.

— Она, хозяюшка, фигура значимая. Претендует на Агапино место. Хочет возглавить всех ведьм в округе. Опять же на слете вы обязательно встретитесь. Теперь тебе вдвойне обезопаситься надо. Соломония тебе эту шаль еще припомнит.

Дуня слушала в пол-уха — увлеклась поиском подарков для помощников. И Марыська перестала ворчать — нашлись дела поважнее: нужно было хорошенько поторговаться за кружева для самобранки, за новый фартук для Звездочки, за соломенную шляпу и хлопковую панаму для щурка с Поликарпом Иванычем. Не забыли и про Хаврония с кулишонком, про Панасовну и деда Фиодора. Банным духам Дуня купила черное мыло из оливкового жмыха, золы и молотых трав да огромный эвкалиптовый веник.

Усталые и довольные все собрались у повозки, и Минька принялся раскладывать покупки. С особой осторожностью загрузил саженцы, поставил пакеты с семенами, корзину с благоухающими сдобой и ванилью сладостями и еще одну корзину с драгоценной хруктой. Особняком пристроил фанерный ящик с дырочками, пробормотав про вентиляцию для пчел.

— Купил таки⁈ — Марыська хотела заглянуть внутрь ящика, но Минька не позволил.

— Не нужно их беспокоить. Дома все покажу.

— Ну дома так дома. — согласилась коза. — Чур первая проба — моя!

— Всех медом угощу. А если дело пойдет — пасеку налажу. — счастливо выдохнул Минька и взялся за вожжи. — Ну что, трогаем?

— Поехали. — кивнула Дуня, усаживаясь поудобнее.

— Едем-едем! — подхватили тетка Фима и Ксанка.

И они поехали.

Марыська все шуршала покупками, Ксанка жевала булочку, довольная Фимка укладывала в мешочек свои приобретения: тот самый аляпистый платок, а к нему в пару — зеленое платье, отороченное оранжевой каймой да войлочные тапки, расшитые синим бисером.

— Ох и вкусная у них выпечка! — похвалил Минька съеденную шанежку и потянулся за следующей.

Марыська от него не отставала — с удовольствием уплетала хрустящий слоеный пирожок и умильно щурилась на Дуню. В заплетенной в косичку бородке козы вместо привычной красной красовалась теперь голубая ленточка, на шее переливались радугой стеклянные бусы.

— В следующем годе приедем сюда торговать! Тут семена мордовника да синеголовника задорого продаются! Именуют их цветами заморскими, редкими! А у нас этого добра сейчас — завались! И яблочки можно будет привезти. У нас в са́де зимние сорта, осенью снимем, на хранение отправим. А по весне продадим! Урожай-то ого-го будет! При нашей-то хозяюшке!

Покончив с пирожком, коза велела Фимке записывать траты.

— Хочу ущерб сосчитать, хозяюшка. Сколько потратили, сколько с собой назад везем. Боюсь, маловато за черешню скостила. Саженец хлипковатый, может не прижиться. Поглядим потом. Я продавца запомнила.

Дуня слушала и улыбалась. Все заботы и тревоги позабылись, и казалось, что она живет свою лучшую жизнь.

Бодрствовавший всю ночь Минька прилег и захрапел. Фимка записывала за тарахтящей козой столбиком цифры, задумавшаяся Ксанка поглаживала отрез ткани на платье.

И никто не заметил, как к мирно трусившему вперед бесу подлетела то ли муха, то ли пчела, занырнула в ухо, настойчиво зазудела, вынуждая свернуть с проторенной дороги на убегающую в чащу тропу.

— Переметни дорогу! Быстрее! — резкий окрик Марыськи выдернул Дуню из приятных размышлений. Рука среагировала быстрее головы. Дуня еще только пыталась понять, что произошло, а особенный ноготь уже вспорол пакет с семенами, пальцы зачерпнули пригоршню и швырнули вперед. Семена рассеялись над бесом и тропой, и вокруг повозки зависла грязно-серая непрозрачная взвесь. Последовал резкий рывок, а дальше — полет в пустоте.

На какой-то миг Дуня почувствовала себя легче пушинки и едва успела ухватиться за облучок. Рядом тоненько пискнула Ксанка, Минька клацнул зубами и чертыхнулся, тётка Фима завизжала что-то про упущенное платье.

— Не двигайтесь! — в голоске козы впервые прозвучали испуганные нотки, а потом повозка с грохотом рухнула в сухую траву, чудом не врезавшись в древнюю деревянную постройку. Удар об землю получился довольно ощутимый, но возок устоял. В процессе перемещения от него отвалилось всего одно колесо. И куда-то подевались бес вместе с упряжкой.

— Все целы? — Марыська первой прервала ошеломленное молчание.

— К-кажется, все, — Дуня оглядела бледные вытянувшиеся лица спутников.

Фимка сидела крепко вцепившись в свою котомку, Ксанка морщилась и потирала ушибленное плечо, Минька мигал сычом, мало что понимая спросонья.

— То и хорошо, что все! — Марыська скатилась с повозки и поскакала вокруг их маленького обоза. Проверила в порядке ли саженцы, с сожалением поцокала над опустевшим пакетом с семенами и помятыми, сплющенными персиками. Клубнику с голубикой они потеряли в полете, как и новое Фимино платье. Повезло, что припасенные для своих гостинцы оказались на месте. Коробка с сотами тоже на первый взгляд не пострадала. Изнутри неё доносился ровный, чуть встревоженный гул.

— Что это было? — Минька слез вслед за козой и теперь с изумлением смотрел на бескрайнюю, выгоревшую до бурого цвета степь и ярко-оранжевое, без единого облака небо.

— Ход соперницы! — пошерудив в корзине с выпечкой, Марыська с облегчением убедилась, что все булочки на месте. — Штрейзель-мейзель немного осыпался. Но то ничего. Шанежки помяло. Зато начинка сохранилась — и картошечка, и капуста. И хфиники тоже здесь!

— Что мне до этих хфиников! — тётка Фимка истерически всхлипнула. — Лучше бы они потерялись, чем моё платье!

— Тю, платье пожалела! Глупая ты Фима. Недальновидная. Или станешь святым духом питаться?

— Дома поем… — Фимка взглянула по сторонам и замерла, только теперь полностью осознав странноватый вид пейзажа. — Где мы? Хозяйка, ты-то чего молчишь⁇

— На перевалке. — ответила за Дуню Марыська. — Есть такие места, в которых время приостанавливается. Я про них только сказки да байки слышала. Сама не бывала.

— Время приостанавливается? — Дуня вновь оглядела раскинувшееся вокруг унылое пространство. Иссохшие ржаво-коричневые травы спутанной проволокой стелились по земле. Оранжевое небо придавало всему инфернальный оттенок. Если бы не заброшенный ветряк, можно было подумать, что их перенесло на Марс или на задворки Галактики.

— А это что за конструкция? — Минька направился было к ветряку, но Марыська забежала вперед, не пустила.

— Не подходи! Не буди лихо! Нам и без того заботы подвалило!

— Перевалка — это не скорбные земли? Мне матушка про них рассказывала. — Ксанка не спешила слезать, сгорбилась на краю повозки. — В таких местах жили знаткие, ну, колдуны там, или ведуньи. И если с ними случалось что-то плохое, то все вокруг тоже погибало. Мама еще говорила, что попасть на перевалку трудно. Почти невозможно. Перевалка отгорожена от остального мира, дороги запутаны.

— Отрикошетило нас, когда хозяюшка дорогу переметнула. И все из-за Соломонии! — сердито взмекнула коза. — Бусы свои даю, что она подослала кого-то к бесу! Или сама нам вслед пошептала. Бес по чужому наущению и свернул с пути. Спасибо, ты вовремя среагировала, хозяюшка. Скорбные земли, конечно, место неприятное. Но куда лучше поганой дороги.

— Не я среагировала, а ты, Марыся. Умница моя! Выручила в очередной раз! — Дуня присела перед козой на корточки, стала поглаживать завивающиеся колечки шерсти за ушами.

— Я же при должности! Мне полагается за всем следить! — коза довольно щурилась, принимая ласку. — Но только знай, хозяюшка, что Соломония определила тебя во вражины. И вести себя станет соответственно!

— Это все из-за той тряпки? — недовольно поджала губы тётка Фима. — Тоже мне ценность. Надо было уступить ей шаль и не выставляться!

— Какая там шаль! Не пондравилась наша хозяюшка ведьме. Соломония силы ее испугалась! Молодости позавидовала! Потому и решила не допустить на слет.

— Ничего страшного, Марыся. Я и сама не хотела туда лететь.

— Э, хозяюшка. Хотела-не хотела, а надо! У нас каждая ведьма на учете! Правила требуют со всеми перезнакомиться, да умения свои представить. Иначе обидятся, что презрела общий сбор, станут после скопом вредительствовать.

— До слета еще ночь и весь следующий день. Я успею подготовиться и собраться.

— Ой ли… — вздохнула Марыська. — С перевалки трудно выбираться. Почти невозможно. Дороги перепутанные, среди них сложно правильную найти. А она, чтоб ты знала — невидимая! Не каждой откроется. Да и идти по ней тяжело. Может внутрь затянуть, под землю. А если все же удастся пересечь черту — неизвестно куда вырулим. Хорошо бы в Ухожье. А можем и на ту тропу, с которой сюда перенесло. От нее обратно не повернуть. Только вперед придется. По поганой дороге.

— Так домой хочется! — Ксанка пошмыгала и зажмурилась, стараясь не разреветься. — За маму переживаю! Сначала одна дочь пропала, потом…

— Рано переживать. Нас домой к вечеру ждут. Мамка твоя еще не начинала беспокоиться. — грубовато успокоила коза. — Да не реви, глупая. Хозяюшка выход обязательно найдет.

Головы собравшихся как по команде повернулись к Дуне, и во взглядах был один и тот же вопрос — «найдет она выход или нет»?

— Найду. — Дуня откашлялась. — Мне… мне нужна ночь на раздумья.

Про ночь она сказала не просто так: привычные подсказки не возникали в голове, она собиралась помедитировать, попытаться заглянуть в глубину родовой памяти, на которую опиралась ее сила.

— Ну, думай. Мы ведь здесь из-за тебя! — Фимка невесело усмехнулась. — Что ж я такая невезучая! За сколько времени выбралась на ярманку, и то неудачно!

— Чегой-то неудачно? — возразила Марыська. — Вона сколько покупочек сделали! И полезное! И вкусное! И украшательское!

— Не ной, Фима! Выберемся и отсюда! — Минька приобнял тётку, и та прильнула к нему, заулыбалась.

— Да я что? Разве не права? Это ж хозяйка поездку затеяла. Так бы не собрались.

— Вот и хорошо, что затеяла! Не серчай на Фиму, хозяйка! Это она от голода злится!

Минька захохотал, уворачиваясь от Фимкиного тычка, а Дуня промолчала. Минька бодрился и хохмил, но за внешним напускным весельем она отчетливо видела прячущуюся тревогу и страхи. Минька испугался случившегося так же, как и остальные, и теперь старался это скрыть. Обвинения тётки Фимы Дуня сочла вполне справедливыми. Если бы не ее ротозейство, как окрестила свою расслабленность Дуня, ехали бы сейчас в Замошье, предвкушая радостную встречу со своими. Да и шаль можно было уступить Соломонии. Права Фима, права. У продавца было много красивых платков, Липовна в любом случае не осталась бы без подарка.

— Глупости думаешь, хозяюшка! — Марыська привычно разгадала ход Дуниных мыслей. — Все мы хороши. Сротозейничали. Потому давай перестанем виноватиться и перекусим. А что еще делать?

— Есть и правда хочется, и погреться еще. — Ксанка плотнее запахнулась в тонкую кофточку. Прихваченный из дома плед канул в небытие вместе с Фимкиным платьем и другими вещами.

— Может костер сообразим? — предложил Минька.

— Давно бы уже развел! — проворчала коза. — После полуночи здесь неспокойно будет! А нам того не надо!

— Почему неспокойно? — напряглась Фимка.

— Придет время — увидишь! — коротко бросила Марыська. Она рассердилась на тётку за высказанные претензии к Дуне и нарочно отвечала загадками.

— Здесь же кроме нас — никого? — Ксанка посмотрела на Дуню округлившимися от страха глазами. — Никого? Да?

— Я скрою нас под непроглядом. До утра продержимся. — попыталась успокоить ее Дуня.

— Не сработает здесь непрогляд, хозяюшка. Разве что старый проверенный способ с кругом поможет? Как костерок запалишь — обойди его пяток раз, по разу на каждого. Веничком следочки обмахни. Шепотком закрепи. Хорошо, что ты веник банным купила! Как чувствовала, что пригодится!

— Неспокойно будет на мельнице? — Дуня обернулась на чернеющий в стороне силуэт ветряка.

— Правильно смотришь. Там. Главное, чтобы они наружу не сунулись. Если работы будет много — точно не сунутся. Не успеют закончить к утру-то. Пока все косточки перемелют, пока со стен черную муку отскребут — уже и рассвет.

— Кости-и-и? — сдавленно пискнула Ксанка. — Чьи кости⁇

— Дак всякие. Но больше, конечно, человечьи. — Марыська почесала в боку и встряхнулась. — Про чертей и бабу слыхала?

И пока Минька таскал травяной сушняк, коротко поведала жутковатую байку:

— Было дело. Черти бабу заманили на мельницу. С гульбы. Мужиками представились, глаза лестью залили и утащили с собой. А потом танцевать пустили. И как пошла она! Как пошла! Не остановить! Принялась вертеться да кружить. С каждым разом — шибче, сильнее, а косточки одна за другой — хрясь да хрясь, хрук да хрук! Так и крутилась пока ни единой целой косточки не осталось! Перемололись косточки-то в черную муку! А чертякам того и надо! Наскребли мешочек — да к ведьмам. Муку ту много где используют для черного чаровства.

— Слыхал от деда что-то похожее. Про черную муку. Будто бы ее из человечьих костей намеливают. — Минька сложил сушняк горкой. — Дед говорил, такое только на заброшенных ветряках практикуют. Где хозяином лешак.

— Мельник с лешаком водится. Прав Фиодор. Бывает, что после мельника и лешак на себя хозяйство принимает. Чертями управляет.

— На этой мельнице тоже хозяйничает лешак? — голос у Ксанки сделался тонким от страха.

— Здеся то? Не. Мельник тутошний, знать, сгинул нехорошо да не в срок. Потому и перевалка. Теперь здесь пуганко в хозяйках. Баба или мужик, чьи косточки первыми перемололи. — Марыська подправила стожок с растопырившимися былками сухостоя и обернулась к Дуне. — Что ждешь, хозяюшка? Поджигай!

Когда костер занялся, и все расселись кругом, Дуня вытащила подарочный веник, приготовленный для банных духов, медленно двинулась в обход собравшихся, то и дело приостанавливаясь и заметая каждый свой предыдущий шаг. Прошла сначала пять раз посолонь, потом столько же — противосолонь, и, остановившись на том месте, с которого начала, наговорила защиту: «Место на пять ключей закрываю, на пять замков запираю, веником всех незваных гостей отваживаю. От лихих людей, от ведьм да чертей, от дурного промысла, от колдовского сборища — замыкаю-запираю. Да будет так. Аминь».

Очень быстро стемнело. А ведь прошло всего несколько часов с момента, как выехавшую в полдень с ярмарки повозку забросило в это жутковатое место. Марыська оказалась права — время на перевалке текло по другим законам.

Сильно похолодало. Небо окрасилось в чернильно-багровый оттенок, огромным малиновым шаром у самого горизонта повисло воспаленное око луны.

Тётка Фима разделила на всех оставшуюся выпечку, Марыська, поворчав, позволила Дуне открыть мешочек с финиками и проследила, чтобы каждый получил только по паре, «потому как это гостинец для домашних!»

После сладких фиников захотелось пить. Единственную бутылку с водой пустили по кругу, и тетка Фима снова принялась обвинять Дуню, что не позаботилась о запасе.

Тёткины слова утонули в пронзительном скрипе — крылья ветряка дрогнули и медленно принялись вращаться. Натужное движение осуществлялось будто само по себе, поскольку на перевалке царил полный штиль.

От неожиданности Минька уронил в костер недоеденную шанежку, а Ксанка подскочила пружинкой и едва не выступила из защитного круга. Дуня вовремя успела схватить ее за руку и снова заставила присесть.

— Работает! Мельница работает! Там… там… Там кто-то стоит! — зубы тётки Фимы принялись отстукивать чечётку.

В низком проеме входа действительно светлело бесформенное пятно. Кто-то — скорее всего пуганко — выбрался посмотреть на собравшуюся у костра компанию.

— Не трясись, Фимка. — сердито шикнула коза. — Пуганко к мельнице привязан. Где стоит — там и останется. А вот чертяки, те подойти могут. Потому закрой рот и молчи!

— Если и подойдут — ничего нам не… — Дуня не успела договорить.

Воздух прорезал пронзительный свист, и черными комьями сверху попадали черти. Молча и суетливо забегали за пределами круга, норовя добраться до людей. Воздух вокруг костра накалился, принялся искрить и потрескивать. Черти сновали в нем молниями, но прорвать защиту не могли.

— Вишь как проняло! — ухмыльнулась Марыська. — Оно и понятно — из пяти человек можно приличный мешок черной муки намолоть.

— Из нас…м-муку намолоть? — подвывающая от ужаса Ксанка уткнулась Фимке в колени, чтобы не видеть стремительного мелькания нечисти. Тётка тоже сидела зажмурившись и беззвучно шептала молитву. Одной рукой Минька приобнял женщин, а другую сжал в крепкий кулак, готовый врезать любому, кто сможет пробиться сквозь защитную загородку.

— Да успокойтесь вы! Чертей никогда не видали? — Марыська сохраняла удивительную безмятежность. — Поегозят и отстанут. Хозяюшкина защита не подведет!

Дуня тоже не испытывала страха — ею двигал сейчас энтомологический интерес. Местные черти удивительным образом напоминали гигантскую рогатую саранчу. В общем хаосе удалось рассмотреть даже крылья, расправляющиеся и опадающие при каждом скачке. На бесов, которых Дуне довелось гонять у Антохи и использовать в качестве лошадей, они походили мало. Да и у Домны Адамовны в служках были совсем иные экземпляры. Наверное, перевалка наложила на внешность тварей особенный, вызывающий омерзение отпечаток и во много раз усилила присущую им жестокость.

Марыська оказалась права — покрутившись возле защитной полосы, черти оставили безуспешные попытки добраться до людей и ретировались на мельницу.

Почти сразу оттуда кто-то заголосил басом, взывая о помощи. И Дуне стоило огромного усилия удержаться в кругу.

— Их много, а ты одна, хозяюшка! — Марыська поддержала ее решение не вмешиваться. — Не стоит связываться. Их уже поздно спасать. Пересидим тихонько до утра. А после научу тебя, как тропочку искать. По ней отсюда и выберемся.

Вопли затихли нескоро. Они то пригасали, то разгорались с новой силой. В какофонии звуков слышалось теперь многоголосье, к басу прибавились более тонкие, женские голоса и один совсем старый, дребезжащий.

Ветра по-прежнему не было. Однако лопасти ветряка жужжали и поскрипывали. Марыська предположила, что на них дует лешак.

— Скорее всего лешак и людей чертякам подогнал. А теперь старается. За свою порцию черной муки. К нам не сунется. Нет. Лешие до огня боязливые. Да и уже видал, что бесполезно. Не станет время терять.

Чтобы отвлечь всех от нагоняющих жуть звуков, коза разломила последнюю булочку и велела скатать всем шарики из мякиша да заткнуть ими уши.

— Чего зря нервы испытывать? А так отвлечетесь. Мож и поспите еще… И нечего на меня так смотреть, Фима! Я дело советую.

Так и случилось — когда завывания и стоны отдалились, люди постепенно впали в зыбкое, беспокойное забытье. Дуня тоже задремала: поначалу она блуждала среди тумана, а потом оказалась в доме у Соломонии, прямо за спиной любующейся собой в зеркале ведьмы. Встретившись с Дуней взглядом Соломония оцепенела, а Дуня швырнула в стекло непонятно откуда взявшийся в руке камешек. Отражение Соломонии прорезало трещиной, она шевельнула губами. пытаясь что-то сказать, и Дуня скорее прочитала по губам, чем услышала: «Просыпайся! Просыпайся! Хозяюшка-а-а!»

— Просыпайся, хозяюшка! Пора! — мордочка Марыськи потерлась о Дунину щеку. — Я мякиш у тебя из ушей вынула, уж прости. А то ты зубами стала скрипеть! Никак не хотела просыпаться!

— А Соломония? Ушла? — спросонья Дуня не сообразила, где находится.

— С кошмаром прочь канула! — понимающе кивнула коза. — Ты пошепчи, чтобы дурной сон поскорее забылся.

— Не было здесь никакой Соломонии, — тётка Фима смотрела мрачно. — Давай уже! Выводи нас отсюда!

Минька скривился от тона подруги, но смолчал. Ему тоже не терпелось покинуть проклятое место.

— Очень домой хочется, — всхлипнула Ксанка. — Пожалуйста, хозяйка! Выведи нас!

— Я… Да… Конечно! Сейчас попробую! — Дуня потянулась, пытаясь восстановиться после неудобной позы. А Марыська уже бормотала возле уха:

— Вслушайся в тишину, хозяюшка. Закрой глаза и жди. Нужная тропочка постепенно проявится. Ты поймешь.

— А если не пойму?

— Поймешь. Ведьмы такое понимают.

Не особенно надеясь на удачу, Дуня послушалась. Встала прямо. Расслабилась насколько смогла при простреливающим болью затылке. Под веками саднило и было темно. А потом вдруг среди мрака промелькнуло что-то красное — словно тончайшая полоска света вспыхнула и заскользила нитью вперед.

— Здесь! — Дуня уверенно встала в начало невидимой для остальных узкой полосы, полностью скрытой травой. — Я нашла тропинку. Но повозка по ней точно не проедет.

— Какая повозка, хозяюшка! Беса то нету. Чертяков в нее не запрячь. Да и без колеса воз не тронется. Пехом пойдем. Распределим груз поровну и двинем цепочкой. По твоим следам.

Основную часть груза принял на себя Минька. Женщины тоже взяли понемногу. Даже на спину Марыськи навьючили мешочек с подарками.

— Ну, в добрый час! — коза ласково мигнула Дуне. — Авось выберемся, хозяюшка!

Дуня поблагодарила ее взглядом и осторожно двинулась вперед по полосе. Позади пыхтела Марыська, раздавалось недовольное сопение тетки Фимы и Ксанкины вздохи. Минька шел замыкающим, беспрестанно оглядываясь на ветряк. Но с заброшенной мельницы не доносилось ни звука. Черти окончили свою работу и убрались до следующей ночи.

Постепенно твердая и сухая земля под ногами сделалась податливой и вязкой — ноги погружались в нее словно в слой болотного торфа. И когда Дуня провалилась туда по колени, маленький отряд вынужден был повернуть назад.

Перевалка не хотела отпускать своих пленников. Нужно было срочно придумать что-то еще.

— Попросить разве что лешака, чтобы вихрем пособил? — Марыська с сомнением посмотрела на темную громаду мельницы.

— Попроси, Марыся! А мы подхватим! — тётка Фима готова была улететь с перевалки хоть на черте-саранче.

— И попросила бы, Фима. Да только не получится. Здешний лешак не чета нашим, лесным. Другой он, озверелый. Ему вихри без надобности. Он и ночью без ветерка справлялся, сам поддувал.

— Лешак до сих пор на мельнице⁈ — за перипетиями последнего часа Ксанка успела отвлечься от ужасов ночи.

— Где он сейчас — не ведаю. Вернее всего муку ведьмам понес. С меленки до ночи никто к нам не сунется. А потом в кругу пересидим. Хозяюшка снова нарисует.

— Не хочу в кругу! Домой хочу! К маме! Домой! Домой! Домой! — голос Ксанки сорвался на визг, и тётка Фима влепила ей пощечину, чтобы заткнулась. Но тут же завелась сама:

— Как ты домой попадешь, когда дороги нету⁈ Она! Она все попортила! И кузнеца попортила, чтобы никому не достался! И Антоху — чтобы Аглае навредил! И говорили ведь мне, что себе на уме новая хозяйка! А я не верила, сомневалась!

— Чушь не неси, заноза! — Марыська налетела на тётку раздувшимся от гнева пушистым шаром. — Сейчас так поддам, что Минька потом не найдет!

— А и поддавай! Не боюся! Все одно нам здесь пропадать! — лицо тётки Фимы перекосило от злости. Она изо всех сил долбанула по повозке ногой и зашипела от боли.

— Ну хватит вам! Хозяйка выход найдет! — в голосе Миньки впервые прозвучало сомнение. И Марыська поспешила его заверить, что так и будет.

— Хозяйка! Чего молчишь? — снова позвал Минька, но Дуня не ответила.

Усевшись на землю в стороне ото всех, собралась испросить подсказку у родовой силы: закрыла глаза и принялась медленно глубоко дышать, полностью сконцентрировавшись на этом действии. Все знания и опыт рода, накопленные им за века, представила озером в обрамлении густых камышей, а точкой фокуса выбрала нежную полураспустившуюся кувшинку. Отчетливая и яркая картинка отгородила ее от реальности, голоса пререкающихся растворились в ослепительной голубизне. Повеяло влажностью и свежим терпковатым ароматом цветов. Сквозь прозрачную воду глубоко на дне зазолотились песчинки. Нужно было нырнуть и отыскать среди них ту, что послужит подсказкой. Поможет без потерь выбраться с перевалки.

В своем воображении Дуня устремилась к воде, но ее отрикошетило от неожиданно твердой как стекло поверхности, подбросило вверх — прямо в центр испещрённой ажурным орнаментом паутины. Зигзаги и дуги плавно перетекали друг в друга, завивались спиралями, образовывали круги. Дуня упала на широкую белую полосу и ухватилась за плотные нити каркаса, чтобы не соскользнуть в пустоту. Пропало и озеро, и свет — среди темноты простиралось лишь серебрящееся нескончаемое полотно, и на каждом пересечении нитей торчал шишечкой толстенький плотный узелок.

— Узлами ветер удержи… узлы на бечеву навяжи! И он послужит… послужит тебе… — посоветовал ей чей-то шуршащий сухой шепоток. — Ветер с грозой придет. С грозой… Но ты позови!

— Как позвать? — собралась спросить Дуня, но губы уже повторяли закличку: «Со всех со сторон ветры буйные, потоки струйные! Со всех сторон ко мне стекайтесь, в силу превращайтесь!»…

По нависшему над перевалкой небу разлились фиолетовые чернила, и в глубине их что-то ворочалось и порыкивало сердито. Вдали у горизонта огненными трещинами замелькали яркие молнии. Крохотные фигурки людей сбились в кучку возле повозки, а одна — чуть в стороне — кружила, взмахивая руками и притоптывая.

Это же я! Я! — подумала Дуня и… очнулась.

Тело продолжало вертеться. Ноги отстукивали такт. Руки приветственно махали несущейся к ветряку стихии, но теперь Дуня сознательно управляла своими действиями. Когда ветер, прошуршав травами, толкнул лопасти ветряка, и в лицо брызнули первые капли, она крикнула всем, чтобы залезли в повозку. Минька тоже закричал в ответ:

— Лучше укроемся под ней, хозяйка! Под ней!.. Сюда! К нам!

Он налег на возок, собираясь его перевернуть, но сообразительная коза помешала, поддала Миньке под коленки, да так ловко, что он кувыркнулся прямо на аккуратно сложенные саженцы. Тётка Фима с посеревшим лицом полезла следом, а Ксана медлила, все оглядывалась на Дуню. Марыська подтолкнула и ее, а потом запрыгнула сама.

— Держись… Держитесь! — крикнула Дуня, и ветер понес слова над перевалкой. — Держитесь… держитесь… держииитееесь…

Он набирал силу, колоколом гудел в ушах, и когда Дуня побежала к повозке — подхватил ее и зашвырнул Миньке на колени. Умница Марыська тотчас сунула в руку свою старую красную ленточку, и Дуня потрясла ею в воздухе да завязала первый узелок:

— Первый узел — на сильный!

— Ууу, — провыл ветер в ответ.

— Вуууу! — взметнул освобожденные из косы Дунины волосы, попытался вырвать ленту из рук.

Дуня покачнулась, но Марыська налегла на ее ноги, удержала на месте.

— Продолжай, хозяюшка! Не останавливайся!

Преодолевая сопротивление ветра, Дуня снова взмахнула ленточкой и завязала второй узелок:

— Второй узел — на крепкий!

— Шшшууууу… — резкий порыв пронесся над повозкой, и тётка Фима повалилась на спину, упустила драгоценный мешочек с обновами.

— Третий — на шторм! — Дуня завязала последний узелок, и ветер тотчас же стих. Дождь перешел в слабую морось. Молнии полыхнули последний раз и канули в землю.

— Ты… ты… ты!!! — тётка Фима тряслась, тыча пальцем на Дуню. — Ты во всем виновата! Припомню тебе эту ярманку, хозяйка!

Она рванулась было из Минькиных рук, но он не отпустил, забормотал что-то успокаивающее.

Ксанка сидела сжавшись под промокшим насквозь отрезом на платье. Взгляд у нее был совершенно безумный.

Дуня еще только пыталась осознать произошедшее, а Марыська, повелев Фимке заткнуться, деловито раздавала команды:

— Миня, держи свою крепко, а то упустим с возка! Ксана, берись за облучок! Садись понадежнее, хозяюшка. Я у ног примощусь, чай, удержимся, не пропадем.

— Зачем? — более глупого вопроса Дуня задать не могла, за что и снискала укоризненный взгляд своей пушистой секЛетарши.

— Ты ж ветер в узелки упрятала! Теперь первый развяжи да прикажи отнести нас до дому! И ленту в руке держи, не выпускай! По ней ветер Замошье найдет!

Сказано — сделано.

Убедившись, что все расселись как нужно, Дуня потрясла лентой и с осторожностью развязала первый узелок.

— Шшшиииххх… — немедленно откликнулся ветер, обрушился на промокших людей потоком холодного воздуха, словно издеваясь, сорвал с головы тётки Фимы платок, вырвал у Ксанки ткань, повлек ее в сторону горизонта.

— Отнеси нас в Замошье! — чуть запоздало крикнула Дуня ему вслед и простерла вверх руку с зажатой в пальцах ленточкой.

Ветер тут же рванул ее на себя, но Дуня удержала и повторила уже громче и решительнее:

— Отнеси нас домой! Отнеси нас в Замошье!

Воздух вокруг завибрировал, закручиваясь в вихрь. Повозка жалобно скрипнула и вознеслась в небеса. Ее вращало и подбрасывало. Ветер не церемонился с находившимися внутри людьми. Держаться было все труднее — тело сделалось тяжелым и непослушным. Минька хрипел, тётка Фима стонала, что ей нечем дышать, глаза Ксанки закатились.

— Потерпите! Уже скоро! Скоро! — в этом неистовом полете Дуня ничем не могла помочь своим спутникам.

— Прорвемся, хозяюшка! — продребезжал голосок Марыськи. — Ты только держись! Не потеряйся!

— Помираюююю… — заблажила басом тётка Фима, и в этот момент все завершилось.

Повозка грянулась на бок в огороде Панасовны, подмяв под собой подросшую картофельную ботву.

Липовна со щурком выскочили на шум, принялись собирать разбросанные вокруг покупки. Тётка Фима сидела на земле и стонала об упущенном добре. Бледную и осунувшуюся Ксанку повел домой пошатывающийся Минька.

— Ничего! Ничего! Зато выбрались… Не остались! — повторял он снова и снова. — Главное, что мы дома!

Дуню подхватили с двух сторон причитающие Звездочка с Поликарпом Иванычем, Марыська трусила за ними, бормоча о загубленных саженцах черешни. Хавроний тащил остатки роскоши — все то, что уцелело во время переноса.

Ставшие свидетельницами лихого приземления Ипатьевны понесли по деревне новость о триумфальном возвращении хозяйки с ярмарки. Марыська не преминула съехидничать по этому поводу, но Дуне было не до того — облегчение от возвращения тут же сменилось раскаянием и стыдом. Ведь по неопытности они подвергла людей опасному испытанию, и это чудо, что никто не пострадал!

— Нормально долетели, хозяюшка! Я, когда тропочка тебя сожрать пыталася, подумала, что там и останемся. — чуть позже разоткровенничалась Марыська, уплетая Звездочкины оладьи. — Эх, жаль Панасовна в леса ушла. Такое шоу пропустила! Опять пустые поиски затеяла. Никак не угомонится.

Все вокруг ели и нахваливали стряпню кикиморы.

Дунин желудок бунтовал против еды. Она отпивала по глоточку молока из чашки, стараясь не смотреть на покачивающуюся в комнате предметы.

— Ты пей, пей до дна! Тогда и вертеть перестанет. — Поликарп Иваныч вздохнул. — Я повиниться хочу, хозяюшка. Мы блюдачко твое того! Грохнули блюдачко. Уж прости. Пыталися вас там высмотреть, а оно только серость казало. Вот я в сердцах и…

— Перстенечек я припрятала, — прошелестела над ухом кикимора. — Можно будет по новому блюдачку его пускать. Когда ты подберешь подходящее.

Она пригладила Дуне разлохматившиеся прядки надо лбом и пододвинула блюдо с прожаренными до хруста окуньками.

— Съешь хоть рыбку, хозяюшка! Колодезный давеча передал. Да так удачно — аккурат к вашему возвращению!

— А узнали мы все от Агапы! — Хавроний отправил рыбешку в пасть и аппетитно зачавкал.

— Баба Агапа нас из зеркала позвала и велела вас встречать! — мышуха запихнула за щёку финик и причмокнула от удовольствия. На тарелке перед ней лежала смятая с лепешку сочная масса, от которой распространялся приятный аромат персиков.

— Саженцы жаль. Так хотелось черешенки спробовать! А то все вишни да вишни… — начал было Хавроний, но под сердитым взглядом Марыськи стушевался и сдал назад. — И ничего, что вишни-то! Их тоже давно не едали! Соскучились! Наши деревья крепкие! Ничем не хуже заграничных! Урожай хороший будет — вона как богато цветут! Своей хрукты наедимся!

Под столом радостно завозились — кулишонок и хлопотун, услышав про хрукту, отвлеклись от оладий и возбужденно залопотали. Свою порцию фиников они давно прикончили, а персиковое пюре мышуха уплела единолично.

— Будет вам гомонить! Расчирикались что воробьи! Дождетесь свою хрукту! — прикрикнула на них Марыська. — Мало вам оладий и каши?

— Съешь хоть одну оладушку, хозяюшка! Такая ты бледная! — кикимора плюхнула Дуне на тарелку пышную румяную оладью. — Хоть кусочек попробуй. Я кабачка в тесто натерла. Закваску упустила, перебродила она чуток. Вот кабачком и исправила. Неплохо получилось.

— Еще как неплохо! — подхватил Поликарп Иваныч. — Чем больше ешь — тем больше хочется!

— Откуда у нас кабачок? Не уж самобранка сподобилась?

— Антоха притащил. У Виринейки выменял, ну и принес. В счет оплаты. — Звездочка быстро отвернулась и загремела чайником.

— Какой такой оплаты? — у Дуни наконец прорезался голос.

— Дак за Аглаю просить пришел. Чтобы ты ее того — от змеюка освободила да ему возвернула. Быдто Аглайка какая вещь.

— Змеюк, хозяюшка, из зноска вылупился! Это я недавно догадался! — Хавроний потянул к себе блюдо с окуньками.

— Что это?

— Последнее яйцо, что курица снесла перед тем, как срок ее вышел. Жизнь в таких яйцах не заводится. Вот туда и пролезают всякие.

— А Аглайка-то как изменилась! Вчера вечером по деревне павой плыла. Красовалася. Обновами трясла! С Клавой ссору затеять пыталась — из-за кузнеца. Но та умнее — не поддалась.

— Обновами трясла, а сама с лица спала!

— Как не спасть, если змеюк силу гложеть?

— Не боись ты за гадючку, хозяюшка, — поспешила успокоить коза начавшую подниматься из-за стола Дуню. — Он ее не сразу сожрет. Зачем торопиться? Успеешь еще разобраться.

Дуня покачнулась и вяло кивнула. Молоко она так и не допила — разом покинули силы.

К Дуне подошла Липовна — поблагодарить за шаль. Щурок улыбался из-под напяленной задом наперед соломенной панамы и все норовил поклониться. Перекинутая через его плечо самобранка недовольно ворчала, что хотела себе бархОтные заплаты, а привезли только простые кружева.

Их голоса слились в монотонное, навязчивое гудение. Дуня виновато улыбнулась, изо всех сил стараясь не отключиться.

— Я… наверное… полежу… а вы… вы празднуйте дальше…

— В баньке полежишь! — Звездочка подхватила Дуню под руку. — Там уже дожидают!

— Подарки не забудь! — Марыська сунула Поликарпу Иванычу корзинку с растрепанным веником и мылом, а когда Дуня попыталась вяло отмахнуться, мигнула кикиморе и домовому, чтобы проводили.

Воздух в бане был плотным от влаги, душистый пар мгновенно обволок уставшее тело, просочился под кожу, прогрел до самых косточек. Веник осторожно проехался по спине, мокрые листья скользнули мягко, неспеша. В этот раз парили Дуню бережно, похлопывали лЁгонько. Меняли веники, натирали колючими крупинками соли, обливали водой, сдабривали маслАми. Аромат живицы и эвкалипта да мерное бухтение над ухом убаюкивали.

Банник и банница не умолкали ни на минуту, голоса — погуще и потоньше — бормотали речитативом:

— Тело парим! Тело правим! Первый пот — смертный пот, мертвая вода. Второй — соляной, хворобьё да мороки изгоняющий. Третий — медовый, оживляющий. Четвертый — крапивный, силу прибавляющий!

Были там и пятый, и шестой пот. И даже седьмой. Но Дуня перестала вслушиваться в слова.

Веники плавно порхали вдоль тела, все вокруг покачивалось и плыло. И Дуня тоже плыла вместе со всеми — навстречу исцеляющему сну.

Очнулась она на кровати. Кто-то довел ее до дома, усадил, подоткнув под спину подушки, одел в мягкую теплую пижаму.

— Ксанина матушка пижаму передала. С благодарностью за дочу. — Звездочка подала Дуне чашку с теплым и душистым содержимым. — Выпей, хозяюшка, чайку на земляничном листе да на мяте. Я туда еще немного бузинного цвета добавила. Для вкусу. Насушила впрок, но мало. Нужно будет еще.

Приткнувшаяся под бок Марыська благостно кивала кикиморе — мол непременно соберем. А как же! Голубая ленточка в бороде переливалась атласным. Глядя на нее, Дуня вспомнила о красной, на которой совсем недавно навязала узелки и собралась бежать на поиски, да коза упредила, успокоила:

— Науза твоя в надежном месте припрятана. Не волнуйся, хозяюшка. Когда понадобится — выдам. Там еще пара узлов осталась. Мало ли где пригодится.

Марыська благоразумно умолчала о том, что после возвращения домой ветер следовало снова «поймать» в узелок. Дуня и без того корила себя за промахи, и добавлять новых переживаний было ни к чему.

— Отчего у меня все так плохо получилось, Марыся? Почему я не справилась?

— Не наговаривай на себя, хозяюшка! То ведь перевалка! — коза подлезла поближе, завозилась, умащиваясь. — На перевалке все умения притупляются. Она ж держит не хуже магниту! Потому я и опасилась, что застрянем навсегда. Если б не ты, точно бы застряли!

Дуня только вздохнула. Собраться с мыслями до сих пор было трудно. Она хотела рассказать про паутину, которая подсказала ей про узелковую магию, но Марыська вдруг заговорила про Соломонию:

— Тебе, хозяюшка, понадобится особенная зашита от Соломонии. Когда на слет полетишь. Завтра с утра и займемся. Соломония баба ушлая. Всех мужей извела! Семь раз вдовица! И опять замуж подумывает!

— Я же дом не заговорила! — Дуня кубарем скатилась с кровати. — Сейчас сделаю. Как я могла забыть⁈

Как была — в пижаме — она выскользнула за дверь и, подхватив старый облезлый веник, лежащий под крыльцом, заторопилась в обход, бормоча простенький, но действенный наговор: «Как с веника слетели все листья, и он превратился в деркач, так чтобы все ведьмы отмелись от нашего дома!».

Когда Дуня скрылась за углом — за забором зашевелились тени: одна взлетела, рассыпавшись искрами, а вторая перебросила через забор скрученный в жгут пучок и в развалочку направилась в сторону Аглаиного дома.

Где-то плакал ребёнок — отчаянно, громко.

Дуня порывалась встать, но Звездочка мягко останавливала, гребень скользил по волосам, побуждая спать.

Кто-то топал и переговаривался вполголоса, коза недовольно выговаривала оправдывающемуся хлевнику, вздыхал домовой и мышуха тарахтела что-то про съеденные хфиники.

Наконец, плач прекратился, и звуки отдалились.

Дуня стояла теперь в проеме чердачной двери, напряженно вглядываясь в темноту. От прятавшейся в тенях корневухи неслось приглашающее:

— Зууу, зууу, зууу, зууу…

Вскоре проявился и голос:

— Подойди. Нужно поговорить.

Дуня послушалась, положила руки на теплый бок прялки, и мизгирь заскрипел торопливо:

— Паучихой на слет полетишь. Возьмешь у меня паутинку. Так будет вернее всего. Самое надежное средство.

Дуня хотела сказать, что не умеет оборачиваться паучихой, но ее перебил громкий крик петуха.

Корневуха уехала из-под руки, Дуня повернулась и увидела перед собой стену печи в свежей побелке.

За занавеской хлопотала Звездочка, посвистывал закипающий чайник и аппетитно пахло свежей выпечкой.

Улыбающаяся мордочка Марыськи заглянула в закуток, оглядела Дуню, поинтересовалась, как спалось.

Спалось?..

Значит ей все приснилось? И горестный плачь ребенка, и подсказка мизгиря?

Дуня нехотя поднялась и потащилась умываться. Мысль о том, что вечером ей предстоит лететь на слет, окончательно испортила настроение.

Марыська процокала следом — ее распирало от новостей.

— Ой, что было, хозяюшка! Подложили нам нехорошее! Спасибо, Хавроний подклад разглядел да прикопал за околицей. Ты ж тоже слыхала плачь скрозь сон? Это все подклад ребеночком прикидывался да тебя из дома выманивал! Пора, пора заняться деревенскими. Некоторым языки укоротить. А некоторых — прищучить! Вот вернешься со слету… — коза замолчала и положила на стол рядом с Дуней маленький плоский мешочек. — Там внутри кой-чего полезное. Ты не вынимай, просто держи при себе.

— Что это? — Дуня собралась заглянуть внутрь, но Марыська не позволила.

— Нельзя открывать. Иначе вся сила улетучится! Амулет заговоренный. Высушенный свиной пятачок. Я на ярманке у цыган купила. Они в этом деле доки!

— Ведьма с амулетом? Забавно. — Дуня прихлебнула чай, отщипнула кусочек испеченного Звездочкой бисквита и пододвинула тарелку мышухе. — Ешь. Мне что-то не хочется.

— Не хочется, значит не надо, хозяюшка. Налегке полетишь. Так даже лучше. А про амулет зря ты насмешничаешь. Не забавно то, а разумно. Чаровать ведь на слете нельзя! Потому держись тихонько, не дразни Соломонию-то. Авось и обойдется.

— Ты же говорила — мне нужно будет силу показать! Чтобы ведьмы меня приняли!

— Силу духа показать. Уверенность. Хорошо бы, конечно. Только после перевалки очень за тебя переживаю. Ведь приглядеть будет некому! На слете, хозяюшка, всякие соберутся. И хорошие. И… всякие… Ты сама поймешь к которым примкнуть.

— Где нынче собираются? — Поликарп Иваныч сидел пригорюнившись — переживал.

— Да кто ж тебе скажет. Когда сбор созывать станут — хозяюшка поймет.

— А если не пойму?

— Поймешь, хозяюшка. Ведьмы такое понимают.

— Ступу выносить или на метле полетишь?

— Ступой не хочу. А на метле неудобно. Я подумывала вороной…

— Нельзя! Нельзя! — всполошились помощники. — Кто перо из волос уберет? Как там в себя обернешься⁈

— Можно и кочергу использовать… — домовой задумчиво поворошил в бороде. — Только она норовистая, любит взбрыкнуть.

Но Дуня отвергла и кочергу. А потом рассказала про ночной сон-разговор с мизгирем.

— Морочит он! Не верь! Не слушай! — разохалась Звездочка. Поликарп Иваныч поддержал кикимору, а Хавроний в запале предложил спалить корневуху в печи. Одобрила подсказку паука только Марыська, справедливо указав, что он не в том положении, чтобы вредительствовать и понимает все риски.

— Как сказал — так и сделаешь, хозяюшка. Все ж таки его род с твоим накрепко переплетен! Да и кровушка общая поддержит! Ты собирайся. Не жди. Время сейчас быстро покотится!

— Мазь для притираний в печи томится, хозяюшка. — Звездочка принялась плавно проводить гребнем по Дуниным волосам. — Ты особенную прическу хочешь или заплести косу, как всегда?

Сделалось дремотно и лениво.

— Косу… — Дуня зевнула. Глаза закрылись сами собой.

— Так подавать мазь-то? Нужно заранее обмазаться.

— Обмазаться? Зачем?

— Для обережного эффекту. Чтобы никто из тамошних не утащил. — коротко проинформировала Марыська, водружая на стол попыхивающий горшочек. — Амулет и притирания в паре сработают! Не сумлевайся!

Потянуло резким болотным запашком и травяной горчинкой.

— Кулишонок ночью на болото смотался. Чтобы Звездочка успела мазь приготовить. По-хорошему надо было бы тебе самой. Да после травмирующего перелету не стали тебя дергать. Сходим еще к топи, наберем всего впрок.

— Всего? — осторожно, чтобы не обжечься, Дуня почерпнула пальцем густую зеленую массу.

— Всего, что в рецепте прописано, хозяюшка. Болотный ил и кой-какие травки. Рецепт соблюла, лишнего не добавила, как можно! — кикимора навязала на конце Дуниной косы пышный синий бант и залюбовалась своей работой. — Синий твой цвет, хозяюшка. Еще бы платье ему в тон!

— Я в новом костюме полечу. Марыся его сохранила.

— Да уж постаралась. Нельзя тебе без обнов! — коза одобрительно оглядела туго заплетенную косу-колосок и заторопила Дуню. — Пора притираться, хозяюшка! Скоро станут на слет созывать, а ты еще не готова!

Эффект от мази оказался двояким — поначалу кожу обожгло как от крапивы, а потом продрало холодком.

Надышавшаяся тухлятины Дуня раскашлялась. И коза поспешила заверить, что «на воздухе станет полегче».

— Ты носом то не верти, не морщись! Авось свыкнешься. Остальные там тоже не духами будут благоухать.

Ворчание Марыськи перебил далекий раскатистый звук.

— Никак позвали? — кикимора подала Дуне купленный на ярмарке костюм. Широкие легкие брюки и шелковистая сводная блуза мягко обволокли тело, и помощники восхищенно зацокали:

— Какая ты красивая, хозяюшка!

— А ткань-то! Атласная да гладкая!

— Переливами играет! Волнами струится!

— Ох и лепота!

Дуне тоже нравилась обновка.

Все удовольствие омрачал лишь прочно въевшийся в кожу запашок тухлятины, но Дуня запретила себе зацикливаться на этом.

Раскатистый звук повторился, и долго не угасал.

Марыська тряхнула косичкой, решительно подтолкнула Дуню к лестнице:

— Полезай, хозяюшка! Будь осторожна! Не потеряй амулет! По сторонам поглядывай да ни во что не ввязывайся! А как танцы затеют — так сразу домой!

Из угла, где стояла корневуха неслось нетерпеливое поскрипывание и разливался рассеянный серебристый свет. Дуня хотела спросить про паутинку, а потом увидела в одной из трещинок тонкую переливающуюся нить и подцепила ее особенным ногтем.

— Доброго полету, хозяюшка! — раздалось позади, но Дуня не успела обернуться и поблагодарить.

Ее резко крутануло вокруг, сердце скатилось вниз, дыхание перехватило, всеми восемью лапками она вцепилась в паутинку и повлеклась к распахнутому чердачному окну…

Паутинка приземлилась на ветку огромного старого дуба, и Дуня устроилась среди коры, решив для начала спокойно осмотреться.

Прибывающие на слет ведьмы громко приветствовали друг друга, болтали о пустяках, хохотали. В большинстве своем они выглядели как самые обычные женщины. Лишь на некоторых область деятельности наложила специфический отпечаток.

Две неопрятного вида тётки были заняты выяснением отношений, яростно жестикулируя когтистыми дланями перед уродливыми лицами. Несколько совсем дряхлых старух сидели, опершись на корни и дремали. Трио молодух остановилось под веткой, на которой пристроилась Дуня, и принялись похваляться своими заслугами на почве вредительства: первая преуспела в насылании порчи, вторая искусно плела заломы и «перебивала» судьбу, третья занималась «завязками» и собрала приличную клиентскую базу из обманутых жен и девиц.

К дубу продолжали подлетать все новые гостьи. Небольшой пятачок поляны полностью заставили ступы разной высоты и форм, несколько корыт, тазы с нарисованными цветами и ягодами, и даже рассохшаяся бадья для теста. К веткам ракитника, что разросся позади дуба, были привязаны ухваты и метлы, сбоку от них пристроена одинокая кочерга, за которой сидел, отфыркиваясь и отдуваясь, облаченный в штаны и рубаху бородатый кабан.

Соломония со свитой явились одними из последних на широком узорчатом ковре. Эффектно сойдя на землю, ведьма расправила складки длинного расшитого камнями и бисером платья и внимательно осмотрела притихшую паству. Какая-то девица плюхнулась перед ней на колени, попытавшись поцеловать подол широкой юбки, но Соломония брезгливо отпихнула подлизу ногой.

