Алёна Шахнина

Вернись моим светом

Пролог Василиса

Старая деревянная пристань на берегу неширокой спокойной речки всегда была нашим любимым местом. Почти каждый летний день мы приходили сюда, чтобы посмотреть на темную водную гладь, где отражается неровный кругляшок серой луны. Вечерами на пристани слух едва улавливал звуки, кроме хаотичного кваканья лягушек, треска сверчков и бульканья воды от погруженных в реку стоп. Я с трудом могла вспомнить, когда это место стало таким родным и уютным, даже зимой, превращая вечера в ледовое шоу.

На душе — тихое спокойствие, нет страха перед темнотой или водной бездной. Только приятное волнение рядом с открытой в новую дорогу дверью. Я любила перемены, любила жизнь, когда она течет так же быстро, как холодная горная река. Когда-нибудь я буду готова остановиться, чтобы передохнуть, насладиться достигнутыми высотами и, обернувшись назад, сказать: всё это было не зря. Но сейчас мне хочется бежать, поторапливая время и саму себя.

— Представляешь… — протянула я, разглядывая темные силуэты деревьев на другом берегу. — Там всё по-другому! Много людей, шумно и весело.

Я с улыбкой посильнее закуталась в полотенце, пытаясь согреться после ныряния в прохладную воду. По коже еще бегали мурашки, но больше не от холода, а от предвкушения.

— Метро! Ты когда-нибудь катался на метро?

Ник покачал головой, бултыхая ногами в речке. Мы смотрели в одну сторону — вдаль, туда, где за тысячу километров меня ждал новый дом.

— И я! Красная площадь, Мавзолей… Блин, мне не терпится посмотреть!

Я заерзала на деревянном настиле, и старые доски жалобно заскрипели подо мной. Время тянулось бесконечно даже рядом с Никитой, хотя нам никогда не было скучно вместе. Но ожидание сводило с ума, я ждала утра, как ничего в жизни не ждала.

— Ты если тут жениться соберешься, чур я буду свидетельницей! — Я пихнула Ника в плечо, и он толкнул меня в ответ.

— Еще чего. Я тебя даже на свадьбу не позову, — проворчал Никита в свойственной ему манере. Как старый дед, честное слово.

— Только попробуй, — возмутилась я и потрепала влажные волосы друга.

Ник улыбнулся, но не как обычно — широко и весело, а едва подняв уголки губ. Он весь день ходил задумчивый, грустный, заставляя себя шутить и быть таким, какой он есть на самом деле. Я не хотела думать, что это из-за моего отъезда, да и не особо верила в это — мальчишка все-таки. А они не особо впечатлительные, особенно Никита, иногда удивляющий своим спокойствием.

— Ты сегодня хмурый, — тихо сказала я, разглядывая профиль друга.

Он пожал плечами, покусал губу и открыл рот что-то сказать, но я уже начала говорить первой.

— Знаю, будешь скучать по мне. И я буду. Жаль, что ты не можешь поехать со мной. — Я положила голову на плечо Ника, и он вздохнул. — Только представь, как там нам было бы весело вдвоем.

Никита лишь кивнул, медленно, аккуратно, чтобы моя голова не слетела с его плеча.

— Но ничего. Я приеду на каникулы, и мы оторвемся, да? Как раньше. Как мы умеем.

— Скучать — хмыкнул Ник. — Ну уж нет. Я буду от тебя отдыхать!

— Отдыхать не получится. — Я сильнее замотала ногами. — Я буду тебе писать, звонить и надоедать, чтобы ты меня не забыл.

Я убрала голову от плеча Ника и улыбнулась. Меня ждала учеба в большом городе, классные перспективы и столько всего крутого, что внутри сжималось от предвкушения. Скорей бы утро. Скорей бы сесть в машину и поехать туда, где мир не ограничивается скромным улочками со старыми домами. Где жизнь не замирает с наступлением сумерек. Это то, о чем я мечтала.

Ночью я почти не спала, ожидая рассвета, чтобы раньше отца подняться с кровати, быстро закинуть в себя завтрак и нетерпеливо мяться на пороге с чемоданом. Папа, как назло, никуда не торопился. Медленно пил кофе, смотрел новости по телевизору, пока я слушала последние материнские наставления.

Наконец, отец подхватил мой чемодан и сумки, я в последний раз окинула квартиру взглядом и без сожалений вышла на улицу. У машины уже стоял Никита, рисуя носком кроссовка полоски на пыльной тропинке. Увидев меня, он натянуто улыбнулся все с той же печалью, что у него была вчера. Глаза смотрели сонно, будто он и не спал совсем.

— Аккуратнее там, Вась, — тихо сказал он, хватая меня за плечи. — Голову береги, а то ты любишь свой нос совать везде.

Я хохотнула и вцепилась в худую спину друга. От него, как всегда, пахло резкой туалетной водой и сигаретами отца. Его руки приобняли меня крепко и надежно, потому что он сам всегда был самым надежным человеком в мире. Я знала, что буду скучать. Знала, что там мне будет сильно не хватать наших встреч, посиделок у реки, шуток и веселья. Здесь оставался не просто друг, а часть меня, причем одна из лучших. Ровно до этого момента я не сомневалась в своем решении, но сейчас, когда до расставания осталось несколько секунд, тоска начала засасывать меня в свой водоворот. К горлу подкатил горький ком прощания, слезы позорно покатились по щекам.

Все три месяца подготовки я представляла, как приезжаю в новый город, но никогда не думала о разлуке с лучшим другом. Мы ведь никогда не расставались дольше, чем на неделю, и то буквально пару раз. И даже эти тяжелые семь дней казались вечностью. А теперь я уезжала на полгода, чтобы потом вернуться на несколько дней и снова уехать.

— Василис, поехали! — крикнул из машины отец.

Незаметно для Ника смахнула со щек слезы и достала из кармана прямоугольный металлический брелок. На его лицевой стороне темными буквами была сделана гравировка «Моему самому лучшему другу». Это был символ того, что наша дружба не исчезнет, не станет чем-то незначительным и необязательным. Я хотела, чтобы Ник знал — я дорожу им, я ценю его даже за тысячу километров.

— Храни! На каникулах проверю! — Я вложила брелок в теплую ладонь друга и сжала, впечатывая и надпись, и обещание.

Ник даже не взглянул на мой презент, продолжая смотреть на меня грустными глазами. Я не хотела плакать, не хотела, чтобы он запомнил меня расстроенной. Но его печальный взгляд почти не оставлял возможности уехать спокойно.

Глава № 1 Василиса

Такси остановилось возле дома, и он показался мне чужим. На старой пятиэтажке выросли квадратные утеплители, не осталось деревянных окон, а двор изменился так, что я ещё раз проверила адрес. Навигатор показывал, что никакой ошибки. Мы не заблудились, водитель не привез меня в другое место. Нет, всё правильно.

Я дома.

Таксист вытащил мою сумку из багажника, сунул в руку и, не прощаясь, уехал, окутав туманом пыли. Я осталась стоять возле подъезда, не решаясь сделать шаг к подъезду. Легкий осенний ветер трепал длинные волосы и остужал горячее от слез лицо. До последнего не верилось, что это правда, что я действительно возвращаюсь домой, как побитая собака. Жизнь не оставила меня выбора, большой город выгнал меня назад, заставив признать, что я не справилась.

Держа в руках легкую сумку с жалкими остатками вещей, которые не удалось продать, я нажала «23» на домофоне и дождалась ответа.

— Это я, мам. — Мой тихий голос дрогнул, едва я услышала ответ.

Дверь открылась, и я медленно поднялась на второй этаж. Со стен исчезли надписи, перила больше не скрипели и не отваливались. Даже ступени стали лучше, перестали крошиться под ногами. Не изменилась только дверь в родительской квартире, и на ней до сих пор возле замочной скважины красовалась глубокая царапина. Я с улыбкой провела по ней пальцами, вспоминая, как попала по металлической поверхности лезвием коньков. А все из-за Ника, который выпрыгнул с лестницы и напугал меня так, что я отлетела в дверь. Потом долго переживала, что царапину увидит отец, но он так и не заметил. Или сделал вид.

Я оказалась дома. На скрипучих под линолеумом половицах, в окружении изношенных обоев. Здесь не изменилось ничего, квартира замерла в том же виде, что и восемь лет назад.

— Как доехала? — Мама забрала у меня сумку и обняла.

Я смогла лишь кивнуть, утыкаясь лицом в материнское плечо. Родители знали, что я вернусь и почему — тоже знали. Все эти чертовы шесть месяцев ежедневные звонки от мамы были глотком воздуха в том аду, куда я попала по собственной вине. Просила держаться, уговаривала остановиться, пока меня совсем не утянуло в бездну долгов и безнадеги. Но разве я когда-нибудь слушала их? Ни в восемнадцать, когда уезжала учиться, ни в двадцать шесть, когда с позором возвращалась.

— Иди в душ, переодеваться и будем ужинать. Папа скоро приедет с работы.

Мама отстранилась, провела ладонями по моим щекам, улыбаясь так, словно я в отпуск приехала, а не насовсем. Они не видели трагедии в том, что случилось. Подумаешь, не получилось, есть же куда приехать, где тебе всегда рады. Может, так оно и есть, только я проиграла. Я рухнула с пьедестала, куда так долго и упорно забиралась. И в этом моя личная трагедия.

В комнате не изменилось ничего. Сохранились мои книги, рисунки на стенах. Но я испытала не ностальгию, а траур по жизни, которую не получила. Все эти восемь лет будто прошли зря, несмотря на полученное образование и опыт.

Я вытащила с полки свой ежедневник и открыла на первой странице. Из него сразу вывалилась фотография — мы с друзьями на пикнике в лесу. У меня открытая, широкая улыбка, смеющиеся глаза, потому что Ник невовремя рассказал анекдот, и я не успела успокоиться. Он — рядом и тоже с вытянутым лицом. Пальцем провела по нашим фигурам, вспоминая свои семнадцать лет, когда всё было так легко и просто. Единственной серьезной проблемой становилась поломка велосипеда или позднее возвращение домой.

Я присмотрелась к фотографии. На ней моя юная версия сжимает больной от смеха живот руками, завалившись плечом на Никиту. Мы единственные из семи человек, кто сидел так близко друг к другу. И так было всегда. Почти с рождения вместе — гуляли, учились кататься на великах и коньках. Если бы попали в один класс, то наверняка и сидели бы за партой тоже вместе.

Как он живет? Каким стал? Я ведь совсем ничего не знаю о взрослом Никите. Мы перестали общаться через пару месяцев моего переезда — жизнь в столице засосала меня, и переписки медленно сошли на нет. Интересно, он помнит обо мне? Женился ли? Я не знала. И никогда не спрашивала у родителей. Он тоже не звонил, решив оставить нашу дружбу в прошлом. А сейчас, когда я пережила крах, мне бы очень хотелось хоть на миг вернуться в юность и получить поддержку от лучшего друга. Такую, какую всегда давал Никита.

Ужин прошел в разговорах. Отец рассказал о работе, мама — местные новости. Я слушала их, но ловила себя на мысли, что почти не вникаю в смысл. Они не спрашивали обо мне, боясь сделать хуже. Наверное, так лучше — говорить о своем провале я была не готова. Тем более, что они знали всю историю с самого начала. И как я через собственную голову перешагнуть пыталась, и как провалилась из-за собственных амбиций.

После ужина я отправилась на прогулку — посмотреть город, пройтись по когда-то любимым местам. И ноги сами, без моей мысли, привели меня на пристань. На то самое место, где я когда-то прощалась со старой жизнью.

Речка обмельчала, и деревянный пирс с проломанными досками уже не утопал в воде, а твердо стоял на берегу в окружении высокого камыша. Я не рискнула подходить к нему, оставшись наблюдать со стороны. Воспоминания одно за другим приходили ко мне, как кадры в кинофильме. Вот мы прыгаем с пристани, и от прохладной воды кожа сразу покрывается мурашками. Вот сидим на деревянном настиле, болтая ногами. На этом месте срывались маски, и можно было говорить о чем угодно.

А теперь это пустая, заброшенная пристань, безжалостно сломанная кем-то. Мы берегли её, пытаясь сохранить наше место как можно дольше, чтобы снова и снова приходить сюда. И вот я опять здесь, но теперь одна. После череды неудач, после взлета и падения, вернулась на речку, где находила утешение в компании лучшего друга.

Я закрыла глаза, подставляя лицо прохладному осеннему ветру и возвращаясь в прошлое. Те же звуки природы, те же запахи. Если не видеть пристань, то кажется, что ничего, кроме меня, не изменилось.

Глава № 2 Никита

Она вернулась. Не сном, не наваждением, а настоящей, из плоти и крови. В тот момент, когда я сумел отпустить и её, и мечты. Вернулась, чтобы снова вырвать сердце, что недавно удалось собрать из осколков.

И увидел я её не просто во дворе дома или на улице, а на том самом месте, куда я прихожу каждый день. Это больше не наше место, оно только мое. Потому что лишь я остался от прошлой жизни. Точнее, сломанная версия меня.

Но хуже всего то, что её светло-зеленые глаза совсем не изменились. В них та же детская наивность, озорной огонек, словно мы опять придумываем развлечение на вечер. А сама стала другой. Взрослее, красивее, тоньше. Я узнал её по золотистым волосам — ровным, как стекло, падающим до поясницы. Должен был уйти сразу, едва заметив стройную фигуру, но не смог.

Вернулась. Зачем? Я давно попрощался с ней, давно смирился, что в тот день мы увиделись последний раз, а отправленное мной сообщение восемь лет назад так и останется без ответа.

Она хотела обнять меня, но я не позволил. И не потому что не хочу этого. Просто я больше не тот наивный мальчик, которого можно было держать рядом с собой, как игрушку, а потом бросить. Теперь я сломанный взрослый, понимающий — всего одно объятие вернет меня назад. А я больше не хочу болеть. Хватит.

Я шел к машине, сжимая руки в карманах. Не хотел думать, что теперь буду видеть Василису чаще, чем эти восемь лет. Лучше бы она не приезжала.

В машине оказалось тихо и тепло. Я смотрел через лобовое стекло на набережную, пытаясь собрать мысли в кучу. Пытаясь убедить себя, что у меня теперь другая жизнь, почти полноценная и спокойная. Вот только перед глазами тот самый день.

Пристань. Вечер. Тишина. Я хочу сказать Васе, что люблю её, но она снова говорит о Москве. И я понимаю, что не время, не сейчас. Все равно мое признание ничего не изменит, я скажу ей позже, когда она приедет на каникулы или вернется насовсем. Она так и не узнала, как сильно меня обидела гравировка на брелоке. Так и не поняла, что она всегда была моим якорем.

Мы выросли с ней в одной песочнице. Трудно сказать, когда начали дружить, но в детском саду уже вместе гоняли мяч. В школе прогуливали уроки. И так было до тех пор, пока я не понял, что Василиса для меня больше, чем друг. Мне тогда исполнилось шестнадцать, и этой мысли я испугался. Она резко изменилась, из вечного лохматого и чумазого гадкого утенка превратилась в прекрасного лебедя. А потом начала встречаться с одноклассником. Вот тогда-то я и понял, что жжение в груди — это ревность.

Пытался остановить себя, убедить, что не могу любить друга. Но в тот момент я нуждался в этих чувствах, потому что их не было дома. Я боялся признаться, чтобы не разрушить дружбу — потеряй я её, потерял бы и себя.

Когда она уехала, я думал, что всё, от разлуки уйдут и чувства. Но каждый день приходил на наше место, даже понимая, что тоска делает только хуже. На протяжении трех лет, после учебы, я проводил на пристани не меньше часа. Думал, вспоминал и болел. Потом меня забрали в армию, и я облегченно выдохнул — там точно будет не до любви. Но снова ошибся. Я хотел написать Васе письмо, рассказать о службе. Так и не отправил. А когда вернулся домой, первым делом пришел к реке.

Я провел ладонью по лицу, убирая воспоминания. Мысли, от которых дрожь пробирает до кончиков пальцев. Завел двигатель и поехал домой. Туда, где мысли обретают собственный голос.

Дома меня встретила мама — как всегда, уставшая, но с улыбкой на лице. Она сильно состарилась, и для своих пятидесяти лет выглядела плохо. Не носила макияж много лет, а застиранный домашний халат имел больше заплаток, чем самой ткани. Жизнь в этом доме давно остановилась, менялась только внешность людей, которые притворяются друг другу родными.

Лишь птенчик — мой младший брат, сумел разорвать этот порочный круг, и упорхнул в другой город, за сотни километров отсюда. Живет своей жизнью, счастлив, оставив детские травмы в этой квартире, в отличие от меня. Я смирился, что здесь моя вечная тюрьма, и если раньше мечтал вырваться, то потом забил на это и перестал жалеть себя.

Мама суетилась на кухне, накрывая на стол. Тишину нарушал только стук посуды и шарканье тапочек по полу. В этом доме давно так — но молчание воспринималось как нормальность, потому что в детстве шум означал скандалы и драки. А затем всё утихло. Сначала из моей жизни исчезла громкая, звонкая Василиса, потом болтливый брат. Прекратились и скандалы, едва отец понял, что я уже не маленький мальчик, который будет терпеть его выходки. Я выше, моложе и сильнее, а ещё злее и вспыльчивее. Если раньше он начинал кричать в рандомный момент на практически любую оплошность, то теперь это делаю я. Только мне не нужно повышать голос, чтобы он вспомнил, где его место. Достаточно взгляда и сжатой в кулак руки.

Передо мной на столе оказалась тарелка, и я попытался сосредоточиться на еде, прогоняя из головы все мысли. Но взгляд зацепился за свежий синяк на запястье матери. Пальцы тут же схватились за её ладонь — грубо, сильно, но по-другому я не умел. Мама ахнула и замерла, пока я разглядывал отметину на её коже.

— Я ударилась, — произнесла мама. — Полы мыла, рука соскочила и прилетела в дверь.

— Врешь! — Я не спрашивал, я утверждал, поднимая взгляд на материнское лицо. — Покрываешь его.

— Нет, правда, Никита, это не он, — испуганно бормотала мама.

Я отпустил её руку и резко поднялся, сильно толкая стул. Тяжелыми, быстрыми шагами под громко стучащее сердце дошел до комнаты родителей и без стука зашел. Отец развалился на кровати, вцепившись пальцами в пульт от телевизора. Он тоже постарел, но не так сильно, как мать. Против старости он много лет пил нашу кровь и питался нашим страхом.

— Если я узнаю, что это ты ударил мать… — Я подошел к кровати и посмотрел на отца сверху вниз.

— Я… не… — заблеял он, испуганно сжимаясь на кровати.

Я смотрел на него — жалкого, трусливого мужика, который никогда не был ни отцом, ни мужем. Он считал себя хозяином семьи и всех нас, пока я не доказал ему обратное.

Глава № 3 Василиса

После восьми лет в шумном, живом городе тишина дома ощущалась как глухота. Особенно днем, когда родители на работе, дети в школе, и улицы пустеют как после апокалипсиса. И это настолько непривычно, что все три дня, что я уже дома, включаю музыку или телевизор. Я не привыкла быть одной — пока строила и развивала бизнес, всегда вокруг меня были люди. Иногда уставала от внимания и общения, а по выходным вообще не хотелось открывать рот. Но теперь, оказавшись здесь, я понимаю, что лучше шум, чем вечная тишина.

Надо найти работу, заняться хоть чем-нибудь, лишь бы не сидеть на месте. И не думать о том, почему лучший друг, с которым мы были не разлей вода, стал таким холодным. Я видела его несколько раз — из окна комнаты; когда выходила в магазин и на пробежку. Знаю, что он тоже видел меня, но не сделал ни одной попытки подойти. Ник отводил взгляд, ускорял шаг, скрывался в подъезде или машине, будто не знает меня. Я хочу узнать, почему он стал таким, что произошло за эти годы, что из веселого мальчишки он превратился в хмурого парня. Но сама подойти не решаюсь, оставаясь наблюдать со стороны.

Его холодность обижает меня, хотя я понимаю, что он ничего мне не должен. Мы больше не подростки, и он не обязан бежать на первый мой зов, как было раньше. Но приехав сюда, я словно вернулась назад не только физически, но и возрастом. Там, в столице, я была серьезной и ответственной, ко мне обращались Василиса Игоревна, а здесь я снова чувствую себя Васькой. И мне так хочется сделать какую-нибудь глупость и плевать, что возраст диктует свои правила.

Вот только в одиночестве творить глупости скучно и неинтересно. А мой друг больше не друг. Мы стали чужими, и, наверное, это нормально. Так бывает.

Но за ужином осторожно спросила маму:

— Как Никита?

Мама подняла на меня удивленный взгляд, вилка замерла возле губ, словно я спросила великую глупость.

— Никита? А вы разве не виделись? Он здесь по-прежнему живет.

— Виделись, но он показался мне каким-то… другим.

Стоило ли говорить маме о том, как прошла наша первая встреча? Или как он избегает даже моего взгляда? Я решила придержать это при себе.

— А ты что хотела? — Мама снова засунула вилку в салат. — Повзрослел. Не всегда же ему мальчишкой быть.

— И всё же, — настаивала я. — Как он жил все эти годы?

Мама равнодушно пожала плечами.

— Мы не общаемся. Он здоровается всегда, но на этом всё.

— А родители?

Я не произнесла вслух слово «живы», но мысль о том, что его сломала потеря родителей, не покидала меня.

— Мы с ними никогда не общались. Мама, как была замкнутой, такой и осталась. Отец его тоже не особо с соседями разговаривает.

Я задумчиво постучала пальцами по столу. Значит, дело в чем-то другом.

— Жена, девушка? — я сделала ещё одну попытку.

— Не видела с ним девушек, — спокойно произнесла мама. — Хотя…

Она посмотрела в стену, пытаясь что-то вспомнить. Я замерла в ожидании, все ещё пытаясь найти причину холодности Ника.

— Он гулял с твоей одноклассницей. Ульяна вроде. Помнишь её?

Я быстро кивнула.

— Давно это было, может через год после твоего отъезда или больше. Или меньше. Не помню точно. Пару месяцев видела их вместе, потом он снова один был или с мальчишками. Больше девчонок рядом с ним не видела.

Ульяна, значит. Я попыталась вспомнить историю из юности, но это было чем-то незначительным, и голова мне совсем не помогала. Но зато подкинула другую мысль — дневник! Я вела записи и, возможно, что-то писала об этом. Может, есть связь, только какая?

Поблагодарив маму за информацию, я убежала к себе и сразу нырнула в ящик письменного стола. За его задней стенкой я хранила личный дневник, записывая туда только самое сокровенное и то, чем не могла поделиться ни с подругами, ни с Никитой.

Тетрадь с изображением рыжего кота оказалась на месте. Осталось найти нужный день. Я быстро пробежалась глазами по листочками, цепляясь только за имена. Нужная мне запись нашлась почти на середине тетради, и я сразу начала читать, пытаясь разобрать свой почерк.

«Привет, дневничок! Как у тебя дела? У меня нормально. Пришла рассказать тебе новость. Представляешь, Ульяна сегодня сказала, что влюблена в Ника. Попросила меня помочь им вдвоем встретиться. И я так разозлилась на неё! Я, когда встречалась с Ваней, таскала Ника с собой, а эта наглая Ульяна вдвоем захотела. Как тебе это? Сказала ей «ладно». А потом соврала, что Ник не хочет с ней гулять. Может, он и правда не хотел? Он никогда не говорил, что она ему нравится. Она же нудная капец, ему точно не подойдет. Как думаешь, я правильно поступила? Да и вообще, я после расставания с Ваней ещё не отошла, что я буду делать без Ника, если он с Ульяной начнет встречаться? Короче, пусть другого парня себе найдет».

Я убрала глаза от дневника и провела рукой по странице. Да, мне было семнадцать, и я не хотела, чтобы Никита гулял с Ульяной. Значит, она все-таки добилась его внимания после моего отъезда. Наверняка рассказала о моем вранье и… что? Он на это обиделся? Нет, бред какой-то. Не будет же он столько лет обижаться на поступок глупой девчонки. Я сделала не очень красиво, о себе думала, а не о нем. Но они же в итоге не встречались долго, значит, я была права!

Может, мне стоит извиниться за этот детский поступок? Никита никогда не был обидчивым, а вдруг его это так сильно задело, что он уже семь лет носит в себе.

Да, надо извиниться. Осталось только придумать — как вывести его на разговор.

Идея, как вывести Ника на разговор и достучаться до старого друга, пришла ко мне на следующий день. Если внутри хмурого взрослого ещё прячется тот мальчишка, что всегда помогал мне, то план гениален до безобразия.

Я стояла возле окна и ждала, пока появится черная машина Никиты. Нервно теребила шторку, выглядывая во двор не моргая, аж глаза не заслезились. Наконец, когда уже затекли ноги, автомобиль припарковался у подъезда, я дождалась, пока Ник окажется на улице, и кинулась на кухню. А теперь главное сделать всё аккуратно и незаметно. Да простит меня папа за порчу квартиры, но это для благих целей.

Глава № 4 Никита

Я не сдержал улыбку, выбегая на улицу. Сломать розетку? Боже, как же это в её духе! Так же, как засунуть в замочную скважину жвачку, чтобы отменили урок. Или выдернуть велосипедную цепь, чтобы я пришел поздним вечером, потому что ей скучно. Я знал каждую её уловку, но всегда делал вид, что не понимал. Был готов и на шухере постоять, и из дома улизнуть. Но не думал, что сейчас, став взрослее, она все ещё способна на это.

И про ее одноклассницу я знал. Ульяна оказалась на редкость болтливой, и рассказала о поступке Васи почти сразу. Но я не злился. Я думал, что она ревнует, и отнесся к этому с присущим влюбленности энтузиазмом.

А теперь она думает, что я обижен на это. Да я даже не вспомнил бы Ульяну, если бы она не сказала. Да, встречались недолго. Но как началось и закончилось, а ещё что было между этим — я не помню. Не до отношений мне было, но все же влез в попытках забыться. Не забылся.

То время прошло в тумане. Я ждал звонка, сообщения, возвращения на каникулах. Под стук сердца брал трубку на незнакомые номера, думая, что Вася просто сменила телефон. Но каждый раз слышал в динамике не её голос. Сталкивался во дворе с её родителями и думал, что сейчас они скажут — она потеряла телефон, просит твой номер. Но они молчали.

А потом я перестал ждать. Но номер не поменял, ещё храня маленькую, тухлую надежду. Но она не позвонила. Она вычеркнула меня из своей жизни, а теперь пытается поговорить. Для чего? Неужели Вася думает, что я все тот же пацан, который пойдет за ней и в огонь, и в воду. От того меня ничего не осталось, кроме воспоминаний. Но и они со временем тускнеют. Осталось дождаться, когда она снова уедет, и я опять продолжу забывать.

