© Григорян А.С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2023

Глядя на город, Судзуки думает о насекомых. Хотя сейчас ночь, город залит светом, в котором суетятся люди. Куда ни посмотри, всюду одни только люди, копошащиеся в сиянии ярких неоновых фонарей подобно ярко и кричаще окрашенным насекомым. Это тревожит Судзуки, и он вспоминает слова своего университетского профессора, которые он слышал больше десяти лет назад, будучи студентом. «Большинство животных не живут бок о бок в таких огромных количествах. Человеческие существа похожи не столько на других млекопитающих, сколько на насекомых, – с гордостью заключил тот профессор. – Они подобны муравьям или саранче». – «Пингвины живут тесными группами, я видел на фотографиях. Разве пингвины тоже похожи на насекомых?» – без тени раздражения спросил тогда Судзуки. «Да забудь ты о пингвинах!» – рявкнул профессор, мгновенно покраснев до корней волос.

Судзуки вспоминает, что профессор вел себя настолько не по-взрослому, что это казалось трогательным и очаровывало, и Судзуки самому захотелось стать именно таким взрослым.

Затем безо всякой причины в его голове возникает образ жены, умершей два года назад. Потому что она тоже очень любила, когда он рассказывал ей о том случае с профессором. «В то время тебе следовало отвечать только: “Вы совершенно правы, сэнсэй”, и все было бы в порядке», – часто повторяла она.

Действительно, всякий раз, когда Судзуки соглашался с ней со словами: «Ты совершенно права, дорогая», у нее улучшалось настроение.

– Чего ты ждешь? В машину его!

Услышав позади поторапливающий окрик Хиёко, Судзуки вздрагивает. Встряхивает головой, отгоняя воспоминания о своей умершей жене, и толкает находящееся перед ним тело молодого парня вперед. Тот валится на заднее сиденье седана. Высокий, со светлыми волосами. Он без сознания. На нем короткая черная кожаная куртка, надетая поверх черной футболки. На футболке – мелкий рисунок, изображающий насекомых. Неприятный рисунок. Что футболка, что парень – одинаково неприятные. Сразу за ним, на заднем сиденье с другой стороны, находится девушка. Ее тоже запихнул в машину Судзуки – как говорится, «пройдя четыре и восемь буддийских страданий». Длинные черные волосы, желтое пальто, на вид ей чуть за двадцать. Откинувшись назад на сиденье, она спит. Ее глаза закрыты, а рот слегка приоткрыт.

Судзуки сгибает парню ноги, чтобы они поместились в машину, и закрывает дверь.

– Залезай, – говорит Хиёко.

Судзуки открывает дверь со стороны пассажирского сиденья и садится внутрь.

Машина припаркована возле самого северного выхода станции метро «Фудзисава-Конготё». Перед ними находится большой перекресток с оживленным пешеходным переходом.

Будний день, половина одиннадцатого вечера, но в такой близости от станции «Синдзюку» в ночное время более людно, чем днем, так что район буквально переполнен куда-то спешащими людьми. Примерно половина из них пьяны.

– Разве это не было проще простого? – Хиёко старается говорить хладнокровно.

Ее белая кожа глянцево поблескивает, подобно фарфору, тело словно плывет в темноте салона. Коротко подстриженные каштановые волосы касаются кончиков ушей. Из-за чего-то выражение ее лица кажется холодным – возможно, все дело в азиатском разрезе глаз с отсутствием складки верхнего века. На ее губах – притягивающая внимание ярко-красная помада. Белая блуза расстегнута до середины груди, юбка не прикрывает колени. Судзуки слышал, что ей под тридцать, как и ему, но она часто демонстрирует хитрость, которую можно было бы ждать от кого-то намного старше нее. Хиёко выглядит как обычная веселая тусовщица, но Судзуки подозревает, что в действительности она проницательна и хорошо образованна. На ее ноге, удерживающей педаль тормоза, черная туфля на высоком каблуке. «Да уж, и как она в этом может водить?..» – часто думает он.

– Просто это было или нет, я только засунул их в машину. – Судзуки хмурится. – Я только перенес двух этих бессознательных людей и положил их на заднее сиденье.

«Больше на мне никакой ответственности», – вот что он имел в виду.

– Если тебя от таких вещей передергивает, то далеко ты не пойдешь. Твой испытательный срок скоро заканчивается, так что лучше бы тебе привыкнуть к подобной работе. Хотя, конечно, ты вряд ли мог себе представить, что будешь заниматься похищениями парней и девчонок, верно?

– Да уж, конечно. – Хотя правда в том, что Судзуки вовсе не был так уж сильно удивлен. Он с самого начала не предполагал, что его работодатель занимается легальным бизнесом. – Кажется, «фройляйн» значит на немецком языке «рэйдзё»[1], «барышня»?

– А ты разбираешься… Вроде Тэрахара лично придумал название компании.

Когда она произносит это имя, все тело Судзуки сковывает спазм.

– Отец? – уточняет он, имея в виду президента компании.

– Разумеется. Этот его идиот сын никогда не смог бы придумать название фирме.

Перед внутренним взором Судзуки на мгновение возникает образ его умершей жены, и его охватывает ураган эмоций. Он берет себя в руки и делает вид, что совершенно спокоен. Этот сын-идиот, сын Тэрахары… всякий раз, когда Судзуки думает о нем, он едва может сдерживаться.

– Просто я никогда бы не мог подумать, что компания с подобным названием – «Барышня» – может охотиться за молодыми женщинами, – как-то справившись с собой, произносит он. – Это ведь довольно странно.

Хиёко, возможно, того же возраста, что и Судзуки, но она уже долгое время работает в компании, благодаря чему занимает в ней руководящую должность. Вот уже в течение месяца с того момента, как Судзуки заключил с «Фройляйн» договор, Хиёко в качестве старшего сотрудника занимается его обучением.

Что же до его работы, то весь этот месяц Судзуки только и занимался тем, что стоял в торговых аркадах на станциях, пытаясь заговорить с проходившими мимо женщинами.

Он дежурил в самых оживленных точках, завлекающим голосом обращаясь к каждой проходящей мимо женщине. Они могли говорить ему «нет», они могли не обращать на него внимания, они могли посылать его куда подальше, но он все равно продолжал свои попытки. Практически абсолютное большинство женщин просто проходили мимо. Это никак не зависело от формы его обращения, от его старания, техники или умений. На их лицах появлялись гримасы отвращения, они смотрели на него настороженно, они избегали его, но он все равно продолжал окликать каждую проходившую мимо женщину.

Обычно за день попадалась одна – возможно, одна из тысячи, демонстрировавшая интерес. Судзуки отводил ее в кафе и рассказывал о косметических продуктах и диетических напитках. У него была шаблонная фраза для начала: «Вы не увидите эффект сразу же, но в течение месяца обнаружите разительные перемены». Он импровизировал, говоря то, что казалось ему наиболее подходящим, затем показывал ей рекламные буклеты. Они были цветные, полные графиков и таблиц, но ни одно написанное в них слово не было правдой.

Доверчивые женщины то и дело согласно вздыхали, рассматривая буклеты, и сразу же подписывали договор. Наиболее осторожные уходили, сказав: «Я подумаю». Если он чувствовал, что в этом «подумаю» все еще оставалась надежда удержать ее, то следовал за ней. После этого в дело вступала другая группа, гораздо более настойчивая, и начинала свои незаконные домогательства. Они приходили к женщине домой и отказывались уйти, устанавливали за ней постоянную слежку, пока она наконец не сдавалась и не подписывала соглашение. По крайней мере, так Судзуки это себе представлял. Однако эта часть работы все еще оставалась для него в области слухов.

– Что ж, ты с нами уже целый месяц. Может, тебя пора перевести на следующий уровень? – сказала ему Хиёко примерно час назад.

– На следующий уровень?

– Ты же не планировал провести целую вечность, кадря женщин на улице?

– Ну, я бы сказал… – ответил он расплывчато, – вечность – это довольно долго.

– Сегодня работа будет отличаться. Когда ты заманишь кого-нибудь в кафе, я пойду с тобой.

– Это не так-то просто – заставить кого-то тебя слушать, – сказал Судзуки с вымученной улыбкой, вспоминая месяц своего опыта.

Однако, к счастью или к несчастью, в течение следующих тридцати минут он нашел сразу двоих человек, готовых его выслушать. Это были парень и девушка, теперь распростертые на заднем сиденье автомобиля.

Девушка заинтересовалась первой.

– Эй, если б я еще немного похудела, могла бы я стать моделью, как считаешь? – беззаботно спросила она у парня.

– Конечно, детка, ты могла бы стать моделью, без вопросов. Ты с легкостью могла бы стать супермоделью, – ответил он ободряюще.

Судзуки подозвал Хиёко, отвел пару в кафе и, как обычно, начал рассказывать им о продуктах. То ли они были очень доверчивыми, то ли им не хватало ума и опыта, но молодые люди почти комично соглашались со всем, что втирали им Судзуки и Хиёко. Их глаза сияли в ответ на малейшую похвалу, и они с энтузиазмом кивали, рассматривая данные из буклетов, ни единая цифра в которых не соответствовала действительности.

Глядя на такое отсутствие всякой осторожности и скептицизма, Судзуки обеспокоился за их будущее. На него нахлынули воспоминания о его учениках из тех времен, когда он был школьным учителем. Это было два года назад. Почему-то первым, кто пришел ему на ум, был один ученик, отличавшийся дурным поведением. Ему вспомнилась одна вещь, которую сказал тот мальчик: «Вот видите, сэнсэй, я тоже могу сделать что-то хорошее». Он учился в последнем классе, который вел Судзуки. Во время занятий он все время злословил и выпендривался, и одноклассники его терпеть не могли, но однажды он поразил всех, поймав воришку-карманника в торговом центре. «Я тоже могу сделать что-то хорошее», – сказал он Судзуки, и в его улыбке смешались гордость и смущение. Затем добавил: «Пожалуйста, не списывайте меня со счетов, учитель». В тот момент он выглядел как младшеклассник.

«Вот оно как…» – подумал Судзуки. Сидевший перед ним парень, листавший рекламный буклет, парень с рябым лицом, покрытым шрамиками от акне, почему-то напомнил ему того ученика. Они точно никогда не встречались раньше, но сходство было поразительное.

Хиёко поднялась с места, чтобы заказать еще кофе. Судзуки заметил, что, стоя у кассы, она сделала едва заметное движение пальцами над чашками: подсыпала в кофе лекарство.

Вскоре глаза парня и девушки затуманились, и они оба начали покачиваться, будто плыли на лодке.

Девушка сказала:

– Они называют меня Жёлтой, а его – Чёрным. Это прозвища, просто прозвища. Вот поэтому я ношу желтое пальто, а он – все черное. – Затем она пробормотала: – Эй, меня что-то в сон клонит…

Ее голова упала на грудь. Сидящий рядом с ней парень произнес неразборчиво:

– Это да, но у меня светлые волосы, а у тебя черные… что это за… – С этими словами он тоже уснул.

– Ну что, давай их в машину, – сказала Хиёко.

– В зависимости от того, как мы их используем, эти два юных дурачка принесут нам неплохие деньги, – говорит она устало.

«Ты бы сделала то же самое с моими учениками?» Судзуки не позволяет себе произнести это вслух.

– Мы… просто остаемся здесь?

– В обычной ситуации мы бы уже ушли, – ее голос становится жестче. – Но сегодня – другое дело.

Его охватывает отвратительное предчувствие, по позвоночнику пробегает холодок.

– Другое дело?

– Я должна проверить тебя.

– Что ты хочешь проверить? – Голос Судзуки немного дрожит.

– Мы тебе не доверяем.

– Вы мне не доверяете? – Он сглатывает слюну. – Но почему?

– Если ты спросишь меня, что в тебе подозрительного, то я тебе скажу, что этого предостаточно. Ты из кожи вон лез, чтобы быть принятым в нашу компанию. А ты кажешься очень правильным парнем. Серьезным. Чем ты занимался до того, как пришел к нам?

– Я был учителем, – отвечает Судзуки. Он не видит необходимости в том, чтобы это скрывать. – Работал в средней школе. Преподавал математику.

– Ага. Именно так ты и выглядишь. Потому-то мы и не доверяли тебе с самого начала. У тебя неправильная аура. Учитель математики из средней школы, который бросает свою работу, чтобы поступить в компанию вроде нашей – занимающуюся тем, что обманывает молодых людей, – разве бывают такие школьные учителя?

– Бывают или не бывают, но, по крайней мере, я такой.

– Говорю тебе, такого просто не может быть.

Она права. Конечно, такого не может быть. Никогда.

– Тебя, может, это и не коснулось, но сейчас, вообще-то, экономический спад и трудно найти подходящую работу. Так что когда я узнал о компании «Фройляйн», набирающей сотрудников по контракту, то сразу подал заявление.

– Вранье.

– Я говорю правду.

Нет, это было вранье, как она и сказала. Судзуки вовсе не случайно нашел компанию «Фройляйн». Он их искал. Он понимает, что его дыхание учащается и становится затрудненным. Грудь его лихорадочно поднимается и опускается. «Это не обычный разговор. Это допрос».

Он смотрит в окно. Слева от них перед фонтаном возле отеля собрались молодые люди. Еще только начало ноября, но на деревьях, высаженных вдоль тротуаров, и на вывесках на зданиях уже развешаны рождественские украшения. Воздух наполняет шум автомобильных сигналов и приятно смеющихся женских голосов, смешивающийся с клубами сигаретного дыма.

– Я уверена, ты знал о том, что мы не особенно порядочная компания, но известно ли тебе, насколько мы непорядочные?

– Насколько… я затрудняюсь ответить на этот вопрос, – говорит Судзуки с вымученной ухмылкой, встряхивая головой. – Я могу только вообразить…

– У тебя отличное воображение. Начинай.

– Ну, я подумал, что, возможно, те вещи, которые я рекламирую и пытаюсь продать, – это вовсе не продукты для здоровья, а что-то другое. Препараты, которые вызывают зависимость… какое там твое любимое слово…

– Что-то нелегальное?

– Да, оно самое.

В течение последнего месяца он встречал нескольких женщин, которые использовали продукты бренда «Фройляйн». Все они были нервными, с налитыми кровью глазами. Многие из них с необыкновенной настойчивостью просили его как можно скорее прислать им больше продукта. Кожа у них была сухой и потрескавшейся, в горле болезненно першило, так что им трудно было говорить. Скорее можно было предположить, что они были не на диете, а подсели на наркотики.

– Верно, – цвет лица Хиёко нисколько не меняется.

«Она как будто пытается сбить меня с толку…» Судзуки морщится.

– Но разве это эффективно – подлавливать людей на улице, как это делаем мы? Это все равно что рыбачить с помощью удочки вместо сети… я хочу сказать, что соотношение усилий и результата так себе.

– Не беспокойся на этот счет. Мы выжимаем их до последнего.

– До последнего?

– Например, проводим семинары красоты на больших площадках, приглашаем множество девушек. Это как большая распродажа, и мы сбываем там большие объемы продукта.

– И они покупаются на это?

– Большая часть женщин, которые приходят на такие семинары, – это сакуры. Мы их так называем. Подставные люди. Если приходит пятьдесят человек, сорок из них – от нас, и они устраивают ажиотаж, начиная скупать наши продукты.

– Вот так вы и завлекаете новых людей?

Он слышал о подобных коррупционных схемах от старших.

– Ты знаешь что-нибудь про Актеров?

– Актеров? Которые играют в театре?

– Не об этих. Об Актерах, работающих в нашей индустрии.

Судзуки понимает, что Хиёко подразумевает под «нашей индустрией». Людей, занимающихся противозаконными делами. Чем глубже он вникает в суть всего этого, тем более комичным оно ему кажется, но, вероятно, все в криминальном мире называют себя и своих коллег какими-нибудь эксцентричными прозвищами.

– Есть группа, называемая Актерами. Я не знаю, сколько их на самом деле, но среди них есть все типы исполнителей. Ты можешь нанять их для того, чтобы сыграть практически любую роль. Ты же слышал о той давнишней истории, когда в боулинг-клубе в Йокогаме был убит чиновник из Министерства иностранных дел?

– Этого не было ни в одном учебнике из тех, что я читал.

– Все люди, которые находились в тот день в боулинг-клубе, были Актерами. Они все как один были замешаны в преступлении. Но никто из официальных лиц так ничего и не узнал.

– И?..

– Мы тоже их нанимаем, чтобы они приходили на наши мероприятия. Сакуры очень помогают, так что мы всегда их зовем.

– Так значит, люди в нашей индустрии работают сообща?

– Ну, иногда возникают трения…

– Трения?

– Когда речь идет об оплате работы, всегда могут быть сложности. Кто кому заплатил, кто кому не заплатил…

– Ну да, – не особенно заинтересованно произносит Судзуки, чтобы поддержать разговор.

– А потом, есть еще бизнес по продаже органов.

– Извини, что?

– Сердца, – говорит Хиёко так, будто говорит об искусственных органах, – почки.

Она нажимает на кнопку климат-контроля и прибавляет температуру в салоне, поворачивая ручку вправо.

– А-а, ты об этих органах… – Судзуки изо всех сил старается выглядеть спокойным.

«Да, внутренние органы; конечно, так я и знал».

– Тебе известно, сколько людей в Японии ждут трансплантатов? Их очень много. А значит, на этом можно сделать бизнес. Весьма прибыльный бизнес.

– Я, возможно, слабо все это себе представляю, но практически уверен, что в Японии не разрешается самостоятельно покупать и продавать внутренние органы.

– Я представляю это точно так же.

– Но тогда ты не можешь работать в компании, которая занимается подобным.

– Это не проблема.

– Почему?

Хиёко переходит на ласково-снисходительный тон, как будто она объясняет устройство мира наивному студенту:

– Скажем, например, некоторое время назад обанкротился какой-нибудь банк…

– Какой-нибудь банк.

– Но в конце концов он был спасен вложением в несколько триллионов иен.

– И что дальше?

– Или возьмем другой пример – страхование занятости, за которое платят все сотрудники компании. Ты знаешь о том, что несколько сотен миллиардов иен таких взносов были использованы на бессмысленные строительные проекты?

– Возможно, я слышал об этом в новостях.

– Здания, которые никому не были нужны, стоившие сотни миллиардов и так никогда и не окупившие затрат на их постройку. Звучит странно, не правда ли? А потом они заявляют, что фонд страхования занятости не располагает необходимыми средствами. Это тебя разве не бесит?

– Да, бесит, конечно.

– Однако ответственный за эту бессмысленную растрату уходит безнаказанным. Они могут выбрасывать на ветер сотни миллиардов иен, триллионы налогов и не иметь из-за этого никаких неприятностей. И не только это! Они еще и получают солидную прибавку к пенсии, когда складывают с себя полномочия. Свободные как ветер и обеспеченные до конца своих дней. Это безумие. А ты понимаешь, как так выходит?

– Потому что японские граждане такие добрые и все прощают?

– Потому что люди в верхах заключили молчаливое согласие, – Хиёко поднимает вверх указательный палец. – Жизнь не имеет ничего общего с тем, что хорошо и что плохо. Люди, обладающие властью, сами создают правила. Так что, если они защищают твои интересы, у тебя не будет проблем. Вот так обстоят дела с Тэрахарой. Между ним и политиками налажена система взаиморасчетов. Они работают вместе, как если бы участвовали в «беге на трех ногах», то есть они практически неразделимы. Если политик говорит: «Этот тип мне мешает», Тэрахара с ним разбирается. В обмен на это политики никогда не трогают Тэрахару.

– Я никогда не встречал президента компании.

Хиёко настраивает угол обзора зеркала заднего вида и касается своих ресниц. Затем искоса смотрит на Судзуки, пригвождая его к месту.

– Ну да, зато у тебя есть дела с его сыном-идиотом.

По телу Судзуки пробегает дрожь, как если б стрела попала ему в самое нутро.

– У меня есть дела с сыном господина Тэрахары? – произносит он бесцветным голосом, с трудом выдавливая из себя слова.

– И тут мы возвращаемся к началу нашего разговора, – ее палец описывает в воздухе маленькую окружность. – Мы тебе не доверяем. – Ее голос звучит так, будто она получает удовольствие от их беседы. – Знаешь, я все собираюсь и забываю тебя спросить – ты женат?

У него есть кольцо на безымянном пальце левой руки – это очевидно.

– Нет, – отвечает он. – Не женат. Был женат в прошлом.

– Но ты все еще носишь кольцо.

– Я набрал вес и теперь не могу его снять.

Это тоже вранье. Уж что-что, а его обручальное кольцо поворачивается на пальце свободно. Он, наоборот, похудел с тех пор, как был женат. Он все время беспокоится, что кольцо может соскользнуть с пальца и потеряться, просто когда он идет по улице.

«Не потеряй свое кольцо, – когда-то говорила его жена с торжественной серьезностью. – Это символ нашей с тобой связи. Пожалуйста, вспоминай меня всякий раз, когда смотришь на него». Если он потеряет его, жена будет в ярости – несмотря на то, что сейчас она уже мертва.

– Хочешь, я попробую угадать? – Глаза Хиёко сверкают.

– Это не телевикторина.

– Я думаю, что твоя жена погибла из-за идиота-сына Тэрахары.

«Как ей удалось…»

Он борется с собой, чтобы сохранять спокойствие. Это становится невыносимым. Его взгляд вот-вот начнет метаться как безумный. Его горло вот-вот начнет нервно сглатывать. Его брови вот-вот задрожат. Его уши вот-вот зальются краской. Его паника готова вырваться в ближайшее мгновение из каждой мельчайшей поры его тела. Судзуки представляет свою жену, раздавленную между внедорожником и телеграфным столбом. Он собирает волю в кулак и напрягает мышцы брюшного пресса, пытаясь вытеснить это воспоминание.

– Зачем сыну господина Тэрахары было убивать мою жену?

– Убийство безо всякой причины – обычный идиотский поступок этого кретина. – Выражение лица Хиёко говорит Судзуки, что она ожидает от него осведомленности в данном вопросе. – Он повсюду устраивает неприятности и доставляет беспокойство. То и дело угоняет среди ночи машины и устраивает гонки на улицах города. Напивается, сбивает людей… Как говорится, круглый год без выходных.

– Это ужасно, – Судзуки старается не допустить в свой голос никаких эмоций, – просто ужасно.

– Не так ли? Такое трудно простить. Ну, так как погибла твоя жена?

– С чего ты взяла, что она погибла?

Он снова представляет тело своей жены, раздавленное внедорожником. Он думал, что это воспоминание поблекло со временем, но оно с легкостью воскресает перед его мысленным взором, яркое и отчетливое, как будто все случилось только вчера. Вся в крови, сломанный нос, раздробленные плечи, вывернутые суставы. Судзуки стоял там, не в силах двинуться с места, словно его ноги приросли к асфальту, когда эксперт-криминалист средних лет, внимательно осматривавший место происшествия, поднялся на ноги и пробормотал, словно обращаясь к самому себе: «Он даже не пытался затормозить – выглядит так, будто он, наоборот, прибавил скорость. Ну и дела…»

– Разве ее не машина сбила?

«В яблочко, Хиёко. Именно так это и произошло».

– Не выдумывай.

– Насколько я помню, два года назад идиот-сын Тэрахары сбил женщину, чья фамилия была Судзуки.

Это тоже было абсолютной истиной.

– Глупости.

– Да ладно, это чистая правда. Этот идиот все время похваляется своими подвигами. Что бы ни натворил, он никогда не несет за это ответственности. А знаешь, почему?

– Не представляю.

– Потому что он всеобщий любимчик, – Хиёко приподнимает бровь. – Ему покровительствует его отец и политики.

– Как в той теории о налогах и страховании занятости, о которой ты говорила?

– Да-да. И ты ведь в курсе того, что у него не было никаких неприятностей после того, как он убил твою жену. Ты ведь следил за ходом расследования. И выяснил, что он работает в руководстве компании своего отца. Ты разузнал про «Фройляйн». Потому-то ты и нанялся к нам сотрудником по контракту, – словно цитируя их по памяти, Хиёко перечисляет факты. – Разве не так?

– Зачем бы я стал все это делать?

– Потому что ты жаждешь мести, – говорит она так, словно это совершенно очевидно и не требует никаких дальнейших доказательств. – Ты выжидаешь удобный момент, чтобы добраться до этого идиота-сына. Потому-то и застрял у нас на целый месяц. Потому-то и прилагаешь все усилия, чтобы остаться в компании. Я ошибаюсь?

Опять в яблочко.

– Это беспочвенные обвинения.

– И поэтому, – продолжает она, и уголки ее красных губ немного приподнимаются, – поэтому ты в настоящее время под подозрением.

За ее плечом мигают яркие огни вывесок магазинов. Зажигаются и гаснут.

У Судзуки перехватывает горло. Он с трудом сглатывает.

– Поэтому вчера я получила специальные инструкции.

– Инструкции?

– Я должна выяснить, работаешь ли ты на компанию как обычный сотрудник или ищешь мести. Нашей компании постоянно требуются тупые наемники, но мы точно не нуждаемся в умных парнях, одержимых жаждой вендетты.

Судзуки ничего не отвечает, и на губах его сама собой появляется вежливая улыбка.

– Да, и кстати – ты не первый.

– В смысле?

– Были и другие вроде тебя, кто нанялся на работу в компанию, чтобы добраться до Тэрахары и его сына-идиота и отомстить им. Несколько человек. Мы уже привыкли разбираться с подобным. Мы позволяем человеку проработать у нас месяц – и в течение этого времени глаз с него не спускаем. И если что-то все равно кажется подозрительным, мы его испытываем, – Хиёко пожимает плечами. – Как тебя сегодня.

– Насчет меня вы ошибаетесь. – Произнося эти слова, Судзуки чувствует, как его охватывает глубокая безнадежность.

От мысли о том, что были и другие до него, которые пытались сделать то же самое, у него темнеет в глазах. Месяц работы на подозрительную компанию вроде «Фройляйн», продажа молодым женщинам наркотиков – он ни капли не сомневался в том, что это были наркотики, – все это было ради того, чтобы он мог отомстить за свою жену. Судзуки убеждал себя в том, что женщины, покупавшие косметику и диетические напитки, сами должны были быть осмотрительнее, что излишняя доверчивость – зло, пытался заглушить свое чувство вины, отодвинуть в сторону свой страх, скрыть от самого себя неприглядные факты, сосредоточиться исключительно на своем плане.

Но теперь он обнаружил, что его миссия – это повторение, повторение повторения, что он второй или третий на этом пути, и земля уходит у него из-под ног. Он чувствует себя рассыпавшимся, бессильным, потерянным в темноте.

– У нас нет другого выхода, кроме как испытать тебя. Выяснить, действительно ли ты заинтересован в работе с нами.

– Я уверен, что смогу оправдать твои ожидания. – Говоря это, Судзуки понимает, что его голос звучит тихо и жалко.

– В таком случае, – говорит Хиёко, показывая большим пальцем левой руки на заднее сиденье, – почему бы тебе не попробовать убить этих двоих? Просто какой-то парень, какая-то девчонка, не имеющие к тебе никакого отношения…

Судзуки боязливо оборачивается, чтобы посмотреть назад через проем между передними сиденьями.

– Почему я?

– Чтобы все подозрения рассеялись, конечно же.

– Не думаю, что это что-то докажет.

– К чему вообще доказательства? Наши методы работы предельно просты. Мотивы, подозрения, доказательства – все это нас не волнует. У нас есть некоторые простые правила и формальности. Сечешь? Так что если ты убиваешь этих двоих прямо здесь, прямо сейчас, то становишься нашим настоящим компаньоном.

– Настоящим компаньоном?

– Нашим накама – считай, приятелем. Так что тебе больше не нужен будет никакой контракт.

– Но зачем подвергать меня подобному?

Двигатель машины выключен, в салоне тихо. Судзуки ощущает вибрацию, но тотчас понимает, что это – биение его собственного сердца. С каждым вздохом его тело как будто поднимается и с силой падает вниз, и лихорадочные сокращения его грудной клетки, передаваясь сиденью, сотрясают всю машину. Он тяжело дышит. Запах кожаной обивки сидений врывается в его ноздри.

В оцепенении он вновь поворачивает голову и смотрит сквозь ветровое стекло. Зеленый сигнал светофора на пешеходном переходе начинает мигать. Все происходит как в замедленной съемке. Кажется, он никогда не переключится на красный.

«Сколько еще он будет мигать?»

– Все, что тебе нужно сделать, – это пристрелить этих двоих из пистолета, и наш вопрос будет решен.

Ее голос возвращает его обратно в реальность.

– Но какой смысл их убивать?

– Ну-у… мы можем вырезать у них внутренние органы и продать. А из девчонки можно сделать окимоно.

– О… окимоно?

– Ну да, украшение для стенной ниши. Если отрезать ей руки и ноги, конечно.

Непонятно, какова в ее словах доля шутки.