— Здравствуйте, сестры! — удовлетворенная увиденным, ведьма благосклонно поприветствовала собравшихся.

— Здравствуй, Великая! — толпа дружно рявкнула в ответ, и с дуба посыпались молодые зеленые листья.

По знаку Соломонии все начали выстраиваться в шеренгу.

Завязалась небольшая свара. Опоздавшие к общему сбору пытались влезть без очереди, хватали друг дружку за волосы, щипались и толкались.

Соломония не призывала к порядку — напротив, ей доставляло удовольствие зрелище мутузивших друг друга соратниц по ремеслу.

Дуня не могла понять — зачем все это, потому что иначе представляла ведьмовской шабаш. Не было ни костров, ни столов с угощением, ни импровизированного алтаря, к которому следовало подносить дары. Да и даров не было тоже. Только дерево и заполненная ведьмами поляна.

Наконец, все более-менее успокоились, и теперь нетерпеливо переминались в ожидании начала.

Дуня упустила момент, чтобы незаметно смешаться с толпой и стала подумывать о том, чтобы вернуться домой. Как вдруг воздух всколыхнулся, на ветку рядом бесшумно приземлилась сова с характерным носом-сучком. Покосившись на Дуню круглым глазом, укоризненно выдохнула-ухнула да, слетев вниз, поднялась с земли бабкой Агапой — в нарядной длинной хламиде и ярком платке, спущенном до самых бровей. Дуне показалось, что нос бабки сделался еще больше, голова сильнее вросла в плечи, но выглядела Агапа бодро и величественным шагом направилась к выстроившимся ведьмам.

— Тырр-тырр… тырр-тарр… тырр-тарр… — звук деревянной ноги торжественно прозвучал в наступившей тишине.

Навстречу Агапе бросилась знакомая Дуне старуха в трениках. Она тоже украсила себя по случаю слета — навертела поверх нахлобученной на голову мужской шляпы венок из подвявших листьев папоротника. Старуха по-свойски приобняла Агапу, и они троекратно расцеловались.

— Все явились? Тогда начинаем! — Соломония собралась хлопнуть в ладоши, но Агапа остановила ее жестом и подула в сторону дуба.

Паутинку с вцепившейся в нее Дуней сорвало с ветки и стремительно повлекло вниз. Тонкие лапки разжались, Дуня попыталась ухватиться за воздух, и перекувыркнувшись, упала на землю.

— Новенькая! Новенькая. У, какая! — зашипело со всех сторон. — Явилась! Не побоялась! Опоздала!

Наверное, нужно было что-то сказать, но Дуня лишь гордо вскинула голову под изумленным взглядом Соломонии и независимым жестом перебросила косу за спину.

— Приветствуем тебя на нашем сборе! — с улыбкой проскрипела бабка Агапа. И голоса остальных подхватили вразнобой:

— Приветствуем. Приветствуем, сестра. Добро пожаловать.

Дуня поблагодарила и лишь потом отважилась осмотреться. Пространство вокруг изменилось вместе с ней: дуб затянуло туманом, вдоль появившейся откуда-то широкой равнины цепочкой протянулись огни пылающих костров. Возле подвешенных над ними котлов суетились козлоногие существа с половниками. Мелькали белоснежные передники и колпаки, и тянуло неприятным, сладковато-гнилостным запашком.

В стороне от столов с подозрительно выглядящей снедью под густо переплетенными шипастыми ветками засохшего кустарника торчал из земли огромный пень. К нему и направлялись сейчас чинно, словно школьницы на экскурсию, выстроившиеся парами ведьмы. Лишь несколько держалось наособицу, среди них были и Агапа, и старуха в шляпе. Обе нет, нет, да и поглядывали на Дуню. И девушка решилась держаться возле них.

Старуха в шляпе осклабилась при ее приближении и поинтересовалась, не скучает ли Дуня «за своим миром»?

— Не скучаю. Мне здесь нравится! — Дуня не подала виду, что удивилась вопросу.

— А как твоя…хммм… кошка? Поди обиделась, что ты не взяла ее на слет? — единственный глаз насмешливо подмигнул Дуне из-под нависшего века.

И Дуня вспомнила вагончик-магазин в деревне да никому не нужную меховую буханочку, пристроившуюся у ног сидящей в пыли бабки!

— Выыы?.. Вы! Это же вы предложили мне забрать Марысю⁈

— И как видишь — сработало! — одноглазая кивнула и поправила шляпу. — Знала, что ты здесь приживешься! Не ошиблась.

— С твоим-то опытом да ошибиться? — Агапа фыркнула и повернулась к толпящимся возле куста ведьмам. — Уже почти завершили. Сейчас ритуал будем ладить. Иди тоже поздоровайся, дева. Не заставляй себя ждать.

— Поздороваться? — Дуня проследила за бабкиным взглядом и содрогнулась — то, что она издали приняла за пенек, оказалось главным действующим лицом на слете! Ведьмы про очереди преклоняли перед ним колени и прикладывались губами к протянутому вперед длинному корявому корню-отростку.

— Иди же! — жесткий палец Агапы больно воткнулся в спину. — Исполни что должна!

— Я ничего вам не должна! — слова так и рвались с губ, но Дуня смолчала.

Стараясь не сбиться с уверенного шага под презрительным взглядом Соломонии и выжидательными — остальных, подошла и встала за тремя девицами, похвастушки которых невольно подслушала раньше.

— Я портила! — шепнула одна из девиц в растрескавшуюся, грубую поверхность корня-отростка. — По воздуху порчу пускала! В воду зелья сливала!

— Я вредила! — поклонилась до земли вторая. — На полях заломы вязала! На волосах оставляла! Судьбы изменяла!

— Я изводила! — гордо воскликнула третья, проехавшись губами по шероховатой словно наждак коре. — Хомут набрасывала. Души вытрясала!

— Я… — Дуня замешкалась, уставившись на проступающее среди изрезанной трещинами поверхности пня лицо: земляное, темное, с перекрученными жилами синих вен. Взгляд существа был острый, прожигающий. От него заломило во лбу, захотелось спрятаться под непроглядом, бежать отсюда со всех ног.

Пауза затягивалась. Соломония была явно довольна Дуниным смятением. Ведьмы насмешливо перешептывались.

— Встряхнись, дуреха! — внутренний голос вовремя напомнил о себе.

Дуня сморгнула, беззвучно чмокнула воздух возле корня и проговорила громко и внятно: «Я укротила соломенного жениха! Разобралась с фальшивым сыном Домны Адамовны. Я побывала в прошлом. Заточила в корневуху мизгиря! Помогла мельнику. Обратила овертуна…»

— Довольно! Мы услышали достаточно! Прочь поди, отступница! — поморщившись, Соломония махнула на Дуню черным платком. — Мизгирев род известный, уважаемый. Был. Да весь выродился. Порченая! Порченая кровь!

Ведьмы шептали-ахали:

— Помогла⁈

— Заточила?

— Укротила⁇

— Позор такой хозяйке!

— Позор! Позор!

— Прочь-прочь-прочь!

Лишь несколько, сбившихся в отдельную кучку участниц слета, помалкивали, с сочувствием поглядывая на Дуню.

— Думаю, решение принято единодушно! Почти единодушно! — Соломония снова подняла руку с платком. — Именем сестринства мы изгоняем из наших рядов эту недоведьму и…

— Дева останется с нами. — Агапа приближалась медленно, не торопясь. Палка постукивала, нога отзывалась ей в такт: «Тырр-тарр, тырр-тарр, тырр-тарр…»

— Останется⁈ Как это понимать? — Соломония нахмурилась и поджала губы в нитку. — Ты разве не слышала, что она тут лепетала?

— Это ее выбор. Всем вам тоже приходилось выбирать. Дева вправе использовать силу так, как захочет. Впрочем, как и вы все!

Ответом бабке был длинный разочарованный вздох.

Соломония резко развернулась и направилась к котлам, всем своим видом выражая несогласие с этим заявлением. Ведьмы потянулись следом. И только тогда Дуня отважилась снова взглянуть на пень. Он выглядел теперь совершенно обычным. Жуткое лицо пропало, полностью растворилось в тенях и, взявшейся морщинами, коре. И Дуня так и не узнала — какое чувство вызвала у существа ее откровенность.

— Иди за ними. — Агапа снова подтолкнула девушку.

Пришлось подчиниться.

Варево в котлах продолжало бурлить. Сквозь творожистую желтоватую пенку проглядывали островками серые, отталкивающего вида, куски мяса.

Дуня старалась дышать через раз, чтобы отгородиться от одуряющей вони. Она решила, что не станет это даже пробовать. Все-равно ее репутация растоптана откровенным признанием и, вряд ли что-то способно навредить ей больше.

Ведьмы облизывались, тянули носами, но не спешили набрасываться на угощение.

— Ритуал! Соломония будет проводить ритуал!

— Скорее бы! Так хочется узнать, кто попался на этот раз!

Из-за ракитника вынырнули два седых черта со сломанными рогами. Между ними находилась какая-то фигура с мешком на голове. Фигура брела, сгорбившись, постоянно запинаясь. Горбатая безобразная старуха плеткой проходилась по ее спине, подгоняя вперед, а черти поддерживали с боков, чтобы не упала.

Дуня не поняла — откуда появился камень. Широкий и плоский, в застарелых багровых потеках, он походил на алтарь и, вероятно, был таковым. Черти подвели к нему фигуру и остановились.

По знаку Соломонии горбунья сдернула мешок, и все увидели обросшего седой щетиной молодого еще мужика. Взлохмаченные светлые волосы слиплись сосульками, заострившееся лицо ничего не выражало, отрешенный взгляд был направлен в пустоту.

— Буйный попался. Вот и пришлось напоить кое-чем! — горбунья хлестнула по воздуху плетью.

— Кое-чем? Ты посмела подлить ему в питье одурманивающей настойки⁈ Соломония метнулась к бабке и пощекотала ее подбородок кончиком внушительного ножа. — Смотри в глаза! Чем ты его опоила?

— Настойкой болиголова, Великая! Всего-то несколько капель! — от ужаса глаза горбуньи сошлись к переносице. — Я отработаю, Великая! Только убери нож!

— Ты нарушила правило! Жертва должна понимать, что с ней будут делать! Должна проникнуться снизошедшей до нее честью! Должна ощутить каждое движение ритуального ножа! Захлебнуться своей кровью! Ты отработаешь, да. На камень ее! Живо!

— Его было не удержать! Я не хотела!.. Не хотела! — залепетала нарушительница, умоляюще прижав руки к груди. — Пощади, Великая! Ты не найдешь мне замены!

— Свято место пусто не бывает! На камень ее! Ну!

Оттолкнув мужика, черти вцепились в горбунью, бросили на плоскую поверхность алтаря, прижали.

Бабка визжала и тщетно пыталась вырываться, а когда Соломония занесла над ней нож — отключилась.

— Во славу нашего сестринства! — исступленно выкрикнула ведьма. И остальные подхватили за ней:

— Во славу! Во славу! Во славу сестринства!

Нож со свистом рассек воздух и вонзился горбунье в шею.

— Во славу! — выдохнула толпа с восторгом наблюдая, как из рассеченной вены вытекает кровь в подставленную чертом чашу.

Сжав зубы, чтобы не стошнило, с колотящимся о ребра сердцем, Дуня продралась сквозь напирающих сзади ведьм, окончательно поправ свою загубленную репутацию.

Марыськина идея с налаживанием контактов провалилась не успев начаться. Дуня хотела лишь одного — оказаться как можно дальше отсюда.

— Когда захочешь вернуться — ищи паутину. — во сне напутствовал ее мизгирь. Дуня запомнила, и, приземлившись на дуб, сразу приметила среди листвы покинутое, но целое полотно, усеянное сухими тельцами насекомых.

Теперь она собиралась воспользоваться им.

Дуба по-прежнему не было видно. Но Дуня планировала его отыскать, применив колдовство.

Она пробежала мимо одурманенного болиголовом мужчины, приостановилась, оглянулась…

— Брось его! Брось! Зачем тебе эта обуза! С ним ты не сможешь превратиться и улететь! — внутренний голос попытался вразумить ее, но Дуня уже схватила беднягу за руку и потащила за собой. Вспомнив о Марыськином амулете, вытащила из кармана мешочек с засушенным свиным пятачком и сунула его мужчине…

— Брось его! Ищи дуб! Сосредоточься! — надрывался голос.

— Заткнись! — прошипела Дуня сама себе и, достигнув полосы тумана, обернулась на заходящуюся в ликовании толпу.

Агапа в общем действе не участвовала, спокойно смотрела Дуне вслед.

Перехватив ее взгляд — кивнула и прищелкнула пальцами.

И Дуня полетела!

Дуня вывалилась из пустоты прямо на свое крылечко. От двери под ноги бросилась захлебывающаяся тарахтением коза, оттерла в сторону оцепенелого мужика, заторопила:

— Наговори защиту, хозяюшка! Наговори, пока погоня не нагнала! Давай же!

Дуня послушно потрусила за калитку и собралась уже двинуться вдоль улицы, когда мышуха метнулась наперерез, замахала лапками, чтобы поворачивала обратно к дому.

— Дом! Дом упрячь, хозяюшка! — верещали позади Марыська. — Ведьмы ведь за тобой прилетят!

— А деревня как же?

— Потом! Все потом! Ну что ты делаешь⁈ Брось все и плети!

— Плести? — Дуня успела провести по земле обломком сломанной ветки извилистую линию — собиралась очертить круг, и замерла.

— Паутину плети! Скорее! Ты теперь можешь!

Ветка выскользнула из рук, больно ударив по ноге.

Но даже это не смогло развеять зависший в голове розовый кисель.

— Паутину? Но… как?

— Как косы плетут, знаешь? Вот и изобрази что-то похожее! На что тебе пальцы⁈

Со стороны леса налетел злой ветер, и козе приходилось кричать, чтобы быть услышанной.

Ветер бросался в лицо сухой землей и ошметками листьев, рвал волосы, отдавался в ушах чьим-то пронзительным смехом.

Пригнувшись, Дуня побежала вдоль забора. Пальцы старательно перебирали пустоту, имитируя плетение. Дуня ожидала, что из-под ногтей потянется нить паутины, но ничего такого не произошло. Однако Марыська позади одобрительно подкрякнула и слегка подтолкнула под попу, торопя.

И Дуня, спохватившись, принялась наговаривать:

— Полотно плету, собираю!

Паутиной дом от ведьм ограждаю!

Ото-то, бесицы, мои сестрицы,

Ни помелом, ни хвостом,

Ни уздой, ни маковым цветом,

Ни зимой, ни летом,

Ни на Святцы под Рождество,

Ни на Иваново торжество,

Ни на шабашев день,

Ни на тын, ни на плетень

Не перекосите, не изурочите,

Не обморочите, не изведете,

Не исхитритесь, не проведете.

В мой дом не попадете!

Запыхавшаяся Дуня остановилась ровно на том месте, с которого начала обход и завязала на невидимой плетенке импровизированный узел.

Марыська поплевала вокруг, потопала копытцами и выдохнула облегченно:

— Как вовремя-то, хозяюшка! Пускай теперь бьются!

Корза пристально смотрела в сторону леса, а Дуня сначала услышала, а потом уже различила в темноте переливающиеся стальным спинки и крылышки несущихся в их сторону мух. Мгновение — и те оказались рядом, облепили тучей невидимые сети, но защита сработала исправно, не позволила ведьмам проникнуть внутрь.

Гудение долго не смолкало. Дуня смотрела на обрамляющую забор черную широкую полосу из копошащихся тел, и сердце неприятно подергивалось. Если эти твари решат напасть на деревенских, то люди не точно смогут от них отбиться!

— Не тронут они остальных, хозяюшка! — Марыська была совершенно спокойна. — По указке ведь действуют. Им ты только и нужна. Пускай развлекаются. А поутру ежели останется кто-то — ты закляточкой пощекочешь! Чтобы впредь не совались!

После этих слов рой ведьм загудел еще пронзительнее, и Марыська увела Дуню в дом.

Поджидающий их в дверях Хавроний отрапортовал, что спасенного «уложили где нужно». Вид у хлевника при этом был осуждающий и немного недовольный.

— А где нужно? — машинально переспросила Дуня.

— В хлеву, где ж еще? — Хавроний переглянулся с козой и фыркнул. — Любишь ты подбирать всяких, хозяйка!

— Он не всякий! Его чуть не убили на шабаше!

Кисель в голове дрогнул и начал разваливаться на куски. И Дуня, наконец, обрела способность мыслить и действовать самостоятельно.

— Марыся! Ты знала, что ведьмы практикуют… жертвоприношение?

Дуня с трудом сглотнула ужасное слово, руки затряслись мелко-мелко, и из врученной Звездочкой чашки плеснуло на доски пахучей коричневой жижей. Перехватив виноватый взгляд кикиморы, ответила сама себе:

— Вы все — знали!

— Конечно знали, хозяюшка. — Марыська вздохнула, изображая раскаяние, но довольная мордочка свидетельствовала об обратном.

— Знали, хозяюшка. — эхом подхватили остальные. — А только нельзя было тебе не полететь! Правило для всех одно.

— Могли хотя бы предупредить!

— Ох, нет! Это ж как с испытанием. Помнишь? Нужно было, чтобы ты свою суть перед всеми выказала, не слукавила и не притворилась. Ведьмы ложь хорошо считывают. Теперь и Главному известно, что хозяйка Замошья — правильная! Добрая! Потому он не станет тебя донимать, чтобы не нарушать баланс!

— Главный равновесие удерживает, да. Не станет супротив натуры твоей бороться!

— Не такая я и добрая… Возьму и придумаю вам за предательство наказание! — Дуня все еще сердилась на хитрых домовых.

— В сравнении с другими — самаЯ доброта, хозяюшка! — загалдели помощники. — А что за дело некоторым от тебя перепадает — то и правильно! Ну, и нам пущай перепадет. Ничего.

Дуня невесело усмехнулась и одним глотком выпила содержимое чешки. В горло словно плеснули кипятка, и она захрипела, раскашлялась.

— Ничего, ничего. Слишком крепкий настой получился. Вот. Запей. — Звездочка поднесла в стакане чистой воды.

— И такое… зверство происходит на каждом шабаше⁇ — Дуня мигнула, сгоняя повисшие на ресницах слезинки.

— На шабаше много чего происходит. Ты еще ихних плясок и гостей не видала. — Марыська подождала пока Дуня отопьет воды и выдала важное. — Как думаешь, Соломония почему таковская? Бела да дородна? Да гладка почище нашей телушки? Её ж та самая кровушка питает! Вот Агапа, она другая. Потому и сдала.

— А остальные? Тоже пьют кровь⁇

— Остальные — массовка. Так, ворохаются по мелочи, приколдовывают по случаю: закликушествуют, озевничают, хомуты на жертвы набрасывают… Ты ж слыхала, наверное, чем они похвалялись? Не во многое могут, в перекидничестве так совсем мало разумеют. Мухами их небось Соломония обернула. Ни с Агапой, ни с Соломонией остальным не тягаться. А теперь и с тобой тоже.

— И все-таки это ужасно! Ужасно! Я и представить не могла, что бабка Агапа поощряет такое…

— Это все Соломонии завела. Раньше жертвы тоже были — барашка там, или курей, приходилось оставлять. Иначе нельзя, хозяюшка. Правила из глубины веков тянутся. А Соломония вот иное удумала. Оно и понятно, зачем.

— Но Агапа же главная? Почему не запретила ей пить человеческую кровь?

— Главная пока еще. Но… — Хавроний уныло вздохнул. — Агапа авторитетом держится, и силой, конечно. Но Соломония давно на ее место метит.

— И не человеческую вовсе! Не человеческую! Людская-то кровь для ведьмы что вода. В этом смысле бывшая моя хозяйка пострашнее будет! Ей младенчиков подавай. А Соломонии особенная кровь нужна. Вот как у твоего… спасеныша. — Марыська выплюнула последнее слово с досадой. — Возись теперь с ним, окаянным!

— А очнется — еще и курей передавит! — поддержал ее хлевник. — Мало ли чего на ум взбредет с бодуна! Болиголов для такого вроде водовки. Сознание пригасил, в видения погрузил. Обычный человек стразу бы концы отдал. А этот зацепенел и только. Я молока ему в глотку прилично влил, чтобы оттянуло. Когда проспится — посмотрим, что за хрукт.

— Как бы не из перекидней! Не хватило нам еще одного до кучи! — Поликарп Иваныч выразительно покосился на Дуню.

— Полукровка он. От нечистого рожден. — Хавроний отмел предположение домового. — Думаю, что от змея. Разглядел на теле отметины. И молоко уж так жадно выжрал, хотя и в отключке, а ведь прочухал любимый вкус! Змеи до молока больно охочи, хозяюшка. Я на нашу телушку тройную защиту поставил да кулеша с хлопотуном приглядывать оставил. А то мало ли.

— А одет он по-вашему! — Марыська состроила недовольную мордочку. — Стало быть с твоей стороны прибыл, хозяюшка. Не такого я, признаюсь, ждала. Ну да что уж теперь…

— Ты — ждала? — не поняла Дуня, а Марыська не стала объяснять, поддернула хвостом, заулыбалась невинно.

— Полукровка или нет, а помочь человеку… кем бы он ни был, а помочь ему надо! — Дуня снова стала скатываться в кисель. — Я… сейчас… я… в записях гляну… настойку какую-нибудь приготовлю. Да и попариться ему будет не лишним…

— Это тебе банька нужна, хозяюшка! Вона как разобрало-то после слету! А спасеныш обойдется! Банные таких дюже не любят! Враз скальпу соскребут! А кожу на каменке сушить разложат! У них со змеюками вражда!

— Но он же полукровка?

— И что? Кой-чего от родителя точно заложилося. Не сумлевайся! Ну, перебудет в хлеву-то, а после посмотришь — какого в нем больше, человечьего или змеева. — Поликарп Иваныч задумчиво поворошил в бороде. — От ты, хозяюшка, в такие дела влипательная! То одного притянешь. То другого. Так и знал, что без довеску не вернешься! Ээ-х!

Дуня собралась возмутиться, но воздух вокруг побагровел, затрясся как кусок студня на тарелке.

Дуня почувствовала, что ее подхватили и несут. И по встревоженной воркотне козы догадалась, что в баньку.

— Сразу надо было, а мы замешкались! После таких переживаний сразу, сразу нужно было в баньку-то! — тоненько причитала кикимора. — Одежу хозяюшкину лучше бы сжечь…

— В баньке жиганята постирают. А мы приглядим да покалякаем. И отметим заодно! Все ж таки хозяюшка с этого моменту официяльная для всех ведьма! Надо бы такое событие обмыть. Что думаешь. Поликарпыч?

— Да я завсегда поддержу! Малиновки там еще оставалось. Не всю Монашеку отдал… — домовой спохватился и прикусил себя за бороду.

А Дуне в ее полубреду привиделся улыбающийся Монах. На одном его плече помещался одноглазый черный котяра, на другом холмиком пристроился бомка. Потом картинка чуть сдвинулась вправо, и Дуня увидела эффектную даму с растрепанными блондинистыми волосами. Дама что-то втолковывала Монаху, размахивая вязаным полосатым носком.

— Забудь о нем… — вяло проклюнулся внутренний голос. — Что было — то сплыло, и вряд ли повторится.

— Не повторится… — послушно прошептала Дуня. Хотя ничего ведь и не было кроме взаимной симпатии, из которой вряд ли может вырасти что-то сильнее дружбы.

Ведьмы все так же торчали на защитной полосе невидимой паутины, и когда Дуню пронесли мимо них — зажужжали, пытаясь привлечь внимание.

— Эка их разобрало! — присвистнул домовой.

— Подумали, что хозяюшке плохо, вот и возбудились… — Марыська забежала вперед и распахнула ведущую в предбанник дверь.

— А Самой-то среди них нету? — любопытствующий домовой снова обернулся на шевелящуюся черную полосу.

— Еще чего! — хмыкнуло изнутри. — Соломониха таким мараться не станет. Горазда только команды раздавать.

Про «мараться» Дуня бы поспорила — уж очень свежа была в памяти картинка расправы. Но ее уже уложили на полок, принялись разбирать на пряди спутанные грязные волосы.

Где-то рядом раздавался ликующий голосок козы:

— Теперь можно и выдохнуть! Наконец-то хозяюшка обозначила себя перед теми! Хлопот, правда, прибавилось. Придется от Соломонии да от прочих отбиваться. Зато Сам не станет домАгиваться. Он добрых-то совсем не жалует. И на черные дела не посылает.

Послышалось бульканье и тихий звон.

— Ну, за новую хозяюшкину статусу! — провозгласил Поликарп Иваныч. — Вздрогнули!

После минутки тишины довольно подкрякнул Хавроний, а Звездочка выдохнула, что у нее, кажется, кружение.

— После второй голова на место встанет! — успокоил ее развеселившийся домовой. — Ну, за лучшую жизню!

— А в Ухожье-то как обзавидуются! — Марыська никак не могла отвлечься от актуальной темы. — На ярманке тамошние хозяюшку не разглядели! Зато теперь узнают, что у нас добрая правит! Не чета ихней жабище!

— Да. Не свезло тамошним. Поначалу то Соломония вполне себе неплохая была. И место ее приняло. Это уж после во вкус вошла, сила — она многих портит. Деревенские и рады бы от такой хозяйки избавиться, да куда там.

— А другие ведьмы… они тоже при деревнях? — вопрос дался Дуне с трудом. На смену противному розовому киселю пришла приятная томная усталость, и лишь болтовня помощников не позволяла провалиться в сон.

— Они, хозяюшка, больше отшельницами живут. Места таких не принимают. Кто похитрее да поизворотливее — те да, в хозяйки пробиваются. Но пользы от них никакой, одни убытки местным.

— И не скинуть же такую заразу! Вот Соломония, к примеру, прочно засела, пьявкой присосалася. А теперь еще и на Агапино место метит. Ей-то по старшинству вроде и показано. Агапа же младше.

— Младше? — Дуня попыталась привстать, но мохнатые руки банницы прижали ее к полку.

— Младше, хозяюшка. — подтвердила Марыська. — Ты смирно лежи, не ворохайся. После про ее двуединство поговорим.

— Соломония хозяюшку ни за что в покое не оставит!

— Агапа того и хотела, мне думается. Потому как сама не может знакомицу прижать. А хозяюшка наша запросто с ней справится! И сама Агапино место займет!

— А мое желание никого не интересует? Я не хочу занимать ничьих мест… Меня и здесь все… все… ахааа… устраивает… — раззевалась Дуня.

— Устраивает или нет, а судьбе виднее. Судьба тебя к нам привела, поведет и дальше.

— Не судьба, а та старуха у вагончика. Она и на слете возле Агапы отиралась.

— Наперсница? Ну да. Наперсница при суженицах состоит. Они твой путь при рождении предсказали. А она теперь приглядывает, чтобы сбылось.

— За мной приглядывает?

— За всеми… Наперсниц много по земле раскидано. Оно и к лучшему что ты не слыхала про таких. А то бы еще взбрыкнула и за мной не побежала бы… — коза встряхнулась и изменившимся, деловым тоном велела всем закругляться. — Повечеряли и хорош! Малиновку оставь для банных, Поликарпыч. Мышуха после за бутылью прилетит. Звездочка. Проследи, чтобы моргульки одежу не изорвали. Хавроний, отнесешь хозяюшку обратно. Ей нужно отоспаться.

Ночью Дуне привиделся змей — темной горой восседал за столом у Аглаи и жрал что-то сочное, красное, облизывая липкие пальцы. Раздвоенный язык мелькал среди мелких острых зубов, глаза светились угольками.

За ним слабо виднелись Аглая и Фимка. Обе лохматые, возбужденно-довольные, С белыми бескровными лицами и синими полукружьями под глазами. Бабы жеманно подхихикивали и все подкладывали на тарелку новые куски да подливали что-то из кувшина в грязную, всю в потеках кружку.

Трескучий голос фоном бухтел в ухе:

— Болотных газов настоять да в глотку ему и влить. Очень не нравятся гаду болотные газы! Ты запомни, запомни! На болоте наберешь посвежее, упаришь да в глотку! Его и разорветь!

Дуня хотела обернуться и посмотреть на говорившего, но под успокаивающее мурлыканье кикиморы отвлеклась и уснула.

На завтрак Звездочка подала припудренные корицей поджаристые до хруста гренки, и к ним гоголь-моголь в изящных высоких стаканах.

— Клава до свету забегала. Принесла тебе подаренье, хозяюшка! — Марыська восхищенно щурилась на переливающиеся искорками грани. — Сказала, это фрусталь! Вишь узор в виде веера? Это папоротниковые листочки! А меж ними быдто звезда? Это уж цвет его! На Купалу свожу тебя за ним…

— С чего вдруг такая щедрость? — Дуня попробовала гоголь-моголь и улыбнулась замершей в ожидании вердикта кикиморе. — Спасибо, Звездочка! Необыкновенно вкусно!

Взбитый до кремообразной массы желток со сливками и сахарной пудрой таял во рту, оставляя нежное ванильное послевкусие. Гоголь-моголь настолько понравился Дуне, что она вслед за мышухой попросила добавки.

Кикимора сияла от удовольствия.

— Ешь, хозяюшка! Для тебя ведь и делалось! Мешанина вышла очень питательная! То, что тебе и надо!

— Чем больше ешь — тем больше хочется… — Поликарп Иваныч доел третью порцию и теперь с тоской посматривал на уплетающих десерт Дуню с мышухой. — Баловство одно твоя мешанина. Разве можно насытится воздухом?

— А то ты гренками не наелся? Половину буханки уплел!

— Да что та буханка? С мышухин кулачок!

Пока помощники беззлобно пререкались, Марыська, давясь смехом, рассказывала про Клавину просьбу:

— Завязку на кузнеца поставили! Вот Клавка и расщедрилась! Просит снять ее поскорее! Хе-хе. Только ведь сошлись, а тут, пожалте — конхфуз приключился!

Дуня не сразу поняла, о чем толкует коза и даже отвлеклась от десерта:

— Может у него проблемы от стресса? Могли повлиять и обряд перевоплощения, и мое чаровство…

— Да разве ж стресс на такого бугаину подействует, хозяюшка? Тут явно со стороны постаралися. И я даже знаю — кто!

— Аглая! Больше некому. — Звездочка разлила чай в одинаковые пузатенькие чашки в крупный горох. — Тоже от Клавки. Видать накрепко перевязало беднягу, что Клавка столько посуды приперла!

— Завязка не просто делается! Тут точно без змея не обошлось! Подучил бабу! А она и рада напакостничать. Змей многое может насоветовать! То то Аглая о себе и возомнила!

— Не стоило все это брать! Я же еще ничего не сделала! Да и смогу ли? — Дуня отставила пустой стакан и поблагодарила кикимору за еду.

— Тююю, хозяюшка! Ведьма ты или хто? Сможешь, если захочешь. А то так оставь! Будет кузнецу впредь наука!

— Попробую помочь. Полистаю записи. Но позже. У меня сейчас другое в планах.

Дуне не терпелось узнать, как там ее спасенный, но прежде она поднялась на чердак, чтобы поблагодарить мизгиря. Звездочка приготовила для нее блюдечко с льняным маслом и чистую тряпицу — протереть поверхность корневухи для лучшей сохранности.

Пока Дуня смазывала старое подсохшее дерево, паук недовольно поскрипывал изнутри — выказывал разочарование ее побегом с шабаша.

— Чего пырхаешь, муховор? — беззлобно бурчала торчащая здесь же Марыська. — Не заткнешься — так велю Хавронию тебя в мешок упрятать и в реке утопить!

Мизгирь на это зажужжал громче, и коза принялась пенять Дуне, что та разбаловала пленника. Она продолжила бухтеть и дальше, И прервалась лишь, чтобы похвалить садоводческие способности Хаврония — за ночь тот успел выкопать на лугу да посадить на место прежнего куста молодой шиповник. И теперь аромат от розовых нежных цветов разлился по всему двору.

С наступлением утра ведьмы разлетелись. Все вокруг выглядело спокойно и благостно. Из хлева доносилось выразительное телушкино мычание, квохтали куры, требуя, чтобы их выпустили на травку.

— Шиповник к благополучию, хозяюшка! — продолжила рассыпаться в похвалах Марыська. — И для спокойствия тоже. Вишь, шипастый какой? Пускай кто только сунется!

— Шиповник и в любви помогает, хозяюшка! — шепнула с крылечка кикимора. — И сны вещие навевает!

— Я хочу вокруг двора изгородь из него насадить! — Хавроний вопросительно взглянул на Дуню — одобрит ли она этот порыв. И получив благосклонный кивок расплылся в улыбке. — Сделаю, хозяюшка! Будет у нас защита от всякой посторонней нечисти да нежити! Один таковский еще дрыхнет в хлеву. Пойдешь поглядеть?

Дуня конечно же пошла и долго рассматривала спящего.

Худой и бледный, с выразительным носом и удивительно длинными ресницами, он напомнил ей колдуна-чернокнижника из одноименного старого ужастика. Это сходство проявилось лишь теперь — на шабаше она не заметила ничего подобного. Одежда на мужчине была самая прозаическая: потертые черные джинсы и такая же курточка, а под ней — майка с символикой известной панк-группы. Из-под задравшегося рукава проглядывала широкая полоса незатейливой, напоминающей чешую, татуировки. Полупустой рюкзак — как не заметила его раньше? — был пристроен под головой. Дуне почудилось в нём слабое шевеление. И она сделала себе пометку в памяти — проверить, что или кто там может прятаться.

Спасенный дышал тихо и размеренно, губы улыбались чему-то. Дуня не стала его будить, к тому же Хавроний заявил с уверенностью, что «после болиголову сон долгий».

— Как очухается — я тебя кликну, хозяюшка! Придешь тогда разбираться.

На том и порешили. И Дуня отправилась в обход по деревне.

У забора Аглаи топтались дед Фиодор с Ипатьевнами да Пипилюнчик с пустым решетом. Завидев Дуню, бросились навстречу и огорошили неприятной новостью:

— Панасовна не вернулась, хозяйка! Как пошла мужика своего искать — с тех пор и нету.

— Лешак ее прибрал! Или перевертни загрызли.

— Да сам мужик, небось, и того! Говорили ей, не ходи. Сколько можно! Вот и допрыгалась, сердешная!

— Ты дом-то ее себе прибери, пока Аглая там своего не подселила! Все одно бабка навсегда сгинула, так чего дому-то пустовать.

Троица причитающих старух сопроводила Дуню до дома Панасовны. Они попытались просочиться и во двор, но Дуня успела захлопнуть калитку перед носом старшей сестры.

Ипатьевны еще долго толклись у заборчика, привставали на цыпочки, тянули тощие шеи, выжидательно посматривая на окна, пока прискакавшая вслед за Дуней Марыська не пригрозила им карой за излишнее любопытство.

В дом коза не пошла, сказала, что посторожит снаружи. Чтобы никто не сунулся подслушивать.

Выглянувшая из-за двери Липовна одобрила это решение, и Дуня не стала возражать, хотя и полагала, что в исчезновении бабки вряд ли виноваты змей и очарованные им Аглая с Фимой.

Липовна уже пыталась искать пропавшую хозяйку — комнаты пропахли горьким ароматом жженых трав, в плошке дымилась оплывшая свеча, а на кровати разложена была любимая бабкина шаль с подпалинами по краю.

Расстроенный Паисий стожком нахохлился на полу у печи и едва кивнул на Дунино приветствие.

Под горестные вздохи щурка, Дуня стала перебирать вещички Панасовны, по очереди подержала в ладонях старый заношенный тапочек, фартук с въевшимися в ткань пятнами, гребешок без нескольких зубцов.

Все было тщетно — почувствовать через них бабку не получилось. И Липовна мрачно заявила, что «не иначе как Панасовну скрывает место».

— Мы с тобой виноватые! Истинно мы! Отпустили одну — считай загубили! — запричитал было Паисий, но раскинувшаяся на лежанке самобранка перебила его насмешливым фырканьем:

— Тоже мне удержатели-отпускатели! Панасовна бабка упертая! Она вас и слушать не стала бы! Захотела — и ушла. Чем страдания разводить — лучше ту папку достань. Где картинки, что ейный дедок рисовал. Там же карта была. Забыли, склеротики?

— Твоя правда! — Липовна бухнулась на колени, потащила из-под лавки запыленный рассохшийся сундучок. Откинула крышку, пошуровала внутри и вывалила перед Дуней кипу пожелтевших листочков.

На каждом старательный художник очень натурально изобразил представителей лесной нежити: прикинувшегося деревенским мужичонкой одноухого лешака; зависшую у сосны прозрачную и бестелесную маниху, согнутого дугой и заросшего мхом старикашку с глазами-поганками, группу крохотных, похожих на насекомых существ, играющих в кустах бузины. Среди них неожиданно попался Дуне и портрет Домны Адамовны — восседающая на пне словно баба на чайнике ведьма с гордостью демонстрировала миру какой-то замызганный коричневый сверток. Приглядевшись, Дуня разобрала на свертке бледный овал лица с ртом присоской и щелочками глаз.

На вопрос, что это может быть за существо, Липовна пробормотала про «русалочью ляльку».

— Поймала! Сподобилась! — согласно прицокнул Паисий. — От того и раздулась по жабьи. Вишь, какая довольная.

— Лялька? Это… ребенок⁇

— Вроде него. Мамка небось утопилась. Или помогли. А он уж после народился, на дне. Потому и таковский, жутенький. Ведьмы за потерчами охотятся. Используют для наведения красоты. Я еще малы́м слыхал, что от ихней крови лицо гладким делается да белым. А потрошки…

— Хватит болтать попусту! — Липовна замахнулась на щурка, чтобы заткнулся. — Ты, хозяйка, глупости не слушай да на каляки эти долго не гляди, тебе карта нужна.

Переложив еще несколько рисунков, Дуня обнаружила карту, точнее хаотичное скопление небрежно прорисованных черточек и точек, изображающих лес. Кое-где красными крестиками и кружочками были помечены особенные места.

— Вот здесь вот болотина, а дальше — речушка. Ручей. — принялась расшифровывать непонятные знаки Липовна. — Там, вишь, переход. Он его кружочком обвел. Пожирнее. У перехода закорючка — Виринейка. А вона — дуб. Под ним волкодлаки и собираются. Так Панасовна говорила.

— Мне нужна нитка и что-то подходящее для подвеса. — Дуня аккуратно расправила карту на столе, продолжая вглядываться в линии и знаки.

— Думается мне, что бабка к тому дубу и подалась. — Паисий небрежно чиркнул ногтем по тонкой бумаге, за что удостоился тычка от подошедшей Липовны.

— Вот! — крыса подала Дуне тонкий длинный шнурок, продетый в простое колечко. — Панасовна на шее носила. Мужнин подарок. А как в лес пошла — сняла, чтобы не потерять.

— Его потерять забоялась, а сама потерялась! — шмыгнул носом щурок и по новой завел свою «литанию». — Потерялась! Сгинула! Оставила нас сиротинушками без кола да без двора!

— Совсем одурел под старость? — рассердилась Липовна. — В ушах от твоих воплей жужжит. Наслала бы ты на него немоту, хозяйка!

— Не надо немоту! Нельзя мне немоту! Молчу! Молчу я! — щурок прихватил зубами одну из своих косичек и замер.

Дуня тем временем закончила изучать импровизированный кулон и поднесла его к центру карты.

— Хоть бы показал что-нибудь! Хоть бы показал! — Липовна сжала лапы на груди.

— Если от сердца подарено — должон на нее указать! Должон! — Паисий выплюнул косичку и уставился на колечко остекленевшим взглядом.

— До чего же все нервенные стали! — хмыкнула с печи скатерка, а потом завела недовольное, что ей ничего не видно. Пришлось щурку доставать ее с лежанки и пристраивать себе на плечо.

Дуня давно перестала прислушиваться к болтовне домовых, полностью сконцентрировавшись на колечке и своем желании найти Панасовну. Представила как из пальцев струится тепло, стекает вниз по шнурку, добирается до колечка.

— Ну же! Ну! Просыпайся! Приведи нас к своей хозяйке! Покажи, где сейчас Панасовна! — мысленно обратилась Дуня к подвесу. И колечко дрогнуло, завертелось под ее взглядом, а потом медленно двинулось вдоль линий.

Ожила и карта.

Зашумел под легким ветром лес. Открылась широкая поляна с могучим дубом-великаном. Он упирался раскидистой кроной в небо, а среди вывороченных корней серели мохнатые тени. Дуня успела заметить лишь спутанную шерсть да торчащие из приоткрытой пасти клыки, а колечко уже показывало ей извилистую ленту заросшего осокой ручья, поляну в россыпи нежных анемонов, сорочье гнездо с блеснувшей на самом дне ложкой и тусклое моховое поле болотины.

Посреди зеленого сумрака чернела какая-то точка.

Дуня прищурилась, пытаясь разглядеть, но картинка снова сдвинулась и унеслась к разросшимся кругом высоким кустам, сплошь усеянным белыми гроздьями цветов. За кустами серой сталью переливалась вода в маленьком озерце, а на берегу неподвижным болванчиком восседала Панасовна.

Изображение надвинулось близко-близко.

Громко ахнула самобранка, испуганно присвистнул щурок. Липовна всплеснула в ладоши и выдохнула чуть слышно:

— Калиновая заводь! Морочный круг!

Панасовна нахохлившейся совой застыла на плоском камне. Во рту торчала еловая шишка, волосы растрепались. Глуповатая улыбка как приклеенная висела на лице.

— Под чаровством Панасовна!

— Не в себе! Не в себе!

— Как оказалася там? Как попала⁇

Когда картинка снова превратилась в черточки и точки, Липовна объяснила Дуне, что Калиновая заводь — облюбованное ведьмами место для черных обрядов.

— Калина двуликая, хозяйка. На все откликается. И оберегом быть может. А может — наоборот!

— Кровь любит! На косточках растет! У нас так про нее говорили! — Паисий переглянулся с Липовной, и та кивнула в подтверждение его слов.

— У вас? В… прошлом?

— Да! Там! Калина на границах растет. На переходах. Коварная что ведьма! На любое отзывается! Ничем не гнушается!

— Как теперь Панасовну оттуда вытащить? Как спасти? Просто ведь через барьер не пройти! Ведьмы его заговорили!

Дуня сразу подумала про Соломонию, но говорить о ней взволнованным домовым посчитала излишним. Пообещала только, что не станет медлить и сегодня же отправится вызволять Панасовну, попрощалась и выскочила во двор.

По забору раздавались глухие удары и сердито взмекивала Марыська:

— А я говорю тебе — не лезь! Не лезь! Он тебе не чета!

— Прибью гада! Только узнаю — как, и сразу прибью! — гудел в ответ разъяренный Минькин бас.

— Как же его прибить, ежели он неприбиваемый⁈ — фыркала коза. — Его хитростью брать нужно. Да только он и сам кого хочешь обманет!

— Прибью — не пожалею! За всех отомщу! Кости в земле закопаю! Шкуру в огне запалю!

Дуня резко распахнула калитку и едва не врезалась в сидящего на земле Миньку. При ее появлении он живо вскочил, сжал руку лапищами, забормотал просительно:

— А я тебя дожидаюсь, хозяйка! Подскажи, как лучше змея порешить? Прибью его, гада! За всех мне ответит! Понадобится — и деревню разнесу, а гада летучего изловлю и прикончу!

Минька в ажитации бахнул кулачищем по дверце, и та с жалобным скрипом повисла на одной петле.

Пришлось Дуне прищелкнуть пальцами перед его глазами, чтобы поскорее угомонить.

Минька замер столбом, шумно и часто дыша. Постепенно краска схлынула с лица, и оно приобрело осмысленное выражение.

— Так его, хозяюшка! — Марыська одобрительно подкрякнула. — Совсем затмило мужику разумение! А все через ту Фимку! Заявила, что все между ними окончено, а потом принялась хвастать, что змей весь такой-разэтакий! Куда там до него Миньке.

— Прибью-ю-юю… — жалобно протянул Минька и мигнул.

— Не получится его прибить, дурачина! Сказала уже! Он бессмертный.

— А я все равно попробую. Хоть на куски да порубаю! Погляжу после, как Фимка станет те куски собирать.

— Я помогу тебе одолеть змея, — Дуня огляделась и понизила голос. — Есть одно средство. Только потерпи немного. Не лезь в логово сейчас.

— А когда же? Когда? — фальцетом взвыл Минька, но шевельнуться по прежнему не смог.

— Когда Панасовну из леса верну. Пока буду отсутствовать — последи тут за всем. Только ничего не предпринимай! Дождись меня. Не спугни их и не навреди деревне!

На том и сошлись. Дуня новым щелчком вернула Миньке способность двигаться, а тот клятвенно пообещал держать себя в руках. Липовна зазвала его в дом на успокоительный чай и разговоры. А Дуня с Марыськой отправились к себе.

Кузнец с мужиком, которого Дуня видела раньше лишь мельком, толклись возле заброшенного амбара. Когда Дуня поприветствовала обоих, кузнец обернулся и равнодушно мазнул взглядом по ее лицу.

— Чего надо? — сощурился по-хамски, но Дуня не успела среагировать на грубость — мужик вьюном скользнул вперед, поклонился в пояс и зачастил:

— Здрава будь, хозяйка! Мартьяныч я, ихний сосед. — заскорузлый палец ткнул в сторону появившейся из-за угла Клавы. — Мы этта, слышь, про кузню баем. Замошью кузня ой как нужна!

— Нужна. — Дуня улыбнулась Мартьянычу. — Место под нее уже выбрали?

— Тебе что за дело? Где захотим, там и отстроим. Тебя спрашивать не будем. — некрасиво ощерился кузнец, но Дуня предпочла проигнорировать его очередной выпад.

Напрягшийся было Мартьяныч расслабился и истово закивал:

— Выбрали, выбрали, хозяйка! Здеся и будем ладить. На месте анбара. Вот только рук не хватает. Помощников бы нам.

Мартьяныч смотрел просительно, с намеком, и Дуня пообещала, что подумает над его просьбой.

— Уж подумай, хозяюшка! Хорошо бы с кузней до первых осенин поспеть! Чтоб на Козьму да Демьяна отпраздновать. Козьма да Демьян покровительствуют кузнецам!

— Уж подумай… Тьфу! — передразнил напарника кузнец и повернулся к Клаве. — А ты чего тут забыла? Чего за мной таскаешься? Домой пошла! Нечего бабам в мужицкие дела нос совать!

Клава молча кивнула, но не сдвинулась с места. Она очень изменилась с момента последней встречи с Дуней — потускнели рыжие волосы, под глазами собрались тени, уголки губ опустились.

— Я тут что прикинул… — сообразительный Мартьяныч повлек кузнеца обратно к амбару, а Дуня подошла к Клаве, спросила, все ли в порядке.

— Зачем спрашиваешь? Знаешь ведь, что не в порядке! — вскинулась Клавка. — Или я мало принесла? Так скажи, чего хочешь? Я все сделаю! Достану что велишь. Только сними с него проклятущую напасть!

— Не дергайся, Клавушка! — ласково пропела коза. — Бабнику и хаму полезно с завязкой походить. Пускай хорошенечко прочувствует!

— А мои чувства не в счет? — взъярилась Клавка. — Сам мучается. И меня измучил! Сил никаких нету!

— Он должен понять… — начала было Дуня, но Клава только рукой махнула.

— Чего понять? Чего? Ну, бабник. И что? Где еще такого справного мужика найду? Кузнец величина в деревне! Да и как хорош!

— Хорош. — не стала отрицать Дуня и нахмурилась, задержав взгляд на Клавином запястье. — Что у тебя с рукой? Его работа?

— А хоть бы и его! — Клава дернула рубашку за рукав, но не смогла полностью прикрыть широкую багровую полоску. Лицо ее по-детски сморщилось, на покрасневшей коже ярче проступили веснушки. Покосившись назад, прошептала совсем другим тоном. — Помоги, хозяйка! Совсем осатанел от той завязки.

— Осатанел… А уйти не может. Из-за твоего приворота.

— И хорошо! Не хочу, чтобы уходил! Какой бы ни был — а мой! Только…

— На что узлы вязали? — Марыська резко перешла на деловой тон.

— На поясок! На пояс сделано. Аглая его с платья сорвала и накрутила!

— Достань этот пояс и принеси нам.

— Да как же его достать?

— Как хочешь, а достань. Без него не сработает! На чем вязали, на том и распутывать придется. Только не затягивай с этим. Можно не успеть.

— Ты хоть подскажи, как этот пояс достать? — подалась вперед Клава, но Дуню отвлек хриплый окрик Хаврония.

— Хозяюшка! До дому иди! Скорее!

— Проснулся⁈ — невольно вырвалось у Дуни, но многозначительный взгляд козы заставил ее прикусить язык.

— Кто проснулся? Кто? У вас гости? — нос Клавы шевельнулся от любопытства.

— Мы перед тобой не подотчетные! Иди добывать пояс. Если хочешь вернуть своего… — Марыська потащила Дуню навстречу Хавронию.

— Спит он, хозяюшка. — пропыхтел запыхавшийся хлевник. — А вот Прытка…

— Которая из рюкзака⁈ — глаза Марыськи опасно сверкнули. — Вылезла, значит. Решилась. Ну, пойдем. Послушаем её россказни.

Прыткой оказалась сухощавая, довольно высокая ящерица в платье, шляпке-панаме и заношенных, не по размеру, кроссовках.

Восседая за столом, она отпивала маленькими глотками настойку чайного гриба под бдительным приглядом Звездочки и Поликарпа Иваныча. Пристроившаяся на плече домового Мышуха смотрела на Прытку с восторгом и любопытством.

При появлении Дуни ящерица встала и чинно поклонилась. Повозив по морщинистой мордочке клетчатым платком, проскрипела благодарности за «хлеб-соль».

— Ну, рассказывай! Откуда? С кем? Зачем? — Марыська бесцеремонно прервала затянувшуюся тираду.

— С другой стороны. С хозяином. За помощью.

— Тот… тот человек твой хозяин? — переспросила Дуня, и Прытка кивнула.