Я остановился у своей машины, решая — вернуться домой или уехать. По старой привычке поднял глаза на окна второго этажа. В прошлой жизни я так делал каждый вечер, когда провожал Васю до дома. Дожидался, пока в её комнате загорится свет, и только после этого уходил. Это был мой ритуал, о котором она не знала. Если бы я сказал, что беспокоюсь, она бы назвала меня параноиком. Она никогда ничего не боялась, в отличие от меня. Я боялся потерять её и нашу дружбу. Единственное, что не давало мне развалиться окончательно.

И вот, спустя много лет, когда я все-таки развалился, я снова, как тот мальчишка, задрал голову. Из окна второго этажа на меня смотрела Вася. Не отошла, заметив мой взгляд, не спряталась за шторой. Я выругался про себя и отвернулся первым.

Нет, второй раз я на это не поведусь. Любовь прошла, осталась в прошлом. Теперь на неё у меня нет ни времени, ни сил. Озорную девчонку любила юная, глупая версия меня. Мальчишка, который не понимал значение слова «манипуляция» и позволял себе быть чьей-то игрушкой.

Крепче сжав ручку ящика с инструментами, широкими шагами я ушел домой. Туда, где нет места для посторонних мыслей. Туда, где я научился выживать.

Работа давно стала моим спасением. Я устроился в автомастерскую сразу после армии, и первое время проводил в цеху практически сутками. Желание не возвращаться домой помогло мне научиться, набраться опыта и стать одним из лучших автомехаников, несмотря на молодой возраст. Ко мне пригоняют крутые тачки, оставляют хорошие чаевые ради моей самой главной мечты. Когда-нибудь, после смерти отца я уеду отсюда, куплю себе дом и начну новую жизнь. Моих накоплений уже хватает на это, потому что моя «семья» получает лишь базовый минимум — продукты, коммуналку и прочее, чем я пользуюсь сам. Но пока мать нуждается в присмотре, я не могу её бросить.

Моя мама всегда была лишь функцией в семье. Она вышла замуж за отца с уже убитой самооценкой, посчитав, что лучшего кандидата на её сердце не найдет. Бабушка рассказывала, как однажды мать попыталась уйти после скандала, но родители запретили ей. Не приняли с тогда ещё маленьким мной. Побоявшись остаться на улице с младенцем, она не ушла. Я спрашивал бабушку — почему они не вытащили собственную дочь из рабства? Почему позволили своим внукам расти в атмосфере абьюза и тирании? На что я получил стандартный для старшего поколения ответ — раньше рушить семьи было не принято. Бьет — значит, делаешь что-то не так. Я ненавидел их. Пока мои друзья, заласканные бабушками и дедушками, хвастались очередными подарками от них, я тихо ненавидел их. Они сломали много жизней, выбрав стереотипы, а не собственную дочь.

Зная, что мама делала попытки уйти, а потом просто смирилась, не имея выбора, я испытываю к ней жалость. И желание защитить, дать ей хоть несколько последних лет прожить в спокойствии и мире. Только ее психика давно не в норме. Здоровье от бесконечной борьбы тоже. Но увезти себя она не позволяет, потому что привязанность к дому и отцу слишком окрепла на годы выживания.

Отец не позволял матери быть с нами ласковой, считая, что мы вырастем девчонками. Нас с братом воспитывали в строгости, в правилах и запретах, а наказания были порой настолько сильными, что приходилось пару дней пропускать школу. Мне, как старшему, доставалось больше. Да и в целом брат рос спокойнее, усвоив главные правила дома уже с пеленок. Может, и я бы стал таким, если бы не одна бунтарка, которая очень любила приключения.

До сих пор помню, как однажды Вася дернула меня гулять практически ночью. Поссорилась с родителями, решила устроить бунт. Я не мог отпустить её одну, поэтому незаметно улизнул из дома, и всю ночь мы провели на улице. Потом я вернулся, столкнулся в прихожей с отцом… В тот день я впервые дал отпор. Не потому что он поднял руку, а потому что попытался запретить мне общаться с Васей. Я был готов терпеть любые унижения дома, но прекратить с ней общение — нет. Только наша дружба была светлым пятном в том аду, в котором я жил. Только ради неё я оставался мальчишкой, не скатываясь в депрессию.

Я много раз задумывался — люблю ли я мать, или мной движет только жалость. Откопать ответ внутри себя я так и не смог. Да и вообще — способен ли я любить, если это чувство связано с последующим расставанием? Именно так произошло с Васей, а потом и с братом.

Глава № 5 Василиса

У меня высшее экономическое образование, полученное в крупном московском вузе, опыт работы маркетологом четыре года и ещё столько же я занималась продажами на маркетплейсах. У меня была, пусть маленькая, но собственная компания, несколько человек в подчинении и огромные планы на развитие. А теперь я вынуждена работать продавцом в магазине. Пока другие взбираются по карьерной лестнице, я с неё спускаюсь, перешагивая через несколько ступеней.

И всё почему? Я не знаю. Может, просто не повезло, может я замахнулась на недостижимое. Говорили мне — аккуратнее, не надо торопиться, но я не слушала. Вложила весь доход в другое направление, и оно прогорело. А вместе с ним и я. Тошно вспоминать, как хваталась пальцами за остатки бизнеса, но он утек, как вода. Еще обиднее думать о продаже личных вещей — машины, украшений, одежды. Я боролась до последнего, пока не пришло время платить арендную плату.

Глупо это. Не стоило и начинать, не имея финансовой подушки. Захотелось роскошной жизни, самостоятельности, больших счетов. А пришла к раскладыванию шоколада на полки, пока мимо проходят бывшие одноклассники. Хуже и придумать сложно.

Но сидеть дома без дела я больше не могла. В нашем городе выбор работы не велик, и пришлось согласиться на ту, где не требовалось ничего, кроме целых ног и рук. Накоплю деньги и снова уеду отсюда, потому что мне здесь нечего делать. Родители делают вид, что ничего не произошло. Старый друг делает вид, что я — мебель.

Ноги и спина гудели, лицо неприятно стягивало от пыли. Мечтала побыстрее оказаться дома, развалиться на кровати и не вставать с неё три дня. Тяжелая, невыносимая работа за копейки.

Я ворчала долго и упорно, пока не наступило время собираться домой. Завалив плечи вперед, я дотащила ноги до раздевалки, потом до выхода. Надо вызвать такси — второй день прогулки после работы я не выдержу. Вчера потратила на это целых полчаса, и домой зашла уже совсем без ног.

На улице вздрогнула от прохладного воздуха, окутавшего меня. А ещё от неожиданности. Передо мной стояла черная машина. Знакомая. Машина Ника.

— Вась, садись! — С пассажирской стороны выглянула голова Кирилла.

Я нерешительно подошла к нему под его пристальным взглядом.

— Мы катались, мимо проезжали, решили тебя захватить, — ответил на мой внутренний вопрос Кирилл.

Я заглянула в салон на Ника. Судя по безразличному взгляду, направленному в лобовое стекло, не он решил.

— Нет, спасибо, я на такси доеду, — ответила я, отступая от машины на шаг.

— Не глупи, садись! — настаивал Кирилл. Он вышел и открыл заднюю дверь. — Мы живем в соседних подъездах, едем домой, так в чем проблема докинуть.

Я снова посмотрела на Ника. Он не поменялся в лице, только нетерпеливо застучал пальцами по рулю. Кажется, ему идея брата не очень нравится, вряд ли он рад видеть меня в своей машине.

И я залезла в салон. Пусть терпит мое общество, пока не объяснит, в чем дело. Долго играть в молчанку все равно не сможет, а не расскажет сам, так ему поможет Кирилл. Осталось только вывести на разговор хоть кого-нибудь из них.

— Как дела, Кирюш? Все ещё собираешь пивные крышки? — сказала я с улыбкой.

Кирилл на секунду замер, потом повернулся ко мне.

— Чего? Это когда было?

— Лет десять тебе было. Выковыривал из земли крышки и складывал в карман. Подходил к мужикам и ждал, пока они пиво допьют, чтобы трофей забрать. Помнишь, Ник, как он в мусорку нырнул с головой?

Я засмеялась от возмущенного лица Кирилла. Никита не отреагировал, но уголки его губ дрогнули. Конечно, он помнил.

— А что мне было ещё делать? Вы меня с собой гулять не брали же! — воскликнул Кирилл.

— Так поэтому и не брали! — Я потрепала его по волосам. — А ещё потому что ты постоянно жаловался, что тебе жарко, холодно, ты хочешь пить и есть.

Никита снова не отреагировал. Внутри сжималось до боли, так хотелось показать ему — вспомни, как нам было весело. Как нам было хорошо, неужели ты забыл это?

— Я тоже могу много чего вспомнить! — оживился Кирилл. — Как вы в школе на себя банку с краской перевернули, например.

— Это случайность! Я просто хотела чуть напугать Ника и тряхнула лестницу. Я же не думала, что он банку выронит. Мы такие красивые домой шли.

— Да, а потом он домой пришел и…

— Кирилл! — резко осадил его Никита.

Кирюха замолк. Я замерла на кресле. Что было потом? Почему Ник не хочет, чтобы я знала? Неужели у него от меня были тайны? Такие, которые нельзя выдавать даже спустя столько лет.

Мы подъехали к дому под свет яркой луны на звездном небе. Усталость никуда не делась, настроение упало ещё сильнее. А ещё в машине мне было холодно — не физически, нет. Внутри. Зачем он приехал, если не хочет разговаривать и видеть меня тоже не желает?

— Там Гоша, друган мой бывший, — радостно воскликнул Кирилл и выскочил из машины, даже не дождавшись, пока Никита припаркуется.

Я смотрела в окно, как Кирилл подходит к компании парней — живой, веселый. Такой, каким он был и раньше. Что же произошло с его братом, раз он изменился так сильно?

— Ник, ты можешь сказать, что происходит? — тихо попросила я.

И снова тишина как ответ. Осталось только выйти из машины и вытащить меня, прогнать домой. И я бы даже не удивилась этому.

— Тебе совсем не интересно, что со мной случилось?

Молчание. Я опустила подбородок и затеребила ручку сумку.

— Делаешь вид, будто мы не знакомы и не было стольких лет дружбы. Что случилось? Почему ты стал таким холодным?

Я подняла голову и попыталась поймать его взгляд в зеркале, но он смотрел в окно.

— Я повзрослел, — ответил он едва слышно.

— Это мешает нам общаться? Я недостаточно хороша для взрослого Ника? Не понимаю, объясни!

Он заерзал на кресле, а я ждала. Так или иначе, но я добьюсь от него правды!

— А ты что думала? — наконец, сказал Ник. — Вернешься и застанешь восемнадцатилетнюю версию меня?

Глава № 6 Никита

Я остался в машине наблюдать за Василисой. Она быстрыми шагами дошла до подъезда, резкими, грубыми движениями достала ключи, выронила их, подняла и снова уронила… Обиделась на правду. Не приняла тот факт, что её эгоизм бросили ей в лицо.

Может, я погорячился. Сказал лишнего. Я вообще не хотел показывать свою обиду, но она вынудила меня. Если она изменилась, то на этом всё, донимать меня вопросами не будет. Если нет, то… Я вздохнул, вспоминая, что настырная, дотошная Вася никогда не отступала.

Я вышел из машины и бросил взгляд на окна второго этажа. В одном из них, плотно задернутых шторой, горел свет. Я не видел Василису, но представлял, как она яростно раскладывает вещи, бубня себе под нос проклятия. Ворчит, ругается на меня, и каждое её движение — резкое, выдавленное изнутри. Возможно, она споткнулась о ножку кровати и зарычала от боли и бессилия. Улыбка выросла на моем лице от воспоминаний, где злая Вася нервно рассекала воздух руками в своей комнате за плохую оценку или какую-то несправедливость. Я всегда молча смотрел на неё и ждал, пока успокоится буря, чтобы не попасть под горячую руку.

После шторма наступал штиль. Она шумно выдыхала и, наконец, вспоминала, что я пришел с ней.

— Жрать хочу, как собака, — говорила она и тащила меня на кухню.

Она всегда ела после бури. Кусочничала, когда нервничала. А я наблюдал, как она с аппетитом поглощает еду, задрав ногу на стул.

Я покачал головой в ответ на свои мысли. Мы слишком много времени проводили вместе, и все её привычки въелись в память, как ягодный сок в белую футболку. И никакой отбеливатель не поможем вывести их, особенно, когда она рядом и снова так мило злится, что сжимается внутри.

Я снова посмотрел на горящий в окне свет. Наверное, я зря оставил машину под её окнами. Кто знает, на что в гневе способна взрослая Василиса?

Кирилл болтал с бывшим одноклассником у соседнего подъезда. Голосил, наплевав на то, что уже ночь, размахивал руками, в эту минуту я узнал в нем молодого себя. Брат словно пытается наверстать те годы, что прошли за правилами и запретами. Вернуть детство и юность, что увязли в болоте квартиры на третьем этаже. Я не помню, чтобы он был таким живым в свои шестнадцать лет — болтливым, да, но не шумным. Четыре года вне дома сильно изменили его и где-то в глубине души я завидовал ему. Пока нес вахту на защите Васи, брата и матери, не заметил, как стал слишком взрослым.

Я не стал дожидаться, пока Кирилл наболтается с бывшим другом, и потащил его домой.

— Старый зануда, — проворчал брат.

— Ты можешь гулять сколько хочешь, но домой заходить будешь один, — спокойно ответил я. — Мне завтра на работу, а ты проспишь полдня.

Он пробурчал что-то про пенсию, но я его уже не слушал. Открыл замок, потянул дверь, и Кирилл сразу поменялся в лице. Зашел только после меня, и вот я уже снова не пенсионер, а старший брат, за чьей спиной он всегда прятался, пока не догнал меня по росту.

— Он тебя больше не тронет! — тихо сказал я.

Кирилл вглядывался в темноту коридора, выискивая не тени, а призраки прошлого.

— Ты слышишь меня, Кирилл? — Я схватил его за плечо и встряхнул так, что щелкнули зубы.

— Да… — очухался он. — Я задумался просто.

Я медленно убрал руку от плеча, пока он пытался собрать себя по кусочкам. Его страх витал в воздухе, как едкий дым. Десткие воспоминания не оставляли его, и по выпученным глазам было понятно — вспоминает он точно не то, как иногда в этом доме звучал смех. Это было так редко, что и забылось уже.

— Я могу отвезти тебя в гостиницу, — предложил я, видя, что Кирилл не может двинуться с места.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Пора посмотреть своим страхам в лицо.

Я прошел в квартиру первым, Кирилл семенил следом и почти наступал мне на пятки. На кухне, держа в руках газету, сидела мать. Она никогда не ложилась спать, не дождавшись меня с работы, даже если я сильно задерживался. Не звонила, не показывала беспокойство. Просто ждала. Думаю, если бы я уехал на пару недель из города, она бы это время провела здесь, за кухонным столом. Это был её ритуал, и я никогда не спрашивал — зачем она это делает. Боится идти в комнату к отцу, пока меня нет? Переживает, что я больше не вернусь? Я не хотел думать, что второе, потому что это окончательно привяжет меня к ней. И я больше никогда даже не смогу мечтать о свободной жизни вне этой старой квартиры.

Мама медленно поднялась со стула и, увидев Кирилла, на её глазах заблестели слезы. Она не подошла, не обняла его, лишь вцепилась в край стола пальцами, будто боялась упасть.

— Мама, — дежурно произнес Кирилл и не двинулся с места.

Немного помешкал и поставил на стол пакет с тортом, который он купил в магазине. Поставил как что-то незначительное и необязательное. Небрежно, словно внутри мусор, и нужно вынести его на помойку.

Мама не взяла пакет. Она смотрела на Кирилла, и её нижняя губа слегка вздрагивала от невыплаканных слез. Подходить не решалась, потому что знала, что столкнется с холодной стеной. С безразличием в лучшем случае. Но вероятнее всего, Кирилл просто оттолкнет её, как сделал после возвращения с армии.

Мне было жаль обоих. Мать — за то, что так и не получила любви ни от кого из близких. Кирилла — за сломанное детство. За страхи, от которых он был вынужден сбежать так далеко, насколько позволили обстоятельства. Будь у него в тот момент больше денег, он бы улетел на противоположную сторону планеты, даже если там — самая глубокая точка в океане.

— Ужи… — начала мама и сглотнула собственные слова, вставшие в горле горьким комом. — Ужинать будете?

— Будем, — ответил я за двоих и подтолкнул Кирилла к столу.

Он осторожно сел, заняв только край стула, готовый в любой момент сорваться и убежать. Напряженный настолько, что, если его толкнуть, он в такой же позе свалится на пол.

Я же развалился на стуле, как обычно. Мне бояться было нечего — свои страхи я давно поборол. Намного больше я боялся своих чувств — эту тупую жалость, что мешает мне нормально вздохнуть.

Глава № 7 Василиса

Когда в столице я совмещала учебу с работой, и спала по пять часов в сутки, думала, что это тяжело. Оказалось, что это были цветочки. На учебе я хотя бы сидела во время пар, иногда даже вздремнуть удавалось. Сейчас двенадцать часов на ногах высасывают все соки.

Нет, я могу взять выходные, и они мне даже полагаются по графику, но чем меньше я отдыхаю, тем быстрее накоплю денег, чтобы вернуться в столицу. Попробовать ещё раз, начать всё с начала, пойти другим путем, чтобы не наступить на свои же грабли. И только эта мысль бодрила меня всю первую неделю работы в магазине. Когда накатывала усталость, я вспоминала шум Москвы, и сил становилось больше.

Я уеду. Я обязательно уеду отсюда, но начну свое дело по малой дуге, не замахиваясь на крупное. Вечерами, пока ехала в такси или шла пешком до дома, смотрела квартиры, подыскивала район, где можно снять комнату экономно и разумно. Простые расчеты давали понять — пару месяцев работы здесь откроют мне дверь туда. А там я уже не упущу свой шанс. Не получится бизнес, найду простую работу. Главное, уехать.

Родители молчали. Вокруг меня все молчали, будто меня нет. Старые знакомые, увидев в магазине, приветливо улыбались, а за спиной кривили лицо. Все знали, что я уезжаю в столицу. Все завидовали мне. А теперь то, чем я так активно хвалилась всем, кому только могла, ударило меня по голове.

Каждый день после работы я выходила на улицу и, опуская взгляд, шла к такси или в сторону дома. Но краем глаза, сама того не контролируя, искала ту самую черную машину. А когда выходила во дворе, то видела её на парковке. Глупо это — пытаться вернуть то, что давно погибло. Но свое обещание я сдержала, и не подходила к Нику, даже когда видела его возле дома.

Жизнь закрутилась в дне сурка — монотонно, настойчиво, болезненно. Каждый новый день не отличался от предыдущего даже погодой. Дни недели смешались в одно пятно, и я перестала их различать спустя неделю работы. Лишь обводила цифры на календаре, отсчитывая время до своего освобождения.

Возможно, Никита прав, и я слишком зациклена на себе. Возможно, не прав, и я просто пытаюсь не стоять на месте. Возможно, он никогда не понимал меня. И в последнем самая горькая ирония — он одобрил мой выбор, он не захотел поехать со мной. А потом… Потом он нашел повод, чтобы скрыть свое желание порвать дружбы за обидой.

Я злилась. На его безразличие, на то, что он не прав. Но в глубине души, там, где обычно прячется самое сокровенное, меня грызла тоска. По утраченной дружбе и теплу между нами, по человеку, что всегда был моим костылем. И от непонимания того, как мы смогли все это просрать, я злилась ещё больше.

Я раскладывала пыльный товар на полки, вытирая тряпкой, от которой уже чесались пальцы. Мимо ходили люди, о чем-то разговаривали, жили своей жизнью. Я шла вдоль полки, подкладывая печенье, пряники и шоколад, и от их вида уже поднималась тошнота. Кажется, я больше никогда не буду есть сладкое. Остановилась у края стеллажа и краем уха услышала тихий разговор в другом ряду. Меня это не касалось, но почему-то голос показался мне странно знакомым.

— …сама виновата, — грубо произнес мужчина.

За словами последовала тишина. Я замерла у стеллажа, прислушиваясь к разговору, не понимая своего интереса.

— Это моя квартира! — снова заговорил мужчина. — И в любой момент могу выгнать вас на улицу!

— Я знаю, — испуганно проговорила женщина.

— Ты знаешь, что будет в этом случае. Твой сынок бросит тебя, и ты останешься жить на улице!

— Я знаю, — повторила она.

Наступила тишина. Я аккуратно подхватила коробку и прошла к следующему ряду, кидая быстрый взгляд на говорящих. Внутри похолодело так резко, будто меня засунули в морозильник. Возле полки стояли родители Ника.

Прошмыгнув мимо них, я остановилась за стеллажом и аккуратно выглянула на них. Отец Никиты нависал над теть Машей, а она сжалась, уставившись взглядом в полку.

— Сколько он тебе денег дает? — снова заговорил отец.

— На… на продукты.

— И всё?

Она быстро кивнула.

— Значит, покупаем экономно, — спокойно произнес отец.

— Он поймет…

Отец открыл рот что-то сказать, но рядом появились люди, и он промолчал. Расслабленно засунул руки в карманы брюк и пошел вдоль полок, оставив жену одну. Она почти сразу поплелась за ним, толкая полупустую тележку.

Я вернулась к работе, но руки резко перестали слушаться меня. Упаковки выскальзывали из пальцев, в ушах стоял испуганный голос женщины. Что это было: семейная ссора или привычный диалог? Мой отец никогда так не разговаривал с матерью, она могла повысить на него голос, но он — нет.

Усталость и головная боль от недосыпа мешали думать. Проходящие мимо люди, начальство, коллеги и дотошные покупатели — тоже. Мозг пытался разложить по полочкам услышанное, подсказать мне ответ на кучу вопросов, возникающих, как вспышка света, но я не могла сосредоточиться. Только твердила про себя — что-то не так, что-то происходит, но сразу останавливалась от преждевременных выводов.

Так и не сумев совладать с головой, я ушла с работы на час раньше, но домой не поехала. Такси доставило мое уставшее тело на набережную, к причалу, где раньше хорошо думалось.

Ночь уже опустилась на город. Темному рассекали только тусклые фонари и неполная луна, выглядывающая из-за плотных туч. Осенняя прохлада бодрила, заставляла кожу покрываться мурашками и жалеть, что не взяла с собой кофту. Но сейчас не это было важным.

Я смотрела на темный, почти черный пирс, утопающий в камышах, и не решалась подойти. В нескольких шагах от старого причала тихо протекала речка, и на её волнах играли блики лунного света. Аккуратно, рискуя попасть ногой в зыбкий, мокрый песок, я дошла до пирса, раздвигая камыши руками. Забралась на пирс, и он громко скрипнул от моего веса. Старые, прогнившие доски прогнулись, но выдержали меня. И я села на край пристани, свешивая ноги. Перед глазами — успокаивающая ровная гладь.

Глава № 8 Никита

Меня разбудил тихий, ненавязчивый стук в дверь. Не открывая глаза, я поднялся с кровати и сразу врезался в надувной матрас на полу. Этот паршивец с момента возвращения только один раз ночевал дома, оставаясь у друзей и старых знакомых. А теперь он решил вернуться посреди ночи, а мне, как его личному швейцару, открывать дверь.

Я доплелся до входа, щелкнул замком и толкнул дверь. Из подъезда хлынул свет, тыкая в непроснувшиеся глаза сотнями мелких иголок. Провел ладонью по лицу и услышал тихий голос, звучащий взволнованно:

— Никита, прости, пожалуйста. Василиса не у тебя?

Я обернулся на коридор, будто она могла незаметно стоять у меня за спиной. Потом вернул взгляд сонных глаз на теть Таню. Встревоженная, она сжимала себя руками.

— Нет, — хрипло проговорил я.

Мозг начинал медленно включаться в работу. А что ей, собственно, делать у меня? Это даже звучит странно, учитывая, что за окном глубокая ночь.

— Она должна была вернуться с работы полтора часа назад, но её нет. Трубку не берет. Игорь поехал в магазин, но он закрыт.

Сон, как ветром сдуло. Слова матери ударили меня, и я резко выпрямился.

— Друзья? — спросил я.

— Не знаю, Никит. После возвращения она ни с кем не общалась. И… предупредила бы.

Я посмотрел на наручные часы — почти два. Тревога, такая знакомая и неприятная, встала комом в горле. Подростком Вася сбегала из дома — такое было пару раз точно. Но не одна. Она уходила только со мной, но к утру обязательно возвращалась, зная, что родители с ума сойдут от беспокойства.

В руках оказалась кофта, ключи от машины, телефон. Тело реагировало быстрее мыслей, потому что думать было некогда. Вдруг ранена, вдруг её… похитили. Я отогнал от себя ненужные варианты, закрывая входную дверь.

— Оставайтесь дома, позвоните, если она вернется, — сказал я уже на лестнице.

— У меня нет твоего номера! — крикнула мне вслед теть Таня.

Выругавшись на внешние обстоятельства, я вытащил телефон.

— Диктуйте.

Дозвон я делал уже в машине. Свет от фар вырвал клочок дома из темноты, и я сразу ударил по педали газа. Я надеялся, что еду в правильном направлении — туда, где в прошлой жизни найти можно было и ее, и меня.

Тревога уже не стояла внутри, а вылезла наружу, и я крепко сжимал руль, давил на педаль с таким усердием, что двигатель недовольно рычал. На пустой дороге не было машин, я пытался концентрироваться, но получалось плохо. Я знал, что рано или поздно Василиса сведет меня с ума. Кажется, это момент настал.

Дорога, которая обычно занимала не больше семи минут, показалась мне вечностью. Темная набережная встретила меня тишиной и странным спокойствием. Лишь когда я хлопнул дверью, с деревьев сорвались ночные птицы, а в траве зашуршали мыши или ежи. Широкими, быстрыми шагами я пересек парковку, прошел по набережной, и шум от моей обуви разносился по всей округе. Я готовился к худшему — ошибиться, не увидеть её на пирсе. И тогда мне придется объехать весь город, посмотреть за каждый куст… Я снова отогнал от себя неприятную мысль, вызывающую тошноту.

Я спустился к старому причалу — к месту, которое всегда будет значить больше, чем пристань. На пирсе лежала фигура, и сердце сжалось до боли от осознания, что она здесь. Но не сидит, уставившись в реку. Ускорив шаг через нарастающее волнение, скрипя мокрым песком, я дошел до кустов.

Камыши местами примяты и сломаны — Вася настырно протаптывала себе дорожку, по которой теперь шел я. И когда пирс оказался на расстоянии вытянутой руки, замер на месте.