– Ну так что? Сделаешь? Вот и пушка, господин, к вашим услугам. – Преувеличенно вежливые слова Хиёко звучат издевательски, когда она вытаскивает из-под своего сиденья неброский инструмент. Затем направляет его Судзуки в грудь: – А если попытаешься сбежать, я тебя пристрелю.

«Кто бы сомневался…» Судзуки застывает. Грубая, очевидная реальность направленного на него пистолета лишает его способности двигаться. Как будто кто-то неотрывно смотрит на него из черной глубины дула, пригвождая к месту. Палец Хиёко замер на спусковом крючке. «Все, что ей нужно сделать, – это согнуть палец, приложить совсем небольшое усилие, и пуля насквозь пробьет мою грудную клетку». Само понимание того, насколько это будет просто, иссушает кровь в его жилах.

– С помощью этого пистолета ты убьешь ребят на заднем сиденье.

– Что, если, – начинает он, боясь даже движения собственных губ, – что, если ты дашь мне пистолет, а я вместо этого направлю его на тебя? Что тогда? Чисто гипотетический вопрос.

Хиёко не удивлена. В ее взгляде читается жалость.

– Я не собираюсь давать тебе пистолет прямо сейчас. Сюда едет еще один сотрудник компании. Как только он будет здесь, я дам тебе пистолет. Тогда ты не наделаешь глупостей.

– Кто должен приехать?

Буднично, словно в этом нет ничего необычного, она говорит:

– Сын-идиот. Скоро он будет здесь.

Все тело Судзуки напрягается. Он ни о чем не может думать.

Хиёко перекладывает пистолет в левую руку, правой рукой указывает на ветровое стекло и постукивает по нему кончиком пальца.

– Идиот должен появиться оттуда и перейти перекресток.

– Тэрахара? – В голове Судзуки как будто происходит взрыв, и его чувства кружатся, разорванные в клочья. – Тэрахара там?

– Не господин Тэрахара. Его сын. Вы двое еще официально не встречались, не так ли? Что ж, теперь встретитесь. Какой удобный случай! Ублюдок, который убил твою жену, с минуты на минуту будет здесь.

Хиёко произносит имя сына Тэрахары, но Судзуки пропускает его мимо ушей. Может быть, потому, что он не хочет признавать сына Тэрахары как человека из плоти и крови.

– Что он собирается сделать?

– Я же сказала, он хочет взглянуть на тебя собственными глазами и посмотреть, что ты будешь делать. Когда мы проверяем людей, он всегда присутствует лично.

– Скверное увлечение.

– О, а ты не знал?

Судзуки не может подыскать правильные слова. Усилием воли он заставляет себя посмотреть сквозь ветровое стекло. Пешеходный переход огромного четырехстороннего перекрестка совсем близко. Толпа людей, ожидающих переключения сигнала, собралась там словно для того, чтобы посмотреть на безбрежный океанский простор.

В его памяти вновь всплывают слова профессора. «В точности, как рой насекомых…»

– А вот и он. Сын-идиот, – весело сообщает Хиёко, указывая пальцем.

Судзуки резко выпрямляется и вытягивает шею, чтобы посмотреть. Справа наискосок от них, на пешеходном переходе виднеется фигура человека в черном кожаном пальто. На вид ему лет двадцать с небольшим, но черное пальто, накинутое поверх делового костюма, придает ему внушительности. Он неприязненно кривит лицо, затягиваясь сигаретой.

Хиёко берется за ручку двери.

– Этот идиот вообще нас заметил?.. – Не успев закончить свою фразу, она выходит из машины – пистолет все еще у нее в руке. Другой рукой она машет сыну Тэрахары.

Судзуки тоже выходит из машины. Сын Тэрахары от них всего в нескольких десятках метров.

Он вспоминает излюбленное выражение его жены: «Ты просто должен это сделать». Какая бы ни была ситуация, она похлопывала Судзуки по плечу и произносила эту фразу. Если перед тобой дверь, ты должен ее открыть. Если ты открыл ее, нужно попробовать зайти. Если ты встретишь за дверью человека, нужно заговорить с ним, а если кто-то накрывает на стол, ты должен попробовать угощение. «Когда тебе представляется удобный случай, ты должен им воспользоваться». Она всегда так легко это говорила. А еще, сидя в интернете, говорила: «Что ж, я просто должна кликнуть по этой ссылке», и действительно кликала по каждой ссылке, всплывающей на экране, из-за чего ее компьютер всегда был полон вирусов.

Вот он, сын Тэрахары, – прямо перед ним. От него исходит аура заносчивости и дерзости, которая как бы расчищает перед ним путь. У него широкие плечи и прямая спина. Он высокий и даже привлекательный, как актер театра кабуки, исполняющий романтические роли. Не отдавая себе в этом отчета, Судзуки подается вперед. Прищурившись, он фиксирует младшего Тэрахару взглядом. Его зрение приближает лицо молодого человека, как зум фотокамеры.

Густые брови, в изгибе которых буквально ощущается жизненная энергия, прорези ноздрей курносого носа. Зажатая в губах сигарета. Она догорает, окурок летит на землю, катится по асфальту. Судзуки видит, как правый каблук раздавливает окурок одним уверенным точным движением. В его сознании эта выброшенная раздавленная сигарета накладывается на образ его жены. В вырезе пальто виднеется дорогой и безвкусный красный галстук.

Судзуки представляет, что произойдет дальше. Включится зеленый сигнал светофора. Сын Тэрахары перейдет дорогу. Он окажется прямо перед Судзуки. Как только Судзуки получит пистолет от Хиёко, он направит его на сына Тэрахары. Может быть, это не сработает, – возможно, эта затея с самого начала обречена на провал, но у него нет другого выбора. «Если у меня есть шанс, я должен им воспользоваться. Я просто должен это сделать. Как ты всегда мне говорила…»

– Эй, постой-ка! – Это голос Хиёко. Он раздается в ту самую секунду, как сигнал светофора из зеленого должен стать желтым.

Сын Тэрахары делает шаг на переход. Светофор все еще красный, но молодой человек, судя по всему, уже начинает переходить через дорогу: один шаг, другой…

Затем его сбивает машина. Черный минивэн, летящий на большой скорости.

Судзуки наблюдает момент столкновения в мельчайших подробностях, словно снимая его на пленку. Мир вокруг него погружается в полную тишину. Как если б его слух отключился, чтобы зрение обострилось до предела.

Передний бампер машины врезается в правое бедро сына Тэрахары, и нога складывается вовнутрь, ломаясь. Его ноги отрываются от земли, тело падает на капот автомобиля, он скользит на правом боку в направлении ветрового стекла. Ударяется о стекло, его лицо превращается в кровавую кашу, которую размазывают «дворники».

Затем его тело отскакивает от машины, летит на землю, он тяжело падает на левый бок, переворачивается, его вывернутая левая рука оказывается под телом. В сторону отлетает что-то маленькое и ударяется о землю; Судзуки видит, что это круглая пуговица, оторвавшаяся от костюма. Она описывает в воздухе дугу и, упав, волчком крутится на асфальте.

Тело покоится в углублении дорожной колеи, покачиваясь на собственной голове, как на точке опоры; шея согнута под неестественным углом.

Минивэн, только что отправивший младшего Тэрахару в полет, не останавливается, продолжая двигаться вперед и перемалывая колесами его безжизненное тело. Правое колесо проезжает по правой ноге, разрывая ткань брюк, раскатывая бедро в лепешку. Всем своим весом машина обрушивается на его грудь. Ломаются ребра, раздавливаются внутренние органы. Минивэн оттормаживается еще несколько метров, прежде чем окончательно остановиться.

Вертящаяся на асфальте пуговица замедляется и наконец останавливается.

Словно оркестр окончил исполнение симфонии и все в зале затаили дыхание. На мгновение установилась звенящая тишина – чтобы после взорваться бурными аплодисментами. Только вот вместо аплодисментов люди начинают испуганно кричать.

К Судзуки возвращаются звуки. Они врываются в его уши – гудки машин, крики, гомон растерянных голосов – подобно реке, прорвавшей плотину.

Это встряхивает его, но он продолжает стоять и смотреть. Он кого-то видел. В хаосе, царящем на перекрестке, был человек – человек, который повернулся, пытаясь скрыться.

– Что только что произошло? – произносит Хиёко. Ее рот широко разинут от удивления. – Он… его…

– Его сбила машина. – Судзуки чувствует, что его собственное сердце бьется, как пожарный колокол.

– Ты видел то же, что видела я? – Ее голос звучит неуверенно.

– А?

– Ты же видел, да? Там был… кто-то… кто-то подозрительный, кто покинул сцену. – Она явно взволнована и говорит быстро, почти задыхаясь. – Ты должен был его видеть. Там кто-то был. Все выглядело так, будто идиота кто-то толкнул…

– Я… – Судзуки не уверен в том, как ему следует отвечать. Но затем он произносит: – Видел его. Да, я тоже его видел.

Хиёко умолкает. Она пристально смотрит Судзуки в лицо, затем опускает взгляд на свои ноги. Прищелкивает языком. Затем снова смотрит через улицу. В ее глазах читается, что она приняла решение.

– Ты… иди за ним.

– Идти… за ним?

– Ты ведь видел того человека, верно?

– Я… – теперь сомневается Судзуки.

– Не пойми неправильно. Ты все еще под подозрением. Но мы же не можем позволить уйти тому, кто толкнул под колеса идиота-сына, – кем бы он ни был. – Судя по ее тону, ей пришлось сделать мучительный выбор. – И даже не думай о том, чтобы улизнуть. – Ее лицо светлеет, словно ей в голову пришла отличная идея, и она добавляет: – Если ты попытаешься сбежать, я сама убью тех двоих в машине.

– Как это…

– Всё, иди за ним! Быстро!

Внезапно возникшая суматоха и неожиданное развитие событий сбивают Судзуки с толку, но прежде чем он осознает, что делает, он уже идет вперед.

– Иди за ним! – громко кричит ему вслед Хиёко, и ее горло перехватывает спазм. – Найди этого парня, который толкнул сына-идиота!

Он бросается бегом – как лошадь под ударами кнута. На бегу оборачивается через плечо. Его взгляд падает на высокие черные каблуки Хиёко. «Конечно, на таких невозможно никого преследовать – она об этом не подумала».

Кит стоит за спиной сидящего мужчины и смотрит в окно. Он совсем недавно задернул занавеску, но теперь отодвигает ее примерно на пять сантиметров и смотрит на город внизу. Впрочем, там нет ничего такого, на что стоило бы смотреть. Комната на двадцать пятом этаже отеля находится недостаточно высоко, чтобы он мог взглянуть на крыши зданий, а вид оживленного ночного квартала не представляет из себя ничего особенного. Просто светящиеся фары машин, проезжающих через большой перекресток, и электрический свет вывесок. Зажатое между зданиями, небо над ним кажется узкой полоской потолка.

Он вновь задергивает занавеску и отворачивается. Комната перед его глазами просторная – она гораздо больше, чем можно было бы предположить, представляя себе одноместный номер. Обстановка элегантная и сдержанная, дизайн кровати и подставки для зеркала привлекают аскетичным достоинством. Это один из самых высококлассных отелей в городе.

– Хочешь посмотреть на улицу?

Он задает вопрос спине мужчины. Мужчина лет за пятьдесят сидит за столом, уставившись в стену. Он сидит, выпрямив спину, как младшеклассник в свой первый день за школьной партой.

– Нет, спасибо, – он отрицательно качает головой. Его мысли, должно быть, были где-то далеко, и голос Кита возвратил его в реальность.

Из всех личных секретарей политиков, которых Кит встречал за свою карьеру, этот человек вызывает у него наибольшую симпатию. Его волосы аккуратно расчесаны на пробор, и его окутывает аура утонченности и добропорядочности. На нем иностранный костюм хорошего качества, но без каких-либо ярких безвкусных деталей, что довольно необычно. Он, должно быть, старше Кита лет на десять или двенадцать, но разговаривает с ним очень вежливо.

– У тебя не будет другого шанса посмотреть на улицу. – Кит понимает, что нет никакой необходимости предостерегать мужчину, но он все равно это делает.

– Да… – Взгляд его собеседника ничего не выражает.

«Ты скоро умрешь, так почему бы не бросить прощальный взгляд на пейзаж за окном?» Кит думает о том, чтобы произнести это вслух, но решает промолчать. Они никогда не способны в полной мере осознать ситуацию, в которой оказались, так что нет смысла тратить слова на объяснения. Как бы то ни было, там все равно не на что смотреть.

Мужчина поворачивается к столу. Он смотрит неподвижным взглядом на стопку почтовой бумаги и конверт, лежащие на поверхности стола.

– Разве… разве подобное… – Он не оглядывается на Кита, продолжая сидеть к нему спиной. – Разве подобное часто происходит?

– Что именно?

– То, что происходит сейчас со мной. – Судя по всему, он лихорадочно пытается подобрать нужные слова. В растерянности произносит с ошибкой английское слово, которое крутится у него в мыслях: «Seaside?»[3], затем вновь возвращается к японскому: – Я имею в виду случаи, когда людей заставляют себя убить. Ты часто это делаешь?

Его плечи дрожат.

Всегда одно и то же. Поначалу они стараются сохранять спокойствие. Прикладывают все усилия, чтобы вести себя непринужденно, даже философски. Делают понимающее лицо и произносят вещи вроде: «Что ж, чему быть, того не миновать». Спустя некоторое время они становятся разговорчивыми. Ошибочно полагают, что, пока будут болтать, смерть их не настигнет. Но сколько ни говори, а умирать все равно придется.

Кит не отвечает. Он просто поднимает взгляд на потолок, с которого свисает виниловая веревка, привязанная к вентиляционному клапану. Ее свободный конец завязан в петлю. Клиент не дал никаких специальных инструкций относительно того, что это должно быть именно повешение, но когда они не выдвигают определенных требований, Кит часто использует именно этот способ.

– Тебе это не кажется странным – сама идея того, что моя смерть что-то уладит? – Мужчина поворачивается на стуле, чтобы искоса посмотреть на Кита. – Я всего лишь личный секретарь. Мое самоубийство никак не изменит ситуацию. И я уверен, что всем это известно. Истинные виновники всё еще занимают свои должности, оставаясь в стороне, но каким-то образом именно мое самоубийство должно привести к тому, что дело будет закрыто. Тебя самого это не удивляет?

Длинными разговорами ничего не добиться. Кит знает это по собственному опыту.

– Это ведь не я все придумал, – продолжает секретарь, – разумеется, не я. Я никогда не смог бы срежиссировать подобную ситуацию, у меня нет для этого никаких рычагов влияния.

Этот мужчина был личным секретарем члена парламента по фамилии Кадзи. Десять дней назад пресса выяснила, что Кадзи принимал подозрительные денежные пожертвования от новостного агентства, и ситуация сложилась просто ужасная. Он был загнан в угол, и этот скандал мог стоить ему карьеры. Приближались выборы в Палату представителей, и над Кадзи нависла опасность быть исключенным из правящей партии.

– Если я совершу самоубийство, с него действительно снимут ответственность?

– Кадзи – трус. Он начинает визжать по малейшему поводу. А когда он боится, то начинает бросаться на людей. Я прав насчет него?

Кит вспоминает Кадзи. Маленький пожилой чиновник с детским лицом. Он отращивает усы в надежде, что они придадут ему значительности, которой ему так не хватает, и постоянно хмурит свои густые брови, чтобы произвести впечатление, но ему никого не удается одурачить.

– Кадзи всегда поручает тебе подобную работу?

– Впервые.

Это чистая правда. Другой член парламента, знакомый с Китом, порекомендовал его, и Кадзи вышел с ним на контакт три дня назад.

– Он не показался мне особенно приятным человеком, но работа есть работа. Я взялся за нее.

– Если бы мы во всем спокойно разобрались, я уверен, мы решили бы этот вопрос, это не такая уж серьезная проблема. – В голосе мужчины появляются нотки отчаяния, он говорит быстро, его глаза краснеют. – Этот… этот Кадзи, он просто запаниковал и закатил истерику на ровном месте, хотя все еще можно было исправить.

– Ты сам нанялся секретарем к подобному человеку, так что единственный, кого ты можешь упрекнуть, – это ты сам.

Мужчина начинает задыхаться, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

– Но это бессмысленно! – восклицает он – и тотчас пугается того, что повысил голос.

– Преследования ослабнут, – коротко поясняет Кит.

– Что?

– Когда кто-то совершает самоубийство и берет на себя вину, так и происходит.

– Даже если все понимают, что это ничего не значит? – На лице мужчины написано отчаяние человека, только что узнавшего, что его предали.

– Я занимаюсь этим уже пятнадцать лет.

– Заставляешь людей убивать себя?

– Если б не было результатов, я остался бы без работы. – Кит присаживается на кровать. Его рост сто девяносто сантиметров, весит он около девяноста килограммов, – кровать прогибается под ним, раздается скрип пружин. Он достает из внутреннего кармана своего темно-серого пиджака, застегивающегося на три пуговицы, книгу в мягкой обложке. И, не обращая внимания на умоляющий взгляд мужчины, принимается читать.

– Что… что это за книга? – спрашивает мужчина. Должно быть, ему не столько интересна сама книга, сколько он просто боится быть оставлен наедине со своими мыслями.

Не произнося ни слова, Кит приподнимает книгу так, чтобы мужчина мог прочесть название. Обложка книги изрядно потрепана.

– О, я тоже ее читал, когда был подростком. – Глаза мужчины загораются, словно он сделал важное открытие – общий интерес, благодаря которому они могут найти общий язык. «Мы не такие уж разные, давай пожмем друг другу руку». – Это классика. Нет ничего лучше классики, верно?

– Из всех романов на свете этот – единственный, что я читал.

Мужчина в удивлении приоткрывает рот.

– Это не преувеличение, не бахвальство и не самоуничижение, – Кит находит объяснения обременительными, но он уже в них пустился. – Просто я никогда не читал ничего, кроме этого.

– Ты много раз ее читал?

– Когда мой экземпляр слишком изнашивается, чтобы его перечитывать, я покупаю новый. Это уже пятый по счету.

– В таком случае, наверное, ты уже выучил весь текст наизусть, – мужчина старается изо всех сил придать своему лицу жизнерадостное выражение. – Кстати, если в названии этой книги на японском слоги переставить местами, то получится «Слюни и мед», ты знал об этом? «Преступление и наказание» – это «Цуми то бацу», а если иначе прочесть, получится «Цуба то мицу», понимаешь… это должно быть смешно… – Его пронзительный от волнения голос дрожит, как тростник на ветру; в нем отчетливо сквозит отчаяние, как будто эта дурацкая шутка – самая важная вещь на свете, которую он должен был рассказать.

Кит медленно поднимает глаза от текста и смотрит на написанное иероглифами заглавие книги:

– В самом деле.

Неожиданно память возвращает его в прошлое. Лет десять назад он думал, что человек, который тоже любит эту книгу, мог бы стать его другом. Это было ошибкой, плачевной ошибкой. Так что больше он на это не купится. Есть бесчисленное множество людей, читавших одну и ту же книгу. Это не делает ни одного из них родственной тебе душой. Но тогда он этого еще не понимал.

На виске мужчины дергается жилка.

– Я действительно должен совершить самоубийство? Ты, должно быть, думаешь, что я просто жалок…

– Нет. Все так себя ведут.

– Пожалуйста, объясни мне, как самоубийство секретаря политика что-то изменит.

– Когда кто-то совершает самоубийство, это все усложняет. Вот как это работает.

Личный секретарь, утверждающий, что вся ответственность лежит на нем одном, – ложь столь очевидная, что даже школьник не попытался бы ею воспользоваться. Но когда секретарь вешается, градус критики и нападок на политика снижается. Это все равно как в случае, когда вокруг огромной корпорации поднимается шум по поводу загрязнения окружающей среды, и тут вдруг ее исполнительный директор бросается с небоскреба. Кто-то может заявить, что самоубийство – это малодушие, всего лишь трусливый шаг, чтобы избежать ответственности и замять последствия, однако большинство сходится на том, что можно забыть всю историю, и толки стихают.

– Когда кто-то приносит себя в жертву, даже если факты не сходятся, вести расследование становится труднее, – заключает Кит.

Мужчина стонет и закрывает ладонями лицо, затем медленно ложится головой на стол. Все так делают. Кит сидит на кровати, читая книгу и терпеливо ожидая, пока мужчина перестанет плакать. Когда всхлипывания и дрожь прекратятся, он хорошо себе представляет, какими будут его следующие слова.

Конечно, именно это он и говорит.

– Пусть мне придется умереть, но моей семье ничего не угрожает, верно?

Это знак того, что подготовительные мероприятия закончены. Теперь неизбежный ход событий набирает скорость, подобно вагонетке, катящейся под гору. Словно поторапливая Кита продолжать работу, за окном мигают красным вывески на зданиях.

– Тебе не стоит об этом беспокоиться. – Он кладет закладку на нужную страницу и поднимается с кровати. Подходит к мужчине. Постукивает пальцем по стопке почтовой бумаги. – Напиши предсмертную записку. Скажи в ней все, что считаешь нужным.

Мужчина смотрит на Кита как десятилетний ребенок, пытающийся угадать настроение своего родителя, ища у него защиты. «Убей себя. Если ты это сделаешь, мы гарантируем, что твоя семья будет в безопасности». В этих словах содержится и смутная угроза: «Если ты не сделаешь этого, твоя семья будет в опасности».

– Бывают ли люди, которые отказываются? – спрашивает мужчина.

– Бывают.

– Что с ними обычно происходит?

– Они погибают вместе со своими семьями в пожарах, возникших по неустановленным причинам.

Проблеск надежды в глазах мужчины угасает.

– Или пьяный водитель грузовика врезается в машину, в которой едет вся семья, и все до одного погибают в аварии. Или байкеры похищают единственную дочь человека и насилуют ее всей бандой. – Кит монотонно перечисляет примеры, словно распевая буддийскую молитву. Это все истории, которые он слышал, и он не знает наверняка, правда ли это. Но в его мире они кажутся более чем вероятными.

Мужчина медлит, его губы дрожат.

– Но если я сделаю все в точности как ты говоришь, моя семья будет в безопасности?

Кит кивает, хотя в действительности он никогда не пробовал удостовериться, всё ли в порядке с членами семей его жертв, и это его не волнует. Но он может предположить, что, скорее всего, все работает именно так. Политики и богачи не любят брать на себя неоправданные долги, даже если это долги перед мертвыми.

Плечи мужчины бессильно опускаются, словно становясь склонами холма, с которых соскальзывают все его надежды. Он берет ручку и лист бумаги из стопки.

Заставлять их писать предсмертные записки – тоже часть его работы. Некоторые пишут семьям, другие адресуют последние слова политикам или своим начальникам. Кит разрешает им писать все, что заблагорассудится, затем проверяет написанное, когда все готово. Все, что может вызвать проблемы, выбрасывает.

Он снова садится на кровать и возвращается к книге. Все, что нужно, – это открыть ее на нужной странице и прочесть одну-две строчки, чтобы вновь погрузиться в мир романа. Там он ощущает себя гораздо привычнее и комфортнее, чем в реальном мире.

Мужчина пишет в течение примерно тридцати минут. Несколько раз за это время он разрывает лист в клочья и сминает их в шарик. Но ни разу не впадает в ярость и не ударяет кулаком по столу. Закончив, поворачивается на стуле, чтобы взглянуть на Кита.

Дыхание Кита тихое-тихое, и он так беззвучно перелистывает страницы, – мужчина, быть может, решил, что он ушел из комнаты.

– Извини, но бывает ли так, что человеку трудно написать записку из-за того, что у него дрожат руки?

– Где-то около трети людей испытывают подобные проблемы, – Кит выныривает из мира своей книги.

– Что ж, значит, я неплохо справляюсь?..

– Да, это так, – он перелистывает страницу.

На этом этапе для них типично интересоваться насчет того, достойно ли они держатся. Несмотря на то что они смотрят в лицо собственной смерти, им все равно хочется удостовериться в том, что они превосходят других людей.

Кит помещает между страниц закладку и мягко закрывает книгу, затем убирает ее обратно в карман. Поднимается и объясняет мужчине дальнейший порядок действий: тот должен будет перенести стул, встать на него и накинуть петлю себе на шею. Кит уверяет его, что все будет кончено быстро.

– Да, – тон у мужчины спокойный и почтительный. Он уже пребывает в полубессознательном состоянии.

«Вероятно, ты обладаешь какой-то странной способностью». Когда-то давно так сказал ему один влиятельный политик. «Стоя перед тобой, человек ощущает не то чтобы физический страх, но его охватывает чувство мучительного отчаяния. Да, определенно, так оно и есть. Даже такой человек, как я, такой наглый и прожженный циник, как я, испытывает это чувство – пусть и совсем слабое. Таящиеся в глубине души у каждого чувства вины и беспомощности начинают разрастаться, пока не охватят человека полностью, – это похоже на внезапное впадение в тяжелую депрессию. Все мои крохотные грехи становятся огромными, и сама моя жизнь превращается в страдание». Когда тот обладающий огромной властью и авторитетом человек назвал свои грехи «крохотными», Кит был потрясен до глубины души. Между тем политик продолжил: «Думаю, ты обладаешь силой заставлять людей совершить самоубийство».

«Если это так, почему бы тебе не убить себя?» – сказал ему тогда Кит.

Хотя на самом деле он не понимал чувств людей, смотревших ему в глаза, у них на лицах действительно появлялось одно и то же мрачное выражение, как будто они утратили жизненную силу. Словно смотрели в поглощающую их черную пустоту.

– Встань на стул, – шепчет он в ухо мужчине.

Глаза секретаря округляются, его взгляд начинает лихорадочно метаться, тело охватывает дрожь. Он снимает ботинки. Встает на стул. Просовывает голову в петлю. Он знает, что каждый следующий пункт инструкции, который он исполняет, приближает его на шаг к смерти, – но, несмотря на это, продолжает.

Судя по всему, в использовании пистолета необходимости не возникнет. Встречаются люди, которые не желают смотреть Киту в глаза, а значит, не оказываются во власти его загадочных чар, и такие пытаются сбежать. Когда подобное происходит, ему не остается иного выбора, кроме как достать пушку. «Если ты не убьешь себя, тебя убью я», – говорит он мягко. Иными словами, «если ты не хочешь быть убитым – покончи с собой,» – причудливая логика, но в своем роде убедительная. Они подчиняются его инструкциям, чтобы не быть убитыми. Никто из них до последнего не верит, что им действительно предстоит умереть.

Мужчина теребит пальцами веревку.

– Скольких людей ты заставил это сделать?

– Всего тридцать два человека.

– И ты помнишь каждого?

– Я веду записи. Ты будешь тридцать третьим. И ты восьмой человек, кто когда-либо задавал этот вопрос.

– Подобная работа не вызывает у тебя печаль? – Лицо мужчины кажется старше, морщины глубже, его кожа сухая, как пергамент. Как у того, кто пытается срочно свести бухгалтерский баланс и уладить все дела перед приведением в исполнение неожиданного смертного приговора. – Тебя не мучает чувство вины?

Кит горько усмехается.

– Ко мне приходят призраки.

– Призраки?

– Люди, которых я заставил совершить самоубийство. Они начали появляться с недавних пор.

– Они приходят по очереди?

– Да, все тридцать два человека.

– Так значит, ты чувствуешь себя виноватым. – В голосе мужчины проскальзывает нотка сожаления, словно он испытывает сострадание к сумасшедшему, но в то же время ему как будто приятно услышать эту дешевую историю о призраках. – И это значит, что рано или поздно я тоже приду к тебе.

– Трудно сказать наверняка, случится ли это.

– Когда я учился в университете, я часто слушал джаз…

Неожиданная смена темы. Это говорит Киту о том, что человек действительно понимает, что наступают его последние минуты.

– Я очень любил Чарли Паркера[4].

У Кита нет никакого желания продолжать этот разговор.

– У него была известная вещь, Now’s the Time. «Пришло время». Отличное название, ты так не думаешь?

Кит согласен, что это действительно очень хорошие слова, и, не имея ничего в виду, произносит вслух:

– Пришло время.

Как если бы слова Кита были сигналом, мужчина произносит: «Полагаю, что да», – и с этими словами сам отбрасывает пинком ноги стул, на котором стоял. Стул опрокидывается. Тело мужчины падает, затем веревка останавливает его падение и туго натягивается. Потолок скрипит. Кит наблюдает.

Желтая виниловая веревка врезается мужчине в шею. Петля затягивается у него под подбородком и за ушами. Его ноздри раздуваются, пытаясь втянуть воздух. Изо рта раздается булькающий звук.

Его ноги дергаются взад-вперед, словно он решил заняться плаванием. Отброшенный стул валяется на боку. Сначала ноги мужчины двигаются очень быстро, но вскоре их движения замедляются. Из приоткрытых губ стекает ручеек слюны, и с каждым предсмертным хрипом в углах рта пузырится белая пена. Его пальцы цепляются за петлю, пытаясь найти хотя бы малейший зазор между шеей и веревкой. Ногти до крови царапают кожу.