— Хозяин. Хвостом за ним следую. Связана клятвой.

— Что с ним случилось? Какая помощь требуется?

— Немой он. Маятный. Ведьмой запечатано. Замком скреплено. А немота — побочка. — вздохнула Прытка. — Неудобно, конечно, с ней. Но жили мы себе и жили. Пока не повылазили знаки.

— Татуировка! — просияла Марыська. — Он пришел за ответами?

— За ними. Сам-то не знает, от кого род ведет. Бабка-ведьма запретила рассказывать. Да судьба иначе рассудила. Подошло беспокойное времечко, э-эхх… Скрытое, что в его крови заложено, стало выход искать. А замок не пускает. Хозяин покой и потерял. По знатухам поехал — за подсказками. Все только руками разводили, не хотели связываться. А одна возьми да направь к вам. Мол в Скрытых землях остались еще сильные ведьмы. Они точно помогут. Помогли… — глаза ящерицы подозрительно повлажнели, в складках морщинистой мордочки блеснула слезинка. — Чуть жизнь до донышка не выпили, идолицы!

— Это вам не повезло на Соломонихиных прихвостней нарваться. — Марыська задумчиво пожевала губами. — Я вот одного не пойму. Ты ж вроде оберегать его оставлена? Отчего завет хозяйки нарушаешь? Это ж она самолично его суть запечатала и замком скрепила?

— Все то ты поняла! — Прытка с уважением посмотрела на козу. — От того не препятствую, что жалко мне хозяина. Извелся ведь. Хочется и ему любви да счастья. А только змеева кровь что отрава. А знатуха и скажи, что и на нее противоядие имеется. Нужно лишь к сильной ведьме обратиться. Вот мы и решились.

— Где переход делали?

— У Калиновой заводи. Нам та знатуха на нее указала.

— Потому Панасовну туда и притянуло! — догадалась Дуня. — Вы сюда перешли, а ее чуть не выбросило в наш мир.

При упоминании «нашего мира» ящерица повнимательнее оглядела Дуню, но смолчала. Звездочка с Поликарпом Иванычем переглянулись со значением. А Хавроний вздохнул.

— Так, так, так… — довольная Марыська подмигнула Дуне. — К сильной ведьме, значит… Ох, судьба-судьбинушка! Любишь ты устраивать квесты.

— О чем ты, Марысь?

— Да так, хозяюшка. Судьба, говорю, бедолагу с тобой столкнула. — коза благостно сощурилась и пояснила Прытке. — Хозяюшка наша мастерица таких вот блажных из беды вытягивать. Будто иных забот ей мало.

— И как кучно пошло-то! — Поликарп Иваныч крякнул в распушенную бороду. — Сперва к Аглайке змеюк прибился. Теперь вот хозяюшка второго притащила.

— Про охальника, что к бабам вашим прицепился, знаю. От него болотные пузыри в питье подмешать…

— Это ты мне подсказала про пузыри? Во сне?

— Я. — ничуть не смутилась ящерица. — Планида моя таковская — сны разгадывать да подсказки через них рассылать. Твой сон уж очень яркий был, вот и не удержалася, заглянула.

— Одних болотных пузырей, пожалуй, что маловато будет. — задумчиво пробормотала Марыська. — Вот ежели их с родственной кровью смешать… Говоришь, от змея твой хозяин народился?

— Зачем переспрашиваешь? Или не поняла сразу? — мгновенно ощетинилась Прытка.

— А ты не дергайся! Проверяю. Мало ли что у тебя на уме!

— Что на уме, то и на языке! От змея. Да. Заморочил бабу и исчез. Та умом повредилась — и в реку. Хозяйка-ведьма малого забрала да вырастила как родного. А я уже от нее перешла, пообещала приглядывать. — Прытка смотрела только на Дуню. — Хозяйка натуру его укротила. Обряд особенный провела. Во благо делала. Чтобы не стал как этот ваш, охальник.

— Что конкретно она сделала? — Дуня уже начала догадываться, но все же задала вопрос.

— Да суть же его укрыла. Под замком спрятала. — ящерица не стала вдаваться в подробности. — А мне наказала следить, чтобы обратно не вылезла! От того и неудалый такой.

— Вот его кровушку в болотные пузыри и подбавим. — энергично поддернула хвостом Марыська. — Хорошо-то как складывается, хозяюшка! И Панасовну вызволим, и змея отсюда спровадим. А после…

О том, что будет после, коза благоразумно умолчала. Не пришло еще время говорить о таком.

Вызволять Панасовну Дуня отправилась в сопровождении Хаврония. Марыська предпочла остаться дома, чтобы приглядывать за Минькой да держать под контролем Прытку с полузмеем.

— Я, хозяюшка, чую, что все спокойно пройдет. Ты только прикройся непроглядом в полете. А как прибудете — слушай место, чтобы правильный ключик к калине подобрать. Без этого к озерцу и Панасовне не пропустит.

Поликарп Иваныч заикнулся было про более подробные инструкции, но получил в ответ лишь недовольный взгляд козы и сочувствующий вздох Звездочки

— Был бы поумнее — сам бы смекнул, что для каждой ведьмы в заводь Калинову свой пропуск, свой проход! Нужно место почувствовать, поговорить с ним, попросить, пошептать! А как откликнется — не медлить.

Дуня приняла кажущийся сомнительным совет пушистой секретарши с благодарностью. Расплывчатая формулировка о необходимости «слушать место» лишь подогрела ее интерес.

Калиновая заводь находилась не близко, и когда Хавроний предложил воспользоваться для перелета ступой, Дуня не стала возражать.

— В ступе домчим с ветерком! Бабка и понять ничего не успеет. Еще просить будет, чтобы опять покатали! Верно баю, соседушки? — приосанившийся хлевник подмигнул кикиморе и домовому, но быстро сдулся под сердитым взглядом козы.

— Какое покатать? Какое просить? Панасовна сейчас под морочью! Хоть так, хоть иначе — ничего не поймет. Первейшая твоя задача доставить ее домой в сохранности, а дальше будет видно!

Непрогляд Дуня решила сделать из паутины. В качестве подношения выбрала ломоть свежеиспеченного хлеба с холодным, запотевшим кусочком масла поверх и поднялась на чердак переговорить с мизгирем.

Выставив угощение у корневухи, привычным жестом положила ладони на теплый древесный бок и попросила нити для плетения.

— Прытку покличь… чтобы клубок смотала! Кикиморе после отдай, чтобы сплела. — глухо пророкотало из корневухи.

— Я сама смотаю.

— Не перечь! Иначе не помогу!

С усилием подавив желание пнуть по прялке, Дуня позвала наверх ящерицу. Она ждала взрыва негодования от Марыськи, но коза молча вкарабкалась вслед за Прыткой и уселась рядом с Дуней наблюдать.

Прытка восприняла просьбу как должное и когда из трещины в древесине показалась тонкая ниточка паутины, поплевала на ладошки, потянула и ловко да быстро начала сматывать клубок. Он постепенно увеличивался в размерах, а нить все продолжала тянуться и оборвалась лишь, когда Прытка шепнула: «Достаточно!»

Ящерица снова поплевала, огладила лапами клубок и поклонилась Дуне.

— Что еще надобно, хозяйка? Говори. Все сделаю.

— Пока хватит и того, — проворчала Марыська, подкатывая клубок к лестнице. — Ух и тяжелый! Хавроша! Прими-ка снаряд!

Поблагодарив мизгиря, Дуня спустилась вниз и попросила Звездочку накормить Прытку.

— Сама возьмет на что взгляд упадет! Чай не в гостях, — буркнула коза. — Им в Замошье еще долго толочься. Пускай привыкает.

— Я в чужом дому не распоряжаюся! — Прытка демонстративно завела лапы за спину.

— И правильно. Самолично нельзя. А с разрешением — пожалуйста! Вона чайник, вот хлеб и варенье. Яйца на полочке в корзинке. Сметана и молочное в погребке.

— Сей момент достану! — Поликарп Иваныч рыбкой нырнул в подпол. Загремел там, зашерудил и выставил на пол крутобокую крынку с симпатичной тряпичной крышечкой на горлышке. — Принимайте! Налетайте! Но о мере не забывайте!

Прытка перенесла крынку на стол, отломила кусок горбушки, навалила сверху густую кремовую массу, лизнула осторожно, а потом не сдержалась — отправила в рот весь кусок.

— И как тебе? Вкусно? — домовой ревностно следил за ее действиями.

— Шкусно… — только и смогла кивнуть ящерица и потянулась за новым куском.

Звездочка, если и была недовольна, что на ее кухне распоряжаются другие — ничем это не выказала. Усевшись у печки, отмотала от клубка на импровизированную щепочку-челнок паутину, принялась быстро и ловко навязывать из нее узлы, формируя что-то похожее на ячейки. Выходящее из-под ее лап полотнище было неровным и слегка перекошенным, на что не преминула указать разочарованная мышуха.

— Внешний вид здеся не главное! Важно паутинные свойства сохранить, чтобы как надо сработало! — вступился за подругу домовой.

— Главное! Главное! — принялась было дразниться мышуха, но отвлеклась на поманившую ее кусочком хлеба Прытку и с удовольствием захрустела крепкой поджаристой корочкой.

— Я стараюсь, только паутина капризная. — попыталась оправдаться расстроенная критикой Звездочка. Лапы ее задрожали, в глазах собрались слезинки. Пришлось Дуне успокаивать свою чувствительную помощницу и много раз повторять, что лучше нее никто не справится с такой сложной работой.

Марыська тем временем выскочила во двор, а вернувшись, вручила Дуне замусоленный и влажный зеленый комочек.

— Вот, хозяюшка, прими защиту. Я травку пожевала да скатала для тебя на удачу. Пригодится, ежели Соломония вас перестрянет. Брось тогда в нее, а сама убегай. Соломония от травки обездвижится. Минут на пяток. Но тебе того хватит.

С полотном Звездочка управилась быстро. Оно получилось широким и достаточно большим, чтобы укрыть под собой и ступу, и разместившихся в ней пассажиров.

По знаку Марыськи, невидимая конструкция взяла старт и унеслась, оставив после себя полоску дымного следа. А над деревней еще долго перекрикивалось само с собой эхо, повторяя за Хавронием разудалое:

— Иии-эхх! А ну поддай, каурая!..

Марыська немного сгустила краски — Яков не был глухонемым.

— Слышит хозяин, — проворчала Прытка. — Я ж говорила, что немота — побочка от чаровства. За тем и приехали. Чтобы…

— Помню, помню. Это я так, для общего эффекту сказала. — коза процокала к Якову и, приблизив мордочку к его лицу, вынесла неутешительный вердикт. — Бледноват слишком. И худоват. М-даа… Но то ничего — на Звездочкиных пирогах быстро выправишься. А бледность молоком да сливками перебьем.

— Ты, мил человек, в ха-а-арошие руки попал. Хозяюшка первейшая в своем ремесле мастерица. Ведьма каких давно здеся не бывало! — Поликарп Иваныч подошел представиться, а потом по очереди отрекомендовал остальных.

Когда очередь дошла до Дуни, Яков почтительно поклонился и приложил руку к сердцу, а потом изящно изобразил что-то пальцами.

— Я твой должник! — Дуня прекрасно поняла его без перевода. — Готов отработать и помочь чем могу!

— Ничего не нужно! — отмахнулась Дуня. — Восстанавливайтесь. Поживете у нас неделю, а потом продолжите свое… путешествие.

Последнее слово прозвучало несколько легкомысленно, и Марыська укоризненно засопела.

— Паломничество продолжите… — поправилась Дуня и улыбнулась. — А чтобы ведьмы впредь не досаждали, я вам оберег сплету. Он не подведет.

Яков благодарно склонил голову, а посеревшая вдруг Прытка сморщила мордочку и, комкая в лапах панамку, заговорила сбивчиво, торопясь:

— Ты же обещала… Обещала помочь… Обещала, хозяйка! И она вот тоже… — панамка ткнулась в сторону Марыськи. — Тоже говорила, что поможешь!

— Поможет! А как не помочь? — немедленно откликнулась коза. — Хозяюшка добрая! Всем помогает! Верно говорю, хозяюшка?

— Но…

После неадекватного поведения совсем оскотинившегося овертуна Дуне нисколько не хотелось заниматься проблемами полузмея. Она собиралась отправить его к бабе Агапе, а та пускай решает сама, как с ним поступить.

— Я не могу… Быстро помочь не получится. — злясь на себя, Дуня принялась мямлить оправдания. — Понадобится время. Много времени. Нужно разобраться в проблеме, поискать подходящие рецепты…

— Куда нам спешить, хозяюшка? — весело блеснула зубами Марыська-предательница. — Ты все хорошенечко обдумаешь и прикинешь. Травки нужные соберешь. На Купалу за кочедыжником сходим. Его в таких делах ведьмы используют. А до того времени Прытка со своим пообвыкнутся в деревне: связи наладят, перезнакомятся с местными. Так, Прытка?

— Все так, все так! — ящерица истово закивала. — В сараюшке какой-нибудь приткнемся и перебудем. Нам главное результата дождаться.

— Чегой-то в сараюшке? — хитрющая коза продумала все заблаговременно, и, упреждая дальнейшие Дунины возражения заявила, что пожить гости смогут у деда Фиодора. — Я сей же час сбегаю, хозяюшка, и обо всем с Фиодором договорюсь!

В отсутствие Марыськи Дунины помощники продолжили обихаживать Якова: кикимора принесла теплого молока с маслом, толстыми ломтями нарезала свежий хлеб, достала намазку из запеченного куриного мяса со специями. Поликарп Иваныч подсунул поближе стакан с малиновкой, а пристроившаяся на столе мышуха, подъедая в одно рыльце намазку, расхваливала стряпню кикиморы, убеждая полузмея не стесняться и попробовать.

Наблюдая с каким энтузиазмом все хлопочут вокруг гостя, Дуня впервые задумалась — отчего вдруг такое рвение? Уж не пророчат ли Якова ей в женихи? Однако тотчас же отвергла эту мысль как несостоятельную.

Помощники знали, что замуж она и раньше не стремилась, а сейчас и вовсе смирилась с тем, что навсегда останется бобылкой. Бледный, невзрачный Яков разительно отличался от веселого и уверенного в себе Монаха. К тому же он имел опасное родство. Впрочем, как и она сама.

Хорошую мы бы составили пару — полупаучиха и полузмей! Дуня впервые назвала себя так и грустно усмехнулась.

— Хозяюшка! — Звездочка помахала Дуне от стола. — Не сиди как в гостях. Поешь немного.

Дуня послушалась, навалила на здоровенный ломоть хлеба щедрую порцию намазки, поперчила, присолила и отмахнула сразу половину. Отщипывающий по кусочку от горбушки Яков уставился на нее и быстро отщелкал пальцами новое сообщение.

— Хороший аппетит у хозяйки, — перевела для всех Прытка.

— Волчий! — промычала Дуня и запихнула в рот вторую половину куска.

В присутствии Монаха она всегда старалась есть понемногу и аккуратно, манерничала по словам Марыськи. А этот… Пусть думает о ее аппетите что хочет. Ей все-равно.

Яков продолжал ее разглядывать, и чтобы его отвлечь, Дуня соорудила еще один бутерброд, пошептала на него и подала полузмею.

— Ешь! Это вкусно!

— Я не голоден… — отщелкал тот неуверенно.

— Ешь!!

И Яков послушно начал есть.

Марыська побыла у деда Фиодора недолго и прискакала обратно в сопровождении невеселого Миньки.

Скупо кивнув собравшимся, тот коротко отчитался, что происшествий в Дунино отсутствие не было никаких. Только Антохе подпалило усы, когда тот кричал под дверью Аглаи. Но усов не жалко. Потому как Антоха с ними походил на таракана.

— Как так подпалило? Чем⁇ — подивился Поликарп Иваныч, на всякий случай прикрыв бороду ладошками.

— Дак змеюк дохнул через замок. Спасибо, хоть не стал высовываться. Я в калитке стоял с дубинкой. Тем и отпугнул.

— Все ж таки староста наш дурачина. Чего кричал? Чего туда полез? — меланхолично пробормотала коза, умащиваясь подле Дуни. — Сказано ведь было не соваться, не дразнить! А ну, ежели б змеюк озлился да вышел? Не сосчитали бы ущерб!

При упоминании змея Яков переглянулся с Прыткой и сделал пальцами непонятный знак.

— Хозяин спрашивает, что за змей такой у вас проживает? — неохотно перевела ящерица.

— Да народился из яйца, обогатитель хренов! — выругался Минька и коротко пересказал события последнего времени.

Яков внимал с интересом. Потом принялся нетерпеливо жестикулировать, и теперь уже ему ответила Дуня, не дожидаясь перевода:

— Реальный змей-обогатитель. Он же любак. Задержался здесь и понемногу начинает терроризировать деревню. Две женщины уже пострадали. Да, да, — Дуня следила за движениями пальцев. — Он подпитывается энергией, а они чахнут. Все как в быличках, верно. И ведьмы, и домовые, и прочая нечисть. И всех проживают на нашей стороне.

— Прикрой варежку, Яшка! — хихикнула коза. — Ишь, повылуплялся-то как. А чему изумляешься, когда у самого в помощницах ящери́ца?

Яков мигнул и неожиданно усмехнулся, закивал.

— Какой он тебе Яшка! — возмутилась было Прытка, но ее перебил умоляющий Минькин бас:

— Нет моченьки дальше ждать, хозяйка. Позволь пойти тараном на гада! Я бревно покрепче приготовил. Да топор подточил. Отрублю башку — не успеет удрать! Руки чешутся с ним поквитаться.

— Отрубишь — она обратно прирастет. Тут другое надо. Хозяюшка сейчас объяснит, она уже все продумала! — Марыська с гордостью оглядела собравшихся. — Наша хозяюшка самая-самая!

Над головой шоркнуло негромко, с потолка просыпалась труха, а потом что-то обрушилось с грохотом и покатилось.

— Никак подслушивал кто?.. — ахнула Звездочка.

— Корневуха упала… — Поликарп Иваныч задумчиво взглянул на потолок. — Сейчас я проверю…

— Погоди! — жестом остановила его Дуня и громко заговорила, обращаясь сразу ко всем, что не станет воевать со змеем.

— Я ничего придумать не смогла. И вряд ли смогу. Змей силен и опасен. Да и бессмертен тоже. Изгнать его сразу мы не догадались, а теперь уже поздно. Да и вообще, пускай деревенские сами о себе заботятся.

Дуня подмигнула оторопевшим помощникам и тихо полезла из-за стола. Выставленная на дом защита всегда казалась надежной и не должна была подвести. Но если змей смог пробраться ей в голову, то что ему та защита!

— Я сам проверю, хозяюшка. — Поликарп Иваныч с кряхтением полез вверх по лестнице. Потопал нарочито громко по полу, чем-то пошерудил, поскрипел корневухой, а когда спустился — показал всем налипшую на мохнатые ладони золотистую пыль.

— Змей чешуйку свою к нам отправил шпиёнить. Сам проникнуть не смог. А она просочилася. Вишь как поблескивает? От нее следок.

— Чешуйка опрокинула корневуху? — удивилась Прытка.

— Не. Корневуха сама. То мизгирек сигнал нам послал, чтобы поостереглись. И заодно чешуйку спугнул. Все ж таки хороший он дядька, хозяюшка! Хоть и из колдуняк. А чешуйка была, да. Подслушивала нас.

Известие о том, что чешуйка змея смогла проникнуть в дом встревожила всех помощников.

— И что теперь? — в голосе Звездочки промелькнули панические нотки.

— Будем разбираться с отправителем чешуйки! — спокойно ответила ей Дуня. —

— Сейчас приготовлю питье для… Аглаиного квартиранта. Минька отнесет его к дому и отдаст Фиме.

— Прям так-таки и отдаст? А Фимка запросто примет? — удивился домовой.

— Не запросто, конечно. Нужно будет все правдоподобно обыграть. Я сейчас объясню.

Дуня отвела Миньку в сторону и принялась ему что-то втолковывать. Минька сначала пытался протестовать. Размахивал руками. Сердился. Но постепенно проникся и замолк.

Помощники тем временем подготовили все для работы: мышуха притащила плошку с застывшими на поверхности ила тремя болотными пузырями. Она было примерилась, чтобы лопнуть самый большой из них, но вовремя была схвачена за лапку домовым.

Звездочка подала в кувшине подогретое молоко и деревянную ложку, чтобы размешать смесь.

— А змеюк не учует подлог? Уж больно вонючая штука. — Поликарп Иваныч показал на плошку с илом.

— Не учует. Кровь все перебьет. — Дуня взглянула Якову в глаза. — Можно тебя попросить кое о чем?

— Проси. — он кивнул.

— Мне понадобится твоя кровь. Немного. Несколько капель.

Прытка с тревогой взглянула на хозяина — не откажет ли в просьбе? Но тот остался невозмутимым. Если и удивился — виду не подал, закатал рукав рубашки, протянул руку Дуне. Дуня быстро черкнула по запястью своим особенным ногтем, а Звездочка сразу подставила кувшин. Кровь собралась на поверхности алым озерцом, и по знаку Дуни кикимора размешала ее деревянной ложкой. Сама же Дуня тем временем заговорила порез и сосредоточилась на миске с болотными пузырями.

— Первым зачинаю… — осторожно подцепила ногтем первый пузырь и ловко переместила его в кувшин.

— Вторым продолжаю… — следующий пузырь, подрагивая прозрачными стенками как студень, отправился в молоко.

— Третьим результат закрепляю! Чтобы раздуться и лопнуть обогатителю-любаку от наговоренного молока как лопнут эти пузыри!

Дуня навязала на горлышко кувшина салфетку, как следует встряхнула и подала Миньке.

— Смотри не подведи! — погрозила ему Марыська. — Все запомнил, чему хозяюшка научила? Не собьешься? Не спутаешь?

Минька ответить не успел — в дверь громко затарабанили.

— Хозяйка! Хозяйка! Впусти! Да отворите же! Кто-нибудь!

— Клавка⁈ Тебя что-ль принесло к ночи? — Марыська щелкнула задвижкой, и Клавка валилась через порожек, растянулась на полу, но тут же вскочила и возбужденно потрясла зажатой в руке полоской ткани.

— Добыла! Сорвала! Думала не добегу. Они… за мной… за мной погнались… — рыжие волосы торчали по сторонам копной, лицо покрывали красные пятна.

— Да ты никак пояс своровала? — Марыська ткнула копытцем в сторону навязанных на одном конце полоски узлов.

— Пояс! Да! Прямо с платья сорвала! С Аглайки! Едва убежала… кхмм…

Клавка никак не могла отдышаться и все косилась на дверь.

— Вы бы защелку задвинули. Вдруг войдут?

— Не посмеют без приглашения. Они во дворе?

— Не знаю… до ворот за мной бежали…

— Отлично! — Дуня повернулась к Миньке. — Так даже правдоподобнее получится. Твой выход, Миня. Не подведи.

— Будь спокойна, хозяйка. Отыграю как надо!

Минька отодвинула Клаву от двери и вышел в ночь.

Марыська поплевала ему вслед, а Звездочка плеснула воды на удачу.

— Куда это он? Что вы задумали? — Клава уже забыла о погоне и с интересом принялась озираться.

— Придет время — узнаешь. Сядь, не мельтеши. — Марыся подбежала к окошку, чуть сдвинула занавеску, чтобы подсмотреть за Минькой, но за стеклом расползлась темнота.

— Авось справится. Не малец какой. А мы подождем. — Поликарп Иваныч вернул занавеску обратно и весело обратился к кикиморе. — А не попить бы нам чайку?

По первоначальной Дуниной задумке Минька должен был отправиться в дом к Аглае и вызвать Фиму на разговор: снова клясться ей в любви, просить, чтобы вернулась, ну и между делом обмолвиться, что выпросил у Дуни заряженное силой молоко. Дуня надеялась, что после такого заявления Фимка попробует перехватить кувшин для змея. Теперь же благодаря Клаве задача и вовсе упростились, и Минька мог более натурально сыграть свою роль.

Когда он вышел за калитку, к нему подступили Аглая и Фима с требованием позвать Клавдию. При виде их серых, словно подсвеченных изнутри лиц, Миньке сделалось жутко, и он на секунду забыл, что собирался делать.

— Да он нас спугался, Аглаша! — Фимка ткнула Миньку под ребра и визгливо расхохоталась.

— Не трясись, кабанчик. Мы с Фимой безобидные. Есть тебя не станем. — подхватила Аглая. — Отпустим с миром, когда приведешь Клавку!

— Отвяжитесь, насмешницы! Не до вас мне теперь! — Минька постарался придать голосу беззаботности и продемонстрировал бабам кувшин. — Снадобье тороплюсь принять. Пока нагово́рка в силе.

— Да ты никак заболе-е-ел? Или… приворожить кого хочешь? Не Панасовну ли выбрал в разлюбезные? — съехидничала Аглая и подпихнула прыснувшую Фимку.

— Дура! — беззлобно отмахнулся Минька. — Ко мне бабы безо всякого наговора липнуть станут!

— Да ну-у-у? Что ж там у тебя за средство припрятано?

— Молоко особенное. Хозяйка на него нашептала, велела скорее выпить. От него силу получу великую. Буду стволы дубов кулаком перешибать! А еще — красоту неописанную! Чтобы бабы хороводом ходили! Сама Соломониха за мной увиваться станет! Да сами увидите! — Минька на секунду тоже поверил в свои россказни и горделиво выпятил грудь.

Его уверенность и имя будущей зазнобы произвели должное впечатление, бабы перемигнулись, а потом Фимка потянулась смахнуть пушинку с Минькиного подбородка, а когда тот невольно склонился к ней — выхватила из рук кувшин и припустила по тропинке к дому Аглаи.

— Эй! Ты чего? Отдайте! — Минька изобразил растерянность, а когда шагнул следом — споткнулся о подставленную Аглаей подножку и натурально запричитал. — Ограбили ни за что! Сокровище скрали! Хоть бы глоточек оставили!

Заливающаяся смехом Аглая обернулась на бегу и скрутила ему кукиш:

— Выкуси, дурачок! Х-ха-а-а-а…

Смех и Минькины причитания еще долго разносились над притихшей деревней, а Минька все не торопился подниматься. И только выждав положенное время, похромал обратно в дом. Уже внутри, перестал припадать на ногу и попросил воды.

— А может малиновки плеснуть? — Поликарп Иваныч вопросительно посмотрел на Дуню.

— После малиновкой угоститесь. Рано еще отмечать! — проворчала Марыська, а потом похвалила Миньку за натуральность. — Как хорошо сыграл-то, Минь! В тиятре бы тебе сценки изображать. Жаль время упущено. Туда сызмальству принимают. Вот выстроят в Замошье кузню, а потом можно будет и сцену сколотить. Лавочки понаставить, сделать навес. Ты станешь представления устраивать, а я обилечивать желающих. Как тебе идея?

— Хорошая! — на всякий случай похвалил Минька предприимчивую козу и спросил у Дуни, когда подействует молоко.

— После того как он выпьет — сразу. Змей больше не сможет здесь оставаться и улетит.

— Я думал, что его разорвет… — разочарованно выдохнул Минька.

— На искры рассыплется, в другом месте соберется… — подключилась к разговору Прытка. Пристроившийся на лавке Яков пошевелился, меняя позу, и она поправила сползший вниз плед. — Расшумелися, а хозяину покой нужон. Сон у него сейчас целительный, пусть бы подольше отдохнул…

— Ты поднимай своего хозяина, и до Миньки отправляйтесь. Там и отоспится. — Марыська потянула за край пледа.

— Я провожу! — спохватился Минька. — Дед же давно ждет. Комнату вам приготовил.

— Давайте, давайте. Время позднее. — принялась подгонять гостей коза. Яков все никак не мог продрать глаза. Отчаянно зевая, навалился было на Прытку, но Минька быстро перехватил его и повел.

— Прихрамывай! Не выходи из роли! — напомнил ему Поликарп Иваныч.

Звездочка же сунула ящерице корзинку с хлебом, маслом и яйцами.

— Ничего. Отъестся. Поздоровеет. Похорошеет. Хотя мужику внешняя красота ни к чему. — Марыська прикрыла дверь за ушедшими и поинтересовалась невзначай. — Как тебе Яков, хозяюшка?

— Никак. — Дуня равнодушно дернула плечом и посмотрела на забившуюся в угол помалкивающую Клаву.

За всеми хлопотами Дуня позабыла и про нее, и про пояс, а Клавка словно специально затаилась и наблюдала.

— Весело у вас… — медленно подошла к Дуне, поигрывая поясом. — А ты времени не теряла. Нового хахаля себе нашла? Этого никто не переманит. Уж слишком блеклый да хлипкий.

И поскольку Дуня молчала, продолжила со смешком:

— Ты же вроде любишь пофактурнее? Или уже не до переборов?

— Язык то прикуси, язва! По Аглайкиному пути хочешь отправиться? — разозлилась Марыська. — Вот турнет тебя хозяюшка и будет права. Развязывай сама те узлы!

— Прости. Не сдержалась. — Клавка тут же сменила тон и протянула Дуне пояс. — Не обижайся, хозяйка. Просто такой резкий контраст. Между прошлыми твоими и этим. Вот я и спросила.

— Не боишься, что сбежит твой фактурный, когда узлы развяжем? — Дуня не торопилась брать пояс.

— Не сбежит! Я его крепко держу!

— Это приворотом-то, Клавдия? — фыркнула коза. — Смотри, не надорвись.

— А хоть бы и приворотом. Вам что за дело? Главное, кузнец меня любит!

— Приворот — штука опасная, — начала было Дуня, а Клавка сощурилась и процедила: «Тебя не спросили. Ты знай делай свое. Обещала узлы развязать — вот и развязывай»

Захотелось влепить ей затрещину, но Дуня сдержалась и нарочито широко зевнула:

— Марыся, проводи нашу гостью до двери.

— До какой еще двери? — вытаращилась на Дуню Клавка. — Ты чего⁇

— Был трудный и долгий день. Я устала и собираюсь пораньше лечь спать. Доброй тебе ночи.

— А как же узлы⁈ Сделай отвяз и ложись!

— Я передумала. — Дуня снова зевнула. — Можешь вернуть пояс владелице.

— Как?..

— Дотрепалась, Клавка? — в голоске козы промелькнуло злорадство. — Получай теперь! С неблагодарными так и поступают. Хозяюшка из сил выбивается, для всех кругом старается, а в ответ — насмешки да приказы? Не бывать тому больше!

— Она обещала помочь!

— А теперь передумала. Иди к себе, не задерживай нас.

— Но как же? — Клавка вдруг скривилась, зашмыгала. — Сделай что-нибудь, прошу-у-у. Не могу больше терпеть его выходки-и-и…

— Завтра приходи. С утра. — Дуня подошла и положила руку ей на лоб, произнесла изменившимся голосом. — Позабудь все, что здесь увидела! Якова позабудь. Про Миньку и змея не вспомни. Спи!

— Я… Ооо-аха-аа… — Клава зевнула во весь рот. — Что-то и я устала. Спать пойду. До завтра всем.

Пошатываясь, она переступила порожек и скрылась в темноте.

— Так ей, хозяюшка! — похвалила Дуню Марыська. — Давно пора было это безобразие пресечь! Не в обиду, но уж очень ты ко всем вокруг благорасположенная. От того и наглеют.

Дуня покивала и уселась на теплые доски крыльца.

Хотелось молчать и ни о чем не думать.

Забыть как и Клава про змея, про Соломонию с ее пакостями. Не заботиться ни о ком, ни за что не отвечать.

В траве надрывались кузнечики.

Тянуло медовым ароматом с луга.

Кто-то перешептывался за домом и подхрюкивал.

— Хлопотун с кулишком вечеряют, луговичек привечают… — Марыська примостилась у ног, положила голову на Дунины колени. — Ты теперь назад ни за что не отступай, хозяюшка. Построже со всеми, поняла?

Дуня смолчала, глядя как со стороны калитки приближается длинная темная тень.

— Чего тебе, Пипа? — ворчливо отозвалась коза. — Поздно уже.

— Поблагодарить пришла хозяйку. — Пипилюнчик извлекла из решета извивающуюся тушку с телом змеи и куриными лапами. — Хороший нынче улов.

— А ты ловка! — Марыська даже привстала, чтобы получше рассмотреть негодующее попискивающее существо. — Поймала таки змеюка! Подкараулила!

— Когда он из трубы искрами вылетел, я их и сгребла… — Пипилюнчик сунула обогатителя обратно в решето и уселась рядом с Дуней. — Очень вовремя ты, хозяйка, с ним расправилась. Мне как раз заказ поступил. Обогатитель зверь редкий. За него много дают…

Они еще долго сидели на крыльце. Звездочка принесла блюдо прокалённых в печке семечек. Поликарп Иваныч накапал по глоточку малиновки от ночной росы. Мышуха привела упирающихся хлопотуна с кулешком и мохнатыми луговичками, из хлева притопал Хавроний с балалайкой.

Дуня в разговорах участия не принимала — дремала у Звездочки на плече. Ей привиделся расстроенный Минька, принялся жаловаться, что из-за нового квартиранта потерял рой и не знает, как быть дальше.

— Новый приманишь. Я научу. — пообещала ему Дуня и окончательно заснула под негромкую воркотню Марыськи.

На завтрак Звездочка подала пирог с красивым волнистым узором на корочке. В темном плотно сбитом тесте яркой широкой полосой розовела начинка. Когда кикимора разрезала пирог — по комнате поплыл специфический аромат, показавшийся Дуне знакомым.

— Всю ночь провозилась. Зато настоящий калинник получился! — делилась радостью Звездочка, раскладывая куски по тарелкам. — Заварила в кипятке мучи́цу, подержала в печке на уходящем жару́, вымесила как следует да добавила томленную с сахаром калину. Обернула поверх капустным листом, чтобы придать красоты.

— Мастерица! Умелица! — Поликарп Иваныч с вожделением поглядывал на свою порцию. — Сколько терпения да умения надобно, чтобы весь рецепт соблюсти! А уж как пахнет-то! Как пахнет!

Домовой причмокнул и подвел глаза к потолку.

— Сними пробу, хозяюшка! — взмолился Хавроний. — Никакого терпежу нету ждать!

Мышуха тоже попискивала в нетерпении, кикимора вздыхала.

Пришлось Дуне подковырнуть ложечкой кусочек и, задержав дыхание, проглотить.

Вкус у пирога оказался еще ядренее аромата и живо напомнил время, когда мать пичкала ее крепким чаем из толченых калиновых ягод. Сахар лишь добавил приторности в кисло-горькую начинку, но не смог перебить мускусный привкус.

Дуне стоило больших усилий «удержать» лицо и доесть свою порцию, чтобы не обидеть повариху.

— И как тебе начинка? — Марыська смотрела выжидательно.

— Ммм… своеобразная… — обманывать Дуня посчитала неправильным, а сказать правду было неловко. — Напоминает… лекарство. Меня в детстве похожим поили. Когда простужалась.

— Лекарство и есть! Ведьмовские чары на нет сводит! Потому как с особенного кусту́! — Поликарп Иваныч отряхнул бороду от налипших крошек и занялся вторым куском.

Дуня вежливо промолчала, а разочарованная ее реакцией Звездочка поинтересовалась с обидой:

— Что же, хозяюшка, совсем тебе не понравилось? Зря, выходит, я расстаралась…

Пришлось её утешать, оправдываться, что с детства не переносит вкус калины, а потому не может объективно оценить все достоинства пирога.

— Привкус у нее и правда… будоражащий, — согласилась Марыська, не обратив внимания на расстроенную кикимору, и вкрадчивым голоском продолжила. — Но ты ж про самое главное не спросила, хозяюшка — откуда в мае свежие ягоды калины?

— И правда — откуда? — Дуня с благодарностью ухватилась за вопрос. — Не от Виринейки же? Нет?

— От какой там Виринейки! — Марыська выдержала театральную паузу и выпалила одним духом. — Мы ягоды вчера ночью нарвали! Прямо у себя за забором! Пипа первая увидала, когда домой после посиделок пошла. Да только калина ей в руки не далася! Ха-ха! Потому как особенный куст!

— У нас разве растет калина?.. — Дуня осеклась, вспомнив как вчера воткнула возле калитки сухой прутик из Калиновой заводи.

— Теперь растет! — Марыська даже крутанулась от восторга. — Не по дням, а по секундочкам растет, хозяюшка! И все благодаря твоей придумке!

— Легкая у тебя рука на посадки, хозяюшка! — Хавроний покосился на оставшуюся половину пирога, но взять добавки не решился.

— Первый раз слышу, что из сухого прутика может что-то вырасти… — пробормотала Дуня.

— Дак особенный прутик-то! Ведьмиными чарами помеченный! Гроздочки такие богатые получилися! Ягоды — одна к одной! Скоро все полностью вызреют! Наделаем тогда запасов и для себя, и на продажу!

И не давая Дуне опомниться, коза заторопилась:

— Полпирога Панасовне отнесем. Чтобы ее попустило. Плоха еще бабка. Никого не узнает, ни на что не откликается. Я утром разведать бегала, что там да как.

— Может Панасовну в баню сводить?

— После сводим. Сперва пускай оклемается.

— Я поищу в рецептах…

— Чего искать, когда нужное средство рядом? — Поликарп Иваныч переглянулся с Хавронием. — Калиной с ними поделимся и хватит. Липовна отвар из ягод сделает. Семь дён станет Панасовну поить, чтобы полностью выправилась.

— Но калина вряд ли сможет…

— Тут, хозяюшка, все дело в том, откуда ягоды. — возразил Дуне хлевник. — Чаровство Панасовна через Калиновую заводь подхватила. Заговоренное же место. Простому человеку опасное! Пускай теперь тамошняя калина ее в себя возвертает!

— Вот Соломония озлится, если узнает про калину-то! Ты ей как кость в горле, хозяюшка! Не выплюнуть-не проглотить! — посочувствовала Дуне Марыська. — Не пора ли радикальными мерами заняться? Поквитаться со старой ведьмой! Отодвинуть в сторонку да на ее место заступить! Замошью нашему от того один лишь профит будет! Глядишь, и потянется сюда народишко. Хорошее ведь место для жизни!

— Еще какое хорошее! — подхватили остальные. — И лес — вон он, рядом. И луг! Скоро кузню выправят…

— Кузня — только начало! Мы после ярманку свою устроим! На все Скрытые земли прогремим! — Марыську понесло. — Сперва, конечно, обойдемся базарчиком. Чтобы к Виринейке за насущным народу не мотать.

И столько в голосе козы было убежденности, что Дуня невольно прониклась этой идеей.

— А торговать чем?

— Как чем, хозяюшка? — оторопела коза. — Звездочка станет хлеба́выпекать. Пироги. Ватрушки на меду. Мед Минька предоставит. Ксанина мать из рукодельного что-нибудь. Пипилюнчик не будет пробавляться редкими заказами, лавочку при доме откроет…

— Хруктой торговать будем! — пискнула мышуха.

— Хруктой! — согласилась коза. — И овощами с огородов. Ты ж пошептать можешь на урожай, хозяюшка. Чтобы изобильно все наросло. Главное с кузней поторопиться, а дальше само покотится!

— И Соломониху подвинуть! — напомнил домовой и помрачнел. — Только как её подвинуть-то без ущербу?

— Дело небыстрое, но вполне исполнимое. Хозяюшка рецепты поищет. Только сперва с Яковом управится, пробудит скрытое бабкой. Яков Замошью защиту и обеспечит. Как узнают, что здесь родовой змеюк обретается, а не какой-то там обогатителишка — враз присмиреют и не посмеют напасть!

— А ежели Яков нас притеснять станет? — испугалась кикимора. — Змей все ж таки. Мало ли что перемкнет в голове?

— Хозяюшка позаботится, чтобы не перемкнуло! — уверенно заявила коза и заторопилась. — Дел невпроворот, а мы все лясы тачаем. Панасовне калинник отнести нужно, после Якова с Прыткой проведать. И к бабам-поскакушкам заглянуть, не захирели ли совсем?

Про кузнеца и Клаву Марыська намеренно умолчала, а Дуня про них даже не вспомнила и побежала собираться: расчесала волосы, тщательно заплела косу, придирчиво рассмотрела себя в маленьком зеркальце. Совсем неплохо. Только… подзагореть бы еще и освежить кожу, придать ей побольше красок. Ресницы у нее длинные. Но подчернить их будет нелишне. Губы полные. Только контур бы прорисовать почетче. И подбавить румянца, выделить брови…

Стоп!

Дуня вздрогнула и отложила зеркальце.

С чего вдруг такие мысли? — удивилась сама себе, а перехватив внимательный взгляд Марыськи, нахмурилась. — Это ты взялась меня поучать?

— А что такого, хозяюшка? — невинно взмекнула коза. — Придать яркости лицу разве ж плохо?

— Меня все устраивает!

— Устраивает — и хорошо! Если тебя устраивает, то нас и тем более. Ты — красавица! Лучшее всех. А кто думает иначе — пусть идет лесом!

Звездочка подала корзинку с калинником, молоком и яйцами, и Дуня с Марыськой отправились к Панасовне.

Утро выдалось пасмурным и мглистым. Редкие капли дождя темными кружочками усеяли пыльную тропинку. Дуня с наслаждением вдохнула свежий аромат влаги и приостановилась возле усыпанного гроздьями ягод внушительного куста калины.

— До чего хорош кустик-та! — рядом с Дуней нарисовались вездесущие Ипатьевны и в три голоса принялись расхваливать калину. — Как поспеет, позволишь себе нарвать? Нам хватит пары корзинок…

Со стороны амбара послышалась ругань, испуганный девичий голосок позвал на помощь.

— Никак овертун Ксанку треплет⁈ — Марыська метнулась на голоса. Дуня — следом.

— Меньше будет хвостом перед мужиками вертеть! А то повадилась мимо на луг бегать! — запричитали старухи. — Куда ты, хозяйка? Мы же не договорили! Вернись! Разберутся и без тебя!

— Убери от нее лапы, ирод! — Марыська первой налетела на кузнеца, боднула его под коленки.

— Отпусти девочку! — голос Дуни зазвенел сталью.

— Да мы просто балуемся. Девочка сама попросила. — кузнец улыбнулся, но взгляд был дикий, шальной.

— Он врет! — придушенно пискнула Ксанка, а кузнец подхватил ее за талию и перекинул через плечо.

Не раздумывая ни минуты, Дуня щелкнула пальцами, и яркий огонек скользнул к бороде кузнеца. Противно завоняло паленой шерстью, на подбородке вздулся багровый волдырь.

Взревев дурниной, пострадавший отшвырнул Ксанку, и девчонка захромала прочь, подвывая.

— Ах ты изменщик! — подоспевшая Клавка запрыгнула сзади на кузнеца, принялась лупить кулаками, укусила за плечо.

— Прибью, дура! — кузнец оторвал от себя подругу и с силой заехал ей по скуле. — С тощей разберусь, а потом!..

Кончики пальцев онемели, Дуня легонько встряхнула рукой и выпустила из-под особенного ногтя… тонкую нить паутины!

— Спеленай его, хозяюшка! — азартно прикрикнула Марыська.

Но нить и без ее подсказки стремительно оплела шею кузнеца, затянувшись тугой петлей. Она выглядела тоненькой и невесомой, однако глаза кузнеца немедленно выкатились из орбит, а лицо перекосило жуткой гримасой.

Кузнец захрипел, тщетно пытаясь оборвать импровизированную удавку. Клавка заметалась рядом, причитая.

— Отпусти его! Задохнется! Сейчас же отпусти! Зачем ты влезла? Кто просил⁈

Она попыталась было схватить Дуню за руку, но Марыська угрожающе клацнула зубами и не подпустила.

Наконец, Дуня ослабила давление. Уставившись в налитые кровью глаза кузнеца, проговорила громко и четко:

— Иди к амбару! Думай о будущей кузне! Работай!

И небрежно повела кистью, развеяв паутину в пыль.

Постояв столбом и отдышавшись, кузнец послушно побрел куда послали.

Наблюдавший за этой сценой Мартьяныч сдвинул кепку на затылок и восхищенно присвистнул.

— Ну даешь, хозяйка! Эка ты его обработала!

— Правильно, хозяюшка! Пускай делом займется, — одобрила Дунино решение коза. — Только под гипнозом буяна долго не удержишь. Нужно более действенное что-то. Может чары какие наложить?

— Хватит с него Аглайкиных узлов! — Клава встала перед Дуней, не давая пройти. — Ты обещала их развязать! Так выполняй!

— Чего ты все колотишься с ним, Клавдия? Такая видная бабочка! — Мартьяныч обрисовал в воздухе Клавины формы и причмокнул. — За тобой любой пойдет, только моргни! Вон, Минька к примеру. Чем не жоних?

— Этот увалень? — Клавка пренебрежительно передернула плечами. — Пускай его Фимка забирает.

— Достукаешься. Порешит он тебя. Или покалечит. Жалился мне давеча, что тянет к тебе против воли, а как увидит — сразу хочет прибить!

— Брешешь!

— С чего бы? Говорю как есть! И без тебя ему плохо, а с тобой еще хуже́е!

— Тебя то не касается! Не лезь в наши отношения! Может ты его место занять хочешь? Думаешь, не вижу, как смотришь на меня?

Слушая их пререкания, Дуня решила, что с нее достаточно.

— Пошли! — прихватила Клаву за запястье и потащила за собой по улочке.

Габаритная упитанная Клавка не смогла выдраться из захвата — ярость вместе с начинкой из калинника придали Дуне сил. К тому же она пригрозила, что превратит Клаву в слизняка. Угроза подействовала. Клавка перестала упираться и позволила себя увести.

Уже в доме Дуня потребовала признаться, на что именно был сделан приворот.

— На любку двулистную желание нашептала, — помявшись, обронила Клавка, а из-за печи тот час грянуло басовито: «Брешеть!»

И пошло отстукивать по стенам да по полу:

— Брешеть! Брешеть! На траву сделано! Под матицей упрятано!

— Молчи, гад! Все против меня! — разрыдалась Клавка.

— На какую траву, Клава? — Дуня встряхнула ее за плечи.

— Не знаююю! Из-под правой ноги клок выдрала, заговор про кунжан прочитала-а-а…

— Доставай!

— Да его уж мыши растащили!

— Брешеть! — снова грянуло за печкой. — На месте все. Давеча проверял!

— Или ты сама достанешь, или… я снесу балку и дом развалится!

Голос за печкой испуганно икнул. Сглатывая злые слезы и злобно забормотав, Клавка взгромоздилась на табурет, привстала на цыпочки, пошарила рукой за брусом.

Когда сухой пучок оказался на полу, Дуня велела бросить его в печь и прочитать тот же заговор «на кунжан», но только с конца.

— Да я не вспомню! Собьюсь! — запротестовала Клавка, но под Дуниным взглядом увяла и начала монотонно читать по извлеченной из кармана бумажке: «теахысоп и тенхос, теарогереп-тирог, теапикереп-типик ащев — енажнук в…»

В печке стрельнуло искрами, взвилось и опало синее пламя, и басовитый голос возрадовался, что теперь «только и видали они того охальника!»

— Домового покорми! — велела Дуня вновь принявшейся рыдать Клаве и вышла во влажную свежесть.

Марыська сунулась к ней, зашептала, что «Ипатьевны караулят». Пришлось срочно набрасывать непрогляд — после возни с Клавдией Дуне меньше всего хотелось разговаривать с кем-то еще.

Она благополучно проскользнула мимо поджидающих за углом старух, но задержалась возле Миньки с Хавронием, с жаром спорящих о чем-то.

Яков стоял чуть в стороне, с интересом рассматривая невысокий калиновый куст под забором Панасовны. Он вырос от второй половинки сухой ветки, которую воткнула Дуня в качестве оберега. Но вместо ягод был покрыт белыми шапками цветов.

— Говорю тебе, старый улей нужо́н. — не унимался Хавроний. — Натереть его хорошень воском с прополисом. И травок подбавить. Мелисску. Или мятку. Выбрать место потише да побезветреннее на лугу, там оставить и ждать. Ежели разведчицам все пондравится, они за собой рой приведут.

— Не лучше ли новый поставить? — сомневался Минька. — Я хороший сколотил. Крепкий! И запах от него вкусный, свежей древесины и смолки!

— Древесины… — ухмыльнулся хлевник. — Пчел заводить собрался, а того не разумеешь, что им запах воска шибче всего любый.

— А меда нужно на приманку?

— На мед мураши наползут. Оно тебе надо?

— Не надо. — замотал головой Минька.

— Ну вот. Старый улей бери. Рассохшийся. Пчелы такие любят.

— Ты, главное, крапчику подношение положить не забудь! — внесла свою лепту молчавшая до того Марыська. — Тогда пчелы точно останутся.

И на удивленный Минькин взгляд закивала:

— На каждой пасеке свой крапчик имеется. Пчелиный предводитель.

Переглянувшись с Хавронием, закатила глаза и со значением продекламировала:

— «И приведоша к ножиям твоим крапчика и матку со всею силою пчелиною» Короче! Толокно из мяты сделай, толченый сахарок подмешай, чтобы соки пустила. Будет для крапчика манок.

— Минь, а Минь, — из-за куста выступила Фима, потянула Миньку за рубаху. — А я к тебе. Соскучилась. Примешь?

Минька покраснел и резко подался назад:

— Не приму, Фима. К Аглае своей иди.

— Да ты чего, Минь? Мы же с тобой как две горошинки из одного стручка — в ладу да любви столько прожили!

— Ты все порушила, Фима. Уходи. Сама говорила, что я змею не конкурент.

Лицо Фимки налилось краской, она взвизгнула, замахнулась, но тут же схватилась за грудь.

— Плохо мне что-то. Внутри ворошится, теснит.

— Змей много здоровья потянул, чего ж не поплохеть… — в голосе козы не было ни капли сочувствия.

— Попроси свою хозяйку! Пусть даст что-нибудь… от сердца… — Фимка заскребла по груди.

— Сама проси. А лучше к подружайке обратись. Она ж себя ведьмой называет.