Василиса лежала на деревянных грязных досках, свернувшись клубочком. Под головой сумка, под щекой — ладонь. Спокойное, ровное дыхание спящей Васи стало самым успокаивающим звуком на свете. Я смотрел на неё — все такую же красивую, как раньше, теми же глазами, что смотрел восемь лет назад. Тревога сменилась нежностью, желанием прикоснуться, убрать волосы с лица. Кажется, я проигрывал в собственной войне с чувствами, которые с таким трудом удалось запихнуть в самый темный чулан своего подсознания.

Я бы мог смотреть на неё вечно. Но умная, рациональная часть меня, та, что помогает выживать, понимала — нельзя. Я отправил матери Василисы сообщение, что нашел её, и скоро привезу домой. Потом медленно, аккуратно обошел пирс, чтобы не напугать, и остановился рядом с ней.

Почти невесомо притронулся к её руке, и кожа под пальцами оказался холодной, как камень. От моего прикосновения Василиса открыла глаза, приподнялась на руке и посмотрела на меня ещё плохо работающим зрением.

— Ник… — сказала она тихим, хриплым от сна голосом и села, свешивая ноги.

— Родители потеряли, беспокоятся, — произнес я, наблюдая за тем, как она потирает пальцами глаза, пытаясь убрать остатки сна.

— Вот… блин, — спохватилась Вася и нащупала сумку позади себя. — Звук не включила на телефоне.

— Я уже написал, что ты в порядке.

Она перестала суетиться и оставила сумку на месте. Её растерянный взгляд застыл на реке, откуда легкий ветер нес прохладу. Вздрогнула и обхватила себя руками в попытке согреться.

Я должен был отвезти её домой, а потом вернуться к себе. Но вместо этого стащил с себя кофту и накинул на её плечи. Она приняла мою вещь спокойно, без отрицания, с тихой благодарностью. Засунула дрожащие руки в рукава и укуталась в ткань, утыкаясь носом в воротник.

Я забрался на пирс и сел рядом. Не настолько близко, как раньше, когда мы почти прижимались плечами, а сохраняя дистанцию. Между нами проходила невидимая, но достаточно толстая стена величиной в обиды, недомолвки и восемь лет разлуки.

Мы молчали. Но тишина между нами не была неловкой, какая она обычно между людьми, которым нечего друг другу сказать. Она иного рода, когда беседа ведется на ментальном уровне, когда тела говорят за нас.

Наверное, я должен спросить — почему она здесь ночью, что у неё случилось. И я хотел знать, но не хотел снова лезть в её жизнь. Я не хотел узнавать новую, взрослую Василису, потому что боялся — она осталась прежней. Той, кого я любил. Той, чье возвращение так долго ждал. Лучше не знать, лучше пусть она будет другой, чужой, не моей Васькой, с которой я вырос. И когда она снова уедет, мне не будет снова больно с ней расставаться.

Глава № 9 Василиса

Я куталась в кофту, и кожа жадно впитывало тепло. Не мягкой ткани, а тела. Это было тепло того Ника, которого я знала, только запах был другой. Раньше он носил резкий, вонючий одеколон, теперь это что-то мягкое, взрослое, дорогое. Прежний Ник перебивал парфюмом запах сигарет — его отец всегда курил в квартире. Сейчас запаха табака нет.

Я придвинулась к Нику, испытывая первобытное желание быть ближе. Замерла, ожидая, что он уйдет, толкнет меня назад. Тот, прежний Никита никогда бы так не сделал, но этот хмурый парень наверняка способен.

Должна ли я сказать ему, что видела его родителей? Вдруг это плод моего воображения, и в магазине на самом деле была обычная семейная ссора. Так бывает, они много лет вместе, и конфликты практически неизбежны. А если Ник не знает, что его отец так разговаривает с матерью, и я выставлю себя полной дурой?

— Ник, что с тобой случилось? — начала я. — Почему ты стал таким холодным?

— Жизнь случилась, — тихо ответил он, как всегда, загадкой.

— Просто расскажи, и я от тебя отстану.

Я выпрямилась и повернулась к Нику. Он фыркнул и покачал головой, а на губах заиграла легкая улыбка.

— Не отстанешь.

Его слова прозвучали с насмешкой — той самой, которая сопровождала почти каждый наш разговор. Я дразнила его, он ворчал, но терпел. Это признаки того Ника, и как бы взрослый парень не пытался подавить его, он там, внутри. Осталось достучаться до него.

— Ну Ник… — законючила я. — Смотри, как удачно вышло — мы на нашем месте, ночь, можем поговорить. Давай поговорим, а?

— Поздно уже, — снова включил взрослого он. — Мне на работу утром, а тебя родители ждут.

Он попытался встать, снова сбежать, чтобы не говорить со мной. Но когда ещё, если не сейчас? Какой удобный случай ему нужно, чтобы объясниться? Что сложного просто сказать — да, у меня были проблемы, и я стал гавнюком. Ничего особенного.

И я вцепилась в его предплечье двумя руками. Крепко, словно схватилась за спасательный канат, чтобы не свалиться в пропасть. Ник замер, перевел взгляд на мои пальцы, пытаясь убрать их силой мысли.

Рука под моими пальцами напряглась, и я сильнее впилась в неё. Плевать, что ему это не нравится. Он должен рассказать мне правду!

Но новый Ник решил, что, видимо, я просто дурачусь. Что мои слова — лишь ветер над темной рекой, и можно их не слушать. Что я просто капризная девчонка, застрявшая в подростковом возрасте. Он резко дернул руку на себя, чтобы высвободиться из моей хватки. Решил побороть меня физической силой? Он, конечно, точно сильнее, да и всегда был, но не в этот раз, когда я устала ждать правду. Когда увидела изнанку его жизни, и теперь не смогу спокойно спать.

Я не отпустила его, рука потащила меня, и я завалилась на Ника. Но понять ничего не успела, как и он. Раздался сухой, громкий в ночной тишине треск. Деревяшка, та самая, что держалась только на наших воспоминаниях и каких-то невидимых силах, под нами треснула. Ник полетел вниз, я за его рукой.

Все произошло буквально за секунду, но за такую, которая длится обычно долго. Слух, зрение, чувства — всё обострилось, и пока мы летели на холодный песок нормальный человек не успеет сделать и вдоха. Рука Ника вцепилась в мою спину, заставляя тело повернуться и упасть на него.

Осознание произошедшего пришло уже когда раздался глухой стук удара спины о песок, а ещё когда мы стукнулись лбами. Мягкая земля защитила от травм, да и высота смешная, но такого эпичного падения у нас ещё не было. Много чего происходило с нами — откуда мы только не летали, но чтобы нас скинул любимый пирс, заставив принять неловкую позу — это впервые.

Я лежала плашмя на Никите, а он потирал лоб от нашего столкновения. Вся ситуация показалась мне настолько абсурдной и нелепой, что я не удержалась от смеха. Захохотала так, что Ник подо мной сначала смотрел удивленно, а потом не удержался от широкой улыбки. Такой, которая идет ему намного больше, чем вечная хмурость.

— Боже, ты не убила меня в юности и вернулась, чтобы добить? — со смехом сказал Ник.

Его глаза — такие темные и теплые вновь улыбались совершенно по-мальчишески. Словно и не было восьми лет разлуки, обиды и всего того, что происходило между нами эти дни. Возраст, опыт, проблемы — все это стало таким неважным, когда мы снова, сами того не планируя, нашли приключение. И отнеслись к нему с присущей нам иронией, не жалуюсь на козни судьбы.

Ник с улыбкой посмотрел на меня, и от секундного столкновения взглядов, когда мы почти касались носами, перехватило дыхание. В это мгновение он снова стал моим старым другом, но внезапное смущение, от которого краска попыталась вылезти на щеках, показалось мне незнакомым. Вроде это Ник и не Ник одновременно. Или просто я никогда не смотрела на него не как на друга. Разве могло быть иначе? Мы выросли вместе, я до восьми лет ходила с ним на пляж в одних трусах. Делилась с ним всем, потому что он друг… а у друзей обычно нет пола.

Но сейчас, глядя на парня в паре сантиметров от себя, я видела его впервые. И этого чувства я не то, что я испугалась, но внутри так сильно сжалось, будто кто-то огромный взял меня в кулак.

И я поняла, что до безумия хочу его возвращения. Чтобы он снова был рядом, как друг или кто-то ещё — это совершенно неважно. Потому что только ему я распахивала душу, только он знал меня полностью, и мне не нужно было притворяться. С ним я всегда была собой — такой разной, но не боялась ни дурачиться, ни рыдать, размазывая тушь по щекам.

Я уронила голову ему на грудь, и Ник резко выдохнул, под телом напряглась каждая его мышца. Но именно этого я и хотела все дни с момента возвращения — обнять, почувствовать физическое присутствие друга. Под щекой быстро и гулко стучало сердце, и я вцепилась в бока Никиты, не позволяя ему скинуть меня.

Он дышал ровно и тяжело, моя голова поднималась вместе с его грудью.

— Я так скучала, — сказала я тихо и грустно. — Мне так не хватало тебя.

Глава № 10 Никита

Ночь прошла беспокойно и без сна. Я долго ворочался в кровати, подминая под собой простынь, страдая то от жара, то от холода. Слишком… Все настолько слишком, что мысли, как разгоняемые ветряной мельницей, хаотично летали в голове.

Под будильник с трудом оторвал свинцовую голову от подушки. На кухне меня уже ждал приготовленный кофе и тарелка с завтраком. Не знаю, зачем мама это делала — по старый привычке, или чтобы угодить, или просто привыкла услуживать мужчинам. Но именно сегодня я был благодарен за приготовленный кофе.

Пока пытался взбодриться, набрал Кириллу сообщение с логичным вопросом — собирается ли он возвращаться домой. Мы так и не поговорили о его проблеме, и мне остается только надеяться, что там ничего страшного, и он справится сам.

Я пил кофе под шум льющейся из крана воды. Мама спокойно мыла посуду, не задавая вопросов. Отец вроде на работе, но я не уверен. Даже не знаю, работает он или целыми днями в телевизор пялится. Мы с ним практически не сталкиваемся в квартире, лишь изредка можем встретиться возле туалета. Он отлично знает мой график, поэтому ни утром, ни вечером я не вижу его возле ванны или на кухне. Иногда кажется, что он совсем исчез, мне бы хотелось, чтобы именно так и случилось.

Голова после кофе слегка прояснилась, и я спокойно собрался на работу. Утро выдалось теплым и солнечным, что немного подняло настроение. В машине сначала пришлось долго стряхивать песок с сиденья, снова окунаясь во вчерашний день. Падение, Василиса на мне, её светло-зеленые глаза так близко от моих, щекочущие шею волосы. Все это было как в дурацком сне, как в тех мечтах, которыми я жил несколько лет.

Поругавшись на очередные глупые мысли, я залез в машину. И пока вставлял ключ в замок зажигания, неожиданно открылась пассажирская дверь, и на сидение упала Василиса.

Она не просто села в машину, она свалилась мне на голову так внезапно, что я застыл в той позе, что и сидел. А она совершенно по-свойски пристегнулась ремнем, отогнула козырек, защищая глаза от солнца и повернулась ко мне.

— Доброе утро, Никита Сергеевич, — сказала Вася. — Я вам кофту принесла, Никита Сергеевич.

Она продемонстрировала мою кофту и бросила её на заднее сидение. Откинулась на спинку кресла, будто я приглашал её в машину.

— Докинете меня до поворота, Никита Сергеевич? Вам же вроде в ту сторону.

Что это опять за фокусы такие? Разве вчера я не ясно дал понять, что не хочу с ней общаться, не хочу, чтобы она лезла в мою жизнь? Но она снова, делая вид, что играет по моим правилам, поступает по-своему.

Нет, она, конечно, всегда была наглой и настырной, но прошло восемь лет, черт возьми! Она что, застыла на месте и совсем не менялась эти годы? Или правда не осознает, что мы как бы теперь чужие друг другу люди, просто соседи, а у соседей обычно спрашивают, прежде чем влезть в машину.

А ещё мне в другую сторону. Ее работа мне совсем не по пути, и чтобы доехать до «поворота» придется сделать круг. И я должен сказать об этом, высадить её, снова прогнать. Только почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, пустая трата времени. Не говоря ни слова, я завел двигатель и повез Василису до магазина. И как я жил эти годы без её приказов и манипуляций? Хорошо жил, видимо, раз после ее возвращения я снова делаю то, что хотят другие.

Весь путь мы ехали молча. Она смотрела в окно, я — на дорогу. И это так странно, что она не проронила ни слова, будто понимала, что у наглости тоже есть границы. Я остановился у магазина, и Василиса в свойственной ей манере поклонилась, насколько позволил ремень безопасности. Потом вышла и произнесла через открытую дверь:

— Я попросила маму больше вас не беспокоить. Даже если меня съедят бездомные собаки или украдут маньяки, вы об этом не узнаете. Спите спокойно, Никита Сергеевич.

И захлопнула дверь, не дождавшись ответа. Правда, я ничего не собирался говорить. Мне просто нечего было сказать. Лишь улыбка на её ребячество заиграла на моем лице.

Днем снова Кирилл заявился ко мне на работу, по-королевски развалился в кресле возле администратора и разрешил мне закончить свои дела. Стоило ли мне ему сказать, что я вообще-то и не собирался бросать своих клиентов ради него? Поведение брата начинало раздражать — то появляется без предупреждения, потом исчезает на несколько дней и снова приходит, как ни в чем не бывало. Никакой ответственности, никакого понимания, как устроен взрослый мир. Ещё один эгоист, думающий, что все вокруг так и рвутся решать его проблемы.

Я спокойно доработал смену, без спешки принял душ и вышел в тот момент, когда Катя уже сидела на подлокотнике кресла, а этот жук строил ей глазки. И когда он стал дамским угодником, если в юности рядом с ним никогда не было девчонок? Или я просто не замечал, настолько был занят собой?

— Не хочу домой, давай покатаемся? — сказал Кирилл, усаживаясь в машину.

Я молча вырулил с парковки и повел машину в сторону набережной. Пусть я давно перестал бояться отца, в квартире напряжение никогда не отпускало меня. Каждую чертову минуту я ждал от него удара в спину и был уверен, что он на это способен. Все эти годы я держу закрытой дверь в детство, в свои страхи и унижения, боясь отпустить ручку. Кажется, что стоит расслабиться, и всё вернется, я снова стану маленьким и беспомощным. Отец как подкроватный монстр — вроде понимаешь, что его не существует, но сомнение есть, поэтому торопишься спрятать ноги под одеялом.

Может, дело в самой квартире. Каждый её уголок, каждый предмет мебели пропитан нашими страхами настолько, что они почти умеют разговаривать. Слишком много воспоминаний связано с этим местом. Слишком трудно забыть годы тирании и боли.

Я остановил машину на парковке у набережной, но не предложил прогуляться. Старый пирс теперь ещё больше теребил мою душу, и вряд ли я буду приходить туда добровольно. Давно надо было расстаться с этим местом, отпустить его так же, как и Василису. А я приходил, всё пытался что-то увидеть или понять.

Глава № 11 Василиса

Работать без выходных — очень плохая идея. И дошло до того, что старший по смене принудительно отправил меня на выходные. Произошло это после того, как я от усталости грохнулась на коробку с яйцами на складе. На первый раз обещали простить мою оплошность, но при условии, что два дня не будут видеть меня в магазине. И вот я пришла, рухнула на кровать, включив свет, и сразу вырубилась, даже не переодевшись. Проснулась уже утром, с горящей лампочкой на потолке и в кофте Никиты.

Я уставилась в стену перед собой и разглядывала несуразный рисунок на белых обоях, которые не менялись лет десять точно. Какие-то круги, внутри них волны, квадраты и странные фигуры. В середине стены на скотч приклеена картина, сделанная моими руками в тот период, когда я пыталась научиться рисовать. Так и не научилась, потому что усидчивости во мне не было никогда.

Улыбнулась, вспоминая, как сидела над этим рисунком, старательно выводила каждую линию карандашом. Получалось неплохо, и я хотела закончить пейзаж до вечера. Но из приоткрытого окна донесся настойчивый голос Ника:

— Васька, ты уснула что ли?

Я отложила карандаш и выглянула в открытое окно. Друг стоял возле дома и улыбался, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Что трубку не берешь? Я думал, ты умерла.

— Не дождешься! — ответила я и кинула в него карандаш.

Он увернулся, поймал в воздухе карандаш и засунул его за ухо.

— Гулять идешь?

Я обернулась на незаконченный рисунок. На белом плотном листке уже были выведены река и дерево, осталось дорисовать дом. Стащила рисунок со стола и показала Нику. Он внимательно посмотрел на мои старания и кивнул.

— Бери с собой, там дорисуешь. Я помогу тебе. У меня вот… — Он достал карандаш и показал мне. — Даже карандаш есть.

— Ты? Да ни за что! Ты свою фамилию разборчиво написать не можешь.

— Так ты идешь, Пикассо? Жарко, я купаться хочу.

Я замешкалась. Вроде собиралась сегодня остаться дома и добить уже этот злосчастный рисунок, а ещё обещала маме убраться в квартире.

— Ладно, я пошел без тебя! — крикнул Ник и махнул рукой.

— Стой, паршивец! Куда ты без меня собрался! — спохватилась я. — Жди меня тут, я бегу.

Довольный Ник замер у подъезда, а я бросилась собираться на речку. Рисунок и уборка подождут, на улице намного интереснее.

Рисунок я в итоге дорисовала через пару недель, когда устала перекладывать с места на место. Домик получился некрасивым и нелепым, потому что рисовался в спешке и нехотя, но главное результат!

Я поднялась с кровати, распахнула окно и выглянула во двор. Меня никто не ждал, не звал гулять, и только яркое солнце было единственно похожей деталью с тем днем. Как бы сложилась жизнь, если бы я осталась? Не потеряла бы друга, близкого человека, ценность которого в полной мере я осознала только сейчас.

Я обвела взглядом двор и остановилась на машине Ника. Так, сегодня суббота, значит, у него выходной. Может, мне стоит найти к нему подход с другой стороны? Внезапная мысль озарила мою голову: пирог! Все мужчины любят пироги, и я смогу показать свою заботу о нем. Обрадовавшись своей сообразительности, я побежала на кухню.

Признаться себе в том, что готовить я так не научилась, стоило до того, как затевать возню с тестом. И можно же было начать с простого — салат нарезать, запеканку сделать или что-то ещё, что не требует испачкать всю кухню в муке. Благо, что настойчивости во мне намного больше, чем опыта в приготовлении выпечки, поэтому я упорно месила тесто, следуя инструкции из интернета.

Наконец, не очень ровные, совсем некрасивые пирожки легли на противень, и я запихнула их в духовку. Выставила нужный режим и, посмотрев на учиненный беспорядок, начала приводить кухню в первоначальный вид. Если мама увидит, что я сделала с чистотой, которую она оставила, в лучшем случае упадет в обморок. И, пока пирожки румянились и вкусно пахли в духовке, я с уже хорошим настроением оттирала муку отовсюду.

Я переживала, что Никита уедет, не дождавшись моих теплых, заботливо приготовленных пирожков. Приходилось постоянно бегать к окну и проверять его машину. Она стояла на месте и не двигалась, лишь моргала красным огоньком сигнализации.

Когда до окончания таймера оставалось пять минут, я снова выглянула в окно, и вытаращила глаза. Никита копался в двигателе! Это был мой шанс отдать ему пирожки, не сталкиваясь с родителями или Кириллом. Не придумывая, зачем я это сделала. А так всё складывалось удачно, и я поторапливала и духовку, и таймер.

И вот, часы оповестили, что пора доставать свое творение. Я быстро вытащила горячий противень и обожглась всего пару раз. Покидала пирожки на тарелку, прикрыла их чистым полотенцем и побежала на улицу. Запах стоял настолько вкусным, что я с трудом удержалась, чтобы не слопать парочку по дороге.

Во дворе я осторожно подошла к Никите, вцепившись пальцами в уже горячую тарелку. Он увлеченно копался под капотом машины, и точно не ожидал меня, потому что слегка вздрогнул, когда я оказалась рядом. Посмотрел на меня, потом на тарелку.

— Я пирожки напекла, много получилось, увидела тебя. — Волнение в голосе едва удавалось скрыть. — Хочу тебя угостить.

Никита слегка прищурился и выпрямился. По его каменному лицу трудно было угадать — о чем он думает.

— Ты? Пирожки? — удивленно произнес он. — Ты чуть не спалила кухню, когда жарила попкорн.

— Это когда было, — отмахнулась я. — Я тоже взрослею, вот и готовить научилась.

Судя по недоверчивому взгляду, Никита раскусил, что я вру. Он вообще всегда знал, когда я вру.

— Ладно, спасибо, — смягчился Никита. — Поставь на сиденье, у меня руки грязные.

Я кивнула и оставила частичку своей заботы в салоне машины. Быстро попрощалась с ним и вернулась в квартиру, чтобы понаблюдать из окна. Если я не ошибаюсь, то при мне он есть не станет, продолжая играть роль каменного рыцаря. И я, запыхавшаяся от бега и волнения, замерла в кухне, приоткрыв шторку.

Глава № 12 Никита

Готовить она так и не научилась, судя по всему. Но, если сравнивать с тем, что мы ели в её доме раньше, эти пирожки очень даже ничего. Может, потому что в них чувствуется душа? Я не сдержал улыбку, представляя, с каким старанием она замешивала тесто, закусив кончик языка. Наверное, хотела меня удивить, и это у неё отлично получилось.

Я бы подумал, что она врет, и купила эти пирожки в магазине. Но по вкусу, форме и размерам они точно не похожи на покупную выпечку. Да и сама Василиса вышла вся в муке, даже на лице и волосах висели кусочки теста. Я снова улыбнулся. Она напомнила мне ребенка, делающего первые попытки познакомиться с кулинарией и хвастающегося своим творением. Те же горящие глаза с ноткой сомнения — стоит ли позориться?

Признаю, это довольно мило — обо мне давно никто так не заботился. Мама лишь дежурно несет вахту на кухне, потому что считает это своим долгом. Она никогда не проявляла к нам с братом нежных чувств, будто стеснялась их. Неловко выдергивала пальцы, когда я в детстве брал её за руку, отодвигала за плечи, когда пытался обнять. Если бы не Васька, я бы, наверное, так и не узнал, что такое настоящие объятия и нежность. Но эта липучка полная противоположность моей матери — для неё физический контакт не вызывает ни капли смущения.

Сколько раз в юности нас спрашивали — вы встречаетесь? Со стороны мы действительно были похожи на пару, потому что Василиса всегда жалась ко мне, как котенок к кошке. Висела на шее, обнимала, лежала на моем плече. Именно её нежность и стала спусковым крючком к началу того, что зародилось во мне к ней. Трудно не влюбиться в человека, который обнимает тебя, а ты идешь из дома, когда ушах до сих пор звенят крики отца. Она поддерживала меня, сама того не понимая. Когда я был готов развалиться, она клала голову мне на плечо и говорила, что без меня её жизнь была бы пустой. Она произносила вслух то, что я держал в себе.

И вот, спустя годы разлуки, я ем её пирожки. Конечно, без настойчивого взгляда рядом с собой и приказа: «А ну ешь, быстро! В этот раз нормального получилось!». Почему-то она всегда считала, что должна накормить меня. И я ел. Пересоленный салат, недоваренные макароны, сгоревшую яичницу. Потому что всё это было приготовлено ею, с заботой и попытками научиться чему-то новому.

Я вернулся домой, бережно держа тарелку в руках. Оставшиеся пирожки я поставил в своей комнате — делиться теплом в этой семье не принято. Пока отмывал руки на кухне, рядом мялась мать, пытаясь что-то сказать. Я не смотрел на неё, но краем глаза замечал, как она открывает рот и тут же закрывает.

Никогда не понимал, почему она боится меня. Ни разу я не повысил на неё голос, никогда не угрожал и не упрекал. Между нами холодная дистанция, живем мы как соседи, но она воспринимает меня как отца. Я не пытался переубедить её в обратном — у человека сломана психика, и бороться с её страхами уже нет смысла. Если бы она согласилась пройти курс лечения, который я предлагал, может, её жизнь стала бы другой. Но мать не видит проблемы ни в домашнем абьюзе, ни в своих фобиях перед мужчинами.

— Никита, у нас продукты заканчиваются… — тихо начала мама, и я с трудом разобрал слова.

— Я же тебе давал деньги на прошлой неделе.

Я выпрямился и посмотреть на мать, а она сделала шаг назад.

— Дорожает…

— А твой муж вообще работает? Или за мой счет живет? — произнес я со злостью, но не на неё, а на него.

— Он… трудно в таком возрасте найти работу.

Опять эти тупые оправдания!

— В каком таком? Ему только пятьдесят! У меня на работе есть мужик, которому уже семьдесят, и он не жалуется на возраст!

Мама промолчала, лишь кивнула, понимая, что спорить со мной бессмысленно. Ладно ее я готов содержать, но отца — нет! Он не заслужил ни рубля, заработанного мной.

— Может, я пойду работать? В большой магазин требуется уборщица, я бы могла устроиться.

— Иди! Я разве запрещал тебе работать? Ты сама выбрала домашнее заточение!

Я не мог успокоиться. То настроение, что пришло ко мне от Васиной стряпни, улетучилось без остатка. Я снова был зол, и уже знакомая ярость поднималась в горло. Мне нужно было успокоиться, подышать, уйти в комнату. Но я не смог.

Быстрыми шагами дошел до спальни родителей и распахнул дверь. Отец лежал на кровати все в той же позе, что и всегда. Кажется, что он вообще не встает с постели, а кроме залипания в телевизор у него нет никаких дел.

— Ты почему не работаешь? — начал я с порога. — Решил за мой счет жить?

Отец сначала испуганно захлопал глазами, но тут же взял откуда-то уверенность.

— Я тебя и твоего брата до восемнадцати лет содержал! — Он сел на кровати, уже без страха, с той смелостью, что у него была раньше. — И напомню, что это моя квартира!

— Твоя квартира?! — зашипел я, подходя ближе. — Это квартира бабушки, которую ты обманом присвоил себе!

— Это не лишает меня права выгнать вас!

Той горячей яростью, что окутала мое тело, можно было спокойно растопить ледник. Я хотел его ударить. Сильно, больно, окончательно. Рука уже сжалась в кулак, но тихий голос матери за моей спиной заставил остановиться. Она просила не делать этого, просила уйти из комнаты. Защищала его. Человека, который не заслуживает ни капли сострадания. Который выбрал быть тираном для своей семьи не из-за детской травмы или чего-то ещё, а потому что он такой сам по себе. В какой-то момент решил, что власть можно заполучить страхом, послушание — рукоприкладством. Не было ни единого оправдания его поступкам, он злой и точка, он чудовище, потому что выбрал им быть.

Я схватил отца за руку и потащил на улицу. Не знаю, зачем, не имея никакого плана. Просто хотел увести из дома, показать, что лишиться «своей» квартиры он может за секунду, если я так решу.