По всей видимости, кровяное давление достигло теперь своего пика, поскольку лицо и белки глаз мужчины багровеют от прилива крови. Его шея отекает. Начинаются судороги. Тело бьется в предсмертной агонии. Затем оно обмякает. Кровь отливает от его лица, и оно стремительно бледнеет, становясь почти белым. Теперь тело кажется невесомым, мягко покачиваясь в воздухе.

Кит неотрывно смотрит на парящее в тишине комнаты тело, затем принимается за завершающий этап своей работы. Он стирает отпечатки пальцев и удостоверяется, что нигде нет никаких клочков бумаги или любого мусора, который мог бы помочь его идентифицировать. Затем читает предсмертную записку мужчины. Как он и ожидал, тот написал только своей семье. Слова поддержки и ободрения жене, заверения в любви, адресованные детям, наставления о жизни, и последнее предложение: «Я буду присматривать за всеми вами». Ничего особо примечательного. Почерк вполне уверенный.

На него накатывает волна головокружения. Он изо всех сил пытается устоять на ногах и держать свои глаза открытыми.

«Как всегда, люди и только люди…»

Голос раздается за его спиной.

Кто-то стоит возле окна, глядя вниз через просвет занавесок. Кит прищелкивает языком. Это член Палаты советников, повесившийся два года назад. Кит заставил его совершить самоубийство, чтобы покрыть скандал со взяточничеством.

Работа, которую он получает от политиков, всегда связана с деньгами. С деньгами или с репутацией. Было бы неплохо хотя бы однажды услышать просьбу, касающуюся управления страной или восстановления справедливости. Но пока этого не происходило – ни разу.

Советник, считающийся мертвым, постукивает по стеклу окна – словно целясь из своего указательного пальца, как из пистолета. Внизу располагается огромный четырехсторонний перекресток с восемью пешеходными переходами. Люди ожидают смены сигнала светофора, похожие на роящихся муравьев.

Кит прищуривается. Происходит нечто странное.

Из стоящей на углу толпы прямо под колеса машин выпрыгивает человек – пулей вылетает на проезжую часть. И его немедленно сбивает машина. Все происходит так быстро, что почти разочаровывает. Выпрыгнул – сбили. «Ох, он погиб, – вздыхает призрак советника. Он кажется реальным, почти осязаемым. – Специально бросился под машину?»

– Это не так, – говорит сам себе Кит. Он ничего не видел наверняка. Но уверен в этом.

Толпа людей на перекрестке приходит в суматошное движение, подобно внезапно рассеянному военному отряду. Люди собираются вокруг распростертого человека, сбитого машиной, отводят глаза, прижимают к ушам мобильные телефоны; другие, находившиеся в отдалении и привлеченные сутолокой и шумом, бегут к месту происшествия, чтобы посмотреть, что стряслось, – все это Кит представляет в своем воображении.

Но он замечает и кое-что еще: среди всего этого хаоса один человек вовсе не выглядит встревоженным. Он спокойно уходит прочь, будто ничего особенного не произошло. Одинокий муравей другого вида.

«Толкатель». Слово само собой возникает у Кита в голове.

Воспоминания десятилетней давности, которые казались ему давно похороненными в памяти, стремительным потоком возвращаются одно за другим. Как мутная вода, сорвавшая заглушку с трубы. Он видит самого себя, свои ошибки, свои сожаления, свое раскаяние.

Он отодвигает злосчастные мысли обратно, в самые потаенные закоулки сознания.

Призрак советника, стоявший рядом с ним, исчезает.

Кит бросает последний взгляд на мертвого человека, висящего в петле. Когда он закрывает за собой дверь, выходя из комнаты, скрип потолка под весом трупа становится едва различимым. На двери прикреплена табличка с напоминанием не забыть взять с собой ключ, покидая номер. Не забирая ключ, он уходит.

– Заткнись к чертовой матери! – Цикада повышает голос, крича на стоящую перед ним домохозяйку. Он взъерошивает пальцами свои светло-каштановые волосы и яростно чешет в ухе. – Ты просто бесишь!

– Я всего лишь хотела спросить, почему, почему это произошло?

Домохозяйке сильно за сорок. На ее лице густой макияж, скрывающий морщины, она втиснута в рубашку от молодежного бренда, которая совершенно не соответствует ее возрасту.

Цикада стоит в гостиной ее двухэтажного дома, расположенного в новом жилом комплексе в городе Мито префектуры Ибараки.

Глаза женщины краснеют. Она настолько взвинчена, что путается в словах.

– Что это? Что это такое?

Она указывает себе за спину. Там распростерлись в крови двое бездыханных мужчин.

– Мужчина, лежащий лицом вниз на диване, – это твой муж, а тот, что лежит возле телевизора на спине, – это твой сын. Оба они мертвы.

– Это я понимаю! Но почему?

Он бросает взгляд на часы на серванте. В любую минуту может позвонить Иваниси. «Ты там как? Уже разобрался?» – спросит он, как обычно легко и непринужденно. А затем перейдет на торжественный тон, словно цитирует божественное откровение, и скажет: «Как говорил Джек Криспин, следовать времени – это то же самое, что следовать самому себе». Или что-нибудь вроде того.

– Почему… почему подобное должно было произойти со мной? Кто ты? Ты же сказал, что ты риелтор!

– Ну да, я соврал насчет этого. Извини, – Цикада пожимает плечами. Теперь он приглаживает волосы, зачесывая их пятерней за уши. – Я не смог бы выполнить мою работу, если б ты не впустила меня в дом. Я же не мог, ну, скажем, позвонить в дверной звонок и сказать: «О, привет, я тут с ножом пришел, чтобы всех вас поубивать». Разве ты меня впустила бы?

– Что ты такое говоришь? Конечно же, нет!

– Ну вот, видишь. Так что я сказал, что работаю в агентстве недвижимости, и ты открыла мне дверь. Вы же обсуждали покупку квартиры, верно? Даже несмотря на то, что у вас есть этот роскошный особняк. Я этого не понимаю. Ладно, в общем, мне было сказано, что вы подыскиваете квартиру и что я должен представиться риелтором.

– Кем было сказано?

– Иваниси.

– Кто это такой? Я ничего не понимаю!

– Мой босс. То бишь есть только он и я. Он получает заказы, а я их выполняю. Это несправедливо, как ты считаешь? Я делаю всю тяжелую работу, а он и пальцем не пошевельнет…

Вдоль стены гостиной тянется большой открытый шкаф, заполненный женскими сумочками, как будто это витрина в магазине сумок.

– Так что я пришел убить вас всех, только и всего. Это и есть работа.

– Но зачем, зачем тебе убивать нас?

– Откуда мне знать.

Цикада делает к ней шаг, и она вздрагивает, затем едва не теряет равновесие и хватается рукой за стоящий рядом стол, чтобы не упасть.

– Это всего лишь задание, я не знаю деталей. Иваниси правда ничего мне не рассказывает. Ну, конечно, кроме этого его Джека Криспина.

– Крисп… кого?

– Ты тоже ничего о нем не слышала? Я не удивлен. Сам о нем раньше ничего не знал. Но всякий раз, когда этот придурок хочет мне что-то сказать, он просто цитирует Джека Криспина. Какой-то певец из какой-то группы. Никто его не знает. Но это единственное, о чем вообще говорит Иваниси. Ему нравятся тексты песен этого парня. «Как говорил Джек Криспин, чем меньше знает двадцатилетний юноша, тем он счастливее». Только об этом и толкует. Он никогда не говорит мне, откуда поступил заказ, в чем его причина, ничего из этого. Но в твоем случае у меня, по крайней мере, есть одна догадка. Твой сын – думаешь, что хорошо его воспитала?

– Мой сын?

– Не он ли недавно поджег какого-то спящего бездомного в парке Фудзисава?

Глаза женщины расширяются. Но от внимания Цикады не ускользает едва заметное подергивание ее века.

«Мамаша, ты в курсе».

– Да, буквально на днях. Бездомный был заживо сожжен в парке Фудзисава. Кто-то облил старика бензином, пока тот спал, и поднес зажигалку. Это был твой сын, верно?

– Н…

Она, должно быть, хочет сказать: «Нет, это был не он», – но не может произнести ни слова.

– Иваниси никогда мне ничего не говорит, так что я сам кое-что разузнал. Все слухи привели к твоему сыну. Живет здесь, в Мито, но поехал в Токио, чтобы совершить преступление. Мне нравятся подобные поступки, если что. Но другие бездомные ребята не обрадовались тому, что их друга поджарили. А они могут кое-чего добиться, когда хотят этого. Они могут быть бездомными, но они не безнадежны.

– Но полиция занимается расследованием…

– Ну да, я в курсе, но бездомные не особенно заинтересованы в аресте. Они жаждут мести. К тому же твой сын несовершеннолетний, так что в любом случае навряд ли законное наказание будет слишком уж суровым. Так что они собрали денег и предложили Иваниси работу. «Избавься от этого мелкого гаденыша», – вот что они сказали. Трогательно, правда? И вот я здесь. – Цикада говорит очень быстро, едва останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Закончив, он делает глубокий вдох. – Это все, что мне удалось выяснить.

– Но даже если мой сын поступил дурно, зачем ты убил моего мужа?

– Такое уж задание, – Цикада вновь взъерошивает волосы. – Убить всю семью. Нам заплатили за троих. Но, знаешь, тут есть одна проблема – я не получаю за это утроенную ставку! Это несправедливо, как думаешь? Это… как там эта хрень называется?..

– Эксплуатация? – На мгновение женщина, похоже, возвращает себе способность рассуждать как обычно.

– Точно, она самая. Эксплуатация.

– Ты ведь не думаешь, что это сойдет тебе с рук, а? Убийство троих человек наделает шума. Об этом сообщат в новостях, полиция начнет экстренное расследование. Тебя в два счета поймают. Приговорят тебя к смертной казни. Да, к смертной казни!

– Ну, в наши дни в подобном нет ничего удивительного. Грабитель врывается в дом и убивает всю семью за каких-нибудь несколько тысяч иен. Такое постоянно происходит. Ты в курсе, сколько таких дел остаются нераскрытыми?

– Подобным занимаются только китайцы.

Ее голос звучит довольно убежденно. Цикада мрачно ухмыляется:

– Услышав такое, китайцы рассердились бы. Несправедливое предубеждение. Японцы тоже подобным занимаются. В любой стране найдутся люди, которые сделают все, что угодно, ради некоторой суммы наличных. Как бы то ни было, говорю тебе: таких дел сотни, и большинство из них так никогда и не раскрывают. Да, и кроме того…

– Что кроме того?

– Здесь, в Японии, чем больше людей ты убьешь – тем дольше будет идти суд. Странно, правда?

– Ты не сможешь уйти безнаказанным.

– Жаль тебе это говорить, но смогу, – Цикада пожимает плечами. – Эй, а хочешь услышать мое любимое высказывание?

– Что ты… – домохозяйка, кажется, больше расстроена его невежливым отношением, чем тем фактом, что она находится в смертельной опасности.

– «Если б Чарли Паркеру сказали, что он может выйти на улицу и убить десятерых белых, он выбросил бы свой саксофон, и ему больше никогда не пришлось бы заниматься музыкой». – Цикада так быстро выпаливает слова, что в воздух летят брызги слюны. – Это из фильма Годара[6].

– О чем ты вообще говоришь?

– На самом деле Чарли Паркер ничего не мог поделать со своим желанием убивать белых людей, так что он играл на саксофоне, чтобы с собой справиться. Но в наши дни, знаешь ли, есть куча людей, у которых нет саксофонов.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Жизнь – ужасная штука, вот я хочу сказать. И нам не рассказывают об этом в школе.

– Ты ведь не причинишь вреда женщине?! – Выражение ее лица не отражает того, что происходит в ее голове, но то, как она это выкрикивает, звучит почти как вызов.

– Я профессионал, – Цикада выплевывает слова, в очередной раз посылая ненамеренный плевок в ее направлении. – Ты же никогда не услышишь от хирурга, что он не оперирует мужчин. Проститутка обслуживает любого клиента, вне зависимости от того, насколько он уродлив. Так что я тоже не занимаюсь дискриминацией.

Она хочет что-то прокричать, но не успевает сформулировать слова. В то самое мгновение, как ее рот открывается, правая рука Цикады приходит в движение. Он ударяет ее ножом.

Острие вонзается ей в живот чуть выше и правее пупка. Он надавливает, и лезвие уходит глубже. Разрезает мышцы, пронзает капилляры и нервы. Он давит сильнее, углубляя рану, останавливаясь лишь тогда, когда нож достигает ее печени.

Женщина стонет, изо рта у нее с бульканьем вытекает слюна.

Когда нож выходит из раны, вслед за ним из перерезанных вен толчками выливается кровь.

Не теряя ни мгновения, Цикада бьет снова, целясь несколькими сантиметрами ниже левой груди.

Нож уходит вглубь, разрезая прослойку подкожного жира, продираясь между ребрами, ища острием ее сердце.

Ее глаза широко распахнуты. Она со свистом выдыхает, как будто из ее легких выходит весь воздух.

Нож вновь выскальзывает из ее тела. Она оседает на пол, кровь отливает от ее лица.

Судзуки наискосок перебегает перекресток и, не останавливаясь, выпрыгивает на тротуар. Далеко впереди виднеется спина уходящего мужчины. Большинство пешеходов идут навстречу Судзуки, перегораживая ему путь. Суматоха из-за несчастного случая привлекла любопытных, и толпа зевак растет. «Что же произошло?» Этот вопрос звенит в голове Судзуки, когда он, спеша, прокладывает свой путь среди праздных наблюдателей.

Сына Тэрахары сбила машина. В этом нет никаких сомнений. Но умер ли он? Минивэн врезался в него на полной скорости, оставив его искалеченное тело со сломанной шеей валяться на дороге. Он не двигался. «Он ведь никак не может все еще оставаться в живых, верно?»

И еще Судзуки мельком заметил того, кто его толкнул. Конечно, он мог ошибиться, увидев то, чего не было, но Хиёко сказала, что тоже его видела. Могло ли это быть правдой, мог ли кто-то толкнуть его? Все, что оставалось Судзуки, – это идти следом за тем человеком.

Справа от него тянется шеренга зданий, в которых располагаются секс-шопы и эротические массажные салоны; их кричащие неоновые вывески зазывно сияют. Фары непрекращающегося встречного потока машин светят ему прямо в лицо. Дальше по улице устремляются к самому небу высотные отели.

В десятке метров впереди – человек, которого он преследует. Человек, толкнувший сына Тэрахары. Опередивший Судзуки с его местью, когда та была прямо напротив, достаточно было перейти дорогу. Осознание этого ошеломляет его. «Как теперь быть?» Он маневрирует в толпе, стараясь избежать столкновений с пешеходами. Единственная цель, которая у него была, внезапно исчезла, бесцеремонно испарилась прямо у него на глазах. «Как теперь быть?»

Он заставляет себя двигаться вперед. «Просто не останавливайся». Если он потеряет мужчину из виду, то никогда не узнает, что же произошло на самом деле. После того как погибла его жена, месть была единственным, что заставляло его двигаться вперед. Если у него отняли даже шанс отомстить, ему больше незачем жить. По крайней мере, в этом он уверен.

Человек, идущий впереди, кажется неестественно спокойным. Он идет быстрым шагом, но нисколько не производит впечатление преступника, скрывающегося с места преступления. Судзуки петляет между идущими по тротуару людьми, отклоняясь то вправо, то влево, толкает плечом проходящего мимо молодого человека, в то время как тот мужчина словно бы плывет по течению реки.

Он невысокого роста, худощавый, одет в черное пальто. И движется так легко, как будто вовсе лишен веса.

Судзуки отчаянно старается не упустить его из виду. Мужчина продолжает то исчезать, то вновь возникать в поле его зрения среди голов других людей.

Носок чьего-то ботинка ударяет Судзуки в правую лодыжку. Не обращая внимания на резкую вспышку боли, он не позволяет себе остановиться. Рев двигателей мчащихся по дороге мотоциклов подгоняет его вперед. Он продолжает переставлять ноги, пошатываясь и прихрамывая, но с каждым шагом продвигаясь к своей цели.

Мужчина спускается по лестнице в метрополитен.

Судзуки ускоряет шаг, не желая отставать. На станции «Фудзисава-Конготё» сходятся три линии, у нее сложная планировка с множеством петляющих и пересекающихся коридоров. Он знает, что, если потеряет мужчину из виду, все будет кончено.

Его телефон звонит. Он отвечает, глядя на гудящую флуоресцентную лампу, вокруг которой вьются крошечные насекомые.

– Где ты? – раздается в ухе резкий голос Хиёко.

– Я сейчас… – его слова отлетают эхом от стен, пока он бежит вниз по лестнице, – преследую его. Спускаюсь в метро. Где ты? – Судзуки пропускает ступеньку и едва не летит с лестницы кувырком. – Как… – он пропускает еще одну ступеньку, – как он?

– Его как раз увозят в больницу.

– Он выживет? – Судзуки с трудом справляется с дрожью в голосе.

– Увидим.

«Нет шансов, что он выживет после такого», – думает Судзуки, но ничего не говорит. Телефон все еще прижат к его уху, он спешит по коридору станции. Впереди – частокол круглых колонн. Здесь и там виднеются указатели пересадок на разные линии. По левую руку от него ряд закрытых магазинов, за ними – торговые автоматы. Судзуки направляется к турникетам станции. Мужчина от него примерно в тридцати метрах, но между ними пространство свободно.

– Не дай убийце уйти.

– Мы еще не уверены, что он убийца.

– Это точно он. Мы оба видели это. Я только что говорила с парнями, которые были вместе с сыном-идиотом, они были там с ним и сказали, что все выглядело так, будто его кто-то толкнул.

За ее спиной включается сирена «Скорой помощи».

– Прости, я тебя не слышу.

– Толкатель! – пронзительным голосом кричит ему в ухо Хиёко.

– Толкатель?

– Судя по всему, есть кто-то, кто занимается этим профессионально. У меня нет никакой конкретной информации, и я впервые слышу о ком-то подобном, но некоторые другие работники компании слышали о нем.

– Так чем он профессионально занимается?

– Толкает людей. На дороги, на железнодорожные пути. Под колеса.

Она что, хотела сказать, что кто-то нанял того человека, чтобы убить сына Тэрахары?

– В любом случае не упускай его из виду. Выясни, куда он направляется, где он живет! Мы ничего о нем больше не знаем! – Она почти в истерике.

– Почему я обязан это делать?

– Потому что, если ты сейчас проявишь себя с хорошей стороны, это сыграет тебе на руку. Это снимет все подозрения.

Наблюдая за тем, как мужчина проходит через турникеты, Судзуки коротко сообщает ей, что свяжется с ней позже, и отключается, затем опрометью бросается к билетному автомату. Бросает короткий взгляд на цены и берет билет, по которому можно проехать до конечной станции. Едва квадратик бумаги появляется из автомата, Судзуки выдергивает его и бегом бежит к турникету.

Станция заполнена мужчинами в деловых костюмах и женщинами в густом макияже. Судзуки прокладывает свой путь вперед, читая указатели над головой. Он спускается на длинном эскалаторе к платформе. Перед ним оказывается группа из пяти пожилых женщин, неторопливо обсуждающих большой выигрыш в маджонге.

Поезда из центра и в центр, должно быть, только что отправились, и платформа совершенно пуста. Он видит мужчину. Тот стоит с левой стороны на первом пути, направление из центра Токио. Судзуки замедляет шаг и останавливается под электронным табло, на котором высвечивается время до прибытия следующего поезда. Он смотрит попеременно то на свои наручные часы, то на монитор, делая вид, что сверяется со временем прибытия, и то и дело украдкой бросая косые взгляды на мужчину.

На вид тому лет тридцать пять. Лицо вроде бы не совсем молодое, но при этом на нем нет признаков приближающегося среднего возраста.

Платформа начинает стремительно заполняться людьми. Они словно возникают из-под земли, как плесень из сырого пола. Собираются очереди. Мужчины, читающие еженедельники, молодые люди в наушниках, непринужденно болтающие сотрудники компаний. Мужчина, за которым наблюдает Судзуки, тихо стоит перед ограничительной линией, не обращая внимания на оживление вокруг. Его спокойствие кажется почти угрожающим.

Подъезжает поезд. Пассажиры направляются к открывшимся дверям, один за другим заходят внутрь. Судзуки следует за ними. «Я просто должен это сделать. Как ты всегда мне говорила».

Когда лифт прибывает на первый этаж, раздается приятная мелодия колокольчика и двери открываются. Он выходит из лифта и пересекает лобби. На стойке регистрации довольно оживленно – семь или восемь человек стоят в очереди, ожидая заселения. Их окутывает характерная аура хорошего вкуса, всегда сопровождающая обеспеченных людей. Он неторопливо направляется к выходу. Швейцар, переносящий багаж, поднимает взгляд на Кита. Лишь на мгновение – и почти сразу же отводит глаза. Кроме этого, никто, похоже, не замечает его присутствия.

Он проходит через автоматические двери, затем по извилистой тропинке и покидает территорию отеля. Прохладный ветер обдувает его шею. Все тело напрягается. Кит сжимает и разжимает кулаки, разгоняя кровь в немеющих пальцах.

Когда он подходит к большому перекрестку, по другую сторону дороги царит больший переполох, чем он мог бы ожидать. Вне всяких сомнений, из-за аварии, которую он видел с двадцать пятого этажа.

«Толкатель. Это был Толкатель?»

Зеваки выстроились в полукруг вокруг машины «Скорой помощи», припаркованной у обочины. Полицейские машины тоже уже приехали и стоят тут же. Офицер в форме расспрашивает молодую женщину, стоящую подле минивэна. На ней плащ ярко-красного цвета с неоновым отливом. С первого взгляда ясно, что именно она была водителем, сбившим жертву, но ее поведение неожиданно спокойно. Она ничуть не встревожена, в ее позе и манере держаться нет никаких признаков паники. В ее руке слабо дымится сигарета. Она дерзко смотрит на офицера, на ее лице читается вызов.

– Я никого не сбивала.

– Вы совершенно точно это сделали.

– Этот парень просто выпрыгнул перед моей машиной.

– И вы его переехали.

– Вы не могли бы поскорее с этим закончить? Это очень раздражает.

– Как вы можете так говорить? Человек умер.

– Да? А я умираю от раздражения.

По крайней мере, так Кит представляет себе их диалог.

Перед перекрестком собирается небольшая пробка. Потоку машин приходится перестраиваться в другую полосу, чтобы объехать место аварии, водители начинают безуспешно сигналить, чтобы поторопить впереди стоящих. Сигналы клаксонов раздаются в воздухе, как резкие фразы, брошенные в споре. Многие из собравшихся зевак прижимают к уху свои мобильники. Периодически на соседнем здании загорается огромный цифровой билборд с рекламой газированного напитка, освещая взволнованные лица людей.

Кит достает свой телефон из внутреннего кармана черного кожаного пальто. Набирает номер, который запомнил наизусть.

– Я вас слушаю, – тотчас отвечает голос на другом конце.

Еще один тип, считающий себя настолько важным и знаменитым, что ему не нужно представляться, когда он отвечает на звонок.

– Это Кит, – говорит он коротко.

– А? – Голос звучит неопределенно, как будто его обладателю нужно время, чтобы осмотреться вокруг и убедиться в надежности своего окружения. Затем, спустя несколько мгновений, он продолжает: – Как все прошло?

– Все сделано. Ты можешь организовать обнаружение тела, как тебе будет угодно. Записка на столе. Она для его семьи. – Он диктует номер комнаты.

Услышав это, Кадзи с облегчением выдыхает, как будто его предложение руки и сердца было принято.

– Ты спас мою шкуру. – В его голосе нет и намека на грусть по поводу смерти его личного секретаря, работавшего на него около десяти лет. – Теперь ведь все уладится, верно?

– Я сделал то, что должен был сделать. Остальное – твоя забота.

– А ты уверен, что он написал только своей семье?

– Что?

– Больше ничего не было? Может быть, было что-то еще, что ты забрал с собой?

– О чем конкретно ты говоришь?

– Например, письмо прессе.

Кит некоторое время хранит молчание. Этот тип, Кадзи, еще более малодушен, чем он себе представлял. Едва его проблема решена, как он видит другую проблему – и тут же начинает психовать. Такой уж он человек: тупой, неприятный, беспокойный. Кит готов иметь дело с тупыми и неприятными людьми, но беспокойные могут устроить неприятности.

– Какие я могу получить гарантии, что ты никому об этом не расскажешь? – продолжает давить Кадзи.

– Я занимаюсь этим пятнадцать лет. Тебе придется мне довериться. Или поинтересуйся у того парня, который нас познакомил.

– Но как я могу быть уверен в том, что ты не станешь меня этим шантажировать? Откуда мне знать, что ты не предашь меня?

Кит отключается, не ответив. «Вот же заноза», – думает он. Подозрительные, малодушные людишки вроде него все время суетятся, пытаясь почувствовать себя в безопасности. Они не умеют строить долгосрочные планы и разрабатывать стратегию; они просто реагируют, когда что-то уже случилось, бесконечно пытаясь исключить неопределенность. Но никогда не успокаиваются, потому что поводы для беспокойства бесконечно множатся.

Сигнал светофора на переходе переключается на зеленый, и Кит делает шаг на перекресток вместе со всеми остальными ожидавшими на обочине пешеходами. Толпа выплескивается на проезжую часть, люди спешат и обгоняют друг друга, пытаясь занять наиболее удобную позицию, – это немного напоминает маневры на поле боя. Кит переходит дорогу и сворачивает направо. Вход в метро с другой стороны расположен ближе, но он просто движется вместе с потоком людей.

– Кто-нибудь видел, что произошло?

Кит оборачивается на раздающийся поблизости женский голос. Молодая женщина с короткой стрижкой, с его стороны дороги. Она стройная, но ощущение от нее внушительное, и ее голос звучит жестко и грубо, когда она обращается к проходящим мимо людям.

– Никто ничего не видел?

Потоки света от уличных фонарей, неоновых вывесок и полицейских маячков бросают розовые и красные отсветы на ее бледное лицо.

– Эй, ты! Ты что-то видел?

Она стоит прямо перед Китом. На ее губах непринужденная улыбка, как будто они уже давно друг с другом знакомы, но в глазах с азиатским разрезом словно что-то затаилось. Ее ярко-красные губы извиваются на ее мертвенно-белом лице, как два слизня.

– Что я должен был видеть?

– Только что произошедший несчастный случай. Одного из моих коллег сбила машина. Так ты что-нибудь заметил?

– Не знаю, что ты имеешь в виду под «чем-нибудь».

– Ты видел того, кто его толкнул?

Это немного выводит Кита из равновесия, но он мгновенно берет себя в руки. В его голове пульсирует кодовое имя: «Толкатель».

– Нет, – говорит он глухим голосом.

Вспоминает сцену, которую наблюдал из окна отеля. Однако не чувствует необходимости об этом ей рассказывать. Человек выскочил на проезжую часть, другой человек прошел за его спиной. «Так это все-таки был Толкатель».

– Я никого не видел.

Она сжимает челюсти и пристально смотрит на Кита.

– Хорошо, ладно; если что-нибудь вспомнишь, свяжись со мной, ладно?

И настойчиво протягивает ему визитную карточку.

Он смотрит на карточку. На ней написано название фирмы. «Фройляйн». Губы Кита кривятся в ухмылке. Он знает эту контору.

– Так ты работаешь на Тэрахару?

– Ты знаешь директора? Тогда тебе должно быть что-то известно о несчастном случае. Ну же!

– Толкатель, – медленно произносит он, желая ее проверить.

Она приподнимает бровь.

– Так ты тоже знаешь о Толкателе?

Подается вперед и пытается схватить его, но он отбивает ее руку.

По мере того как Кит спускается по лестнице в метро, уличный шум стихает. Он проходит через турникеты, затем на платформу. Смешивается с потоком других пассажиров. Вскоре прибывает поезд, выкрашенный в желтый цвет. Удачно совпало: человек, сидевший на крайнем месте, выходит, и Кит занимает его место. Пьяная женщина, сидящая по соседству, раздраженно таращится на него, как будто собираясь устроить склоку, но, оценив его рост, отворачивается.

Он вытаскивает из внутреннего кармана своего костюма книгу и открывает ее на закладке. Читает сцену, которую читал уже множество раз. Спустя некоторое время из динамика раздается сообщение о следующей остановке. В это мгновение Кит ощущает, что сиденье напротив начинает дрожать. «Только не снова…» Он с досадой прищелкивает языком. Теперь не только сиденья, но и все окружающее пространство подергивается мелкой рябью, контуры всех предметов размываются. Это не физическая вибрация – нет, это его собственное головокружение. Такое периодически происходит в последние шесть месяцев. Всегда одно и то же. Его зрение затуманивается, потом наступает темнота. А когда зрение возвращается, один из них уже сидит рядом.

Один из них – это призрак кого-нибудь из людей, которых он убил. Они всегда выглядят такими самодовольными, словно никуда и не уходили и постоянно были рядом. Как будто собираются сказать ему: «Вот ты и попался!»