— Аглашка… к Антохе… ушла…

— И он принял?

— Принял. Обрадовался. Не то, что ты! — Фимка посмотрела на Миньку, заговорила плачущим голосом. — Страшно мне, Миня. Сердце в темноте так и заходится! Тело легким делается. Непослушным. А под кожей ползают, шевелятся! Ищут выход!

От неприятных воспоминаний ее затрясло. В глазах застыл ужас.

— Боюсь, как бы он не подсадил кого, Минь! Он может! Я ведь не хотела, не собиралась, Минь! Аглая в гости зазвала, а он уж после словесами опутал, заморочил…

Фимка обреченно махнула рукой и, пошатываясь, побрела по дорожке прямо на жадно прислушивающихся Ипатьевных. Всполошенные признанием, старухи прянули от нее по сторонам словно от прокаженной.

— Выжрал бабу подколодный! Как есть выжрал! Одна оболочка и осталася! — заохали Ипатьевны. — Тень! Тень одна! Оболочка! Пускай хозяйка над ней поколдует! Пока совсем не пропала!

— Попрошу хозяйку, чтобы лекарство какое приготовила. — Минька взлохматил отросшие волосы и вздохнул. — Бедная Фима!

— Так догони. Пожалей. — фыркнула коза. — Но к нам не приводи! Хозяюшка про нее даже слушать не станет!

— Не надо так, Марыся. Я приготовлю настой. — Дуня позабыла, что находится под непроглядом. Минька дернулся от неожиданности. Ипатьевны принялись ошарашенно озираться, пытаясь понять, откуда доносится голос. И только Яков взглянул Дуне прямо в глаза и слегка кивнул — то ли поздоровался, то ли поддержал в ее решении.

— Как знаешь, хозяюшка! — поджала губы Марыська. — А я бы не стала помогать! Проучила! Чтобы впредь уважали!

Дуня щелкнула пальцами, сбрасывая невидимость и похлопала Миньку по плечу.

Тот подскочил и отпрыгнул — не ожидал, что она окажется за спиной.

— Ты чего? — спросил ошалело.

— Да так. Тренируюсь непрогляд набрасывать. Зайди вечером, Минь. Я заварю трав для Фимы.

— Спасибо! — поблагодарил Минька. — Отнесу, мне не трудно! Ей бы еще какую защиту, а? Оберег от змеюка.

— Не вернется он. Не боись. Пипа давно кому надо сбагрила! — Ипатьевны проявили удивительную осведомленность.

— Я сделаю оберег. На всякий случай. — Дуня невольно взглянула на Якова. Тот не отвел взгляда, и в глубине зрачков быстрой молнией промелькнул и погас видимый лишь ей одной золотистый росчерк.

У Панасовны Дуне пришлось задержаться. Липовне все никак не удавалось покормить пребывающую в прострации бабку.

Дуня долго водила над ней руками, нашептывала расслабляющие слова и когда положила руку на затылок, Панасовна, наконец, разжала зубы и даже самостоятельно прожевала несколько кусочков калинника. Однако позже, когда Паисий попытался влить ей несколько ложек бульона — выплюнула все ему на косички.

— Подействовал пирожочек! — возрадовалась Марыська. — Ишь зашустрила старушка. Через семь дней станет как новенькая! Верно говорю, Панасовна?

Панасовна если и услышала козу, ничем этого не проявила — временный эффект от калины прошел и она снова утратила связь с миром.

— Может еще чего нужно ей сделать? — щурок топтался рядом, переживал. — В старой деревне, помню, от испуга через скобу умывали. Из одного кувшина через нее воду наливали, а в другой собирали. После лицо да тело обтирали. Может и Панасовну так умыть? Ты только с водой пособи, хозяйка! Нашептать на нее нужно, чтобы наверняка помогло.

— Под чарами ме́ста Панасовна. — возразила ему коза. — Тут только отвар калины и поможет. Когда настоится, тогда и начинайте поить. Да не раз-два на дню, а часто. Только так полностью чаровство и сведется.

— Мою прабабку попортили такой же вот калиной. На ведьмин венок было сделано. Он такой яркий, красивый был. Вот бабка и соблазнилась, на голову надела… — перетирающая в ступке ягоды Липовна ударилась в воспоминания, а потом невпопад поинтересовалась — не добавить ли к калине сахарку?

— Какой сахарок, Липовна? Ты конпот что ли варить собралась? — фыркнула Марыська. — Только ягоды да вода. И тепло печи. Больше ничего не нужно!

Потом посмотрела, как Дуня опять принялась делать пассы над головой безучастной бабки и велела не расходовать силы.

— Хватит, хозяюшка. И без того Панасовна оклемается. Через семь дней станет как новенькая! Главное не забывать ее поить почаще и побольше.

— Как можно забыть? Что ты! — всполошились крыса с щурком. — Не забудем! Нет!

— Соберите немного цветов калины с куста, что вырос за забором, набейте в мешочек и положите Панасовне под подушку. Чтобы через сон ее никто не забрал. — Дуня выдала возникшую в голове подсказку и снискала очередной, полный уважения взгляд Марыськи.

— Права, хозяюшка! Как я сама про то не додумалась? Панасовна ведь после настоя сонная сделается. Станет дремать. Так вы оберег непременно ей подложите. Пусть будет.

Распрощавшись с повеселевшими помощниками Панасовны, Дуня с Марыськой решили заглянуть к пострадавшей от кузнеца Ксанке. Мать девушки провела их в притененную занавесками комнатушку с пестрым половичком на полу и огромным деревянным сундуком возле стены. Постучала по крышке, шепнула, что пришла сама Хозяйка.

Послышался скрип, крышка приподнялась…

Ксанка сидела среди тряпья завернувшись в кусок темной ткани и тряслась. Вылезать из своего убежища отказалась категорически, все твердила одно и тоже:

— Не отдавайте меня! Не отдавайте ему! Пожалуйста! Не отдавайте!

Дуне стоило немалых трудов, чтобы ее успокоить: усевшись на краешке сундука, она принялась перебирать Ксанкины волосы, прошлась по ним своим гребнем, за которым оперативно сгоняла Марыська, пошептала на каждую прядь. И только когда заплела косу да навязала защитную ленточку-паутинку, Ксанка перестала дрожать и решилась покинуть сундук.

— Он как медведь! Как медведь! Так сгреб — я вздохнуть не могла! Он от меня теперь не отстанет! Я даже во двор выйти боюсь! — Ксанка всхлипнула, вспомнив о приставаниях кузнеца.

— Ты, Ксана, девка молодая, сильная. Учись давать мужикам отпор. Таких как кузнец знаешь сколько по миру болтается? От всех хозяйка не защитит! — Марыська легонечко боднула Ксанку. — Ну, не реви. Не реви. Живешь здесь как в коконе, а пора бы о будущем призадуматься. Вот кузню выстроят, и потянутся к нам парни с мужиками за всякой хозяйственной надобностью. Так ты тогда не теряйся! Непременно пригляди себе жениха.

Слово «жених» произвело на Ксанку магическое действие. Слезы моментально высохли, она поправила косу и робко поинтересовалась, когда же будет готова кузня?

— К осени, думаю, управятся. Их же двое всего — Мартьяныч и… образина. Хозяюшка им бесов в помощь подогнать обещалась да за хлопотами позабыла! — в голосе козы промелькнул упрек.

— Хорошо, что напомнила, Марыся! Нужно будет обязательно заглянуть к старосте. Но сначала я разберусь с кузнецом.

— Ты его проклянешь? Или… или… — глаза Ксанки расширились, и она закончила едва слышно. — Убьешь его, да?..

— Укроти язык, глупая! — Марыська даже подпрыгнула от возмущения. — Хозяюшка добрая и справедливая! Никого ни разочку даже пальцем не ткнула! У нее другая метода!

— Попробую поменять его характер. — Дуня не стала вдаваться в подробности, поскольку еще точно не решила, как именно лучше поступить.

Попросив Ксанку сегодня поостеречься и не выходить на улицу, попрощалась и заторопилась к себе.

Ксанкина мать перехватила ее во дворе, сунула в руки бархатистый на ощупь сверточек, сбивчиво забормотала благодарности.

Дуня хотела отказаться от подарка, но Марыська уже пропела снисходительное «спасибо» и бодро зацокала по направлению к дому.

День пролетел незаметно, на деревню опустились синие сумерки.

Дождь тихо шептался с листвой. Со стороны леса доносилось громкое протяжное уханье и вскрики.

Помощники собрались за столом — наблюдали, как Звездочка нарезает на ровные квадратики застывшую широкую коричневую пластину.

Мышуха первая ухватила кусочек и, засунув за щеку, забавно поморщилась:

— Фладкоооо!

— Сахару кускового захотелось. — зачем-то принялась оправдываться кикимора. — Так сыпучку с молоком смешала, и уварила до густоты. Вприкуску то чай повкуснее.

— Как хорошо дома! — Дуня плюхнулась на лавку, вытянула ноги и расслабленно выдохнула.

— Я заварю чай! — Звездочка метнулась к печи.

— Возьми тот, который от Клавки! — попросил ее Поликарп Иваныч. — Без вас Клавка приходила. Опять с гостинцем. Опять ей чего-то надо. Какой-то особенный чай принесла.

— А ну, погоди заваривать, — Марыська порысила к кикиморе, забрала у нее мешочек, потянула за завязки, принюхалась. — Да это же!.. Фууу!

Коза стрелой метнулась к дверям, выбросила мешочек за порог и тенью застыла в проеме.

— Знаете, что там было? Толченый волчий корешок! Клавка черное дело задумала! Хозяюшку жизни лишить собралась! А вы дураки приняли! Да еще небось благодарили?!!

Оцепенев от шока, все уставились на негодующую козу. А она уже кричала с крылечка Хавронию, чтобы немедленно сжег опасный подарок.

— Подожди, я тоже понюхаю! — Дуню подошла на цыпочках, двумя пальцами взялась за шершавую ткань мешочка и осторожно заглянула. Неровные коричневые кусочки с шуршанием переместились внутри. Пахнуло чем-то резким, удушающе-противным.

— На керосин похоже… — Дуня быстро затянула завязки и отдала мешок подоспевшему хлевнику.

— Покушение у нас! Дело серьезное! Пожалуй, нужно деревенских собрать на разговор! Я сбегаю, хозяюшка? — Марыське не терпелось обличить и наказать Клавку, но Дуня ее удержала. Предложила для начала успокоиться и все как следует обсудить.

— Да что обсуждать, хозяюшка? Ведь и без того понятно! Отомстить Клавка решила за своего! От дура-баба! А вы-то! Вы! Из рук убивицы приняли яд! Куда смотрели? Об чем думали?

— Не принимали мы! Не принимали! — хором зашумели испуганные домовые. — Она на заборчик авоську навесила. Мы после уже сняли!

— Зачем снимали? Зачем в дом не пойми что тащили? — Марыська смолкла и уставилась на домового. — Откуда тогда про Клавку известно?

— Дак я в окошко видал, что она! — Поликарп Иваныч сорвал с головы кепку и прижал к бороде. — Вас с хозяюшкой выглядывал. А Клавка и появись! Постояла, по сторонам поозиралась, меня в окошке увидала и пальцами так смешно перебрала… — он повторил движение и отер взмокший лоб. — У меня после него в голове словно насекомыши зашебуршали!

— Насекомыши? — Марыська сунулась к носу домового, велела смотреть ей в глаза. — А сейчас шебуршат?

— Нее! Как только Клавка авоську с чаем на забор повесила, все враз прекратилось. Я и пошел забрал чай-то, чтобы он под дождем не промок.

— А как ты догадался, что там чай?

— Дак… понял как-то! — Поликарп Иваныч озадаченно уставился на Дуню. — Когда Клавка пальцами пошевелила — сразу и понял, что это чай, подарок хозяюшке. То есть тебе.

— Так! — хвост козы нетерпеливо поддернулся. — Дальше что было?

— Дак что? Авоську Клавка, значится, навесила, мне кивнула и улетела.

— Улетела? Клавка — улетела⁇

— Ну… вроде как подпрыгнула вверх и… и все. — домовой растерянно мигнул. — Я еще подумал, когда это так она научилась?

— Дурья твоя бородища! — фальцетом взвыла Марыська. — Чуть не перетравилися все из-за твоей доверчивости! Клавка принесла! — передразнила она Поликарпа Иваныча и унеслась в закуток за печкой. — Где ножницы? Принесите мне ножницы! Обкромсаю Поликарпычу бороду под корешок, чтобы в другой раз думал!

Мышуха с чириканьем унеслась искать ножницы, а кикимора попыталась загородить собой вцепившегося в бороду домового, и только раздавшийся с чердака грохот покатившейся корневухи сумел унять поднявшийся переполох.

— Это была не Клава? — выдохнула Дуня. — Ну конечно не Клава!

— Соломониха! — Марыська пулей вылетела из закутка, погрозила съежившемуся Поликарпу Иванычу. — Понял, дурилка, чей подарочек в дом пронес? Сама-то она войти не может. Вот и решилась оморочить нашего плюху! Но какова стервь! Придется тебе, хозяюшка, противу Соломонихи ее же методой действовать! Другого выхода нету.

— Отравить???

— А хоть бы и отравить! Соломониха ведь не отступится! Обязательно попытается все повторить! Сколько понадобится — столько и будет пытаться! Да еще и деревенских изведет как тараканов.

— Я вызову Агапу. Посоветуюсь с ней!

— Своей головой думай! Да только выбор невелик: или уничтожить ее, или ум запутать, чтобы ничего больше сделать не могла. Лично я выбрала бы первое. Со вторым больше возни.

Уничтожить?

У Дуни похолодели руки.

Нет. Нет! Она не сможет вот так взять и убить человека.

Как дальше жить после этого?

Как принять⁇

— Не человек она, а злая ведьма. Которая замыслила тебя отравить! — некстати прорезался внутренний голос. — Если бы Марыська не заподозрила…

Марыська!

Спасительница!

Дуня схватила козу в охапку, прижала к себе, расцеловала.

Марыська позволила ей выразить эмоции, но радости не выказала, напомнила со вздохом:

— Нужно выбирать, хозяюшка. Что решишь?

— Выбирать, выбирать! — подхватили остальные. — Если не упредишь ведьму — то проиграешь.

Дуня разжала руки, отпуская козу. Посмотрела с мольбой.

— Придется выбрать, хозяюшка. — Марыська была неумолима. — Ты же должна защитить Замошье и себя.

Выбрать. Как легко это сказать, и как трудно сделать…

Уничтожить — или свести с ума?

Свести с ума — или уничтожить?

«Лично я выбрала бы первое. Со вторым больше возни»

Уничтожить!

Внутри у Дуни все словно покрылось корочкой льда.

Сердце билось медленно, неровно.

— Убей ее! — азартно твердил внутренний голос. — Избавь себя от проблем!

— Я не могу! Не могу!

— Убей! Ты же хочешь этого! Признайся, что хочешь!

— Нет! Не хочу! Это неправильно! Я стану как они! Как те ведьмы с шабаша! Как Соломония!.. Нет! Нет!

Голова закружилась. И когда из углов комнаты черным потоком хлынула темнота, Дуня с облегчением нырнула в ее спасительную тишину и отключилась…

Немного позже все рядком расселись на лавочке, пили безопасный чай из крепкого настоя мятных листьев и цветов валерианы, заедая горечь сладким карамельным сахаром.

Заботливая Звездочка подсунула Дуне под спину валявшийся под лавкой сверточек. Поликарп Иваныч махал перед её лицом какой-то бесполезной бумажкой, а Марыська смотрела внимательно и ждала.

И Дуня решилась.

Допила чай, отерла губы рукавом, откашлялась.

Голоса смолкли, и заочный приговор Соломонихе прозвучал неожиданно громко и четко:

— Я заберу у ведьмы ее силу и знания! Она никому и никогда не сможет причинить вреда! Клянусь!

Для большего эффекта Дуня положила руку на сердце и когда произнесла клятву — ветер с шумом ударился в стекла, закружил возле дома, подвывая.

— Теперь не отступить, хозяюшка. Сам за твоей работой следить станет. Получится у тебя — все ведьмы проникнутся, хвосты подожмут. А ежели назад сдашь…

— Не сдам! И хватит об этом! — Дуня пристукнула ладонью по столешнице и попросила уже более спокойным голосом. — Кто-нибудь, принесите мне записи вештицы.

— Не найдешь ты нужного в тех записях. Не пишут о таком. Скрывают. Да то ничего — я подскажу. Слыхала давно, но все запомнила. — коза обернулась на окно и понизила голос до шепота. — Когда власатая звезда по небу покотится — нужно надергать у нее из хвоста нитей да сплести из них ловушку. Эта ловушка ведьму удержит, не выпустит, пока ты в нее зелье вливать будешь.

— Власатая звезда? — упавшим голосом переспросила Дуня. Она готова была услышать что-то страшное. Но… «власатая звезда»?

— Власатая звезда — это комета? И когда она полетит?

— Совсем скоро, хозяюшка! Когда русалки березам косицы завьют, тогда и покотится. Главное успеть нитей из хвоста надергать! Уж очень она быстра!

Нити из хвоста надергать. У кометы.

Н-да…

— Ступа медленно летает. Наверное, придется взять метлу? — Дуня смолкла под сочувствующим взглядом козы.

— Власатую звезду, хозяюшка, даже Агапе не догнать. Нет у ведьм на то ни сноровки, ни скорости.

Услышав это, кикимора выронила чашку. По комнате прокатился печальный звон. Брызнули по сторонам осколки.

— Что же делать-то? Что делать⁇ — Поликарп Иваныч прикусил себя за бороду и принялся ее жевать.

— Может, кулишонка за той звездой пошлем? Или хлопотуна? — Хавроний смотрел не на Дуню — на Марыську. И та, полностью насладившись всеобщей растерянностью, наконец снизошла и торжественно объявила:

— Пошлем! Но не их. Ту звезду нагнать да волоса пообрывать по силам лишь змеюку! Потому, хозяюшка, первым пунктом у нас будет проходить Яков. Надобно поскорее с ним все порешать, обряд провести на пробуждение естества.

— Проведу! Конечно проведу! — от облегчения Дуня прослезилась. — Значит, нужно будет…

— Вернуться на перемычку! — Марыська перехватила изумленный Дунин взгляд и выдала главное. — Тебе понадобится черная мука с ветряка. Хлеб из нее испечешь, Якову скормишь. А чтобы с той навсегда покончить, смешаешь муку еще кое с чем. Я после подскажу.

Вернуться на перемычку!

Дуня представила ровную мертвую равнину и покосившееся чучело ветряка. Словно воочию увидела огонек от разожженного Минькой костра, и жутких уродливых бесов, пытающихся прорваться к ним через защитные круги.

А потом вспомнила главное — то, из чего делается эта самая черная мука!

— Придется муку использовать, хозяюшка! — Марыська сурово покивала. — Иного выхода у тебя нету. Я же предупреждала, что первый вариант проще и быстрее.

— Где красная ленточка? — просипела Дуня и откашлялась.

— В которую ты вихрь увязала? В надежном месте упрятана. Долетим. Не сомневайся. Завтра, пожалуй, и отправимся. Только вот чем бесам за ту муку заплатишь?

Марыська прищурилась, принялась перечислять:

— Так… Ведьмы, которые плохого не гнушаются, людей к бесам направляют. Сама понимаешь, для чего… Младенцев, ворованных детишек, девиц. Мужиков зачарованных. Всяких. Лешак им дорогу запутывает, так и переводит. А дальше…

— Нет! Нет! — прохрипела Дуня. — Только не людей! Мне нужно подумать…

— И то правда! — поддержала ее кикимора. — Засиделись мы. Поздно уже. Пускай хозяюшка поспит, отдохнет. А завтра на свежую голову решит.

— Правильно! — согласились остальные. — Ложись, хозяюшка. Вон как спала с лица-то. Утро вечера мудренее. Решение обязательно найдется.

Крыша оказалась покатой и скользкой. Дуня балансировала возле конька, а сорока металась рядом — вертела хвостом, стрекотала деловито.

— Все знаю! Все знаю! За черной мукой собралась! Про плату не подумала! Так я пособлю младенчиком. Он за муку и пойдет.

— Не надо! Не надо младенчика!

— Еще как надо! Я тебе младенчика — ты мне перо! Соглашайся! Ну?

В Дуню ударился пронзительно визжащий сверток. Мелькнуло розовое рыльце и круглый свиной пятачок. Поросенок выпутался из тряпицы и стремительно укатился за край крыши, а вештица подступила поближе, разразилась скрипучим смехом:

— Ну как тебе мой подарочек? Согласна на мену?

— Уходи! — Дуня попыталась ее отогнать. — Кыш! Кыш! Лети прочь!

— Верни перо! Верни перо! Верни перо! — сорока заскакала вокруг, ущипнула больно за ногу.

Дуня вскрикнула, прищелкнула пальцами, намереваясь огнем отогнать зловредную птицу. Звук получился тихий, робкий. Никакой. Пламя не появилось. Дуня попробовала еще раз, нацелилась на сороку особенным ногтем и с ужасом поняла, что его больше нет.

Тело отяжелело. От неловкого движения Дуня повалилась на спину, подкатилась к самому краю. Ей удалось задержаться только благодаря широкому брусу-потоку. Дуня не могла ни встать, ни позвать на помощь. Вместе с умениями и силой, куда-то подевался и голос. И тогда она мысленно попыталась достучаться до своих:

— Марыся! Хавроний! Звездочка! Поликарпыч! Я на крыше! Помогите! Ребята! — отчаянный призыв Дуни потонул в глухой тишине.

Марыся же может читать мысли! Она должна услышать! Должна!

— Нет ее больше. И никого нету. — возле уха шепнуло вкрадчивым старушечьим голоском. — Соглашайся на мену, дева! Пока я предлагаю!

— Скажи, что нету пера. Что выбросила. Или сожгла. — заволновался внутренний голос.

Но Дуня не решилась на обман — побоялась, что ведьма разозлится и столкнет ее с крыши. И что тогда станет с деревней и помощниками?

— Дались тебе эти помощники! О себе подумай! Верни перо! Зачем тебе два?

И правда — зачем? У нее же есть свое. Воронье, из метелочки. Наследство рода.

Может, и правда отдать? Все равно валяется без дела…

Дуня попыталась припомнить — куда положила перо. Представила комнатушку, хлопочущую кикимору, умывающуюся на краешке стола мышуху. Поликарп Иваныч с кочергой в лапах собирался поворошить полешки в печи…

Покрытая копотью кочерга притянула взгляд. И почти сразу Дуню озарило: нужно попробовать призвать сюда кочергу и улететь на ней от вештицы!

Сейчас. Сейчас! Хоть ты услышь меня! Пожалуйста!

Дуня уставилась на кочергу, бомбардируя ее мысленными приказами, и почерневший загнутый с одного конца прут дрогнул, выскользнул из лап домового и ворвался в Дунину новую реальность.

Сорока тем временем успела вспорхнуть ей на грудь. Острые когти прорвали пижаму, оставили на коже красные борозды. Клюв нацелился на глаза, прищелкнул нетерпеливо:

— Где перо? Где перо? Где перо? Не отдашь — пожалеешь!

Освободиться не было никакой возможности — под гнетом тяжелого тела Дуня ощущала себя беспомощной пылинкой. Она попыталась сфокусировать взгляд на зависшей над сорокой кочерге и, смежив веки, направила ее на голову обнаглевшей птице.

Последовал глухой удар и придушенный вскрик. Тело вештицы смело в сторону.

— Сожгууу… до уголечкааа… — ветер подхватил крик, понес его в сторону леса. А Дуня попыталась ухватиться за кочергу, приподнялась, но промазала и ухнула вниз, навстречу клубящему у земли черному дыму.

— Пожар! Горим! — сквозь ровный гул пламени донеслись слабые крики.

— Пожар! Горим! Помогитеее!

Жар опалил кожу. Дуня застонала, задергалась и услышала недовольный голосишко Марыськи:

— Да не тряси ты ее, кума! Они сами управятся. Там от пожара одно название только.

— Во двор хозяюшку вывести надо! А то ведь угорит еще!

— Да с чего угорать-то, глупая? Это ж Клавкин дом подпалили, не наш!

Когда Дуня наконец смогла очнуться от морочного сновидения, выяснилось, что кузнец поджег стену Клавиного дома. По счастью, это увидела намылившаяся в лес Пипилюнчик и вовремя подняла деревенских. Пламя быстро затушили, кузнеца скрутили и заперли у Фиодора в сарайчике.

— Антоха сказал — мол пускай хозяйка решает, что с ним делать! — охотно делилась новостями коза. — Аглайка правда пыталась протестовать. Да он ее живо заткнул.

— Придется тебе, хозяюшка, сперва с кузнецом порешать. А уж потом Яковом да Соломонией заниматься! — Поликарп Иваныч пошерудил кочергой в топке, повздыхал. — Не ко времени кузнец разошелся!

Звездочка поднесла Дуне попить, взглянула с тревогой:

— Чтой-то ты все молчишь, хозяюшка?

— План составляю… — Дуня прокашлялась и залпом выпила приторную травяную смесь. — Вы правы, с кузнецом больше тянуть не стоит. Значит, утром пойдем за чернобыльником. Сделаем настойку и дадим ему выпить.

— А ежели откажется?

— Вольем силой! — Дуня сползла с кровати и огляделась. — Марыся, ты не помнишь, где лежит перо вештицы?

— Дак в потайном месте, хозяюшка! Звездочка специально перепрятала. Там и лежит. А что?

— Рассчитаюсь им с бесами за черную муку! Как думаешь — примут?

— Перо самой вештицы? А то! — глаза козы сверкнули. — Говорили же мы, что тебе сном решение придет! Ее видала? Бывшую хозяйку?

— Видала… — Дуня ограничилась кивком. Вспоминать детали кошмара было неприятно.

— Сейчас достану перо-то! — заторопилась Марыська.

— Подожди. — преодолевая противную дрожь в ногах, Дуня прошлась по комнатушке. — Сначала травы нарвем и с кузнецом решим…

— Чернобыльника! — поддакнул Хавроний. — Он и от грубости отвадит, и от баб. Чернобыльник ведь еще «стариком» называют.

— А вот и нет! — Поликарп Иваныч затряс бородой. — Чернобыльник — «девичьей погибелью» прозывается!

— «Подари поцелуем». — покраснела Звездочка. — Полюбовное средство.

— Чернобыльник ото всего! — категорично заявила Марыська. — На что направишь — то и отработает в настое! До зари, после первых петухов за ним пойдем, пока свойства в силе.

Снова ложиться Дуня не стала и остаток времени провела за записями вештицы. Перебирая листочки, в который раз подивилась кропотливо собранной подробнейшей информации и невольно пожалела, что бывшая Марыськина хозяйка перевоплотилась в такое злобное и опасное существо.

— Пора, хозяюшка! — Марыська прервала Дунины грустные размышления, сунула в руки корзинку. — Я душистой водички прихватила. На всякий случай. Хавроний уже во дворе дожидает. Он нужный куст определит. Тебе только останется копнуть.

До луга шли под моросью. Хлевник сшибал кепкой снующих вокруг громадных, светящихся красным жуков, грозно пошикивал на выскакивающих из травы двухголовых ящериц с черными острыми гребешками. Марыська брезгливо пофыркивала, переступая через лоснящихся, отливающих жирным блеском, слизней. Мокрая трава цепляла ноги, комары зудели у лица и где-то далеко в лесу раздавались редкие заунывные трели.

— Лешак на дудочке играет, — кратко объяснила природу трелей коза и ткнула копытцем перед собой. — Вишь, как чернобыльник распушился? Здеся его и дергай, хозяюшка. Листочки резные, нежные, быстро просохнут.

— Не лучше ли срезать? — Дуня провела пальцами по мягкой серебристой травке.

— Дергай! Чем грубее — тем действенней будет! Корешок Ксанке на оберег пустишь.

— Подрастают травушки. Надо бы насобирать впрок… — хлевник аккуратно подул на Дуню, отгоняя назойливых мошек.

— На Купалу насобираем. — согласилась коза. — Тащи чернобыльник, хозяюшка. Да левой рукой берись! Той, что с ногтем!

Особенный ноготь оказался на месте.

Дуня с облегчением констатировала этот факт и, послушно взявшись за основание кустика, примерилась, потянула. Приятно запахло терпкой свежестью и горчинкой.

— Ирисова бы корня до кучи… — Марыська задумчиво смотрела в сторону полураспустившихся желтых цветов.

— То дело! — одобрил хлевник. — А к нему для контрасту — бузины.

— Мы из бузины основу сделаем. Для мускатной тональности. А для смолистого духу подмешаем чуток можжевеловых ягод.

— Ох, и хороший выйдет напиток! — подкрякнул Хавроний и прослезился единственным глазом.

— Хммм… — Дуня помахала в воздухе полынным пучком, стряхивая землю с корней. — Вы так радуетесь, будто сами собираетесь это пить.

— А и выпьем! С удовольствием опробуем, хозяюшка! Ценнейшая же штука!

— Ты, хозяюшка, для кузнеца секретный ингредиент туда приплюсуешь. Камушку-уголек, что у корней чернобыльника прячется. Растолчешь и добавишь. И нашепчешь нужное. А остальное мы для себя оставим. Не пробрасываться же добром!

— Но у корней не было никакого уголька!

— Не здесь искать надо, хозяюшка. — Марыська покачала головой. — Полынька пока еще свежая. Молодая. Листочки один к одному. А та, что с угольком — та сухая да желтая. От жа́ру все корни истлели. А вместо них — угольки сделались. На каждом лугу есть такая особенная! Ты походи, погляди.

Заинтригованная Дуня выкопала ирис, подщипнула начавшуюся только-только раскрывать бутончики ромашку для чая. Отряхнув налипшие на брюки травинки, выпрямилась и увидела перед собой двух миловидных женщин в ярких сарафанах и с корзинками.

Женщины закивали, заулыбалась, а в голове немедленно разлилось тревожное: «Не отвечай! Молчи! Игнорируй!»

Коза с хлевником тоже не среагировали не появления незнакомок, склонились над сиреневыми стрелками шалфея и увлеченно о чем-то перешептывались.

— Здравствуй, хозяйка! Траву запасаешь? — мелодичным голосом поинтересовалась та, что пониже. — Позволишь и нам набрать немного? Разрешишь?

Не за угольком ли охотятся? — подумала вдруг Дуня. Она все медлила с ответом, ждала хоть какого-то знака от помощников.

Женщины переглянулись и опять спросили про траву. Игнорировать их и дальше было неловко, Дуня собралась сказать, что поле ей не принадлежит, и они могут делать все, что хотят, но в этот момент смачно и громко расчихалась Марыська.

— У меня от шалфею завсегда в носе свербит! Хозяюшка, взгляни-ка, может для укороту его соберем? От гостей нежеланных, незваных шалфеевым веничком помашем? Да пошлем вслед по воздуху изгоняющий шепоток? Чтобы неповадно было по чужим лугам травы натаптывать. Только сомневаюсь, достаточно ли цвету на колоске?

Дуня машинально склонилась к цветам, и коза чуть подтолкнула, велела посмотреть сквозь разведенные колени.

Не было больше никаких женщин!

Лица существ расплылись яркими блинами, вокруг голов переливался и трепетал огненный ореол.

— Молчишь? — прошипело то, что пониже. — Не спросила разрешения! Не поклонилась! Не принесла относ! Не видать тебе уголька!

— Выжжем глаза! Спалим волосы! Обратим пеплом! — полыхнуло жаром другое, и по полю прокатился огненный смерч, оставляя после себя черную выжженную полосу.

— Не в свое время по полю не ходи! — Дуня выхватила из корзинки бутыль с водой, плеснула содержимое на полосу, и существа скрылись за завесой горячего пара.

— Так их, хозяюшка! У, клятые бесицы! Настоящая полудница так просто не ушла бы. Да и время сейчас не ее. А эти так, попугали. Догадываешься, кто их подослал?

— Настоящая полудница при солнце ходит. И воды не испугается. Хоть и на бузине. Это бесицы бузины опасятся. Вот и сбежали. — Хавроний погрозил кулаком оседающему пару, а потом махнул рукой в сторону возвышающегося впереди сухостоя. — Вишь куст торчит надо всеми? К нему и иди за угольком. Да поспешай, хозяюшка, пока кто другой не привязался.

Дуня беспрепятственно добралась до иссохшего, перевитого паутиной куста чернобыльника, подкопнула землю особенным ногтем, и пальцы почти сразу нащупали шероховатый горячий кусочек.

— Нашла!

— Молодец, хозяюшка! Теперь можно и домой! — Марыська оглянулась на дальний лес и заторопилась. — Давайте, давайте, живенько. А то дуда быдто громче стала играть? Не хватало нам еще здесь лешака!

Заунывная убаюкивающая мелодия зазвучала ближе, потянулась за ними вдогонку. Чтобы от нее отвязаться, Дуне пришлось покрошить на землю чернобыльника и нашептать путающий следы заговор.

Но встречи на этом не закончились — у заборчика их поджидала Клавка. Недовольно зыркнув на козу с хлевником, процедила сквозь зубы:

— Поговорить бы, хозяйка!

— У хозяюшка от нас нету секретов! — хвост Марыськи завертелся пропеллером. — Чего явилась? Говори при всех!

— Что ты хочешь, Клава? — Дуня устало вздохнула.

— Отворот! Отворот повторить! Прошлый не сработал, хозяйка! Ночью милый мне красного петуха подпустить пытался! Сперва постучал, и я едва не впустила. Если бы домовой не ухватил за ногу… — Клава задрала подол, демонстрируя три синие отметины на щиколотке.

— Ты поблагодарила-то его? Домового? — проворчала коза.

— Не успела! Милый поджег крыльцо! Да ты ж, наверное, знаешь, хозяйка?

Дуня только кивнула в ответ.

— Так-так. — ухмыльнулась Марыська. — Раскрасавец кузнец, значит, поджег, а нелепый да неуклюжий мужлан Минька потушил огонь?

— И Минька, и Мартьяныч, и этот… желтоглазый. — губы Клавки тронула мечтательная улыбка.

— Спасибо, что Пипа деревню подняла! — Хавроний в тоске покосился на дом.

— Спасибо! — согласилась Клавка и с размаха бухнулась перед Дуней на колени. — Сделай отворот, хозяйка! Я, как огонь увидала — враз прозрела! Поверишь ли? Поняла, что не на того время потратила. Не тому сердце отдала. Околдовал меня, нехристь поганый. А я и повелась. Впредь теперь умнее буду…

— В дом иди. — грубовато велела коза. — Хозяюшка подскажет, как правильно сделать остуду. Ты же поможешь ей, хозяюшка? Заодно и усмиришь кузнеца.

Дуня подтвердила, что поможет. В рецептах вештицы она уже нашла несколько подходящих способов, и решила остановиться на самом простом и быстром из них.

— Послушай меня внимательно, Клава. Наведешь на него остуду через еду. У тебя есть что-нибудь мясное?

— Нету. Крупа да вода. — скривилась Клавка.

— Тогда дадим тебе яиц. — движением руки Дуня заставила замолчать вскинувшуюся от возмущения Звездочку и повторила. — Дадим тебе яйца. Из них сделаешь омлет. И наговоришь на него. Сейчас напишу — что.

— Я запомню.

— Молчи! — шикнула на Клавку коза. — Сделаешь все как хозяюшка говорит. Иначе опять не сработает!

— Я напишу, Клава. — терпеливо повторила Дуня. — Ты прочитаешь — и бумажку сожжешь, а пепел вмешаешь в омлет.

— А если он увидит⁇

— Сделай так, чтобы не увидел. И еще — к омлету напиток подашь. Пускай сначала выпьет, а уж потом ест.

— Что за напиток? — облизнулась Клавка.

— Наговоренный. Из бузины. Не вздумай сама попробовать! Вечером за ним зайдешь. Как раз успеет настояться.

— Вот! — Дуня протянула Клавке листок. — Читать нужно громко и четко. Все понятно?

— Вроде бы все… — Клава зашевелила губами, зашептала. — Пройди ты свой путь, еда, от уст и до живота, и выйди вон. Забери с собой привязку, что я на кузнеца сделала! Пускай охладеет ко мне отныне и навсегда! Слово мое крепко и лепко. Да будет так!

Клавка помолчала, разглядывая написанное и вдруг спросила:

— А почему прошлый отворот не помог?

— Потому, что ты под понуждением его сделала. — объяснила ей коза. — А нужно, чтобы желание от сердца шло! Как теперь.

— Ясно. Должна буду. — Клавка кивнула и ушла, хлопнув на прощание дверью.

— Вот же гадючка! Хоть бы спасибо сказала! — сплюнул в досаде домовой.

— Обойдемся без него. — снисходительно отмахнулась коза. — Клавка и так нам много чего перетаскала. Ты, хозяюшка, сразу напиток поставь. Чтобы к вечеру поспел. Корень ириса, думаю, не нужно добавлять. Используем его в других целях.

Дуня мелко порвала чернобыльник, затолкала его в бутылку, добавила уголек из-под корней. Поликарп Иваныч залил все настойкой из бузины, встряхнул как следует и со вздохом вернул Дуне.

— Пусть бы оно само настоялось!

— Пусть бы, да времени мало! — возразила ему коза. — Делай, хозяюшка! Не слушай старого ворчуна!

Дуня накрыла горлышко рукой, привычно представила как от ладоней тянется тепло, как настойка крепнет, наполняется пряной горечью, сменяет бледно-соломенный оттенок на прозрачный.

— А отвяз то ему, когда сделаешь, хозяйка? — полюбопытствовал наблюдающий за процессом хлевник.

— С отвязом погожу. Посмотрю, как станет себя вести. — Дуня накрутила на горлышко тряпицу, отставила бутыль, потянулась.

— Хорошо бы для бесов что-то похожее сделать! — неожиданно предложил Поликарп Иваныч. — Чтобы к вам меньше приставали!

— Разве напоить их сбродившим березовым соком? А к нему цветов аира добавить? Чтобы наверняка пробрало! — глаза Марыськи загорелись азартом. — Молодец, Поликарпыч! Я — за!

— Опоить их! Опоить, хозяюшка! — загомонили помощники. — Чтобы в головах заиграло! Бесы тогда плясать примутся, пуганко отвлекут, тут то ты мучицы и прихватишь. Немного, пару горстей.

Хавроний вызвался нацедить березовый сок, а Дуне ничего не оставалось, как отправиться на болото за аиром.

От завтрака она отказалась, решила идти сразу же и непрогляд набрасывать не стала. Подтвержденный присутствием на шабаше статус ведьмы предполагал открытость миру и соперницам, к тому же Дуня настолько укрепилась в своей силе, что была готова противостоять каждому из осмелившихся ей помешать.

Верная Марыська пошла вместе с Дуней. Они миновали возившихся у Клавы во дворе Миньку с Мартьянычем, отмахнулись от кучковавшихся неподалеку Ипатьевных, брезгливо покосились на стоящих возле забора Аглаю с Фимой.

За деревней их нагнал Яков, потянул у Дуни из рук корзину и, пропустив Марыську вперед, пошел замыкающим.

Не ожидавшая подобной заботы Дуня смешалась и поблагодарила Якова скупым кивком.

— А ты чегой-то с нами наладился, а, Яш? — масляно пропела Марыська.

Яков показал пальцами — чего, чем полностью удовлетворил козу. Вопросов она больше не задавала. Зато Дуня не смогла смолчать и переспросила удивленно — зачем Якову пиявки?

— Прытке на спину поначиплять. От прострелу. — ответила за Якова коза. — В подполе у Фиодора настоящий ледник. Вот ее и скрутило. Глянь-ка какой заботливый! Прямо как ты, хозяюшка!

— А откуда вы… ты узнал, что мы на болото собрались?

— Нельзя ему одному-то. Место ведь незнакомое! Еще ведьму какую встретит. Или болотная бесовка заманит в трясину. — Марыська ловко ушла от ответа и принялась болтать, что для нынешнего дела вполне сойдут цветы аира, а за корнями нужно будет вернуться по осени.

— Тогда же и дудака накопаем! И цветущие верхи́соберем. — приостановившись возле раскидистой розетки из листьев-лопухов, коза ткнулась мордочкой в толстый стебель и чихнула. — Уфф! Как в носе засвербело от пряности! Цветы то у дудака послаще пахнут.

Прочихавшись, обронила невзначай:

— На таковской дудочке лешак и наигрывал. Он так на Купалу русалок сманивает.

Дуня повинилась, что ничего не знает о дудаке и вообще видит его в первый раз.

— Запоминай, хозяюшка — дудак сильнейший оберег и от ведьм защитник! Корешок под порожек прикопать будет нелишне! Зонтики пустим на сырье. Используешь их после в обрядах. Средство-то очень пользительное!

Заинтересовавшийся растением Яков оторвал кусочек от листа, размял в пальцах и сунул в рот.

— Ты глянь-ка, что творит! — мохнатые бровки козы с изумлением приподнялись. — Вспомнил что или просто решил попробовать?

Яков неопределенно мотнул головой, но лист не выплюнул, принялся жевать словно жвачку.

— Не горько тебе, молодец? Не жгуче? — проворковала коза на манер бабы-яги и, получив отрицательный ответ, многозначительно сощурилась. — Ну, начало положено. А там и ты, хозяюшка, обряд проведешь. Полностью его восстановишь.

Над болотом густой взвесью висела морось. Сквозь нее едва просматривались чахлые редкие деревца и изумрудные холмики мха.

— Чуть не забыла, хозяюшка! С Яковом на болоте лучше не чаровать! Мало ли что… — Марыська первой ступила на податливое переплетение корней и травы, покачалась немного и с сомнением оглядела Якова. — Ты вроде не тяжелый, но все ж таки лучше здесь обожди. Еще ухнешь куда с недосмотру. Хозяюшка и моргнуть не успеет, как бесовки тебя на дно утянут.

Яков на это лишь пожал плечами и, обогнув козу, неспеша двинулся вперед. Со стороны казалось, что он не идёт, а парит над сплавиной.

Марыська не удержалась от восхищенного восклицания:

— Глянь, как выписывает! Ничего не боится! Что же будет, когда ты ему скрытое вернешь⁈

Коза уставилась на что-то, потрогала копытцем влажный поблескивающий ковер из растений и бодро потрусила по нему вслед за Яковом, поднимая маленькие фонтанчики брызг.

— Осторожней, Марыся!!!

— Иди смело, хозяюшка! Здеся остатки гати подо мхами. Она старая, но вес держит.

Увидеть бы еще эту гать! Дуня наклонилась, безуспешно пытаясь выделить среди зеленой массы подобие деревянного настила. Забывшись, прищелкнула пальцами, вызвав небольшой огонек, и, подсвечивая серую мглу, наконец нащупала ногой склизкую от тины поверхности доски, стараясь не отрывать от нее подошвы, медленно стала продвигаться вперед.

Трясина всколыхнулась, раздалось густое и жирное «Ппууууфффф…». Дуня раскинула руки, словно гимнастка на канате, пытаясь сохранить равновесие.

— Ну, что ты там возишься, хозяюшка? — позвал из тумана задорный голосок, и Дуню неприятно кольнула мысль, что Марыська впервые за все время оставила ее одну, не суетится рядом, не пытается подстраховать.

Когда медленно и осторожно она наконец добралась до растрепанных зарослей осоки и камыша, Яков уже наполнил корзинку. Цветы аира походили на желто-зеленые початки и эффектно выделялись в гуще других растений.

— Управились уже! Поворачивай, хозяюшка! — жизнерадостно взмекнула коза.

Стараясь удержаться на доске, Дуня неловко сдала назад и рыбкой плюхнулась в темное оконце бочага.

Ледяная вода залила горло. Дуня забила руками, собралась закричать, но ее больно рвануло вверх за косу, и, вся перемазанная тиной, Дуня оказалась на руках у Якова.

— Я же предупреждала, что нельзя чаровать! — Марыська облизнулась как кошка на сливки. — Донеси хозяюшку до безопасного места, Яша. А то, чего доброго, опять соскользнет! А я уж как-нибудь позабочусь о корзинке.

Дуня смахнула с лица липкие ошметки, закашлялась и потребовала было, чтобы ее отпустили, но Яков лишь крепче прижал ее к себе и нырнул в туман за Марыськой.

Они шли очень долго. Дуне показалось, что целую вечность. В объятиях полузмея она чувствовала себя уютно и безопасно. Расслабившись, незаметно для себя опустила голову на плечо Якову и слушала в полусне, как частит ударами его сердце.

Когда Яков наконец поставил Дуню на твердую землю и наклонился, чтобы стереть со щеки успевшую высохнуть ряску, бледное лицо оказалось близко-близко. В глазах блеснуло и разлилось золото, зрачок вытянулся в вертикальную черную полосу.

Нужно было что-то сказать, поблагодарить за то, что помог, но Дуня лишь зачарованно смотрела в плещущие золотом омуты и ее затягивало в них все глубже и глубже.

— Хозяюшка! Долго вас ждать? — ворчливое меканье козы развеяло морочь. Дуня отпрянула от Якова и быстро пошла вперед по тропинке.

Сердце колотилось до тошноты, как после спринтерского забега, голова была до странности пуста.

Марыська нагнала, закрутилась рядом — прижималась теплым бочком, ласково тыкалась мордочкой в ладонь, всячески проявляла участие и пыталась успокоить.

Подсмеиваясь в заплетенную косичкой бородку, рассказала байку как лешачиха гоняла лешака за то, что подглядывал на Купалу за русалками. Многозначительно обронила, что как подойдет русальная неделя — нужно будет у русалки старую рубаху на новую выменять. Но не найдя отклика у Дуни притихла и весь остаток пути промолчала.

Дуня не услышала ни байку про ревнивую лешачиху, ни предложение по обмену русалочьей рубахи — все это время тщетно пыталась подавить спонтанно вспыхнувшее, прожигающее грудь чувство притяжения к Якову.

Хотелось заново пережить тот восхитительно-тревожащий миг, когда ее закружила и потянула к себе расцвеченная золотистыми бликами неизвестность. Хотелось почувствовать его руки, прикоснуться к красиво очерченным губам…

Всё понимающая коза только вздыхала. Объект же Дуниных мыслей невозмутимо шагал рядом и ни разу не взглянул в ее сторону.

Когда добрались до деревни — он небрежно кивнул на прощание и завернул к дому деда Фиодора, и у Марыськи сразу же развязался язык.

Проводив Якова мрачным взглядом, коза проворчала, что не видать Прытке пиявочного компрессу, а потом обеспокоенно поинтересовалась у Дуни — справилась ли она с наваждением?

— Даа… Кажется, справилась. — после того, как Яков ушел, Дуня почувствовала себя значительно лучше. Лишь где-то на задворках сознания слабым огоньком продолжало тлеть сожаление о так и не случившемся поцелуе.

— Через Прытку с нами напросился. А как отказать, ежели он нам в деле полезен? Только, хозяюшка, я так скажу… — коза покосилась на Дуню и скривила мордочку. — Придется тебе с этим разобраться. Он, вишь, еще в себя не вернулся, а уже глазами раззыркался. Ожил малость на твоих настойках да отварах, вот и порезвел. Не думала я… Ну, да ладно! Обезопаситься тебе нужно. Змеевы чары прилипучие да завлекучие. И не заметишь, как охмурит.

Дуня согласилась с козой, что чары и правда прилипучие и подавила невольный вздох. Обезопасить требовалось не только себя, но и всех женщин в деревне. Включая даже сестриц Ипатьевных. И Пипилюнчика с решетом. И Ксанкину мать. Самое верное, конечно, спровадить Якова куда подальше. вот только это проблему не решит.

— В баню, в баню, хозяюшка! — разохалась при виде перепачканной Дуни Звездочка. — Корзинку на крылечке оставь. Я приберу. Банные уже дожидают. Иди, не медли. Вона хвост какой за вами увязался!

Дуня не чувствовала никакого хвоста, но послушно отправилась в баню.

Жиганята замельтешили вокруг: стащили грязные вещички, расплели косу, втолкнули Дуню в глубину расползшегося по комнатке густого влажного пара.

— Ты что ли анчуток на болотине собирала? — банница принялась перебирать спутанные липкие пряди. Жиганята кинулись помогать — оттирали лапками тину, взбивали в пену душистое мыло из трав, подливали горячей воды.

— Анчуток… — вяло шепнула Дуня, зевая.

Приятное тепло расслабило, и перед вновь глазами возник тревожащий образ полузмея. Он наклонился, заправил ей за ухо непослушную прядку. А Дуня в ответ обхватила его руками, потянулась поближе, прижалась к губам…

— Хрясь! — банник с силой опустил веник ей на спину, грубо и больно продрал прутьями кожу, возвращая в реальность. Принялся опахивать да нахлестывать, приговаривая, что всю дурь с придурью выпарит да прочь выметит.

От распаренных березовых листьев поплыл приятный аромат свежести и лесных трав, путая мысли, отвлекая.

— Я не хочу, не хочу! — Дуня попыталась вылезти из-под жестких прутьев. Но ей не позволили, удержали, с силой придавив к полку.

Ну почему? Почему ей не дают просто помечтать? Почему не позволяют попробовать… Неужели она не заслужила хотя бы малую толику счастья⁇

— Морок. Обман. Принуждение… — внутренний голос хлестал не хуже веника. — Яков даже не пытался тебя очаровать! Он действовал неосознанно, повинуясь внутреннему импульсу! Представь, что будет, когда он воспрянет? Хочешь быть одной из многих?

Одной из многих…

Теперь Дуня понимала и Фимку, и даже Аглаю. Понимала, почему те не смогли противиться чарам обогатителя. Но у нее то хватит силы и ума, чтобы не поддаться? Не позволить проделать тоже самое с собой?

— Березовым похлещем, калиновым — огладим!

Калиновый веник мягко и бережно заскользил по распаренному Дуниному телу.

— Калина, калина, забери мою трясину, дай мне леготу, уйми томление! — слова родились сами собой, растворили засевшее внутри гвоздем желание поцелуя.

Вернувшись домой после бани, Дуня больше не вспоминала о Якове.

И удивилась, когда в дверях ее встретила взволнованная Прытка.