Отец почти не сопротивлялся, дал вытолкать себя из подъезда, на теплую, тихую улицу. Я крепко, впиваясь пальцами в плоть, держал его плечо так, что ещё чуть-чуть нажима, и кость сломается пополам.

Глава № 13 Василиса

Я проводила взглядом машину Ника, и ещё пару минут оставалась в ступоре. Его отец спокойно поднялся с лавки и вернулся домой, будто только что его сын не нависал над ним с волчьим взглядом. Никогда я не видела такой злости на лице Никиты, и хотела понять — что же происходит в их семье.

В комнате я снова вытащила старый дневник в попытке найти хоть намек на то, что раньше у Ника тоже были проблемы. Листала пожелтевшие страницы, но натыкалась только на подростковый бред — как поссорилась с родителями, как понравился мальчик из параллельного класса. На Никиту я тоже обижалась за дурацкие шутки, но быстро прощала его, потому что мы не умели быть порознь.

Только одна запись заставила меня остановиться и внимательно прочитать события дня, которой вылетел из памяти.

«Дорогой дневник! Опять поругалась с мамой. Вот она вообще не понимает меня. Говорю, что уберусь потом, а она — нет, сейчас. Как будто что-то изменится за два часа. Короче, ушла я из дома, и плевать хотела на её претензии. Ник пытался меня успокоить, пока я планировала побег. Хочу сбежать куда-нибудь, от родительских нотаций подальше. А он говорил нельзя. Потом мы пошли домой, и он напросился со мной. Сказал, что будет со мной, пока я не успокоюсь. И что ты думаешь? Помог мне убраться дома. Вместе получилось быстрее и веселее, и мама мне ничего не сказала. Потом мы смотрели кино, и Ник ушел уже поздно, когда я совсем успокоилась и передумала сбегать. Но если родители так и будут читать нотации, я снова захочу уйти».

Он был со мной, пока я не успокоилась. Поддерживал так, как умел, чтобы защитить от глупости. Я ведь и правда в том возрасте могла сбежать из дома — у меня мозги работали на редкость плохо. Я была тем самым вредным подростком, который считал правым только себя, и мнение родителей никогда не слушалось.

Но Ник… Он знал, как меня успокоить. Он слишком хорошо меня знал. И был рядом. А вдруг у него уже тогда были проблемы в семье, но я о них не знала? Может, пришло время вернуть долг, и помочь ему успокоиться, даже если самой немного страшно от сурового взгляда.

Только как быть рядом, если он не хочет? Если бежит от меня, отталкивает и делает всё, чтобы держать дистанцию? Он грубый, колючий, даже когда я пытаюсь быть милой. Не заставлять же его?

Я упала на кровать и уставилась в потолок. Вот он заставлял. Гулять, говорить, улыбаться. Каждый раз, когда мне было тошно и хотелось зарыться в кокон. Но это я. Я эмоциональная, но отходчивая. А он? Какой он — новый Ник? Раньше он только ворчал, а теперь смотрит таким взглядом, что холодеет внутри. Но ведь он искал меня в ту ночь, сидел со мной, дважды забирал с работы и с улыбкой ел мои пирожки. Значит, его броня имеет трещину, осталось только найти её и залезть внутрь, показать ему, что я чувствую, что я готова быть рядом. Потому что он так много сделала для меня. Потому что он до сих пор дорог мне и жаль, что я поняла это только спустя восемь лет разлуки.

План по привлечению внимания Никиты пришел ко мне вечером. Он уже вернулся, и его машина стояла под окнами дома. Я бы могла поступить разумно — прийти к нему домой, попросить выйти, поговорить. Но я так не умею. Он захлопнет дверь, отправит меня гулять, и я ничего не добьюсь. Нет, мне нужна была гарантия того, что он останется хоть на пару минут, а заодно я снова покажу ему свою заботу о нем.

Когда-нибудь в мою голову перестанут приходить дурацкие мысли, но пока на другие я не способна. И, дождавшись, что со двора исчезнут соседи, вышла на улицу. Вокруг — ни души. Тусклый фонарь освещал узенький тротуар, и я прокралась к парковке по тропинке возле дома.

Ещё раз посмотрела в разные стороны, убедившись, что никого нет. Только из окон дома горел свет, доносился издалека лай собак и шум автомобилей с дороги.

Я подошла к машине Никиты и резко, сильно пнула колесо. Сразу напряглась, ожидая вой сигнализации, но её не последовало. Я пнула ещё раз, посильнее, так, что хрустнули пальцы на ногах. Снова ничего. А в фильмах это срабатывало!

Выругавшись под нос, я схватила ручку двери со стороны водителя и дернула на себя. Машина моргнула и закричала, сообщая своему владельцу о попытке угона. Визг сигнализации впивался в мозг через уши, но из всех органов чувств обострилось только зрение. Я уставилась в дверь подъезда, ждала, пока она начнет открываться. Сердце бешено стучалось в ребра, волнение накатило холодной волной, и громкий звук только усиливал его.

Наконец, дверь подъезда начала открывать, и я резко отвернулась в сторону дороги.

— Валите отсюда, идиоты! — закричала я, пытаясь перекричать сигнализацию. — Чтобы я вас здесь не видела больше!

Машина затихла. За спиной послышались шаги.

— Вот же уроды, — продолжала ругаться я. — Совсем совести нет!

— Что случилось?

Я вздрогнула для убедительности, напрягла лицо и повернулась к Никите.

— Да шпана какая-то пыталась в машину к тебе залезть! Прогнала их! Малолетние идиоты!

Он смотрел на меня так внимательно, будто пытался прочесть мои мысли. Я напряглась ещё сильнее, чтобы лицо покраснело.

— А ты что делаешь на улице в такое время? — спокойно спросил Никита.

— Я в окне увидела, что пацаны возле твоей машины крутятся, в салон заглядывают, и вышла разогнать их.

Я говорила убедительно. У него не было ни единой причины не верить мне. Ладно, с розеткой я лоханулась, но сейчас все продумала до мелочей. Даже если у него есть видеорегистратор, я не попала в его поле видимости.

— Хорошо. Спасибо? — спросил он.

Я кивнула. Никита снова натянул каменную маску и уже собирался уйти, как обычно. Как всегда, сбежать, так и не поговорив. Но я не для этого столько нервничала, чтобы смотреть в его спину.

— Давай… поболтаем? — быстро предложила я. — Посидим где-нибудь?

Он покачал головой, развернулся и всё-таки попытался уйти. Что же с ним такое, черт возьми! Как же пробить его каменную стену, которую он выстроил вокруг себя?

Глава № 14 Никита

Мы ехали домой под свет луны, и я не прибавлял скорость даже там, где можно было. Пустынная дорога позволяла разогнаться, вот только я не торопился. Впервые с момента возвращения Василисы мне хотелось продлить этот миг, когда она рядом. Та ярость, что рвала душу, потухла, оставив после себя странное спокойствие.

Я был благодарен ей за эту прогулку. За то, что в своей манере заставила меня покинуть зону комфорта, где мне совсем некомфортно. Не говорил этого вслух, потому что боялся признаться даже себе — я нуждался в ней. Все эти проклятые годы я выживал, боролся с собой, со своей ненавистью и злостью. Думал, что научился, удалось спрятать и страх, и безудержную ярость. На самом деле, я только подавлял их, пока они продолжают грызть меня изнутри.

Припарковавшись возле дома, я заглушил двигатель и сразу схватился за ручку.

— Постой, — тихо и быстро произнесла Василиса.

Ее теплая, мягкая ладонь упала на мою руку, и я крепче вцепился пальцами в ручку. Её прикосновения обжигали, но она этого не понимала, конечно. Как и то, что мышцы реагируют по-своему, напрягаясь так, словно пытаются защитить меня от ощущений.

Для Василисы всегда прикосновения и объятия были обыденностью. Она считала, что имеет на них право в любой момент, когда приспичит. И в юности я был привычен к этому, зная, что Вася может броситься на шею даже посреди школьного коридора. Даже если мы час назад вместе шли из дома. Она всегда была открытой, счастливой, эмоциональной. Я старался соответствовать ей, но не чтобы нравиться, а потому что мечтал о такой же беззаботной юности.

— Спасибо, — сказала она и отпустила мою руку. — Что выслушал, поговорил. И стал…

Она замолчала, заставляя меня догадываться: нормальным? Прежним?

Я кивнул, не взглянув на неё. Вышел из машины, и перед глазами — дом. Тот самый дом, который я так ненавидел.

— Спокойной ночи. — Василиса махнула мне рукой.

Я снова не ответил. И как только она скрылась в подъезде, начал дышать. Выдох получился слишком шумным и резким, но легче от него не стало.

Я давно перестал любить выходные за то, что эти дни тянулись очень медленно. Работа отвлекала от мыслей, общение с клиентами и коллегами помогало не думать о лишнем. Все мои друзья, кто не уехал из города, уже женаты, и выходные проводят с семьями. Я же был один.

Когда днем позвонили в дверной звонок, я сам вышел открыть. В голове промелькнула мысль — Вася опять что-то сломала или под предлогом увидеться решила все-таки вернуть мою кофту. На миг даже интересно стало — что на этот раз придумала она.

Но за дверью стояла незнакомая девушка. Она смущенно опустила глаза и затеребила лямку спортивной сумки, увидев меня.

— Простите, — сказала она так тихо, что я едва расслышал. — Кирилл Егоров здесь живет?

— Зачем он вам?

Я напрягся, даже не знаю почему. Инстинкт сработал быстрее, чем мысли, и привычка защищать брата крикнула внутри.

— Можете его позвать, пожалуйста?

Девушка снова подняла взгляд голубых глаз, застыв, как солдат на построении. Носки её обуви стояли по линейке, будто она столкнулась со стеной.

— Вы не ответили. Кто вы? — настаивал я.

Вряд ли эта миниатюрная, худая девчонка с тихим голосом могла навредить брату, но женщины умеют притворяться. Я вспомнил, как одна из них вчера так натурально кричала на несуществующих хулиганов, что даже я почти поверил.

— Я… — Девушка сглотнула. — Я его… знакомая.

— Будущая мать? — выпалил я и захлопнул рот.

Девушка резко подняла глаза, и сразу залилась краской. Значит, угадал. Неужели братец связался со скромняшкой? По нему не скажешь, что ему нравятся стеснительные девушки, боящиеся собственной тени. А она именно такое впечатление и производила.

— Заходи, — кивнул я в прихожую и посторонился. — Побеседуем.

Она заглянула в квартиру, но с места не сдвинулась. Господи, неужели я такой страшный?

— А можете Кирилла…

— Его нет! Но есть я. И я знаю о вашей… — Проблеме хотел сказать, но не стал. — Ситуации.

— Вы Никита? Брат?

— Да. Давай, не бойся.

Девушка ещё пару секунд помялась, а потом зашла. Медленно, ступая короткими шагами, будто боялась наступить не туда.

Я провел девушку в комнату и захлопнул дверь, на что она испуганно обернулась и осталась стоять посреди комнаты. Пришлось мягко подтолкнуть её в спину и усадить на кровать.

— Как тебя зовут?

— Надя. — Она сложила руки на коленях и сгорбилась. — Кирилл уехал навестить вас, но перестал отвечать на звонки. Я хочу узнать… — Она замолчала и нерешительно посмотрела на меня. — Хочу узнать, мне стоит его ждать или нет.

— Какие у вас, у тебя планы?

Я сел на пол, откидывая спину на стену. Кирилл так мне ничего не сказал, какое решение он принял. Да и дома почти не появляется, скрываясь у старых друзей. Я думал, он поступит, как мужчина, а он сбегал, как трус. И за это я безумно злился на него.

— Кирилл обрадовался, когда узнал. Или сделал вид. Сказал, что мы поженимся, даже квартиру начал выбирать побольше. Переехал ко мне, я снимаю комнату в общежитии. Попросил бросить работу, потому что она очень тяжелая. А потом…

Надя вздохнула так сильно, что под ней скрипнула кровать.

— Он начал меняться. Говорить, что боится. Я знаю историю вашей семьи. Знаю, чего он боится. И я сама… — Она выпрямилась, взгляд стал более решительным. — Я сама выросла с бабушкой, у которой запретов и правил было больше, чем… всего остального. И я понимаю его… Вас обоих. И он сказал, что хочет повидаться с братом, подумать. Я отпустила его, конечно же. Он обещал вернуться. Но перестал даже звонить.

Я покивал головой, соглашаясь со своими мыслями. Кирилл думает, что все проблемы можно решить, если сбежать. Если оставить их там, в другом городе. Что они рассосутся сами по себе, пока он здесь гуляет.

— Понимаете, я бы не приехала. Но у меня нет ни работы, ни денег. Подходит срок оплаты за общежитие и мне нужно знать — оставаться или уезжать. А уехать мне можно только в одно место — к бабушке. Вот только она, когда узнает, это… не одобрит, мягко говоря. Я хочу услышать от Кирилла, что он бросает меня, что ребенок не нужен ему. И тогда у меня не останется ни выбора, ни надежды.

Глава № 15 Василиса

От возмущения свело горло. Значит, меня, человека с которым он вырос, можно практически на три буквы посылать. Хамить мне, грубить, отталкивать. А с другими девушками он вон какой галантный — и дверь открыл, и смотрел, как на драгоценность. Это законно вообще?

Вчера мы так хорошо погуляли, я думала, что лед тронулся, стена дала трещину. А потом снова это «занят», будто специально показывая девушке свое безразличие к голове, торчащей из окна.

И вообще — кто это? За две недели здесь я ни разу не видела с ним девушек, откуда она взялась?

Мне нужно было снова сделать какую-нибудь глупость, чтобы узнать — что это за девчонка, почему Никита с ней так вежлив и что она делала у него дома. Но сам он мне не расскажет, и не потому, что это тайна, а специально. Иногда мне кажется, что он специально меня злит!

Так, мне нужен план. Я ходила по комнате, нервно перебирая варианты. Не было ни одной разумной мысли — зачем мне это? Любопытство, чтоб его, съедало всю логику, оставляя только желание докопаться до истины. Он никогда ничего не скрывал от меня!

И вот моя злость выработала очередную дурацкую идею, как узнать хоть часть правды. Подслушать разговоры, подсмотреть — обнимет ли он эту девушку, положит ли руку на талию. Этого будет достаточно, чтобы понять, какое место она занимает в его жизни.

Я натянула кофту Ника на случай, если он заметит меня, и мне придется искать причину своего присутствия. Сложила в мусорный пакет пустые упаковки из-под еды и застыла возле окна. На этот раз он точно не догадается! Я всего лишь выйду вынести мусор, и краем глаза понаблюдаю за ним.

И снова это ожидание! Как же я ненавижу ждать, ненавижу время, что тянется так медленно, будто стоит на месте. В свой последний выходной я страдаю какой-то ерундой, а могла бы… Что? Лежать на кровати? Смотреть телевизор? Боже, как же скучно я начала жить! И главным развлечением становится слежка за бывшим другом. Бред вообще.

Мне бы послушать свою разумную, взрослую версию, и отойти от окна. Но я даже не пошевелилась до тех пор, пока из-за поворота не показалась машина Никиты. Тут же кинулась на улицу, пытаясь успеть выбежать из подъезда быстрее него. И это у меня получилось. Я оказалась во дворе и засеменила вдоль дома, согнув колени. Доползла до подъезда Никиты и спряталась за машиной.

Я боялась, что меня выдаст громкий стук сердца и тяжелое дыхание. Прислонившись к чужой машине, я аккуратно выглянула через окно. Никита припарковался и вышел, разговаривая по телефону. Один. Я выругалась. Только зря нервничала и потела — он где-то оставил свою пассию.

Я снова спряталась и начала прислушиваться. До меня доносились обрывки фраз, произнесенные грубым, нетерпеливым голосом.

— Устроил… ты сам должен!

Никита приближался, и я затаила дыхание. Зажала рот рукой, чтобы он не меня не услышал и не заметил. Не хотелось снова выставить себя дурой перед ним, хотя он и так это давно понял.

За машиной замолк голос, только шаги приближались к подъезду. Придется либо искать другой способ узнать, либо забить — потому что это не мое дело. Еще можно попытаться выловить Кирилла, но я ни разу не видела его одного.

— Однажды, — прозвучал голос рядом со мной, и я вытаращила глаза от испуга. — Одной любопытной мадам прищемили пальцы дверью, когда она подглядывала за одноклассниками. Не напомнишь, кто это был?

Блин. Вот как он это делает?

— Я это была, — буркнула и поднялась на ноги.

Никита стоял рядом с машиной, скрестив руки и с интересом смотрел на мои прятки.

— Я мусор выношу! — я сразу пошла в оборону и потрясла пакетом.

— Мусорка вроде в другой стороне.

— Не дошла еще. Нога зачесалась, присела почесать, а ты пугаешь, — защищалась я.

Никита покивал головой и, конечно же, не поверил мне. В его глазах плескалась насмешка над глупой девчонкой, и не скажешь, что он пару минут назад говорил по телефону таким тоном, будто в него демон вселился.

— Чтобы ноги не чесались, попробуй на улицу выходить не в домашних тапочках, — произнес Ник, тщательно скрывая свое веселье.

Я машинально опустила взгляд на ноги, пошевелила пальцами в синих мягких тапочках и вздохнула.

— Идем, я тебе твою тарелку верну, — добавил он, избавляя меня от неловкости.

Держа мусорный пакет в руке, я поплелась за Никитой. Он открыл дверь, и в подъезд зашел первым. Да он издевается!

Ник поднимался спокойно, а я топала позади него. Что с его манерами? Почему с другими он вежлив, а со мной, как… не как с девушкой.

Возле квартиры Никита велел ждать здесь, даже не пустив на порог. Спасибо, хоть дверь оставил открытой, и я, вытягивая шею, пыталась увидеть что-то, сама не понимая что. Какие-то признаки присутствия чужих, девушки. Но передо мной был лишь темный коридор с бежевыми стенами. И тишина такая, будто этот дом вымер. Оттуда тянуло странным холодом, и это не от сквозняка. Раньше таких ощущений его квартиры не вызывала.

Никита вернулся с тарелкой и полотенцем в руке. Сунул мне и сразу схватился за ручку двери.

— Стой! — быстро сказала я и схватила дверь с другой стороны. — Кто это был? Что за девушка?

Вряд ли он расскажет, но попытаться стоило. А вдруг?

Ник слегка прищурил глаза, и в его глазах отражалось удовольствие от того, что он знает тайну, которая интересна мне. Потом он медленно, словно растягивая этот миг, приблизился к моему лицу. Тело окаменело, едва его шепот коснулся моего уха:

— Любопытство кошку сгубило.

И снова вернулся назад, а глаза еще больше повеселели.

— А? — не поняла я, беспомощно моргая рядом с ним.

— Пословица такая. Не знала?

Я захлопнула открытый рот и только сейчас до меня начал доходить смысл его слов.

— Ты издеваешься? Смеешься надо мной?

Улыбка, что он так тщательно сдерживал, все-таки вылезла на его лице. Ник снова стал похож на старого друга, только теперь внутри было не желание улыбнуться в ответ, а что-то другое. Почему я никогда не замечала, что он красивый? Ему даже щетина идет, делает его мужественней и взрослее.

Глава № 16 Никита

В моей комнате было темно и тихо, как в склепе. За окном уже потухло солнце, а луна пряталась за тучами, едва отбрасывая свет. Я не включал люстру, планируя как можно раньше лечь спать. Правда, совсем не хотелось.

Я покрутил в руках телефон и набрал недавно сохраненный номер. Спустя два гудка в трубке раздалось неловкое «Да».

— Как ты? Устроилась?

— Да… Да, все нормально. Спасибо, Никита, — тихо сказала Надя. — А Кирилл…

— Он приедет, — обещал я. — Дай ему немного времени.

Надя не ответила, но я представил, что она кивнула.

— Я не могу быть здесь долго… Ты заплатил, но это же неправильно. Мне неудобно.

— Да брось, — я попытался сделать голос как можно уверенней. — Ты мать моего племянника, и это меньшее, что я могу сделать для тебя.

Надя вздохнула, почти шепотом произнесла «спасибо» уже сотый раз за день.

— Он не хочет, да? Он бы мог хоть позвонить.

Должен ли я сказать ей правду? Да, он не хочет. Кирилл, как услышал от меня, что приехала Надя, начал заикаться. Он думал, что проблемы решаться без его участия, даже не догадываясь, что они сами найдут его. Прячется, не говорит, где он, зная, что я за шкирку его вытащу.

— Живи пока в гостинице, а я тебе квартиру подыщу, хорошо? — Я не ответил на её вопрос, позволяя сохранить капельку надежды.

— А платить? Нет, Никита, я не буду жить за твой счет.

— Можешь посмотреть работу легкую или удаленную.

Тишина на другом конце. Я ждал, пока она обдумает мои слова.

— Ты предлагаешь мне остаться здесь?

— Да. Ты говорила, тебе не к кому ехать. Здесь есть мы.

— Я не знаю… — замялась Надя. — Я подумаю. Спасибо.

— Отдыхай.

Я попрощался с Надей и отклонил вызов. Внутри — странное ощущение вины, будто это я бросаю девушку. Может, недостаточно защищал брата, что он теперь бежит от ответственности. Знал только одно — я не оставлю эту несчастную девочку. Даже если Кирилл так и не решит стать взрослым.

Девушка брата оказалась скромной и очень стеснительной. Пока мы искали Кирилла у друзей, она сжималась в машине и теребила то пальцы, то сумку. На мои вопросы отвечала однозначными «да» или «нет», поэтому мне ничего толком не удалось узнать о ней. Мне показалось, что она побаивается меня, хотя я старался быть расслабленным и дружелюбным.

И вот теперь, спустя много лет, в моей жизни появилось сразу две девушки. Одна пытается отстраниться, чтобы не стать абузой. Вторая с ноги открывает дверь в мою личную жизнь, вторгаясь в неё так, будто имеет на это право. Я улыбнулся в потолок, вспоминая, как вытянулось лицо Васи, когда я застукал её за машиной. Хотел бы я сказать, что почувствовал её присутствие, но все намного банальнее — я видел, как она кралась вдоль дома, а потом резко исчезла.

Ее слежка за мной вызывает странные чувства. Глупо не признать, что мне это нравится. Это мило, забавно и формирует мысль, что я ей не безразличен. Но другая, умная версия меня кричит об обратном — я не должен её подпускать к себе. Как бы я ни противился, но она снова будоражит мои нервы, и, кажется, опять вспыхивают чувства. Но теперь не к юной Васе, а к ней — уже взрослой, красивой девушке. Каждое её прикосновение и объятие как удар током, заставляющий сердце биться часто и хаотично. Тело реагирует быстрее, чем мысли, и я очень боюсь потерять контроль над ним. Не хочу снова стать слабым, зависеть от человека и ждать его. Я уже прошел это и понял — Василиса должна оставаться за стеной, которую я выстроил.

Но она упорно пытается пробить её головой или перелезть. Упорства в ней столько, что хватит на футбольную команду. И все угрозы, что она кидает — не угрозы вовсе, а план.

Я вздохнул и повернулся на бок. Сна не было. Только мысли, не дающие отдыхать.

Вася всегда была собственницей. Она с трудом выдерживала в компании девчонок, с которыми я общался. Мешала встречаться с другими, делая это так легко и незаметно, что я сам отказывался от отношений. Я думал, что она ревнует, как парня. Но на самом деле она просто не хотела, чтобы я переключил внимание на кого-то другого. Это сейчас, спустя много лет, я понимаю это, а тогда просто не хотел ссориться с ней. Держался за неё, как за спасательный круг, не дающий мне утонуть.

Кирилл избавил меня от лишней проблемы, и явился на работу сам. Только на этот раз он не вел себя скромнее — зажался в углу кресла и ждал, даже не разговаривая с администратором. Он знал, что столкнется с моим гневом и сделал вид, что рассматривает ткань на подлокотнике, едва я показался у входа.

Я хотел дать ему подзатыльник и наорать прямо здесь, возле администратора. Но лишь сжал руку в кулак и вывел брата на улицу. Погода не соответствовала моему настроению — с неба ярко светило солнце, либо обдувал теплый осенний ветер. Вокруг — тихо и спокойно, в отличие от бури в моей души.

— Я подумал, — начал Кирилл, не давая мне напасть первым. — И понял, что не хочу. Ни семьи, ни ребенка.

— Почему ты мне это говоришь?!

Я старался сохранить спокойствие, но получалось плохо.

— Не могу Наде это сказать лично. Она очень хорошая. Она такая добрая, умная, милая. Я не хочу ее обижать.

— А своим молчанием ты не обижаешь ее?

Кирилл пожал плечами, шаркая носком обуви по асфальту. На меня он не смотрел, только себе под ноги, как провинившийся ребенок — старая привычка.

— Я буду помогать деньгами. Если хочет, пусть на алименты подает — без проблем, платить я не откажусь.

Брат будто не слышал меня, говорил заученную перед приходом речь. Был абсолютно, непробиваемо спокоен, в отличие от меня.

— Она замечательная, — продолжил Кирилл. — Когда я рассказал ей правду о нашей семье, о том, что я боялся отца… да и сейчас боюсь… Она не осудила, не начала говорить глупые вещи. Она просто поддержала меня и была рядом. Подарила такую любовь и заботу, какую я никогда не видел от родителей. И я думал, у нас всё получится. Но… нет. Я не готов.

Глава № 17 Василиса

Я устала жаловаться на то, что мне не нравится эта работа. На меня уже косо смотрели покупатели, когда я под собственный бубнеж раскладывала очередную коробку шоколада. А ведь могла бы сейчас сидеть в офисе, щелкать компьютерной мышкой. Но вынуждена умирать от боли в ногах и спине, мерзнуть возле холодильников и через силу улыбаться старым знакомым.

Еще и начальство весь день бродит по рядам, не давая даже присесть в подсобке. В итоге пришла к неутешительному выводу, что я — нытик.

Наверное, я бы так и продолжила жаловаться на несправедливость судьбы, если бы меня не настиг шок. На моем ряду мыла полы новая уборщица, и когда я посмотрела на лицо, удивление скрыть не получилось. В нескольких шагах от меня, размахивая шваброй, стояла мама Никиты. Вот это совпадение! Вот это удача!

Я подошла ближе и произнесла с улыбкой:

— Здравствуйте, тетя Маша.

Она подняла взгляд, вытерла тыльной стороной ладони пот со лба и пару секунд вглядывалась в мое лицо.

— Здравствуйте, — ответила она и снова схватилась за швабру.

— Я Василиса, помните меня? Мы с Никитой дружили раньше.

Услышав имя сына, она замерла, даже не посмотрев в мою сторону. Слабо кивнула и продолжила мыть полы.