Сейчас происходит то же самое. Когда головокружение проходит и он открывает глаза, на сиденье прямо напротив него сидит женщина.

Все остальные пассажиры исчезли. Они были там всего мгновение назад. Мужчина, читавший газету. Девочка в форме ученицы старших классов, смотревшая на экран своего телефона. Офисный менеджер, который дремал стоя, схватившись рукой за висячий поручень. Все пропали. Единственный человек, которого он видит, – это женщина напротив; ее длинные волосы с перманентной завивкой спускаются крупными локонами, красивые глаза, правильный нос, стильный серый брючный костюм. Она улыбается и застенчиво машет Киту изящной рукой.

Это странное чувство: сидеть напротив кого-то в совершенно пустом вагоне поезда.

Она – ведущая новостей, которую он заставил совершить самоубийство пять или шесть лет назад. Несмотря на то что ее работой было просто сообщать новости по телевидению, у нее было обостренное чувство справедливости, и, когда появлялся сюжет, который вызывал у нее сомнения, она начинала собственное расследование, не обращая внимания на предупреждения от ее начальства, чтобы она держалась подальше. Она была особенно настойчивой, когда дело касалось политиков, пытавшихся прикрыть свои грязные делишки. Политики не любят, когда журналисты суют нос в их дела, даже если им нечего скрывать, – и уж тем более, если им есть что скрывать. Так что, естественно, им хотелось ее проучить.

Но, к сожалению, она не хотела понимать намеков – просто потому, что была немного упрямой. Все уговоры и даже давление приводили только к тому, что ее решимость усиливалась – вплоть до одержимости. В конце концов это стоило ей жизни.

Она рассердила политиков, которых сердить было опасно, и Кит получил заказ.

– В этом весь смысл журналистики, – сказала она ему в номере отеля перед тем, как убить себя. Ее голос дрожал от напряжения, но в ее словах была убежденность. Это был ее манифест. – Я не могу смотреть на то, как нарушается справедливость.

– Справедливость?

– Я выросла на старых японских сказках. Тех, которые показывали по телевизору. Помнишь историю о том, как злого старика настигла кара, а добрый старик был спасен и получил награду? [7]Это сформировало мое мировоззрение. Так что я не выношу несправедливость.

Кит возразил:

– Но реальность такая, какая она есть. Прямо сейчас ты сидишь здесь, плачешь и пишешь свою предсмертную записку. А какой-нибудь старый политик с двойным подбородком лежит в своей кровати с молоденькой девушкой и смотрит телевизор. Это – единственная реальность. Она не имеет никакого отношения к тому, что нам нравится или не нравится.

Журналистка с ним не согласилась, но в конце концов, когда она посмотрела ему в глаза, то помрачнела, сама накинула на шею петлю – и спустя несколько мгновений покачивалась в воздухе, как маятник.

Теперь же она сидит там и машет ему рукой. Призраки, которые приходят к Киту, на вид ничем не отличаются от обычных людей. Это сбивает его с толку и причиняет страдания.

«Исчезни!» – хочет прокричать он.

Внезапно Кит испытывает сильный приступ боли в животе. Он прижимает ладонь к области желудка, и его тело сгибается пополам. Это не похоже на боль, которая возникает при каком-нибудь заболевании, это больше похоже на ощущение чего-то неправильного где-то здесь, которое невозможно точно определить, – смутная блуждающая боль, словно внутри его тела разверзлась пустота, похожая на подземную пещеру. Он знает, что нет причин паниковать, но ощущает, как паника вползает в его сознание. Неожиданная боль продолжается несколько мгновений, затем постепенно затихает. С каждым подобным приступом боль продолжается немного дольше. И это происходит все чаще. Кит не знает ее причины. Он не собирается обращаться ни к каким врачам, но, если б он это сделал, те тоже не смогли бы определить, что это, – у него такое предчувствие. А если б и определили, то не знали бы, как это вылечить.

«Это твое чувство вины». Голос тихо шепчет ему в правое ухо. Он поднимает взгляд. Лицо ведущей теленовостей совсем близко. Она настоящая красавица. Ее лицо дополняет со вкусом нанесенный макияж. Ее губы все ближе: «Это ведь так?» Он отворачивается, чтобы посмотреть на то место, где она сидела. Теперь там никого нет. «Ты ведь не думал, что сможешь продолжать заставлять людей совершать самоубийства, так никогда и не почувствовав раскаяние, не так ли?»

Кит не отвечает. Ответ – это именно то, чего она хочет добиться. Она – не более чем иллюзия, и в вагоне едут другие люди. Если он начнет беседовать с привидениями, люди решат, что у него проблемы с психикой. Кит вспоминает строчку из книги, которую повсюду носит с собой: «Все это вздор, и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство!» Так молодой русский пытался обмануть самого себя, прежде чем отправиться совершать убийство. «Вероятно, именно это я сейчас испытываю. Просто физическое расстройство».

Он ощущает дыхание женщины на своей щеке. «Тот несчастный случай, который ты недавно видел… Это был Толкатель, не так ли? Это должен был быть он. Ты знаешь это так же хорошо, как я».

Кит едва удерживается, чтобы не прищелкнуть языком. Она – часть его собственной души и знает, куда бить.

«Прости, что рассказываю тебе о старых новостях, но разве однажды давным-давно ты не проиграл Толкателю?»

Он натянуто улыбается, услышав слово проиграл. Нет ничего ничтожнее, чем радоваться и печалиться из-за побед и поражений. Так мог бы сказать разве что ребенок, ведущий счет в игре. «Не говори со мной о Толкателе», – отвечает он ей в своей голове.

«Ты был слаб, и Толкатель превзошел тебя. Может быть, тебе просто стоит бросить эту работу? Может быть, тебе уже пора на покой?» Теперь ее мягкий голос звучит у него в левом ухе, хотя Кит не видел, как она перешла на другую сторону.

«Заткнись. Скажешь еще хоть одно слово – и я убью тебя». Он сохраняет спокойствие, глядя прямо перед собой.

«Я уже мертва, – легко отвечает она, широко улыбается, вдруг придвигается еще ближе и произносит резким тоном: – Это твоя вина».

Его голову словно обдает резкий порыв ветра. Он вздрагивает от внезапного озноба. На несколько секунд крепко зажмуривается, затем вновь открывает глаза.

Женщина исчезла. Мир опять стал нормальным.

Перед ним вновь сидят крепко спящий мужчина в строгом костюме, девочка, полностью поглощенная своим телефоном, пожилая женщина с сердитым выражением лица, мужчина, жадно рассматривающий фотографии моделей в купальниках, перелистывая страницы журнала, оживленно беседующая семейная пара. Все так, как было раньше.

Цикада поднимается по пожарной лестнице потрепанного девятиэтажного кондоминиума на южной окраине района Синдзюку. Он проходит витки спирали один за другим, придерживаясь рукой за проржавевшие красные перила.

После завершения работы Цикада провел ночь в городе Мито, затем сел на первый поезд линии Дзёбан, отправлявшийся в Токио. С самого рассвета идет дождь. Не слишком сильный, но достаточный, чтобы дороги промокли и под ногами стало скользко, а листья деревьев в роще за зданием громко шелестели. Нависшие над крышами темно-серые облака расчерчены волнистыми линиями и похожи на могучие мышцы. Они затянули все небо над городом, но вдалеке в них виднеется просвет.

Он идет по переходу на шестом этаже, засунув руки в задние карманы джинсов.

Сцены из фильма, который он смотрел прошлой ночью, все еще крутятся у него в голове. Цикада нашел его на одном из каналов кабельного телевидения после того, как завершил работу в доме в Мито.

«Притеснение» Габриэля Кассо[8]. Он никогда раньше не слышал про этого режиссера, и название фильма ни о чем ему не говорило.

Цикада почти уже переключил канал, когда фильм начался, но по какой-то причине продолжил просмотр и вскоре увлекся так, что не мог оторваться – и досмотрел до конца.

Фильм рассказывал короткую историю жизни юноши из Франции, потерявшего обоих родителей в результате несчастного случая. Каждое утро без выходных этот юноша разносит стопку газет по всему городку, бегая по улицам, как крыса в запутанном лабиринте.

Становясь старше, он совершенствует свой способ доставки, сначала обзаведясь велосипедом, а затем пересаживаясь с велосипеда на мотоцикл. В фильме было не очень много диалогов, но становилось ясно, что больше всех на свете юноша презирает своего начальника, хозяина газетного магазина. Все, что делает жирный начальник, это посылает молодого человека с различными поручениями, а сам постоянно бездельничает.

Юноша беден, и, когда он однажды влюбляется, девушка бросает его; его сердце оказывается разбито, и его дни тянутся один за другим унылой чередой. Хозяин с каждым днем становится все хуже. Он смотрит на юношу свысока, давая ему бессмысленные указания, а иногда даже бьет его. Он почти не платит ему, а когда все же делает это, то швыряет конверт с зарплатой ему под ноги. Всякий раз, когда он так поступает, юноша сердится и говорит, что хозяин магазина должен выдавать ему оплату как полагается.

В конце концов юноша приходит в магазин с ножом, чтобы убить хозяина. В той сцене начальник говорит ему: «Ты – моя марионетка».

Юноша в ярости, но тут он внезапно обнаруживает, что к его телу привязаны нити – те самые нити, с помощью которых управляют марионеткой.

«Марионетка на ниточках, – мягко говорит хозяин магазина. – Смерть твоих родителей, твоя любовь и твое разбитое сердце, даже само твое рождение – результат того, что я все это время дергал за ниточки. Теперь ты это видишь, марионетка?» Он глумливо смеется над бедным юношей.

Сначала тот тоже смеется, потом смертельно бледнеет, потом кричит. Но вместо настоящего крика из его рта раздается кукареканье. Поняв, что это тоже проделки хозяина магазина, он впадает в отчаяние. Размахивает ножом, пытаясь во что бы то ни стало отрезать нити от своего тела, пока его не забирают в сумасшедший дом. В конце юноша лежит на больничной койке, бормоча: «Я буду хорошей марионеткой, только позволь мне быть свободным».

История была довольно мрачная и депрессивная. Кажется, она получила какую-то награду на французском или итальянском кинофестивале. Большей частью фильм был черно-белым, но время от времени – видимо, чтобы отразить состояние души главного героя, – в нем появлялись кадры, залитые синим светом. Этот эффект производил сильное впечатление.

Когда фильм закончился, Цикада почувствовал себя странно расстроенным. У него было неприятное чувство, что ему только что показали историю его собственной жизни.

– Это не имеет ко мне никакого отношения! – сказал он вслух, чтобы услышать собственные слова. Однако это как нельзя лучше доказывало, что фильм действительно его задел.

В финальной сцене хозяин магазина подносит ко рту банку с пивом, глядя на юношу, лежащего на больничной койке. «Потому что я волен делать все, что мне нравится». Он делает глоток, затем смеется. В это мгновение Цикада увидел похожее на морду богомола лицо Иваниси, наложенное поверх лица хозяина магазина. На него накатило недомогание.

Теперь он идет быстрым шагом по переходу на шестом этаже здания. На закрытый деревьями задний фасад никогда не падают солнечные лучи. Там царит постоянная темнота и пахнет плесенью. На полу перехода в стороне лежат три мертвых гигантских шершня. «Погибли от плесени», – безо всяких оснований заключает про себя Цикада. Несмотря на то что шершни мертвы, их черные и желтые полосы вызывают ощущение смутной угрозы. «Тигры, гигантские шершни – когда черный и желтый вместе, всякий будет повержен», – напевает Цикада. Затем он вспоминает, что слышал о наемном убийце с кодовым именем Шершень. «Шершень звучит круче, чем Цикада».

Он подходит к комнате под номером 603 и нажимает на кнопку звонка. Ответа нет, но Цикада поворачивает круглую дверную ручку и заходит внутрь. Он знает, что если дверь не заперта, значит, Иваниси не выйдет поприветствовать его.

Двухкомнатная квартира [9]совсем не выглядит так, будто ей уже двадцать лет. Возможно, благодаря тому, что придирчивый Иваниси содержит ее в идеальной чистоте – от напольных ковров, ванной и туалета до стен и потолка. Джек Криспин говорил: «Чистота твоего жилища отражается даже на состоянии твоего тела». Какая нелепость…

– Йоу! – Иваниси бросает взгляд на Цикаду и делает приветственный жест рукой, сложив пальцы в кулак.

Комната площадью примерно в двенадцать татами[10], пол застлан ковром. Возле окна стоит стальной стол, который выглядит так, будто его украли из учительской в начальной школе. На нем нет ничего, кроме телефона, компьютера и бумажной карты. Иваниси сидит в кресле, закинув ноги на стол. На мгновение Цикада видит его в образе хозяина газетного магазина из «Притеснения» – и вздрагивает от удивления. Затем его охватывает раздражение, и он прищелкивает языком:

– Тц!

Перед столом стоит большой черный диван. Цикада садится на него.

– Судя по всему, ты справился на отлично…

Иваниси складывает пополам газету и швыряет ее в сторону Цикады. Газета падает ему под ноги. Он смотрит вниз, но не поднимает ее.

– Что, уже напечатали?

– Сам посмотри.

– Пф, да какая разница!

Это не имеет никакого значения. «Целая семья жестоко убита», «Кровавое преступление под покровом ночи» – всегда одни и те же заголовки и одни и те же статьи. Один и тот же почерк, постоянное обсуждение социальных проблем и язв общества.

Разумеется, когда Цикада только начал заниматься этой работой, он постоянно проверял, как это будет отражено в газетах и телевизионных новостях. Он увлеченно искал эти упоминания, как спортсмен, собирающий статьи и заметки о соревнованиях, в которых он принимал участие. Но все это быстро приелось. В статьях никогда не писали ничего важного, и Цикада устал читать приметы подозреваемых, которые не имели никакого отношения к делу.

– Как бы то ни было, – он поднимает глаза на Иваниси, – почему бы тебе не подойти к твоему маленькому компьютеру, не подсчитать цифры и не отдать мне мою долю? И научись уже наконец говорить мне «спасибо» за мой труд.

– С чего это ты вдруг разговариваешь со мной, будто ты крутой, а? – Иваниси пожимает плечами и качает головой. Подбородок у него маленький и заостренный, прямо как у богомола; запястья напоминают тонкие веточки, торчащие из рукавов. – Если называть вещи своими именами, то ты – работник, а я – твой босс. Ты – пехотинец, а я – офицер, отдающий приказы. Приходя ко мне и разговаривая таким тоном, ты можешь лишиться работы, а то и собственной головы. Так что либо ты будешь безработным, либо мертвым. Что выберешь, а?

– Тогда почему бы тебе не попробовать это сделать? Давай, действуй. Как будто ты на это способен… Без меня у тебя ничего бы не было.

– А если б у тебя не было меня, то у тебя не было бы работы.

– Я и в одиночку отлично справился бы.

– Дурачок, просто убийствами денег не заработаешь. Ты хотя бы знаешь, как все это устроено? – Иваниси указывает на Цикаду пальцем. – Сначала я получаю от кого-то запрос, потом веду переговоры, затем провожу предварительное расследование. Самая важная часть работы – это подготовка. Когда собираешься выпрыгнуть из тоннеля, сначала посмотри себе под ноги.

– Как говорил Джек Криспин.

– Вот именно.

Цикада вздыхает. «Все твои тупые умные высказывания принадлежат Джеку Криспину».

– Слушай, я все хотел спросить: что за музыку играл этот засранец? Панк? Фри-джаз? – Цикада неплохо знает большинство старых рок-групп, но никогда в жизни не слышал о Джеке Криспине. Иногда он размышляет о том, существовал ли Джек Криспин на самом деле или Иваниси его выдумал.

– Криспин был первым, кто написал, что не хочет жить так, будто он уже умер. Все остальные исполнители просто украли у него эту идею. И он также был первым рок-музыкантом в истории, кто бросил в публику медиатор от своей гитары.

– А это не он, случайно, открыл электричество и изобрел телефон?

– Есть такая вероятность.

– Хорош чушь пороть.

– Так или иначе, наша работа требует расследований. Почему бы тебе просто не попытаться убить кого-нибудь, основываясь исключительно на той информации, которую тебе предоставит клиент? Ты сразу же попадешь под подозрение, и тебя схватят за покушение на убийство. Вот почему нужно уделять много внимания таким вещам, как время и место. Выяснить про цель все, что возможно. И я все это делаю.

– Цель. Вовсе не обязательно употреблять такие слова, чтобы показаться крутым, – лицо Цикады мрачнеет, он натянуто улыбается и прищелкивает языком. – Они – жертвы. Просто жертвы. А никакие не «цели».

В комнату с улицы врывается раскатистый голос из громкоговорителя. Это пламенная речь одного из кандидатов на предстоящих выборах в палату представителей. Трудно понять, что именно он говорит, но понятно, что оратор призывает поддержать свою кандидатуру. Когда Иваниси его слышит, угрюмое выражение его лица светлеет и он тут же заводит разговор о политике:

– Ты собираешься голосовать за правящую партию?

– Я не хожу на выборы.

– Да тебе вообще известно, через что пришлось пройти нашим предкам в далеком прошлом, чтобы у тебя было право голоса?! Сколько им для этого пришлось потрудиться?! – мгновенно заводится Иваниси; через его сжатые зубы вылетают капельки слюны.

– Плевать я на это хотел. Давай мне мои деньги.

Иваниси не отвечает. Вместо этого он поворачивается к своему компьютеру и принимается печатать.

Цикада оглядывает комнату. Прошло три месяца с тех пор, как он последний раз приходил сюда. На белых стенах нет никакого декора или украшений. Никаких шкафов и книжных полок.

– Не привез мне никаких хороших закусок из Мито? – спрашивает Иваниси, не отрываясь от клавиатуры.

– Иди к черту.

– Мог хотя бы натто [11]мне привезти. Не догадался, да?

– Послушай-ка, – Цикада в раздражении поднимается с места, – я ездил туда по работе. И, как бы тебе это повежливей сказать, я пришел в чей-то дом посреди ночи и убил всю семью, так что это была довольно серьезная работа. Все равно что попросить грузчика перенести что-нибудь тяжелое из квартиры на верхнем этаже небоскреба, в котором нет лифта. К тому же в такое время суток все магазины все равно были закрыты. Мне было негде провести ночь, так что я просидел все это время в манга-кафе [12]возле станции. Когда я, по-твоему, должен был пройтись по магазинам и купить для тебя сувениры?

– Манга-кафе? – в голосе Иваниси появляются резкие нотки. – Ты ведь не показал им свое удостоверение личности?

– Показал, но не мое. Ты в курсе, что Мито – это не так уж далеко от Токио; так что если так мечтаешь о натто, то поезжай туда сам и купи все, что тебе захочется.

Цикада садится обратно на диван и прикрывает глаза. Ему нужно успокоиться. Ему хочется еще поразмышлять о французском мальчике из фильма. Худой, в потрепанной одежде, каждое утро разносящий газеты и постоянно твердящий о том, как он хочет быть свободным. «Я не такой, как он», – говорит себе Цикада. Его внезапно охватывает слабость, и он чувствует, что вот-вот уснет. Вместо этого чуть наклоняется вперед, упирается локтями в колени и, поддерживая подбородок ладонью, собирается на некоторое время отключиться.

Цикада уже почти задремал, как вдруг слышит глухой звук. Открыв глаза, он видит на полу – чуть левее его ноги – конверт. Открытый конверт с высыпавшимися из него наличными.

– Почему бы тебе, например, не дать мне его в руки, как положено? – Цикада встает на ноги и поднимает конверт. Проверяет его содержимое. Он не пересчитывает банкноты, но замечает, что их три пачки. – Знаешь, я тут подумал, что три миллиона иен за убийство такого количества людей – не очень справедливая сумма.

– Ты считаешь, что это слишком много, и тебе неловко?

– Я тебя убью, гад! – выплевывает в ответ Цикада.

Иваниси хихикает.

– Нельзя шутить, когда говоришь об убийствах людей.

– Говорю тебе, три миллиона – это недостаточно.

– Если у тебя какие-то проблемы, я найду кого-нибудь другого, чтобы он выполнял заказы. Найдется немало отморозков, которые будут рады убить кого-нибудь за сотню тысяч.

– Любому, кто готов пойти на такое, ты не сможешь доверять. Вот почему тебе нужен я.

– Не хочу больше этого слышать. Ты можешь жить на это целый год. – Иваниси берет со стола ушную палочку и принимается ковырять ею в ухе.

– И, кстати, ты мог бы по крайней мере предложить мне чаю или чего-нибудь еще, это не так уж сложно, – ворчит Цикада.

Он был уверен, что Иваниси в ответ на это огрызнется, но тот неожиданно отправляется на кухню и возвращается с чашкой, которую вручает Цикаде.

– Если черный чай тебя устроит, то угощайся. Другого у меня все равно нет.

Цикада бормочет слова благодарности и делает глоток. Затем дует в чашку, и по поверхности чая идет мелкая рябь.

– Наверное, было сложно заварить чай так слабо.

– Ничего особенно сложного, – говорит Иваниси самодовольно, усаживаясь обратно за свой стол. – Так всегда происходит, когда используешь один и тот же чайный пакетик четыре или пять раз.

– Да ладно, – Цикада снова дует на чай, на этот раз чуть сильнее, – это же дешевый черный чай, который продается в любом супермаркете. После того как ты заваришь его четыре или пять раз, его и чаем-то назвать нельзя. Это что-то вроде пустой скорлупки от чая. Все равно как линная [13]шкурка цикады. Не будь таким жадюгой; ты и так забираешь все деньги, которые я для тебя зарабатываю.

– Ты, дурачок, и впрямь похож на цикаду. Никак не перестанешь стрекотать и верещать.

– Ты мог бы, по крайней мере, давать мне какую-нибудь информацию.

– Что ты имеешь в виду, какую еще информацию?

– Например, о той работе прошлой ночью. Почему я их убил? – Он вспоминает лицо протестовавшей до последнего домохозяйки средних лет. – Я же не дурак, как ты обо мне думаешь. Я в этом разобрался. Это было из-за того бездомного мужика, верно? Парень из этой семьи сжег бездомного заживо.

– Бездомного? Поджег? О чем ты вообще толкуешь? – Теперь раздраженным выглядит Иваниси, в его голосе появляются жесткие нотки. – Тебе это что, так важно?

– Нет, конечно, я не то чтобы зациклен на этом. Но, знаешь, если кто-то каждый день ходит на реку – например, на рыбалку или чтобы белье прополоскать, – рано или поздно ему станет интересно, откуда течет река, как ты считаешь? Разве нет? Что происходит выше по течению, откуда берется вода… Ему захочется это выяснить. Я бы, по крайней мере, хотел знать, кто заказал эту работу.

– Иногда ты поднимаешься к истоку реки и обнаруживаешь, что она вытекает из гигантской водосточной трубы. И это тебя расстраивает. Разве не лучше просто оставаться ниже по течению, жить своей жизнью и радоваться, не зная всего? Может быть, стоит поступить именно так… Чем меньше знает двадцатилетний юноша, тем он счастливее.

– Ну да, ну да, – Цикада пренебрежительно машет рукой, как бы отметая в сторону слова Джека Криспина.

– Слушай, – тон Иваниси резко меняется, – мне вот тоже все было любопытно… о чем ты думаешь, когда делаешь это? Когда ты кого-то убиваешь?

– Что это за вопрос такой?

– Когда убиваешь, ты думаешь об оправдании того, что ты делаешь? Обоснованности этого?.. Ты молишься? Твердишь про себя имя будды Амиды?

– Зачем бы я стал делать что-то из этого?

– Так ты просто убиваешь людей, ни о чем не задумываясь?

«Он мне только сейчас задает этот вопрос?» Это все равно что кетчер спрашивал бы питчера[14], какие подачи тот умеет делать, – после того как они уже несколько лет отыграли в одной команде. Цикада чувствует себя сбитым с толку неуместностью вопроса, но пытается подобрать подходящий ответ.

– Я не особенно сообразителен, так что с детства научился уходить от сложных вопросов. В школе, например, это были математические теоремы и английская грамматика. Даже если наши учителя все подробно расписывали на доске, я все равно ничего не мог понять из их объяснений. Так что я просто, как бы это сказать, отключал свой мозг. Думаю, в этом случае я делаю то же самое. Я не рассуждаю о том, хорошо это или плохо – убить кого-то. Это моя работа, и я ее делаю. Вот и всё. Это все равно как, ну, когда свет переключается.

– Свет? Какой свет?

– Например, когда ты за рулем и желтый сигнал светофора вот-вот сменится красным. Ты не задумываешься об этом – просто выжимаешь педаль газа и едешь.

– Да. И иногда машина за тобой делает то же самое, что всегда меня удивляло.

– Ну да. И, может быть, время от времени ты неправильно рассчитываешь время и останавливаешься прямо посреди перекрестка. Тогда твоя машина перекрывает движение. И ты чувствуешь себя немного неловко из-за этого, верно?

– Да, думаю, такое со мной происходило.

– Ну вот, что-то такое и со мной случилось.

– В смысле?

– Когда перегораживаешь дорогу, ты чувствуешь себя неловко. Но в этом нет ничего страшного. Ты просто пожимаешь плечами и признаешь, что был неправ. «Я вам тут немного мешаю, что ж поделать, извините». То же самое я чувствую относительно убийств. В любом случае, все, кого мне пришлось убить, были, как выясняется, довольно раздражающими людьми. Они были шумными, тупыми и эгоистичными, лезли не в свое дело. Нет нужды сожалеть об убийстве подобных существ.

– Знаешь, а у тебя талант! – Иваниси разражается визгливым смехом, как будто он пьян.

Судзуки поправляет воротник своей куртки. «Вечно у тебя воротник загнут», – говорила обычно жена, оглядывая пиджак его рабочего костюма. Он представляет себе ее лицо. Делает глубокий вдох и смотрит на свои наручные часы. Сейчас одиннадцать часов утра; прошло примерно двенадцать часов с того момента, как он стал свидетелем того, как машина сбила сына Тэрахары. Небо затянуто облаками. Сыплет мелкий затяжной дождь – поэтому, должно быть, на улице так мало людей, хотя сегодня суббота. Он находится в жилом районе на южной окраине Токио. Дорожные указатели тут и там сообщают ему, что это городок под названием Нэтодзава. «Нэтодзава парктаун».

В зоне для сбора мусора в стороне от тротуара громоздятся мусорные мешки. Капли дождя со стуком ударяются о черный пластик. Судзуки ощущает запах сырости – это запах дождя, к которому примешивается слабая вонь мусора, просачивающаяся сквозь мешки.

Он делает медленный вдох и выдох. «Я просто должен это сделать. Как ты всегда мне говорила».

Хиёко позвонила ему накануне в час ночи.

– Где ты?

– Я только что вернулся к себе домой.

– Лгать мне – плохая идея, – резко бросила она в ответ. – Я сейчас как раз возле твоего дома. Так где ты на самом деле?

Он находился в бизнес-отеле в городе. Пятиэтажное здание, старое, дешевое, и сервис и чистота там оставляли желать лучшего.

– Чем ты там занимаешься? Что ты задумал? Где ты? Ты узнал, где живет этот тип? Тут большой переполох.

– Большой переполох?

– Тэрахара в бешенстве. Он собрал всех сотрудников, орал на них, требовал найти ублюдка, который это сделал! Его можно понять, ведь погиб его сын… Эй, ты же не упустил этого парня, ведь нет?

Он мгновение поколебался, мучительно раздумывая, как лучше ответить.

– Я выяснил, где он живет. Я проехал на метро от станции «Фудзисава-Конготё» до «Синдзюку». Потом пересел. Потом доехал до конечной станции.

– До конечной станции какой линии? – Хиёко задавала вопросы так, будто выпускала стрелы. – Что это за станция?

Судзуки едва не ответил по инерции, но остановил себя:

– Не сейчас.

– Не сейчас?

– Я пока не могу тебе сказать.

– Что это значит? Какого черта? – В голосе Хиёко заклокотала ярость. – Ты что, дуру из меня хочешь сделать?

– Я все еще не уверен, что человек, которого я преследовал, действительно преступник.

– Так скажи мне адрес. Мы быстро разберемся, преступник он или нет.

– Каким образом?

– Кое-кто из сотрудников «Фройляйн» навестит его и расспросит.

Судзуки мгновенно парировал:

– Так не пойдет. Они просто выбьют из него признание.

У него не было никакого сознательного расчета или плана действий; он говорил по наитию и с нажимом повторил:

– Мне это отвратительно. Так не пойдет.

– Ну, если он сразу же скажет, что это сделал он, ничего такого не будет, – но в противном случае, да, думаю, они над ним немного поработают.

У него было ощущение, что «немного» было гораздо больше, чем немного. Скорее всего, после этого человек едва ли выживет.

– Нет. Я на это не согласен.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, в каком ты положении? Если не скажешь мне прямо сейчас, где Толкатель, ты об этом пожалеешь.