Ящерица поклонилась почтительно и, умоляюще сложив лапы перед собой, забормотала:

— Не гневайся, хозяйка! Не нарочно я все скрыла. Подумала — ну, зачем вам эти подробности… Виновата-а-а!..

Дуня протиснулась мимо, рухнула на лавку, обхватив себя за голову. От банной духоты, голода и нескончаемой трескотни гостьи внезапно накатила дурнота.

— Выпей, хозяюшка! Полегчает! — Звездочка подала плошку с бульоном, подвинула хлеб на тарелочке.

Дуня с благодарностью приняла посудинку, отпила глоток, заела хрустящей горбушкой. И только после этого смогла сосредоточиться на виноватом бормотании Прытки.

— Его мать была ведьма? — мысль возникла внезапно.

Мордочка ящерицы горестно сморщилась, Прытка замахала лапами, заторопилась:

— Все скажу! Все! Только не гони, хозяйка! Урожденной она была, но силы не попробовала — дед силу ее пригасил, нарочно змея к ней подослал. Дед сам из чернокнижников. Всю семью под корень извел! Не мог иначе — точило изнутри, требовало! Его после бесы в клоки разодрали…

— Почему же ты сразу не рассказала?

— Побоялась, что прогоните! Сын любака и урожденной, лютая ведь смесь!

— Лютая… — согласилась Марыська. — Потому-то он глазами и играет. Немой, беспамятный, а натура прорваться пытается…

Марыська строго взглянула на сжавшуюся Прытку, словно та была виновата в происходящих с Яковом переменах.

— Послушай-ка сюда, кума. Хозяюшка в Замошье баловства не потерпит. Да ты сама знаешь, что с обогатителем стало.

— Знаю, знаю! Все понимаю. Хотела бы поручиться за хозяина, да не решусь… — окончательно сникла Прытка.

Дуня сразу пожалела потерянную и несчастную помощницу полузмея, как пожалела и его самого. Получалось, что он такая же жертва козней деда-чернокнижника, как и его мать.

— Ладно, кума. — прервала молчание коза. — Пора тебе. А мы с хозяюшкой обо всем помозгуем.

— Да я не тороплюсь. Может, и помогу чем?

— Уже помогла! Притащила на нашу сторону такое сокровище!

Марыська принялась подталкивать ящерицу к дверям, и той пришлось распрощаться и уйти.

— Что делать-то станем, хозяюшка? — Звездочка присела перед Дуней, заглянула в глаза. — Может, ну ее, власатую звезду? Сплавить бы этого змея пораньше и подальше от Замошья!

— Чегой-то славить? Чегой-то сплавить? — рассердилась Марыська. — Яков нам для дела ой как нужен! Воспользуемся его помощью, а потом пускай идет куда хочет!

— Нельзя его отпускать! Ведь всех девок с ума посводит. — возразил козе домовой и с надеждой воззрился на Дуню. — А ежели не возвертать ему скрытое, а, хозяюшка? Пущай остается таким как сейчас.

— Кого тогда за власатой звездой отправим? Может, тебя? — рявкнула на него Марыська. — Прежде чем ляпнуть глупость — подумай!

— Может обратно его переправить? На свою сторону? — робко предложила кикимора.

— Нельзя ему на свою сторону! Он там такого наворотит! Станет виться вокруг баб как тот комар, а прихлопнуть некому… — Поликарп Иваныч вытаращил глаза и прихватил себя рукой за горло. — А что, ежели его… того, а?

— Сына любака и урожденной? Ты в уме такое предлагать? А ну, он прознает да отомстит⁈ За одни только мысли!

Дуня слушала своих, задумчиво катала хлебный мякиш по столешнице и смотрела как мышуха с упоением прогрызает дыру в середине очередного блина. Слизнув с носишки липкую каплю варенья, малявка состроила довольную мордочку и мечтательно сощурилась:

— Был бы змей не вредителем, а покровителем! Тогда и хозяюшке поспокойнее стало бы. А то ведь никакого продыху от проблем!

Все замерли, а Дуня с изумлением уставилась на перепачканную в варенье кроху.

— Превратить змея в покровителя! А это возможно?

— Теоретически — да. — Марыська помолчала, что-то прикидывая. — Теоретически. Потому как никто еще таким не занимался.

— Тогда я буду первой. Знать бы только, что для этого нужно?

— Сплести веревку из конского волоса. Сложить из нее круг. Поставить любака внутрь… — принялась перечислять всеведущая коза. — Ну, и взять с него обещание о поддержке. Он, хозяюшка, после того как поклянется — отступиться не сможет. И девок портить не станет.

— Все так просто? — поразилась Дуня. — А если Яков не согласится?

— Как же не согласится, ежели для него испытание кругом хуже пытки? Любаку от лошадиной гривы худо делается. Сейчас про то позабыли, а раньше народ помнил, тем и безопасился. Конский волос от змея — защита. А уж если веревку из него сплести да заклятием обложить — еще надежнее будет. Веревка — это же и связь, и оковы. Ты его ей с местом свяжешь, а суть приглушишь. Он себя не потеряет, но и озорничать не сможет! Самый лучший вариант!

Все облегченно загалдели, и только Хавроний поинтересовался, где они возьмут этот самый лошадиный волос.

— Дак где… — коза задумчиво пощипала косичку. — В Запущино, пожалуй. У лошади, хозяюшка, должна быть одна масть со змеем. У Евдокима Головы белая лошадка имеется. Как раз подойдет для нашего дела.

— Отлично! — Дуня поднялась с лавочки. — Я вечером туда слетаю и отрежу немного.

— Тююю, хозяюшка! Какое немного? Тебе на длинную веревку должно хватить! Да и не подпустит тебя к лошади-то. Домовой ихний и не подпустит. Дюже он лют и на баб зол. А без его разрешения гривы не добыть. Надо, хозяюшка, тебе с домовым договориться. Ну, и хитрость применить.

— Откуп ему понесу.

— Сахарок, что я сварила! — поддержала кикимора. — По углам конюшни разложишь ему на отраду.

— Сахарку мало. Надо будет и настоечки прихватить, которую для бесов приготовишь.

— Можно проще поступить! Под хомутом спрятаться да пощипать из гривы. — сунулся с предложением Хавроний, но сам же его и опроверг. — Жаль, что много не нащипаешь. Да и у тамошнего домового на ведьм глаз наметанный. Разглядит тебя под хомутом.

— Так рисковать не станем! Запущинский дед на ведьм дюже залипательный! Евдоким сам три раза вдовец, и энтот таковский. Скупой да зловредный. Весь в хозяина.

Марыська процокала к печи и обратно, бессвязно бормоча про себя. Остановившись перед Дуней, оглядела ее внимательно и вынесла заключение:

— Придется тебе, хозяюшка, бабкой старой перекинуться. На таких он не западает. Попросишься переночевать в хлеву, угостишь сахаром и настойки подсунешь. Он примет и захрапит, а ты тем временем хвост лошаденке и отмахнешь.

Обратиться бабкой? Но… как?

— Запросто. Только пожелай! — успокоил Дуню внутренний голос. — Вот будет забавно!

— Ничего забавного не нахожу!..

— Ну, это зря! Еще понравится, так ты и перед Яковом щегольнешь в таком виде. Сразу отстанет!..

— Хозяюшка! — вмешался голосок козы. — Ты бы снадобьем занялась. На закатном часу в Запущино лететь придется. Совсем скоро.

Марыська была права, и Дуня сосредоточилась на работе: промыла собранные Яковом початки аира, осушила их тряпкой, разломала на кусочки, помяла. Вздыхающий о своем добре Поликарп Иваныч притащил очередную бутыль бузинной настойки, куда Дуня и отправила приготовленное сырье. Привычно обхватила горлышко ладонями, и когда от них заструилось тепло, стала нашептывать заклятку на быстрое созревание.

— Хорош, хозяюшка! — домовой постучал пальцем по стеклу, и жидкость внутри всколыхнулась и опала. Дуня намотала на горлышку тряпицу, стараясь не вдыхать потянувшуюся снизу тухлятину.

— Пора собираться, хозяюшка! — теплое тельце Марыськи прижалось к Дуне. — Жаль, мне с тобой нельзя в этот раз. Запущинский сразу обман распознает. Мы тебя на расстоянии поддержим. Звездочка, неси ножницы и гребень!

И закрутилось-завертелось: сначала кикимора прошлась гребнем по козьей шубейке, собрала застрявшую на зубцах шерсть, скрутила в комочек. Потом отломила от пристроенного на голове гнезда веточку, а у Поликарпа Иваныча с его молчаливого согласия отрезала клочок бороды. Мышуха сама пощипала мех со спинки, а Хавроний передал от себя длинное перо. Собрав все на тарелочке, Марыська попросила Дуню поджечь кучку. И когда та занялась с легким потрескиванием, Звездочка подхватила тарелку, начала водить возле Дуни, окуривая со всех сторон потянувшимся дымком.

— Дом — это мы. Мы — это дом. Запах дома — сбережет, оградит, плохое отвадит… — хором забормотали помощники.

Дуня же тем временем думала над тем, чей облик попытаться «набросить» на себя. Отчего то на ум пришла самая главная вражина: ее белокожее красивое лицо, короной уложенные волосы, плотная фигура в ладно скроенном длинном платье, белые руки с красными острыми ногтями.

Раздались возгласы. Испуганно звякнуло об пол упущенное кикиморой блюдце, домовой ужом проскользнул в подпечье и замер.

— Ну, натурально, Соломониха! — восхищенно прицокнула Марыська. — Только зря ты ею прикинулась, хозяюшка. Самый лакомый ведь кусок для Запущинского деда.

— Он к Соломонии не посмеет полезть! — убежденно заявила Дуня, взяла корзинку с бутылкой, сахаром и ножницами, и только потом сообразила, что не знает, как лучше добраться до хутора.

— На кочерге полетишь, хозяюшка! — кикимора подала Дуне загнутый с одного конца тяжелый прут. — Она и оружием послужит, ежели что.

— Легкой дороги, хозяюшка! — коза склонилась над кочергой, что-то нашептывая. — Я ей дорогу указала. Доставит тебя со всей осторожностью. И подождет сколько нужно.

Сидеть на кочерге было неудобно. Едва Дуня примостилась с одного края, прут дрогнул и резко взлетел. Перед глазами все поплыло и закружило, желудок недовольно взбрыкнул, и всю дорогу до хутора Дуня провела крепко зажмурившись. Лишь ощутив под ногами твердую землю, смогла, наконец, расслабиться и осмотреться.

Бледный шар луны прятался за тучами.

В мглистых сумерках густым черным пятном выделялся дом.

Сбоку от него горбатились хозяйственные пристройки. В одной что-то негромко шуршало и хрупало. И Дуня подумала, что лошадь находится именно там.

Она не ошиблась. Лошадка спокойно стояла в загончике, изредка прихватывая бархатными губами сено. К появлению Дуни она отнеслась спокойно, лишь легонько встряхнула белоснежной гривой и переступила ногами.

— Какая ты красавица! — Дуня осторожно приблизилась, положила руку на теплый бок. — Можно тебя погладить? Вот так…

Она собралась провести ладонью по гладкой коже, но сзади навалилось тяжелое, жаркое, больно сжало в медвежьих объятиях.

— Попалась! — довольно прокаркал грубый голос, шею пощекотала жесткая борода.

— Отпусти! — Дуня попыталась извернуться, ударила ногой в пустоту, но домовой держал крепко, не вырваться.

— Сама прилетела! Я и не чаял такую поймать! — он запыхтел предвкушающе, потащил Дуню в угол, и она крикнула первое, что пришло на ум:

— Сперва поцелуй! Давай на поцелуй выпьем! За знакомство! Я и крепкого прихватила! И сахарок — заесть.

— Поцелуем заем… — не выпуская Дунину талию из жесткой лапищи, домовик сгреб бутыль и потянул в себя жгучую смесь. Отфыркиваясь и брызгая слюной, прогудел довольно. — Хороша настоечка! — и снова припал к бутылке. Выцедив все до капли — замер, икнул. Внутри что-то жалобно булькнуло, глаза сошлись в кучу у носа-картошки, и он повалился ничком на сено, увлекая за собой Дуню, почмокал влажными губами и раскатисто захрапел.

Дуня с трудом выбралась из-под тяжелой мохнатой длани, отряхнулась и, решившись, прищелкнула пальцами, присветила огоньком возле морды спящего. Запущинский дед внешне походил на своего хозяина — приземистый, крепкий, с блестящей лысиной и широкой густой бородой. Отличие было лишь в ушах — разлапистые и длинные, как у зайца. они скрутились сейчас в тугой узел и вздрагивали при каждом исторгающимся из глотки звуке.

— Хватит на него любоваться! Делом займись! — поторопил Дуню внутренний голос.

И, спохватившись, она перевернула корзинку, схватила ножницы, потом сахар. Протянула его лошади на ладони, подождала, пока она слизнет и похрустит, а потом подхватила шелковистую, добросовестно вычесанную прядь, примерилась и чиркнула…

Собрав приличный пучок волос, утрамбовала его в корзине и выбралась в ночь.

Кочерги на месте не оказалось. Дуня принялась шарить в траве и вскрикнула, когда в руку уперся острый конец прута и знакомый женский голос поинтересовался приторно-ласково:

— Не кочергу ли потеряла… хозяюшка? Так вот же она, забери если сможешь!

Соломония надавила сильнее. Острый конец кочерги прорвал кожу, впился в плоть. Из раны теплой струйкой потекла кровь — и это помогло Дуне собраться.

— Место знай! Хозяйку признай! — голос подвел, но слова прозвучали четко.

Кочерга задергалась, закрутилась и, выдравшись из рук Соломонии, шлепнулась в траву возле Дуни.

Поймать ее не получилось — по телу разлилась знакомая неприятная скованность, оно словно больше не принадлежало Дуне, отказывалось выполнять команды.

— Сидишь? Не можешь подняться? Рученьки не слушаются? — скривила губы Соломония и довольно заквохтала. — Сейчас и ноженьки откажут. А потом и головушка. Все в свой черед.

— Не откажут! Я… не… позволю… — Дуня напряглась, пытаясь разорвать наведенные чары, чем вызвала у ведьмы новый приступ веселья.

— Кто ты против меня? Недоучка! Обхитрить собралась? Откупиться мной решила? С бесами за черную муку расплатиться? Думала — не прознаю⁇

Голос перешел в старческий хрип. По красивому лицу скользнула тень, сминая кожу, сплющивая черты. И вместо статной высокой Соломонии перед Дуней появилась уродливая старуха с клювом вместо носа, блестящими черными глазами и редким перьевым пухом, торчащим из безволосой головы.

С плеч свисало что-то вроде накидки, небрежно намотанная грязная тряпка прикрывала наготу дряблого тела.

— Ни один чих мимо меня не пройдет! Все знаю! Все слышу! — вештица заскакала вокруг Дуни на птичьих лапах, похлопывая себя по бокам и приседая. Полы накидки заколыхались с неприятным шелестом: шшшвыххх, шшшвыххх, шшшуххх.

— Что смотришь? Знаю, что ты удумала! Дым по трубе поднялся, все ветру шепнул. Ветер ко мне донес. Все знаю про твои козни!

— Вы… вы… вы бывшая хозяйка… дома?

— Бывших хозяек не бывает! Дом мой! И Замошье — мое! — засмеялась-защелкала клювом старуха. — Хотела дождаться пока ты Соломониху упечешь, но не судьба. — пошерудив в складках тряпья, она выудила замусоленный мешочек и потрясла им перед Дуней. — Ты, вроде собиралась за черной мукой? Так вот она! Мне не жалко! Получи же!

Длинный коготь подцепил завязку, поддернул узелок.

Тот поддался не сразу, и Дуне хватило секунды, чтобы активировать полученную от помощников защиту.

— Дом — помоги! От бывшей хозяйки убереги!

Призыв подействовал сразу же — кожу закололо иголочками, рана на руке взорвалась болью, но Дуня смогла ухватить вештицу за птичью лапу и дернула изо всех сил, повалив на спину.

Не ожидавшая этого ведьма застрекотала, задергалась, пытаясь первернуться, но была обездвижена кочергой.

Свободной рукой Дуня принялась делать пассы, и из воздуха потянулись паутинки, принялись наматываться на поверженную старуху, постепенно пеленая ее в тугой кокон.

Вопли вештицы разбудили Запущинского домового и, когда он, позевывая, выбрался из сарая, Дуня резко оборвала паутину, схватила валявшийся в траве мешочек с мукой и успела взлететь на заложившей крутой вираж кочерге.

Осоловелый от наливки домовой даже не попытался ее схватить — все его внимание поглотил захлебывающийся проклятьями кокон.

Обратный полет до деревни оказался тем еще испытанием.

Кочергу мотало по сторонам. Она то притормаживала, то резко наддавала вперед. Камнем уносилась к земле — и снова взмывала.

Ветер дергал за волосы, подталкивал Дуню в спину. В ушах хохотало и скрипело. Лес кружил бешеной дикой каруселью, и казалось, что этому не будет конца.

Когда снизу под кочергу поднырнуло не пойми откуда взявшееся широкое полотнище ткани с восседающим на нем Хавронием, Дуня с облегчением разжала руки и кулем рухнула на него, вызвав недовольные причитания самобранки.

— Осторожнее! Заплаты не изомни! Они и без того под дождем скукожилися! Какая ты неловкая, Евдокия!

— Откуда… заплаты? — Дуню не ко времени разобрал смех.

— Липовна нашила! Из старого платья Панасовны. Вишь, блестючие? С люрЕксом!

— И зачем тебе?

— Что за вопрос⁈ — самобранка поперхала и категорично заявила. — Слышь, Евдокия? Я на должностю ковра-самолета контракт не подписывала! Так что озаботься его приобретением! Поняла меня?

— П-поняла… Озабочу-чусь… — Дуня всхлипнула от смеха и потерла глаза.

— Как тебя щурок терпит, языкатую? — Хавроний сердито пристукнул кулаком по скатерке. — Не засоряй хозяюшке голову. Дай отдышаться после кочерги!

— Все хорошо! теперь — хорошо! Не волнуйся! — Дуня улыбнулась встревоженному хлевнику. — Как вы меня нашли?

— Дак по знаку, хозяюшка! Знак нам был, когда защита сработала. Мы и сообразили, что дело-то не очень! По воде глянуть решили. И увидали, как ты вештицу тогось! Марыся меня и погнала встречать. Чтобы ты силы поберегла.

— Чего ж ступу не взял? Зачем меня из теплого дома сдернул? — снова завела недовольное самобранка. И хлевник принялся обвинять ее в неболагодарности.

Под их бурчание Дуня продремала весь оставшийся путь, лишь изредка спохватываясь и проверяя — на месте ли мешочек.

Едва приземлившись, потребовала принести перо из хвоста вештицы, воткнула его в дверную притолоку, по бокам вколотила молотком два гвоздя, запечатала работу заговором: «Первый гвоздь — врагов заколоть, второй — плохое отвести. Перо меж ними — ведьму извести! Моим словам — в дело поворот, гвоздям с пером — в пользу оборот!»

Дом тут же напрягся: затрещали стены; подаренные Клавкой чашки протанцевали в воздухе и осыпались стеклянным дождем; листы с записями вештицы устремились к печи, и домовой едва успел перехватить их у топки. Когда под полом грохнуло и шумно взорвалось, прихватил себя за бороду, заблажил:

— Наливку то, наливку за что? Чем наливка-то провинилася?

— Хватит! — Дуня топнула ногой и все стихло. — Не хочешь жить как раньше — я уйду! Найду дом, который меня примет и не предаст!

— И мы! И мы с тобой, хозяюшка! — загалдели помощники

— Без пригляду быстро сдашь, стены просядут, развалятся. Крыша травой порастет. На чердаке угнездятся совы. — принялась стращать дом Марыська. — Прежнюю хозяйку забудь. Вештице дом не надобен. Так что лучше не егози. Смирись. Иначе…

Коза выдержала паузу и как ни в чем не бывало обратилась к Дуне:

— В печку бы еще покричать, хозяюшка! Чтобы через нее чего тайного не повылетало!

— Вы же знали!.. Ты говорила!.. Мне надо было раньше понять, что она в курсе всего! Всего!

— Говорила. Предупреждала. И ты ж защиту ставила. И заслонка у нас под закляткой. — Марыська виновато подмахнула хвостом. — Память дому перешибить трудно. Спасибо, хоть внутрь ее не впустил. Хотя и мог бы. Да.

— Куда ты, хозяюшка? — всплеснула лапами Звездочка вслед бросившейся к двери Дуне.

Вернувшийся от Панасовны Хавроний едва успел отступить в сторону, освобождая дорогу.

— Я скатерку вернул, хозя… — начал он, но Дуня уже скатилась с крылечка, завернула за дом и в крохотном огородике кикиморы принялась дергать невысокие еще, зеленые стрелы чеснока.

Головки были крохотные, неразвитые, но Дуня решила, что сойдут и они — двинулась в обход забора, помахивая пахучим букетиком да приговаривая: «Сколь ведьме вокруг моего дома не бродить, против меня ей зла не сотворить. Чесноком запираюсь, от колдовства защищаюсь. Нет у чесночного кольца ни начала, ни конца, ведьме его не разорвать, меня не достать».

Навертев перья чеснока на щеколду калитки, зааминила работу и вернулась в дом.

Звездочка подала молоко, мышуха притащила гребень, принялась возить им по Дуниным волосам.

Потом кикимора занялась пострадавшей рукой — наложила повязку с травяной мазью, перевязала. Боль понемногу унялась, и успокоившаяся Дуня, наконец, рассказала всем, что произошло в Запущино.

— Как удачно с черной мукой получилось, хозяюшка! — масляно подпела ей Марыська. — Не придется тебе лететь на заброшенный ветряк!

Помощники хором согласились, что удачно и стали расхваливать Дунины умения.

В ответ на похвалы Дуня лишь морщилась — до сих пор не могла простить себя за то, что проморгала опасность. Хитрая коза, безошибочно считав ее настроение, дала домовым отмашку, чтобы заткнулись и принялась каяться:

— Не думала я, хозяюшка, что бывшая задумает тебя извести! Виновата я! Кругом перед тобой виновата! Не со зла и не по умыслу! По недосмотру! Не гневайся! Прости!

И чуть позже, вкрадчиво добавила:

— А только надобно с этим что-то делать, хозяюшка! Слишком многие против тебя ополчились! Соломония! Вештица! Может и еще кто из тайных завистников!

Дуня успокаивала расстроенную козу, но понимала, что она права и дальше все будет лишь ухудшаться. Невозможно все время прятаться под защитой оберегов и закляток. Нужно искоренить саму проблему.

— С Яковом закончим и обо всем потолкуем. Только не здесь. — Дуня невольно покосилась на печку.

— В бане потолкуем! В бане! — подхватили помощники. — Туда точно никто не сунется, ничего не услышит! Тебе бы тоже в баньку сейчас, хозяюшка! Смыть начиплявшиеся хвосты!

— В печи сгорят, — Дуня огладила себя руками от головы до ног, собрала с пола невидимый комок негатива и бросила в топку. Наблюдая за взвившемся пламенем, задумалась о том, где лучше провести ритуал по возвращению Якову его сути и решила, что баня — самое подходящее для этого место.

Помощники возражать не стали, и Хавроний отправился на переговоры с банными духами, прихватив с собой лошадиную гриву — банница мастерица была плести.

Звездочка засуетилась по хозяйству — собралась приготовить вкусное для банных и жиганят.

— Яйца спеки! — подал идею Поликарп Иваныч. — Банник любит белок посуше. А к яйцам бузинной настоечки подадим. Пущай горло промочат.

— Им бы чего необычного. Чтобы оценили да не вмешивались в ритуал. — взгляд Марыськи задержался на суетящейся кикиморе. — Может калиток приготовишь, кума? А на начинку картоху разварим.

— Хлебом обойдутся, — отмахнулся было Поликарп Иваныч, но под строгим взглядом козы быстро переменился во мнении и завел речь про то, что от калиток любая нечисть враз подобреет.

— Вот и займись картошкой, Поликарпыч. А Звездочка пока тесто наведет.

— На закваске сделаю. — закивала кикимора. — Не пропадать же добру.

Закваску она приготовила заранее — собиралась побаловать домашних свежевыпеченным хлебом. За три дня закваска набрала силу, приобрела приятный слегка кисловатый аромат, и пока Звездочка отмеряла нужное количество — Поликарп Иваныч все норовил зацепить кусочек от липкой массы, чтобы попробовать на вкус.

— По правильному рецепту калитки «восьмерки просят», — бормотала кикимора, занимаясь тестом. — Но уж теперь не до нее…

— Восьмерки, — согласно покивала Марыська и, отвечая на недоуменный Дунин взгляд, разъяснила. — Да ты сама посчитай, хозяюшка: ржаная мука, вода, простокваша, соль, молоко, масло, сметана и начинка. Восьмерка и есть.

— У нас по-простому будет! — Звездочка поправила фартук перепачканными в муке лапами. — Только боюсь, что хуже выйдут…

— Ничего не хуже! — утешил ее домовой. — Хоть старый лапоть в начинку натолки — съедим и с ним! Потому как у тебя ничего невкусного не бывает!

Под его подбадривающую воркотню, довольная Звездочка быстро и ловко разделила тесто на ровненькие колобки и самый маленький положила перед Дуней:

— Это на особенную калитку, хозяюшка. Для змеюка. Чтобы черную муку не учуял и заглотил в один укус.

И уже громче поинтересовалась — не готова ли картошка?

— Готова! — мышуха заглянула в чугунок, расчихалась от горячего пара.

— Сейчас все сделаю! — Поликарп Иваныч переложил в миску разварившиеся клубеньки, размял деревянной толкушкой, плеснул немного теплого молока и, подумав, плюхнул приличный кусок масла.

— Молоко зажал! — заверещала мышуха. — Хочу больше молока!

— Здеся главное не переборщить! Чтобы начинка в жидкость не ушла. — домовой принюхался, зацепил немного попробовать и довольно кивнул. — Точное попадание! Сейчас еще перчика подсыплю…

— Погоди! — остановила его Марыська. — Пусть хозяюшка картошки для своей калитки отберет. Перец огня подбавит, и змея заведет. Отбивайся потом от него…

— Верно говоришь! — домовой смущенно подхрюкнул и пододвинул к Дуне миску.

Когда начинка перекочевала на блюдечко, Дуня раскатала в тонкий пласт выданный кикиморой кругляшок и потянулась за мешочком с мукой, предварительно потерев ладонью об ладонь да пробормотав защитное заклинание.

— Правильно, хозяюшка! И никакие перчатки не нужны. — прокомментировала ее действия Марыська. — От черной-то муки запросто можно ожог получить. Да не вдохни ее! Штука едучая!

Дуня сделала знак, чтобы все отошли подальше, осторожно дернула завязки и наклонила мешочек над блюдцем.

С противным сухим шелестом вниз посыпалась мелкая черная пыль. Нос продрало затхлой, кисло-приторной вонью.

Прикрыв лицо рукавом, Дуня перемешала деревянной палочкой покрывшуюся черным налетом картошку, накрыла ее кругляшом теста и, перевернув, залепила как пирожок.

— Ну и правильно! Калитку Яша после ритуалу съест для закрепления работы. — Поликарп Иваныч распахнул двери и жадно глотнул ворвавшуюся с ветром прохладную сырость. — Ох, и духан от этого порошка. Не отравится ли наш змеюк?

— Отравится он, как же! — фыркнула коза. — Давай, хозяюшка, клади теперь на противень. Да в сторонку, подальше от прочих.

Немного позже, когда калитки испеклись, а Дуня успела немного отдохнуть, Хаврония отправили воздать дары банным духам. Он вернулся довольный и закивал от дверей, что угощение понравилось и мешать Дуне не станут.

Дуня зажгла свечу и попросила хлевника привести Якова, когда та прогорит до половины. А сама отправилась готовиться к ритуалу.

В бане было непривычно тихо и прохладно. Не топилась печка, не сновали вокруг жиганята, не ворчал банник, не ехидничала банница.

В ведре с холодной водой торчал вниз прутьями осиновый веник. Свежие кругляши-листочки не успели подвять, и запах от них был горьковатый, болотный.

Сплетенная веревка из лошадиных волос змеей свешивалась с полка.

Дуня поклонилась в сторону каменки, поблагодарила за нее и за разрешение тоже. Потом осмотрела веревку и выложила ею на полу круг, оставив узкое место для прохода.

Расставила свечи, подожгла их от высеченной искры, опустила глаза на темное пятно тени и завела-запричитала на удачу: «Тень моя, как ты молчьмя молчишь, ни слова против не говоришь, как ты в ногах, а я в верхах, как ты по земле, а я над землей, как ты подо мной, а я над тобой была, есть и буду, так никто и никогда слова мне против не скажет, рукой на порог не укажет, не вспылит, на меня не вскричит, а как тень моя пусть молчьмя молчит! От слова к делу, тень к телу, а дело в тело! Так тому и быть!»

Когда в баню вошел Яков в сопровождении Прытки, из угла за каменкой грозно взрыкнуло. Несмотря на задабривание и вкусные калитки с бузинной настойкой, банник не смог сдержать своего недовольства.

Яков не обратил на звук никакого внимания, только Прытка боязливо попятилась. И Дуня знаком показала ей, чтобы подождала снаружи.

Ящерица послушно ретировалась, а Дуня подвела Якова к кругу из веревки.

— Тебе нужно встать сюда и довериться мне.

Яков помедлил с секунду, но выполнил указание — все так же молча прошел через оставленный проход, и Дуня соединила концы веревки, завязав их узлом.

— Попался! — злорадно пропел внутренний голос. — Воспользуйся моментом! Зачаруй его! Преврати в слугу!

Уймись! Я здесь не для того! — Дуня постаралась абстрагироваться от несвойственных ей интонаций и желаний.

Стараясь говорить громко и четко, обратилась к замершему посреди круга Якову:

— Я сейчас буду читать заговор. Потом тень обмахнет вас… тебя веником. Будет больно и неприятно, но придется потерпеть. В конце мы закрепим результат твоим согласием. Я спрошу — будешь ли ты помогать мне в случае необходимости, и когда ты подтвердишь, что будешь — можно будет покинуть круг. Я понятно объясняю?

Яков кивнул, но глаз так и не поднял — то ли волновался, то ли избегал на нее смотреть. Дуня подумала, что это к лучшему и, повторив, что все скрытое обязательно вернется, начала ритуал.

Взглянула на тень, подтолкнула мысленно, и та скользнула за веревку, заняла место за спиной полузмея.

Дуня же двинулась в обход веревки снаружи, выставив перед собой ладони и напевая:

— Отожгу запоры! Отворю замки! Выпущу на волю тайное! Верну истинное! Чтобы вспомнил! Вспомнил! Вспомнил!

При этих словах она бросила в круг осиновый веник, и тень подхватила, прошлась им по Якову от головы до ног и обратно. Принялась нахлестывать, со свистом рассекая воздух.

Полузмей упал на колени, закрылся руками, пытаясь защититься от резких ударов. А те становились лишь сильнее и жестче.

Запретив себе жалеть Якова, Дуня пошла в обратном направлении, заговорила, торопясь:

— Силой тьмы и огня!

Светом луны и солнца!

Растущей на границе миров осиной

все запоры и запреты с тебя убираю,

в пламени сжигаю!

Открываю истинному тебе дороги!

Что было — скинуто. Осиной отринуто.

Наговоренное — уберись!

Замок — под осиновой силой растворись!..

Тень хлестнула особенно сильно. и Яков не сдержался — застонал.

— Довольно! — Дуня властно поманила тень к себе.

Черное пятно неохотно бросило веник возле Якова, переползло через веревку и заняло место позади хозяйки.

А Дуня уже прищелкнула пальцами, высекла яркую искру, подула…

Огненная точка плавно спланировала на веник. Измятые листья жалобно прошелестели и вспыхнули ярким факелом!

Тонкими струйками пламя перетекло на распластавшегося на полу Якова, заскользило по телу, прошлось по волосам, взлетело над головой оранжевой молнией и опало багровыми искрами.

Яков медленно распрямился, повернул голову, и у Дуни перехватило дыхание: на нее смотрел не Яков — Монах!

Монах усмехнулся, привычно коснулся пальцем уродливого шрама на щеке, а потом широко распахнул ей навстречу объятия.

Не до конца осознав, что делает, Дуня стремительно шагнула вперед, разрушила выстроенный барьер, приникла к его груди, позволяя себя обнять.

Руки дрожали. В мыслях царила сумятица.

Это был Монах — теплый, живой!

Дуня слышала его прерывистое дыхание. Ощущала, как колотится сердце.

Пахнуло горечью, дымом и немного — землёй.

Монах прижал её сильнее.

— Хочешь — навсегда останусь таким? Хочешь? — шепнул в волосы низкий чужой голос.

И когда Дуня вскинула голову — увидела, что у Монаха разные глаза! Один был обычный, человеческий, а второй змеиный, с плещущимся в глубине золотом и вытянутой полоской зрачка.

— Опомнись, хозяйка! — когтистая лапа больно потянула Дуню за косу. — Сомкни заново круг! Зачурай!

Яков взглянул Дуне за спину, приподнял насмешливо бровь — и веревка юркой змеей ускользнула за каменку.

— А вот я тебя! — позади Якова восстало темное и мохнатое, обхватило когтистыми лапищами, захохотало. — У-у-утоплю! Р-р-разорву! Освежу-у-у-ю!

— Не надо! Нет! — вскинулась Дуня, но банница держала крепко. Невидимые жиганята повисли на руках, заверещали:

— Не мешай! Не мешай! Не мешай!

С противным скрипом по полу проехалась кадушка, плеснула на доски водой, плавающие внутри кусочки льда ударились о стенки с глуховатым звяканьем.

— Макни его головой вниз! Жар охладить! Тело заморозить! — банница притопнула в азарте, и жиганята зашлись нетерпеливым визгом.

— Отпустите его! Я вам прика… — Дуня вдруг поняла, что Яков смотрит на нее и улыбается.

Перехватив ее взгляд, он кивнул и выплеснулся из банниковых объятий искрящимся фейерверком. Метнулся к окну красным росчерком молнии, заметался по стенам.

— Дверь! Прытка, открой! — в поднявшемся гвалте Дуня себя почти не слышала. С трудом стряхнув с руки мохнатые тельца нечистиков, загребла воздух, швырнула об дверь.

Жалобно скрипнули петли, из узкой щели потянуло сквозняком. Испуганная Прытка сунулась было посмотреть, что происходит, но при виде разгневанного банника резко сдала назад.

Красная молния описала над Дуней круг, горячие губы легонько коснулись уха:

— Спасибо за помощь, хозяюшка! Век не забуду!

Осыпав банника новой порцией огненных искр, змей вылетел прочь, оставив после себя лишь золотистую полосу света…

Когда помятая и растрепанная Дуня вернулась домой — её встретили растерянным молчанием. Лишь кикимора шепнула, махнув лапой в сторону одиноко лежащего на столе пирожка:

— Ты забыла, хозяюшка…

— И ничего! И пусть! Не получилось — и ладно! — с преувеличенной бодростью загомонили остальные помощники. — Не завершила ритуал, да и что? Значит так по судьбе…

— Монашек все попортил. — поджала губы Марыська. — Сколько можно его в голове держать? Когда станешь верховной…

— Никогда! Не стану! Не же-ла-ю! Хочу жить как обычный человек! Хочу стать нормальной!!!

Не останавливаясь, Дуня проследовала в свой закуток, рухнула на кровать, зарывшись лицом в одеяло.

— Попей хоть молочка… — прошелестело заботливо и ойкнуло, когда прищелкнув пальцами, Дуня отправила чашку в потолок.

Печально зазвенели осколки. Шумно вздохнул домовой.

— Молоко-то чем тебе не угодило? Ну, оплошала. Со всеми бывает. Вдругорядь…

— Не будет никакого другого раза! Поняли? Не будет! — зло прошептала Дуня в подушку. — Управляйтесь в своем Замошье сами, а с меня хватит!

Хотелось плакать, но слезы не шли. Недовольство собой, досада и непонятная надрывающая сердце тоска переплелись в тугой клубок и больно давили на грудь.

Молоко им, видите ли, жаль! А ее кто пожалеет? Только и думает, что о других! Наступает на горло своим желаниям. Могла бы уйти вместе с Монахом. Жила бы как все. Или закрутила романчик с овертуном! А еще лучше — с огненным змеем!

— Осторожнее. Не спугни. — возле кровати тихонько зашебуршилось. — Ишь, хитрая. Упряталась под косу. Ну-ка, хватай! Дави!!

Дуня охнула, когда с силой дернули за прядку. Незнакомый противный голос загугнил что-то невнятное и захлебнулся заполошным визгом.

— Куда ее девать? В печку разве что?

— В печку! Да быстрее бросай, пока не вывернулась.

Дуня продолжала лежать ничком, хотя любопытство так и подбивало подняться и все разузнать. Тянущая боль в груди постепенно исчезала, а с ней растворились обида и злость.

— Из-за нее хозяюшка оплошала! Надо, надо было в баньку после хутора-то!

— Лярва, конечно, напакостила. Не без того. Но Яков тоже хорош! Монашеком хозяюшку подразнил. А она, сердешная, повелась.

— Охо-хонь… — погрустнел басок домового. — Оно и понятно. Дело-то молодое. Горячее. Надо бы нашей хозяюшке дружка…

— Уже был один кандидат! Всех баб в деревне перещупал!

— Овертун-то? Медведь? Куда ему до Монашека!

— Не вспоминай про него! Неча хозяюшку без нужды тревожить! Сейчас поспит, сердешная. И сон все унесет.

По волосам мягко заскользил гребень, тоненький голосок Звездочки затянул колыбельную. Мышуха не в такт подпевала:

Лёгкий ветер присмирел,

Вечер бледный догорел,

С неба звёздные огни

Говорят тебе: «Усни!»

Не страшись перед Судьбой,

Я как няня здесь с тобой

Я, как няня здесь пою:

«Баю-баюшки-баю».

Откуда им известны стихи Бальмонта? — подумалось Дуне, прежде чем она стала проваливаться в теплую уютную темноту. И наступила тишина.

— Запуталась… заморочилась… Глупая дева! Зачем тебе человек⁈ Разошлись ваши дороги… Забудь его! Иди дальше! А в чувствах себе не отказывай… Иначе иссушит жар изнутри… До крошечки выест тоска… — Агапа сидела на печке, болтала человечьей ногой. Бабка Куля пристроилась рядом — натирала тряпочкой с льняным маслом, выступающий из-под широкой юбки ведьмы деревянный костыль.

Косанув на Дуню, Куля искривилась, забурчала:

— Неча было в Хозяйки идти, коли любовей захотела! Не может ведьма любить!

— Знай работай! Не встревай в разговор! — Агапа прищелкнула бабку по макушке. — Много ты о той любви понимаешь! А ты, дева, не слушай. Может ведьма любить. И милого дружка заиметь может. Да не одного. Жизнь впереди долгая!..

— Но у вас… — Дуня не сразу узнала собственный голос. — У вас ведь не было… ну, мужа?

— Мужа? — расхохоталась-расскрипелась Агапа и долго утирала глаза кончиком платка. — Ой, насмешила. Какой еще муж, дева? Муж — вожжи. Жена — узда. А ведьмы вольницу любят. То ли дело милый дружок. Бывали у меня такие молодцы…

Она мечтательно поскребла когтями в затылке и несильно двинула живой ногой замеревшую Кулю.:

— Что стала столбом? Продолжай! И вот что, дева! Обереги дымоход! Защиту ты ладишь хорошую. Да для дымохода слабую. Ему отдельная заклятка нужна. Сделай как проснешься.

— Я сплю? — удивилась Дуня.

Картинка была такая яркая, четкая, настоящая!

— Спишь, спишь, — заперхала Агапа. — Забыла ко мне дороженьку. Так хоть через сон поговорим…

Дуня проспала весь следующий день и завозилась лишь в сумерках.

Притихшие помощники ей не мешали. Помалкивали. А Дуне после вчерашней гневной вспышки было стыдно понять на них глаза.

Давясь холодной курятиной, она смогла протолкнуть в себя лишь пару кусочков и, отодвинув тарелку, решилась:

— Простите меня! Пожалуйста, простите! Я ужасно себя вела! Я не должна была…

— Забудь, хозяюшка! Кто прошлое помянет, тот без глаза останется! — Марыська первая подошла к Дуне, умастила мордочку у нее на коленях. — Да и не ты то была, а лярва! С хутора ты ее притащила. Зацепилась за косу, зарылась в волоса, вот и задержалась. От того и смятение твое! И тоска!

— Ритуал тоже из-за лярвы сорвался?

— И из-за нее. — Поликарп Иваныч выразительно переглянулся со Звездочкой. — Ты, хозяюшка, забудь и не кручинься. Прытка уже несколько раз прибегала с извинениями. Клялась, что хозяин ее дюже порядочный! И не станет вредить женщинам, как обогатитель.

— Прытка здесь? Она не ушла с Яковом?

— Здеся, хозяюшка! Сказала, что у Фиодора останется и будет тебе во всем помогать. — покивала Марыська. — А ты послушай Агапин совет… — коза сделала паузу и, подмигнув покрасневшей Дуне, как ни в чем не бывало продолжила. — Зачаруй вход в печку от греха. Мы-то давеча озаботились, своими силами убереглись. Повезло, что вештица не прилетала. Даже странно.

Подумавшая совсем о другом совете Дуня заторопилась, закивала:

— Сейчас сделаю. Только слова подберу…

Она подошла к печи. Огладила ее руками, зачем-то подула в устье и зашептала: «Как ты, печь, крепко стоишь, так бы и слова мои крепко стояли, никому не давали: ни ведьме, ни черту, ни лиходею ни выведать, ни подслушать, ни подсмотреть. Закрываю я тебя на замок, на болт, на крепкий запор. Слово моё твёрдо, дело моё лепко. Так тому и быть!»

В печи ворохнулось и выстрелило угольком. На что Полкарп Иваныч заметил, что защита хорошая! И что хозяюшка у них мастерица каких больше нету!

Немного позже Дуня сама заговорила про свою неудачу, объявила с вызовом. что не жалеет о промашке. И ничего, что не получится разобраться с Соломонией. Она, Дуня, продолжит и дальше заговаривать деревню и дом от возможных нападок и пакостей ведьмы и вещтицы. В конце припечатала, что не хочет становиться верховной ведьмой и попросила не питать напрасных надежд.

Помощники приняли это решение на удивление спокойно. Даже Марыська поворчала совсем немного и больше эту тему не затрагивала.

И полетели будни.

Дуня регулярно делала защиту на дом и на деревню, придумывая все новые способы и заговоры.

Прытка помогала в огороде и по дому, стараясь меньше попадаться Дуне на глаза.

Винящая себя в поступке Якова, ящерица наложила на себя обет молчания, и хотя Дуня заверила, что не сердится на нее — упорно продолжала его выполнять.

Прытка заметно тосковала по хозяину. Дуня же вспоминая о нем, испытывала смешанные чувства — и раздражение, и досаду, а еще интерес, все сильнее разрастающийся день ото дня.

О Монахе она старалась не думать вовсе, всю себя посвятив хлопотам и насущным делам.

Благо, что их в Замошье хватало: сначала Дуня раздобыла в подполе у Антохи бесов-помощников для присмиревшего после ритуала кузнеца; потом подлечила продолжающих сохнуть после шашней со змеем Аглаю и Фиму, за что удостоилась лишь новой волны укоров и сплетен; добилась полного восстановления Панасовны; свела с ноги старшей Ипатьевны коросту.

Миньку все чаще видели у Клавы: он подправил забор, подновил перила на крыльце. Заметно повеселевшая Клавка заказала у Ксаниной матери несколько платьев и перестала обращать внимание на кузнеца.

Дни протекали в относительном спокойствии. Марыська почти смирилась с Дуниным нежеланием занять место бабки Агапы. Летние дни радовали теплом. Мышуха каждый день проверяла завязь на деревьях, ожидая к осени грандиозный урожай.

А незадолго до Русалий началось.

Ксанкина мать собирала на поле травы и случайно «поймала» кручину — вновь затосковала по сгинувшей в лесу старшей дочери. Пришлось Дуне идти в лес за дубовой корой да молодыми листьями для изгоняющего кручину обряда.

По дороге Марыська делилась сплетнями, только что почерпнутыми от Пипилюнчика.

Довольно щурясь, сообщила сначала, что сороку-вештицу держит в клетке Евдоким Голова и демонстрирует её всем желающим за деньги!

— К нему очередь выстраивается, хозяюшка! Простому люду оченно на ведьму поглазеть интересно! И плату Евдоким берет приличную! — в голосе козы промелькнула неприкрытая зависть к предприимчивости Головы. — Он еще ее на ярманке выставит! Народишко валом повалит! Вот же соберет богачества-то!

Дуня попыталась отвлечь Марыську от подсчетов чужого дохода и спросила про Кулю с Виолой.

Оказалось, что внучка Кули уже обратилась собой и собирается вернуться в бабкин дом. Саму же Кулю Агапа отпускать не хочет и не планирует.

Помолчав, Марыська выдала неожиданное:

— А Соломония-то, хозяюшка, переменилась к тебе. Хвалит — не нахвалится. И красивая ты. И перспективная! И умная! И силы недюжинной!

— Это потому, что я для нее больше не конкурент? — предположила Дуня, отдирая от дуба приличный кусок коры и попросила. — Подай мне баночку с варом, Марыся.

— Боязно мне за тебя! Не к добру Соломонихина похвальба!.. Правее еще возьми. Вот так. Все быстро заживет. — коза засмотрелась, как Дуня наносит на обнажившуюся полосу тонкий слой смеси. И принялась хвалить сделавшего мазь Хаврония.

— Нам бы еще вторую телушку завести. Чтобы первая не скучала. А там и лошадку посмирнее присмотреть. Хавроний справится. Что скажешь, хозяюшка?

Дуня предпочла промычать невразумительное, чем вполне удовлетворила козу.

На обратной дороге говорили о насущном.

Марыська предложила скупить у Миньки весь мед, и самим сбыть его на ярманке. Потому как Минька простофиля из простофиль. И обязательно расторгуется себе в убыток.

Дуня не возражала, кивала, восхищаясь про себя предприимчивостью козы. И совсем забыла обсудить с ней странное поведение Соломонии.

Потом она занялась обрядом: подожгла дубовые листья, окурила дымком Ксанкину мать. Дала ей в руку кусок коры, велела повторять вслух все, что услышит. И стала начитывать заклинание переноса:

'На море, на океане остров стоит,

На острове том доска сухая лежит.

И под той сухой доской тоска с кручиною спит.

Возьму я свою кручину,

отнесу ее в пучину.

Ты плыви, кручина-тоска,

На то место, где лежит доска,

Там тебе быть, там тебе жить,

А меня навсегда отпустить.

Ой ты, моя душевная боль,

Ой ты, моя тяжкая хворь.

Не мучай меня, тоска, не я нужна тебе, а доска.

Доска тебя на острове ждет, поджидает.

На столы дубовые скатерти расстилает.

Ты к той доске иди,

А от меня навсегда отойди!

Будьте, мои слова, крепки,

И будьте, мои дела, лепки.

Аминь." (с.)

После того, как заговор был произнесен три раза, Дуня кивнула Ксанке, чтобы проводила мать до колодца, куда следовало бросить кору. Колодезный обещал закопать ее поглубже и придавить для надежности камнем, чтобы кручина не выбралась.

Облегчение должно было наступить примерно через неделю, а до того каждое утро и каждый вечер следовало окуривать комнату дымом от горящих дубовых листьев и пить специально приготовленный настой.

Ксанка благодарила, пыталась вручить Дуне кастрюльку с грибным супом. Дуня привычно отказывалась, зато Марыська, понюхав суп, велела отнести кастрюлю домой.

— За здоровьичко и съедим! — довольно прищурилась Ксанке вслед и едва успела притормозить перед вывернувшим из проулка Минькой.

— Клаве плохо, хозяйка! Помоги! — Минька схватил Дуню за руку лапищей, смотрел испуганно и умоляюще. — Курдюк у нее на шее! Сели есть — нормальная была. А откусила от пирожка — и как пошло!

— Что за пирожок? Откуда взялся? — Марыська резво припустила в сторону Клавиного дома.

— Фима напекла. — чуть стушевался Минька. — Приходила мириться. Вот и принесла.

— Зря взяли. На пирожках скорее всего порча. — Дуня подосадовала на Минькину простодушность.

— Простодыра ты, Минька! — Марыська озвучила вслух Дунины мысли. — Баба на тебя обиду затаила! А Клавку так и вовсе ненавидит, что место ее заняла. А ты — пирожки, пирожки.

— Я удивляюсь, что Клава их решила попробовать!

— Да она… она… — Минька побагровел, икнул, но все же признался. — Она не знает, что пирожки Фимины. Я сказал — Панасовна передала.

— Молоток! — похвалила его коза. — И Панасовну оговорить умудрился! И на Клавку беду навел!

— Да я ж не специально! Не думал! Не хотел!

— Впредь думай! — коза была кратка и велела ждать возле дома.

Дуня выслушала плачущую Клаву. Осмотрела безобразный комок под подбородком, подумала немного и сказала, что заговоры и настойки здесь бессильны. Порчу нужно вернуть тому, кто ее сделал. И научила — как.

Мысленно возблагодарив женщин своего рода за знания и силу, велела Клавке около полуночи поставить на огонь чугунок с молоком. В кипящее молоко бросить двенадцать новых иголок, почитать над ними скороговорку-отсылку и выплеснуть молоко в ту сторону, где живет Фима.

— Так я и знала, что это никакая не Панасовна! — завелась было Клавка, но Марыська велела ей не заводиться, а лучше повторить все, что сказала Дуня.

— Скороговорку я вам запишу. — Дуня набросала на бумажке пару коротеньких простых предложений. — Ее нужно запомнить. Как выплеснете молоко — уходите, пятясь. И молчите. Молчать нужно до прихода Фимы.

— А она зачем явится?

— Прощения просить. Простите ее — и все спадет.