Я почти не общалась с ней в детстве, лишь дежурными фразами, но никогда не задумывалась — почему. Никита приходил к нам, как к себе домой. Поддакивал моей матери, когда она в шутливой форме отчитывала за бардак или двойку. С отцом постоянно что-то чинил, учился работать отверткой. Он был своим в нашем доме. А я приходила как гость, и всегда сталкивалась с равнодушием. Его мама вообще редко показывала эмоции — я не могла вспомнить, чтобы слышала её смех.

— Как у вас дела? Все хорошо? — пристала я.

— Да, — быстро ответила тетя Маша.

Что же они все молчуны какие-то! Надо клешнями все вытаскивать, потому что сами говорить не хотят!

— Тетя Маша, я недавно видела Никиту с девушкой. Такая темненькая, худенькая, маленького роста. Это его девушка, да? Они живут вместе?

Ну а что, я должна была узнать правду любым способом! Раз он не хочет рассказывать, пусть за него это сделает мама.

— Девушка? — Она остановилась и, наконец, посмотрела в мои глаза.

— Да. Они выходили от вас вместе.

Она задумчиво обвела взглядом полки, потом пол, крепко вцепившись в швабру. Кончики её пальцев слегка вздрагивали, и это показалось мне странным.

— Не знаю, — сказала мама Ника. — Не видела у нас девушек.

Первое, что я испытала — облегчение. Напряженные плечи расслабились, и мне бы подумать над своей реакцией, но я не стала.

— А ты изменилась, — внезапно сказала тетя Маша. — Я помню тебя ещё совсем маленькой.

На её лице заиграла легкая улыбка, словно воспоминания подарили тепло.

— Ты забирала у Никиты игрушки, закапывала их в песок и заставляла его искать.

Господи, может, он на это обижен? Утащила его любимую игрушку, а он внезапно вспомнил о ней спустя двадцать лет?

— А потом Никита забрал твои куклы и выбросил их в мусорку, — добавила тетя Маша и улыбнулась ещё шире.

— И что было? — с интересом спросила я.

— Подрались! Но после этого дружить стали. Помню, как он бежал к окну и кричал: «Мам, там Васька, я гулять!». Я все думала — что за Васька такой, а оказалось, это ты.

— Какая милая история, — расчувствовалась я. — Я этого совсем не помню.

— Вам тогда лет пять или шесть было. До того… — она замолчала, и улыбка сползла с её лица. — До того, как все стало по-другому.

— Что стало?

Но тетя Маша будто отключилась. Отвернулась от меня и ушла, крепко держа в одной руке швабру, в другой — ведро.

И снова загадки. Что же произошло потом? Я рассуждала логично — наверное, в семье произошел конфликт. Возможно, отец Никиты стал пить или интрижка у него была. Может, вообще мать что-то сделала.

Я снова вернулась к полкам, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь полезное. Но разве я когда-нибудь думала о чужих проблемах? Даже если они касались лучшего друга. Только вечно о себе страдала, переживала из-за всякой ерунды.

Предположим, у него были проблемы дома. Почему не рассказал? Я понимаю, стыдно, но мы вроде никогда ничего не скрывали друг от друга. Разве я бы посмеялась над ним или перестала общаться, узнай, что отец пьет? Нет, конечно! Я бы… поддержала, наверное. Помогла найти какое-то решение, не без помощи своих родителей, но все же. А он ничего не рассказывал, и теперь мне приходится придумывать самой.

Под конец смены я вся измаялась от мыслей. Настолько устала, что с трудом волочила ноги, и когда шла в подсобку запнулась о порог. Внизу раздался неприятный хруст, я успела ухватиться за дверь в последний момент. А когда посмотрела на ноги, стало ещё грустнее, чем было. Ремешок на сандале порвался, и теперь мне домой придется идти босиком.

Выругавшись на свою неуклюжесть, я аккуратно зацепила ремешок скотчем, и, шаркая подошвой, двинулась ко входу. Денег на такси нет — зарплату ещё не дали, а у родителей просить не могу. Надо позвонить отцу и попросить приехать, но он уже спит наверняка. Скажет, вернулась на мою голову!

Я помялась у входа, думая, как добраться домой, потому что надежды на скотч не было. Оставался только один вариант — безрассудный, глупый, наглый. Всё, как я люблю. Но номера Никиты у меня нет. Я полистала записную книжку в телефоне, нашла его старый номер под именем «Ник » и решила попробовать. А вдруг он не сменил номер за восемь лет?

Я решительно нажала на кнопку вызова, ожидая услышать в динамике металлический голос, говорящий, что я дура, и номер не обслуживается. Но пошел гудок. От неожиданности и испуга я сразу нажала отбой и снова выругалась. Уже полночь, он спит, а моя наглость и так не знает границ. Нет, не буду его просить, дойду сама.

И только я сделала шаг, как загорелся экран телефона. Вот зачем он перезванивает? Кто вообще перезванивает на незнакомые номера?

Глава № 18 Никита

Я зашел домой почти бесшумно, аккуратно прикрывая за собой дверь. Квартира встретила меня темнотой и тишиной, сквозь которую прорывались странные звуки — всхлипы или шмыгание носом. Прошел на звук в кухню и сквозь полумрак комнаты заметил мать, сидящую возле стола. Она склонилась над открытой страницей фотоальбома, куда из окна падал лунный свет.

— Мам, — тихо позвал я, но она все равно испугалась. Вздрогнула, резко откидываясь на спинку стула.

— Никита? — произнесла она дрогнувшим голосом. — Я думала, ты спишь.

— По делам мотался.

Я подошел ближе и посмотрел на фотографию, с которой улыбались мы с Кириллом. Брат в смешной детской кепке, я на две головы выше и прижимаю его к себе, зажав шею предплечьем.

— Здесь тебе семь, Кирюше три. Мы первый раз повели в его садик, а забрали со слезами. — Мама улыбнулась и провела рукой по фотографии. — И ты тогда сказал: мама, я буду сам его отводить, и он не будет плакать. С тех пор ты провожал его до сада, потом шел в школу. И он правда перестал бояться.

Она подняла на меня взгляд, и сквозь полумрак я увидел блестящие капельки слез.

— Ты всегда был для него больше, чем брат. Заменил ему и отца, и мать. Когда тебя в двенадцать лет положили в больницу с отравлением, он симулировал плохое самочувствие, чтобы его тоже забрали врачи.

Я хотел сказать, что Кирилл просто боялся остаться один наедине с отцом, но промолчал. Мать это и сама прекрасно понимает.

— Я плохая мать, знаю, но я так по нему скучаю…

Она снова всхлипнула и прикрыла рот рукой. Мне нечего было ей сказать на это — Кирилл бежит от всего, и от семьи, в том числе.

Я сел напротив матери, решая — сказать ей новость или нет. Она имела право знать, даже если Кирилл против.

— У тебя есть шанс попробовать ещё раз стать матерью, — сказал я. — У Кирилла скоро родится ребенок, и мы должны поддержать девушку.

— Мы? — произнесла мама.

— Да, мы. Ты и я. У этой девушки нет родителей, нет опоры, и она на грани принятия неправильного решения. Я вас познакомлю, и ты должна отдать ей всю свою нерастраченную заботу и любовь.

Мама снова всхлипнула.

— Но Кирюша будет против…

— Не будет. Она теперь наша семья, а не его.

Я не мог дать Наде больше, чем слова или деньги. Не умел показывать чувства, да и сложно это делать, когда тебя могут неправильно понять. А так у нас был шанс избавиться от привязанности к отцу, заменив её привязанностью к ребенку. И тогда мы все начнем новую жизнь.

План был, его реализация — нет. Я мог хоть десять раз повторить Наде: оставайся, только какой в этом смысл, если она не захочет? Если она здесь ради Кирилла, и мои слова прозвучат как детский лепет. Я не умел говорить красиво, не умел уговаривать даже тех, кого хорошо знал. Надю я не знал. И для неё я чужой. Станет ли она слушать меня, или покивает, но сделает по-своему? Я хотел, чтобы она осталась — впервые за многие годы у нашей «семьи» появился шанс хоть на половину стать нормальной. Вытащить мать, да и себя, обрести новый смысл.

Мучая себя мыслями, я ехал к Наде после работы с пакетом продуктов. Долго скрывать от неё, что Кирилл дал заднюю, не мог, и нужно было какое-то удобное, правильное решение для всех. Во мне жила крохотная надежда, что она все же послушает меня, не станет упираться и согласиться на мое предложение.

Надя встретила меня с легкой улыбкой и пригласила в номер. Комната оказалась небольшой, тесной и скучной. Кровать, шкаф и стол — базовый набор мебели, чтобы провести здесь пару дней.

— У меня ещё есть продукты, — заговорила Надя, стесняясь забрать у меня пакет.

— Пусть будут, — отреагировал я и поставил еду на стол.

Она смяла пояс цветастого платья и посмотрела на меня с надеждой. Ждала, что я пришел с хорошими новостями, с обещаниями, каких дать не мог.

— Ему нужно ещё немного времени, — снова соврал я.

Надя кивнула и опустила грустный взгляд на пол.

— Я поняла. Поняла.

— Живи пока здесь, потом перевезу тебя на квартиру, там получше будет.

Она покачала головой, зная, что я вру. Что не нужно Кириллу время, и он уже все решил за себя и за них обоих. И это хуже всего — когда от твоих поступков зависит жизнь других людей.

— Я подумала, Никита. Мне нужно вернуться.

Надя медленно вернула взгляд ко мне, и в нем было столько решимости, что мои уговоры окажутся пустым звуком.

— Он одумается, пока ему страшно, но он поймет.

— Три месяца он уже думает. Три! Из них один бегает от меня. Думаешь, я совсем глупая?

— Я этого не говорил…

Она хмыкнула и зажмурила глаза, пряча слезы.

— Пятнадцать лет со дня смерти родителей я жила с бабушкой, которая каждый божий день повторяла, что я обуза, что я её наказание. И ты предлагаешь мне снова стать чьей-то обузой? Принимать помощь, которую не заслужила?

Надя смахнула слезы с лица, а я не находил слов. Что я мог сказать ей? Что все будет хорошо? Что мне не сложно? Это равносильно тому, что сказать мне — тебя больше никогда не бросят. Я бы плюнул этому человеку в лицо, потому что не верю в это.

— Спасибо тебе. Ты замечательный, но я не останусь. А Кирилл… — Надя сглотнула и уставилась в стену за моей спиной. — Я не осуждаю его. Я тоже не готова. Если бы он сразу сказал мне об этом, я бы… я бы поступила иначе. Может, потом совесть съела бы меня, но сейчас я не смогу дать этому ребенку ничего. Рядом с моей бабушкой он вырастет таким же, как я, а плодить несчастных людей та еще глупость.

Я не мог заставить её остаться, насильно закрыть в этой комнате. Но сердце рвалось на кусочки от её слов, от понимания, насколько она права. И от осознания, что ребенок ещё не родился, а уже несчастен.

— Послушай. — Я взял Надю за плечи, заставляя смотреть на меня. — За номер заплачено, у тебя есть ещё неделя. Вернуться к бабушке ты успеешь в любой момент. Давай так — если до конца недели ничего не изменится, ты уедешь.

Глава № 19 Василиса

Утром я рассказала родителям, что планирую накопить денег и уехать обратно в столицу. Они отреагировали настолько спокойно, даже равнодушно, что мне захотелось найти свое свидетельство о рождении и ещё раз убедиться, что передо мной мои настоящие мама и папа. В кухне не прозвучали слова вроде «подумай», «зачем тебе это», «ты уже обожглась» или мое любимое «мы тебе поможем». Ничего. Они просто сказали, что хорошо, я сама должна решать.

А ирония заключается в том, что я так рвалась к самостоятельной жизни, а когда получила её, то ощутила пустоту. Я не думала, что самостоятельность ощущается как равнодушие со стороны близких. Другие бы на моем месте порадовались, что родители не лезут, позволяя набивать синяки, но мне показалось, что они просто вычеркнули меня из своей жизни. Нет, я готова идти сама, но, чтобы рядом была протянутая рука, готовая подхватить в любой момент. А они просто решили не вмешиваться.

С разумной стороны я понимала, что им нечем мне помочь. Финансово они никогда не поддерживали меня, в выборе института не помогали. Но хотя бы слова могли бы произнести, чтобы я знала, что не одна.

К обеду на работе я немного успокоилась. Подумаешь, я же взрослая уже, и Ник был прав — мир не крутится вокруг меня. Родители дали мне то, что могли, довели за руку до совершеннолетия и отпустили в свободное плавание. Без контроля, без претензий и нравоучений. Это лучше, чем заставлять своего ребенка делать то, что он не хочет, как было со многими моими друзьями. Правда, недавно я встретила бывшую одноклассницу, как раз из такой семьи. В свои двадцать шесть она занимает должность менеджера, имеет собственную квартиру, купленную родителями, и машину. Выглядела счастливой. А я, которая так хотела принимать решения без участия других, стояла уставшая, разбитая, с коробкой шоколада в руках. За душой — ни гроша, кроме запланированной зарплаты.

В обед я снова устала не от работы, а от мыслей. Ушла в подсобку, чтобы попить кофе и проверить телефон. У Никиты теперь есть мой номер, а ещё он обещал забирать меня с работы, и я надеялась увидеть от него сообщение. С вопросом как дела или предложением приехать вечером. Или снова поворчать на что-нибудь.

Возле стеллажей мыла полы теть Маша. Я поздоровалась с ней, а она опять сделала вид, что не знает меня. Не стала мучить её и задавать себе очередные вопросы о том, что происходит в их семье, и ушла в столовую. Но, проходя по складу, ноги заставили меня остановиться. Возле разобранного холодильника крутил отверткой отец Никиты.

Я хотела пройти мимо, незаметно прошмыгнуть в столовую, но он невовремя заметил меня и поднял голову.

— Здрасьте, дядь Сереж, — выпалила я быстро и взволнованно.

— Здрасьте, — ответил он и пару секунд вглядывался в мое лицо, пытаясь вспомнить, где он меня видел.

Не знаю, вспомнил или нет, но снова вернулся к починке холодильника. Я шла, затаив дыхание, до самой кухни. И что это со мной? В детстве нас могли поругать за хулиганство, а сейчас-то мне нечего бояться. Но перед глазами тот день, когда он грубо нависал над своей женой, а во мне поселился червячок сомнения — не все в этой семье гладко.

Сообщений и звонков от Никиты не было ни в обед, ни вечером, ни после окончания смены. Я разочарованно смотрела на экран телефона, но написать сама не решалась. Он обещал. Он никогда не бросал слова на ветер.

До самого выхода убеждала себя, что он мог забыть или забить. Имел полное право и ни на первое, и на второе.

Под бешено стучащее сердце вышла на улицу и сразу впала в ступор, не в силах сделать ни шага. Он приехал. Он правда приехал. Без звонка, сообщения, предупреждения.

Никита копался в телефоне, не замечая меня. Свет от экрана падал ему на лицо, и оно не хмурилось, не злилось. Казалось расслабленным, спокойным, и я не могла оторвать взгляд. Он стал похож на прежнего Ника, только смотрела я на него другими глазами. Это странные ощущения — я вроде вижу своего старого друга, с которым мы выросли, но смотрю не я, не Васька, а кто-то другой.

И не то, чтобы мне симпатизировала только его внешность, хотя он, безусловно, хорош. А когда он, симпатичный парень, стоит в полночь на парковке и ждет меня. Не просто кидается словами «как ты будешь добираться?», а приехал. И это после того, как я обидела его, как оставила здесь, выбрав другую жизнь. Это тот человек, который протянет руку всегда, в любой момент, потому что по-другому он не умеет.

Когда я собиралась уезжать в столицу, то за советом пришла сначала к Нику. Даже родители не знали о моих планах, потому что я переживала, что не смогу.

— Ты что, Вась, — сказал он мне тогда. — Ты же вон какая пробивная. Что значит не получится? У тебя не может не получиться.

Он помогал мне готовиться к экзаменам, первым смотрел результаты, потому что я боялась. Радовался тоже вместе со мной.

И вот, спустя много лет, он снова здесь, снова рядом. Я рассказала ему, что происходило у меня эти годы, а он — нет. Он готов распахнуть душу, чтобы я вошла, но ничего не трогала. Готов быть рядом, но недостаточно. Слишком много «но» между нами, вот только пока он двигается мне навстречу короткими, неуверенными шагами, а я пру, как танк. Потому что он нужен мне. Любой он — юный Ник или взрослый Никита, к которому тянет уже совершенно не по-детски.

Никита поднял глаза поверх телефона, и мы столкнулись взглядами. Я все еще не могла двинуться с места, сжимая сумку в руках. Да что же происходит? Почему становится все сложнее и сложнее?

Решительно взяв себя в руки, я двинулась к машине. В салоне оказалось тепло и приятно пахло мужской туалетной водой.

— Как дела? — сказал Никита и завел двигатель.

А у меня свело горло от неожиданности. Он заговорил первым! Спросил, как дела, а не упрекнул в дурацком поступке.

— Нормально, — как можно легче ответила я.

Краем глаза взглянула на Никиту — стоит ли сказать ему, что видела его родителей в магазине? Наверняка, он знает, и подумает, что я его дураком выставляю. На может же он не знать, где работает его мать. Это даже представлять глупо.

Глава № 20 Никита

Поговорить, сказать правду… Что я должен был выдать Наде? «Ты знаешь, мне нужен твой ребенок, чтобы снова стать человеком? Чтобы убедиться в том, что я не превращаюсь в своего отца? Потому что я понимаю, как тебе тяжело, и ты нуждаешься в поддержке?». Что из этого я должен произнести, чтобы это прозвучало логично, правильно и честно.

Я стоял на улице и ждал, пока загорится свет в комнате Василисы, но мыслями был не здесь. Слишком сложно вмешиваться в жизнь человека, который этого не хочет. Наде нужен Кирилл как опора, как мужчина, с кем они делили боль на двоих. А теперь он ушел, оставив её одну с болью, проблемой и невыносимым выбором.

В окне загорелся свет, но быстро погас. Я оставался возле машины и смотрел наверх, задрав голову. Ждал, что зашевелится шторка, и Василиса выглянет на секунду. Глупо это, конечно, я бегал от неё, а теперь забираю с работы и стою под её окнами. Должен делать наоборот, но отрицать свое влечение становится все сложнее. И снова я возвращаюсь в то время, когда она видела во мне друга Ника, а я, как дурак, надеюсь на какое-то чудо.

Останавливая себя от потока мыслей, я оттолкнулся от машины, и собрался уйти домой, но меня привлек яркий свет в салоне. Пригляделся через окно и на коврике рядом с пассажирским сидением заметил телефон. Хмыкнул в ответ на воспоминания о том, сколько раз Вася теряла свои вещи самым нелепым образом. Как-то мы весь вечер искали телефон в кустах возле реки, пока он спокойно лежал в её комнате.

Я достал телефон, и экран загорелся в моих руках. На заставке фотография, от которой в легких сразу закончился воздух. Вася в красивом белом платье возле барной стойки — с ярким макияжем, распущенными волосами и широкой улыбкой. Красивая настолько, насколько это вообще возможно. Я засмотрелся в светящиеся глаза, что смотрели прямо на меня. Так вот ты какая, столичная Василиса. Совсем другая. Взрослее, ярче, опаснее для моего сердца.

С трудом оторвав взгляд от фотографии, я заблокировал экран и снова посмотрел на темные окна. Она, возможно, уже спит. Или нет. Я мог отдать ей телефон утром, перед работой, но уже уверенно шел к подъезду и принудительно открывал дверь.

Я поднялся на второй этаж и застыл перед дверью. Наверное, это плохая идея врываться в такое время, даже чтобы отдать утерянную вещь. Нерешительно поднес сложенную в кулак руку и постучал костяшками. Подождал несколько секунд, но за дверью не донеслось ни звука, и я постучал ещё раз.

Послышался шум, потом щелкнул замок, и я отступил от двери. Через образовавшуюся щель выглянула Василиса. Я сначала, совершенно не контролируя себя, окинул взглядом ее фигуру, спрятанную за тонкой короткой пижамой. Потом заставил себя смотреть на лицо, и первое, что я заметил — заплаканные глаза.

— Ник? — тихо произнесла она хриплым голосом.

— Ты телефон выронила в машине.

Я протянул ей телефон, и она схватила его, касаясь моих пальцев.

— Спасибо, — сказала Вася, не встречаясь со мной взглядом. — Там будильник, утром проспала бы.

Я отпустил телефон, и она прижала его к себе. Поежилась от сквозняка, тянущегося от окна, и хотела уйти. Внутри крикнула старая привычка или новая зависимость — я не понимал, но обдумывать было некогда.

Сделав шаг к Васе, я схватил её за локоть, заставляя остановиться. Она замерла, обернулась и, наконец, посмотрела на меня. Не теми глазами, что светились на фотографии. Грустными, с застывшими капельками слез на нижнем веке.

— Что с тобой? — Я не отпускал холодную руку, крепко взявшись за неё пальцами.

— Что? Ничего.

Вася попыталась мягко высвободить руку, чтобы вернуться домой и продолжить терзать себя. И я должен был отпустить её, позволить уйти, потому что это не мое дело, мне нужно держать дистанцию, не подпускать к себе и не подходить самому. Вот только тело совсем не слушало разум, рука потянула Васю на себя, заставляя выйти на площадку.

— Ты плакала. Я вижу.

Она посмотрела на меня, тут же скуксилась, и по щекам потекли слезы. Ладонями быстро закрыла лицо, и зарыдала так, что мне стало больно. Не позволяя себе думать — что правильно, а что — нет, я прижал Васю к себе и затолкнул в квартиру. Дверь позади захлопнулась, погружая коридор и нас в темноту.

Всхлипы и дрожь рвали сердце на кусочки, убирая на задний план обиды, решения, оставляя только чувства. Желание утешить, защитить, помочь. Я крепче обнял Василису за спину, пока она вжималась лицом в мое плечо.

— Я неудачница, — тихо сказала она, задыхаясь от слез. — У меня ничего не получается. Я всё потеряла. Всё!

Я хотел сказать, что не всё. Что я здесь. Я рядом. И готов быть рядом, если она пообещает больше никогда не уезжать. Но молчал. Лишь бешеный стук сердца говорил за меня — о моем волнении, о переживаниях и реакции на эту вынужденную близость.

Вдали коридора вспыхнула полоска света, и сразу раздались шаги. Открылась дверь, и в нашу сторону удивленно посмотрела мама Василисы. Она туго завязывала пояс халата, пытаясь сонными глазами рассмотреть, что происходит.

— Никита? Что случилось? — тихо сказала тетя Таня.

Вася от голоса матери резко втянула воздух носом и вздрогнула. Её пальцы сильно сжали мою футболку, будто боясь, что я оттолкну и уйду.

— Все нормально, теть Тань, — ответил я.

— Точно? — Она окинула нас взглядом, задержавшись на дрожащей спине дочери.

— Да, отдыхайте.

Тетя Таня ещё пару секунд смотрела на нас, потом медленно отступила назад и скрылась в комнате. Только когда дверь закрылась, и в коридоре снова стало темно, Вася разжала пальцы. Но дрожать не перестала.

Придерживая за плечо, я подтолкнул ее к комнате. Василиса покорно двинулась с места, медленно успокаиваясь.

В её комнате ничего не изменилось за восемь лет, и я по старой памяти довел Васю до кровати. Заставил лечь и накинул сверху одеяло. В окно, то самое, на которое я всегда смотрел, падал яркий лунный свет, не давая заплаканному лицу спрятаться в тени.

Глава № 21 Василиса

Я проснулась под звонок будильника с ощущением, что кто-то тяжелый сидит на моей голова. Череп сдавливало со всех сторон огромными тисками, а отекшие веки почти не поднимались. Вчерашний вечер приходил обрывками, я не могла понять — сон это или нет. Думать было больно.

С трудом оторвав неподъемную голову от подушки, я села. Дождалась, пока невидимые молоточки перестанут стучать по мозгу, и встала. С трудом передвигая ногами, дошла до душа, и прохладная вода сделала чуть лучше. Только в зеркало смотреть не хотелось — как замазывать огромные мешки под глазами я не знала.

На кухне меня уже дожидалась кружка с кофе. Мама заботливо пригласила меня за стол, и я даже не успела удивиться приготовленному мне завтраку, как передо мной оказалась тарелка с бутербродами. Кругляшки батона, майонез, ломтики огурцов и ветчина — всё как я люблю.

— Спасибо, — сказала я и мой голос оказался хриплым, будто натертый песком.

Аромат свежесваренного кофе обволакивал пазухи носа, проникая сразу в больную голову. Думать не хотелось ни о чем, и то, что в этом доме появился настоящий, а не самый дешевый кофе, я тоже пропустила мимо внимания. Родители сидели за столом молча, лишь громко дышал отец и водила пальцем по блюдцу мама.

Я уткнулась в кружку, откуда поднимался теплый кофейный пар, касаясь лица. Настроение было странным — хотелось плакать и ничего не делать одновременно.

— Василиса, что у тебя случилось? — тихо спросила мама, вырывая меня из пустоты.

Я медленно подняла голову и посмотрела в материнские глаза, смотрящие с беспокойством. Рядом с ней с таким же видом сидел отец. Это было… непривычно.

— Ты и Никита вчера, — подтолкнула меня мама после моего молчания. — Ты так плакала.

Значит, не приснилось все-таки. Он действительно приходил, успокаивал, сидел со мной. Это так неожиданно, после холода с его стороны с момента моего возвращения.

— Все нормально, я хочу назад, но, чтобы у меня ничего не развалилось.

Я произнесла эти слова так легко, будто при этом меня не сковывало болью. Будто мне не хотелось кричать от бессилия, от несправедливости жизни и мира вокруг. Будто я не потеряла всё по своей вине. И это самое обидное. Я бы могла обвинить другого, списать на тех, кто воспользовался моей доверчивостью. Но во всем виновата только я.

— Почему ты не хочешь попробовать здесь? — сказал отец.

— А что мне здесь делать, пап? — почти крикнула я. — Вы делаете вид, что всё в порядке. Ваше безразличие… съедает меня!

Мама ахнула, откинувшись на спинку стула. Отец нахмурился и закрутил в руках ложку.

— Почему? — спросила я и сглотнула. — Почему вы меня отпустили? Почему не остановили? Зачем позволили погрязнуть в том, в чем я совсем не разбиралась?

— Мы верили в тебя! — воскликнула мама. — Мы знали, что ты справишься! Василис, то, что произошло — всего лишь неудача. Временные трудности, которые пройдут.

— Временные трудности? — хмыкнула я с кривой улыбкой. — Я человека потеряла, не осознав этого! Я себя потеряла!

Бутерброд так и остался нетронутым на моей тарелке. Я поднялась, останавливая себя от ссоры с родителями, от того, чтобы начать обвинять в своих неудачах других.

— Можно так и продолжать плакать, — сказал мне в спину отец. — А можно попробовать вернуть все, что потеряла. И зная тебя, особых трудов это не составит.