– Но мы даже не уверены в том, что он – Толкатель. Это мог быть просто несчастный случай.

Это могло быть даже самоубийство, хотя вероятность подобного, конечно, была очень низкой.

– Парни, которые находились с сыном Тэрахары, говорят, что это точно не было несчастным случаем. Кто-то его толкнул. И это была работа профессионала. А это значит, что это был Толкатель. Эй, ты же не думаешь, что сможешь сбежать от нас, не так ли?

– Чего я не думаю, так это того, что профессионал мог бы так легко позволить себя вычислить.

– Возможно, он просто допустил ошибку. Только и всего.

– Ну, сейчас я… – сказал Судзуки в отчаянии, – сейчас я могу сбежать. Я больше не в твоей машине. И ты не держишь меня на прицеле своего пистолета. Никто не знает мое местонахождение.

– Если ты не скажешь мне, кто-нибудь из нашей компании все равно рано или поздно найдет его. У нас серьезная информационная сеть. Толкатель? Зная его кодовое имя, мы с легкостью его разыщем.

– Так почему бы вам просто не сделать это?

– Потому что я предпочла бы покончить с этим прямо сейчас, – Хиёко говорила так, будто речь шла о сексе на одну ночь.

– Нет.

– Ну хорошо, – ее голос заметно повеселел. – Поняла тебя.

Этот беззаботный тон еще больше встревожил Судзуки.

– Если это твое последнее слово, то я просто убью этих двоих.

– Этих двоих?

– Ну, ты же сам знаешь, парня и девчонку на заднем сиденье машины. Они кажутся такими милыми – спят там себе, ни о чем не подозревают… Молодой парень и юная девушка, у которых вся жизнь впереди.

Судзуки мгновенно представил себе лицо своего бывшего ученика. «Вот видите, сэнсэй, я тоже могу сделать что-то хорошее». Его улыбку, то, как он смущенно ерошил рукой волосы… Отчего-то он был очень похож на парня, лежащего сейчас на заднем сиденье ее машины.

– Это ведь… – начал Судзуки, стараясь не показывать, насколько это на него подействовало. – Что даст тебе это убийство?

– Я же уже говорила тебе: если ты не будешь сотрудничать, я их убью, – сказала Хиёко так же легко, как могла бы рассуждать о том, что она ела сегодня на обед.

– Но они не имеют ко мне никакого отношения.

– Так значит, ты не расстроишься, если с ними что-то произойдет? – То, как она это говорила, подразумевало, что Хиёко возлагает всю вину и ответственность на Судзуки – и не только за это, а вообще за все несчастья в этом мире.

– Я не позволю этому произойти. – Едва он произнес это, в его голове – где-то в самой глубине его сознания – возникли сами собой слова его ученика: «Спасибо, что не списали меня со счетов, учитель».

Так сказал ему тот ученик, придя в учительскую в день выпускной церемонии. Он стоял перед Судзуки, почтительно склонив голову, и произнес эти слова: «Спасибо, что не списали меня со счетов».

– Немедленно говори мне, где ты находишься.

– Тебе придется подождать. Я проследил за этим человеком до самого его дома. Пока не соберу неопровержимых доказательств, я ничего не стану тебе рассказывать.

В то мгновение, как Судзуки сделал свой окончательный выбор, у него появился план, как выиграть время. Нельзя ни соглашаться с ней, ни отказываться. Нужно как можно дольше тянуть с окончательным ответом.

– Неопровержимых доказательств?

– Я должен выяснить, действительно ли этот человек толкнул Тэрахару-сана.

– Все это прекрасно могут выяснить сотрудники нашей компании.

– Нет, это моя забота.

– И каким образом ты собираешься действовать?

– Завтра я посещу его дом.

– Тебе бы стоило посетить его уже сегодня. Если б ты позвонил ему в дверь и сказал с порога: «Ты, должно быть, Толкатель?» – то по его реакции все сразу стало бы ясно.

– Уже поздняя ночь, так что я решил этого не делать. К тому же, судя по всему, у него есть ребенок.

Судзуки вспомнил облик дома, к которому его привела слежка за предполагаемым профессиональным убийцей. Рядом с цветочными горшками, выставленными на веранде, был припаркован детский велосипед и лежал футбольный мяч.

Теперь он вновь стоит перед этим домом, вернувшись в город Нэтодзава. Непохоже было на то, чтобы за ним кто-то следил.

Отдельно стоящий двухэтажный дом, стены выкрашены светло-коричневой краской. Крыша плоская, как большая доска, уложенная на опоры. Занавески в окнах задернуты, так что он не может увидеть того, что происходит внутри. Двор окружен бетонным забором, мокрым от дождя, над забором протянулись ветви дзелькв[15], стебли вьюнков оплетают почтовую тумбу, стоящую возле ворот. На стене висит ящик для писем, почерневший от грязи и ржавчины. Дождь громко стучит по крыше, и слышно, как шумит вода, переполнившая водостоки.

Через щель в воротах Судзуки может разглядеть плоские камни дорожки, пересекающей маленький сад и ведущей к дому. Он наклоняет свой зонт за спину, чтобы не мешал, и сощуривается, но не может разглядеть таблички с фамилией возле двери.

Сбоку от ворот есть кнопка звонка. Он смотрит на нее. Протягивает к ней палец. У него подкашиваются ноги.

Он поднимает взгляд. На балконе второго этажа вывешена детская рубашка. «Почему они не забрали ее в дом из-за дождя?» Затем он замечает, что навес крыши над балконом достаточно длинный, чтобы рубашка не намокла.

«В этом доме есть ребенок. Человек, который здесь живет, – профессионал по кличке Толкатель. У Толкателя есть ребенок. Семья.

Быть этого не может».

Сцена, произошедшая на перекрестке перед станцией «Фудзисава-Конготё» прошлой ночью, вновь проигрывается в его памяти, как фильм в замедленной съемке. Он представляет себе худощавого мужчину, который стремительно прошел за спиной сына Тэрахары. Дождь почти прекратился. Судзуки выставляет раскрытую ладонь из-под зонта, чувствует, что капли больше не падают, и складывает зонт. Затем еще раз окидывает дом внимательным взглядом.

– Что вы здесь делаете?

От неожиданности Судзуки едва не выпрыгивает из собственной одежды. Рядом с ним стоит мальчик. Должно быть, он слишком отвлекся, закрывая свой зонт, и не услышал звуки его шагов. Светло-голубой зонтик и коротко подстриженные волосы делают мальчика похожим на ребенка, мечтающего о службе на флоте. Говоря, он очень мило задирает нос, глядя на собеседника снизу вверх.

– Просто это мой дом.

– Вот как…

– Меня зовут Кентаро, – представляется мальчик.

Судзуки оглядывает его. Должно быть, он учится в среднем классе младшей школы.

– Вы ищете моего папу?

После короткой заминки Судзуки отвечает:

– Да, верно. Твой папа дома?

Он уже принял решение. Нельзя терять время. «Я просто должен это сделать. Как ты всегда мне говорила».

– Папа учил меня никогда не доверять людям, которые не называют тебе свое имя, когда ты называешь им свое.

– А… Я Судзуки.

– Кто тебя так назвал?

– Что?

– Кто дал тебе имя Судзуки? Мое имя, Кентаро, выбрала моя мама.

– А, так это же моя фамилия[16]. – Неуместный вопрос мальчика сбивает его с толку.

– Папа не любит, когда люди вот так улыбаются.

Теперь Судзуки начинает чувствовать раздражение и досаду. Вместе с тем он растерян. Он пришел, разыскивая человека, который совершил убийство, но вместо этого переливает из пустого в порожнее, ведя праздную беседу с маленьким мальчиком. Эта несообразность дезориентирует его.

Мальчик открывает ворота и направляется к дому.

– Ну хорошо, я пойду позову папу.

Судзуки смотрит вниз на носки своих ботинок, затем прикрывает глаза. «Мог ли я ошибиться?» Его уверенность и воля пошатнулись, и сомнения начинают возникать одно за другим. «Может быть, я должен уйти? Может быть, я должен просто убежать и вернуться к себе домой?»

Он слышит какой-то звук и поднимает взгляд.

Его сердце едва не выпрыгивает из груди. Прямо перед ним, придерживая створку ворот, стоит мужчина. Он появился так же внезапно, как до этого мальчик. Тот же самый человек, которого он видел прошлой ночью на перекрестке, в этом нет никаких сомнений. Все волоски на теле Судзуки поднимаются дыбом. На мужчине черная водолазка и коричневые вельветовые брюки. У него худое лицо со впалыми щеками, и общее впечатление от него, как от остро заточенного лезвия. Судзуки с трудом сглатывает. У мужчины длинные растрепанные волосы, его большие глаза широко распахнуты и смотрят холодным пронизывающим взглядом.

– Мое имя Судзуки.

Выражение лица мужчины остается бесстрастным, он никак не реагирует. Он мог бы просто сказать: «Я вас не знаю» или «Уходите» и прогнать Судзуки прочь – или же рассердиться и потребовать объяснений, каким образом Судзуки узнал, где он живет. Но мужчина просто тихо смотрит.

Затем…

– Асагао, – отвечает он, называя свое имя.

«Утренний лик? Цветок, раскрывающийся на рассвете?» Судзуки уточняет, какие иероглифы используются для начертания имени, имея в виду вьюнок, но мужчина чертит в воздухе другой иероглиф.

– Это иероглиф, обозначающий гибискус? Я думал, он читается как «Мукугэ».

Мужчина в ответ на это лишь пожимает плечами.

– Что вам нужно?

Судзуки рассеянно смотрит на плоские камни садовой дорожки через открытый проем ворот. Он безотчетно отводит взгляд от пронизывающих глаз Асагао, и, должно быть, со стороны это выглядит как утрата достоинства.

– Дело в том, что… – начинает он и осекается.

«Вы, должно быть, Толкатель, не так ли?»

Он действительно собирался просто прийти и задать вопрос напрямую, но теперь, стоя с мужчиной лицом к лицу, он не может этого сделать. «Вы Толкатель? – О, разумеется, это я, чем могу быть вам полезен? – Ну, прошлой ночью вы толкнули сына господина Тэрахары на проезжую часть, верно? – Ну да, это я сделал. – Ах, так вы это сделали, так я и знал! Спасибо большое, хорошего вам дня!» Едва ли разговор пойдет именно так. Человек перед ним смотрит на него так, словно видит его насквозь. Ноги Судзуки как будто приросли к земле, его лицо застыло, он не может пошевелить губами.

– Если у вас нет ко мне никакого дела, возможно, вам следует уйти. Но мой сын сказал, что вы пришли сюда, чтобы встретиться со мной. – Смысл слов Асагао и его тон не кажутся особенно холодными; напротив, он выглядит спокойным. Возможно, он действительно видит Судзуки насквозь или же просто оценивает его.

Судзуки чувствует, что он срочно должен что-то сказать, что нельзя терять ни мгновения. Его мысли начинают крутиться как сумасшедшие, и, прежде чем даже понимает, что делает, он выпаливает:

– Простите, вашему сыну не требуется частный учитель?

«Что я только что наделал?»

Прежде чем осознает, что сейчас утро, Кит слышит, что идет дождь. Он открывает глаза. Все еще лежа на боку, смотрит, как капли срываются с края куска полиэтилена, натянутого над его головой.

Он в парке на восточной окраине района Синдзюку. В той части парка, которая тянется вдоль главной улицы, есть фонтан и большой красивый газон с аккуратно подстриженной травой, за которым регулярно ухаживают, – но Кит ушел в дальнюю часть, куда можно попасть, спустившись по лестнице. Спрятанная в глубине парка, решительно неприглядная его часть. Мир, далекий от чудесного фонтана, чьи струи отражают солнечные блики в погожие дни, от тени мяча на траве, брошенного отцом сыну, от всего, что приносит людям радость в выходные дни. Заброшенная влажная низина, куда никто не заглядывает.

Раньше здесь находилось здание администрации парка, но оно было снесено и на его месте так ничего и не построили, вот и осталось примерно тридцать квадратных метров пустого пространства. Из-за того, что эта часть находится так низко, солнечные лучи едва ее достигают.

Теперь в низине теснятся картонные коробки, палатки и просто растянутые на палках куски полиэтилена. Кит слышал предание о том, что первые бездомные, которые здесь поселились, прибегли к интересной уловке, будто они хотят полюбоваться цветущими сакурами. Когда работник парка попытался их прогнать, они заявили, что у них просто «ханами», любование цветами, – но, разумеется, когда сакуры отцвели, они остались. Вскоре появились и другие, их становилось все больше и больше, и спустя некоторое время здесь вырос целый трущобный городок.

Кит находится здесь с конца лета. Это означает, что он спит под полиэтиленовым навесом уже около двух месяцев.

– Мы не живем здесь, мы просто выживаем! – однажды гневно прокричал мужчина средних лет, спавший в палатке по соседству. Так он ответил чиновнику из районной администрации, который пришел и с грустным выражением лица сказал, что они не могут здесь жить.

«Мы не живем здесь, мы просто выживаем». В этих словах протеста чувствовалась определенная сила убеждения. Кит дремал, когда мужчина их выкрикнул, но это заставило его открыть глаза.

У Кита нет собственной палатки. Только кусок картона, который он использует в качестве пола, и полиэтилен, заменяющий крышу. Из-за отсутствия стен в ветреную погоду бывает прохладно, но это не слишком его беспокоит. Ничего такого, с чем он не мог бы смириться.

Кит медленно садится. Несколько человек уже проснулись и заняты повседневными заботами. Поправляют палатки, делают разминку, прогоняя остатки сна. Если дождь еще немного усилится, люди, скорее всего, выйдут помыть головы, но пока никто этого не делает.

Двое мужчин развели костер у самого подножия лестницы. Они используют кусок картона, чтобы прикрыться от дождя, и разогревают какую-то еду в кастрюльке. Кит смотрит на свой телефон, лежащий на земле рядом с ним, и видит, что уже позже одиннадцати.

Черные облака, похожие на гигантские кровоподтеки, плывут над ним – так низко, что кажется, будто он может дотронуться до них рукой. Ветер наверху достаточно сильный, поэтому видно, как они клубятся, закручиваясь по спирали, как огромный водоворот. Дождь, возможно, закончится к полудню.

– Эй-эй, скажи-ка «привет»! – раздается голос прямо рядом с ним.

Кит вскакивает, мгновенно разворачивается, протягивает руки в направлении голоса, сгребает его хозяина за воротник и прежде, чем разбирается, кто перед ним, поднимает его над землей.

– Прассти! – жалобно пищит человек, смертельно побледнев от ужаса. Кончик его языка показывается наружу, и он не может правильно выговорить слова – возможно, потому, что Кит сдавил ему шею. – Прассти-прассти-прассти!

Это пожилой мужчина, который спит неподалеку. Он всегда выглядит так, как будто подхватил простуду. Даже в летнее время носит теплое пальто. Постоянно бесцельно шатается по округе. Кит отпускает его, и старик, мучительно кашляя, растирает ладонями шею. В его седеющей бороде виднеется что-то, похожее на крошки еды. Пятна засохшего молока. Кислый запах ударяет Киту в ноздри – то ли это запах протухшей еды, то ли немытых сальных волос.

– Послушай-ка, послушай-ка, – говорит старик, тыча пальцем за спину Киту. При каждом энергичном движении из его седых волос сыплется перхоть. – Танака-сан, Танака-сан хочет, чтобы ты подошел, он хочет с тобой поговорить.

Кит оборачивается посмотреть. Двое мужчин стоят возле кипящей на огне кастрюльки и обеспокоенно смотрят в его сторону. Один из них, по-видимому, и есть Танака.

С тех пор как поселился в парке, Кит ни разу ни с кем здесь не беседовал. Даже не кивнул никому в знак приветствия. Остальным обитателям трущобного городка, наверное, было любопытно, когда они видели этого крепкого на вид мужчину, у которого даже не было хорошей палатки и который ни с кем не разговаривал, но никто из них не решался к нему подойти. Они просто держались на расстоянии и наблюдали. Кит не желает становиться частью этого чудаковатого сообщества, но все же он следует за стариком.

– Эй, смотри-ка, он пришел, – говорит маленький человечек, помешивающий в кастрюле палочками. Передние зубы у него отсутствуют. Выглядит он так, будто его возраст давно перевалил за пенсионный.

Рядом с ним сидит худощавый мужчина в очках. Конечно, все, кто коротает здесь свои жизни, довольно худые, но этот парень действительно похож на обтянутый кожей скелет. Ему, должно быть, не больше сорока, но темные круги вокруг глаз делают его старше. На его кепке изображена увеличительная лупа – детская деталь, которая не вяжется со всем его обликом. Над головой он держит сломанный пластиковый зонтик.

– Чего ты хочешь? – Голос Кита звучит низко и мрачно.

– Танака-сан хочет поговорить с тобой, – отвечает беззубый, глядя на своего товарища.

Так, значит, этот ходячий скелет с увеличительной лупой на кепке – Танака… В правой руке у него палка, на которую он опирается, как на трость. Видимо, у него больная нога.

Танака-Увеличительная-Лупа чешет голову под немытыми волосами, затем показывает на Кита пальцем:

– Ночью. Ты стонал во сне.

Кит суживает глаза. Он пытается припомнить, видел ли он этой ночью какие-то кошмары, но у него не получается. Как будто ему вовсе ничего не снилось.

– Что-то тебя мучает. Ты страдаешь. В последнее время. Так я вижу.

Пока Танака говорит, двое других смотрят на Кита внимательно и обеспокоенно, как будто хотят убедиться в том, что их сотрудник не рассердил директора фирмы, с которой они собрались заключить договор.

– Что-то мучает меня…

– Повсюду вокруг тебя. Всегда. Я вижу их. Странные вещи. – Танака говорит отрывисто, нанизывая слова, как бусины, затем вновь яростно чешет голову.

– Странные? – Кит смотрит на него тяжелым взглядом.

– Танака-сан, Танака-сан видит их. Чудовищ и привидений, чудовищ и привидений, и души умерших людей, – бубнит старик. С каждым словом из его рта доносится омерзительный запах гниения. – Духи мертвых. Постоянно тебя сопровождают. И сейчас. Человек в дорогом костюме…

Танака продолжает описывать внешность призрака или, скорее, его общие очертания. Нет никаких сомнений в том, что это личный секретарь политика, которого Кит заставил совершить самоубийство в номере отеля прошлой ночью.

– Он вздыхает о том, что же будет с каким-то Кадзи.

– Кадзи. Это его босс.

– Потусторонний мир окружает тебя. Вот почему ты так плохо спишь. Верно? – В углах рта Танаки выступает слюна. – Ты хочешь прекратить этим заниматься. В этом все дело.

– Танака-сан, может быть, вам не стоит так волноваться из-за этого, может быть, нужно говорить спокойнее, – вставляет человечек с отсутствующими зубами, как будто он выступает посредником в переговорах двух компаний. Может быть, этим он и занимался, когда был обычным служащим.

– О чем это ты говоришь? – мягко спрашивает Танаку Кит.

– О духах умерших вокруг тебя. Они приходят из-за твоей работы. Из-за того, что ты делаешь. Разве я не прав? Может быть, тебе действительно стоит прекратить этим заниматься…

Манера речи Танаки меняется, он больше не бросает отрывистые фразы и говорит более связно и плавно. В то самое мгновение, как Кит отмечает это про себя, он видит, что прежде мутный взгляд Танаки за его очками неожиданно проясняется, а его бледная кожа как будто начинает светиться. Скопления слюны в углах его рта исчезают. Неожиданно в нем проявляется что-то величественное. Даже угрожающее, как будто он может внезапно броситься вперед и ударить своей палкой.

«Что происходит? Я все еще сплю? Или у меня галлюцинации?» Кит не может уловить смысл ситуации. Из жалкого бездомного Танака вдруг превратился в почтенного учителя, в прославленного врача, к которому все приходят за спасительным советом.

– Танака-сан в прошлом был психиатром. Он почти всегда попадает в самую точку. Диагност от Бога, – говорит беззубый человечек.

– Ты должен бросить работу, которой занимаешься. Если сделаешь это, ты будешь освобожден. – Слова Танаки звучат как благословение.

– Если я остановлюсь, то вылечусь? – Кит изумляется, услышав свой собственный голос. Он звучит как голос испуганного, попавшего в беду подростка, смиренно ищущего утешения в церкви.

– Да.

– Но как?

– Ты должен упростить свою картину мира. Все вещи и все люди, которые окружают тебя, – реши проблемы с каждым из них по отдельности. Удали все не имеющие значения помехи, чтобы осталось лишь то, что имеет истинное значение. Избавься от сложностей – пусть они уйдут одна за другой. Расплатись по своим долгам. Сведи баланс.

– Свести баланс?

– Приведи все в равновесие. Баланс.

Кит не знает, как отвечать. Несколько мгновений он хранит молчание.

– Если я это сделаю, боль уйдет?

– Да. Как только ты завершишь всю свою работу, твои страдания прекратятся. У тебя ведь нет незаконченных дел?

Услышав это, Кит вспоминает все заказы, которые выполнил. Пока он мысленно проходит путь в глубины своей памяти, Танака молча за ним наблюдает.

Спустя некоторое время тот вновь начинает говорить с тихим достоинством квалифицированного психиатра:

– Если у тебя нет никакой незавершенной работы…

Но Кит его прерывает:

– Нет. У меня осталось незаконченное дело. Мне еще нужно сравнять один счет.

– Вот как?

– Счет десятилетней давности. Единственный раз, когда я провалил задание.

Он хорошо это помнит. Десять лет назад, в отеле на станции «Синдзюку». Эта сцена, воскресшая в памяти, не выходит из его головы с прошлой ночи.

Одноместный номер в отеле. Женщина-политик, член парламента. Она была правозащитницей. Недорогой костюм, туфли на низком каблуке, лицо бледное, как лист бумаги. «Почему я должна убить себя?» Она задала ему тот же вопрос, который задают все они. Дрожа от ужаса.

– Эта неудача все еще заботит тебя? – уточняет Танака.

Закончив свое предсмертное письмо, женщина-политик повернулась к Киту, вынужденная смотреть на него снизу вверх из-за разницы в росте, но, несмотря на это, ей удалось совладать со своими чувствами, и ее голос не дрогнул.

– Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца!»

Он отшатнулся, широко распахнув глаза от изумления. Его потряс не смысл того, что она сказала. Это был шок от того, что она процитировала ему строки из его книги, из единственной книги, которую он читал всю свою жизнь.

– Я совершил ошибку. Я решил, что она и я были единомышленниками. Друзьями. Родственными душами. Просто потому, что мы оба читали одну и ту же книгу. Поэтому я не закончил работу. Я отпустил ее.

Она была в замешательстве и смятении, услышав, что он сохранит ей жизнь, – и все же, несмотря на то, что он сохранил ей жизнь, ушла из отеля.

– И что случилось из-за этого? – спрашивает Танака.

– До нее добрался кое-кто другой.

На следующий день, на перекрестке на станции «Хибия», она оказалась перед черным внедорожником и погибла под его колесами. Политик, который нанял Кита, нанял также и Толкателя. По крайней мере, до него дошли такие слухи.

– И ты раскаиваешься в этом.

– Из-за своей глупой ошибки я не закончил работу.

– Раскаяние – это корень зла. Источник всех бед. Оно ведет ко всем видам несчастий. Если это именно то, что ты чувствуешь, то, даже если ты отойдешь от дел, твоя боль, возможно, никогда не утихнет.

– Понятно, – Кит наклоняет голову и смотрит на Танаку тяжелым взглядом. Тот едва достает ему до подбородка. – Что же я должен сделать?

– Сразись с ним. Сравняй счет.

По мнению Кита, это звучит немного комично. Но он хочет понять, как это будет звучать, если это произнесет он сам, и повторяет: «Сравняй счет». Когда он произносит эти слова, то ощущает, будто некая сила, сдавливавшая его голову изнутри, покидает ее через макушку. Как легкое дуновение ветра.

– Так значит, нужно сравнять счет?

– На-ка вот, попробуй.

Голос беззубого человечка возвращает Кита в реальность.

Он несколько раз моргает. Перед ним, как и раньше, стоят трое бездомных. Танака выглядит так же, как он выглядел с самого начала: истощенный человек, мрачный и болезненный. Нет даже слабого проблеска образа просветленного психиатра. Просто грязноватый, нездоровый нищий. «Да был ли весь этот разговор? Может быть, я просто его вообразил?» – Сомнения охватывают Кита, подобно туго обвитым вокруг его тела цепям.

Маленький человечек с отсутствующими зубами дотрагивается палочками до варева в кастрюльке.

– Давай-давай, поешь.

Кит наклоняется, чтобы посмотреть, и видит, что это какая-то рыба. Должно быть, они поймали ее в парковом пруду.

– Это ведь ты сделал, ты же? – Голос беззубого звучит взволнованно. – Я прочел об этом в утренней газете, – он указывает на пламя под кастрюлькой. Должно быть, газета была использована в качестве растопки. – Прошлой ночью была убита целая семья в Мито.

– И что?

– Это же был ты, ну? Ты добрался до него ради нас?

Кит искренне не понимает, о чем тот говорит.

– Этот мальчишка, сынок из той семьи, который поджег одного из наших друзей. Все бездомные об этом знают. Теперь он мертв. И некоторые из нас… ну, мы думали, что, может быть, ты это сделал. Это же так? Это был ты?

– Ты ошибаешься.

– Да нет, это точно был ты. Ты же на нашей стороне, ведь так? Я же… ну, то есть, это же так, да? – Мужчина почти умоляет его, как кетчер бейсбольной команды, упрашивающий судью пересмотреть счет.

– Я выполняю только ту работу, на которую меня нанимают. Пока кто-то не попросит, а я не соглашусь, я не работаю.

Сказав это, Кит отворачивается и уходит от них. Все трое бормочут свои сбивчивые «до свидания». Он возвращается к своему жилищу, то есть к своей картонке и куску полиэтилена. Машет правой рукой, как будто отгоняет комаров, но в действительности пытается изгнать духов умерших, которые и теперь, кажется, вьются вокруг него.

На его телефоне входящий вызов.

«Сравняй счет». Слова продолжают звенеть у него в ушах. «Сравняй счет, а потом уйди на покой. Звучит неплохо. Сравняй счет. Расплатись по всем долгам. Уладь все свои дела».

Кит оглядывается через плечо на троих мужчин, но обнаруживает, что они исчезли. Он чувствует укол страха. «Это и вправду была какая-то странная галлюцинация». Но кастрюлька все еще там, над ней поднимается пар.

Возможно, они просто ушли за водой.

Он отвечает на телефон и слышит Кадзи, чей голос звучит почти неестественно жизнерадостно.

Покинув квартиру Иваниси, Цикада идет вдоль реки к станции, возле которой крадет на парковке приглянувшийся ему велосипед. Дождь почти прекратился. Он седлает велосипед и крутит педали. Останавливается у круглосуточного супермаркета, чтобы купить продукты, и отправляется к себе домой. Это старое здание с узкими неприметными воротами. Оно выглядит, как брусок застывшего желе конняку[17], поставленный на торец.

Цикада доходит до квартиры, расположенной в самом дальнем конце коридора на втором этаже, достает ключ из тайника за газовым счетчиком и отпирает дверь. Его жилище состоит из двух комнат, каждая площадью шесть татами[18], с деревянным полом. В комнате на восточной стороне стоит одноместная кровать и шкаф, набитый CD-дисками, который занимает большую часть пространства. Квадратные часы, установленные на шкафу ровно посередине, показывают одиннадцать часов утра.

Цикада заходит в кухню и засыпает только что купленных устриц [19]в миску с водой, чтобы смыть с них песок. Они останутся там до обеда.

Глядя в наполненную водой миску, он видит пузырьки воздуха, поднимающиеся к поверхности, где они беззвучно лопаются один за другим. Это дыхание устриц. Они тихо приоткрывают створки своих раковин и дышат. Это восхищает Цикаду, захватывает все его помыслы. «Они живые. Это и впрямь что-то удивительное…»

Время, которое он проводит за мытьем устриц от песка и наблюдением за ними, – самые счастливые минуты его жизни. Он не знает, интересует ли это других людей так же, как его, значит ли для них что-нибудь, но Цикада чувствует себя так спокойно, когда видит, как дышат устрицы… На него снисходит гармония.

«И люди тоже… – думает он уже не в первый раз. – Если б можно было увидеть, как дышат люди, как они выдыхают пузырьки воздуха или клубы дыма, то, может статься, можно было бы лучше понять, что они действительно живые. Если б все люди, которые ходят вокруг, выдыхали крошечные пузырьки, как эти устрицы, было бы намного труднее причинить им вред. Да, это точно было бы труднее… Но все же, несмотря ни на что, я ем устриц».

Некоторое время Цикада продолжает стоять и пристально смотреть, зачарованный мирной жизнью устриц, такой очевидной и неоспоримой. «Я собираюсь убить их и съесть на обед», – думает он. Для него это очень важно. Можно сказать, это имеет для него критическое значение. Он чувствует, что люди должны отдавать себе больше отчета в том, что они выживают, лишь убивая и поедая других живых существ.