— Простить, как же… — Клавка бросилась к сундуку, вытащила деревянную шкатулку, принялась пересчитывать воткнутые в самодельную подушечку иголки. — Четырнадцать новых! А я уж забоялась, что не хватит.

— Молоко тебе Хавроний вечером принесет. Должна будешь! — Марыська удовлетворенно покивала. — Ну, вроде все выяснили. Теперь можно и домой.

Уже на пороге Дуня обернулась и повторила:

— Вы должны простить от чистого сердца и не замышлять ничего плохого. Иначе не сбудется.

— И не болтай языком-то, Клав. А то так и будешь с украшением ходить! — коза с ленцой потянулась и повздыхала. — До чего народец глупый у нас! Сам на неприятности нарывается! Не хочет думать головой. Но нам от того только прибыток. Надо будет после забежать сюда, напомнить про долг.

Вопреки Дуниным опасениям, Клава справилась на отлично.

И зоб вырос уже у Фимы. Помучавшись некоторое время, она прибежала к Дуне каяться. Выглядела тетка плачевно — горбилась, придерживая руками под подбородком огромный кусок трясущейся плоти.

После серьезного разговора и заверений, что все поняла и больше никогда не сделает ничего подобного, Фима была отпущена домой с обещанием помочь.

Марыська при этом не присутствовала — улизнула посплетничать с Пипилюнчиком, остальные помощники отправились к Фиодору вечерять.

Когда Фима ушла, Дуня в поисках избавления от зоба стала просматривать записи вештицы, и на одной из страничек обнаружила подходящий рецепт. Для него требовалось заполучить корешок одолень-травы. А значит снова нужно было собираться на болото.

— Одолень-трава ведьме в руки не дается. Придется русалку просить. Заодно и новую рубаху ей понесешь. А взамен платье заберешь, которое она скинет.

— Напугала, Марыся! — Дуня едва не упустила лист с записями. — Ты давно пришла?

— Только, хозяюшка. Вот, — Марыська подтолкнула к ней лежащий на полу стебель, покрытый яркими шапочками-колокольчиками.

— Наперстянка? Откуда⁇ — Дуня подняла цветок, потрогала белую, будто восковую чашечку.

— В руки побоялись отдать. На порожке оставили. — Марыська прошествовала к столу и мрачно уставилась на Дуню. — Сбылись мои самые плохие прогнозы, хозяюшка. Приглашение это. На отбор.

— Что за отбор? — не поняла Дуня.

— На русалии сам будет себе невесту выбирать. Не говорила о том раньше, думала обойдется. Теперь вижу, что зря молчала. Не отстала от тебя Соломония. Вишь, что задумала? Хочет тебя самому сосватать! Это ж она претенденток подбирает. Потому и хвалила, потому и выжидала. Ну, да ничего — она хитрая, а мы хитрее! В платье русалкином полетишь. Авось обойдется.

— Но я не хочу участвовать в отборе! Я не полечу! Пусть не думает…

— Придется, хозяюшка. Раньше-то без приглашений обходилось — ведьмы мечтают в невесты попасть. Потасовки даже устраивали, очередь заранее занимали. А теперь, значит, другие правила.

Коза задумчиво оглядела Дуню и вздохнула:

— Под тебя Соломония их и ввела. Точно говорю. Отомстить хочет, сплавить подальше.

— Не боится, что самого против нее настрою?

— Тю, хозяюшка! Ненастраиваемый он. А еще… ни одна из бывших-то невест обратно не вернулась. Вроде он их при себе оставляет, что за великую милость считается. Но я тебе так скажу… — Марыська понизила голос до шепота. — Не выдерживают ведьмы такого внимания. Потому и некому возвращаться.

— Я не полечу! — Дуня отшвырнула наперстянку, закружила по комнате. — Я не обязана! Соломония не заставит!

Необходимость появиться на шабаше в роли возможной невесты повергла в ужас. Ведьма постарается, чтобы сам выбрал именно ее, Дуню! И она не сможет ни защититься, ни сбежать.

— Если добровольно не явишься, самому об том доложат! То еще хуже, хозяюшка! — в дверях застыли перепуганные помощники. — Надо лететь!

— Я спрячусь! В лесу… Нет, на своей стороне! Временно вернусь домой. А когда отбор завершится…

— От самого не спрячешься, хозяюшка. — Марыська потерлась бочком о Дунины ноги и подтолкнула ее к лавочке. — Присядь, не мельтеши. Мы хитростью их уделаем. Потому тебе платье русалки и нужно! Я от старых людей слыхала, да и с Липовной давеча об том вспоминали, что платье это — вроде обманки. Истинное скрывает, ложное выставляет. Уродину красавицей обернет. А красавицу — страшилой. И пусть бают, что Замошьевская ведьма подурнела. Всяко лучше, чем невестой самого год провести и сгинуть.

— И русалка вот так просто отдаст платье? — недоверчиво переспросила Дуня.

— Не просто, а в обмен. У Ксаниной матери новую рубаху возьмешь. На нее и поменяешь.

— Русалки на новую одежу падкие! Свое то платье за столько времени опостылеет не хуже нелюбимого мужа! — приободрился Поликарп Иваныч.

— Ой, опостылеет! — согласился Хавроний. — Вот помню, в ранешние времена мужики пытались русалок на новую одежу ловить. А чтобы чарам не поддаться, обтирались лошадиным потом… да не от всякой лошади пот подходил!..

Подхрюкивая в перья, он пересказал пару забавных случаев и напряжение постепенно спало.

Помощники не сомневались в обережных свойствах русалкиного наряда. И Дуне оставалось это принять.

День отбора невест неумолимо приближался.

Перед Русалиями наползли туманы.

— Русалки их принесли. — объясняла Марыська. — Туманы за русалками всегда хвостом тянутся. То ли еще будет, когда за платьем пойдем!

Дуня слушала, стараясь не выдать своего беспокойства, помощники вздыхали и все больше печалились. Их пугала и предстоящая встреча Дуни с русалкой, и отбор, на который ей нельзя было не явиться.

За платьем отправились поутру.

Коза трусила налегке. Дуня тащила тяжелую корзинку. Внутри кроме рубашки на обмен лежали пара лент, кочерга и бутылка с заговоренной водой.

Кочергу посоветовала взять Марыська, чтобы отпугнуть русалок если «начнут баловать».

— Им что ведьма, что обычная баба — разницы нету. Потому, хозяюшка, кочерга лишней не будет!

Кочерга так кочерга. Возражать Дуня не стала, хотя с кочергой корзинка заметно оттягивала руку.

Деревня еще не проснулась. Сквозь рваные клочья тумана просачивались бледно розовые полоски рассвета. Где-то в лесу робко пробовала голос незнакомая птаха, частила с запинкой: свирь-свирь-свирь…

Когда сошли с дорожки на влажную моховую тропу, Марыська шепотом поинтересовалась — все ли Дуня запомнила?

— Выбрать березу, на которой будет венок из кувшинок. Завить на ней ветки. Пригнуть аркой. Проползти под ней, но далеко в болото не углубляться. И чаровать нельзя. Это русалку отпугнет.

— Верно, хозяюшка! Та из русалок, которая еще себя помнит, на обмен согласится. И не забудь про оговорку! Мол, что она сама отдала платье. Добровольно!

Коза покивала и засеменила впереди, огибая навалы из сухих веток и унылые чахлые деревца.

Небо заволокло облаками. Туман сочился моросью.

Дуня морщилась от запаха кисловатой прели, невольно приостанавливалась возле алых шапочек мухоморов, разглядывала незнакомые, отливающие перламутром цветы, тянущиеся в высоту на тонких стеблях, осторожно обходила почти полностью погребенные под опадом прогнившие пни, запретив себе смотреть на мигающие сквозь труху яркие синие точечки огоньков.

Лес постепенно оживал: в ушах зазвучали завлекающие шепотки, от липких жадных взглядов неприятно покалывало шею. Когда позади настойчиво и ласково позвали по имени, Дуня небрежно повела плечом, отгораживаясь от навязчивого внимания и покрепче сжала в кулак норовящие прищелкнуть пальцы, чтобы не послать искру вслед промелькнувшей сбоку горбатой фигуре.

Нельзя чаровать, нельзя… — напомнила себе в который раз и вздохнула.

Постепенно лес редел. Стало попадаться все больше сухих обломанных осин и одиноких елей. За ними растянулась рощица из редко отстоящих друг от друга берез. Почти на каждой красовались гирлянды из желтых кубышек. Некоторые уже успели подвять, другие поблескивали влажным глянцем, словно их повесили совсем недавно.

Марыська проскочила мимо них и остановилась возле невысокого молодого деревца, на котором был накручен венок из белых водяных лилий.

— Здесь, хозяюшка. Вишь, венок особенный, другой? Он проход помечает.

— И что теперь? — Дуня поставила корзинку, потянулась к цветам, но коза удержала, замотала головой.

— Не трогай, хозяюшка! Не тобой повешено, не тебе снимать!

— Я только посмотреть хотела!

— А то ты лилий не видала? Не теряй времечко. Начинай плести!

Опыта заплетания берез Дуня не имела. Решила положиться на интуицию и родовую память: обошла дерево по кругу, погладила тонкий в черных крапках ствол, попросила помощи в задуманном деле. Потом взялась за нижние ветки, попыталась скрутить их жгутом.

Дуня действовала мягко, осторожно, стараясь не повредить нежные листочки. Коса получилась длинная, до самой земли.

— Обмотай ее лентой, хозяюшка! И с травой увяжи, для закрепления!

Дуня наматывала, шептала:

— Чтобы косы не разви́лись! Чтобы ворота не закры́лись! Чтобы вышло все как надо! Чтобы не было разлада!

Перехваченные лентами ветки и трава образовали что-то вроде низенькой арки, которую тут же заполонил белесый туман.

— Полезай теперь! — коза понизила голос до шепота. — Да помни об чем говорили!

Пригнувшись, Дуня поднырнула под ветки. Марыська подпихнула ей вслед корзинку, а сама осталась сторожить.

С той стороны было прохладнее. Неприятно тянуло волглым запахом рыбы и подгнивших водорослей. За плотной завесой из мги едва просматривались темные силуэты дальних деревьев. Кто-то громко и отчетливо хлопал ладонями по воде, слышались смешки, мелькали зыбкие серые тени.

— Гууу-гей! Гууу-гей! Гууу-гей! Ведьма! Ведьма! Ведьму бей!

Туман внезапно распался на множество бабочек, закружил возле Дуни, заставляя отступить, норовя мазнуть бесцветными крыльями по глазам. Стараясь защитить лицо, Дуня извернулась, плеснула на бабочек из бутылки, и наваждение рассеялось. А из тумана уже выплывали новые фигуры-фантомы, повторяли речитативом:

— Чего надо? Зачем пришла? Зачем? Зачем? Зачем?

Серые силуэты с занавешенными волосами лицами подплывали все ближе, голоса звучали глуше, недовольнее:

— Ведьма! Ведьма! Чуем, чуем! Теплая! Живая! Покажись, какая ты есть!

Дохлой рыбой воняло уже невыносимо. Тени зависли вокруг Дуни, тянулись к ней изломанными бесцветными руками, царапали воздух тонкими длинными пальцами.

Как с такими договариваться? Как попросить об обмене⁇

— Ведьма! Живая! Коснуться бы! Защекотать! Чего молчишь? Давай покумимся!

Пока молчу — я для них невидима! — мысленно подбодрила себя Дуня и, решившись, выхватила их корзинки кочергу, ткнула ею в гущу русалок.

— Фуууу!.. — фигуры отпрянули, взорвались вонючей болотной водой да тиной.

А из-за берез загудело угрожающе:

— Раз пришла — не отпустим! Останешься с нами! С нами! С нами!

Сейчас или никогда! — решила Дуня.

Выхватила из корзины рубаху. Встряхнула, расправила, приглашая полюбоваться на красоту. Искусная вышивка взблеснула серебристыми нитями, от движения ткани изображенные на ней месяц со звездами заскользили и рассыпались по подолу.

Послышался долгий вздох. Тени застыли. От них отделилась та, что погуще и поотчетливее, помахивая зажатым в руке березовым прутом, медленно поплыла к Дуне.

Дуня не успела моргнуть, как русалка оказалась рядом — вцепилась в край рубахи, потянула:

— Хочу! Хочу! Дай! Дай!

— На мену! На мену! На мену! — Дуня усилием удержала рубаху и ткнула пальцем в темное платье водяной девы.

Прутик упал на землю. Тряхнув сизыми спутанными волосами, русалка сдернула с себя платье. Обнажился костяк скелета с остатками бесцветной кожи и редкими черными запятыми пиявок. На невыразительном, с почти стершимися чертами лице мигнули заплывшие чернотой глаза.

— На мену! — русалка бросила платье к Дуниным ногам, сгребла новую рубаху, уткнулась в нее, зашмыгала, принюхиваясь.

— Сама отдала! Сама согласилась! — Дуня схватила платье, а заодно оброненный русалкой березовый прут. Попятилась, забормотала: «Отступись, водяная дева, от моего следа! Дорога за мной полынью зарастет, никуда не приведет. Слово моё твёрдо, водою не размовимо, никем непреодолимо!»

— Гууу! Знает! Знает! Ученая!!! — разочарованно грянуло из тумана. — Не нам — так лешуну достанется! Здесь она! Здесь она! Лови!!!

— Живее, хозяюшка! — сунувшаяся на помощь Марыська вытянула Дуню из арки. — Поднимайся! Потом отряхнешься. Бежим!

Позади гремело и завывало. От грузных тяжелых шагов проседала земля.

— Не оборачивайся, хозяюшка! Иначе увидят!

Но Дуня и без подсказки помнила это правило. Позабыв про корзинку, прижав к груди влажное вонючее платье русалки и березовый прут, неслась вперед, надеясь, что сила рода не позволит им с козой сгинуть среди болот.

Уже дома, без сил приникнув к перилам крылечка, Дуня задалась вопросом, почему ей, ведьме, нужно бояться русалок? Это показалось неправильным. Обидным.

— Не по статусу это, хозяюшка! — согласилась коза. — Да русалкам все едино — ведьма или простая баба. Утащат на дно, защекочут! Вот станешь верховной…

— Ты опять за свое? Я не амбициозна, Марыся! Мне вполне хватит одного Замошья!

— А вот Агапа считает…

— Агапе придется принять мое решение и смириться с ним.

— Поживем — увидим… — покладисто согласилась коза. — Ты пока не думай об том, хозяюшка. Разберись для начала с напастями. Завтра уже Русалии начнутся. А с ними и отбор…

Весь оставшийся день Дуня занимала себя делами: навестила Панасовну и Ксанкину мать, заговорила от боли поясницу деда Фиодора, помирила разругавшихся Ипатьевных, обсудила с помощниками услышанную от Пипилюнчика новость о скором возвращении Виолы.

На душе было неспокойно, но Дуне удавалось подавить страх, чтобы не расстраивать сильнее домовых. Они и без того бродили как потерянные — уж очень переживали о том, как пройдет предстоящее испытание.

Звездочка подала на завтрак недоваренную кашу, насыпала сахара в бульон. Поликарп Иваныч сунул в топку сырые дрова, и Дуне пришлось разгонять чарами скопившийся в комнате дым. Поникшая мышуха засела на чердаке и оттуда периодически доносились вздохи и недовольное гудение мизгиря.

За ужином Хавроний не выдержал:

— Слышь, хозяюшка? Ты бы поднялась к ним. Может мизгирек чего присоветует?

— Ну, завел! — недовольно подкатила глаза Марыська. — Все давно решено. Платье добыто. Справится хозяюшка. Я в нее верю.

— Справится! Справится! — хлевник замахал лапами. — Я ж не о том! Что, если хозяюшке самой попробовать нити из хвоста власатой звезды надергать? Я б подмогнул!

— Власатая-то нынче ночью полетит, хозяюшка! — Звездочка подлила Дуне молока. — Может и правда попробуете? Хавроний тебя подстрахует.

— Опять за рыбу гроши! — рассердилась коза. — Знаете же, что ведьме такое не по силам! Очень уж высоко власатая летает. Не добраться.

— А если хлопотуна заслать?

— Чтобы сгорел? Власатая ж раскаленная как печка! Хлопотун такого не выдюжит.

— А ежели беса?

— Беса…

— Перестаньте! — Дуня пристукнула по столешнице и уже спокойнее повторила. — Не надо больше об этом. Пожалуйста. Вы посидите еще, а я к себе…

Поблагодарив кикимору за ужин, она завернула в свой закуток, прилегла на кровать.

— А поглядеть то на власатую не хочешь, хозяюшка? Разбудить тебя, когда полетит? — взлохмаченная борода Поликарпа Иваныча мелькнула за отдернутой занавеской, послышался удар и глуховатый вскрик. — Пусти! Больно!

— А не пущу! Оттягаю за волосья, чтобы мозги на место встали! — взъярилась на домового коза. — Хозяюшка же сказала — не беспокоить!

— Марыся, пусти его! — попросила Дуня с кровати. И когда возня и сопение поутихли, добавила. — Никогда раньше не видела как летают кометы. Дайте мне знать, хорошо?

— Как скажешь, хозяюшка! — Марыська поправила занавеску и улыбнулась. — Непременно дадим. Ты поспи пока, ночь долгая. Спеть тебе колыбельную? Волоса расчесать?

— Ничего не надо. Я просто полежу…

Проснулась Дуня от вскрика кикиморы.

— Да это ж гудуха! Откуда она у нас?

— Гудухи обычно из глины ладили. А эта из деревяшки! — раздумчиво протянул басок домового.

— Не всегда из глины! Иной раз и из дерева!

— Не путай, кума! Я в гудухах понимаю! Из глины их лепили — и точка!

— Свистун это. Из осины. — судя по интонации, Марыська находке ничуть не удивилась. — Головка маленька, а тельце грушей. Точно вам говорю, что свистун.

— Гудуха низко поет, а свистун высоко. Сейчас…

— Не тронь его, Звездочка. В свистуне каждый звук на учете! Это ж не просто какой-то там свистун! Агапа в такие неугомонников подсаживать любила!

— Агапа? — ахнула кикимора.

— Кто ж еще? Свистуна она подложила. Других хозяюшкина защита не пропустит.

— Свистун?.. — Дуня, наконец, разлепила глаза и попыталась сфокусироваться на возбужденно переговаривающихся помощниках. Получилось не сразу — на затылок давило тяжестью, в виске постреливало. Подушка валялась на полу, а рядом с ней — маленькая деревянная птичка.

— Что это?

— Да свистун же! Ты на нем спала, хозяюшка! От того и квелость! — коза легонько боднула Дуню в коленку, побуждая подняться. — Ничего: во дворе погуляешь, чайку травяного выпьешь — и отпустит. Солнышко только-только на небо карабкается. Хорошо. Прохладно.

— Я думала, что Агапа мне приснилась!

— И приснилась, хозяюшка. А через твой сон и сюда заглянула. Агапе все подвластно!

— Но зачем мне эта… этот свистун?

— Время покажет. Неугомонник, что в нем сидит, многое может. Хотя бы со сборища тебя домой донесет.

— Я в ступе полечу. В ней и вернусь.

— Зачем в ступе? — испугалась коза. — Нам с тобой нельзя, а без Хаврония ты со ступой не сладишь. Чего доброго и платье повредишь. Оно ж старое, ветхое. В платье твоя главная защита и маскировка, хозяюшка! Помни о том!

— Пускай неугомонник хозяюшку до места доставит!

— Зачем неугомонник, когда есть наперстянка. — отвергла предложение домового Марыська. — Наперстянке и дорога известна. Хозяюшка заклятку легкости над собой прочитает и полетит.

— На наперстянках летают феи, а не ведьмы… — Дуня подняла деревянную птичку, повертела, разглядывая. — Я же могу вороной обернуться! Совсем забыла про перо!

— Оборачиваться нельзя, хозяюшка. Не думай даже об том. Тогда платье снимать придется. А с ним оморок спадет. На наперстянке полетишь. Она выдержит. Не бойся.

— Нету наперстянки! — в комнату ввалился возбужденный Хавроний. — Скрали растение! Зачем было на крыльце оставлять⁇

— Скрали! Что теперь будет-то? Скрали цветок!! — Звездочка в панике дернула за гнездо на голове и то едва не съехало на пол. — Не иначе Аглайка подгадила! Или Фима!

— А скрали — и ничего, — Марыська невозмутимо поддернула хвостом. — Пускай себе тешатся. Хозяюшке есть на чем полететь. За то Агапу поблагодарить нужно! — и повернувшись к окошку, поклонилась три раза с приговором. — Спасибо, баба Агапа! Спасибо! Спасибо!

— Неугомонник хозяюшку враз перенесет, — поддержал козу домовой. — Ты только сбереги свистуна-то. Не потеряй на отборе.

Дуне не хотелось пользоваться помощью неизвестного неугомонника, но других вариантов добраться до места она не знала.

Мотивы подкинувшей свисток Агапы были непонятны.

Дуня даже предположила, что хитрая ведьма сама забрала наперстянку, чтобы не было других вариантов добраться до места. Только зачем?

Размышляя об этом, машинально поднесла птичку к губам, чтобы проверить ее в действии, но Марыська остановила: «Погоди, хозяюшка! Почем зря не расходуй! Агапа могла им попользоваться. Мож там на одно задание и осталось!»

— Неугомонника можно три раза позвать! Правило такое! — Хавроний с любопытством поглядывал на свистульку. — Вот ведь штука интересная! В ранешние времена ведьмы любили их мастерить.

— Сами вырезали, сами душу вживляли. Народишко никто не жалел. На ярманках эти поделки задорого можно было продавать. — мечтательно протянула коза, и, заметив, как вытянулось Дунино лицо, деловито подытожила. — Ты, хозяюшка, как соберешься — возьми с собой хлопотуна. Он легонький. К тому же невидимый. Если не сработает свистулька — он нам об том доложит. Ступу тогда за тобой пошлем. Домой доставим в сохранности. Там не бросим!

— Если меня сам не выберет… — сердце тревожно толкнулось в груди, но Дуня попыталась улыбнуться. — Вдруг платье не поможет?

— Еще как поможет, хозяюшка! — Марыська прижалась, заглянула в глаза. — Верь мне! Все обойдется!

И затарахтела в своей обычной манере:

— Только старайся лишний раз Соломонихе на глаза не попасться. А ежели станет караулить тебя, чтобы самолично представить — изобрази дурочку, улыбайся и молчи. И ничего у нее из рук не бери! Поняла?

— Поняла. — отложив свистульку, Дуня отправилась умываться. Потом наскоро выпила молока и задумала на всякий случай еще раз обезопасить дом.

Увидев в сенях березовый прут, решила выставить защиту с его помощью: обошла двор, похлестала по стенам, по сарайчику, по мирно жующей сено телушке, по порскнувшим по сторонам курам.

— Можешь прут с собой прихватить, отмахиваться от завистливых конкуренток. — неудачно пошутил хлевник, за что удостоился сердитого тычка козы.

— Я по деревне пробегусь. — Марыська затрусила к калитке. — Хочешь со мной, хозяюшка? С Виолкой поздороваемся. О себе напомним.

Дуня сомневалась, что Виола могла о ней забыть, но составить козе компанию все же согласилась.

Виола прохаживалась по двору, и Дуня снова поразилась ее холодной, безупречной красоте. Синие глаза оттеняли персиковую нежность кожи, черные волосы собраны были в сложную косу-колосок. Пребывание в облике курицы совсем не испортило ее, напротив — девица стала еще краше.

Белое прозрачное платье плотно облегало тело, и торопящегося мимо Антоху словно магнитом притянуло к заборчику. На Дуню он так никогда не заглядывался, а тут словно остолбенел.

— Чего вылупился? Не про тебя тушка! — насмешливо фыркнула Марыська. — Хочешь, чтобы Аглая последние волоса из бороды повыдергала?

Староста на это только дернул плечом, но все же нехотя тронулся с места, поминутно запинаясь и оборачиваясь.

— Виолочка! Ты чего телесами потрясаешь? — сладко пропели подкатившие к калитке Ипатьевны. — Не кузнеца ли поджидаешь? Так он давно уже на стройке.

Виола даже головы не повернула — продолжила ходить взад-вперед, выразительно покачивая бедрами.

— Она давеча вот так же задом крутила. — поделилась наблюдением старшая Ипатьевна. — А кузнец мимо бежал. Как увидал ее — за бороду схватился и через забор — шасть! Вот Аглайка и не стерпела. Набросилась.

— А Виолка-то! Виолка! Грудь выкатила да как прыгнет на Аглаю! — захлебнулась от восторга младшая. — И пошла руками колотить! И пошла за волосья дергать! Чисто кура! Кузнец сразу сбег. Хих…

— Кура и есть! Сколько в ейном обличье пробыла! Мозги порастеряла. Чегой-то Агапа её отпустила? — поджала губы средняя сестра и завела с елейностью. — Слышь, Виолочка! Ты надолго к нам? Вернешься еще к Агапе?

Виола проигнорировала вопросы — вскинула руки к солнцу, прихватила воздух, обмыла лицо, начала оглаживать платье.

— Это она чипурится. Чтобы красота не увядала. Омовение солнцем называется. — прокомментировала ее действия Марыська. — Сама вряд ли до такого додумалась бы. Точно Агапа подсказала. И хорошо. Лишь бы на пользу…

— Это на какую такую пользу? — заинтересовались старухи, но коза уже потащила Дуню домой.

— Поглядели, хозяюшка, и хватит. Главное, что Виолка в расцвете. Нам другого и не надобно. Верно?

Она покосилась с хитрецой и, не дождавшись Дуниной реакции, вздохнула:

— Не кисни, хозяюшка. Все будет хорошо! Не сомневайся в том! Сейчас позавтракаешь, силы прибавишь. А после примеркой займемся. Надо ж платье по фигуре подогнать.

День показался Дуне нескончаемо долгим.

Она навестила Панасовну, поболтала с Липовной и щурком. Выслушала очередное недовольное бухтение самобранки. Заглянула к Фиодору, отнесла ему и Прытке пару кусков пирога с земляничной начинкой. Пирог испекла Ксанкина мать в благодарность за избавление от кручины.

Потом, чтобы занять голову, засела за записи вештицы — собиралась поискать средство, которое может вернуть имя Ксанкиной матери. Еще давно узнала от Марыськи, что имя было отдано лешаку в обмен на пропавшую дочку, а тот не выполнил уговора, обманул.

Вспомнила Дуня и о Епимахе Василиче. После того, как побывали на перевалке, она задумала вернуть его на мельницу, но для этого пока еще не хватало ни сил, ни знаний. И вот теперь Дуня твердо решила, что если благополучно вернется с отбора — непременно поговорит об этом с Агапой. И, возможно, заручится ее поддержкой и помощью.

Наконец, подошло время сборов.

Неопределенного цвета, в темных затеках и пятнах плесени, платье пахло еще хуже, чем выглядело.

Морщась и вздрагивая, Дуня позволила кикиморе себя одеть.

В зеркало смотреть она не планировала, но Марыська настояла.

— Полюбуйся, хозяюшка! Для всех ты теперь такая!

Дуня нехотя подчинилась — и зажмурилась.

Приоткрыла один глаз, потом другой. И… тихо рассмеялась.

В безупречном длинном платье с блестящим серебряным шитьем по подолу и рукавам стояла жуткая образина! Платье точь-в-точь повторяло то, которое отнесли на обмен русалке. Но на этом совпадения не заканчивались.

У смотрящего на Дуню отражения были ее коса, ее рост и ее телосложение. Отличались от оригинала лишь выглядывающие из рукавов руки, шея и лицо. Темная кожа растрескалась как старая древесная кора. Нос выпятился сизым бугром, с черной пуговицы-бородавки свисал длинный жесткий волос. На подбородке щетинилась рваная борода, за топорщащимися щеткой бровями почти не видно было крошечных пронзительных глаз.

— Ну, как тебе впечатление? Оценила? — Марыська осталась довольна Дуниной реакцией. — Ты, главное, не сердись, когда насмешничать начнут. Ради такого дела можно и потерпеть.

— Только бы сам не разглядел скрытое! — Звездочка принялась оправлять складки на платье.

— Сам может… — нехотя согласилась коза. — Да только будет поздно.

— Может? Но как же? Ведь говорили… — у Дуни подогнулись колени. И замутило от неприятной посасывающей желудок пустоты.

— Ты справишься, хозяюшка! — Марыська повела ее во двор. — Главное, как пройдешь мимо самого — сразу смешайся с остальными отбракованными и не жди ничего, улетай! Соломония ведь тоже может заподозрить. Потому сразу высвистывай неугомонника — и домой!

«Заподозрить… заподозрить…» — Дуня почти не слышала козу. Влажный длинный подол хлестал по ногам, по спине текли редкие холодные струйки. Платье словно отторгало ее. Дуня ощущала себя неуклюжей и неловкой.

— Терпи, хозяюшка! Платье особенное. Русалке без воды нельзя. Вот оно и не сохнет. Будет холодно — тоже терпи. Нельзя тебе тепло вызывать. Ежели платье высохнет — оморок спадет!

Несмотря на то, что успело стемнеть, помощники завели Дуню за дом.

Взволнованная Звездочка в последний раз оправила платье. Поликарп Иваныч вручил свистульку.

— Подуй, хозяюшка. Только не с разгону!

Деревянная птичка едва не выпала из непослушных пальцев.

— Сперва подумай о том, чего желаешь. хозяюшка!

Я не желаю! Мне приходится…

Дуня с усилием заставила себя произнести нужные слова:

— Отнеси меня на отбор к самому!..

Потом поднесла птичку к губам, дохнула в дырочку-хвостик.

Тихий тоскливый звук робко прошелестел в воздухе, и в ту же минуту сильные руки вцепились в талию!

Последовал резкий рывок!

Земля стремительно начала отдаляться!

Дуня захлебнула холодного воздуха, закашлялась. Подол платья раздулся колоколом, в ушах засвистел поднявшийся ветер.

— Лучше бы я взяла ступу… — только и успела подумать Дуня, и камнем понеслась вниз.

Несмотря на резкие виражи, приземлилась она мягко — неугомонник лихо притормозил возле самой земли, бережно опустил и, крутанув на прощание, испарился.

Оглушенная полетом Дуня сначала услышала голоса, а потом уже увидела выстроившуюся перед покосившейся сараюшкой очередь из десяти ведьм.

— Так мало! — подумала с тоской, и в это время на поляну спланировало еще несколько новоприбывших кандидаток.

Все быстро пристроились в конце очереди. И Дуня тоже подошла, спросила размалеванную под готическую диву тётку в черном про отбор. Получив в ответ презрительный взгляд и кивок, молча встала за ней.

Кандидатки в невесты в основном были молодые и симпатичные, издержки профессии еще не успели оставить специфического отпечатка на их внешности.

Дуня выделялась на их фоне белым безобразным пятном. И старалась не обращать внимания на кривые ухмылки и насмешливые перешептывания.

Очередь постепенно увеличивалась. Ведьмы приветствовали друг друга, делились сплетнями, обсуждали наряды. Ровный неумолкающий гул напоминал жужжание пчел. И Дуня не к месту подумала, что надо бы узнать у Миньки как поживает его рой.

Парочка ведьм попыталась с ней заговорить, но Дуня отвечала кратко и неохотно, и ее оставили в покое.

— А платье-то белое напялила, уродища! — зашептались сзади. — Думает, цвет рожу затмит? Как можно было такой приглашение отправить?

— Для контраста! Точно для контраста! Мы на ее фоне выигрышнее смотримся! Соломония любит так пошутить.

— Но какая самоуверенность! Выбрать себе платье в цвет наряда невесты! Расшить серебром! Пустить по подолу месяц и звезды!

— Хоть так себя приукрасить! Рожа-то совсем на бок съехала. Откуда она, интересно? Не с дальних ли хуторов?

Остальные кандидатки были одеты в черные платья. И у каждой в руках Дуня увидела наперстянку. У кого-то стебель был подлиннее, у кого-то — покороче. Шапочки цветов тоже различались от мелких и редких до более крупных, густо лепившихся друг к другу.

Моя была самая красивая! — невольно отметила Дуня.

Почему цветы разные? Может в этом скрыт какой-то смысл? Коварная задумка Соломонии?

— Главной на отборе не будет! — возбужденный шепот отвлек Дуню от мыслей о наперстянке.

— Говорят, у нее очередная любовь! Нашла себе молодого, горячего!

— Подумаешь, любовь. Если не явится — сам ей это припомнит!

— Сколько у нее тех любовей уже было?

— А тебе не все-равно?

И зашептало, заволновалось:

— Брехня и сплетни! Когда Соломония отбор пропускала?

— Никогда! Может, опоздает?

— Обычно снаружи торчит. Осматривает! Ощупывает! Забыла?

— Я первый раз…

— А… Я уже в пятый. Последний. Ведьме можно до пяти раз пробоваться.

— Если первый раз не выбрали — чего ждать?

— Тебе точно нечего!

— На себя посмотри!

— Я и без того знаю, как выгляжу! Притирания делала, волосы растила! Пиявок глотала. Уксус пила для белизны. Сама не напрашивалась! Соломония мне приглашение прислала!

— Здесь без приглашения нечего ловить… — хохотнула подошедшая сзади толстая баба в возрасте.

— И ты здесь, Бородавка?

— А чем я хуже? — Бородавка задрала подол и продемонстрировала всем загнутый кренделем волосатый хвост с черной лентой на конце. — Прошлый раз, говорят, сам невесту по хвостам выбирал! Лицо то можно себе начаровать. А хвост только у истинной ведьмы бывает.

— По хвосту, — заохали впереди. — Это нечестно! Как же! Мы не знали!..

— Ти-хА! — шикнула проходившая мимо ведьма. — Сейчас немоту нашлю!

Дуня вспомнила, что видела ее в свите Соломонии. Неужели то, что говорят — правда? И Соломонии здесь нет⁇

Очередь притихла, но почти сразу завела снова:

— По хвосту будет выбирать! Он истинных любит!

— Точно! Точно! А я как знала! Приготовилась!

— По хвосту, по хвосту!

Дуня испуганно принялась себя ощупывать. Хвоста у нее отродясь не водилось, но вдруг платье русалки покажет другое⁇

— Чего встала? Проходи! — сзади больно толкнули в спину.

Очередь успела продвинуться.

Дуня поспешно переступила подгнивший порожек сарая и оказалась в длинном узком тоннеле!

К каменным стенам крепились горящие факелы, чад волнами плавал над головами. Очередь из страждущих длинной лентой вилась впереди, и где-то далеко-далеко небольшой точкой маячило яркое красное пятно кресла-трона и восседающая на нем черная тень самого.

Рассмотреть его отсюда было невозможно. Да и не очень-то хотелось. Дуня не рвалась на эту встречу и предпочла, чтобы она не состоялась никогда.

От влажной стылости и тревожного ожидания ее стало потряхивать. Обхватив себя руками, Дуня собралась было вызвать тепло, но вовремя вспомнила предупреждение Марыськи.

Остальные ведьмы холода не замечали. Тянули шеи вперед, стараясь разглядеть, что происходит.

Когда послышалось унылое приближающееся шарканье, очередь возбужденно загудела, обсуждая недостатки бредущих мимо отбракованных конкуренток.

— А Соломонии так и нету! — пискнул кто-то позади.

— Небось у трона пристроилась! Поближе к самому! Нашептывает ему, кого выбрать!

Только не это! — охнула Дуня про себя. Если это действительно так — Соломония вопьется пиявкой. Вряд ли удастся её перехитрить. А уж самого и подавно!

Очередь продвигалась на удивление быстро, расстояние между фигурой на троне и Дуней неумолимо сокращалось. Мелькнула мысль — не пропустить ли желающих вперед. Но это выглядело бы очень странно. И точно вызвало бы подозрения.

Мимо очереди все чаще стали прохаживаться приспешницы Соломонии.

Взгляды ведьм то и дело задерживались на Дуне, словно они недоумевали — откуда взялось здесь подобное пугало. Однако ни выставить ее, ни расспросить — как она сюда попала, никто из них не попытался, и Дуня вскоре поняла — почему.

— Предъявите!

— Что? — опешила Дуня, подавшись назад. Перед ней была протянута черная веревка, за которой продолжалась таже очередь и стоял лохматый красноглазый урод.

— Пропуск предъявите! — проревел урод снова.

— К-какой пропуск?

— Ваш цветок.

— Он… цветок украли… — Дуня только собралась объясниться, но фигура громко хлопнула в ладоши, и парочка шустрых бесов подхватила Дуню и потащила прочь.

Вслед понеслись шепотки и смех:

— Прорваться хотела!

— Счастья попытать!

— На что только надеялась с такой рожей?

— Самозванка! Полукровка! Кикиморкина дочка!

— Я так и знала, что ее не пригласили! Кто на такую позарится!

И вдруг о Дуне позабыли.

— Выбрал! Выбрал! Выбра-а-ал! — по тоннелю пронесся завистливый вздох-стон. — Остановил просмотры! Так понравилась!!

— Всем преклонить колени! — скомандовали ведьмы-надсмотрщицы, отступая к стене. — Опустить глаза! Не смотреть!!

Бесы приткнули Дуню к мокрой ледяной каменной кладке. Закрыли ее спинами, вытянувшись в почтительной стойке.

Послышались мерные громкие шаги — словно по булыжной мостовой отстукивали копыта.

Когда шаги приблизились — Дуня не удержалась: привстала на цыпочки, выглянула из-за мохнатого плеча одного из бесов.

И увидела «счастливую» пару!

Лицо самого скрывала маска. Два небольших острых рога торчали из низкого лба. Невысокий, коренастый, в френче и узких штанах с лампасами, он волок за собой Виолу как сломанную куклу. Там, где соприкасались их пальцы, рука девушки успела почернеть. Её растянутые в улыбку губы свело судорогой. Глаза ничего не выражали. В другой руке поникла цветами завядшая Дунина наперстянка.

Прежде чем пройти дальше, сам повернул голову и на короткое мгновение задержал на Дуне взгляд.

Ледяная давящая пустота разлилась внутри.

Дуня не смогла ни вдохнуть, ни шевельнуться.

Ничтожество! Глупая курица! Дура! Как можно было пытаться обмануть самого? САМОГО⁈ Как можно было не мечтать стать его невестой⁇ Не стремиться быть избранной самим⁈

Рука ухватилась за платье, потянула его с плеча. Не понимая, что делает, Дуня шагнула вперед и ткнулась в широкую твердую спину беса.

Контакт прервался. Вновь зазвучали шаги.

Ничего не соображающую, одурманенную Дуню бесы вновь подхватили под руки и поволокли вслед за удаляющейся парой.

— К ступе ее несите! — старушечий голос знакомо поскрипывал. — Да не трясите! Плавнее. Чай дева, а не мешок с отходами! Вот так, вот так… Теперь можно и сгружать.

Хватка железных лапищ ослабела. Находящаяся в полузабытьи Дуня соскользнула вниз, проехалась лицом по жесткой шершавой поверхности, но даже не почувствовала боли.

Возле уха успокаивающе проворковало:

— Придется, дева, потерпеть. Ступа у меня бывалая, но строптивая. Совсем как ты. Такие фортеля иной раз выкидывает, что успевай держаться!

Твердые пальцы клещами вцепились в плечи: подтянули, развернули, подвинули. Дуня в ответ промычала что-то невразумительное и получила легкий шлепок по ногам.

— Сгибай ноги, дева. Места здесь маловато. А ты больно длинная уродилась. Ххее-хах…

Воздух всколыхнулся от смеха, Дуню обдало запахом прелых листьев и дыма.

— Вот. Так и сиди. Ничего… как-нибудь доберемся… Я тебя еще закляточкой прихвачу, чтобы не кувырнулась. И — полетим.

Полетим?

Дуня хотела спросить — куда они полетят, но ступа рывком снялась с места и зубы больно клацнули друг о дружку.

— Помалкивай! Не возись! — сердито прикрикнул голос. — Скоро будем на месте. Там и поговорим.

Перемещалась ступа прыжками: то взлетала над макушками сосен, то резко ухала вниз к земле. Дуню благодаря привязке почти не болтало. Не чувствовала она и дурноты. Взгляд самого словно выжег все внутри, оставив лишь пустоту и щемящее чувство потери.

— Упустила… упустила… упустила… — крутилось в голове бессмысленное. И с каждым повторяющимся словом становилось только хуже.

Когда ступа заложила крутой вираж и пошла на приземление, Дуню едва не вышвырнуло вон. Она с размаха ткнулась лицом о бортик и на щеке разлилось безобразное багрово-синее пятно.

— Заживет, куда денется. — успокоил Дуню голос. — С приземлением, дева!

И уже другим, приказным тоном скомандовал:

— Чего вылупились? Помогайте! Да не меня тащите, дурни рогатые! Деву, деву берите!

Зашевелившуюся было Дуню подхватило несколько мохнатых лап, повлекло вперед, затопотало. Заскрипели двери, жалобно перекликнулись под копытами половицы.

Тырр-таррр… тырр-таррр… тырр-таррр громко отстучало следом.

Голос продолжил распоряжаться:

— Раздень ее, Куля. Платье потом Адамовна заберет. Да не вороти нос. От тебя не лучше пахнет… Не трепи деву. Помягче верти.

— Я… сама… — Дуня попыталась отбиться, но ее грубо встряхнули, потащили платье через голову.

— Что это с ней, баба Агапа?

— Сомлела от взглядов прилипучих. Сейчас будем выправлять.

Снова застучали шаги. Брякнула дверца печной заслонки.

— Эй, Малашка! Примешь деву на пропарку?

— Примууу… — шумнуло в ответ. — Задвигайте…

— Сейчас Куля озаботится. А вы, дуболомы, доску принесите. На ней деву внутрь переправим.

— Н-не надо… переправлять… — Дуня приоткрыла глаза, но увидела лишь разлитую вокруг черноту.

— Еще как надо! — возразил голос. — Ты лежи, дева. Ни об чем не беспокойся. Малашка тебя возродит.

И каркнул громко и четко:

— А ну, взяли! Уложили! Двинулиии!..

Сделалось нестерпимо горячо.

Жар обволок кожу. Просочился в легкие. Надавил на грудь, мешая дышать.

Дуня забилась и разглядела, наконец, тусклые красные отблески на стенах низенькой раскаленной пещерки.

Махонькие крепкие ладошки прижали ее к липкой и колючей подстилке, в подсвеченной алым темноте зашуршали-задвигались тени, принялись растирать, щипать, похлопывать.

Приглушенное воркование Агапы вторило речитативом:

— Черноту соберем! С потом вы́парим! Водой вы́моем! Прихватим обиды да страхи! Заберем невысказанное, недомечтанное, занозой внутри засевшее! Чтобы ушло и позабылось! Прочь! Прочь! Прочь!

Дуня хотела извернуться, но жесткие прутья веника продрали кожу на спине, кто-то больно потянул за волосы, пытаясь распутать косу.

Голос Агапы набрал обороты, отразился от стен:

— Огонь сжигает — вода оживляет! Старое на новое переплавляет! Возродиться деве позволяет!

И уже спокойнее приказал:

— Тащите ее обратно!

Сверкнули угольками глаза-кругляши, колючая борода мазнула по лицу, возле уха натужно взрыкнуло и потянуло!

Сзади мягко подтолкнуло в спину: «Чиста-а-а! С легким парком!»

Очутившись в приятной прохладе комнаты, Дуня едва успела вздохнуть поглубже, а голос Агапы продолжил распоряжаться:

— В лохань ее! С головой! На три захода!

— Не надо… — придушенно пискнула Дуня и очутилась в теплой ароматной воде. На голову надавили легонечко, не позволяя вынырнуть и подержали до тех пор, пока бабка не велела отпустить.

Подняв брызги, Дуня взметнулась над водой, а руки снова надавили, заставляя погрузиться…

Дуня подумала, что сейчас захлебнется, но ее уже выхватили из лохани. Обернули в пушистое мягкое полотенце. Уложили на твердое.

— Куля, укрой деву!

В ответ недовольно забухтело.

— Кому сказано — набрось одеялко! — в голосе Агапы промелькнули грозные нотки, и на начавшую подмерзать Дуню набросили невесомое, пушистое, теплое полотно.

Чуть позже, завернувшись в одеяло, Дуня выпила из треснутого стакана что-то горячее с ярким мятным вкусом. От него засаднили губы и продрало горечью язык. Зато прояснилось в голове, и вернулись силы.

Знакомый нос-сучок придвинулся к лицу, в узких глазах-щелках всколыхнулась темнота:

— Полегчало тебе, дева?

— Да… Спасибо! Почему я… здесь? — Дуня обвела руками вокруг себя.

— Ты что же — ничего не помнишь?

— Помню взгляд самого! И… полет⁈ И жар печи!

— А как Виолочку в невесты сам выбрал — помнишь? — сбоку подсунулась ехидно улыбающаяся Куля. За проведенное у Агапы время она почти не изменилась. Только еще больше раздалась в ширину и нарастила щеки.

— Помню, — нехотя кивнула Дуня, не понимая восторженного настроя бабки.

— Освоится внученька! Заведет помощников…

— Помощники! Марыся! — Дуня только теперь вспомнила про своих домовых. — Они же с ума сходят! Испереживались наверное!!

— Не дергайся! Твои знают, что ты в гостях. — упредила Дунин порыв Агапа. — И знают, что все прошло как предрешено.

— Спасибо… — Дуня подтянула повыше сползшее одеяло и спросила про платье русалки. Надевать его совсем не хотелось. Но не оставаться же голышом.

— Чего ждешь, Куля? — спохватилась Агапа. — Подай гостье мою выходную рубаху!

— Пускай сама возьмет. Рубахи в сундуке, сундук под лавкой.

— Как внучка заневестилась — у бабки крыша потекла. — Агапа подмигнула Дуне. — Но то ничего, мы крышу быстро подлатаем.

— Еще бы красавице моей не заневеститься! Стройна, черноброва, волоока!

— И глупа что пробка! Надо было ее вороной обратить, а не курой. Может тогда и набралась бы ума. — вздохнула Агапа и рыкнула уже совсем другим тоном. — Чего встала? Рубаху давай!

Рубаха была красивая. На подоле цвели маки и васильки. Летали бабочки. Распускались зеленые листочки. Вышивка со временем побледнела, но нити лежали ровнехонько. Размер идеально подошел Дуне, только подвела длина — рубаха едва прикрывала все, что требовалось прикрыть.

Куля взглянула и засмеялась.

— У, дылда! А туда же — в невесты метила!

— Если бы не метила — и твоя Виола туда не попала. Евдокия ей свое место уступила.

— Внучку бы и без ее места выбрали! Мимо такой красоты нельзя пройти! Цельный год теперь править станет! Хоть бы взглянуть!..

— Править?.. — кудахтнула Агапа. — Править⁇ Ты хоть соображаешь об чем возмечтала?

— Еще как соображаю! Это власть! Это сила! Это… это… это… — Куля сбилась, подыскивая слова.

— Ишь, пробрало как! До чего глупая баба! Заслала внучку в лапы к самому и радуется.

— И заслала! И не жалею! Спасибо тебе, что рассказала про отбор! И за подсказку с цветком спасибо! Виолочка сильная, выдержит. И меня заберет! Я верю!

— Ты самому по возрасту не подходишь… — хмыкнула Агапа, а когда Куля попыталась возразить, велела ей заткнуться.

— На отборе было столько желающих! Ведьмы знают, что от самого не возвращаются, но рвутся в его невесты. — Дуня вспомнила казавшуюся бесконечной очередь в тоннеле. — Мне этого не понять.

— Не возвращаются. Только одна, пожалуй, и смогла. Адамовна. Домна. Соседка моя. Но то давненько было. — Агапа поскребла пальцами по веселенькой, в мухоморах косынке. — Это ж сколько веков миновало? Не вспомнить, не сосчитать…

— Зачем Вилочке возвращаться? — не сдержалась Куля. — При самом останется. В свите. А то и в супружницах!

— Хороша свита из мертвых невест…

Голос Агапы сделался глухим и немного зловещим:

Каждый год по одной прибавляется.

Все надеются на что-то, а получают непокой и тоску.

Скорбят о прошлой жизни. Злятся. Хотят обратно домой. Мечутся бессловесными тенями в темноте, не могут найти из нее выход.

Никому такой участи не пожелаю. Но ты сама захотела, Куля. Сама настояла!..

Перед Дуней возникла сценка в тоннеле — сломленная, оцепеневшая Виола. Невыразительная фигура самого. И взгляд, оставляющий после себя одну лишь пустоту.

— Замерзла, дева? — вопрос Агапы выдернул из неприятных воспоминаний. — Сейчас Куля печкой займется. После пропарки твоей подостыла. Пора ее затопить. Вроде лето уже, а у нас холод и стылость. Место такое. Особенное.

Забухтев недовольное, Куля с ожесточением принялась выгребать из печи побуревшую солому, потом достала растопыренный прутьями веник. Шустрые, смахивающие на крысят тени заметались у нее под ногами — то ли помогали, то ли пытались помешать.

— Как вы ее терпите? — Дуня посмотрела на неистово молотящую веником по головам существ бабку.

— Куля меня развлекает. Без нее я совсем скисла бы от скуки… Прошли мои времена, дева. Вот раньше бывало…

Что бывало раньше так и осталось невысказанным — в дверь втиснулся некто, заросший редкими пучками щетины, хромающей походкой проковылял к печке, бахнул на пол полную шишек корзину.

Наблюдающая за ним Агапа благосклонно махнула рукой, отпуская.

— Ну что там, Куля? Управилась? Можно разжигать?

— Выгреби! Разожги! Убери! Поднеси! — Куля начала швырять в топку порубленные ветки. — Вот заберет меня Виолочка!..

— Хватит жужжать! Утомила! От старой ели брусочки возьми, к ним шишек добавь. Для запаху.

Пока Куля возилась с печкой, Дуня размышляла о трагичной судьбе Виолы. Агапа ковырялась в корзинке, выпутывая из полураспустившегося вязания черную лохматую нить.

— Дай мне руку, дева.

— Зачем?

— Повяжу на тебя знак отличия.