Я замерла на месте, впитывая слова папы, как губка. Вернуть? Как я могу сделать это, если всё давно умерло? Даже наша старая пристань погибла, как символ утраченной дружбы. А мы её доломали в прямом и переносном смысле, оставив на речном берегу гнить последние символы того, что было дорого.

Внутри что-то щелкнуло, и я обернулась на родителей. Они все ещё смотрели с беспокойством, совсем не обижаясь на мои слова.

— А если человек не хочет, чтобы его возвращали?

Мама с папой переглянулись, и отец слегка улыбнулась:

— Значит, он не знает, зачем его хотят вернуть.

Звучало как план. Плохой, бездарный план. Прям как я люблю.

План был, ресурсов и времени на его реализацию — нет. Но мысль бодрила, и работала я с почти отличным настроением. Даже набралась смелости и намекнула начальству, что задержка зарплаты вредит репутации компании. На это мне ответили увольняющим взглядом, но пообещали разобраться, где застряли положенные мне деньги.

Я снова встретила родителей Никиты, обошлась приветствием и скрылась в зале. Мне так и не удалось ничего узнать про их семью, возможно, я все же накрутила себя, и нет причин для беспокойства. Возможно, придет время, и он сам расскажет обо всем, не заставляя меня запускать руки в его семью.

Вечером я вышла из магазина, все ещё думая о своем плане. Медленно двинулась в сторону дома, просчитывая все до мелочей, но одновременно понимая, что с моей везучестью и кривыми руками обязательно что-то пойдет не так. Но старалась не думать об этом. Отец прав — сдаваться не мой вариант, даже когда все идет через задницу, стоит попробовать.

За гулом собственных мыслей не заметила, как из-за спины ко мне подъехала машина. А когда меня окликнули, я подпрыгнула так, что чуть не впечаталась спиной в дерево.

— Ты же сказала на такси поедешь, — сердито произнес Никита через окно, даже не дав мне перевести дыхание.

Я смотрела на него из тени дерева, быстро придумывая отмазку своему вранью. Но на ум, как всегда, ничего логичного не приходило.

— Издеваешься? — выдохнула я, пытаясь скрыть и виноватый вид, и радость от его появления. — Ты меня напугал, ещё и отчитываешь?

— Ты мне наврала. Снова, — сказал Никита таким тоном, будто я обещала этого не делать. — Садись.

Я молча обошла машину и залезла в салон.

— Зарплату задерживают, — оправдывалась я, пристегиваясь ремнем.

— Могла позвонить. — Никита, не глядя на меня, вырулил на дорогу.

— Слушай, ну это очень странно, — честно сказала я. — Ты не хочешь со мной общаться, но приезжаешь на работу. У тебя есть личная жизнь, а ты меня катаешь.

Глава № 22 Василиса

Если когда-нибудь Никита спросит, что я сделала ради него, я совершенно честно отвечу: наступила на горло своим принципам и заняла деньги у родителей. Готовая ходить пешком с работы и отказаться от любимого кофе, я не могу окончательно потерять связь с человеком, что дорог мне.

С самого утра я приводила свой план в действие. Сначала за завтраком попросила у родителей деньги. Удивительно, но они даже не спросили зачем, а молча дали мне нужную сумму. Это было сложно, неловко, но я справилась.

Затем побежала по магазинам и столкнулась с первой проблемой — я не знала, что покупать и сколько. Была мысль позвонить Никите и спросить совета, но тогда сюрприза не получится, а это самое главное. Пришлось два часа проторчать в магазине, замучить продавцов и в итоге купить всё с тихой надеждой, что я не ошиблась.

Я приехала на пристань сразу после магазина, чтобы подготовить площадку для работы. После настойчивых просьб мне удалось договориться на срочную доставку, и машина могла прибыть в любую минуту. Если никаких задержек не будет, то я успею снести старый пирс и построить новый до вечера, до прихода Никиты. Не терпелось увидеть его реакцию, наверняка он даже не догадывается, о чем я задумала. Я верну то, что было нам дорого, чтобы он знал — я не забыла. И я чувствую.

Скинув кофту, я приступила к работе. Купленным секатором я ловко срезала стебли камышей, прочищая дорожку к старому пирсу. Получалось вполне неплохо, довольно быстро и почти без заморочек.

Впервые за последнее время мне везло — с неба ярко светило солнце, с реки тянулся теплый ветер, вокруг никто не ходил. Я спокойно, с хорошим настроением и предвкушением вечера, срезала толстый камыш и складывала его в кучу. Когда с ним было закончено, приступила к разбору старого пирса.

И вот тут начались проблемы. Попытавшись отломить кусок дерева, я сломала только ноготь. Доски сильно прогнили, но ржавые гвозди крепко держали их кусочки, которые не удалось выдернуть. К приезду машины я так и не смогла разобрать пристань до конца, и пришлось отвлечься на приемку материалов.

Спустя больше трех часов от начала работы на пирсе, я стояла в окружении досок, краски, ручной пилы и гнилых щепок. Перчатки порвались в трех местах, и приходилось вытаскивать из ладоней противные занозы. Но я не сдавалась. Давая себе время на отдых, почистила и покрасила старые столбики, останавливая их дальнейшую порчу. Они смотрелись бодро, а вытащить их и вкопать новые я бы точно не смогла. Остается надеяться, что они прослужат чуть дольше, чем пару лет.

Закончив с краской, я села на мокрый песок возле речки и посмотрела вдаль. Хорошо здесь, тихо и спокойно, как нигде не бывает. Поверхность воды слегка рябила от ветра, ломая отражение идеально ровного солнечного кругляшка. На другом берегу — ряд стройных, высоких деревьев, стоящих так плотно друг к другу, что сквозь них не видно реку.

Я не могла вспомнить, когда мы пришли сюда первый раз, и почему стали проводить на пирсе так много времени. И ладно Ник любил эти тихие вечера, спокойные посиделки, но не я, со своей тягой к приключениям, развлечениям и шуму. И все же мы приходили сюда почти каждый вечер — в компании друзей или только вдвоем, летом проводили всю вторую половину дня в воде, зимой катались на коньках по толстому льду. Никита всегда носил шапку, а я не хотела прятать волосы, и даже в мороз гуляла без головного убора. Он ворчал на меня, силой натягивал капюшон и завязывал веревки так, что развязать мог только сам. Или отдавал свою шапку, пряча уши в высоком воротнике пуховика.

Он всегда заботился обо мне. Всегда был взрослее и мудрее меня, да и всех сверстников. Среди нас он был больше родителем, чем ребенком, и я никогда не задумывалась — почему. Серьезный, спокойный парень — что такого? Но теперь, спустя много лет я вспомнила, что не спокойный он был, а грустный.

Я решительно поднялась с песка и окинула взглядом свою рабочую площадку. Не знаю, поможет ли Никите новая пристань, но у нас опять появится место, где мы сможем говорить. И на этот раз я буду слушать. А ему придется рассказать мне правду.

Глава № 23 Никита

— Я устроился на работу, — прозвучал в телефоне голос брата. — Пока у друга поживу, потом квартиру сниму.

Я захлопнул дверь машины, погружаясь в тишину салона. Солнце ярко светило в окно и глаза, нагревая и без того горячего меня.

— Ты домой хотел вернуться, — напомнил я, открывая окно.

— Не могу. Не хочу его видеть. Да и мать тоже. — Кирилл замолчал, затыкая самого себя.

— Назад ты не уедешь?

— Здесь жилье дешевле, да и знакомые работу неплохую предложили. — Голос брата звучал отстраненно и тоскливо, будто он сам не до конца уверен в своем решении. — Буду каждый месяц переводить Наде деньги. Передай ей, что я…

Кирилл замолк, лишь слышались щелчки чего-то — зажигалки или кнопки.

— Что я не брошу их, — договорил он. — Финансово.

— Ладно, — выдохнул я.

Злости на Кирилла не было. Я не мог заставить его быть со своей семьей, потому что это слово у него связано не с родными и близкими. Для нас обоих оно означало «боль».

— Спасибо, Никит, что помогаешь Наде и мне. Знаю, мы все свалились на тебя, а тебе самому непросто.

— Я рад, что она приехала, — честно ответил я.

— Кто?

Вопрос брата застал меня врасплох. Ответ был очевиден… или нет?

— Надя, — сказал я после секундного замешательства. — Я рад, что Надя приехала, а не сбежала к родне.

Кирилл лишь вздохнул в трубку, а потом быстро попрощался. Я завел двигатель и поехал туда, куда не обещал приехать, но за меня уже решили. Любопытство теребило весь день, и я с трудом отработал свою смену. Что же она задумала на этот раз? Чему я должен удивиться?

И Василиса меня не разочаровала. Я думал, меня её поступки уже не смогут удивить, оказалось, что могут. Застыв в тени дерева, я наблюдал за тем, как она пытается забить гвоздь в неровно отпиленную доску. Смотрелось это весьма комично: двумя пальцами придерживала шляпку, второй рукой замахивалась молотком. И когда удар пришелся не по гвоздю, а по пальцам, она даже не поежилась. Сделала вторую попытку и снова мимо. Я совершенно машинально зашипел от боли, а Вася лишь потрясла рукой и снова прицелилась.

Но, видимо, поняла, что забивает гвозди она так же плохо, как и готовит, поэтому бросила молоток. Поднялась с песка, оглядела свои труды и схватила с земли здоровую доску.

Я бы наблюдал за этим вечно. Хулиганка, оторва, врунья Вася пытается починить старый пирс. Место, что было дорого нам обоим, но утратило смысл больше восьми лет назад. Оно стало менее красивым и значимым, потому что мы его отпустили. Она отпустила. А без неё для меня это место пустое. Я часто приходил сюда, не понимая, почему здесь так тоскливо, холодно и неуютно. Теперь, наблюдая за напряженным лицом Васи, я понял. Потому что не было её. Не место мне было нужно, а она.

Каждый день в глубине души я надеялся, что увижу её. Она приедет, сядет на край пирса и начнет болтать очередную ерунду. И вот, спустя много лет, я дождался. Только меня ещё терзали сомнения и страхи, я не хотел снова ввязываться в чувства и выдуманные отношения. Но сердце — то самое, что разбилось после ее отъезда, снова билось часто и неровно.

Я бы и дальше наблюдал за работой Васи, но она попыталась перетащить большую, тяжелую доску, и мне пришлось вмешаться. Под собственное пыхтение она даже не заметила, что я подошел со спины. Почувствовала, когда нести доску стало легче, резко остановилась и обернулась.

Брусок выпал из её руки и полетел на песок, упав с приглушенным стуком.

— Нет, — забормотала она. — Ты рано!

Я аккуратно опустил свой край доски на землю и отряхнул руки.

— Уходи! Ещё не готово! — возмутилась Вася. — Ты не должен смотреть!

— Ты сказала приехать после работы. — Я посмотрел на наручные часы. — И я… после работы.

Она быстро выдохнула, и плечи завалились вперед. Её глаза выражали такую печаль, что мне стало жаль.

— Ну… — протянул я, пытаясь подбодрить. — Давай я тебе помогу.

Василиса, наконец, улыбнулась и выпрямила спину. Светлые волосы выбивались из хвостика, на макушке застряли щепки от досок. Бежевую футболку покрывали точки черной краски, словно она махнула на себя кисточкой. Но даже это, как и уставшее, испачканное лицо не портило ее. Наоборот.

— Я почти закончила, — бодро сказала она, не выдержав мой пристальный взгляд, и обвела пирс рукой.

Я повернулся к нему и открыл рот. Мне хватило пары секунд, чтобы оценить масштаб катастрофы и понять, что «почти закончила» сильно утрировано.

Передо мной была конструкция. Восемь покрашенных столбиков, торчащих из песка, а на них сверху уложены доски. Неровно, с огромными щелями, торчащими в разные стороны абсолютно непропорционально. Выглядело это так, будто годовалому ребенку впервые дали конструктор, и он пытается складывает их так, как хочется.

— Мило, — произнес я почти шепотом, потому что голос пропал.

Я не мог сдержаться. Вся моя серьезность, вся взрослость и холодность улетучилась, потому что смотреть на творение Васи без смеха оказалось невозможно. Я сжал губы и челюсти. Не хотелось обидеть её, поэтому я просто спрятал лицо в ладони. От напряжения заслезились глаза, из груди вырвался всхлип.

— Ты чего? — Вася подошла ближе и попыталась рассмотреть мое лицо сквозь пальцы.

Я молчал. Если открою рот, упаду в истерику.

— Все нормально, — прошептал с огромным трудом. — Думаю, как это исправить.

Василиса резко стукнула мне по плечу, зная, что я вру.

— Хватит смеяться! — возмутилась она. — Ты даже не рассмотрел нормально!

— Рассмотрел, — произнес я, провел рукой по лицу и убрал ладонь.

Она смотрела на меня с открытым ртом. Это ещё больше позабавило, и сдержать смех я не смог. Так весело мне не было давно, с момента её отъезда — ни разу.

— Что смешного? Я бы все исправила! — насупилась Василиса.

— Ты не забила ни одного гвоздя, — сквозь смех сказал я.

— Я просто не попадаю.

Глава № 24 Василиса

Мокрая футболка и джинсы неприятно прилипли к телу, заставляя вздрагивать от холода каждую секунду. Ник смотрел на окоченевшую меня сердитым взглядом, не одобряя мой глупый поступок. Но я ни о чем не жалею — если он все эти годы хранил брелок, значит, не хотел забывать. И теперь не должен. Пусть эта маленькая вещица стала символом прощания, но для меня это больше, чем безделушка. Брелок сделан из хорошего нержавеющего сплава такой толщины, что его нельзя погнуть и сломать. Я хотела показать, что наша дружба такая же крепкая, она выдержит и огонь, и воду.

Гравировку я делала на заказ в Москве, когда приезжала сдавать экзамены. Изначально планировалось написать: «Моему самому лучшему другу. Моему Нику», но не хватило денег. Пришлось сократить надпись и оставить самое главное.

— Поехали домой греться, — подтолкнул меня Никита.

— Нет, — запротестовала я. — Мы даже не посидели на нашем новом месте!

— Ты вся мокрая и холодная, Вась!

Он провел ладонью по моей руке, проверяя, не покрылась ли я коркой льда. И мне стало теплее. От его руки, заботы и осознания, что он хранил брелок. Не просто в ящике стола, на ключах или кармане. На теле. Как талисман, как оберег. Как память. Каждый раз, когда снимал или надевал футболку, принимал душ и спал, он видел и чувствовал частичку нашего прошлого. Он думал обо мне, не позволял себе забыть, даже когда считал, что я вычеркнула его из своей жизни.

Я улыбалась, глядя в хмурые глаза Никиты.

— У меня кофта есть, я надену вместо футболки, — сказала я, кивая в сторону камышей.

Он окинул меня взглядом, вздыхая в ответ на мое упрямство. Но я не готова уйти сейчас, даже если замерзну — это ничтожная плата за совместное время.

— Переодевайся, — скомандовал Никита. — В машине брюки лежат, сейчас принесу.

И ушел, заставляя смотреть ему не в лицо, а на спину. Я проводила его взглядом, и только когда он спрятался за холмом, двинулась за кофтой.

Никита принес не только брюки, но и плед. И вот я, в его штанах, кофте и укрытая одеялом, с довольным лицом села на пирс. От него ещё пахло деревом и краской, старые столбики слегка поскрипывали, и Ник залез с осторожностью. Пока я переодевалась, он заказал пиццу и кофе, и несколько минут мы молча смотрели на речку, дожидаясь курьера.

Когда-то мы сидели так же, только делили одну пачку чипсов на двоих и бутылку лимонада. Теперь мы можем позволить себе взрослую еду, теплое одеяло и тишину. Я болтала босыми ногами, пока мои кроссовки с носками сохли рядом с пирсом. Никита сидел спокойно, опираясь ладонями на колени.

Солнце уже почти спряталось за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую полоску оранжевого света. С другой стороны на нас смотрела неполная луна, но я ждала большего. Я хотела увидеть звезды — здесь они очень яркие и красивые, неравномерно рассыпаны мерцающими точками на темном небе. В юности Никита рассказывал о созвездиях, пальцем соединяя звезды невидимой линией.

Когда курьер привез заказ, мы сразу набросились на ароматную пиццу с колбасой и грибами. Жевали молча и с удовольствием, запивая вкусным кофе. Я тихо постанывала от удовольствия — весь день голодный желудок с радостью принял теплую еду.

— Зачем ты это сделала? — прервал молчание Никита, отталкивая назад пустую коробку. — Починила пирс.

Я снова укуталась в мягкое, теплое одеяло, согреваясь в нем, как в объятиях.

— Чтобы ты знал: даже если я уехала, я не забыла.

Никита хмыкнул и покачал головой в ответ на свои мысли. Наверное, он не согласен, не верит, но я хотела доказать обратное.

— Когда начала учиться, сразу устроилась на работу, — продолжила я. — Числа пятого сентября я уже подрабатывала курьером. До вечера училась, потом бежала на работу.

— Ты не рассказывала. — Никита выпрямился и повернулся ко мне.

— Потому что ты бы начал переживать, нотации читать, как обычно.

— Я не читал тебе нотации! — возмутился он.

— Читал, читал. Вася, не лезь к собаке, она укусит! Вася, мы не пойдем на заброшку, там опасно!

Я с улыбкой толкнула Ника плечом.

— Чтобы ты сказал, узнай о моей работе курьером до глубокой ночи?

Он задумчиво посмотрел за мою голову и пожал плечами.

— Ты бы сказал: с ума сошла! В десять в общаге надо быть! Там темно, маньяки, оборотни, — передразнила я.

Никита согласно вздохнул, и я покивала головой.

— Это сейчас я понимаю, что ты заботился, а тогда это ощущалось как… клетка. Родители вечно запрещали всё, ещё и ты от глупостей оберегал. А я хотела свободы.

Знать бы в то время, что свобода имеет слишком высокую цену. Но в восемнадцать я думала только о своей цели — выбраться, вырасти, доказать всем, что могу сама. Никого не слушая, считая, что сама знаю лучше. А в итоге мои же амбиции и разрушили то, что я так долго строила.

— Так вот, — продолжила я. — Я работала курьером вечером и ночью, спала по четыре часа, уроки делала на бегу, даже поесть времени не было. Телефон у меня постоянно разряженный лежал, соседки на учебу поднимали. Спала на парах, но остановиться уже не могла.

— Поэтому ты перестала со мной общаться? — тихо спросил Никита.

Я кивнула и посмотрела ему в глаза.

— Ты за это на меня обижен, угадала?

Он промолчал, но по тому, как он отвел взгляд, я поняла, что попала в цель. Наконец, разгадала одну из загадок, что мучают меня с момента возвращения.

— Я утром просыпалась с мыслью, что сегодня обязательно позвоню тебе. Брала телефон, чтобы набрать по пути в институт, а он разряжен. Оставляла в общаге, убегала на учебу. А когда возвращалась, мчалась на работу. — Я вздохнула, и плечи завалились вперед. — Тяжело было, думала, не вывезу. И если бы я позвонила, если бы услышала твой голос, разревелась бы. А я не могла себе позволить слабость.

Я сильнее закуталась в пред, прячась не от холода, а от воспоминаний.

— А потом… я подумала, что наша дружба больше не нужна тебе. Что у тебя уже другие друзья, может девушка появилась. Своя жизнь, без надоедливой меня, за которой вечно присматривать надо было. Но я не забыла, Ник. Я всё помню!

Глава № 25 Никита

— Ты что, ее в гостинице поселил?! — возмутилась Василиса так, будто я Надю оставил жить на коврике возле квартиры.

— Ну да. Я нашел квартиру, у меня парень с работы сдает, но она не хочет, — зачем-то оправдывался я.

— А почему не дома?

Василиса уставилась на меня пронзительным взглядом, от которого мне стало неловко. Я сильнее сжал руль и сконцентрировался на дороге.

— Это странно будет выглядеть. У нас одна комната, не могу же я делить её с Надей.

Василиса устроила мне допрос, едва села в салон машины. Я забрал её возле дома, и её решительный настрой мне сначала понравился. А теперь чувствую себя виноватым.

— Верно, — одобрила она. — Не можешь.

Я не рассказал ей всю правду — почему Кирилл сбежал, надеясь, что и Надя промолчит. Пока достаточно той тайны, что я выложил. Меньше всего мне хотелось её жалости, а она наверняка начнет жалеть.

— Кирилл совсем не хочет? Где он сейчас?

— Не хочет. У друзей живет, не знаю где он.

— Кто бы подумал, — вздохнула Василиса. — Кирюша, он же… Шалопаем никогда не был. Помнишь, да? Ну возьмите меня с собой, я буду хорошо себя вести!

Она засмеялась, и я от её смеха улыбнулся. Мне нравилось, когда она вспоминала наше прошлое с теплом.

— Кстати, о хорошо себя вести, — загадочно произнесла Вася и повернулась в мою сторону.

Тут же её рука потянулась ко мне, и когда пальцы коснулись шеи, я едва не бросил руль от неожиданности. Она вытащила цепочку и одобрительно кивнула.

— Василиса, блин, — выругался я, выравнивая машину. — Я за рулем, а ты мне под майку лезешь!

— Я просто проверила, — беззаботно сказала она. — У тебя красивая фигура, ты спортом занимаешься?

У меня вспыхнули щеки. Я уже и забыл, какой она бывает бесцеремонной и болтливой. Ничего не изменилось — всё говорит, о чем думает.

— Нет. Работа такая, — буркнул я, не принимая комплимент.

Объяснение её устроило, и она снова отвернулась к окну, позволяя мне немного расслабиться. Я думал о вчерашнем — как мы строили пирс, болтали под звездами, и Василиса рассказала о том, почему перестала общаться со мной. Наверное, мы оба виноваты. Она не нашла времени, я не настоял, не показал, что она нужна мне. Посчитали, что теперь у каждого своя жизнь, что нам хорошо друг без друга.

А теперь? Что будет дальше? Мы снова начнем общаться, но дружить в шестнадцать проще, чем в двадцать шесть. Рано или поздно она найдет себе кого-нибудь и снова я стану не нужен. Снова останусь с разбитым сердцем, как тогда. Но и отталкивать больше не было сил. Кого угодно, но не её. Упорство Васи и желание помочь не оставляют выбора. Я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы она была рядом.

Но как по-другому? Она чинит пирс, едет со мной на разговор с Надей, больше не жалуется на свои проблемы. Кажется, что она меняется, перестает думать только о себе. Возможно, я ошибаюсь, и потом пожалею, что подпустил ее к себе.

Надя встретила нас удивленным взглядом. Василиса уверенно шагнула в номер с открытой, дружелюбной улыбкой, сразу располагая к себе. Я не знал, что она собирается говорить, но доверял ей. Этот человек всегда найдет нужные слова, в отличие от меня.

— Я Василиса, — бодро произнесла она. — Подруга мальчиков. Мы выросли вместе.

Надя лишь кивнула и жестом пригласила нас войти. Выглядела задумчивой и хмурой, на бледном лице под глазами выросли синяки. Она аккуратно присела на стул возле квадратного деревянного стола, опираясь на него рукой. Я пристроился на сложенный, аккуратно застеленный диван. Василиса, перестав рассматривать комнату, упала рядом со мной, практически мне на ноги. На диване было полно свободного места, но она по старой привычке жалась к моему плечу, будто ища защиту. Мне оставалось только вздохнуть на эту вынужденную близость.

— Ты знаешь, кто у тебя? — заговорила Вася, кидая взгляд на живот Нади.

Она машинально провела рукой по платью, словно пряча будущего ребенка от чужих взглядов.

— Нет, мне надо к врачу на учет… По месту жительства.

— Моя мама работает в женской консультации. Я договорюсь, тебя примут как свою, — отреагировала Вася.

Надя затеребила пояс платья и посмотрела на меня. Она все ещё ждала хороших новостей о Кирилле, но мне нечего было сказать. Кроме того, что я уже говорил.

— Я уеду, — осторожно произнесла Надя больше мне, чем Василисе.

— Зачем! — подскочила Вася, всплеснув руками так, что задела меня по ноге. — Не надо никуда уезжать!

Я ждал с интересом — что же она скажет? Как будет уговаривать Надю остаться?

— Здесь тебе будет на кого опереться, а там? Ты подумай не о том, как проще и удобнее, а о ребенке. Ты заберешь его от бабушки с дедушкой и от классного дядьки.

— Да мы даже не знаем друг друга, — возразила Надя.

Василиса со вздохом покачала головой.

— У вас будет время познакомиться. Это не проблема.

Надя не отрицала, но и не соглашалась. Казалось, что это дохлый номер, и она уже все решила.

— И вообще, — продолжила Вася, — Никита хотел сказать…

Она толкнула меня локтем, требуя продолжения. Я никогда не умел находить правильных слов. Не умел говорить, то, что чувствую, считая, что это никому не интересно. Вот только они обе ждали от меня признания, откровенности.

— Слушай, мы не можем за тебя решать, — тихо сказал я. — Но мы… я хочу, чтобы ты осталась. Хочу быть в жизни племянника.

— Поверь мне, нигде так не надежно и безопасно, как здесь, — подхватила Вася. — Твой ребенок вырастет счастливым. И ты тоже.

Надя тяжело выдохнула и слегка улыбнулась. Наверное, это означало, что она согласна, потому что Василиса вскочила с дивана.

— Мы подготовим квартиру, а ты пока собирай вещи. Здесь тебе делать нечего. — Она схватила меня за руку, заставляя подняться. — Жди, мы вернемся за тобой.

И потащила меня на выход, уже все решив. Мне оставалось только подчиниться, услышав позади тихое:

Глава № 26 Василиса

Я одобрительно кивнула, увидев квартиру, арендованную для Нади. Две небольшие комнаты, маленькая кухня. Мило, хоть и тесновато. Никита рассказывал, что эта квартира принадлежит его коллеге, и осталось только внести арендную плату. Но и с этим проблем не возникло.

— Главное, чтобы Надя не передумала, — подытожил он.

Я не стала расспрашивать ее о том, почему она хочет уехать, решив отложить это на потом. Сейчас важнее уговорить её остаться, и сделать это в небольшой, но все же квартире, а не каморке, намного проще.

— В гараже есть посуда, — сказал Никита, рассматривая пустые шкафчики.

— Поехали, — кивнула я.

Никита не стал спорить, принимая мою помощь. Он больше не отталкивал меня, и это безумно радовало. Я боялась испортить тот хрупкий мир, которого мы достигли, и нарушать идиллию совсем не хотелось.

Но впервые я чувствовала себя нужной, и это давало стимул. Мне нравилось проводить время с Никитой, помогать ему, давать советы. Внутри было странное спокойствие, и такое чувство у меня возникало только рядом с ним.

Я украдкой поглядывала на профиль Никиты, задумчиво смотрящего в лобовое стекло. Раньше мне хотелось его растормошить, вывести из него всю серьезность. А теперь для меня особый вид удовольствия наблюдать за ним — спокойным, взрослым, немного хмурым.