Из комнаты доносится механическая мелодия рингтона его телефона, и он отправляется туда, чтобы взять его из кармана своей замшевой куртки, висящей на вешалке. Ему может звонить только один человек.

– Отпустить человека домой и затем потребовать от него немедленно вернуться – это не очень-то красиво. – Цикада садится в массивное кресло, стоящее у стены, и пристально смотрит на Иваниси, который сидит, упершись локтями в стальную поверхность стола. – Разве твой драгоценный Джейсон ничего об этом не говорил?

– Криспин, – голос Иваниси звучит раздраженно, он буквально выплевывает слова. – Будто ты занимался там чем-то важным… Что ты делал? Скорее всего, просто шатался по квартире и смотрел телевизор.

– Устриц.

– Что, теперь есть устричный канал?

«Что за идиот», – думает Цикада со вздохом.

– Каким же нужно быть бездушным человеком, чтобы пытаться дать мне новую работу сразу после того, как я закончил одну, не дав мне никакой передышки.

– Оставь при себе свои жалобы. Поступил новый заказ. Я не могу его просто проигнорировать. Джек Криспин говорил: «Прощу тебя на первый раз». Это значит, что ты должен один раз меня простить. Правильно?

– Неправильно.

– Это не просто какой-то рядовой заказ. Он от политика. – Иваниси берет чашку со своего стола и делает глоток. Он изо всех сил пытается скрыть свое волнение, но выглядит это немного жутко.

– Каким же нужно быть ничтожеством, чтобы так радоваться звонку от политика… Никогда бы не мог подумать, что ты такой впечатлительный. Не заставляй меня думать о тебе хуже, чем я и так о тебе думаю.

– Все совсем не так.

– Тогда в чем дело? Что это, кстати, за политик?

– Тебе известно, кто такой Кадзи? Из Палаты представителей. Правящая партия. Он всегда очень ярко выступает по телевидению.

– Кадзи? Никогда о нем не слышал.

– Ты вообще имеешь хоть немного уважения к тому, через что пришлось пройти твоим предкам, чтобы у тебя было право голоса?

– Только не начинай это снова. Слушай, я делаю все, что могу, для своей собственной жизни. Стараюсь изо всех сил. Но меня не интересует политика.

– Рано или поздно твое равнодушие будет поглощено бурным потопом. Понимаешь, о чем я? Лучше разберись в политике, или в будущем о тебе будут слагать поучительные песни.

– Это тоже цитата твоего Джейсона?

– Криспин пел о том, что настоящие правители стран – вовсе не политики. Довольно жестко. Фашизм никогда не выглядит как фашизм, маскируясь под безобидные идеологии. Это он тоже говорил. Да, он был по-настоящему проницателен.

– Все политики одинаковы. Не важно, какие у них взгляды.

– Ты дурачок. – Иваниси надменно выпячивает грудь. – Ты когда-нибудь слышал выражение: «Оставь что-нибудь там, где оно есть, надолго, и оно начнет вонять»? Слышал, а? Если одни и те же люди слишком долго будут оставаться у власти, они станут коррумпированными; так всегда происходит и происходило, во все времена. Если все они одинаковы, то тем более нужно время от времени сменять их. Это все равно что оставить надолго воду – сначала там размножатся водоросли и она зацветет, а потом начнет гнить. И очень редко бывает так, чтобы в стране так долго сохраняла власть одна и та же партия.

Цикада презрительно фыркает. «Это же ты начинаешь скакать от восторга и суетиться из-за того, что тебе позвонил какой-то политик из правящей партии».

– Ну и чего хотел этот Кадзи?

– Большинство людей ходят в книжные магазины за книгами. К убийцам приходят, чтобы попросить их кого-нибудь убить. Это же очевидно.

– Знаешь, я просто ненавижу политиков, – Цикада почесывает ухо, – они думают только о себе. О себе и еще иногда о людях из своего окружения. Разве политики не должны заботиться о том, что хорошо для всей страны? Даже если это и означает, что их собственные последователи могут ради этого погибнуть…

– Ну уж, – Иваниси презрительно кривит губы, – политик – это не настолько благородный парень.

– А что он за парень?

– Например, такой, который использует свои деньги и влияние, чтобы убивать людей. Тот, кто приходит ко мне и говорит: «Сегодня в полдень в отеле “Тауэр” на станции “Токио” будет человек. Огромного роста – почти два метра, хорошо сложенный. Мне нужно, чтобы ты его убрал…» Такой вот парень, настоящий политик.

– И зовут его Кадзи.

– В точку. Парень, с которым приятно иметь дело.

– Так значит, цель – крупный парень, да? – Перспектива не кажется Цикаде особенно радужной. – Это не моя область деятельности, – заключает он.

– А что конкретно входит в твою область деятельности?

– Как ты и говорил раньше. Убийства семей, выполнение работы, за которую никто другой больше не возьмется, – вот на таких делах я специализируюсь, верно? А эта работа – не семья, не женщина, не ребенок, а здоровенный мужик.

– Не будь таким привередливым. Это работа. И за нее предложены хорошие деньги. Мы же говорим о заказе от политика.

– Как так вышло, что большому парню нужно умереть?

– Ты же не станешь спрашивать кого-то, кто покупает порножурнал, почему он его покупает. Кому какая разница?

– Не думаю, что Кадзи выйдет из себя, если ты его спросишь.

– Конечно же, он будет в бешенстве. Я даже не хотел брать у него эту работу. Отчасти потому, что я в курсе, что ты только что закончил предыдущее задание – и что начнешь ныть и стонать из-за того, что на тебя так скоро взвалили еще одно. Я вообще-то все понимаю. Так что я собирался отклонить его предложение.

«Брехня собачья», – думает Цикада, слушая Иваниси вполуха.

– Но со вчерашнего дня в нашем мире очень неспокойно.

Цикада смотрит в окно на балкон, находящееся за плечом Иваниси, и замечает, что дождевые облака немного рассеялись. Через них начинают пробиваться слепяще-белые лучи солнца.

– Что ты имеешь в виду? В каком еще «нашем мире»?

– Я имею в виду наш профессиональный мир. Людей, которые занимаются той же работой, что и мы.

– Ты сейчас серьезно? – Цикада хмурится. – Говоришь так, будто убийства – это индустрия…

– Опять ты за свое, заткнулся бы уже!.. У меня большая сеть доверенных информаторов. Я получаю самые разные сведения. Так что, когда появляется какой-нибудь новый профессионал, я об этом узнаю́. В конце концов, это бизнес. До меня доходят все важные слухи. Ты ведь тоже их собираешь, разве нет? Получаешь информацию в том порномагазине.

Он имеет в виду «Момо»[20], известный в подпольном мире магазинчик журналов для взрослых, притулившийся в глухом переулке неподалеку от станции «Токио».

Женщину, которая владеет магазинчиком, тоже зовут Момо – может быть, ей просто удобно, чтобы ее называли по названию магазина, или же она назвала магазин в честь самой себя.

– Да что ты об этом знаешь… Может быть, мне просто нравится этот магазин, вот и всё.

– Ты любишь порножурналы?

– Это целый мир обложек с голыми девушками. Грандиозное зрелище! Не знаю, короче, мне там просто нравится.

– Ты извращенец. Эротоман.

– И совсем это не так. Говорю тебе, я просто считаю, что девчонки, позирующие голыми, гораздо лучше девчонок, которые из кожи вон лезут и разукрашивают себя, как актеры кабуки, чтобы выглядеть модными и привлекательными. Порномодели ничего не прячут, у них нет никаких хитрых уловок, и это приносит человеку, который на них смотрит, душевное спокойствие. Это, как бы сказать… чистота. Это выглядит искренним.

– Все-таки ты настоящий дурачок.

– Да пошел ты… Многие люди чувствуют так же, как я. Потому-то все слухи и собираются в магазинчике у Момо.

– Момо – часть нашего профессионального мира. Это рынок слухов и сплетен. Она собирает по своим каналам информацию, а потом продает ее.

– Кстати, о слухах и сплетнях. Ты когда-нибудь слышал о профессионале по имени Шершень? – Цикада представляет себе трупы огромных насекомых в сыром переходе кондоминиума. Он слышал о Шершне именно от Момо.

– Парень, который убивает с помощью яда. В последнее время я не особенно много о нем слышал. Куда-то он запропал. Ну, ты же знаешь, шершни только один раз могут ужалить, прежде чем умрут. Чего тут бояться?

– Это про пчел. Шершни могут жалить столько раз, сколько захотят.

– Есть еще Кит.

– В океане?

– Парень, который специализируется на том, что заставляет людей совершать самоубийства. Получает заказы от очень сильных и могущественных людей и заставляет своих жертв убить себя. Уговаривает их.

– Звучит как-то не очень. Как подобное может принести удовлетворение от работы? Если собираешься кого-то убить, ты должен сделать это сам – просто прийти к нему в открытую и воткнуть в него нож или застрелить из пистолета. Миллионы людей убивают себя каждый год по собственной воле. Самоубийство – это не способ убить кого-то; это просто что-то, что происходит само.

– Любишь же ты потрепаться…

– Ну да, потому-то все и зовут меня Цикадой.

– В любом случае… полагаю, ты в курсе бизнеса компании Тэрахары, да?

– А, «Фройляйн»? Которую еще на японский манер называют «Рэйдзё»?

Он наслышан о ней. Насколько ему известно, это целая корпорация. Мужик по фамилии Тэрахара там всем заправляет. Они занимаются торговлей наркотиками, работорговлей, продают органы на черном рынке. Он никогда напрямую с ними не контактировал, но до него доходило немало диких слухов. Один из них, который действительно его расстроил, был о женщине, которую они держали взаперти и заставляли беспрерывно рожать детей, которых потом отнимали у нее и продавали за границу для извлечения органов. Цикада не знал, было это правдой или нет, но, даже если это была всего лишь сплетня, она была просто чудовищной.

– Ну так вот, прошлой ночью погиб сын Тэрахары. – Ноздри Иваниси раздуваются, как будто он гордится тем, что ему известен этот факт.

– Это хорошие новости. – Он действительно так считает. Цикада никогда не встречал сына Тэрахары, но он слышал истории о нем, и все они были плохими. Парень пользовался репутацией и властью своего папочки и творил жуткие вещи. – Кто-то его убил?

– Его сбила машина. Минивэн.

– Божественное возмездие. Я слышал, что он вечно напивался и сбивал людей. Или подбивал своих дружков, и они вместе сбивали на машинах детей, идущих в школу.

– Но они говорят, что это был не просто несчастный случай. Что сына Тэрахары-сана убило что-то другое.

– Его убило то, что его переехала машина, разве нет?

– Я имею в виду, что его, возможно, толкнули под машину.

– Толкнули? Да ладно…

– Есть парень, который занимается этим профессионально.

Иваниси отвечает туманно, что случается с ним довольно редко. Возможно, он не хочет давать подробных объяснений.

– О чем ты? Как это «занимается этим профессионально»? Кому бы пришло в голову нанимать кого-то, чтобы сделать подобное?

– Много людей ненавидят Тэрахару-сана. – Иваниси потягивается, поднимая руки над головой. – Так или иначе, он в ярости. Отправил всех своих людей на поиски того, кто убил его сына, – кто бы это ни был. Бросил на это все силы и нанимает людей со стороны, чтобы они тоже искали его. Всех, кого только можно.

– Но нас с тобой в команду не взяли?

– Ну да… – На лице Иваниси возникает самоуничижительная улыбка, подразумевающая, что их предприятие такое крошечное и ничтожное, что такой большой босс якудза, как Тэрахара, просто не обратил на них внимания. – Вместо этого мы получили заказ на другую работу.

– От Кадзи.

– Сейчас все в нашем бизнесе с ног сбились вокруг дела Тэрахары. Все разыскивают этого преступника. Должно быть, мы оставались единственными, кто был свободен, чтобы взять работу. Это большой шанс для нас. Ты так не думаешь? Пока все на соревнованиях, у нас новый клиент.

– Я не стану этого делать. Разве не ты несколько часов назад говорил, что опасно выполнять заказы один за другим?

– Ты это сделаешь.

Безапелляционность тона Иваниси по-настоящему бесит Цикаду. Он старается этого не показывать и с трудом сглатывает ком в горле. У него такое чувство, будто ему было сказано: «В конце концов, ты – всего лишь моя марионетка». Сцена из фильма вновь воспроизводится у него в голове. Он видит самого себя, привязанного к больничной койке. Иллюзия настолько отчетливая, что заставляет его поежиться. «Ну уж нет…» Цикада успокаивается, заставляя себя думать о том, как дышат устрицы.

Ему и самому трудно себе объяснить, почему ему пришла в голову идея представиться частным учителем. Но, раздумывая об этом, он приходит к выводу, что, если это сработает, у него будет повод приходить регулярно – возможно, несколько раз в неделю. Это откроет ему больше возможностей, чтобы собрать доказательства того, что хозяин дома – на самом деле профессионал по имени Толкатель. Так что, возможно, все не так плохо.

Асагао на мгновение кажется застигнутым врасплох.

– В самом деле.

Не понимая, что означает это «в самом деле», Судзуки выдавливает неубедительную улыбку, но затем Асагао продолжает:

– Хотите зайти?

– Ой! А… а можно?

– Вам не хочется зайти в дом?

– Нет-нет, что вы, всё в порядке.

Судзуки настолько растерян, что дальше все происходит как в тумане. Он не запоминает, как переступает через порог, открывается ли дверь внутрь или наружу. Следующее, что он помнит, – это что он смотрит вниз, на свои ноги. Его туфли уже сняты.

Асагао проводил его в гостиную, и теперь Судзуки сидит на бежевом диване. Он скрещивает ноги, затем тотчас вновь ставит их прямо, смущенный своей развязностью. Потирает большим пальцем правой руки указательный палец левой руки, затем дотрагивается большим пальцем левой руки до большого пальца правой, как будто удостоверяясь, что все еще владеет собственным телом. Оглядывается, чтобы посмотреть в соседнюю комнату. Там обеденный стол и встроенная кухня.

– Итак, вы…

Вопрос возвращает его обратно в реальность. Он поспешно поднимает глаза. Асагао сидит на другом диване напротив него.

– Да-да, что?

– Вы занимаетесь продажами?

– Ну да, да, именно, – отвечает он по инерции, но затем поспешно поправляет себя: – Я хотел сказать, да, я нахожу новых клиентов, но я также занимаюсь репетиторством. – Если он не добавит этого, то его легенда не сработает.

– Тяжело, наверное…

– О, я к этому привык.

«Или привык бы, будь это правдой».

– Так вы хотите преподавать Кентаро?

– Да. – Словно демонстрируя свою решимость, Судзуки смотрит прямо в глаза Асагао.

Прическа мужчины выглядит немного растрепанной, как будто он всегда причесывается пятерней. Но он совсем не кажется неопрятным, и даже вблизи ему невозможно дать его возраст. У него острый взгляд и резко очерченные брови. Щеки и подбородок словно обтянуты кожей без единого грамма жира под ней. Линии между бровями и в углах рта больше походят на шрамы или травление, как на металле, чем на морщины или признаки усталости.

– Я обхожу дома, где есть дети, учащиеся в младшей и средней школе, – начинает излагать свою историю Судзуки, не вполне уверенный в том, насколько она должна быть подробной. Все, что ему остается, – это прислушиваться к своему внутреннему чутью, понимая, что идея изначально была абсурдной.

– Вы занимаетесь продажами, но у вас нет визитной карточки?

– Ох… – На мгновение у Судзуки темнеет перед глазами. У него такое ощущение, будто они сели за стол играть в сёги и он проиграл с первого же хода. – По правде сказать, я отдал свою последнюю визитку в предыдущем доме. Простите, пожалуйста.

Его сердце бьется как сумасшедшее. Он продолжает на ходу сочинять свою легенду, в которой, разумеется, нет ни слова правды. Выдумывает название частной репетиторской компании, называет адрес офиса, говорит о количестве учителей в штате, их большом опыте и их авторских методах обучения, сочиняет собственную карьеру учителя на дому, нанизывая одну более или менее правдоподобную деталь за другой. Он также притягивает за уши причину, по которой обходит дома без каких-либо рекламных проспектов и буклетов, находит извинение своей помятой повседневной одежде вместо делового костюма. Из его слов выходит, что компания в последнее время начала работать по всей стране и в последний месяц Судзуки было поручено обойти дома в городке Нэтодзава.

Все это похоже на балансирование на туго натянутом канате, но месяц, проведенный во «Фройляйн», кажется, не прошел для него даром, и вся эта чушь, которую ему приходилось рассказывать клиенткам, пытаясь продать им диетические продукты, наконец ему пригождается.

Закончив свое представление, Судзуки делает глубокий вдох и выдыхает через нос. «Довольно убедительно, учитывая, что это импровизация на ходу», – думает он.

– Так что вы думаете? Может быть, Кентаро стоит позаниматься с частным учителем?

– Что ж, – голос Асагао звучит спокойнее, чем ожидал Судзуки, в нем никаких признаков злости или раздражения. – Сколько это будет стоить?

– Ох! – голос Судзуки едва не срывается. Он совсем забыл про эту деталь… – Про самое главное-то я запамятовал, оставив напоследок! – Несколько театральным жестом он взъерошивает волосы. Он понятия не имеет, каков диапазон цен на домашнее преподавание. – Давайте обсудим это, – он приподнимает брови. – Насколько это будет в моих силах, я хотел бы предложить вам ту цену, которая вас устроит.

– Цену, которая меня устроит, гм? – Асагао улыбается. В выражении его лица проскальзывает заинтересованность – как легкий бриз, прошелестевший в лесной листве.

Телефон Судзуки начинает звонить. Монотонно. Настойчиво.

– Вам кто-то звонит, – замечает Асагао.

– Да, это, наверное, из офиса, – Судзуки поднимается с дивана. – Вы не возражаете?

Это точно Хиёко. Телефон выдали ему во «Фройляйн».

– Конечно, – говорит Асагао, махнув рукой. – Без проблем.

Судзуки берет телефон, быстро нажимает на кнопку «принять вызов», прижимает телефон к уху и отворачивается к стене, спиной к Асагао.

– Ну? – не терпящим возражений тоном задает вопрос женский голос.

– Я еще только в середине презентации. – Помня о том, что Асагао за его спиной, Судзуки продолжает разыгрывать роль торгового агента.

– Какой еще презентации? Ты проник в дом этого парня или нет?

– Да. Сейчас я провожу презентацию.

– Почему ты так разговариваешь?

«Я не могу прямо сейчас тебе объяснить». Он украдкой бросает взгляд на диван, чтобы проверить, там ли Асагао, и обнаруживает, что мужчина куда-то исчез. В то же мгновение слышит голос за другим своим плечом: «Я пойду приведу Кентаро». Все волоски на его теле поднимаются дыбом. Судзуки поворачивается на голос, чтобы увидеть, что Асагао стоит прямо рядом с ним и со спокойным выражением лица показывает пальцем на второй этаж. А он вообще не почувствовал его приближения… Ни малейшего ощущения того, что тот подошел к нему почти вплотную.

Судзуки с энтузиазмом кивает. Его лицо расплывается в широкой улыбке.

– Я сейчас с ним разговариваю, просто положись на меня, хорошо? – Он говорит тихо, подавляя свое страстное желание заорать в трубку.

– А ты хорошо проводишь там время, никуда не торопишься… – Голос Хиёко звучит теперь скорее расслабленно. – Скажи мне, где ты находишься.

– С ними всё в порядке?

– С кем?

– С парой ребят на заднем сиденье машины.

«С парой этих доверчивых, не особенно умных ребят».

– Ах да, с ними всё в порядке, – ее тон не особенно убедителен. – Мне нет никакого резона убивать их просто так. Но если ты в ближайшее время не скажешь мне, где находишься, с ними недолго все будет в порядке.

– Послушай… – Судзуки объясняет, что происходит, говоря быстро и ровно. На одном дыхании он сообщает ей, что пока не уверен, что этот человек действительно преступник, что он проник к нему в дом и выяснилось, что у мужчины есть семья, и что он пытается стать репетитором его сына. В течение всего времени, что Судзуки говорит, он не спускает глаз со входа в комнату.

Его приводит в ужас мысль о том, что Асагао возникнет из ниоткуда у него за спиной и толкнет его. А потом поезд метро ворвется в комнату и раздавит его своими бешено вращающимися колесами, несмотря на то, что они находятся в жилом районе, рядом с которым даже нет станции метро; несмотря на то, что Судзуки – в обычной гостиной обычного дома. Он живо представляет себе головной вагон поезда, выезжающего из тоннеля и пробивающего стену дома насквозь, разбрасывая во все стороны осколки бетона и древесные щепки. Поезд встает на дыбы, как дикая лошадь, на миг зависает в воздухе, как бы паря, а затем обрушивается на Судзуки всей своей чудовищной массой. В нем нет машиниста. Под ним нет рельсов. Это просто длинная вереница громадных прямоугольных вагонов, металлическое чудовище, перемалывающее его в кровавую кашу.

– Ты что, совсем дурак? Каким еще репетитором? О чем ты, черт возьми, думаешь?

– Мне нужно подобраться поближе к этому парню. – Он продолжает говорить тихо. – Я считаю, что это хорошая идея.

– Я не могу понять, ты серьезно или издеваешься. Ты правда думаешь, что если так поступишь, то сможешь выяснить, Толкатель этот парень или нет?

– Ты можешь представить себе Толкателя как человека, у которого есть милый маленький сын?

– У кого угодно могут быть жена и дети, даже у самого плохого человека. У Тэрахары был сын.

Одно это имя заставляет кровь пульсировать у него в висках.

– В любом случае я собираюсь выяснить, тот ли он, кто вам нужен. Это не займет много времени. Просто подожди немного.

– О, конечно, я могу подождать. Но вот Тэрахара – вряд ли. Он в страшном гневе. Так что на твоем месте я бы поторопилась. А если ты будешь недостаточно осторожен, то тебя тоже могут убить.

– Что?

– Предположим, что этот парень – убийца. Ты правда думаешь, что он впустил бы какого-то случайного молодого человека в свой дом? Частного учителя для своего ребенка? Если б он это сделал, то оказался бы самым неосмотрительным преступником всех времен, а если это не так, то он уже раскусил тебя и просто забавляется, прежде чем убить тебя. Есть только две возможности. Но если ты хорошенько поразмыслишь над этим, то поймешь, что это, скорее всего, второй вариант. Что скажешь?

Судзуки не знает, как ему следует отвечать. Пытается собрать обрывки мыслей в своей голове, но там царит ужасная неразбериха.

– Ты вообще меня слушаешь?

Он не слушает. Он слышит шаги и речь людей – они все ближе. Он поспешно отворачивается спиной к входу и произносит сдавленным голосом: «Я тебе позже перезвоню», после чего отключается.

– Вы закончили разговаривать по телефону? – спрашивает Асагао, входя в гостиную.

Судзуки кивает, пытаясь расслабить сведенные спазмом мимические мышцы.

– Очень вовремя, моя жена как раз вернулась домой, – Асагао указывает в сторону входной двери, – вместе с нашим младшим сыном.

Судзуки не знает, должен ли он продолжать разыгрывать свою роль частного учителя. Но также не знает, что еще может сделать, если откажется от нее.

В такси к нему возвращается головокружение. Он мучительно кривится и откидывается на сиденье, глядя в окно, но ничего там не видя. У него такое ощущение, что его голова безвольно мотается из стороны в сторону. Сначала он думает, что такси просто едет по неровному участку дороги, но потом его желудок скручивается, и он понимает, что происходит. Между бровей у него собираются напряженные морщины, и он чувствует давящую боль за глазными яблоками. Его веки сами собой опускаются.

«Едешь на такси средь бела дня? А ты любишь шикануть…»

Голос раздается с переднего сиденья. Он поднимает глаза. Находит взглядом отражение глаз водителя в зеркале заднего вида.

Но это не водитель. Когда Кит садился в такси, за рулем сидел мужчина средних лет в очках, с непричесанными волосами и акцентом региона Тохоку[21]. Теперь Кит смотрит на длинноволосую женщину. Ей около сорока, она красива и хорошо сложена.

«Давно не виделись».

Кит не отвечает. Он просто смотрит в окно. Мимо пролетает маленький опрятный магазин фототоваров с зеленой вывеской. В центре вывески – круглые часы. Он не успевает хорошо их рассмотреть, но стрелки, кажется, показывают, что вот-вот наступит полдень.

Как только они выезжают на государственную межпрефектурную магистраль, ведущую к станции «Токио», дорожный поток замедляется, и такси начинает буквально ползти.

Он думал, что дождь прекратился, но капли продолжают отскакивать от ветрового стекла. Может быть, они просто срываются с листвы деревьев, высаженных вдоль обочины. Машина перед ними останавливается, затем трогается, затем вновь останавливается, дюйм за дюймом продвигаясь вперед. Ее тормозные огни светятся красным в наполненном водяной взвесью воздухе. Похожий на водоворот вихрь облаков над их головами разворачивается, истончаясь вдали.

«Кажется, скоро должно распогодиться, – нежным голосом произносит женщина. – Могу я задать тебе вопрос? Почему я должна была умереть? Я была всего лишь администратором в частном университете».

Три года назад Кит заставил ее спрыгнуть с крыши многоквартирного дома. Он вспоминает, что заказ пришел от скромного на вид правительственного чиновника, но не может припомнить, из какого тот был министерства.

«Почему я была убита?»

– Ты сама себя убила.

Женщина мягко улыбается.

«Это просто техническая деталь. Я сама спрыгнула с крыши, но это ты заставил меня. Как двойное самоубийство по принуждению одного из самоубийц, только прыгнула в итоге я одна».

– Один человек хотел, чтобы ты умерла.

Кит слышал основную суть дела от клиента. У этого бюрократа был роман с офисной служащей из университета. В какой-то момент он осознал, что проводит с ней больше времени и занимается сексом чаще, чем со своей женой, и не на шутку перепугался. «Я имею в виду не последний год, – сказал мужчина с искренним изумлением, – я хочу сказать, что был с ней больше раз, чем вообще когда-либо занимался любовью с собственной женой». Он начал беспокоиться, что эта женщина собирается занять место его жены.

«Но разве это причина убивать меня! Какой в этом смысл?!»

– Ты потеряла голову от любви. Ты была слишком настойчива.

Поток машин все еще едва двигается. Водитель внедорожника перед ними принимается яростно сигналить. Как собаки, заслышавшие лай других собак, начинают реветь сигналы остальных машин. Наконец тормозные огни впередистоящей машины гаснут, и она начинает двигаться вперед. Такси Кита тоже трогается, но его водитель не возвращается. На его месте по-прежнему сидит женщина.

«Ты правда собираешься в тот отель? – Она оборачивается, бросая на него взгляд из-под длинных ресниц. – Этот политик, который недавно звонил, как там его имя, Кадзи… я сомневаюсь, что ты можешь ему доверять».

Кадзи звонил час назад.

– Это насчет вчерашнего? – Кит представил себе секретаря, раскачивающегося в петле, спускающейся с потолка номера.

Но Кадзи ответил:

– О, нет, там всё в порядке, все просто отлично, обо всем позаботились мои люди. – Его голос звучал беззаботно и даже доброжелательно. – У меня есть для тебя другая работа.

«Это было странно, не правда ли? – Женщина на водительском сиденье прикрывает рот ладонью правой руки и коротко смеется. – Вчера он был таким нервным, а потом вдруг ни с того ни с сего сегодня изображает полное спокойствие…»

– Изображает?

«Если это было не притворство, то я не знаю, что это было. Обычно он такой перепуганный и подозрительный… Всегда ведет себя, как настоящий параноик».

Кит одновременно смущен и раздражен тем, насколько она кажется осязаемой. «Разве духи и призраки не должны быть более прозрачными, напоминающими смутные тени? Что ты за привидение такое?»

– Просто он такой человек, повсюду видит угрозу. Ему понравилась моя работа. И он решил дать мне следующую. Вот и всё.

«Ты действительно думаешь, что Кадзи хочет стать постоянным клиентом? Еще вчера он давил на тебя: “Какие я могу получить гарантии, что ты никому об этом не расскажешь?” А сегодня снова звонит и говорит: “У меня есть еще один заказ на убийство, пожалуйста, возьмись за него…” Это слишком подозрительно».

– Все политики подозрительные.

…Кадзи попросил его прийти в лобби отеля «Тауэр» рядом со станцией «Токио» в час с небольшим. Когда Кит спросил зачем, он ответил: для того, чтобы обсудить следующую работу.

Кит настаивал, чтобы Кадзи встретился с ним лично. Он очень жестко поставил это условие.

– Если ты не придешь, то, вне зависимости от причины, я расценю это как попытку что-то провернуть.

– И что случится, если ты решишь, будто я пытаюсь что-то провернуть?

– Тогда я сам нанесу тебе визит. – Киту не составит труда найти домашний адрес Кадзи. И тому не нужно было уточнять, что произошло бы, если б Кит его навестил.