— Зачем? — от нехорошего предчувствия у Дуни похолодели губы. — Я… Я не готова… Я еще не настроилась!

— Давай, говорю! Повяжу — и настраивайся сколько надо!

— Нет! Я не хочу!

Дуня попыталась воспротивиться, но рука сама потянулась к Агапе, и старая ведьма быстро обернула нить вокруг запястья и закрепила тремя узелками.

— Сколько ее носить?

— Всегда. Нитка со временем в кожу врастет. Станет как эти… ваши… разрисовки по телу. Мудреное название. Позабыла.

— Врастет? Это нечестно! Я еще не дала согласия!.. Я… Я ее сниму!

— Ее снять невозможно. Закреп надежный выставлен.

— Ногтем перетру!

— Попробуй.

Дуня поддела особенным ногтем нить, но та оказалась прочнее самой жесткой проволоки. Провозившись немного, прищелкнула пальцами, сдула искорку на самый верхний узелок. Пламя взметнулось и погасло, оставив на коже едва заметный красный след.

— Не боишься руку изувечить?

— Не боюсь. Я все стерплю ради свободы!

— Норовистая! От таких только и толк! — довольно кудахтнула Агапа и вздрогнула, когда в печи глухо принялось постреливать. — Подкинь еще шишек в топку, дева. Малашка их любит.

— Сейчас… — Куля сунулась было из своего угла, но Агапа остановила.

— Не тебе велено. Сиди.

И выжидающе уставилась на Дуню.

Пришлось послушаться.

Дуня подошла, пошевелила горящие брусочки, подложила сухих, невесомых шишек.

По комнате потянулся тонкий смоляной дух. Пламя весело загудело.

— Хорошооо… — донесся из печи тот же голос, что пожелал Дуне легкого пара.

— Малашке понравилось… — удовлетворенно цыкнула зубом Агапа.

— Странное имя для печки…

— Какое выбрала. И пусть. Помнишь свою Снеговичку? В печи ей лучше, чем во льду.

— Помню… — Дуня кивнула. Она уже слышала от Марыськи, что ведьма подселила лярву в печь.

Стоило подумать про свою пушистую секретаршу — как потянуло домой. К ставшим привычными хлопотам, к воркотне помощников, к месту, где ей было тепло и спокойно.

— Успеешь еще. — Агапа с легкостью разгадала Дунино жаление. — Ты присядь, дева. Надо поговорить.

— Покушайте сначала. — Куля бахнула на печь чугунок. — Сейчас кашу подогрею. Небось уже комками взялась. А я не виноватая…

— Я не хочу есть… — при мысли о Кулиной стряпне Дуню замутило.

— Я тебе и не предлагаю! — Куля повозила в чугунке ложкой и плюхнула на тарелку блямбу серой неаппетитной массы.

— После, Куля. Еда подождет. — Агапа жестом велела убрать тарелку. — Что смотришь? Вон поди. Не для твоих ушей наш разговор.

Куля дернулась, но ослушаться не посмела. А Агапа, словно забавляясь, остановила ее у порожка и потребовала принести для Дуни шаль.

— Да в комнате тепло! Обойдется! — попробовала возразить Куля.

— Кому сказала — неси! — пристукнула по полу деревяшкой Агапа.

— Да пусть подавится! — Куля швырнула в Дуню мягким пуховым комом.

— Осторожнее! — возмутилась Дуня.

— Да кто ты такая, прошмандо… — ощерилась Куля, и взвизгнула, когда после негромкого щелчка, вспыхнула и затлела лента на ее косице.

— Что это? Уберите! Помо… ги…те!..

Куля ударила по ленте тряпкой. Коса взлетела, хлестнула ее по лицу. Обвилась вокруг шеи удавкой. Поднажала!..

— Хххыыррр… — лицо Кули побурело, глаза по жабьи выпучились.

— Покайся! — в голосе Дуни промелькнула несвойственная ей интонация.

— Ннетт… Проклятущая… кххаа-кххыы… — забившись в кашле, Куля упала на колени.

— Проклятущая? — нарочито медленно протянула Дуня. — Значит, тебе мало?

Движением бровей заставила косу соскользнуть с бабкиной шеи и направила к печи. Повалившуюся на пол Кулю потащило следом.

Звякнула и откинулась дверца топки, коса замерла перед ней, собираясь нырнуть навстречу огню…

В азарте Дуня даже привстала и случайно перехватила внимательный Агапин взгляд.

Не выказывая никаких эмоций, ведьма спокойно ждала, что последует дальше.

Если бы Дуня решила убить Кулю — вмешалась бы? Удержала от непоправимого? Или позволила проявиться скрытой внутри темной стороне?

Дуня моргнула, и наваждение спало.

Коса повисла безвольным растрепанным пучком, и причитающая Куля быстро уползла в свой угол.

Что сейчас было?

Что с ней произошло?

Она едва не убила человека!

Дуню затрясло так сильно, что она вцепилась пальцами в лавку.

— По заслугам дадено! — удовлетворенно подкрякнула Агапа. — Кулька! Впредь знай свое место. А ты не дергайся, дева. Истинные ведьмы долго терпят. Но когда припекло — жалости не имут!

— Значит, я не ведьма! Я не могу! Не могу так!

— Успокойся! — с кряхтением Агапа проковыляла к печке, подтянула пыхтевший чайник. Зашуршала какими-то пакетиками. Забулькала, подливая воды. Потом подала одну чашку продолжающей похныкивать Куле. Вторую поднесла Дуне и велела залпом выпить.

— Что это? — Дуня учуяла знакомый запах валерианы и чего-то еще островатого, отдающего в горечь.

— Успокоительное. Пей. Ты слишком взволнована, дева…

Немного позже, когда Куля отправилась спать на уложенное под навесом сено, Агапа заговорила о насущном. Медленно, с паузами, давая Дуне обдумать услышанное и принять.

— Виола в деревню не вернется. Кулю от себя не отпущу. Дом ее пустовать не должен. Ну, да на него уже нашелся хозяин. Ты не препятствуй, поняла?

— Кто-то из ваших знакомых?

— Можно и так сказать. — усмехнулась Агапа. — Деревне его присутствие во благо выльется. А ты готовься править.

— Я не умею. Не могу и не хочу. Мне нельзя в главные! Я боюсь измениться. Боюсь, что зло перевесит добро!

— Не перевесит. Ты себя в узде держишь. Я видела. Вовремя остановиться не каждая сможет. Ты смогла.

— Я не желаю власти. У меня не получится командовать.

— Если захочешь — получится все.

Темнота в глазах Агапы заволновалась, задвигалась. И Дуня зажмурилась, испугавшись силы ведьминого взгляда.

— Ты, дева, конечно можешь вернуться к себе. На свою сторону. — вкрадчиво пропела Агапа. — Жизнь промелькнет — не заметишь. Силы лишишься. Женихов не дождешься. Будешь влачить дни в скуке и одиночестве.

— Женихов и здесь не будет. Да и не нужны они!

— Женихов, может и не будет, а для радости знакомца завсегда найдешь. У тебя помощники шустрые. Подсуетятся. Подберут лучшего.

— Не в радости дело. Как вы не понимаете! Я не выдюжу. Не смогу все время прятаться от Соломонии! Не смогу ее одолеть. У меня нет нитей из хвоста власатой звезды.

— А хоть бы и были — думаешь просто совладать с такой ведьмой? Тут и черная мука понадобится. И помощь стороннего. Общая кровь. Кровью ритуал запечатаешь. Только тогда уничтожишь.

— Я не хочу ее уничтожить. Хочу сделать обычным человеком.

— Тоже дело! — Агапа забулькала от смеха. — Уморила, дева! Сола — обычная старуха? Забавно. По делам ее и итог. Только учти — после обратного ходу не будет. Тебе придется принять ее Ухожье. Это большая деревня. И народишко в ней… всякий. Нужно будет силу показать. Чтобы сразу прочувствовали.

— Почему я не могу просто жить и радоваться? Почему я всем и всегда что-то должна?.. Ааа… — Дуня судорожно зевнула и пафос фразы был безнадежно утрачен.

— Себе должна не меньше! Сила твоя пристройства требует. И охвата. Через нее сможешь многим помочь, порядок у нас навести.

Агапа подалась вперед, ткнулась носом в Дунино лицо, зашептала:

— Я ведь главного еще не сказала. Сам-то тебя разглядел. На следующий отбор может персональное приглашение отправить. Тогда не отвертишься.

Дуня вспомнила прожигающий насквозь взгляд из-под маски. Вспомнила, как почувствовала себя ничтожеством, как была готова выполнить любой приказ, любое пожелание самого.

— Что же мне делать⁇

— Не хочешь его любви — соглашайся на Главную. Главная в отборах не участвует…

— Она их проводит!

— Сола такое очень любила. А ты можешь отстраниться. Выберешь ведьму пошустрее, приблизишь к себе, подучишь. И пусть потом занимается.

— Чуть не забыла! Соломонии не было на отборе! Почему?.. — Дуня снова зевнула и потерла лоб. — После вашего чая так хочется спать!

— Я в него сон-травы добавила… Ты приляг прямо здесь, на лавочке. Одеялко наброшу, подоткну… Поспи, дева. А завтра домой.

— Скорее бы… Я так соскучилась по своим… — Дуня повернулась на бок, поджала ноги. И не почувствовала, как Агапа принялась гладить ее поверх одеяла и что-то нашептывать.

Не слышала Дуня ни возню бабкиных помощников, ни то, как Агапа расхаживала по дому, отстукивая деревяшкой по половицам и бормоча. Как наконец улеглась, оставив приоткрытым окно с горящей на подоконнике свечой.

Яков влетел через него. Рассыпался искрами у лавки и поднялся молодец-молодцом — высокий, яркий, золотоглазый. Посмотрел насмешливо и щелкнул Дуню по носу.

— Не проспи счастье, хозяйка!

— Я не сплю… — Дуня попыталась натянуть на голову одеяло. — Или все-таки — сплю?

— Я долг вернул с прибытком. Теперь ты мне должна. — змей присел на корточки, провел пальцем по синяку на щеке. Кожа загорелась, но это было приятное исцеляющее тепло. Дуня заулыбалась в ответ, потянулась обнять.

Золотые глаза сияли среди темноты, и когда Яков засмеялся, между губ мелькнул раздвоенный язык.

— Чур меня! — Дуня встряхнулась и отпрянула.

— Будешь должна, хозяйка! Я вернусь за оплатой!

Взметнулся ворох красных искр, пламя свечи затрепетало и погасло. И в наступившей темноте отчетливо прозвучало довольное кряхтение старой ведьмы.

Утром Дуня так и не смогла понять — приснился ей Яков или нет.

Окошко было затворено, свеча пропала.

Агапа ни словом не обмолвилась о ночном визите, и Дуня сочла, что смех старой ведьмы и разговор со змеем всего лишь побочка от действия сон-травы.

Угрюмая Куля напекла блинов. С содроганием поглядывая на стопку из липких бледных блямб, Дуня почти смирилась с тем, что придется съесть одну, чтобы не пренебречь гостеприимством Агапы, но ее выручил постучавшийся в двери Хавроний. С поклоном поставил перед старой ведьмой корзину гостинцев и прогудел, что хозяюшку заждались дома.

— Ну так пускай летит. Мы ее не держим, — Агапа с удовольствием поворошила носом-сучком шуршащие сверточки и обернулась к Дуне. — Лети, дева. И помни, что ты теперь не просто ведьма. Спуску зарвавшимся не давай. Каждый должен знать свое место.

Дуня скомканно попрощалась. И пока Хавроний вновь принялся отбивать поклоны, вышла во двор, надеясь увидеть там ступу.

— Явилась наконец! Не прошло и полгоду! — откуда-то сверху спланировала сердитая самобранка. — Чуть что — дергают! Лети! Вези! Требую себе зарплату и пособие с белютнем!

— Не ворчи! — Дуня обрадовалась скатерке и погладила порядком вытершуюся тканьку.

— Требую контракта за подписью и печатью! С полным перечнем обязанностей сторон!

— Кого это тут припечатать печатью? Я могу! — застучала деревянная нога, Агапа вышла проводить Дуню, попеняла. — Распустила ты челядь, дева. Отправь ее ко мне на неделю. Я быстро…

— Не надо контракта! Договоримся полюбовно! — скатерка попыталась свернуться в рулон, но была схвачена за край и тщательно ощупана.

— Тонковата. Хлипковата. Она, конечно, под тебя подстраивается. Но в следующий раз выбери ковер. Он точно понадежнее будет.

— Голосую за ковер! — самобранка явно обрадовалась. — Не молоденькая я, чтобы тяжести на себе таскать. После их полетов так спину схватывает — что ой!

— Наслать что ли на нее немоту? — Агапа подмигнула Дуне.

— Пускай болтает. И спасибо… Спасибо, что забрали… оттуда…

— Не благодари, дева. У каждой из нас свой интерес. Полезай. И давайте уже, отправляйтесь.

Хавроний подсадил Дуню на зависшую в полуметре над землей скатерку, вскарабкался сам, и Агапа хлопнула по тканьке, пуская ее в галоп.

— Йооо-гогогооо! — издав пронзительный клич, самобранка унеслась в небеса, едва не потеряв своих наездников.

Долетели они быстро.

Марыська толклась во дворе и первой бросилась обниматься. Она сразу же разглядела нитку вокруг Дуниного запястья, но благоразумно смолчала. Только глаза взблеснули зеленью и поддернулся хвостишко.

— Хозяюшка! Вот радость-то! Наконец вернулась! Мы так ждали! Так ждали!! — вслед за козой подтянулись остальные. Поликарп Иваныч расчувствовался и даже всплакнул. И долго и обстоятельно сморкался в огромный вышитый крестиком платок Звездочки.

— Никогда в жизни так не переживал, хозяюшка! Думал, что не выбраться тебе от самого!

— Все! Все переживали! — загомонили остальные. — Проходи в дом, хозяюшка! Будем пировать!

— А договор? — заикнулась было самобранка, но была схвачена, свернута и вручена подоспевшему щурку.

— Рад видеть тебя в здравии, хозяйка! — Паисий подхватил ценный груз и раскланялся. — Побегу своих обрадую! Свезло же Замошью! И хозяйка есть. И…

Он запнулся под предупреждающим взглядом Марыськи и заторопился обратно.

Дуня только собралась поинтересоваться у Марыськи про это «И», но при виде ломящегося от еды стола обомлела.

На праздничной в ярких маках скатерти красовалось блюдо с запеченной курицей, обложенной ровненькими блестящими от масла клубеньками картошки. Были там и грибы в сметане. И холодец. И какой-то мудреный салат. И домашний сыр на досточке, порезанный на крупные ломти. И ровненькими кусочками — селедка под кольцами белого сочного лука.

Вздыхающий, только из печи каравай помещался возле украшенного затейливыми вилюшками земляничного пирога. Рядом в мисочке возвышалась внушительная гора сливок.

На краю стола сидела перемазанная розовым мышуха, зажав в каждой лапке по огромной красной клубничине. Она поприветствовала Дуню энергичным кивком и вгрызлась в брызнувшую соком ягоду.

— К твоему возвращению готовились, хозяюшка! На клубнику самобранка расщедрилась. А землянику Панасовна в лесу набрала. Они с Липовной по грибы-ягоды сходили. — довольная Марыська пританцовывала возле Дуни. — Заодно и посвящение твое отметим! Как славно все сложилось-то!

— Славно! Славно! — вторили улыбающиеся кикимора с домовым.

— Славно! — гудел хлевник и аппетитно подчавкивала мышуха.

— Мы, хоть и знали, что все хорошо завершится, а все ж переживали! Ты ж, хозяюшка, упрямая — страсть какая! Могла и Агапу не послушать!

— Вы все решили без меня!.. — Дуня потрогала нитку, проверяя — не вросла ли.

— Оно само все решилось, хозяюшка. Тут ведь или — или. Да ты знаешь.

На это оставалось лишь вздохнуть.

Дуня решила, что подумает обо всем позже. И потянулась к клубнике…

— Сперва колодезной водой оботрись, хозяюшка. Особенная она, из подземного ключа. После посвящения обязательно нужно, чтобы из ключа вода была!

— Далось вам это посвящение!

— Дак что случилось — обратно не завернешь. Но водой все ж таки ополоснись. В баньку Хавроний уже пару ведер отнес.

— Я могу и здесь умыться.

— Можешь, конечно. Но все ж таки лучше в бане. — Марыська покосилась на дверь и замялась.

— Вы ждете кого-то еще? — догадалась Дуня.

— Ну… сосед может зайти. — смущенно протянула Звездочка. — Поздоровкаться. Потому и стол накрыли покрасивше. Вежество того требует.

— Он в Кулином дому заселился. — затарахтела коза. — И как раз обещался заглянуть.

Сосед! Конечно! Яков собственной персоной. Нет, каков наглец!

— Так вы порадовать соседа такой стол обставили! — Дуня старалась, чтобы голос звучал ровно. — Да, он помог. Я благодарна. Но позавтракать в своем доме хотела бы без посторонних!

— И для тебя расстарались, хозяюшка! Для тебя! — заволновались домовые.

— Не серчай, хозяюшка! — Марыська легонько боднула Дуню в руку. — Соседа нужно как положено приветить. Тебе же самой полегче будет Ухожьевский народец обуздать. Да и остальных. Когда за спиной такая поддержка, всяко попокладистее будут. То и хорошо. К чему нам их комариные укусы да пакости, верно?

Дуня спорить не стала.

В растрепанных чувствах отправилась в баню.

С утра там было пусто и тихо. Жиганята попрятались. Банные духи тоже не появились. В качестве привета положили для Дуни кусок темного пахнущего хвоей мыла на полок и тонкое льняное полотенце.

Пришлось умываться в одиночестве. Вода показалась холодной, полотенце — грубым. Под стать им сделалось и настроение — Дуне совсем не хотелось встречаться с Яковом.

Нужно перетерпеть, уговаривала она себя.

Марыська права как всегда, ссориться с таким соседом нельзя.

Нужно постараться.

А чтобы не подпасть под чары — не смотреть змею в глаза.

Когда Дуня вернулась из бани — все расселись за столом.

Яков расположился по центру. Довольная коза помещалась с одного бока, сияющий домовой с другого. Мышуха обосновалась у него на плече и с невинной мордочкой грызла коготки. Звездочка хлопотала над гостем, нахваливая курочку и пирог.

— Мы тебя ждали, душа моя. — Яков улыбнулся, взглянул и по комнате словно разлилось жидкое золото.

— Притуши свет. Глазам больно. — Дуня забыла о своем решении быть вежливой.

Угрюмо кивнув змею, примостилась сбоку стола, и тот час же услышала заботливое от Марыськи:

— Подвинься, хозяюшка! На караю сидеть — женихов не видать!

— Ты мечтаешь о женихах, хозяюшка? — Яков деликатно вгрызся в сочащуюся жиром куриную ногу и кивнул замершей кикиморе. — Вкусно!

Та расцвела майской розой, принялась благодарить.

Смотреть на это было неприятно, слушать — грустно.

Отвернувшись, Дуня молча жевала показавшийся безвкусным пирог.

Она все еще не могла определиться в своем отношении к Якову. И очень обидно было видеть, как заискивают перед змеем дорогие ее сердцу помощники.

Марыська, конечно, говорила о выгоде подобного соседства, но по мнению дуни все уж слишком сильно выказывали Якову почтение и радость.

— Так что с женихами, душа моя? — Яков не собирался отступать от темы.

— Ничего. Ешь и выметайся.

— Хозяюшка! — ахнула Марыська и заторопилась. — Не слушайте ее, вашество. Хозяюшка притомилась. Такой стресс пережила на отборе! Ничего. Отдохнет. Подобреет.

— Откушайте и вы пирожка! — Звездочка плюхнула Якову на тарелку кусок побольше. Мышуха по-свойски отковырнула с него корочку, захрустела довольно щурясь. Яков наблюдал за ней с благосклонной улыбкой и не мешал.

Аппетит у Дуни пропал окончательно.

Стараясь успокоиться и пригасить разрастающееся внутри пламя, она подошла к окну, распахнула форточку, впустив свежий утренний воздух. За заборчиком промелькнули косынки Ипатьевных и синяя Пипилюнчикова беретка — несмотря на раннее время сплетницы уже слетелись поглазеть.

— Пусть себе толкутся, хозяюшка, — Марыська ткнулась мордочкой Дуне под коленки, шепнула едва слышно. — Не серчай, что мы политесы развели. Иначе с таким соседом нельзя.

— Душа моя, ты совсем не поела, — позвал от стола Яков.

— Иду, вашество, — сахарно пропела Дуня.

Что ж — нельзя так нельзя. Она еще успеет с ним поквитаться. А пока насладится едой.

Под одобрительным взглядом Якова Дуня быстро и молча ела.

А он болтал обо всем подряд — о строительстве кузни, о Минькиных ульях, о глупом старосте, о назойливых бабах.

— Староста приходил потолковать. А она с ним увязалась. Жена его. Которая и не жена.

Увлекшаяся мыслями про отмщение Дуня не сразу сообразила — о ком речь.

— Аглайка, хозяюшка! Уже окучивала вашество! — фыркнула Марыська. — Пирог ему принесла! С особенной начинкой.

— Тесто получилось неплохое. А начинка не подействовала. Меня нельзя приворожить. Неподдающийся я. — Яков промокнул губы льняной салфеткой и поднялся. — Всем спасибо. Я ценю доброе отношение. Даже если оно небескорыстно.

Он оглядел с улыбкой притихших помощников и неожиданно позвал Дуню поговорить.

Уже во дворе игриво поинтересовался:

— А не полетать ли нам, душа моя? Погода располагает!

И подхватив Дуню за талию, повлек ее по воздуху в небо.

— Расслабься. Доверься мне. — плавно описал круг, мурлыча какой-то мотивчик. — Ты любишь вальсировать, Дуняша?

Вальсировать? Что за⁈..

Дуня не успела ответить — ноги задвигались в такт зазвучавшей в голове мелодии. Она попыталась воспротивиться, да куда там!

— Отпусти! Я не хочу! Слышишь? Я не хочу танцевать!

— Не дергайся, душа моя. Ты мне должна.

Яков завис в потоке воздуха и непринужденно смахнул со лба выбившуюся из хвоста прядь. Волосы у него отросли поразительно быстро. Отчего то он выбрал такую же прическу, как и у Монаха.

Дразнил? Или пытался понравиться?

— Легче мотылька! Легче пушинки! Разве это не прекрасно, Ве… Дуняша?

Он намеренно сделал паузу, словно намекая на то, что знает ее настоящее имя.

— Сама ты не можешь так летать. А я могу подарить тебе мгновенья радости.

— Обойдусь без них! И… Я могу… могу летать! Когда обращаюсь. Могу летать на паутинке! На метле! И у меня есть ступа… — Дуня осеклась, потому что Яков снова принялся ее кружить.

Они двигались в ритме вальса плавно, не спеша.

И к вящей досаде Дуне ей это нравилось все больше и больше!

Ощущения были захватывающие и волшебные!

Сама она так вряд ли сможет.

Прямо эльф какой-то, а не змей…

— Тебе нравятся, эльфы, душа моя?

— Мне не нравится, когда пытаются пролезть в чужие мысли!

Яков рассмеялся, а снизу донеслись возгласы и хлопки.

Сестры Ипатьевны и Пипа застыли кукольными фигурками, бессвязно восклицая и тыча вверх пальцами. К ним подбежала смеющаяся Ксанка. Клава загородилась от солнца рукой, чтобы лучше разглядеть.

— Ты влюблялась, Дуняша? — Яков потянул Дуню к зависшим белыми шапками облакам.

— Я?.. Нет! Какая тебе разница!!

— Никакой… — он ухмыльнулся. — Интересуюсь для поддержания разговора.

— Отпусти меня!

— Прямо сейчас? Ты сможешь самостоятельно приземлиться? Хотя должна. Ты же ведьма! Почти что верховная. — поддразнил он, и вдруг посерьезнел. — Я не помню, как жил раньше… только какие-то обрывки… Но ты меня создала заново! Такого не забывают. Я выполню любое твое желание. Все, что захочешь!

— Верни меня на землю! — потребовала Дуня, уставившись в нахальные золотые глаза.

— Как скажешь, душа моя. — Яков сильнее прижал ее к себе и легонько прикоснулся губами к синяку на скуле. — Меньше болит?

— Наверное. Не знаю… — Дуня попыталась отклониться.

— Не хочешь целоваться? — он притворно вздохнул. — Тогда перейдем к следующему этапу.

— К какому еще следующему⁇!

— Отправимся в гости к Соломонии. А ты о чем подумала?

Змей захохотал и крутанул вокруг себя не успевшую опомниться Дуню. А потом плавно слетел вниз — прямиком к большому, сложенному из розоватого камня дому.

Они перенеслись в Ухожье всего за одну секунду!

Дуня не успела и моргнуть!

Деревня встретила ее настороженной тишиной. Никого не было в этот час на улице. Словно местные поняли, что с их хозяйкой неладно и затаились.

— Отнеси меня обратно. Я еще не подготовилась к встрече… — начала было Дуня и осеклась, не ощутив никакой угрозы.

А Яков уже распахнул калитку, но придержал Дуню за руку, когда она собралась войти:

— Красиво, да?

Он кивнул на мерцающую в воздухе полосу из багряных и золотых искорок.

— Красиво… Что это?

— Загородка от любопытных.

— Из чего она? — Дуня уже знала, каким будет ответ.

— Остатки нитей на нее пустил. Из хвоста власатой. Надежная защита. Ни людей не пропустит, ни нечисть, ни ведьм. Хотя ведьмы сюда сунуться не должны. Сола велела нас не беспокоить.

— Ты… вы… — невольно вырвалось у Дуни. Она не собиралась спрашивать об очевидном. Стало неловко и неприятно.

— Боюсь, что разочаровал Соломонию. — Яков усмехнулся. — Полог, конечно, красив, но она ждала иного…хммм… подарка.

Он рассмеялся и подул на полосу. Когда искорки погасли, взял Дуню под руку и повел к крыльцу.

Незапертая дверь легко поддалась.

Дуня ступила в прохладный светлый коридорчик, по чистым половикам проследовала в комнату и…

Соломония лежала на огромной кровати под искусно сплетенной накидкой из тонких нитей. Золотистые и багряные искорки скользили по ним, образуя драгоценный, переливающийся узор.

Ведьма напомнила Дуне спящую царевну из сказки. Красивое лицо ее было спокойно, уголки губ приподняты в улыбке, глаза закрыты, руки сложены на груди.

— Она спит. Совершенно беззащитна. Ты можешь делать с ней все, что пожелаешь.

— Это накидка так подействовала?

— Мой поцелуй. Я зачаровал ее, а накидка довершила начатое.

Поцеловал… поцеловал…

Дуня усилием отогнала неприятную информацию и поинтересовалась кто сплел накидку?

— Твоя родня. Паучихи.

— Родня⁇

— Ну да. И не прикидывайся нежной ромашкой, душа моя. Верховной ведьме эти не к лицу. Так… тебе понадобится печка…

Яков вышел обратно в коридорчик, завернул за угол.

— Зачем? — Дуня догнала его в небольшой кухоньке, всю стену которой занимала свежепобеленная печь.

— Обряд нужно провести здесь. В доме ведьмы. Ты же умеешь печь хлеб?

— Кажется. Умею. Но для обряда нужна черная мука…

— Найдется. Уверен, что у Солы этого добра полно. Воду из колодца принесут. Кровь при нас. Можешь начинать!

Его командный тон разозлил Дуню, но памятуя о том, что ей понадобится «помощь стороннего», она сдержалась.

Сосредоточившись, прикрыла глаза и постаралась дозваться домовых Соломонии.

Под печкой тихо поскреблось. Зачуханное, всклокоченное нечто сунулось из щели заросшим рылом. Оно было все в паутине, с торчащими из шерсти щепками да обрывками перьев. Поклонившись, заскрипело тележным колесом неразборчивое.

Змей переводил:

— Мука вся цвелая. Масло прогоркло. Сола хлеба не жаловала. Натуральным питалась.

— Сыроедение практиковала? — удивилась Дуня.

Рыло затрясло бородой, принялось перечислять. Развеселившийся Яков дублировал:

— Лягушек в вине выдерживала. Сырой рыбкой не брезговала. Но больше всего любила насосавшихся крови пиявок.

— Чьей крови? — Дуня спросила и испугалась того, что может услышать. — Она же не детей… не…

Из шерсти выметнулись две короткопалые лапищи, замахали — нет, нет. Яков перевел новую порцию тарахтения:

— Ведьмам кровопускание делала.

И от себя добавил:

— Какая тебе разница, душа моя? Может быть, начнем?

Он уселся под окном на сундук, предоставляя Дуне полную свободу действий.

— Приступай, душа моя.

И Дуня приступила.

Кладовая Соломонии была заставлена деревянными коробами и бочонками. Поверх них помещались мешки, мешочки и обмотанные разноцветными тряпочками корзинки. На прикрепленных ярлычках значились цифры и незнакомые Дуне символы. Разбираться в их значении было некогда, советоваться с Яковом не позволила профессиональная гордость. Дуня решила вызвать прислуживающую Соломонии кикимору и узнать от нее, где лежит черная мука.

Сложила ладони, прошептала: Кик, кык, кук! Слышу веретенца стук! В углу копошится, под мешком шевелится, хозяйство ведет, рукодельницей слывет! Выйди, кикимора домовая, ко мне на разговор!

И подула вперед легонько.

За приткнутым к стене сундуком раздалось озабоченное пыхтение. Груда добра опасно пошевелилась и из-за нее вылезло уже знакомое Дуне косматое рыло, волоча за собой микроскопических размеров запыленный узелок.

— Один я. Один за все и за всех. Глашку-кикиморку хозяйка давно на пыль развеяла. Махонькая была, верткая, а убежать не успела.

В этот раз Дуня смогла самостоятельно разобрать бубнеж домового и даже пожалела неудалую Глашку.

— За что с ней так жестко?

— А мне почем знать? — рыло вздохнуло и шмыгнуло. — Хозяйка захотела — и сделала. Она всех в дому извела. Теперь один тяну всю работу! А силы уже не те! Почитай шешнадцатый… — рыло запнулось, зашевелило бородой. — Не соврать бы… Шешнадцатый? Шешнадцать! Шешнадцать веков при этом доме долблюся! И никакой благодарности в ответ. Одни тычки да побои. С прошлого разу поясница до сих пор не отошла. У хозяйки рука что лопата.

Положив узелок, рыло оправило со всех сторон топорщащуюся шерсть, поинтересовалась уже без надрыва, с интересом:

— Ты, я понял, хозяйку кончать собралася? Так я это… Чем могу — подмогу! И ножик заклятый принесу. Хозяйка его в потайном месте припрятала, а я подглядел. Ежели ведьме в сердце такой ножик воткнуть да отходную прочитать — все! Не поднимется больше! И все только спасибо скажут. До того умучила она народец!

— Я предпочитаю другие методы. Попробую твою хозяйку перевоспитать. — Дуня подняла узелок и взвесила его на ладони. Он оказался очень легким. Почти невесомым.

— Мало мучицы. — с сожалением поцокало рыло. — Щепоточка одна и осталась. За новой на перевалку нужно.

— Обойдусь и этим. — Дуня направилась обратно в кухоньку, поинтересовавшись, между прочим, у рыла — как к нему обращаться.

— Балбесом хозяйка нарекла. — прогундосило в спину. — Так то я Безсон. А брательник — Бахарь. Свезло ему, у Куприяна прижился. А я долюшку свою прогневил. Вот и попал.

— Куприян здешний кузнец, душа моя. — Яков полулежал на лавке, накручивая на палец выбившуюся из хвоста прядь.

Весь его вид транслировал довольство и безмятежность.

Как барин перед слугами! — подумала Дуня и прыснула.

А потом поспешно отвернулась, не желая встречаться со змеем глазами.

— И что смешного, душа моя? Кузнец — человек уважаемый. Знающий. Бабка его зелейкой здешней была, пока Сола ее терпела. Потом, конечно, свела счеты. Ведьме конкурентки не нужны.

— Откуда информация?

— Сола поделилась. мы с ней о многом… болтали…

— Извела Андросовну! Все их семейство под корешок извела! — затряс бородой Безсон. — Куприян один и выстоял! Андросовна слово ему шепнула! Хозяйка к нему в кузню даже не заходит. Понадобится что — вызовет, поговорит. А внутрь — ни-ни!

— Извела… — пробормотала Дуня, пытаясь сосредоточиться на предстоящем деле. — За это мы ее накажем…

— А может все ж таки — тогось? — Безсон умоляюще всплеснул ладошками. — Ножик ритуальный она недавно закляла! На полную луну дело было. Я принесу! Ты только скажи!

— Не жалко тебе хозяйку? — теперь уже засмеялся Яков. — Вы же много лет бок о бок прожили!

— Не видать бы ее никогда, г. ад.юку подвальную! — домовой притопнул в нетерпении. — Так что с ножом-то? Нести?

— Ты лучше принеси мне блюдце какое не жалко. — Дуня аккуратно развязала узелок.

— Не маловато ли будет блюдце для теста? — Яков уселся поудобнее, приготовившись наблюдать за действом.

— Я не стану печь хлеб. — Дуня погладила воспалившуюся вокруг черной нити кожу. Зудело там нестерпимо, но именно из-за этого неприятного ощущения в голове словно что-то переключилось, позволяя пересмотреть действия в будущем ритуале. — Обойдемся без хлеба. Я придумала кое-что получше…

— Чикнуть ее⁈ — сунулась под руку кудлатая голова.

Пришлось прикрикнуть на разошедшегося домового.

Тот насупился, ушлепал в угол и оттуда понеслись вздохи да недовольный бубнеж.

— Что ты задумала, душа моя? Признавайся!

— Хочу заняться лепкой. — Дуня осторожно ссыпала остаток черной муки на блюдечко и попросила змея помолчать.

— Эх, маловато как. — расстроенно шмыгнул из угла Безсон. — И на щепоть не наберется!

— Мне хватит! — Дуня пошептала в ладони и резко провела по коже своим особенным ногтем.

— Ухх,зашипела-заиграла! — вновь оказавшийся рядом Безсон сунулся бородой во взявшуюся пузырьками массу. Дуня едва успела его поймать и оттолкнуть.

— Яков!

— Я здесь, душа моя! — горячее дыхание пощекотало шею.

— Дай мне руку!

— Которую из двух? — губы Якова мягко коснулись Дуниного уха.

— Какую… не жалко… — сердце съехало вниз как с горки. Дуня выдохнула и едва сдержалась, чтобы не врезать змею локтем под дых.

— Тогда выбери сама… — Яков прижался сильнее, приобнял, вытянув руки вперед.

Оба запястья охватывала полоса из блестящих красноватых чешуек. На тонких пальцах глянцево блестели черные длинные ногти.

От ладоней шёл жар.

Яков весь был как горячая печка. Как сплошной огонь!

Захотелось прижаться в ответ. Раствориться в его объятиях.

— Это все чары! Чары! Я не должна… Я справлюсь…

— Что ты бормочешь, душа моя?

— Прошу тебя заткнуться!

Дуня примерилась, царапнула ногтем кожу… Она поддалась не сразу, и когда из пореза просочилось несколько ало-золотых капель — масса на блюдце полыхнула огнем.

Одна капля попала на руку, и, подчинившись непонятному импульсу, Дуня незаметно ее слизнула. Язык словно проткнуло чем-то острым. В голове вспыхнула молния.

С трудом заставив себя сосредоточиться на ритуале, Дуня поводила над блюдечком руками, успокаивая огонь. Потом скатала из муки и крови маленький шарик, еще не до конца осознавая — как станет его использовать.

Дуню вели сейчас память рода и помощь Агапы, и она полностью доверилась их подсказкам.

Накидку над Соломонией приподнял Яков. Пробормотал как бы между прочим:

— Все же какой прекрасный образчик цветущей женственности. Даже жалко…

— Я постараюсь ей не навредить.

— Серьезно? Тетка за пару недель превратится в старуху!

— Жалеешь об упущенных возможностях? — пробормотала Дуня со смешком.

— Ревнуешь?

— Ничуть. — Дуня повела плечом и, не торопясь, разобрала сложенные короной на голове косы Соломонии. Расправив их вдоль тела, сосредоточилась, прикинула…

— Сначала я срежу ведьме волосы!

Дуня не успела попросить, а Безсон пронесся по комнате встопорщенным вихрем и с поклоном вручил ей тот самый нож.

— Заклятый! После него обратно не отрастут! — в голосе домового промелькнуло плохо скрываемое ликование.

— Не отрастут… — нащупав место у корней, Дуня несколькими точными движениями срезала сначала одну косу, затем другую.

— Волосы забираю! Силу Соломонии уменьшаю! Как волос сгниет — так сила ведьмы пропадет!

Дуня бросила косы на пол, и те взвились словно змеи. Безсон тут же сгреб их в охапку, поволок к дверям, выкрикивая:

— Дальше я! Я! Позволь мне!

— Подожди! Волосы нужно прикопать на погосте!.. — Яков загородил выход, но Дуня велела ему пропустить домового.

— Закопай косы за домом, Безсон. Я разрешаю.

— Душа моя! Но ритуал… — попытался возразить Яков, но Дуня перестала его слушать — все ее внимание поглотили две родинки за ухом ведьмы.

Бледно розовая, крупная почти не выделялась на коже. Возле нее торчал похожий на бородавку небольшой коричневый нарост.

У истинной ведьмы две души. Чистая и нечистая.

Первая родинка — обычная. Зато вторая…

— Тебя то мне и надо!..

Едва касаясь кожи, Дуня очертила особенным ногтем линию вокруг нароста. Зажмурилась, вдохнула поглубже — и резко подцепила!

Дом содрогнулся. В кухоньке загрохотало, зазвенело. Пол под ногами затрещал и словно поплыл. Дуню едва не отшвырнуло от продолжающей лежать ведьмы. Хорошо, что Яков успел подхватить и удержать.

— Спасибо! — Дуня поняла, что спокойно смотрит ему в глаза. Золото будто подернулось патиной, потеряло яркость и притягательность. И больше не действовало на нее!

Раздумывать об этом было некогда — следовало поскорее завершить ритуал.

Дуня склонилась над Соломонией, разглядывая маленькое отверстие на коже, из которого по капле сочилась темная жидкость.

Что ж, выбор сделан верно. Теперь можно читать замыкающий заговор.

— Сущность ведьмину отбираю! Замком на крови двоих замыкаю! Силу твою, Соломония, забираю. В огне сжигаю. По ветру пускаю. Что отнято — то не срастется. К Соломонии темная сила никогда не вернется!

На этих словах Дуня залепила дырочку на коже комком из крови и черной муки. Он ввинтился туда пиявкой и сразу же прочно прирос.

— Это ей на память о прежней родинке?

— Пускай любуется. Где настоящая родинка?

— Вот… — Яков показал черное пятнышко на ладони. — Сгорела. Я не хотел, честно. Просто поднял.

— И хорошо, что сгорела. Выйди на улицу, сдуй пепел по ветру. — улыбнулась ему Дуня и поторопила. — Давай же! А потом возвращайся и поцелуй Солу.

— Поцеловать? — изумился змей. — Что ты задумала, душа моя?

— Всего лишь собираюсь разбудить пациентку. — Дуню позабавила его растерянность. — Твой поцелуй погрузил Солу в чары. Теперь нужно их снять.

— Не смею возражать, душа моя… Подчиняюсь…

Яков обернулся очень быстро и, склонившись над Соломонией, долго ее рассматривал.

— А хороша же! Да? Редкой красоты женщина. — он покосился на невозмутимую Дуню. — Ты что же, совсем ничего не чувствуешь?

— По счастью — ничего. — Дуня поправила ему соскользнувшую на лоб прядь и улыбнулась. — Хотя чувствую — благодарность за помощь. Чего ты ждешь? Буди ее.

— Ты сама попросила, душа… Дуняша. Не ревнуй потом!

Яков взглянул с сожалением, помедлил и прильнул к губам ведьмы.

Послышался вздох. Дрогнули длинные ресницы. Соломония обвила руками шею змея и потянула его на себя, не желая прерывать поцелуй.

Довольная результатом, Дуня на цыпочках выбралась из дома, успев ухватить за космы рвущегося внутрь Безсона.

— Не мешай им.

— Чего это…

— Не мешай. Соломонии будет очень плохо, когда она поймет чего лишилась.

Дуня присела на крыльцо, стараясь упорядочить мысли. Домовой приткнулся рядом.

Влияние Якова пропало сразу после того, как она попробовала его крови. Вместо него пришло понимание о том, что змей не способен на сильные чувства. Что никогда и никого не сможет полюбить. Он откликается на зов, на тоску. А взамен забирает частичку души. Немного. Лишь то, чем женщина сама согласна поделиться.

Он пламя и жар для других. А сам не чувствует огня.

Стало необыкновенно легко. Теперь, когда Яков утратил для Дуни свою загадочность и очарование, она смогла понять, насколько он несчастен и одинок. И с этим, к сожалению, ничего нельзя было поделать — змеиная сущность сразу взяла верх над человеческой частью.

Захотелось домой.

Дуня решила, что сразу же поговорит со своими помощниками, чтобы те не питали напрасных надежд и вообще перестали ее сватать.

Потянулась погладить воспаленную кожу на руке и поняла, что нити больше нет.

Запястье перехватывала изящная вязь из непонятных символов.

Дуня долго вглядывалась в каждый, но так и не смогла постигнуть смысл написанного.

Заметив Дунину татуировку, Безсон вдруг бухнулся на землю, забасил:

— Смилуйся матушка! Не гневайся за то, что по-простому с тобой говорииил!

— Что ты! Успокойся! Я и не думала сердиться!

Дуня потрепала притихшего Безсона по торчащим космам и попросила принести метлу Соломонии.

— Нету метелки, матушка! — домовой виновато засопел. — Когда хозяйка того… заснула… я порубал в отместку за все!

— А ковер… у нее должен быть летающий ковер. Я видела на слете.

— Ковра тоже нету. Я его ножичком…

Борода Безсона огорченно задвигалась, глаза-кругляши подернулись влагой. Проклюнувшиеся из спутанной шерсти длинные заячьи уши печально свесились до земли.

Дуня хихикнула, хотя веселого было мало — Яков появится еще не скоро. А домой хотелось немедленно. Сейчас же!

— Тебе для полету? — домовой неожиданно воспрял. — Дак пошли тогда до кузни! У Куприяна от бабки много чего сохранилось. Там и метелка должна найтись. И корыто. Андросовна хоть не ведьмачила, а словцо особенное знала. Бывало, что и летала. Да. В лес. Ну, и на ярманку тоже. Чего зря ноги ломать.

Дуня согласилась, что ломать ноги ненужно, и побрела по деревне за домовым. После ритуала немного пошатывало, и ощущалась легкая слабость. И Дуня размечталась о бане и вкусной Звездочкиной стряпне.

— Что теперя со мной будет? — Безсону пришлось повторить вопрос несколько раз.

— Ничего плохо. Соломония изменилась. Она больше не сможет чаровать. Взамен я оставила ее в расцвете. Она станет медленно стариться. Станет жить жизнью обычного человека.

— А если бы волоса на погосте прикопала?

— Тогда она одряхлела бы за неделю. А потом…

— Кончилась бы… Эх! Добрая ты, матушка! — домовой выудил из шерсти соломинку и, разломав надвое, поинтересовался. — А с памятью что? Ты ей подтерла память?

— Память я ей оставила. — Дуня усмехнулась. — Не стала отказывать себе в таком малом удовольствии. Соломония будет помнить кем была и чего лишилась. Но ничего не сможет изменить!

— Ох, матушка! Она же еще зловреднее сделается!

— Поглядим. Если станет обижать — дашь мне знать. Найдем тебе другой дом и другую хозяйку.

— Я б в кузню хотел. К брательнику. Куприян строгий, но справедливый. Никогда брательника не забижал! Да вон она, кузня то. Вишь, на пригорке? — домовой махнул лапой вверх и приостановился. — Ты, матушка, послушай, что скажу: Куприян угрюмоват. Может и не поклонится тебе. Не улыбнется. Так ты на него за то не серчай. От жизни непростой таким сделался. Он больше делами натуру показывает. Со словами у него плоховато.

Дуня усмехнулась такой аттестации и стала подниматься к кузнице.

В закопченной старой кузнице громко бахало, подсвеченные бликами пламени вокруг горна метались узкие длинные тени. Безсон юркнул в приотворенную дверь и пропал, а Дуню к кузне не пустила выставленная Куприяном защита.

Дуня не стала пытаться ее разрушить. Решила подождать появления кузнеца и засмотрелась на простирающийся внизу пейзаж.

Ухожье лежало перед ней во всей красе: по сравнению с Замошьем здесь и дома были побольше, и заборы повыше и люди жили явно побогаче и посолиднее.

Протекающая через деревню речка терялась в полях, деревья начинающегося вдалеке леса даже издалека казались огромными и незнакомыми.

Все это Дуня отметила лишь мельком, услышав позади мрачное:

— Чего нужно, ведьма?

Она гордо вскинула голову, собираясь заявить о своем праве сильнейшей и наткнулась на изучающий колючий взгляд.

Куприян сразу показался неприятным, гоношистым, как сказала бы Марыська. Себе на уме. Он немного походил на овертуна, только выглядел более зрелым и не таким привлекательным.

— Чего нужно? Зачем явилась?

— Ничего мне от вас не надо! Я познакомиться зашла. И…

— Ты, значит, новая хозяйка? — кузнец намеренно медленно оглядел Дуню и усмехнулся.

— Она! Она! Соломониху — чик! Соломониху — брык!! — из дверей сунулась растрепанная Безсонова голова. — А змей ей подмогнул!

— И зачем тебе это?

— Что — зачем? — не поняла Дуня.

— Наше Ухожье. Власть.

— Я… я не думаю о власти. И править не собираюсь. Живите как хотите! А Соломония заслужила!

— Лучше бы ты ее не трогала. Одна ушла, другая пришла. Мы к Соле притерлись, знали чего ждать…

Он откинул волосы со лба и огорошил:

— На договор не рассчитывай. Больше на хитрость не попадусь. Подковывать никого не стану! В Пудовом дед Михай берется. С опойцами, с удавленниками, с неугодными ведьмами теперь к нему. И со всякими прочими тоже…

— Не нужно никого подковывать! Мне от вас вообще ничего не нужно!

— Рассказывай! Сола поначалу тоже так говорила, к бабке в подружки набивалась. А потом…

— Нет, нужно! — Дуня вспомнила про метлу. — Мне нужна метла. Безсон сказал, у вас есть.

— У Солы возьми. Или боишься, что скинет?

— Я хозяйкину того… — виновато пропыхтел Безсон. — Ты уж дай бабкину. Не отказывай.

— Что с вами делать… — Куприян негромко свистнул, и из кузни вывалился старый бес с перевязанной клетчатым платком поясницей. Выслушав приказ, прохромал внутрь и вытащил растрепанный веник на длинной деревянной ручке.

— С возвратом! — прохрипел, вручая его Дуне.

— Как прилетишь домой — отпусти. Он дорогу найдет. — кузнец повернулся к Дуне спиной, давая понять, что разговор окончен.

— Не серчай на него, хозяйка! — Безсон поторопился сгладить неприятное впечатление. — Он хороший. Просто неразговорчивый.

Дуня промолчала. Не вываливать же свое недовольство на ни в чем неповинного домового.

Полет прошел в печальных размышлениях о будущем. Если обычный кузнец позволяет себе неуважительно разговаривать с Верховной, то чего ожидать от ведьм и прочей нечистой братии? Дуня успела пожалеть, что устранила Соломонию. Потом разозлилась на себя за нытье…

За переживаниями не заметила, как подлетели к Замошью и спохватилась лишь когда метла начала приземляться.

Помощники встречали во дворе — стояли навытяжку рядком, как хорошо вышколенные слуги перед строгим хозяином. Даже Марыська прижухла, словно не знала — чего ждать от новообращенной Дуни.

Прытка держала пышный каравай с плошечкой наверху, в которой вместо соли темнела мелко перетертая травка.

Похлопав по метле, Дуня отправила ее обратно в Ухожье и только потом по очереди оглядела своих помощников.

— Отведай каравая, хозяюшка!

— Корочку колупни и в травки обмокни!

— Обычай! Так надо! По правилам!

Они бормотали вразнобой, смущенно отводя глаза, словно чувствовали вину или… боялись?

— Что же не спрашиваете, как все прошло? — Дуня прищипнула кусочек и захрустела аппетитной, пахнувшей травами и чесноком корочкой.

— Знаем, что хорошо! Знаем! Мы смотрели… По блюдачку!

— Ты, хозяюшка. зря Соломониху пожалела! — Марыська сделала шажок вперед, но не осмелилась прижаться к Дуне как раньше. — Нужно было ее…

— Мне лучше знать — что нужно! — оборвала Дуня козу и, тут же усовестившись, обняла. — Марыся! У меня все получилось!!! Я смогла избавить мир от вредной ведьмы!

— Получилось! А как же! Ты самая-самая, хозяюшка! — затарахтела Марыська. — Но справедливости ради… вашество… он тоже тебе помог. Без его крови…

— Я знаю. Вы потому так к нему ластились?

— Со всем уважением к Якову, — Марыська косанула на стоящую истуканом Прытку. — Он и помог! И вообще — хороший! А вместе вы…

— Мы не вместе!

— И… — взмахнула хвостишкой коза. — Соломониху же вместе обезвредили. И впредь сколько еще сделать сможете! Если за спиной ведьмы такая сила, то поопасятся интриговать.

— Ты права… — Дуня повернулась к ящерице. — Прытка! У тебя хороший хозяин!

— Спасибо, Великая! — ящерица собралась было бухнуться Дуне в ноги, но Поликарп Иваныч предугадал желание и удержал. — Я просить хотела… можно нам в Замошье остаться?

— Конечно оставайтесь! — милостиво кивнула Дуня и, представив как забавно выглядит со стороны, прыснула. — И я хочу вас попросить… я ко всем обращаюсь! — она погрозила отвлекшейся на бабочку мышухе. — Не называйте меня Великой! Это глупо и смешно.