Но больше меня волновало то, что мне постоянно хочется к нему прикоснуться. Не как в юности, а по-другому. Будто мое тело само тянулось к нему, как магнитом. Когда мы смотрели квартиру, перед глазами странное желание — мы с ним вдвоем на кухне, пьем чай, держась за руки. Кажется, что это подарило бы мне ту тишину, в которой я иногда нуждаюсь.

— Я храню там ненужные вещи, — внезапно сказал Никита, врываясь в мои мысли. — И есть сервизы, посуда всякая. Новая. Бабушка дарила постоянно, это все лежало без дела, место занимало.

— Все пригодится, — тихо ответила я.

Никита кивнул, и свернул к гаражному массиву. На город уже опустился вечер, и дорогу освещали только фары, прокладывая нам безопасный путь.

Мы остановились у красных ворот кирпичного гаража. Двигатель заглох, свет погас, погружая нас в полную темноту. Аккуратно переступая через порог, я зашла в гараж после Никиты и дождалась, пока он щелкнет выключателем. На потолке загорелась одинокая лампочка, и глаза сразу выхватили то, что я никак не ожидала увидеть.

— О боже! — воскликнула я и прошла к стене гаража.

Там, под слоем пыли, стояли наши велосипеды. Большой Никиты и чуть меньше мой. На его руле до сих пор висела розовая ленточка, которую я повязала после выпускного. На раме выведена буква В черным маркером.

— Ты… сохранил, — выдохнула я и провела рукой по рулю, стирая пыль.

Я не верила своим глазам. Думала, что велосипед давно выбросили, сломали, разобрали. Что угодно, но не сохранили в том виде, в котором я оставила его.

— Он ждал тебя, — сказал Никита за моей спиной.

Я сглотнула горький ком разлуки и повернула голову к Нику.

— А ты? Ты ждал меня?

Он не ответил, но печаль в его глазах ответила за него. Ждал. И бережно хранил то, что связывало нас. В груди сжалось сильно и неприятно от осознания — сколько лет мы потеряли из-за меня.

— Я пойду в багажнике место освобожу под коробки, — сказал Никита и быстро ушел, оставив меня одну.

Боясь разреветься, я отошла от велосипедов и осмотрелась вокруг себя. На боковой стороне деревянного стеллажа, на толстом гвозде, висела армейская форма. Я подошла ближе и провела рукой по плотной, пыльной ткани. Никита был в армии, а я не знала этого. Пока он хранил мою вещь и нашу дружбу, я не хранила ничего, кроме памяти. Не ждала его со службы, не встречала после дембеля. Не сделала ничего, начав новую жизнь вдали от дома.

Из нагрудного кармана торчал кусочек бумаги, и я потянула его пальцами, надеясь, что там фотография. Я хотела увидеть его в форме, хоть на снимке, но посмотреть на ту жизнь, которую я не застала.

Но из кармана появилась не фотография, а конверт. Я перевернула его к себе лицевой стороной и перестала дышать. На строке адресата указана я и адрес общаги моего института. Письмо, написанное, но не отправленное мне.

Я аккуратно выглянула из-за стеллажа в сторону улицы. Никита копался в багажнике, подсвечивая себе фонариком. Под бешено стучащее сердце вскрыла конверт, понимая, что поступаю неправильно. Надо спросить разрешение, а не вламываться в его прошлую жизнь нагло и бессовестно.

Но остановиться уже не могла. Вытащила листок и прижалась спиной к стене, прячась от Никиты.

«Вася, привет!», — прочитала я на первой строчке и улыбнулась.

«Пишу тебе из армии. Я служу в Подмосковье, совсем недалеко от тебя. Хотел узнать — как ты? Знаю, что ты учишься последний год, живешь в общежитии. Это все, что удалось узнать от твоих родителей.

Решил написать, потому что ты пропала, и я даже не знаю, как у тебя дела. Долго решался, целых три года. Наверное, так и не решился бы, но ты где-то рядом, и я подумал — вдруг это знак?

Знаешь, Вась, ты уехала, а я так и не сказал тебе. Я ведь любил тебя. Да и сейчас, наверное, люблю. Боялся признаться, думал, ты смеяться будешь или испугаешься. Решил, что расскажу, когда ты на каникулы приедешь. Но ты не приехала. А я устал носить это в себе, вот и говорю через письмо.

Ты только не жалей меня, ладно? Я же все понимаю — мы дружили с детства, для тебя я верный товарищ. И если бы я мог выбирать, то не влюбился. Но что получилось, то получилось.

На конверте адрес моей части. Если хочешь, можешь в любую субботу или воскресенье приехать, вызывать меня через КПП. Ну или напиши свой телефон, я позвоню и встретимся. Если захочешь. И если я отправлю это письмо.

Я скучаю, Вась. И надеюсь, что мы с тобой ещё хоть раз увидимся.

До связи! Твой верный Ник.»

Листок дрожал в моих пальцах, а на аккуратно выведенные буквы упала слеза. Я сползла по стенке, прячась в углу от правды. И боли.

Глава № 27 Никита

Я чувствовал себя по-дурацки. Собственно, так и представлялось мне признание в том, что я был влюблен. Глупо это. И письмо надо было выбросить, а лучше вообще не писать. Поддался порыву, когда Вася приснилась мне, понял, что скучаю и решил выложить правду. Потом подумал, что не нужна ей эта правда, так и не отправил.

И что теперь? Она будет смотреть и вспоминать, что я написал ей по глупости? Начнет жалеть глупого мальчишку, который не мог контролировать чувства. Как мне после этого вообще общаться с ней?

Я тяжело вздохнул, и голова Василисы поднялась вместе с моей грудью. Она продолжала жаться ко мне, как котенок к кошке, шмыгая носом. Её руки крепко держались за мою спину, и, судя по всему, отпускать не собиралась. Я хотел обнять её в ответ, но боялся этого. Боялся, что не смогу остановиться и выпустить из своих объятий.

— Нам надо посуду отвезти, — напомнил я и попытался переключиться на другую тему.

Василиса быстро замахала головой и прижалась ещё сильнее, стискивая меня так, что не хватало воздуха.

— Мы же не можем всю ночь так стоять.

— Можем, — буркнула она.

Я улыбнулся против воли. Капризная, своевольная… Упрямая и настырная. Она не изменилась совсем, выросла внешне, но не внутри. Именно за это я её и полюбил — она всегда добивалась всего, перла, как танк, к своей цели. Именно этого мне не хватало во мне. Она всегда была живой, а я умирающим.

— Если я тебя отпущу, ты снова закроешься, — тихо сказала Василиса.

Она не понимала, что я закрылся не от неё. От боли, которую она могла причинить. Даже если не осознавала этого.

— Не закроюсь. Поехали, — пообещал я.

Василиса подняла красные, мокрые глаза и попыталась прочитать мои мысли, убедиться, что я не вру.

— Если ты обманешь, мне придется что-нибудь сломать и починить, чтобы вернуть тебя.

— Не нужно больше ничего ломать, — улыбнулся я.

Она недоверчиво прищурилась, но руки разжала.

— А что ещё у тебя тут интересного есть?

Василиса с любопытством посмотрела на стеллажи под мой смиренный вздох.

— Ничего нет, поехали!

Но она уже попыталась заглянуть в коробки со старыми вещами. Понимая, что справиться с её любопытством можно только удовлетворив его, я достал с верхней полки кубик Рубика и сунул ей в руки.

— Ого, — воскликнула она. — Это же нам в девятом классе дарили!

— Ага, — кивнул я и подтолкнул её в спину. — Помнишь, как мы на спор собирали кто быстрее?

Василиса хихикнула и покрутила кубик в руке.

— Я до сих пор не собрала.

— Я, как видишь, тоже.

Мы сели в машину, и Василиса, крепко сжимая кубик в руке, улыбнулась мне. С теплом и нежностью в глазах — так, как не улыбалась раньше.

Надю в арендованную квартиру я привез на следующий день. Она снова попыталась сопротивляться, но удалось убедить её, что уже заплачено. Не знаю — подействовали ли слова Василисы, либо она сама решила остаться, но благодарно улыбнулась.

Но на этом я не остановился. Пользуясь тем, что Вася на работе, я поехал за матерью. Обещал познакомить её с Надей, и понял, что пора это сделать. Две сломанные души могли помочь друг другу, и я надеялся, что это станет началом спокойной жизни.

Я больше не хотел быть нянькой для матери. И для этого мне нужно было брать пример с Василисы — биться до конца, а не опускать руки. Я сдался, когда она уехала, смирился, что всю жизнь придется оберегать мать от тирана. Сдался, даже не попробовав ничего сделать. Потерял столько лет жизни, привязав себя к дому, который ненавижу.

Мама на просьбу собраться и поехать со мной отреагировала спокойно. Она в принципе никогда не спорила и не отказывалась ни от чего. Отец приучил её подчиняться, и она давно перестала слушать себя, делая только то, что хотят другие.

Мы ехали к Наде молча. Мать скромно сжалась на кресле, и в этот момент я испытывал жалость. Она была настолько запуганной, что боялась даже меня, а я ни разу на неё и голоса не повысил. Да, не относился с теплом, как и она, но и не унижал, в отличие от отца.

Пальцы матери стучали по коленям — тремор рук у нее много лет. От такого стресса удивительно, как она ещё не сошла с ума. Хотя можно ли назвать её здоровой, если она продолжает жить с тираном?

Надя не ожидала, что я снова приведу ей кого-то. Ей даже не удалось скрыть удивления, когда я произнес:

— Это наша мама. Мария. — Я повернулся к матери, которая застыла на пороге. — Это Надя, девушка Кирилла.

В глазах матери заблестели слезы, будто она не поверила мне, когда я говорил, что познакомлю её с Надей.

— Нальешь нам чай? Будем разговаривать, — сказал я и подтолкнул мать к кухне.

Она еле шевелила ногами, но все же шла позади Нади. Скромно присела на край стула, потом неспешно взяла кружку. Делала все неуверенно, как и дома.

— Как ты смотришь на то, что мама будет жить с тобой? — сказал я с уверенностью в голосе. — Помогать по дому, потом с ребенком.

Надя растерянно посмотрела на молчащую мать и бодро кивнула.

— Да… Я буду рада, — произнесла она.

— Мам? — Я повернулся к матери, ожидая ответа от неё. — Ты нужна здесь. Наде и своему внуку.

— Я не знаю… — протянула мать и шумно сглотнула. — А как же ты?

— А что я? Я останусь с отцом.

Она сомневалась, не хотела бросать отца или меня — я не понимал.

— Решай, что тебе важнее: дурацкая привязанность к тирану или нормальная жизнь. У тебя появился второй шанс стать настоящей матерью. Не смогла быть ей с Кириллом, стань с его ребенком.

Мать опустила голову и покивала. Может, мои слова прозвучали грубо и неудобно, но как иначе достучаться до неё я не знал. Если она откажется, захочет сохранить то безумие, в котором живет, то я бессилен. И, судя по молчанию, соглашаться она не была готова.

Глава № 28 Василиса

Обещал, что не закроется, а сам вчера молчал всю дорогу, когда вез меня до дома после работы. Я была так рада, что он приехал и снова без предупреждения, что тоже не нашла слов. Так и доехали мы молча, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по домам.

Я не хочу заводить тему о его письме и чувствах, что он скрывал. Это камень в мой огород, потому что я должна была увидеть, понять, спросить. Но я видела только себя и свои проблемы, которых и не было по сути. Вот бы свои сегодняшние мозги поставить себе семнадцатилетней. Но старые ошибки не исправить, прошлое не вернуть. Остается только верить, что будущее удастся построить без глупостей.

Письмо бережно легло на полку в моей комнате. Я перечитала его раз десять, и все десять раз не могла сдержать слезы. Это так трогательно, так искренне и тяжело одновременно. Я словно чувствовала ту боль, с которой он писал эти строки и прощался со мной. Может, пытался сказать, но так и не решился.

Перед сном я долго думала — что было бы, отправь он это письмо. Я бы точно приехала или позвонила. И что я могла сказать? На последнем курсе института уже строила бизнес, работала по ночам и была, как загнанная лошадь. Да и потом тоже. На все эти годы у меня даже не было отношений, потому что не думала о них.

На втором курсе мне предложил встречаться одногруппник. И я вроде согласилась, пошла с ним на свидание, но он показался мне скучным и неинтересным. Мы о чем-то говорили, даже шутили, но словно это было не то. Словно я сравнивала его с человеком, с которым мне всегда было и весело, и спокойно, и безопасно. Больше я таких людей не встречала. Ни один парень не дотягивал до Ника, и, хотя я всегда воспринимала его только как друга, в других искала те же качества.

Эта мысль натолкнула на другую — а что, если я тоже испытывала к Никите нежные чувства, но не понимала этого? Ждала каких-то бабочек в животе, особых эмоций, думая, что это и есть любовь. А на самом деле это нечто другое. Это тишина внутри, спокойствие, желание быть ближе.

Я никогда не представляла нас парой, потому что мы были близки по-другому, и намного сильнее, чем многие влюбленные. Вдруг я просто хотела думать, что люблю его только как друга? Я не понимала этого.

Сейчас, глядя на взрослого Никиту, я тоже не понимаю своих чувств. Мне снова хочется его обнимать, быть рядом, говорить с ним или молчать — неважно. Но теперь мне ещё хочется не отпускать его. Чтобы он не уходил. А когда уходил, то быстрее возвращался.

Я работала с мыслями о Никите — человеке, что был рядом, даже когда я уехала. А я так и не сказала ему спасибо за это. Всегда принимала его присутствие как должное, не понимая настоящей ценности друга.

В обеденное время я пошла на перерыв. Покупателей в зале было мало, день выдавался на удивление спокойным. Работать в графике со стабильными выходными мне нравилось больше, оставалось время на всякие дела вроде починки пирса или знакомства с Надей.

Я вырулила на склад, бесшумно прошла мимо стеллажей и внезапно услышала шепот. Между ним прорывался тихий всхлип, на что шепот становится громче и злее. Обойдя полки, я по звуку вышла в закуток — там хранились непопулярные товары, и персонал заходил редко.

Передо мной открылась картина, от которой я застыла на месте, как вкопанная. В самом углу стояла заплаканная тетя Маша, а рядом с ней, крепко держа её за плечо, злился её муж. Он что-то шептал ей таким тоном, что мурашки бежали по коже. Там были угрозы, оскорбления — до меня долетали только обрывки фраз. Она, как маленький ребенок, сжималась в углу и казалась совсем крошечной рядом с высоким дядей Сережей.

Я не знала, что мне делать. Вмешиваться в их семью не имела права, но и оставить так не могла. А когда он занес вторую руку над головой женщины, решение пришло само.

Я уверенно и громко шагнула к ним и совершенно машинально перехватила его руку в воздухе.

— Вы что делаете?! — произнесла я, держа отца Никиты за запястье. — Отпустите её!

Он обернулся, и на злом, красном лице было столько ярости, что я сама чуть не сжалась от страха. Но не показала этого. Ещё крепче вцепилась в него, не позволяя ударить жену.

— Не лезь! — прошипел он голосом змеи, прожигая меня ненавистным взглядом. — Это не твое дело!

Тетя Маша всхлипнула, её дрожащие руки убрали волосы с заплаканного лица. Осознание приходило медленно, но уверенно — тот скандал в магазине был нормой для их семьи. Вот о чем она говорила, вот почему так злился Никита.

— Отпустите! — тверже сказала я и потянула руку на себя, не давая ударить её.

Он упирался, его сила была точно не равна моей, но отступать я не собиралась.

— Я сказала, отпустите её! Быстро! — почти крикнула я. — Иначе я сейчас позвоню Никите!

От имени сына он сначала напрягся сильнее, а потом резко расслабился. Так резко, что по инерции мои ладони понесли его руку на себя. Когда его сжатый кулак прилетел мне по лицу, перед глазами запрыгали звездочки. Боль обожгла, в голове зазвенел колокол. Непроизвольно вырвался стон, и я приложила холодные пальцы к щеке.

Тетя Маша испуганно ахнула. Дядя Сережа не выразил ни капли сожаления и даже не попытался извиниться. Он скривил лицо, глядя на меня, и отступил. Через пару секунд скрылся за стеллажами.

— Сейчас, девочка, потерпи, — затараторила тетя Маша и тут же убежала.

Я проморгалась, прогоняя мушки перед глазами и звон в ушах. Помогало плохо. Не двигалась с места от шока и боли, пока тетя Маша не прибежала назад и не сунула мне в руки замороженные овощи. Я приложила холод к щеке, и боль медленно начала отпускать.

Она смотрела на меня испуганно, жалостливо, потом обернулась, вернула взгляд ко мне, снова обернулась. Вела себя, как загнанный зверек, дрожа, будто в холодильнике.

— Не рассказывай Никите! — быстро сказала она.

Именно это я и собиралась сделать, как только доберусь до телефона.

— Что значит не рассказывай? — Я нажала пакетом сильнее и снова застонала. — Он пугает вас, пытается ударить. Никита должен знать!

Глава № 29 Василиса

Я с трудом доработала до конца дня, тщательно пряча от начальства и покупателей расплывающийся на лице синяк. Не смотрелась в зеркало, но чувствовала, как жжет и неприятно подергивает скулу.

Меня никогда не били — это факт. Может, в детстве с малышней делили игрушки через синяки, но так, чтобы по-настоящему не было. И от этой мысли мне становилось только хуже. Я непроизвольно представляла, как злой отец замахивается на маленького Ника, как он сжимается от страха. А потом бежит гулять и делает вид, что все в порядке.

Сколько же всего он скрывал от меня…

С трудом взяв себя в руки, я переоделась и пошла на выход. Тетя Маша ушла, её муж больше не появлялся после нашего разговора. Я очень надеялась, что не сделала хуже. Вдруг он обозлился, пришел домой и…

Я отмахнулась от неприятной мысли и вышла на улицу. Прохладный осенний ветер ударил в лицо, охлаждая ещё горячую щеку. Напротив входа стояла машина Ника, и, увидев его, мне стало только хуже. Я хотела, чтобы он приехал, но противные картинки перед глазами вызывали дрожь. Вот бы обнять его, сказать, что я понимаю боль, с которой он жил эти годы. Но тогда мне придется рассказать всё, а я обещала этого не делать. И как промолчать, если я не умею?

Спрятав лицо в воротник кофты, я села в машину.

— Привет, — сказал Никита и не торопился заводить двигатель.

Я кивнула, быстро пристегнулась и сжала губы. Молчать!

— А что это у тебя? — прозвучал вопрос, который я больше всего боялась.

— Где? — Я прикинулась дурочкой и отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю тротуар.

Господи, ну езжай ты уже! Не нужно ни о чем спрашивать, не заставляй меня врать!

— Василиса, — строгим голосом позвал Никита и его пальцы уверенно схватили мой подбородок.

Он повернул мое лицо к себе и уставился на синяк. Хмурился, изучал его как таблицу Менделеева, словно моя кожа рассказывала историю произошедшего.

— Что случилось? — спросил Никита и отпустил мое лицо.

— Да ничего особенного, — отмахнулась я. — Коробку на складе потащила с верхней полки, и она упала на меня. Ты же знаешь, какая я неуклюжая, вечно то падаю, то роняю что-нибудь.

Я заставила себя захлопнуть рот и перестать нести ерунду.

— Ладно, — тихо сказал он и, на мое счастье, повернул ключ.

Я мысленно выдохнула и откинулась на спинку кресла. Даже если он не поверил, допытываться не будет. Не должен. Я надеюсь.

До дома мы доехали молча. Это было невыносимо, но я смогла сохранить тайну. Быстро попрощалась и убежала домой. В комнате включила свет, потом сразу выключила и выглянула в окно. Никита стоял возле машины и не торопился уходить. По его хмурому лицу было сложно понять, о чем он думает. Но мне казалось, что думает он о синяке на моем лице.

Ночью я не спала, а тонула в своих мыслях. Впервые пожалела, что у меня такая хорошая фантазия, от которой чуть не сошла с ума. Несколько раз поднималась с кровати, умывала лицо холодной водой, но легче не становилось. Порывалась написать Нику сообщение: прости, дурой была, не замечала… Но сразу стирала буквы, понимая, насколько это глупо. Что ему мои слова? Говорить надо было раньше, когда он жил в аду, а не сейчас, когда научился выживать.

Но и молчать было невыносимо. Я должна была признаться, что влезла в его тайну, стала участником — не специально, да, но так случилось. И если он хочет, если готов, я буду слушать — пусть говорит, кричит, плачет, что угодно. Вот только я боялась, что Никита снова закроется. Он спрятался после письма, после запоздалого признания. И пусть не говорит об этом, но я вижу и чувствую. Слишком многое я узнала о нем. И еще одна тайна заставит его снова выстроить барьер.

Я не хотела опять потерять его. Вспоминала, как мы строили пирс, как он учил меня работать инструментом, как кинулся за мной в холодную воду. Он подпустил меня к себе, начал дарить тепло, а если я нажму на старую рану, то стану источником боли. А от боли принято прятаться.

Сон пришел только с рассветом — беспокойный, нервный, рваный. Кажется, что-то приснилось, либо это мысли: я понимала с трудом. Так и не поспав нормально, я поднялась с кровати, и после кофе бродила по дому. Перекладывала вещи, пыталась чем-то заняться, пожалев, что у меня выходной.

Наконец, я не выдержала и ушла из дома под вечер. Туда, где тихо и спокойно. Где можно найти правильные слова, чтобы не навредить Никите еще больше.

Не глядя по сторонам, я двинулась по тропинке уверенным и быстрым шагом. Захлебываясь мыслями, даже не заметила машину Никиты. Только когда он остановился и окликнул меня, я пришла в себя. Посмотрела на него через опущенное стекло, заметила взволнованный взгляд.

— Ты куда? — спросил он, и его взгляд замер на моей щеке. Фиолетовый синяк не давал ему покоя, а я не додумалась его замазать.

— По делам, — быстро ответила я, поворачиваясь к нему здоровой стороной лица.

— Садись, докину.

Я покачала головой.

— Мне недалеко, спасибо.

И быстро ушла. Теперь он подумает, что я от него бегаю. Но так лучше. Не хочу, чтобы он видел мои терзания.

На берегу, как и ожидалось, было спокойно и тихо. Я залезла на пирс и уставилась на медленно текущую речку. На водную гладь падали разноцветные листочки дуба и клена, медленно плыли, как лодочки, а потом их уносило вдаль. Шуршание веток успокаивало, сумерки медленно опускались на берег, принося с собой густой туман. Воздух пах влагой, водорослями и сырыми камнями.

На новом пирсе уже побывала молодежь. В кустах нетронутого камыша, от лучей сгорающего солнца поблескивала упаковка из-под чипсов. Мы такого себе не позволяли, бережно относились к месту, где отдыхали. Даже шелуху от семечек складывали в карманы, а потом выбрасывали дома, выскребая колючий мусор. Нас никто не учил этому, я спокойно оставляла фантики от конфет на своей кровати, но здесь — нет. Словно боялись намусорить не на берегу, а в собственной душе.

И вот, мы починили пирс, расчистили тропинку к берегу, а кто-то решил, что имеет право превращать пристань в свалку. Хоть колючей проволокой обноси наше место, чтобы никто не приходил.

Глава № 30 Никита

Домой мы ехали молча. Василиса пристально смотрела в окно, провожая взглядом проезжающие мимо машины. Мне тоже нечего было сказать — слишком много всего произошло, и нужно было это обдумать.

Поцелуй ещё хранился на моих губах, и воспоминания о нем заставляли мышцы утрачивать силу. Я хотел спросить ещё раз — зачем она это сделала, но боялся услышать ответ, который мне не понравится. Из жалости, любопытства или чего-то ещё, что никак не относится к чувствам — все это могло стать неприятной правдой.

Теперь Василиса знает обо мне практически все. Больше никаких тайн, недомолвок и оправданий. Я не сомневался, что рано или поздно она докопается до истины, и ощущал странное смирение. Пусть знает. Может, она права, и я должен был рассказать ей раньше. Только чтобы это изменило? Ради меня она бы осталась здесь? Я не мог этого допустить, все же мечта важнее, чем травмы друга.

Мы в тишине подъехали к дому, Василиса грустно улыбнулась мне и ушла. Я остался возле машины, задрав голову. Мысли вновь и вновь накрывали меня, заставляя щемить внутри сильно и безостановочно. Я так долго мечтал об этом поцелуе, а когда он случился — испугался. Его, своих чувств, ее чувств, того, что это не по-настоящему. А если по-настоящему, если она действительно хотела этого, то я, естественно, все испортил. Своим недоверием, страхами, сомнениями.

Я продолжал думать о поцелуе, фантомно ощущая губы Васи на своих, как в её комнате загорелся свет. И сразу погас. Потом снова вспыхнул и погас. Я попытался разглядеть через шторку, что у неё происходит, почему моргает свет, но ничего не видел. Окно стало темным. Через секунду зашевелилась штора, и выглянула Василиса. Не просто куда-то, а на меня. Медленно кивнула головой.

И я понял. Последняя тайна, что я хранил, не была тайной. Она знала. Всегда знала, что я стою под её окнами, жду. Не говорила мне об этом, позволяя заботиться о себе без упреков.

Я хотел, чтобы она вышла. Чтобы мы поговорили и объяснились. Но лишь смотрели друг на друга через стекло и расстояние. До тех пор, пока я первый не сдался и не ушел домой.

В квартире меня встретила странная, непривычная тишина. Нет, здесь всегда было тихо, но теперь как-то по-особенному. От сквозняка приоткрылась дверь в родительскую спальню, и проходя мимо, я заглянул в комнату. Кровать оказалась пустой.

Я посмотрел на часы — почти одиннадцать вечера, отца нет. Трудно сказать, бывает ли он дома в это время, но мне казалось, что я всегда слышал гул от телевизора.

Я прошел в кухню, заглянул в ванную. Никого. Квартира словно вымерла. Мать вчера переехала к Наде, почти не сопротивляясь. Я лично отвез её с вещами на машине, торопясь, чтобы она не передумала. Выдохнул с облегчением, избавив себя наконец от главной обузы.

Но куда делся отец? Неужели он узнал, где живет Надя и поехал к ним? Неприятно предчувствие становилось все сильнее, и достигло пика, как только я оказался на улице. Завел ещё не отставший двигатель и вдавил педаль газа так, что визг шин полетел далеко за пределы двора.

Надо было сначала позвонить, а не мчаться в темноте к беременной девушке, рискуя напугать её. Но если он там, если он хоть что-нибудь сделает им… Думать об этом не хотелось.

Я влетел в подъезд и едва сдержался, чтобы не открыть дверь ключом, вломившись в квартиру. Перевел дыхание и постучал. Потом снова. Спустя целую вечность за дверью послышались шаги.