– Понятно. Разумеется, я буду там лично.

Кит отметил про себя, что услышал слабую дрожь в его голосе в самом конце фразы.

– Чье самоубийство тебе нужно на этот раз?

– Моего секретаря.

– Твой секретарь вчера повесился.

– Это другой секретарь.

– С таким количеством секретарей ты можешь выиграть выборы, если все они проголосуют.

– Как бы то ни было, – продолжил Кадзи, – мне нужно, чтобы ты разобрался с этим человеком точно так же, как поступил с моим подчиненным вчера.

Затем он протараторил имя секретаря, его возраст, адрес и состав его семьи…

«Он лгал тебе от первого до последнего слова, – говорит женщина. – Если за два дня подряд двое его секретарей повесятся, это будет более чем подозрительно. Не важно, насколько он труслив или глуп, – ни один политик не зайдет так далеко. Они просто так устроены. Так что он что-то задумал».

– Я сам думаю то же самое.

«Он собирается тебя убрать».

– Я думаю так же.

«Он держит тебя за дурака».

– Я с тобой согласен. Это и мое мнение тоже.

Затем его осеняет: «Разумеется, я думаю те же вещи, что и эта женщина. Она – часть моего сознания».

Наконец магистраль освобождается, и поток машин движется вперед. В то самое мгновение, когда машина начинает двигаться по проезжей полосе, голова Кита наполняется пульсирующей болью. Он прижимает ладонь к виску и крепко зажмуривается.

– Господин клиент? Вы в порядке?

Он открывает глаза, услышав голос. Это мужчина на водительском сиденье. Кит видит его отражающееся в зеркале заднего вида обеспокоенное лицо.

– Я что-то говорил?

– Ну… – Судя по всему, таксист не очень хочет отвечать.

– Что я говорил?

Таксист открывает рот, в нерешительности колеблется, но затем все же, видимо, решает, что он должен ответить. Со страдальческим выражением лица говорит:

– Очень печальные вещи. Об убийстве… и самоубийстве…

– Я говорил что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще… – Таксист явно не уверен, стоит ли ему делиться чем-либо конкретным из услышанного. В течение нескольких мгновений его рот открывается и закрывается, но из него не доносится ни звука, как будто мужчина вдруг превратился в золотую рыбку.

– Что-то о постоянном клиенте.

Иваниси сказал ему быть там в час дня. Он покидает квартиру Иваниси, направляется к ближайшей станции и садится на метро. Поезд не останавливается на станции «Токио», но он может сойти где-нибудь поблизости. Он хорошо знает, где находится отель «Тауэр», так что без проблем доберется туда ко времени. «Следовать времени – это то же самое, что следовать самому себе».

Цикада слышит в своей голове строчки из песни, которую все время цитирует Иваниси. Его охватывает чувство, что все его собственные мысли и движения – то, как он почесывает свой нос или взъерошивает волосы, все эти банальные шутки, которые он отпускает, – все это он просто скопировал с Иваниси. Что у него нет ничего своего. Ему вдруг хочется проверить, не привязаны ли действительно нити к его телу – нити, с помощью которых управляют марионеткой.

Он выходит из метро и направляется в сторону станции «Токио». Минует несколько небольших улиц, переходит через большой перекресток, мимо суши-ресторана с закрытыми ставнями, и сворачивает в глухой переулок. Это узкий проход, зажатый между бетонными стенами. Если он срежет здесь, то выйдет прямо к станции.

Кажется, что этот переулок – не более чем трещина между зданиями.

Земля под ногами замусорена пустыми алюминиевыми банками, выброшенными журналами, флаерами стрип-клубов и массажных салонов. Цикада обходит большую пластиковую урну и неработающий кондиционер. Пройдя примерно метров двадцать, он слышит голос.

– Здесь тупик! – грубо рычит низкий голос.

Перед ним трое мужчин. Двое в костюмах стоят прямо, глядя вниз на третьего, который лежит, скорчившись, на земле. Голос принадлежит одному из стоящих в костюмах. Широкие плечи, коротко подстриженные волосы, как у спортсмена.

– Проваливай! – рявкает мужчина на Цикаду, презрительно взмахивая рукой, как будто он прогоняет собаку.

«Сам ты собака, – язвительно думает Цикада, делая шаг вперед. – Стрижка у тебя в точности как у сиба-ину».

Эти парни явно не настроены на дружескую беседу.

У каждого из «костюмов» в руке по увесистому камню размером примерно с кулак. Обоим на вид слегка за тридцать. Может быть, они и одеты в деловые костюмы, но перекрестья шрамов на их лицах намекают на то, что с ними лучше не связываться. У парня, лежащего на земле, руки связаны за спиной, а рот заклеен скотчем.

– Слышь, пацан, вали отсюда, пока не получил, – грубо выплевывает второй костюм.

Теперь настает черед Цикаде раздражаться:

– Чем это вы тут, ребята, занимаетесь?

– Это не твое дело. Исчезни.

У этого второго длинные волосы, плоский нос на круглом лице. На руках у него кожаные перчатки, а вместо ремня вокруг пояса намотана цепь. Она напоминает Цикаде веревку симэнава, которую носят борцы сумо, или, скорее, ошейник бойцовой собаки. «О, а ты похож на тоса-ину[22]. Один – Сиба, другой – Тоса», – решает Цикада про себя, довольный сравнением.

– Две собаки решили поиздеваться над человеком, а? – Он указывает подбородком на скорчившегося у их ног мужчину. Глаза у того опухли, волосы растрепаны. Среди волос виднеется странная белая полоска – как будто ему с силой вырвали прядь.

– Ты кого собаками назвал? – хмурится Сиба.

«Ого, когда он вот так делает, то становится еще больше похожим на сиба-ину!»

Цикаду это развлекает.

– Мы отделаем тебя так же, как этого засранца, – заявляет Тоса, его нижняя челюсть ходит из стороны в сторону – видимо, жует жвачку.

– У вас тут что, как его, суд Линча? – Цикада пожимает плечами.

Сиба и Тоса не выходят из себя и не делают никаких выпадов против Цикады.

– У нас нет времени возиться с тобой, пацан. Если ты хочешь пройти, то давай уже проходи. Только держи свой рот на замке насчет того, что ты тут видел. – С этими словами они вновь переключают внимание на лежащего у их ног человека. – Так что, теперь ты будешь говорить? – Сиба несколько раз легонько похлопывает того по щекам.

Рот у мужчины все еще заклеен скотчем. Он отрицательно мотает головой, его глаза наполняются слезами.

– Мы в курсе, что тебе известно про Толкателя! – Тоса замахивается ногой для пинка, но останавливается за мгновение до удара; носок его ботинка покачивается прямо возле правого уха мужчины.

«Толкатель? – Незнакомое слово привлекает интерес Цикады. – Что за Толкатель?» В это мгновение он понимает, что его так зацепило: слово толкать. Точно, оно ведь крутилось у него в голове после разговора с Иваниси, состоявшегося час назад. «сына Тэрахары, возможно, толкнули под машину». Да, точно, Иваниси это говорил.

– Эй, так кто такой Толкатель, которого ты только что упомянул?

– Ты все еще здесь? Исчезни уже! – Тоса хмурится. – Ты, может быть, еще ребенок, но детей тоже иногда убивают.

– Людей, которые не хотят сказать мне, кто такой Толкатель, тоже иногда убивают. – Цикада сам удивляется тому, что произносит это более серьезным тоном, чем собирался.

Сиба и Тоса переглядываются. Судя по всему, они пришли к молчаливому согласию, что им не стоит связываться с каким-то молодым психом, и вновь поворачиваются к своей жертве.

– Если ты сейчас не заговоришь, люди Тэрахары-сана придут за тобой. Тебе же будет лучше, если будешь иметь дело только с нами.

Цикада едва не вскрикивает, услышав имя Тэрахары. Джекпот.

Сиба присаживается рядом с человеком на корточки и берется пальцами за уголок скотча. Затем рывком его отдирает. Мужчина кричит от боли, изо рта у него льется кровь. Затем он начинает выплевывать какие-то маленькие кусочки. Сперва они кажутся камешками, но спустя несколько мгновений Цикада понимает, что это осколки разбитой пивной бутылки. Окровавленные осколки. Они, должно быть, затолкали ему в рот разбитую бутылку.

Мужчина издает хриплый звук, нечто среднее между судорожным вдохом и попыткой выговорить слова. Затем…

– Я не знаю! – его умоляющий голос вырывается наружу вместе с брызгами крови и слюны. – Я ничего не знаю про Толкателя!

– Если он все еще повторяет это после всего, что мы с ним сделали, может быть, он говорит правду, – Тоса вопросительно смотрит на Сибу. – Как ты думаешь?

– Ну, мы сломали ему несколько пальцев на руках. И еще несколько пальцев на ногах. Раздавили ему мочки ушей. Изрезали ему рот изнутри. Это пока все, что мы сделали, – считая, Сиба загибает пальцы. – Но вообще да, похоже, что он ничего не знает.

– Так и есть, так и есть! – Мужчина энергично кивает, умоляя их прекратить. – Я сказал вам правду! Я действительно ничего не знаю! Ничего не знаю!

– Эй, так все-таки, кто такой Толкатель?

– Ты все еще здесь? – одновременно произносят Сиба и Тоса. Они поворачиваются к Цикаде, явно собираясь подойти к нему ближе. – А ты настойчив…

– Кто такой Толкатель?

– Это не имеет к тебе отношения.

– Но, может быть, это имеет какое-то отношение к тупому сынку Тэрахары, которого сбила машина?

Едва он это произносит, выражения лиц собак меняются, они нахмуриваются, и Цикада видит, как подергивается у обоих кожа на висках.

– Что тебе известно, ублюдок?! – рычит один из них.

Неожиданно в руке у Тосы появляется складной нож.

«А, хочешь на ножах со мной схватиться? – Цикаде становится еще любопытнее, он чувствует приятное волнение. – Что ж, посмотрим, насколько ты хорош…»

Тоса делает шаг, потом другой. Его движения не так чтобы медленные, но и недостаточно быстрые. «Я вижу, что именно ты собираешься сделать». Цикада ухмыляется, он совершенно спокоен.

Он отступает назад и резко разворачивается влево, лезвие ножа пролетает мимо. Тоса наклоняется вперед, подчиняясь инерции своего удара, затем тотчас пытается сместить центр тяжести, чтобы удержаться на ногах. Идеально подгадав момент, Цикада наносит свой удар. Его пальцы в движении складываются в кулак, который врезается мужчине в живот, заставляя того согнуться от боли.

В следующее мгновение в левой руке Цикады появляется нож. Сверкающее лезвие описывает в воздухе идеально выверенную дугу, прежде чем вонзиться в цель.

Он целится противнику в лицо. Нож попадает в щеку, но, должно быть, упирается в зуб, поскольку не проходит дальше. Цикада тут же отводит руку. Глаза Тосы расширяются от изумления, он роняет свой нож на землю. «О, да ты совсем не хорош…» Цикада разочарован.

– Ах ты, мелкий ублюдок! – Тоса прижимает ладонь к щеке, дико уставившись в пространство. Потом он изумленно смотрит на свою окровавленную руку.

«Нет времени горевать о своем личике, приятель». Цикада делает шаг влево, одновременно перекладывая нож в правую руку. Тоса просто стоит, продолжая глупо смотреть в пустоту. Цикада стремительно бросается вниз и с силой вонзает нож в верхнюю часть правого ботинка Тосы, целясь в подъем ступни. Нож с легкостью проходит через кожу ботинка, затем через кожу его хозяина и вонзается прямо в кость. Цикада чувствует, как импульс удара проходит через его руку. Странное ощущение от удара прямо в кость, не прикрытую мышцами, вызывает у него возбужденную дрожь.

Тоса испускает нечленораздельный вопль. В это время Сиба от изумления приподнимается на цыпочки, не в состоянии осознать происходящее.

Цикада рывком вытаскивает нож. «Полагаю, теперь мне придется убить всех троих. Сибу, Тосу и Жертву-сана. Сколько же с вами хлопот…» Но затем он вспоминает кое о чем важном: о времени.

Бросает взгляд на свои наручные часы. До часа дня остается меньше десяти минут. Внезапно заторопившись, Цикада бросается бегом. Тоса, схватившийся за ногу и издающий жалобные стоны, Сиба, стоящий в оцепенении, и плачущий скорчившийся на земле человек, – все они отходят на второй план.

Он опаздывает на работу. «Вот черт, Иваниси душу из меня за это вытрясет». Цикада бежит быстрее. Но спустя минуту его шаги замедляются. «Погоди-ка. Подумай об этом. Какое это будет иметь значение, если я немного опоздаю?»

В гостиную входит женщина и вежливо его приветствует. Она выглядит довольно молодо, больше похожа на жизнерадостную студентку старших курсов, чем на домохозяйку. Если б Асагао не сказал, что это его жена, Судзуки никогда не догадался бы.

Асагао представляет его и поясняет, зачем он пришел. Женщина кажется удивленной.

– Меня зовут Сумирэ, – представляется она. – Простите, я просто немного удивлена вашим появлением, мой муж почти никогда не приглашает гостей…

У нее звонкий голос, благодаря которому она еще больше похожа на студентку университета. Очки в черной оправе придают ей интеллектуальный вид. Короткие волосы, крашенные в каштановый цвет. Ее ноги, наполовину спрятавшись за ней, обнимает маленький мальчик.

– Это мой младший сын, – поясняет Асагао, – Кодзиро.

Должно быть, застенчивый ребенок. Он похож на лесного зверька, выглядывающего из своей норы. В правой руке сжимает какую-то книжку, похожую на альбом для фотографий.

– Очень приятно с тобой познакомиться, – говорит Судзуки мальчику, неловко ему кланяясь.

Мальчик тотчас прячется за свою маму.

– Так значит, вы – частный преподаватель, – говорит Сумирэ, раздумывая над его предложением. – Наш Кентаро пока что только в начальной школе. Вам не кажется, что сейчас это для него немного рановато?

– Ах да, полагаю, вы правы, – отвечает Судзуки.

Асагао, сидящий на диване, мгновенно замечает:

– Занятно, что торговый агент так быстро сдался.

Судзуки, ощутив приступ паники, поспешно поворачивается к Асагао.

Тот не просто подшучивал над коммерческими способностями Судзуки – его тон свидетельствовал о том, что он насквозь видит всю его историю про частное преподавание.

– Но, но, по правде говоря… – Судзуки подыскивает правильные слова. – Учеба – это привычка, которую никогда не рано начать развивать.

Даже будучи школьным учителем, он в жизни не произносил подобные банальности.

– Ну, ты как? – подойдя к Кодзиро, спрашивает у него Кентаро.

– Это была просто простуда, – говорит Сумирэ, глядя на мальчика, висящего на ее ноге, как коала. – Да, Кодзиро?

– Простуда, – тихим писком отзывается мальчик. Возможно, он всегда так себя ведет или просто стесняется незнакомого человека в их доме.

– Доктор, небось, был очень страшный, да? – тоном старшего продолжает Кентаро.

Кодзиро подносит правую ладонь ко рту и шепчет:

– Страшный. Но мама купила мне наклейки.

Судзуки не очень понимает, почему это нужно держать в секрете, но, может быть, мальчонке нравится так говорить.

– Ничего себе! – с завистью восклицает Кентаро и вдруг проворно отнимает у Кодзиро альбом, который тот держит под мышкой. Не обращая внимания на протестующий писк своего брата, принимается его листать.

– Неплохая у тебя тут коллекция, – говорит он голосом малолетнего преступника.

Судзуки тоже заглядывает в альбом. На страницах аккуратными рядами наклеены изображения различных насекомых. Ярко окрашенные, выглядящие ядовитыми жуки, жутковатые летающие насекомые с расправленными крыльями – каких там только нет… Наверное, родители покупают их в награду, как конфеты, но современные дети, кажется, не так увлекаются насекомыми – эта мода осталась в прошлом. В наши дни редко встретишь мальчиков, которые так радовались бы жукам и кузнечикам.

– Сегодня я получил горбатку[23]! – Голос у Кодзиро слабый, но он определенно очень горд своим приобретением. Показывает в верхний правый угол страницы, которую рассматривает его брат.

– Вот это – горбатка? Крута-а-ая! – выдыхает Кентаро одновременно с изумлением и восхищением.

Судзуки тоже смотрит – и удивленно приоткрывает рот. Это оказывается зеленый жук очень причудливой формы, в точности похожий на узловатый нарост на ветке дерева. В нем даже есть что-то милое. «Неужели это правда жук такой? Такие бывают?»

«Человеческие существа похожи не столько на других млекопитающих, сколько на насекомых». Судзуки представляет, как его старый учитель произносит эту фразу. «Нет, я все же считаю, что люди и насекомые совсем не похожи».

Кодзиро забирает альбом со своей драгоценной коллекцией.

– А что ты умеешь делать, большой братец? – Кентаро с любопытством смотрит на Судзуки.

– В смысле?

– Ну, что умеет делать частный учитель?

– Что умеет…

В каком-то смысле этот вопрос касается самой сути дела. Судзуки робко улыбается. «Что хорошего ты приносишь в этот мир? На что ты способен? Ну давай, отвечай».

– Я тебе сразу скажу, – заявляет Кентаро, – я ненавижу учебу.

Сумирэ звонко смеется, услышав это. Выражение лица Асагао никак не меняется.

– Послушай, дорогой, – говорит она, обращаясь к мужу. – Мне нужно будет послезавтра поехать по работе в Киото.

– Вот как? – он склоняет набок голову.

– Было бы неплохо, чтобы у тебя был кто-то еще, чтобы помочь присматривать за Кентаро.

– О чем ты говоришь? – спрашивает он, тихо поднимаясь на ноги. – Это же работа няни, а не репетитора.

Слабый предостерегающий голос звучит в голове у Судзуки, но он, не обращая на него внимания, быстро произносит:

– Для меня это не составит никакого труда. Я – учитель, но когда дети еще совсем маленькие, есть многое, чему они могут научиться в игровой форме; для этого им не нужно сидеть за партой. – Он старается придать своему голосу веселость. – В широком смысле репетитор мало чем отличается от няньки.

«И это совершеннейшая неправда», – говорит ему внутренний голос.

– Так ты будешь со мной играть? – спрашивает Кентаро.

– Ты этому рад? – Асагао смотрит на Кентаро. Судзуки кажется, что в этом взгляде есть какая-то холодная отстраненность. Вместо того чтобы баловать своего сына и потакать его маленьким желаниям, он как будто рассматривает необычное животное.

– Ну, ты ведь никогда не играешь со мной, папа, – парирует Кентаро, потом вновь поворачивается к Судзуки: – Ты ведь будешь со мной играть, да? – Он продолжает таким тоном, будто опробует новое магическое заклинание: – Ты выглядишь так, будто сделаешь все, о чем тебя попросят.

Судзуки понимает, что сейчас не время обижаться на укол, содержащийся в этом замечании. Просто энергично кивает, как китайский болванчик.

– Конечно, мы можем с тобой поиграть.

– Даже в футбол?

– Конечно, мы можем поиграть в футбол. – Он скрещивает руки на груди и еще раз кивает. – Когда учился в старших классах, я выступал за команду школы.

– Правда? – Кентаро становится серьезным, как будто он готов объявить о наступлении мира во всем мире. – Папа, я думаю, мы должны нанять господина Судзуки на работу.

Предложение нанять кого-то на работу, исходящее от младшеклассника, звучит довольно забавно, но Судзуки не может отрицать, что только что обрел в лице мальчика сильного союзника.

– Как насчет этого? На испытательный срок? – Стремясь поскорее закрепить сделку, Судзуки переходит в наступление: – Ваша жена сказала, что будет в командировке; возможно, вас заинтересовал бы испытательный срок в течение нескольких дней, как раз на то время, пока она будет в отъезде?

Он старается выдержать баланс между уступками и давлением на клиента.

Асагао сидит со скрещенными на груди руками, погруженный в задумчивость. Сумирэ спрашивает его: «Как ты думаешь, дорогой?» В ожидании ответа Судзуки нервно сглатывает.

– Слушай, а давай… – встревает Кентаро, – давай ты поиграешь со мной прямо сейчас! А мама и папа пока поговорят. Хорошо, мама, папа? Вы пока решите, хотите вы его нанять или нет.

Затем он берет Судзуки за руку и тянет к выходу из комнаты.

– Ну, пойдем, пойдем уже. – Направляется к двери. – И ты тоже давай с нами, Кодзиро.

Его брат снова подносит ладонь ко рту, как будто собирается сообщить еще один секрет:

– Я останусь дома. У меня простуда.

– Ну, хорошо, тогда только я и ты, большой братец, – говорит Кентаро, нетерпеливо таща Судзуки за собой. Тот берет свою куртку, но Кентаро тут же ему возражает: – Зачем это тебе, мы же идем играть в футбол! Оставь ее здесь, пойдем уже.

Судзуки покорно возвращает куртку на вешалку и идет к входной двери, захватив с собой только мобильный телефон. В прихожей надевает уличные туфли.

Он сбит с толку происходящим. Он пришел, чтобы выяснить, кто такой Толкатель. «Так, и что я делаю прямо сейчас? – Он слегка встряхивает головой. – Кто сыграл со мной эту шутку? Что вообще происходит?.. Ладно, ничего не поделаешь. Просто я должен это сделать. Как ты всегда мне говорила. Правильно?»

Дождь прекратился, и в облаках появились просветы, через которые на землю льются солнечные лучи. Вода из открытых водостоков, капли на бетонных стенах, окружающих сад, словно испаряются у него на глазах.

– Пойдем, – Кентаро берет футбольный мяч из сада и тянет Судзуки за рукав, указывая направо. – Там берег реки. Мы можем поиграть там в футбол.

Они идут по улице, вдоль которой выстроились одинаковые дома. Проходят через непримечательный квартал, затем еще немного дальше, и наконец оказываются на речном берегу. Это не так далеко от дома Асагао. Там находится футбольная площадка, очевидно с хорошим дренажом, поскольку она совершенно сухая. Вокруг насыпан гравий, чтобы на площадку не попадала грязь. Ворота с обеих сторон. Сейчас на ней никого нет.

Они расходятся примерно на двадцать метров и перебрасывают друг другу мяч. Сначала Судзуки целится мальчику под ноги, очень аккуратно, – скорее перекатывает мяч, чем делает настоящую передачу. Но вскоре они начинают пасовать жестче, посылая мяч в воздух, заставляя друг друга немного побегать.

Кентаро явно хорошо знает, как обращаться с футбольным мячом. Удар внутренней стороной стопы, удар подъемом, с нужной силой, с необходимой точностью. Он отлично контролирует траекторию мяча. У него правильная постановка корпуса, и опорная нога четко стоит на линии мяча. Должно быть, он много практиковался.

Судзуки ставит опорную ногу рядом с мячом. Переносит центр тяжести. Делает замах. Сжимает зубы. Бьет по мячу.

Кентаро с силой отбивает мяч, отправляя его обратно. Тот летит немного правее – но, возможно, это было сделано намеренно, так как он достаточно близко, чтобы Судзуки мог его принять, лишь немного пробежавшись. Он выбрасывает вперед правую ногу, и ему удается остановить мяч.

«Ах, вот ты как… – думает он, посылая мяч правее от Кентаро. – Беги, или ты его пропустишь!» Мальчик реагирует даже быстрее, чем можно было ожидать. Он бросается в том направлении, куда летит мяч, и сразу же отсылает его обратно.

«Хитро!» Судзуки преследует мяч и едва успевает его поймать. Вновь отпасовывает его Кентаро. Он начинает забывать, что играет с младшеклассником. Вне зависимости от того, как он бьет по мячу и в какую сторону его посылает, Кентаро мастерски принимает его и отбивает, и Судзуки обнаруживает, что все больше и больше увлекается игрой. Все его мысли словно растворились, голова наполнилась пустотой. Он больше ни о чем не может думать – только о мяче, о том, в каком направлении он должен его послать и что ему нужно сделать, чтобы впечатлить Кентаро. То, как все остальное покинуло его сознание, кажется ему почти забавным.

С каждой передачей требовательный голос, звучавший в его мыслях, все сильнее отдаляется, становясь все тише и тише. Образ сына Тэрахары, раздавленного минивэном, становится все более размытым. Сила, мучительно сдавливавшая его грудь, вдруг исчезает. «…Если ты в ближайшее время не скажешь мне, где находишься, с ними недолго все будет в порядке» – даже эта угроза становится несущественной. «Кто эти двое ребят, о которых я постоянно думаю?» Он останавливает прилетевший к нему мяч «щечкой» левой стопы.

«Тревога и гнев – это животные реакции, – не раз говорила ему его жена. – Исследование глубинных причин, поиск выхода из положения – это то, что делают только люди».

«Так ты считаешь, что именно это делает людей особенными? – спросил Судзуки. – Или это то, что делает людей хуже животных? Не преимущество, а человеческая слабость?»

«Если б ты мог спросить у животного, как ему удается выживать, я уверена, что животное бы ответило тебе: “Просто такими нас сотворила природа”».

Он думает, она говорила о том, что придумывание планов и стратегий и разнообразные переживания – это все недостатки человеческой натуры. В то же время, просто перепасовываясь мячом, Судзуки чувствует, что теперь он ближе к решению своих проблем. Хотя, разумеется, он ни на шаг не становится ближе к решению ни одной из них.

Внутренняя сторона его стопы входит в контакт с мячом, подхватывая его, как рука. Когда Судзуки ударяет по нему, тот летит через все поле. Даже несмотря на то, что мяч стремительно удаляется прочь, Судзуки ощущает его как часть собственного тела. Самостоятельную часть его тела, способную отделиться от него и пуститься в полет, описав изящную дугу и приземлившись точно у ноги мальчика, словно ее влечет туда некая сила.

Никаких больше мыслей о Хиёко или о Толкателе. Движение мяча туда и обратно – это всё. Больше ничего не существует во всем мире. И это прекрасно. Он ощущает себя в гармонии с самим собой. Он испытывает настоящий восторг. Он растворяется в этом чувстве.

Пока Кентаро не объявляет тайм-аут, никакие окружающие звуки не достигают ушей Судзуки, и он даже не замечает, что кольцо с его безымянного пальца исчезло.

«Мое кольцо». Кровь отливает от его лица, он бледнеет, как лист бумаги, затем лихорадочно ищет в траве у себя под ногами.

«Ты ведь не потерял его, нет?» Он уверен, что слышит в голове голос своей погибшей жены. «Конечно, нет, – отвечает Судзуки откуда-то из глубины своего сердца. – Я ведь не могу его потерять».

Его жена всегда боялась, что он когда-нибудь забудет ее, если она умрет.

Она всегда была рядом, когда ему было плохо, поддерживала его и посмеивалась над его маленькими заботами – например, когда приходил счет за электричество, или когда футоны, которые они вывешивали сушиться на балконе, намокали от внезапного вечернего дождя, или же когда он сомневался в своей компетентности как учителя. В таких случаях, что бы ни случилось, жена всегда повторяла: «Не беспокойся, это не так уж серьезно». Но так же часто она говорила со вздохом: «В конце концов, все меня забудут. Когда я исчезну из этого мира, не останется ни единого доказательства того, что я когда-либо существовала». Жена говорила это легко, с как бы наигранной печалью, но Судзуки знал, что она действительно тревожится об этом. Эти слова шли из самой ее души. Он думал, что, возможно, основной причиной этого было отсутствие у них детей. «Если б у нас были дети, они бы меня помнили. Они бы никогда меня не забыли». Она говорила это не один раз.

– …Не беспокойся, я никогда не забуду тебя, что бы ни случилось.

Но когда он утешал ее таким образом, она начинала приводить свой глупый аргумент про Брайана Джонса.

– Никто сейчас не помнит, что Брайан Джонс был бэк-вокалистом в «Роллинг стоунз».

– Конечно же, люди это помнят.

– Ты так считаешь? Несмотря на то, что не осталось никаких свидетельств этого?

– Есть записи и CD-диски.

И еще есть кадры из фильма, который снял Годар, вспомнил Судзуки. Хотя на этих видеозаписях, конечно, Брайан Джонс выглядит очень грустным.

– Интересно… – сказала жена с сомнением в голосе. – Но я все же думаю, что никто не помнит, что Брайан Джонс был частью группы «Роллинг стоунз». Потому что о нем не осталось свидетельств.

– Я думаю, что ты – единственная, кто забыл о нем.

Бедный Брайан…

Ровно за два месяца до ее гибели у него возникла идея, которой он с ней поделился. Он долго ломал голову, пытаясь придумать что-нибудь, что помогло бы ее успокоить, и его наконец осенило. Ничего особенного, очень простая идея, но эта простота придавала ей убедительности.

– А как насчет кольца? – сказал он, показывая ей кольцо на своей левой руке. – Вот мое обручальное кольцо. Всякий раз, глядя на него, я буду думать о тебе. Я обещаю. Так мне будет трудно забыть тебя.