— Но как же!.. — заволновались помощники. — Ты же теперь над всеми поставлена! Как тогда называть?

— Как всегда называли.

— Хозяюшкой? — расцвела Звездочка. — А я говорила, что хозяюшка останется такой как была! Только вот… новое появилось…

Она робко прикоснулась к Дуниной руке.

— Знак отличия! Чтобы все видели! — приосанилась Марыська. — А то вон — ходят мимо, даже головы не повернут! Словно ничего не случилось!

Последние слова адресовались проплывавшей мимо Аглае. Она намеренно смотрела в другую сторону и не соизволила поздороваться с Дуней.

— К кузнецу подалась. Опять караулит! А он, хозяюшка, не особо старается с кузней-то! Больше на лугу бока отлеживает. Пропащий экземпляр!

— Давеча с Мартьянычем поругался. Тот плюнул и ушел. Мы так без кузни останемся! Ты бы повлияла! — в один голос попросили Поликарп Иваныч и Хавроний.

— Успеется! Что ж мы во дворе-то торчим! Пошли в дом! Там и угощение готово! — захлопотала кикимора, но была остановлена козой.

— Хозяюшке сперва нужно омовение совершить!

— Обновиться! Да! — закивал хлевник. — Я в баню ведерко молока отнес. И кулишок уже возвернулся с гадючкой. Она хоть и мелковата, но яду для омовения хватит.

— Яду? В молоко? — изумилась было Дуня, а в голове немедленно всплыло: ритуал обновления заключает в себе омовение молоком с растворенным в нем ядом гадюки. Проводится в бане, что за Лягушиным бродом, на перекрестье лесной и полевой тропинок. В особенных случаях его можно провести и дома. Но только с согласия банника.

Марыська кивала после каждого слова, как будто все говорилось вслух.

— Никуда не полечу, молоком омываться не буду. Пускай кулиш выпустит гадюку! — Дуня ожидала возражений, но коза вдруг пропела масляно, уставившись ей за спину: «Кто к нам пожаловал! Наперсницы! Не ко времени явились, но не гнать же?»

Наперсницы?

Дуня обернулась и увидела троицу склонившихся в поклоне ведьм.

Наперсницы почти не отличались друг от друга: низенькие, полноватые, в черных глухих платьях и галошах, с повязанными рожками кверху косынками. Дуня лишь мельком видела их на слете. И теперь с интересом разглядывала.

Взгляды же ведьм прикованы были к татуировке. Словно они до сих пор не могли поверить, что перед ними новая Верховная.

Продолжая приседать и кланяться, одна из них, с торчащими из-под косынки седыми кудельками, приблизилась к Дуне и протянула букетик из утыканных хвоинками веточек, среди которых чернели круглые незнакомые ягоды.

— Прими, хозяюшка. Положено так. — прошептала коза.

Но Дуня медлила, не понимая — для чего ей этот странный подарок.

— Вороника-водяника. В дар баннику. Чтобы не мешал ритуалу. — прошелестела седая.

— Медвежья ягода, хозяюшка! — поспешила пояснить Марыська. — Банные до нее сами не свои!

— Ты сейчас за Лягушачий брод полетишь… — заговорила вторая ведьма. Волосы у нее были рыжие. С перчинкой.

— А чтобы в баньку на перекрестке пустили — ягоду дашь… — подключилась черноволосая, третья.

— Я не собираюсь никуда лететь! Вымоюсь у себя! — Дуня все же забрала ветку.

— Нельзя! Правила требуют!..

— Здесь могу требовать только я! И диктовать правила — тоже. Это понятно? — вкрадчивым тоном осведомилась Дуня, заметив краем глаза, как снова подобрались помощники.

— П-понятно… — попятилось ошеломленное таким заявлением трио. Одна за другой ведьмы просочились через калитку на улицу и уже оттуда крикнули. — Нынче в полночь, великая. Посвящение начнется в полночь!

— Будем всенепременно! — Марыська не скрывала восторга от того, как Дуня обошлась с наперсницами.

Поликарп Иваныч со Звездочкой смотрели с осуждением.

— Надо в баню, хозяюшка! Молоко на гадючьем яде ведьму защищает от злых мыслей и зависти! На посвящении многие будут тебе завидовать! Может чего и попытаются напустить.

— Все будут завидовать! Все! — Звездочка комкала в лапах фартук. — Надо омыться, хозяюшка! Не нами заведено…

— Не нами заведено, зато на нас окончится! — отрезала Дуня и, наконец, вошла в дом.

Как же было хорошо снова оказаться у себя. Скинуть грязную одежду. Умыться отваром из трав, которые запарила в печке кикимора.

Дуня не удержалась — отмахнула кусок от припрятанного под салфеточкой пирога и с наслаждением принялась жевать.

— Я сейчас чайку… — Звездочка загремела чайником, а голосок Марыськи пробубнил возле уха: «Как бы за слабость не сочли отказ, хозяюшка! Начнут злословить, недовольничать. А там и до бунта недалеко»

— Пускай попробуют!.. — Дуня ухватила еще один кусок, навалила поверх сметаны и меда.

— Проголодалась, хозяюшка! — одобрительно подкрякнула Поликарп Иваныч. — А и ешь в удовольствие. На посвящении кормить не станут.

— Будет торжественная часть и танцы. — Марыська с умилением следила за Дуней. — Надо бы сейчас платьем озаботиться. Но сперва хоть в нашу баньку сходи, омойся молочком!

— Надо! Надо! — закивал домовой. — От взглядов недобрых и завистливых!

— Уговорили! — согласилась Дуня. — В нашу баню схожу.

— Сейчас побегу, выдавлю яду… — сорвался с места Хавроний. — Гадючку после в костерке на углях запеку. Лакомая штука!

— И пользительная! — согласилась коза. — Надо и тебе, хозяюшка, отведать гадючьего мясца!

— Видно будет. — Дуня не стала развивать тему и поинтересовалась, в чем лучше отправиться на сходку.

— Дак в платье! Сейчас портних призовем. Они быстро сошьют.

— Портних?

— Агась. Паучих покличем. Мизгирек нитью поделится. Будешь среди всех самая-самая, хозяюшка! Только гляди в оба, не зевай. Ведьмам не доверяй!

— А ты со мной полетишь? — Дуне не хотелось ни платья, ни торжества.

Остаться бы здесь, посидеть на крылечке. Расслабиться. Не думать ни о чем. Только слушать воркотню помощников, пересказывающих местные сплетни.

— Всенепременно полечу, хозяюшка! — Марыська пристукнула копытцами и мечтательно завела. — Послежу, кто как поклонится тебе. Как посмотрит! Надо, чтобы с почтением. Без кривляний. А ежели кто вздумает фыркать — все запомню! За дерзости со всех спросим!

Коза сопроводила Дуню и в баню.

Положив на полок букетик медвежьей ягоды, Дуня подошла к ведерку с молоком. Постояла, подумала, а потом резко подтолкнула.

Белое озерцо расплылось по доскам.

Затопотали шажки невидимых жиганят, послышалось довольное подчавкивание.

— Шалишь, хозяйка! — прогудело позади. — Не хочешь молоком омываться — дам тебе прутик от веника. Воткни его в волоса. Он любой сглаз отведет, завистливый шепоток прочь отправит. Вот-ка. Прими.

Мохнатая лапища сунулась вперед, и Дуня с благодарностью приняла тонкую темную веточку.

Хотела обернуться, спросить, не нуждаются ли в чем-то банные, но ее мягко подтолкнули в двери.

Марыська заметив прутик ничего не сказала — только посмотрела укоризненно. И заторопилась, забормотала про платье.

— На чердак пора, хозяюшка. Паучихи уже там. Сейчас мерки снимут и наплетут! Ковер уже выткали! Тебе понравится.

— Ковер? Для чего нам ковер?

— Для полету, хозяюшка! На ковре туда полетим. Статусная вещь! — глаза козы алчно взблеснули. — После надобно будет и кровать поменять. Стол взять помощнее, стулья с резными спинками, и шкап с зеркалом до полу, и кресло-качалку…

— Куда все это ставить? Дом же маленький. — развеселилась Дуня.

— Этот маленький, а в Ухожье переедем…

— Стоп! Я не планирую переезжать в Ухожье!

— Как? — ужаснулась Марыська. — А за порядком кто следить станет, а…

— С Соломонией в одном месте не уживусь! И не мечтай!

— Хозяюшкаааа… — разочарованно протянула коза. — А как же тогда править станешь⁇

— Я не собираюсь править! Буду навещать деревню изредка. А за порядком оставлю следить свою… своего заместителя!

— Кого?

— Ну, помощника.

— Нас хочешь туда законопатить? Без тебя мы там жить не сможем!

— Не вас. — успокоила Марыську Дуня. — Есть у меня понадежнее кандидатура. Позже про нее поговорим.

Под надежной кандидатурой Дуня подразумевала Куприяна. Но сейчас обсуждать его не имело смысла. Вот после посвящения — да. Тогда многое придется пересмотреть и решить. Тогда же она побеседует с кузнецом. О том, что он может отказаться, думать не хотелось. Дуня надеялась, что сможет его убедить.

На чердаке расстелен был ковер цвета вырви глаз весь в ярко красных розах и ядовито зеленых листьях.

— Я самолично узор выбирала! До чего хорош! — Марыська распласталась на ковре, принялась тереться мордочкой о ворс и причитать восторженно.

— Богачество! Богачество! — мышуха спланировала с потолка и весело повизгивая, заскакала рядом.

— Это от прежней хозяйки наследство?

— Какое там! Паучихи сплели!

— Из чего?

— Из паутины же! Не дергайся, хозяюшка. Сейчас они тебя обмерят…

Дуня собралась спросить — где эти самые они, и вдруг ощутила мягкие прикосновения. Паучихи возникли бесшумно, завертели ее, обмотали синей веревочкой, отмерили расстояние от пола до головы… Размером они были не больше мышухи и действовали энергично и споро.

Одна тянула показавшуюся из корневухи нить, другая сматывала ее в мотки, третья и четвертая все еще занимались Дуней.

Мизгирь довольно гудел, Марыська внимала и только комментировала:

— Платье делайте до полу. И чтобы кружева по подолу и рукавам. И узор пустите из бисеру! У бывшей хозяйки где-то припрятан. Звездочкааа! Поищи в сундуках!

В ожидании примерки Дуне удалось немного подремать — платье сшили всего за пару часов. Оно и правда получилось чудесным — шелковистым, красиво подчеркивающим фигуру, с изящным кружевом и переливающимися крошками бисера, рассыпанными по подолу.

Звездочка заплела Дуне косу, замаскировав ветку банника широкой бархатной лентой.

Поликарп Иваныч предложил глотнуть настоечки для храбрости, но Дуня отказалась. Помедлив секунду, ступила на мягкий ковер и велела ему перенести их с козой к месту сбора.

— Удачи, хозяюшка! Всех построй в струночку! — вслед полетели напутствия помощников. — Помни кто ты теперь такая!!

Полет прошел удивительно комфортно. Ковер летел плавно, без рывков и виражей.

Дуня рассчитывала на эффектное приземление перед ведьмами. Но коза уверенно направила ковер к зарослям орешника, деловито заявив, что «прежде нужно пошептаться с Агапой».

Уже на земле, оглядевшись, огорошила Дуню:

— Сам тоже будет, хозяюшка. В Верховные посвящает он. Хорошо, что Соле отомстила. Сам должен оценить. А если бы ее совсем…

— Дева все сделала правильно!.. — из теней под кустами выступила Агапа, поманила Дуню к себе.

— Наклонись, дева.

И ловко накинула на шею бусы из мелких шершавых камешков.

— Вот так-то будет надежнее! Теперь иди к ним! Верховная не опаздывает!

Агапа раздвинула клюкой кусты, чуть подтолкнула Дуню навстречу звучащим с поляны голосам.

Бусы приятно холодили, Дуня поправила длинную нить и сразу почувствовала себя увереннее.

Марыська шепнула под руку:

— Как хорошо с бусами-то придумано, хозяюшка! Они твою красоту упрятали. На всякий случай. Мало ли.

Помолчав, добавила задумчиво:

— Виоле, конечно, никто не конкурент, а все ж таки поберечься лишним не будет.

Эффект от бус превзошел ожидания козы. Пока Дуня шла вдоль выстроившейся в шеренгу паствы, совсем не различая лиц и прочих особых примет каждой из ведьм, те приветствовали ее поклонами и не смели поднять глаз. Зато потом, когда Дуню снова подозвала к себе Агапа, по рядам едва слышно прошелестело:

— Обычная… Невзрачная… Старая…

— Терпи. Они потом поймут свое везение… Ты погляди, кого сам с собой привез. Такого раньше не случалось. Ай да курица! — Агапа взяла Дуню за руку, приглашая обернуться.

Сам был разодет в бархат и парчу. Маска на лице переливалась серебром. Он шествовал не торопясь, рука об руку с Виолой. Черное кружевное платье и меховая накидка на обнаженных плечах еще больше подчеркивали бледность Кулиной внучки и глубокую синеву глаз.

Виола походила сейчас на ожившую мраморную скульптуру и, скорее всего, таковой себя и ощущала.

Ее словно подержали в морозилке… — успела подумать Дуня и почтительно склонилась в поклоне перед самим.

Длинный коготь подцепил подбородок. Заставил приподнять голову. Удержал. Дуня невольно взглянула в плавающую в разрезах маски черноту и не смогла отвернуться. Показалось, что ее прощупывают изнутри, тягостное чувство разлилось в груди, придавило, не позволяя вздохнуть.

Рука взлетела к горлу, пальцы коснулись камешков-бус, и сразу стало полегче.

Сам усмехнулся на это уголком губ, кивнул благосклонно и повел Виолу к стоящему между двух осин креслу-трону.

— Красавица! Королева! Вот какой должна быть Верховная! — вслед полетели восхищенные перешептывания. Ведьмы обсуждали платье, волосы, цвет глаз Кулиной внучки. Любовались оттягивающим высокую шею ожерельем из крупных черных камней.

На секунду Дуне стало обидно, что ее появление не вызвало подобного восторга. Хотя она и понимала, что конкурировать с Виолой не смогла бы и даже Соломония со своей яркой славянской красотой.

— По невесте и жених, — пробормотала Марыська. — Ничего, хозяюшка. Ты им еще покажешь.

— Покажет, покажет, — Агапа снова подтолкнула Дуню к ожидавшей неподалеку троице наставниц. — Пора!

Со всевозможным почтением Дуню сопроводили к креслу-трону.

Сам взял с поднесенной бесом подушки корону из веток.

Усыпанная красными ягодами, с торчащими щипами корона выглядела устрашающе.

Какая ужасная! — подумала Дуня, опускаясь на колени.

И едва сдержала вскрик, когда грубая кора больно продрала кожу.

По лбу поползла горячая капля. Дуня смахнула кровь и гордо выпрямилась. Взгляд заскользил по притихшей пастве.

— Свершилось! — голос Агапы зазвучал торжественно и громко. — Принимайте новую Верховную, сестры! Вы готовы покориться ее воле и силе?

— Гото… готовы… — нехотя откликнулись ведьмы.

— Не слышу. Громче! — голос Агапы загремел громом. — Вы готовы признать Верховную?

— Готовы! Да! Признаем! — загудели ведьмы. — Признаем Верховную. Будем слушать.

Под их одобрительные возгласы Дуня деревянной походкой направилась к группе бесов-музыкантов, величественно кивнула им, приказывая начинать.

И грянуло!

Взвизгнула скрипка, глухо отозвался бубен, надсадно простонала труба…

Это была странная, ни на что не похожая музыка.

В ней слышался шум ветра, перестук дождевых капель, шелест листвы, скрежет тершихся друг о друга стволов, шорохи и поскрипывания старого дома…

Все вокруг оживилось. Послышался смех и радостные вскрики. На поляне появились новые люди…

Люди ли?

Несколько угрюмого вида колдунов наблюдали за группой хохочущих ведьм. Степенно прохаживались поросшие листьями и мхом лесные духи. Пара остроголовых леших заспорила было из-за кривляющейся бесовки, но тут же была усмирена огромным лохматым существом. С десяток красивых парней в покрытой яркой чешуей плащах заигрывали с молоденькими ведьмами. Среди них Дуня заметила Якова в белой рубашке и строгой темной паре.

— Где он раздобыл костюм? — только и успела подумать, а змей уже возник рядом. Расшаркался. Приобнял за талию. Повлек на середину поляны.

Они встали вторыми, сразу за Виолой и самим. И медленно начали вальсировать.

— Умно, душа моя! — похвалил Яков.

— Ты о чем? — Дуня ждала поздравлений и не сразу сообразила, что змей имеет в виду бусы Агапы.

— Старая ведьма подсуетилась с камешками? Очень умно! Ты избежала танца с самим. И посвящение обойдется без последствий. После танца ведьма долго восстанавливается.

— Я и без танца чувствую себя старой страшной калошей.

Яков расхохотался и крутанул Дуню вокруг себя.

— Поверь, душа моя, в этом обществе чем проще и некрасивее, тем лучше для женщины. Хотя тебя и с такой внешностью не все приняли. Ты заметила, как смотрят?

— Заметила. Я ведь говорила, что не потяну…

— Перестань! Всему свое время. Когда узнают тебя получше — пожалеют о своих взглядах. Расслабься и наслаждайся новым статусом!

Сам танцевал только с Виолой.

После Дуни Яков пригласил смазливую ведьму и что-то нежно нашептывал ей на ухо. Дуне же пришлось терпеть общество высокого, поросшего мхом старика.

Как потом объяснила Марыська — Борового, главного среди лешаков.

Боровой после каждого па приостанавливался и хрипел, и Дуня не выдержала — пообещала приготовить для него настойку от грудной жабы.

Боровой загудел благодарно, признавшись, что сам просить не решался и пригласил Великую в расчете на жалость.

Почти сразу Дуню перехватил у него незнакомый летавец, за ним — шустрый бес и снова Яков.

От впечатлений и стресса начала болеть голова. Выносить тяжесть короны становилось все труднее. После ритуала над Соломонией и напряжения последних часов Дуне требовался отдых. Да и неприятно было находиться в обществе нечистых.

— Полетели домой, хозяюшка? — предложила Марыська в перерыве между танцами. — Ты заместительницу назначь. Пускай за всем приглядит и после отчитается.

С благодарностью приняв совет, Дуня выбрала одну из наперсниц — молчаливую седую тетку. Велев ей следить за порядком, улизнула ни с кем не попрощавшись. Танцы уже достигли своего апогея, и никто не должен был ее хватиться.

На обратном пути Дуня первым делом стащила ненавистную корону.

А потом прилегла на ковер, намереваясь вздремнуть.

— Ты как, хозяюшка? — обеспокоилась коза.

— Нормально. Кажется. Но больше в подобном участвовать не хочу.

— Верховной такое обязательно. Это считается правильным. Все участвуют. Агапа с возрастом перестала. Но раньше по молодости тоже не пропускала.

— Не могу их всех видеть!..

— А не можешь — так копию свою впредь посылай. Создашь ее и отправишь. А я сопровожу. Пригляжу… Люблю празднества.

— Прихвастнуть тоже любишь, — Дуня потрепала козу по шелковистой макушке. — Видела, как ты перед другими фамильярами выступала.

— Дак они всего-то фамильяры. А я секлетарь! Над всеми главная! Твоя правая рукавичка! — Марыська фыркнула и неожиданно перешла на озабоченный тон. — Меня, хозяюшка. иное беспокоит — они все тебе улыбались, да не все приняли. Видала я как Соломонихины приживалки косились! Эх…

Вот ежели бы ты извела ее, не пожалела, тогда иное дело. Чую, отправятся за черной мукой, чтобы…

— А мы ту лавочку прикроем!..

— Это какую?

— Ветряк, на котором бесы орудуют.

— Как же его прикроешь, хозяюшка? Такие места прикрыть нельзя. Изменить разве что? Но для того новый мельник надобен. Где возьмешь-то? Кто согласится? На перевалке обычный человек не выдержит.

— А я необычного поставлю! — Дуня подмигнула козе. — Есть у меня один кандидат. Он правда больше по водяной мельнице спец, но думаю и с ветряком разберется.

И проговорила, задумчиво глядя в розовеющее небо:

— Попрошу, чтобы Куприян выковал топор. Верну Епимаху Василичу прежний облик и оставлю при ветряке мельником. Как тебе такой план?

— Задумка хороша, хозяюшка. — Марыська вздохнула после паузы. — Починить мельника хочешь? Собрать по частичкам? Дело верное. Да только…

— Что только? — Дуня нахмурилась. Коза явно была не в восторге от ее идеи.

— Ритуал этот опасный. Придется одной ногой в нашем мире стоять, а другой ступить в нижний… — копытце нервно постучало по ковру, и тот слегка вильнул в сторону, но быстро выровнявшись полетел дальше.

— А еще Епимаху жизненная сила понадобится. Сможешь отнять ее у живого?

— Я не собираюсь оживлять мельника полностью. Я хочу поместить его на ветряке… — слова прозвучали неуверенно, от стыда вспыхнули щеки.

Вот и первые ласточки ее нового статуса! Она уже не думает о мельнике как о человеке. Он для нее всего лишь средство защиты от ведьмовских козней и возможных интриг.

Марыська все прекрасно поняла: прижалась, засопела, пытаясь поддержать. Нарочито бодро проблеяла:

— Ничего, хозяюшка! Справишься! По-настоящему мельника вернуть все-равно не получится. Слишком много времени утекло. А в качестве стража очень даже. Только жизненная сила понадобится. Либо душу чью-то ему подселить придется. Либо кровью своей поделиться. А такому только дай кровушки отведать — враз сделается упырем!

Обращение мельника упырем не входило в Дунины планы. Как и подселение ему чьей-то души.

— Жизненную силу еще через жертвоприношение можно вернуть. Пойти к мельнику в усыпальню и там провести обряд. — Марыська испытующе уставилась на Дуню.

— Убить живое существо? Никогда!

— Вот и я про то, хозяюшка. — последовал новый вздох. — Уж очень хорошо тебя знаю.

— Я посмотрю записи! Посоветуюсь с Агапой…

— Ты теперь Верховная, хозяюшка. Верховная советы не спрашивает, она их раздает. Народишко сейчас к твоей должности попривыкнет и потянется с просьбами да жалобами. И с вопросами. Как же без них.

Дуня сгорбилась на ковре. Да. Своевременное напоминание. Похоже всю прелесть нового бремени она сможет прочувствовать совсем скоро.

Воображение живо нарисовало огромную толпу просителей: требующих, перекрикивающих друг друга, норовящих подраться за право первыми поговорить с ней. Но больше этого пугала необходимость упомянутых козой жертвоприношений. Самые темные и мрачные ритуалы всегда подпитываются жизненными силами и кровью. Верховной наверняка придется принимать в них участие, а может и что-то пострашнее…

Я не подписывалась на такое!

Не хочу! Не буду!

— Поздно, хозяюшка, — Марыська привычно считала Дунино настроение. — Свыкнешься-притрешься. Самое… хмм… неприятное перепоручишь кому-нибудь, желающие на такое всегда найдутся. И вот еще что… Нужно сразу плату установить. Что, почем и за сколько. Почтением да благодарностями сыт не будешь.

— Тебя только оплата и волнует!

— Разве это плохо? — коза обиженно насупилась. — Ты сама ведь непрактичная, хозяюшка! Если пустить на самотек — в обносках ходить будешь да этой, как бишь ее? Веганкой станешь! А от одного силосу силы не прибавится. Об Епимахе заранее не кручинься! Придумаем что-нибудь! Не впервой.

Марыська подвела к небу глаза и забормотала:

— Разве что по деревьям оживляющих соков насобирать? У тех, которые век простояли. Но мельник тогда и сам на дерево похожим сделается…

— И пусть! Главное, чтобы он разум не утратил! Чтобы помнил прошлую жизнь. И нас.

— Этого не могу обещать. С такими экспериментами ведь как: не попробуешь — не узнаешь.

Потом разговор переключился на корону. Дуня даже хотела ее выбросить, но была вовремя остановлена скандализированной подобным отношением козой.

— Корону хранить надо, хозяюшка! Она от одной Верховной к другой передается!

— Как знамя… — усмехнулась Дуня печально. — Значит будем хранить. Хорошо хоть носить ее не обязательно.

Помощники встречали Дуню поклонами и тожественным салютом из отцветших одуванчиков. Мышуха водрузила Дуне на голову венок из васильков и ромашек, Хавроний исполнил веселый пассаж на балалайке, Поликарп Иваныч поднес чарочку.

— Что на праздник приготовить, хозяюшка? — огорошила вопросом Звездочка. Дуня не сразу сообразила — о каком празднике речь. А когда поняла — лишь фыркнула.

— Всю деревню соберем, хозяюшка! — Марыська запрыгнула перед Дуней на порог, вынуждая остановиться. — Положено… Ладно, ладно! Не сердись. Хочется ведь отметить твое назначение! Людей позвать. Угостить. Поговорить о будущем.

— Мне пока нечего им сказать. Вернусь из Ухожья — намечу план, все обдумаю и тогда… Дня через два-три можно будет устроить собрание.

— И фуршет! Непременно фуршет! С этими как их… красненькими, вроде раков? — встрял с предложением Поликарп Иваныч.

— Зачем нам кто-то вроде, когда можно нормальных раков наловить? — упрекнул его Хавроний. — Слетаем на реку, наберем пару ведер. Проварим с укропчиком да под… гммм… С укропчиком, вообщем, очень хорошо зайдут!

— А в Ухожье зачем так рано собралась, хозяюшка? Неужели от Соломонихи знак какой поступил нехороший? — обеспокоилась кикимора.

— Никакого знака не было. Просто не хочу оставлять деревню без присмотра.

— Так мы все-таки переезжаем? Переезжаем! В Ухожье! — восторженно пискнула мышуха и принялась описывать круги под потолком. — Чур мне отдельную горенку! И чтобы окна — на хруктовый сад! С яблоками! С грушами! С… С ананасами!

Больших усилий Дуне стоило ее усмирить и объяснить, под разочарованные вздохи Марыськи, что никакого переезда не будет.

— Я всего лишь собираюсь поговорить с тамошним кузнецом. Куприяном. Попрошу его об услуге… О помощи. Он в Ухожье всех знает. Пользуется уважением. Пускай и следит за порядком.

— Пускай-то пускай. Да согласится ли кузнец? Он мужик бывалый, тертый. А ну, как откажет? Что тогда?

Дуня растерялась. Она полагала, что Верховной невозможно отказать. Что ее должны слушаться по умолчанию.

— Эх, хозяюшка! Слава о тебе как о доброй да покладистой по всем Скрытым землям расползлась. А таких не очень-то слушают.

— И что мне делать?

— Дак меняться! Пожёстче, построже с ними надобно! Соломониху, ты положим, очень хорошо приложила. Местные, небось, всласть о том насплетничались. Может, и кузнец все же не откажет.

— Ладно. Посмотрим. — Дуня огляделась, прикидывая на чем лучше полететь.

— Прямо сейчас собралась, хозяюшка? — заволновались помощники. — А поспать? А в баньку⁇

— Утро уже. Какое поспать? А в баньку схожу, когда вернусь.

— А поесть, хозяюшка?

— На голодный желудок лучше думается!

— Так я метлу принесу, хозяюшка? На метле тебе будет сподручней! — Хавроний первым выскочил из дома, заторопился к сарайчику. Дуня вышла за ним и увидела топчущегося возле калитки Миньку.

Подумала было, что с Фиодором неладно, но Минька поклонился и заговорил про овертуна.

— Выслушай, хозяйка. Не перебивай. Знаю, что не любишь Ивана. Что не заслужил он твоей доброты. А все равно просить буду! Не совсем он пропащий. С пчелами ладит! Крапчик его признал!

— Ивана? — только и смогла вымолвить изумленная Дуня.

— Ага. Он сам выбрал имя. А мы кто такие, чтобы не принять? Иван так Иван. Ему, кстати, подходит. Не хочет он кузню. Не лежит к ней душа. Ульи сейчас мои караулит. А кузня… что — кузня? Жили же как-то без нее и еще проживем…

Из дальнейшего путанного объяснения последовало, что пасечник из него, Миньки, никудышный. Пчелы норовят покусать, не подпускают к ульям.

— А ульи обрабатывать нужно! Травками окуривать от пчелиных болячек! Вот Ваня и вызвался помочь. Да так ловко у него это вышло!

Потом последовал подробный отчет о том, что именно делал овертун, чтобы обезопасить ульи.

Дуне очень хотелось перебить Миньку, но она терпела.

— Так ты позволишь? — Минька смотрел умоляюще.

— Я бы не позволила! — недовольно взмекнула коза. — И на твоем месте, хозяюшка…

— Пускай остается! Я сейчас же с ним поговорю.

— Так на выезде Ваня! Ульи стережёт. Я их временно в лесу выставил. От Замошья недалеко, а все ж таки опасно. Вот Ванька и вызвался пособить. У них с крапчиком полное понимание.

— Еще бы не понимание — капнул ему сиропу и сразу хорошим стал. — проворчала Марыська. — Чем напоили царька?

— Дак… у деда оставалось… сливянка… еще каких годов… — Минька покраснел. — Я поил, да не сработало. А Ванька…

— Достаточно, Я все поняла. Пускай помогает с пасекой. Только следи… чтобы к нему не бегали… — Дуня замялась, и Марыська тут же перевела с усмешечкой: «Следи, чтобы бабы наши подолы перед ним не задирали!»

— Не задерут. Аглая их! Ууу! — Минька потряс кулаком и засмеялся.

— Аглая? Опять⁇ — новость заметно потрясла козу. — А как же завязка? Узелки⁇

Минька снова полыхнул красным и начал плести что-то про помощь.

— Вот оно как. Пожалел, значит. Втихаря все обстряпал. Как прилетит вдругорядь, поговори с ним хозяюшка! Не позволяй вашеству самовольничать! Чтобы не совался куда не просят!

— Ну зачем ты так! Яков пожалел мужика. И пускай… По судьбе видно, Аглая с Иваном друг дружке предназначены…

— Знаем такую судьбу! Снова, небось, сприворотничала. До чего прилипучая баба!

— Хозяйка! Великая! — за забором мелькнул синий берет Пипилюнчика. — А я к тебе с предложением. Бисей принесла отборных. Продам за полцены! Верховной биси по должности положены. Если сторгуемся — отдам оптом. А ты мне за то…

— А вот это видала? — Марыська сунула Пипе под нос мохнатый кулачок. — Ты чего себе позволяешь? С кем торговаться собралась? Совсем берега попутала? Так мы порядок в голове наведем!

Пока Марыська отчитывала Пипилюнчика, к Дуне подошел Антоха. Запросто кивнув, похлопал по плечу и попросил:

— Слышь, хозяйка. Ты у меня всех бесов перетаскала. Так верни. Или новых подкинь. А еще Аглаю наказать хочу. Приготовь порошок какой или притирание. Чтобы с лица всю красоту свести.

— Я тебе не аптека! — рявкнула Дуня, разозлившись. — Разбирайся с Аглаей без меня!

— А я бы приготовила зелье, хозяюшка! — Марыська переключилась на Антоху. — Лично для старосты приготовила бы. Обмазала бы им всего, чтобы кожа струпьями сошла! Не смог Аглаю удержать — так не мешай теперь! Пускай счастья попытает. А не послушаешь…

— Понял! Понял! — Антоха попятился.

— Куда ты? А бесы? — развеселилась Дуня. — У Пипы как раз есть несколько экземпляров. Отборных. Сытых. Она тебе по знакомству подбросит.

— Да я ж их для тебя… — Пипилюнчик попыталась сдать назад, но Антоха ловко подхватил ее под руку и поволок прочь, забормотав что-то про рассрочку и кредит.

— Давно бы так! — похвалила Дуню коза. — А то все миндальничаешь с ними. Совсем распустила!

— Миндальничаю… — согласилась Дуня. — Я не могу… Наверное, я не рождена руководить.

— Не рождена — так учись! Тебе, хозяюшка, с этим жить. И долго! Или ты всех приструнишь, или тебя.

Дуня не стала спорить и направилась к дому Панасовны, как вдруг в небе шумнуло, и на тропинку грузно приземлились три фигуры.

— Ты бы чары ослабила, Великая! Отрикошетило нас от сетки. В другой раз можем расшибиться. — фигуры принялись отвешивать Дуне поклоны.

— Вас здесь еще не хватало! — досадливо прошипела коза, и, подпустив в голос сиропа, поинтересовалась:

— Чем обязаны? Чего приперлись с утра пораньше?

— Пора Великой дела перенимать! За прошедшую ночь успело поступить три ходатайства, четыре жалобы, и десять просьб!

— Все дела и просьбы через меня. Я секлетарь Великой. Так. Что там у вас? Только не тарахтите! Помедленнее.

Наперсницы скосились на Дуню, и начали перечислять, обращаясь к важно раздувшейся козе:

— В Кулишках упырь скотину подъел!

— В Лаптях банник колдуна который день под каменкой держит.

— В Пчеловодном весь мед скис!

— Мед, небось, лешак попортил. Поплевал на ульи, чтобы никому другому не достался. Он любит когда позабористее. — фыркнула Марыська. — Колдун сам с банником разберется. Небось не ко времени заявился. Или чаровство без позволения ладить хотел. Лешачиха тоже хороша. С медведем шашни крутит. Ишь, не нравится ей, что благоверный за русалками подглядывает! С такой женой не только русалками заинтересуешься.

— А упырь…

— Упырь по Анискиной части. Да вы и без меня то знаете. Как подняла его — так пусть теперь и упокаивает. Дайте ей сроку два дня да скажите, ежели не выполнит — Великая ее… — Марыська огляделась и кивнула на пристроенную к забору бочку. — Скажите — в бочку ее законопатит и в темном ритуале использует! Все поняли?

— Но…

— Выполняйте, что велено. Потом мне доложитесь. И, кстати, хорошо ли окончился прием?

— Хорошо! Очень хорошо! Сам оставался до конца! Жаль, ты, Великая, нас быстро покинула.

— Мне нужно было. И сейчас я занята. Если у вас все — можете лететь. — Дуня махнула рукой, отпуская наперсниц.

— Но как же! — заволновались ведьмы. — По заведенному порядку тебе полагается сейчас…

— Хавроний! Ты долго метлу нести будешь! — Марыська сердито сверкнула глазами на растрепанное трио. — Сказано вам — свободны. Вот и летите себе, пока отпускают.

— Вот он я! — хлевник сунулся из кустов с метлой наперевес.

— Спасибо! — Дуня взялась за древко. — Ух. Тяжелая…

— Дак для полету в самый раз! — Хавроний с умилением следил за тем, как она устраивается на метле.

— Ты сильная, хозяюшка. Сдюжишь. А я подмогну! — коза плюхнулась впереди Дуни и скомандовала. — Нно-о, дорогуша! Отвези нас в Ухожье!

Они летели над просыпающимся лесом. Солнечные лучи мягко скользили по листьям, оставляя за собой едва заметный золотистый след. Распевались после ночи птицы, монотонно отстукивал дятел на сосне, и где-то впереди робко наигрывал на дудочке тоскливый мотив кто-то из лесных духов.

— До чего хорошо, хозяюшка! — Марыська попыталась поймать проскользнувшую мимо бабочку и едва не свалилась.

Дуня сильнее прижала к себе вертлявое тельце и вздохнула. В отличие от козы ее сейчас ничто не радовало.

Мысли были заняты странным выбором Агапы.

Почему старая ведьма решила передать власть именно ей? Ведь Агапа знала про все ее ошибки и сомнения, понимала, что она разительно отличается от прочих сестер ночи, что никогда не сможет переступить через себя и причинить вред живым. Знала и про отсутствие авторитета у местных.

— Да, с авторитетом нужно срочно что-то решать. Тебя даже Аглая не слушается. — не ко времени проснулся внутренний голос. — Будь готова к тому, что Соломония начнет интриговать! И что ты ей сделаешь?

— На муку ее пустим! — Марыська оглянулась и подмигнула хитрым глазом.

— Кого?

— Да Соломониху же!

И, перекрикивая налетевший ветер, затянула:

— Я свою соперницу отвезу на мельницу! Измелю ее в муку и лепешек напеку! Ийй-эх-ха!.. Хорошо-то как, хозяюшка! Летим себе! На землю поплевываем!

— Не получится Соломонию на муку. Яков не позволит.

— Вашество? Тюю! Еще как позволит! У него таких Соломоних!

Мотнув заплетенной в косичку бородкой, Марыська выдала еще один развеселый куплет:

— Я любила тебя, гад, четыре года в аккурат. А ты всего полмесяца, И то хотел повеситься. И-эх-эх-эх!

— Марысь, перестань. Мне сейчас не до шуток. Как-то тревожно. И… страшно.

— Ты справишься. хозяюшка. Агапа неумеху не выбрала бы!

— И все же я не понимаю. Неужели не нашлось более подходящих кандидаток? Давай после Ухожья завернем в Подовражье? Хочу у Агапы кое-что спросить.

— Как скажешь, хозяюшка… — покладисто согласилась Марыська. — Только можем не успеть.

— Агапа собралась куда-то? Если не успею — останусь и дождусь ее возвращения. Не отступлюсь, пока Агапа не раскроет карты!

— Какие там карты… — пробормотала Марыська и, резко меняя тему, поинтересовалась. — Не кузня ли там, на пригорке?

Это действительно была кузница. Возле нее стоял Куприян. Смотрел из-под руки на снижающуюся метлу.

Когда Дуня с Марыськой приземлились — молча поклонился.

— Здрав будь, мил человек! — Марыська притопнула копытцем и тут же отвлеклась на выглянувшего из кузни Безсона. — Где-то я тебя раньше видала…

— Да на ярманке! Когда ты ленточку себе выбирала! — разулыбался Безсон. — Я тебя сразу приметил! У нас таких беляночек не водится.

— Какая я тебе беляночка! — вознегодовала коза.

А домовой словно фокусник вытащил из спутанной шерсти изящную, хрупкую на вид розу на длинном стебле.

— Вот! Брательник выковал. Как знал, что пригодится!

— Это мне? — Марыська понюхала розу. — Красивая. Только не пахнет.

— Можем ее душистой водой обрызгать. У хозяина есть.

— А запах какой? — забыв про Дуню, коза нырнула в кузницу.

Куприян засмеялся:

— Шустрая малявка! Кем она тебе приходится?

— Секлетарь и правая варежка! — прокричала из кузни бдительная коза. — И попрошу повежливее! без панибратства!

Теперь уже прыснула Дуня и объявила, что Марыся ее самая любимая помощница!

— И много их у тебя?

— Помощников? Много. Но нужно еще. — решившись, Дуня выпалила скороговоркой. — Вас вот хочу попросить об услуге! Вас знают. К вам прислушиваются. Последите здесь за порядком?

Куприян усмехнулся:

— Тебя, значит, не слушают? Что ж так, Верховная?

— Мне просто трудно следить за всем издалека. — Дуня предпочла не заметить насмешку. — Я буду регулярно здесь бывать. Но жить останусь в Замошье.

— Не хочешь перебраться к нам? — теперь кузнец удивился.

— От добра добра не ищут! Я люблю Замошье. Мне там хорошо и спокойно!

— О спокойствии теперь можешь забыть. У Верховной забот и хлопот…

— Много. Я в курсе. Потому и прошу помочь.

— Чудеса. Ведьма — и просит…

— Хозяюшка такая! Вежливая! Добрая! — Марыська степенно выплыла из кузни в облаке приятного древесного аромата.

— Нравится, хозяюшка? Это мох и кора, и…

— Бабкин рецепт. Она разные запахи придумывала. Я кое-что перенял.

— Очень вкусно пахнет, — похвалила Дуня. — Так вы поможете, Куприян?

— Я подумаю. Странно немного. До сих пор Верховная предпочитала других помощников.

— Верховная — Верховной рознь. При хозяюшке все изменится!

— Ну, поглядим. Ладно. Принято. Только без подвоха!

— Без подвоха! — закивала Дуня и, замявшись, спросила — сможет ли Куприян выковать для нее топор.

— Топор? Да хоть сейчас! У меня и готовых много. Заходи, смотри, выбирай.

— Хозяюшке не обычный топор нужен. А тот, с которым ритуал провести можно. Поднимающий. — важно сообщила коза.

— Для ритуалов? Тогда придется подождать. — кузнец заправил за ухо выбившуюся из-под ободка прядь. — Для ритуалов подождать придется. На Осеннее Сварожье выкую голову для топора. Рукоять сделаю из дуба что молнией разбит. Есть у меня такой на примете.

Он говорил медленно. Смотрел со значением, будто понимал — зачем Дуне нужен этот топор.

— Да ты не печалься, хозяйка. Осень себя ждать не заставит. — Куприян впервые улыбнулся Дуне. — Да и кости никуда не убегут.

— Как вы… ты догадался?

— Слухами земля полнится. А задумка твоя хороша! Черная мука — поганая штука. Ведьмы ей много народа извели.

— Огонь гаснет, хозяин! — хромой бес в фартуке выглянул из двери, и Куприян, махнув Дуне, поспешил в кузницу.

— Пойдем и мы, хозяюшка! — Марыська эффектно взмахнула полученной в подарок розой. — Нам еще в Подовражье лететь.

— Я сама туда слетаю. Не сердись! Хочу поговорить с Агапой наедине. Обещаю — все потом расскажу! — Дуня чмокнула козу в носишко и позвала. — Безсо-онн!

— Тутачки я! — домовой выкатился из кузни.

— Одолжи метлу еще разок. Марысе нужно домой.

— Хозяюшка! Но как же! — попыталась воспротивиться коза.

— Возражения не принимаются! — Дуня подхватила пушистое тельце и, водрузив на метлу, пристукнула по древку, отправляя в полет.

— Возвращайся поскорее, хозяюшка! — только и успела крикнуть Марыська, стремительно уносясь в сторону леса.

— Постараюсь не задерживаться. — Дуня помахал Безсону и стала спускаться с холма.

Прежде чем лететь к Агапе, она решила поискать дом местного старосты и представиться еще и ему. У кузнеца узнать о нем забыла, и теперь ругала себя за рассеянность.

Навстречу попалась девчонка-подросток и, услышав вопрос про старосту, приостановилась, вытаращившись на Дуню.

— А ты будто не знаешь? От него же идешь. Наш староста — Куприян-кузнец!

Да уж. Могла бы и сама догадаться! Уважаемый. Знающий. Скорее всего и чаровать умеет.

— Слышь, тётя! А ты чоли Верховная? — девчонка дернула Дуню за подол платья.

— По мне разве не видно?

— Не. Ты добрая. А верховная… она… ыыы! — вытаращила глаза и оскалилась, изображая злую ведьму.

— Надо будет — и я «ыыы» сделаю. Пусти.

— Тётя…

— Лучше — хозяйка.

— А меня Нюськой зовут. — назвалась девчонка и заторопилась. — Хозяйка! Хозяйка!! Раз ты добрая — вели, чтобы карачуну Стешу не отдали! Мамка уже который день плачет.

Пришлось задержаться и выяснить, о чем собственно речь.

Как оказалось, Соломония с полного одобрения самого ввела ежегодное правило — на изломе осени отводить в лес самую красивую девушку Ухожья. На этот раз выбор ведьмы пал на старшую сестру Нюськи — Стешу.

— По весне Соломония метку на нашем заборе нарисовала! Мамка в ногах валялась, убивалась, просила! Да та разве пожалеет… Сказала — так надо! Чтобы Ухожье процветало! И морозы не донимали! — Нюська перекривила ведьму. — А карачун…

Голос девчонки сорвался, глаза побелели от страха. Она подалась к Дуне и выкрикнула ей в лицо:

— Карачун невест разрывает! Их мясо ест, а кровушкой запивает!

— И народ это терпит? — Дуня запнулась, понимая, что против решения Соломонии и самого вряд ли кто-то решит бунтовать.

Значит придется взять на себя еще и этот вопрос. Нужно поскорее отменить варварскую традицию. И запретить что-то подобное впредь.

— Я сейчас же пойду к Соломонии!

— Не ходи, тётя. У нее теперь змей… — Нюська закусила губу и хихикнула. — Я подглядела. Они…

— Подглядывать плохо! — отчего-то Дуню неприятно кольнула эта новость.

— А я сквозь пальцы. Чтобы не зачаровал. — девчонка по-своему поняла Дунин упрек и мечтательно протянула. — Змей такой красивый… Я когда вырасту, на окошке черную свечу жечь стану. Бабка говорила — для него это знак!

Проводить просветительскую лекцию Дуня не стала. Решила заняться этим в другой раз. Распрощавшись с Нюськой, ловко вскочила на метлу и велела той поторопиться в Подовражье к Агапе.

Метла послушно наддала, пейзаж внизу замелькал смазанными картинками. Прикрыв глаза, Дуня пыталась выстроить в голове план предстоящего разговора. Вопросов к старой ведьме накопилось очень много, Дуня твердо решила получить ответ на каждый из них.

Стоящий за рощицей домик Агапы встретил тишиной.

Похолодев от нехорошего предчувствия, Дуня проскочила сени, ворвалась в комнатушку, увидела свежепобеленную печь, стол, скамью, аккуратно выстроившуюся на полке посуду.

— Баба Агапа! — позвала тихонько и услышала сдавленный горестный всхлип.

— Нету больше Агапы!.. Осиротелиии… — в печи захлюпало.

Лярва! Там сидит лярва! — вспомнила Дуня и собралась уже потребовать от нее объяснений, как позади грохнула дверь.

Послышалась тяжелая поступь, шуршание жесткой материи и в проеме возникла грузная фигура Домны Адамовны в пышном платье до пола.

— За наследством явилась? — ведьма прищурилась на Дуню. — Агапа предупредила, что ты сразу прилетишь. Ждать не будешь.

— За каким еще наследством? Чего — ждать⁇

— Дом этот теперь твой. И служки — твои. Они сейчас в подполе, в решете. Травы в кладовой, зелья…

— Погодите! Какие еще травы-зелья? Мне не нужен этот дом! — Дуня схватила ведьму за руки и сжала, призывая остановиться. — И служки не нужны. Ничего не нужно. Где Агапа⁇

— А то ты не знаешь…

— Не знаю! Объясните!

— Агапа ношу на тебя перекинула, а сама… — Домна Адамовна сморщилась, одинокая слезинка повисла на редких ресницах. — Оставила меня. Столько лет бок о бок прожили. Привыкли. Притерлись. А теперь что ж…

Дуня пошатнулась.

Показалось, что в сердце вонзили иглу.

Оставила?

Как — оставила?

Агапы больше нет⁇

— Скажите, что это неправда! Агапа не может, не может вот так просто взять и… Она же ведьма! Она прожила столько веков!

— Устала Агапушка. Вот и уснула. Велела не будить. Не тревожить. Ведьма сном силы собирает. Пришла пора ей отдохнуть.

— Она не… она — жива?

— Живехонька. Что ей сделается, старой! Мне-то спать еще рано. А ей время подошло отдохнуть да силы подкопить.

— Спасибо! Спасибо! — Дуня обняла Домну Адамовну, прижалась на миг к жесткой материи платья и попросила. — Пожалуйста! Домна Адамовна! Проводите меня к Агапе!

— Агапа велела не беспокоить. В лесу убежище нашла. Отоспится и сама вернется.

— Но… зачем она ушла в лес? И зачем вы сказали про наследство?

— Проверяла тебя на корысть. А в лес ушла потому как порядок такой. Не нами заведено! Ты, слышь, эту, из печи возьми себе пока Агапы не будет. Иначе зачахнет.

— Да. Конечно. А где баба Куля?

— Кульку сам забрал. При нем теперь будет. — Домна Адамовна уставилась на Дуню. — Еще одна тебе забота, да, Верховная? Справишься ли?

— Справлюсь… — Дуня постаралась не показать, насколько огорошила ее очередная новость. И зорко следившая за ней Домна усмехнулась.

— Агапа тоже сказала, что ты справишься. А я вот что-то сомневаюсь.

— Зря сомневаетесь! — Дуня откашлялась. — Агапа доверила мне заботу о Скрытых землях, и я не подведу! Значит, не скажете — где она сейчас?

— Не скажу. Полезешь ведь с вопросами. Разбудишь. А ей просыпаться нельзя. Полный цикл выдержать надо. Восстановиться.

— Но она проснется?

— Когда придет пора. Что побледнела? Не понравилась новость про Кульку?

— Не понравилась. — не стала отрицать Дуня. — Спасибо, что сказали. Буду за ней присматривать!

— За Кулькой-то? За ней другие присмотрят. — кудахтнула Домна Адамовна совсем как Агапа. И попросила неожиданно. — Ты, слышь, прилетай ко мне. Не забывай.

— Прилечу. И помощника пришлю. Если вам что-то нужно — составьте список, он принесет.

— Поговорить мне нужно. — вздохнула старуха. — Ты лярву может мне на перебывку отдашь? Будет вечерами с кем словом перемолвиться.

— Забирайте. Конечно.

— А бисей? Тех, что в подполе?

— И их забирайте. — Дуня в последний раз оглядела пустую унылую комнатушку и засобиралась. — Полечу. Вы присмотрите за домом пока Агапа не вернется?

— Не сомневайся. Присмотрю. Я ей обещала.

Распрощавшись с Домной Адамовной, Дуня медленно побрела через рощицу.

Что ж. Пришла пора думать и действовать самой. И надеяться только на себя. Агапа выбрала ее в преемницы именно потому, что верила, знала, что она все выдержит и со всем справится!

Дома ждали любимые помощники. Неотложные дела и кажущиеся неразрешимыми проблемы. Ей предстояло проявить силу и стойкость, укротить ведьм, суметь противостоять злу и не поддаться чарам самого.

— Я справлюсь! Я принимаю этот вызов! И не завидую тем, кто встанет на моем пути! Ты не пожалеешь, что выбрала меня, баба Агапа! — Дуня последний раз оглянулась на опустевший домик и, оседлав метлу, направила ее в сторону ставшего родным Замошья.