— Надя, это я, открой, пожалуйста, — сказал я, чтобы она не боялась незваного ночного гостя.

Тут же щелкнул замок, из квартиры на меня упал теплый свет из прихожей. Надя смотрела взволнованно, поправляя взъерошенные волосы. Посторонилась, и я зашел. Из кухни сначала выглянула, а потом вышла мать.

— Что случилось? — спросила Надя, захлопывая дверь.

— Он здесь? Приходил? — Я смотрел только на мать, и она понимала, о ком я говорю.

— Нет… — Она испуганно расширила глаза и сжала себя руками. — Он же не знает… Не знает ведь?

Я медленно выдохнул. Действительно, откуда ему знать про Надю и квартиру, которую я для неё арендовал. Он слишком ленивый, чтобы начать искать, да и зачем ему это? Наверняка, куда-то вышел, может, работает.

— Извини, напугал тебя. — Я повернулся к Наде и провел рукой по её плечу.

— Все нормально. — Она улыбнулась, прекрасно понимая мою панику. — Если что, я тебе позвоню.

Я кивнул и направился к выходу. Неудобно получилось, но надо было убедиться, что они обе в порядке.

У двери я остановился и, держась за ручку, посмотрел на Надю.

— Это ты рассказала Василисе о нашей семье?

Я не хотел, чтобы это выглядело, как претензия, но узнать должен был.

— Нет. — Надя покачала головой. — Я ее больше не видела после того раза, когда вы приезжали вместе.

— Это я рассказала. — Мать сделала шаг ко мне.

— Зачем? И как это вышло?

Она замялась. Её пальцы ещё теребили локти, как это происходило всегда перед отцом.

— Случайно, — тихо ответила мать. — Мы… работаем в одном магазине. И случайно, Никит.

— Это она тебя уговорила переехать?

Мать кивнула, но я и так знал ответ. Молча вышел из квартиры, понимая, что не случайно. Никто из нашей семьи никогда не рассказывал о происходящем. Мать попробовала однажды с родителями и, столкнувшись со стеной безразличия, уяснила простую истину. Никому не интересны чужие проблемы. А если она рассказала, значит, был повод.

Дома я снова прошелся по комнатам, заглянув даже за диван, будто отец мог спрятаться. Напоследок я оставил родительскую спальню, и зайдя туда, сразу открыл дверцу шкафа. На меня смотрели пустые полки и одинокие вешалки — некоторые сломаны, некоторые погнуты. Только на дне стояла коробка со старыми вещами, которыми давно никто не пользовался.

Пройдясь по комнате, я увидел маленькую бумажку на полу. Поднял её и развернул. Это был чек из магазина, в котором работает Василиса и, оказывается, мать. Я даже не знал, что она устроилась на работу — да я вообще ничего не знал о своих родителях. На чеке указана пачка сигарет и вчерашняя дата.

Глава № 31 Никита

Василиса стояла на пороге в моей кофте и моих брюках. И видеть её в своей одежде мне нравилось. Как она смотрела невинным взглядом — тоже. Я пропустил её и закрыл дверь на замок. Василиса застыла в прихожей, пытаясь что-то рассмотреть впереди себя. Пришлось подтолкнуть её в спину и привести на кухню. Она обвела взглядом комнату, где не была много лет. Но здесь ничего не изменилось. В этой квартире жизнь давно замерла.

— Как ты? — шепотом спросила Василиса.

— Я дома один, — сказал я, пристально вглядываясь в глаза Васи. — Мама у Нади, отец уехал.

— Да?! — удивленно протянула Василиса, и я даже почти ей поверил.

— Я все знаю. И что это мать тебе рассказала про нас, и что ты уговорила её переехать к Наде.

Она беззаботно пожала плечами, будто ничего особенного не произошло. Не понимала, насколько это важно для меня. Или понимала, но делала вид.

— Я вот только не пойму… — продолжил я. — Не могу цепочку провести. Мать тебе рассказала, хотя никому никогда не говорила. Согласилась на переезд. Отец сразу уехал со своим шмотьем.

Василиса молчала, потому что, если начнет врать — я сразу раскушу.

— Выяснилось, что вы работали вместе. А сегодня я нашел чек из твоего магазина, который оставил отец. — Я смотрел на напряженное лицо Василисы, и снова мой взгляд остановился на синяке, что не давал мне покоя. — Только если…

Я замолчал. Мысль, такая логичная и правильная медленно подкрадывалась к голове. Я пытался её оттолкнуть, придумать что-то другое, заткнуть дурацкую фантазию. Но она упорно лезла назад, складывая кусочки пазла в единую картину.

— Нет, — прошептал я в ответ на свои мысли. — Этого не может быть.

Я посмотрел в испуганные глаза Василисы, и понял, что прав.

— Это он… — протянул я, сжимая кулаки. — Это он ударил тебя.

Вася открыла рот, не издав ни звука, и её молчание было точным подтверждением моих слов. Ярость, та самая, о которой я не вспоминал последнее время, встала в горле. Жар хлынул к лицу, заколов тысячей мелких иголок.

— Я защищал мать, а он… Он… поднял руку на тебя! Черт! — закричал я и швырнул в стену стакан, что оказался под рукой.

Василиса ахнула. Звон осколков впился в больную голову, стуча по вискам.

Быстро отвернулся к столу, чтобы Василиса не видела моего гнева. Отец правильно сделал, что уехал. Иначе эту ночь он бы не пережил.

— Поэтому он уехал. Он знал, что ему будет за это. — Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

— Ник. — Вася аккуратно положила ладонь на мое плечо. — Это случайность.

— Продолжай, — потребовал я. Если она не расскажет, я поеду его искать. И обязательно найду.

— Он… разговаривал с твоей мамой, держал её за руку. Я попыталась защитить её, потащила его руку, и… получилось случайно. Он не хотел меня ударить!

Я повернул голову к Васе. Глаза смотрели на меня честно и взволнованно.

— От чего ты хотела её защитить?

— Мне показалось, что он пугал тетю Машу.

— Показалось?

Василиса медленно выдохнула.

— Не показалось. — Она опустила взгляд на секунду, но тут же вернула его к моему лицу. — Но это больше не важно. Он ушел. Забрал с собой вашу боль и ушел. Отпускай его, всю злость и прошлое. Больше он ничего вам не сделает.

Я покачал головой и развернулся к Василисе.

— Но какой ценой? — тихо сказал я и провел пальцем по синяку на её щеке.

Я столько оберегал её от своей тайны. И все ради чего? Чтобы она стала участником того безумия, что происходило здесь?

Сердце рвалось на кусочки от жалости. Она попыталась защитить мать, сделала мою работу, прикрыла меня с тыла. И освободила меня, не побоявшись испортить лицо.

— Заживет, — произнесла Василиса и положила свою теплую ладонь поверх моей, прижимаясь щекой. — Главное, чтобы здесь… — Ее вторая рука легла мне на грудь. — Больше не болело.

Ярость отступала, оставляя после себя только нежность. Мне было так страшно, когда она только приехала, и стало так спокойно, когда она не осталась в стороне. Не просто произнесла слова, а встала плечом к моему плечу в моей войне. Ворвалась в мою жизнь, снесла всё, что давно было разрушено и оставила чистое, незараженное поле.

— Только снова не становись холодным, ладно?

Я медленно кивнул.

— Я стал таким, потому что ты уехала. Пока ты была здесь, я держался. А потом… Потом мне не для кого было оставаться нормальным.

— Прости меня, что уехала, оставила тебя. Если бы я знала. — Василиса покачала головой.

Может, это что-то изменило бы. Или нет. Мы теперь не узнаем, и остается только отпустить это. И вину вместе с обидой.

— Ты хотела поговорить, — произнес я, но говорить совсем не хотелось. В этот момент я был бы рад её наглости. Чтобы она снова ворвалась в мое личное пространство, но осталась там.

— Да. Я хотела спросить. — Василиса провела рукой по моей груди, и я чувствовал тепло её пальцев сквозь футболку. — Ты все еще любишь? Ту девчонку, которой писал письмо?

Светло-зеленые глаза смотрели на меня с надеждой. Она хотела услышать правду, и я был готов произнести её.

— Нет, — честно сказал я. — Я больше не люблю ту девчонку. Теперь я люблю взрослую Василису.

Она закусила губу. Свела брови. Я видел, как в её глазах собираются слёзы. Не от боли. От чего-то другого. От того, что она не могла больше держать это в себе.

— На пирсе, — начала она, и голос дрогнул. — Я поцеловала тебя. Потому что хотела этого. Давно хотела. И…

Она замолчала. Убрала руку от моей щеки. И потянулась к шее. Её пальцы коснулись волос, скользнули по коже. Я почувствовал, как сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось часто и громко. Как у мальчишки. Как в юности.

— И сейчас хочу, — закончила она.

За мгновение её губы оказались рядом с моими. Дыхание защекотало кожу. Она медлила. Давала мне возможность оттолкнуть. Отступить. Снова спрятаться за стеной, которую я так старательно выстраивал все эти годы.

Глава № 32 Василиса

Звонок будильника вырвал меня из сна резко и тяжело. Я протянула руку, чтобы нащупать телефон на тумбочке, но пальцами больно ткнулась в стену. Будильник заглох. Скрипнула кровать. Открыв глаза, я сквозь остатки сна смогла разглядеть бежевые обои в маленький цветочек, кривую линию, нарисованную синей ручкой и полоску солнечного света от окна.

Я повернулась под скрип пружины и откинула одеяло. Никита лежал на надувном матрасе, разглядывая что-то на потолке.

— Ты чего на полу? — спросила я с улыбкой.

Никита повернул голову и посмотрел так, будто тоже не верил в происходящее, как и я.

— Я на матрасе.

— На полу, — кивнула я.

— Ты уснула вчера, и… — Он не договорил, наблюдая, как я сползаю с кровати и пристраиваюсь ему на руку. — И я оказался здесь.

Я обняла его, крепко прижимаясь щекой к теплой груди.

— Что дальше, Вась? Мы вместе? — нерешительно произнес Никита.

— Теперь, как настоящий мужчина, ты обязан на мне жениться, — отшутилась я. Совсем не хотелось говорить о серьезном. Не в то утро, когда так хорошо и спокойно.

— Я всего лишь поцеловал тебя, — со смехом сказал он.

— Разве для настоящего мужчины этого недостаточно?

Никита не ответил, лишь обнял меня и крепко прижал к себе. Это было лучше любых слов. Мы оба не совсем не понимали, как превратить давнюю дружбу в нечто большее, но попробовать стоило. Именно этого я и хотела солнечным утром, когда, казалось, что мы решили все проблемы. А если нет, то они больше не будут помехой.

Я лежала на его руке, слушала его дыхание, и думала о том, что счастье, оказывается, не в громких словах, не в больших жестах, не в победах и достижениях. Оно в этом. В тихом утре. В тепле чужого тела. В руке на спине. В том, что кто-то остался. И не ушёл.

Никита пошевелился, устраиваясь удобнее. Я почувствовала, как его губы коснулись моих волос. Легко. Почти незаметно. Но этого было достаточно, чтобы внутри всё замерло.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо. Так тихо, что я почти не расслышала.

Я не ответила. Не словами. Просто прижалась к нему сильнее. Потому что слова были не нужны. Он и так знал. Знал всё это время.

После вкусного завтрака, приготовленного не мной, пришлось отпустить Никиту на работу. Мы вместе вышли на улицу, и у подъезда он скромно поцеловал меня в щеку. Это было так странно, необычно, будто мы играли чьи-то роли. Смущался он. Смущалась я.

Взяв инициативу в свои руки, я обняла Никиту и поцеловала нормально. Как положено, а не детским «чмок». Он ответил, потом напрягся, отвел лицо и произнес довольно бодро:

— Доброе утро, тетя Таня, дядя Слава.

Я замерла на месте.

— Доброе утро, — услышала я голос матери.

Папа подошел ближе, пожал руку Никите, и краем глаза я заметила улыбку на его лице. Стало ещё неудобнее, чем было. Словно мне не третий десяток, а пятнадцать.

Родители не стали смущать меня ещё больше, задавать дурацкие вопросы, и уехали. Следом к машине ушел Никита. Я проводила его взглядом, дождалась, пока автомобиль скроется за углом, и поднялась в квартиру.

Вечером родители сразу пристали с расспросами. Они ничего не говорили, по их хитрым взглядам и так было понятно, что они хотят сказать. Но мама загадочно переглянулась с отцом и с улыбкой начала говорить совсем другое:

— Мы давно хотели тебе сказать, не решались. Раз вы теперь с Никитой вместе, то, наверное, пора.

Мне не нравится, когда так говорят. Я вообще не люблю тайны, а тем более, со стороны родителей. Тело напряглось в ожидании продолжения.

— Мы с папой хотим купить тебе квартиру. Или дом. Как сама решишь.

Я смотрела на улыбающихся родителей, не шевелясь. До меня даже не сразу дошел смысл их слов.

— Что значит купить? — единственное, что я смогла сказать.

— Мы откладывали, чтобы обеспечить тебя жильем. Хотели купить после окончания учебы, но ты осталась в Москве. А там цены совсем другие. Если ты не планируешь туда возвращаться, то предлагаем здесь пустить корни, — пояснил папа.

— То есть вы всю жизнь экономили, чтобы… — Я откинулась на спинку стула, не веря своим ушам.

— Мы знаем, как сложно с жильем. Нам эту квартиру помогли купить твоя бабушка. И мы сделаем тоже самое, — кивнула мама.

Я всю жизнь думала, что родители ни к чему не стремятся, экономят каждую копейку, потому что зарплата маленькая. Оказывается, они все это время думали о моем будущем. И я не знала как мне на это реагировать.

— Мам, пап, я очень благодарна, но вы же не жили толком.

— У нас ещё полно времени, — засмеялся папа. — Вот следующим летом поедем с мамой на море. Раз у тебя всё хорошо, ты в надежных руках, теперь можно и о себе подумать.

— Так что выбирай. Через месяц закроется вклад, и можно выходить на сделку.

Я не заслужила людей, которые рядом. Сколько всего они натерпелись от меня в юности, потом я оставила их ради другой жизни. А они… они оказались настоящими родителями.

— Спасибо. За всё, — тихо сказала я и взяла обоих за руки.

И речь шла не о квартире. А о том, что они не такие, как родители Никиты. Только жаль, что все познается в сравнении. И пока я в юности ругалась на них, они были рядом. Они думали обо мне.

Поиск своего собственного жилья — дело приятное, но утомительное. Целых две недели я каждую свободную минуту листала объявления, пока не начинало рябить в глазах. Никита со своей ворчливостью совсем мне не помогал. То дом не там стоит, то ремонт плохой, то ещё что-нибудь. А я хотела, чтобы новое жилье нравилось нам обоим, потому что планировала забрать его с собой.

На это он вздыхал ещё громче, явно недовольный тем, что вопрос с жильем решать не ему. Но мне было плевать на стереотипы. Я в радостном предвкушении показывала объявления, даже если ему почти ничего не нравилось.

Мы приходили на пирс каждые выходные, прячась от холодного ветра в кофтах и теплом пледе. Укрывались им вдвоем и смотрели на темнеющую реку. Осень уже активно вступала в свои права, разбрасывая разноцветные листья и пригоняя непогоду. Но нам это не мешало. Наоборот. В такие моменты, когда на улице холодно, а под пледом тепло, становился по-особенному хорошо.

Глава № 33 Никита

Планета круглая, жизнь до безобразия тоже. Мы вернулись к той точке, от которой ушли восемь лет назад. Снова пирс. Снова прощание. Только тогда я знал, что она уедет, был почти готов к этому. Теперь у меня даже нет на это времени.

— Ты представляешь, мошенники! Я винила себя, думала, это я тупая! — воскликнула Василиса.

— И что теперь? — Я попытался сделать голос как можно уверенней, чтобы она не почувствовала, как меня ломает изнутри.

— Суд в Москве, надо участвовать. Юристов подключить. Олег говорит, месяца три минимум. А потом… потом я начну заново!

Она говорила с таким восхищением, что я не мог не поддержать ее. Глаза горели, руки жестикулировали, голос звенел от предвкушения. Она рассказывала про суд, про юристов, про Олега, который все устроит, про то, как вернет деньги и начнет все заново. С нуля. С чистого листа. Она снова была той Васей, которая рвалась в Москву, которая мечтала, которая не умела сидеть на месте.

И я кивал. Улыбался. Задавал вопросы. Делал вид, что все в порядке.

Вот только я знал — если она уедет, то больше не вернется. Москва снова засосет ее, снова заберет ее у меня. Возможно, на этот раз навсегда.

И должен был остановить. Сказать, что она нужна мне здесь. Но не смог. Я снова вернулся в то время, когда ради других был готов засунуть свои чувства куда подальше.

Василиса что-то говорила, но я тонул в своих мыслях. Тоска уже съедала меня, и как пережить это во второй раз не понимал. Я только начал жить. Только научился жить заново. Позволил себе мечтать. А она снова собирается уехать.

Вечер медленно опускался на реку, и прятать лицо стало проще. Я слушал Васю, задавал ей вопросы и поддерживал. Но мыслями был не здесь.

Так и не сумев справиться с мыслями, я отвез Василису домой и ушел к себе, зная, что спать сегодня не буду.

И я действительно не спал. Пытался, но только делал хуже. Поднялся с рассветом, и долго искал себе занятие. Так и не нашел.

Днем от Василисы пришло сообщение с просьбой отвезти её. Я ответил согласием, и сердце сжалось ещё сильнее. Вот и всё. Накинув кофту, я вышел и замер возле машины. Ждал. Как тогда. В тот день, восемь лет назад, я тоже не спал. А утром занимал свой пост возле подъезда, готовясь к прощанию. Те чувства пришли снова, но на этот раз сильнее. Тогда я не знал, что она может не вернуться. Теперь знаю.

Василиса выскочила из подъезда — легкая, воздушная, с широкой улыбкой. Я искал в ее руках сумку, чемодан. Что-нибудь, что подтвердит мои опасения. Но в ее ладони лежал только телефон, который она на ходу проталкивала в карман. Она не выглядела тем, кто собирается уехать.

Я не успел толком осознать это, как она уже подскочила ко мне и повисла на шее. Руки обхватили меня крепко, нагло, по-хозяйски. Запах её шампуня, тепло её тела, её дыхание у моего уха — всё это ударило разом, лишая остатков способности соображать.

— Поехали, — сказала она и выскользнула из моих объятий. — Жрать хочу.

Я успел перехватить её руку, не давая сесть в машину. Она с удивлением обернулась на меня.

— Куда? — произнес я тихим, хриплым голосом. Чужим голосом.

— Как куда? — воскликнула Василиса, будто услышала от меня великую глупость. — К Наде. Они сегодня гуляш готовят, и мне надо посмотреть.

Она попыталась высвободиться. Дёрнула руку, но я не позволил. Не мог. Пальцы сжались сильнее, почти до боли, хотя я не хотел делать ей больно. Просто не мог отпустить. Потому что если отпущу — она сядет в машину, и я повезу её не к Наде, а на вокзал. Так, как готовился. Так, как боялся.

Происходящее казалось каким-то дурацким фильмом. Я пришёл прощаться. Я не спал всю ночь. Я готовился к тому, что она снова исчезнет из моей жизни. А она говорит о еде. О гуляше. О том, что ей надо посмотреть, как Надя готовит.

Я смотрел на неё и не понимал. Не понимал, как она может быть такой лёгкой, когда у меня внутри всё рвётся на куски. Не понимал, как она может говорить о еде, когда я уже мысленно попрощался с ней. Не понимал, как она не чувствует, что я стою на краю и держусь только за её запястье.

— То есть мы едем не на вокзал? Ты же… ну… суд, Москва.

Мой голос прозвучал до смешного по-мальчишечьи. Она перестала вырываться и посмотрела на меня так, будто я сказал, что планета квадратная. Слегка прищурилась, и мне стало совсем неловко.

— Никит, ты как старый дед. — Василиса покачала головой, глядя на мое удивленное лицо. — Двадцать первый век. Я удивлена, что ты машину водишь, а не на повозке катаешься.

Я открыл рот, но не нашёл, что сказать. Я действительно не понимал. Всё, что я знал — что она уедет. Что Москва снова заберёт её. Что я останусь один.

— В смысле? — совершенно искренне спросил я. Я правда не понимал.

Она вздохнула. Тем самым вздохом, которым обычно одаривала меня в детстве, когда я не понимал очевидных вещей. Потом заговорила медленно, чётко, как будто разжевывала ребёнку:

— Я отправила документы и доверенность на почту. В суде меня будут представлять другие люди. А я потом на счет получу свои деньги.

— Ты не уедешь? — все еще не верил я.

Она вздохнула и улыбнулась. Той теплой, нежной улыбкой, от которой все переворачивалось.

— И не собиралась. Я говорила, что поеду? Включусь в процесс, но это все прекрасно делается удаленно, и мне…

Я не дал ей договорить. Просто не мог больше слушать слова. Не мог стоять на расстоянии. Притянул её к себе и прижал так сильно и крепко, что она ахнула. Всем телом. Всеми руками. Так, как боялся прижимать раньше. Так, как хотел прижимать всегда.

Она не сопротивлялась. Только уткнулась носом мне в плечо и тихо пробубнила:

— Но если ты сейчас не отвезешь меня к еде, я передумаю, — пробубнила она.

— Отвезу, — сказал я ей в волосы. — Куда хочешь отвезу. Главное, не на вокзал. В любое место. Куда угодно.

Василиса отстранила лицо, заглядывая в мои глаза. Я улыбался. Глупо, наверное. Как дурак. Но мне было плевать. Она не уезжала. Она оставалась.

Эпилог Василиса

Теплое солнце ударило в лицо, едва мы вышли на улицу. Я вдохнула полной грудью, впитывая ароматы проснувшейся весны. Во дворе уже зацвела сирень, и её запах казался мне восхитительным.

— Попробуем? — сказала тетя Маша с улыбкой.

— Не знаю, — выдохнул Никита, приземляя коляску на тропинку. — Можно рискнуть.

Тетя Маша аккуратно, стараясь не шуметь, положила Мирона в коляску, и он сразу открыл глаза. Мы замерли. Надя даже перестала дышать. Никита аккуратно покачал коляску за ручку, гипнотизируя малыша взглядом. На маленьком личике было полное смирение. Ровно две секунды. Потом оно сменилось недовольным кряхтением, и сразу по двору полетел возмущенный крик.

Никита со вздохом вытащил Мирошу, и тот сразу успокоился. Причмокнул и закрыл глаза.

— Не нравится ему эта коляска, — прошептал Никита.

Парню всего месяц, а он уже транспорт себе выбирает. Я хмыкнула от этой мысли. Не коляска ему не нравится, а то, что его с рук спускают. Залюбленный ребенок, рядом с которым четверо взрослых прыгают — что ещё нужно для счастья?

Никита покачал Мирона и сделал ещё одну попытку запереть его в коляске. Но маленький жук сразу открыл глаза, и суровый на вид, но не в душе, дядька, устало вздохнул.

— Избаловали пацана, — подвел он.

Я с улыбкой смотрела, как Никита укачивает Мирона, относясь к нему по-отцовски. Рядом с ним стояла мама, смотря с нежностью на обоих. У них все хорошо, они оба нашли свое место.

Пока Никита, тетя Маша и Надя пытались уложить Мирошу спать, я обвела двор взглядом. На парковке, в тени дерева, заметила знакомый силуэт. Почти незаметно улизнула от своих, и подошла к человеку, что прятался от нас.

— Так и будешь наблюдать со стороны? — спросила я, облокачиваясь на дерево плечом.

— Я не знаю. Что я скажу?

— Мы с тобой уже это обсуждали, Кирилл. Главное — подойти. Остальное само придет. — Я повернулась к нему и сжала плечо. — Она ждет. И будет рада.

Он сомневался, не решался, и мне пришлось подтолкнуть его. Взяла Кирилла за руку и потащила за собой. Нас заметили уже издалека. Надя сжала дрожащие губы, тетя Маша прикрыла рот рукой. И только Никита напрягся, сильнее прижав Мирона к себе.

Кирилл подошел к брату и посмотрел на уже мирно спящего сына. Глубоко вздохнул.

— Можно? — тихо сказал он Наде, и она медленно кивнула. Посмотрел на Никиту: — Разрешишь?

Никита аккуратно вложил Мирона в сложенные руки Кирилла, но не отошел. И это разрывало сердце. Надя еле сдерживала слезы, тетя Маша уже вытирала щеки.

Кирилл вернулся не с войны или откуда-то ещё, куда попал не по своей воле. Он вернулся из своих страхов. Осознал, что его семья здесь, и больше она не причинит ему боль. Ему потребовалось много времени, но он здесь. Он тоже заслужил второй шанс.

— Давай его в коляску положим, а вы поговорите, — сказала тетя Маша.

Кирилл не стал спорить. Аккуратно уложил Мирона и улыбнулся матери. За то, что она заменила его, пока он принимал решение. За поддержку Нади и сына.

Тетя Маша покатила коляску, не давая Мирону понять, что его отпустили с рук. Кирилл подошел к Наде. Она смотрела на него с надеждой — она ждала его. И верила, что он вернется.

— Прости меня, — тихо сказал Кирилл. — Я… хочу быть с вами.

— Василиса! — зашептал на ухо Никита, и я подпрыгнула от неожиданности. — Пойдем.

— Подожди, — отмахнулась я, не поворачиваясь к нему. — Дай послушать!

Никита цокнул языком и подхватил меня за плечи, заставляя уйти.

— Зануда, — обиделась я. — Давай хоть в сторонке постоим, посмотрим.

Он засмеялся и увел меня со двора, не оставляя моему любопытству ни шанса.

— У них все будет хорошо, — сказала Никита.

— Я знаю. — С улыбкой ответила я. — Теперь точно будет.

Мы медленно вышли на тропинку и пошли вдоль дома, щурясь от яркого солнца. Последний вопрос был закрыт, и теперь все на своих местах. Тетя Маша — в любящей семье, где она нужна и важна. Надя — там, где она не обуза. Кирилл — со своим сыном и девушкой, что любит его.

И мы. В новом, собственном доме, который мы построили вместе.

Страшно представить, что все могло быть по-другому, если бы не случайность. Ошибка, которая стоила мне гордости, но позволила получить намного больше.

Мы справились. Потому что всегда и при любых условиях нужно идти до конца. Только когда ты идешь можешь куда-то прийти. А если стоять на месте, то собственные мысли, страхи и боль уничтожат душу без остатка.

И сейчас, когда Никита обнимает меня за талию, а в паре километров нас ждет наш недавно построенный дом, я с уверенностью могу сказать:

«Любовь не всегда бывает громкой. Иногда она ждёт в тишине, годами, пока ты не будешь готов её увидеть. Не бойся возвращаться. Иногда самый правильный путь — это дорога домой. К себе. И к тому, кто ждал».