– Трудно забыть меня? Что ты этим хочешь сказать, что значит это твое «трудно забыть тебя», а? Как насчет того, чтобы сказать: «Я никогда не забуду тебя!» – она засмеялась.

– В жизни не бывает абсолютных гарантий; разве можно говорить «никогда»?

– Ты просто недостаточно стараешься, – жена осуждающе указала на него пальцем. – Ты должен постараться изо всех сил, чтобы никогда не забывать меня.

– Я стараюсь, я очень стараюсь!

– О чем ты говоришь? Это ведь я – та, кто постоянно старается изо всех сил, я занимаюсь уборкой и готовлю еду, и на работе я чаще тебя задерживаюсь…

– Мне кажется, мы сейчас с тобой о разном старании говорим.

Она начала загибать пальцы, скороговоркой перечисляя другие примеры. Она прикладывала больше усилий, чтобы поддерживать местную бейсбольную команду, она больше старалась, когда они занимались любовью, она тратила больше времени на поиск хороших магазинов со сладостями. Вся их жизнь держалась исключительно ее стараниями. Она была явно очень довольна собой, хотя это было больше похоже на нападение.

Сокрушающая мощь потока ее полушутливой болтовни убедила Судзуки в том, что он точно никогда, абсолютно никогда не сможет ее забыть. Но, размышляя об этом позже, он понял, что ее горячность была всего лишь прикрытием ее тревоги…

А теперь он теряет обручальное кольцо. «Если я действительно потерял его… нет, это просто ужасно». Судзуки наклоняется ниже, едва не касаясь лбом земли. «Может быть, оно слетело с пальца, когда я бил по мячу?» Пытаясь представить траекторию мяча, продолжает ползать по лужайке, изо всех сил щуря глаза.

К счастью, он находит его среди травы примерно в метре от того места, где он стоял. Поднимает его, обтирает от грязи, надевает на палец. «Ты правда меня помнишь?» Он чувствует на себе неодобрительный взгляд своей жены. «Конечно же, я тебя помню. Именно из-за того, что я помню тебя, я и попал в этот ужасный переплет».

Кентаро подбегает к нему, ведя ногой мяч, отдает его Судзуки, и они вместе присаживаются на скамейку возле площадки.

– А ты как профессиональный футболист, большой братец.

– Ты тоже очень хорош. Играешь за школьную футбольную команду?

Кентаро смотрит вниз, на свои ноги, и надувает губы, неожиданно расстроившись.

– Значит, нет?

– Угу, – бубнит мальчик, – значит, нет.

– Все равно ты отлично играешь.

Это не пустая похвала. Мальчик действительно мог бы блистать в школьной команде. Судзуки уже собирается сказать, какая жалость, что это не так, как вдруг ему внезапно приходит в голову: «Может быть, это имеет какое-то отношение к тому, что его отец – Толкатель?» Наемному убийце нельзя привлекать к себе внимание. Да, несомненно. Ему нужно быть как можно более незаметным. Это также может означать, что он никогда не задерживается надолго на одном месте.

– Так… твоя семья часто переезжает? – осторожно проверяет Судзуки.

Кентаро мгновение смотрит ему в глаза. Он открывает маленький рот, как будто собирается что-то сказать, но затем крепко сжимает губы и хмурится.

– Ты действительно очень хорош в футболе, большой братец.

– Выходит, я способен на что-то большее, чем просто выполнять все, что говорят мне другие.

– Да! – Глаза Кентаро сияют, как у щенка, увидевшего своего хозяина, или как у бродячей кошки, которую взяли в дом. – Послушай, если ты так здорово играешь в футбол, может, ты скажешь мне, что означает PK? Я не очень хорошо знаю английский.

– Ах! – Этот вопрос заставляет Судзуки снова вспомнить о своей умершей жене.

– …Ты знаешь, что такое PK? – однажды спросила она у него. – Если у нас будет сын, он может спросить тебя об этом в один прекрасный день.

Хотя на самом деле она, пожалуй, слишком рано начала беспокоиться об этом…

– Ну, это не английское слово, это инициалы, – говорит он Кентаро, а затем сообщает ему ту же чепуху, которую сказал своей жене: – Это первые буквы имен медвежонка Пуха и его друга Кика, с которым Пух всегда играл в футбол[24]; получается Pooh&Kick.

Ребяческое объяснение, но оно ведь и предназначалось для ребенка.

– …Что это за глупость, – сказала тогда его жена, явно не удовлетворенная ответом, но потом шутливо спросила: – А ты не хочешь потом объяснить своему сыну значение слова «пенальти»?..

– Правда? – Кентаро удивлен неожиданным ответом, но практически сразу добавляет: – Но это же так глупо… – Он произносит эти слова монотонно и механически, так что даже кажется, что это не японский язык, а какой-то иностранный.

– Винни-Пух первым в мире использовал сочетание букв PK, потому что они с Киком очень дружили и вместе играли в футбол. А голкипером у них был тигр. Я забыл его имя… ну, тот самый, который повсюду прыгал на собственном хвосте, как на пружине.

– Тигра?

– Да, точно.

– Это тааак глу-у-упо-о-о! – повторяет Кентаро.

«Что же это…» Судзуки не может отделаться от мысли, что весь этот разговор мог бы происходить между ним и его собственным сыном, что он мог бы точно так же шутить и смеяться со своим ребенком. С их ребенком. Он улыбается, думая о своей жене. «Если б у нас были дети, это было бы именно так…»

Судзуки пытается передразнить Кентаро, подражая его интонации:

– Глу-у-упо-о-о!!

Он выходит из такси, остановившегося через дорогу от отеля «Тауэр». Поднимается по лестнице пешеходного моста и переходит дорогу. Пешеходный мост напрямую соединяется со входом на втором этаже отеля.

Башня состоит из сорока этажей. Ему приходится запрокинуть голову, чтобы увидеть ее целиком. Автоматические двери бесшумно открываются, и он спускается на эскалаторе в просторное лобби, рассматривая по пути причудливую яркую люстру, спускающуюся с потолка атриума. Ковер в лобби приятно пружинит под ногами, как будто сообщая, какой он дорогой. Кит садится на один из диванов и смотрит на свои наручные часы. Часы показывают пятнадцать минут второго. Однако Кадзи нигде не видно. Он скрещивает ноги, достает из кармана пальто книгу и заглядывает в текст. И в то же мгновение оказывается в мире молодого русского студента, наполненном его тревогами и заботами.

– …Спасибо, что пришел, – произносит голос спустя примерно десять минут. Перед ним стоит человек небольшого роста. Седые волосы, глубокие морщины вокруг глаз. Тонкие усики, как будто приклеенные к его лицу канцелярским клеем, настолько они кажутся ненатуральными. Знакомое лицо, постоянно мелькающее на экранах телевизоров. Вечно встающий в позу и делающий громкие заявления, бросающий направо и налево дешевые угрозы, но никогда не демонстрирующий истинной глубины суждений. Кит закрывает свою книгу и прячет ее в карман пальто.

– Другая работа – так скоро? – медленно произносит он.

– Пойдем в номер. Здесь слишком много любопытных глаз. Я бы предпочел, чтобы меня никто не видел разговаривающим с тобой. Это будет потом непросто объяснить.

– Тебе не нужно будет этого объяснять.

– Быть политиком означает необходимость объяснять разные вещи. Это моя работа.

«Как будто хоть кто-то из вас хоть когда-нибудь дал удовлетворительное объяснение хоть чему-нибудь, – Кит едва не произносит это вслух. – Всё, чем вы занимаетесь, – это ходите вокруг да около, как говорится, – понапрасну мутите чай».

– Все, что мне нужно, это имя твоего секретаря, его фотография и адрес.

– Это непросто. Возможно, ты не поймешь. – Кадзи идет в направлении эскалатора.

Кит следует за ним. «Он собирается тебя убрать, – эхом отдается в его голове голос призрачной женщины. – Он держит тебя за дурака».

«Возможно, она права».

Кадзи приводит его в просторную комнату. Двадцать четвертый этаж, номер 2409. В номере стоят большой шкаф и – в самом центре – роскошная большая кровать. Перед стойкой с зеркалом – длинный стол с полным ассортиментом разнообразных косметических средств, разложенных в идеальном порядке. Комната ослепительно чистая – настолько, что политик, которому пришло бы в голову привести сюда девушку, чтобы хорошо провести время, мог бы почувствовать, что это место совсем не подходит для осуществления его грязных намерений. Также рядом с окном есть круглый стол и стул, на который Кит и присаживается. Кадзи остается стоять и осматривает комнату.

– Что-то не так? – спрашивает Кит.

– Нет, все… – отвечает Кадзи, но больше ничего не говорит. В то же самое мгновение он быстро разворачивается и бросается к дверям номера, как будто что-то забыл. «Что это он делает?» – думает Кит, поднимаясь, чтобы посмотреть. Кадзи открывает боковую дверь возле входа. Кит смотрит ему через плечо. Это санузел, где находятся туалет и раковина для умывания. Также там имеется ванна, отделенная от общего пространства стеклянной панелью. Должно быть, включена вентиляция, потому что слышно, как работает вентилятор. Кадзи вновь закрывает дверь, как будто его напугало его собственное отражение в зеркале над раковиной.

– Что ты скрываешь?

Спокойный вопрос Кита, раздавшийся у него за спиной, похоже, обескураживает Кадзи. Он бы, наверное, не так сильно расстроился, если б ему сообщили, что жители Японии умирают от голода на улицах городов.

«Или оружие, или человек», – догадывается Кит. Это две возможные причины, почему Кадзи привел его сюда. Где-то в комнате спрятан пистолет, или нож, или, возможно, какое-нибудь снотворное, которое Кадзи планирует использовать, чтобы его вырубить; в противном случае в комнате прячется кто-то, кто должен выполнить всю грязную работу.

– Расскажи мне о новом задании. – Делая вид, будто он ничего не заподозрил, Кит возвращается на стул возле окна. На улице наконец выглядывает солнце. – Предоставь мне детали касательно твоего секретаря, которого я должен вынудить совершить самоубийство. Я могу приступить к делу без промедления.

– Ну, тут не так уж много деталей, – говорит Кадзи, открывая свой большой портфель и извлекая из него единственный лист бумаги.

Он вручает его Киту. Это резюме. В него вклеена фотография, и поля заполнены от руки явно женским почерком.

– Мой самый старший секретарь.

– Хочешь убить самого старого соратника?

– Я не собираюсь убивать его. Он совершит самоубийство. Верно? – Кадзи говорит достаточно гладко, но Кит чувствует в его словах вымученность.

Он пристально и внимательно смотрит Кадзи прямо в глаза. Видит мелкую дрожь его зрачков.

Не произнося ни слова, Кит направляется в ванную комнату. Над глянцево поблескивающим светло-розовым сиденьем унитаза к стене прикручен стеллаж со стопками аккуратно сложенных полотенец, рядом висит банный халат. Он снимает банный халат с крючка и вытягивает пояс. Взявшись за него двумя руками, рывком растягивает, проверяя на прочность. Довольно прочный. Определенно, достаточно прочный для того, чтобы сделать петлю, которая передавит чью-нибудь сонную артерию.

С махровым поясом в руке он возвращается в номер. Кадзи прижимает к уху свой мобильный телефон, но, увидев Кита, торопливо отключается.

– Ты кому-то звонил?

– Мне не ответили, – голос Кадзи звучит печально.

– Кого ты нанял? – требовательно спрашивает Кит, делая к нему шаг.

– Что?

– Ты нанял кого-то, чтобы убрать меня. Я не прав? Но он не пришел. Хотя ты привел меня в условленное место.

– О чем ты говоришь?

– Мне жаль тебя.

– Да о чем ты?!

– Ты нанял меня на работу. Я выполнил ее, но ты решил, что не можешь мне доверять, так что нанял кого-то еще, чтобы избавиться от меня. Разве нет? Но даже в том случае, если б все прошло так, как ты задумал, ты начал бы беспокоиться о том, можешь ли доверять человеку, которого нанял, чтобы убить меня. Я ошибаюсь? Тебе просто придется постоянно нанимать следующего убийцу, чтобы убить предыдущего, одного за другим. В конце концов, в этой стране живет более ста миллионов человек. Ты можешь продолжать довольно долго. Но это не самый разумный способ ведения дел.

– Ты что, называешь меня дураком?! – Лишь теперь Кадзи выглядит по-настоящему расстроенным.

«Он действительно думает, что он не дурак…»

– Я могу только сказать тебе, что ты очень беспокойный. Есть гораздо более простой способ все решить.

Кадзи немного выпрямляется – на его висках заметен пульс – и смотрит снизу вверх на Кита. Его зрачки уже расширены, а глаза как будто изменили свой цвет. Его увлекают за собой слова Кита, зачаровывают, заставляя его дышать в том же ритме, в котором дышит Кит.

– Все, что тебе нужно, – это умереть.

– Это глупо.

– Ты, кажется, думаешь, что не глуп. – На этот раз Кит произносит это вслух.

– И что мне даст моя собственная смерть?

– По крайней мере, тебе больше не придется беспокоиться, – как нечто само собой разумеющееся, бесцветным голосом произносит Кит.

Сначала Кадзи напрягает все мышцы, как будто он стоит перед гипнотизером и изо всех сил старается не поддаваться гипнозу. Но вскоре его плечи расслабляются, и лицо становится безмятежным, как будто его приступ лихорадки отступил.

Это слишком просто. В глубине души все люди хотят умереть. «Прямо сейчас. Сейчас его время». Кадзи опускается на диван. Напряжение и страх, кажется, полностью лишили его сил.

– Я задерну занавески, – говорит Кит.

Он наконец добирается до станции «Токио» и петляет в похожем на наводнение людском потоке, направляясь к восточному входу станции. Не для того, чтобы сесть на поезд, – просто чтобы немного срезать путь. Но дорогу ему перегораживают несколько молодых людей со множеством чемоданов на колесиках, тоже спешащих к станции. Он ощущает вспышку ярости. «Почему им нужно идти именно здесь прямо передо мной?!» Его рука едва машинально не выхватывает из кармана нож. Он бросает взгляд на часы в холле станции. Двадцать минут второго. Опоздал на двадцать минут.

Какая-то его часть хочет послать к чертовой матери придурка политика с его идиотским заданием. А потом посмотреть, как будет суетиться и подлизываться Иваниси из-за того, что «Кадзи-сан» рассердился. «Цикада, ты вообще хоть можешь себе представить, что ты наделал?!» Он с удовольствием представляет, как лицо Иваниси меняет цвета, когда кровь отливает и вновь приливает к коже.

Но затем Цикада решает, что, хоть и опоздал, он все равно должен пойти и выполнить работу. Опаздывать – это, конечно, непрофессионально, но он еще не готов выбросить в мусорную корзину всю работу.

Работа вполне конкретная. Клиент, политик по имени Кадзи, должен был встретиться с большим мужиком в лобби отеля в час дня. Сначала клиент сказал, что убийство должно произойти прямо там, но, разумеется, Иваниси его притормозил. В лобби отеля слишком много людей. Так что он предложил отвести цель куда-нибудь в другое место или в номер отеля.

– …А потом я зайду в номер, да? – спросил Цикада.

– Да, прямо как в кино, – отозвался Иваниси, – когда убийца прикидывается служащим отеля, заходит в номер с тележкой, а потом срывает с тележки скатерть – и под ней оказывается пистолет!

– Да уж, очень реалистично… Как насчет того, чтобы я ударил сразу же, как откроется дверь? Это будет молниеносное нападение… Да, но как я попаду в комнату?

– Он сказал, что ты должен проникнуть туда первым и сидеть в засаде.

– Чего? Сидеть в засаде?

– Кадзи-сан не хочет находиться в номере отеля наедине с этим парнем. Он хочет, чтобы все произошло сразу же, как только они войдут. Чтобы все сразу же было кончено.

– Ему страшно остаться наедине с этим парнем? Такое могла бы сказать красивая девушка.

– Нет в наши времена никаких красивых девушек. Ты хоть одну видел?

– Я ни одной не видел, но где-то же они должны существовать.

– Помолчи, дурачок. В любом случае политик имеет право сказать, что он боится остаться с кем-то наедине.

– Ну да, ну да, – Цикада ковыряется пальцем в ухе. – Не важно, что делают политики, им всегда удается выйти сухими из воды.

– В этом отеле к каждому номеру есть два ключа. Они используют пластиковые карты. Ты подойдешь к стойке регистрации, попросишь ключ от номера, возьмешь одну из карт, заранее зайдешь в комнату и спрячешься.

– Я не люблю прятаться.

– Еще как любишь. Личинка цикады прячется под землей целых семь лет.

– Она не прячется. Она ждет своего звездного часа.

– Да какая разница. Просто проникни в номер отеля и убей большого парня, когда тот зайдет внутрь. И не напутай, твоя цель – большой парень. Невысокий человек с усами – это Кадзи-сан. Не напортачь.

Затем Иваниси назвал ему номер комнаты.

– А кто этот большой парень?

– Это имеет какое-то отношение к твоей работе? Ты что, хочешь сказать, что не можешь убить кого-то большого и сильного?

– Ничего я такого не говорю, – Цикада повысил голос. – Большие парни обычно только выглядят крутыми. Я просто хочу знать о нем чуть больше, вот и всё.

– Ну, на самом деле мне тоже ничего о нем не известно. Важно, что мы хорошо выполним нашу работу и завоюем доверие господина Кадзи. Ты понял меня? Это может стать нашим звездным часом. Так что сделай все наилучшим образом.

– Хочешь завоевать доверие – не соверши ошибки. – Цикада попытался сказать это таким тоном, будто он цитировал кого-то известного.

Как он и рассчитывал, Иваниси несколько мгновений сидел в молчании, как будто немного потерянный.

– Это… это слова Джека Криспина? – Ему явно не нравилось, что он их не знал.

– Ага.

– Ох. Да ладно. Ну надо же…

«Господи, этот тип правда живет свою жизнь по заветам Джека Криспина», – изумился Цикада…

Теперь боковым зрением он замечает вливающиеся в людской поток волны семей, которые сходят с платформы линии Кэйо, – возвращаются после утра, проведенного в тематическом парке, неся с собой сумки с этой знаменитой мультяшной мышью в белых перчатках. Он спешит вперед.

Цикада входит в лобби отеля «Тауэр» в половине второго. Быстрым шагом проходит по пружинящему под ногами дорогому ковру к ресепшену. Он чувствует на себе неприязненные взгляды троих администраторов отеля, выстроившихся за стойкой, но когда просит мужчину, стоящего слева, дать ключ от номера 2409, то получает его без лишних вопросов. Ключ выглядит, как банковская карта. С ключом в руке Цикада направляется к лифтам. Двери открываются тотчас, как он подходит. Он заходит внутрь и нажимает на кнопку закрытия дверей. Несколько раз, как будто благодаря этому двери закроются быстрее. Торопливо, настойчиво.

Лифт поднимается на нужный этаж, и он выходит в коридор. Один взгляд на табличку-указатель с номерами комнат, и Цикада бежит направо. Номер 2409. Он быстро оглядывается направо, налево. Поблизости никого нет. Ни гостей, ни персонала. «Если б это был фильм Кубрика, прямо сейчас коридор бы захлестнула приливная волна из крови»[25], – бормочет Цикада себе под нос. Ему нравится эта сцена.

Он сует правую руку в карман куртки и обхватывает пальцами рукоятку ножа. Он готов. Затем понимает, что не взял с собой сменную одежду. Его работа очень часто заканчивается тем, что он оказывается весь в крови. Вот почему Цикада всегда отправляется на задание в одежде, которую покупает только для одного конкретного раза, а потом выбрасывает. Но на этот раз эта деталь полностью ускользнула из его памяти. Он не собирается отказываться от задуманного и убегать. Он готов к тому, что должно быть сейчас сделано. Но у него нет сменной одежды. «Я не в форме»…

Цикада смотрит на свои наручные часы. Уже гораздо позже условленного времени. По крайней мере, хоть в этом он уверен.

Левой рукой Цикада вставляет карту в прорезь под круглой дверной ручкой, затем резко выдергивает ее. Мигает крошечная зеленая лампочка, и слышится звук расцепления металлических деталей замка. Нож в его правой руке, пальцами левой он обхватил дверную ручку. Затем толкает дверь плечом и врывается внутрь.

В полумраке комнаты он замечает человеческую фигуру, на голову выше его. «Вот он, этот парень». Он захлопывает дверь. «Большой парень». Одним прыжком Цикада преодолевает пространство комнаты, выставив перед собой остро отточенное лезвие. Разворачивается. Заносит нож для удара.

…и мгновенно себя останавливает. Это не большой парень. Человек в комнате выглядит высоким только потому, что он свисает с потолка. К клапану вентиляции в потолке привязано что-то вроде скрученного махрового полотенца, свободный конец которого завязан в петлю, в которой болтается мертвое тело.

«Это… это чё такое вообще?»

На губах мужчины под его жиденькими усиками видны белые хлопья выступившей изо рта слюны. Тело медленно вращается в полумраке. Под ним лужа – наверное, обмочился. «Вот дела… наверное, ковер теперь будет не отчистить». В нос Цикаде ударяет запах, похожий на смесь запахов пота и гниющего мусора.

Мгновение он стоит посреди комнаты в растерянности. Затем думает: «Может быть, этот Кадзи так сильно расстроился из-за того, что я не пришел, что решил повеситься?» Он даже чувствует раскаяние по этому поводу. «Что ж, похоже, я действительно напортачил…»

Когда они возвращаются домой, Кентаро одним точным ударом загоняет мяч в сад.

– После того как ты воспользовался вещью, положи ее на место, – в то же мгновение, не задумываясь, говорит Судзуки.

Его жена так все время говорила. Кентаро мгновение упрямо стоит с хмурым видом, но потом подбирает мяч и кладет его на деревянную полку на веранде.

– Я не знаю, где его место, – жалуется он, и Судзуки это кажется немного странным.

Едва они делают шаг в прихожую, в ноздри им ударяет пряный запах сыра с плесенью. Густой запах сыра с нежной кремовой консистенцией – такой сильный, что он кажется почти угрожающим. Как напоминание о том, что все, что породила природа, со временем естественным образом разлагается и гниет. В нем как будто есть отголоски запахов слюны и пота, но в действительности, пожалуй, это всего лишь преувеличенный запах самой постоянно изменяющейся жизни.

– Паста! – восклицает Кентаро, торопясь поскорее скинуть уличные ботинки. – Мама готовит пасту так, что пальчики оближешь. Ты тоже должен попробовать, большой братец.

Футбольное поле на берегу реки, где они играли, не было затоплено водой, но на туфлях Судзуки все равно осталась грязь. Он ненадолго выходит наружу, чтобы их почистить, обтирает комья земли и обнаруживает, что на подошвы тоже налипло много грязи.

В его кармане начинает звонить телефон. Это Хиёко. Он отходит от дома к самым воротам сада, чтобы ответить. Она продолжает ему названивать. Частота ее вызовов говорит ему о том, как все они там, должно быть, сбились с ног и как все их попытки что-то выяснить заканчиваются ничем. Не спуская глаз с открытой двери, он подносит телефон к уху.

– Ну что?

– Пока ничего.

– Скажи мне, где ты находишься.

– Я все еще не знаю, он это или нет.

Судзуки ни на шаг не приблизился к ответу на вопрос, действительно ли хозяин дома – профессионал по имени Толкатель. Что и понятно, поскольку последний час он провел, играя в футбол с сыном этого человека.

– Чем ты там вообще занимаешься?

«Немного поиграл в футбол…»

– Я все еще засыпаю внешний крепостной ров.

Хиёко игнорирует его метафору:

– Ты там не осадой крепости занимаешься. Там нет никакого рва. Прекрати испытывать наше терпение.

– Я делаю все, что в моих силах.

– Двое наших людей уже мертвы.

– Что?!

«Об этом люди обычно говорят по телефону?»

– Двое наших сотрудников были недостаточно расторопны. Десять минут назад Тэрахара их застрелил.

– За что?

– Они не делали свою работу должным образом, и он вышел из себя.

«Да кто вообще может представить себе компанию, в которой происходит нечто подобное?» – хочет сказать Судзуки, но вовремя останавливается. Компания, в которой происходит подобное, действительно существует, и именно из-за этого он сейчас там, где находится. Его жена жестоко убита, он поклялся отомстить – и вот теперь выслеживает Толкателя…

Они ищут Судзуки. Но пока они его не нашли. Возможно, они зря обегали всю округу и теперь скрежещут зубами от бессилия, но у них нет другого способа добраться до него, кроме как с помощью этого телефона. Может быть, они могли бы найти его, отследив телефон, но, насколько он может судить, пока этого не произошло.

– Как бы ты поступила, если б я просто сбежал?

– Сбежал бы? О чем ты?

– Просто пришло сейчас в голову. Если б я хотел сбежать сейчас, мне, возможно, удалось бы скрыться. Вы же не знаете, где я.

– Но нам известно, где ты живешь. – Хиёко повторяет его домашний адрес.

– Мне не нужно туда возвращаться.

– И ты думаешь, мы просто дали бы тебе уйти? – Впервые за все это время в ее голосе появляется некоторое напряжение.

– Я этого не говорил. Но пока что вы меня не нашли.

– А ты пока никуда не сбежал. Ты не можешь. А если попытаешься, эти двое молодых людей умрут. А то, что произойдет с тобой, будет просто ужасно. Хуже, чем смерть.

«Я уже прошел через кое-что, что хуже смерти». Судзуки удивлен холодной отстраненностью своей мысли. Холодной и равнодушной, как металлическая ложка. «Моя жена мертва. Убита пустым, легкомысленным, самовлюбленным молодым человеком. Это хуже, чем смерть».

– Просто иди к этому парню и спроси его напрямую: «Ты – Толкатель?», а потом возвращайся домой. Это все, что тебе нужно сделать.

– Я отключаюсь, – Судзуки чувствует, что с него достаточно. На данный момент единственная связь, которая есть с ним у Хиёко, – это по телефону. – Сейчас я на улице и собираюсь вернуться в его дом.

Асагао сидит на диване, скрестив ноги и читая журнал. Он не поднимает взгляд на Судзуки и не поворачивается в его сторону, когда тот входит.

– Это было здорово, – радостно сообщает Кентаро. – Большой братец – настоящий профессионал в футболе.

Затем он уходит в комнату в японском стиле, располагающуюся по соседству с гостиной, как будто у него там есть важное дело.

– Что ж, это хорошо, – говорит Асагао таким голосом, будто ему прекрасно известно, что в этой жизни нет ничего хорошего.

Не зная, где ему следует находиться, Судзуки бесцельно бродит между гостиной и кухней, ведя в своей голове внутренний спор насчет того, должен ли он присесть на диван в гостиной или пойти вслед за Кентаро и попросить мальчика ходатайствовать о том, чтобы ему дали работу репетитора.

Вдруг он понимает, что у его ног стоит Кодзиро. Судзуки, конечно, не подпрыгивает от изумления, но порядком удивляется. Мальчик смотрит на него, запрокинув голову, его мягкие волосы откинуты назад.

– Ты хочешь присесть? – спрашивает он шепотом.

– А, ну да, конечно. – Судзуки садится на диван напротив Асагао. – Как твоя простуда?

– Простуда? – Кодзиро на мгновение пугается, но затем его лицо приобретает серьезное выражение. – Всё в порядке, – говорит он своим слабеньким голосом, наклонив голову и почти касаясь подбородком груди, – я делаю все, что от меня зависит.

Едва ли это именно то, что ответили бы большинство детей на подобный вопрос, и Судзуки улыбается. В то же время он вспоминает, как его жена упрекала его в том, что он недостаточно старается. Напряжение в его голове, оставшееся после разговора с Хиёко, ослабевает, как будто развязываются узлы туго затянутой веревки.

– Вот как? Делаешь все, что от тебя зависит?

– Эй… – Кодзиро наклоняется к нему поближе, стоя как раз на уровне глаз сидящего Судзуки, и спрашивает шепотом: – А чему ты меня будешь учить?

– Чему?.. – Он чувствует, что не знает ни одной вещи, которой мог бы научить маленького ребенка. – Ну, давай-ка подумаем…

В поле его зрения попадают часы. Сейчас почти два часа дня. Асагао смотрит на него своими холодными глазами, которые, кажется, просвечивают Судзуки насквозь.

– У нас будет поздний обед. Кажется, паста. Хотите присоединиться?

Судзуки чувствует, что запутывается в паутине нахлынувших на него сложных эмоций. Асагао приглашает его за семейный стол – значит ли это, что он принимает его? Или он его испытывает?

– А можно?

– Еды будет достаточно. Лучшее в стряпне жены то, что она готовит сразу помногу. – Асагао не улыбается. Он даже не поднимает глаза от своего журнала.

– Все правильно. Это массовое производство пасты. – Голос доносится слева, где сейчас стоит Сумирэ. В каждой руке у нее по тарелке, на которых громоздится дымящаяся паста.

Судзуки вежливо принимает из ее рук одну из тарелок. В комнату вихрем влетает Кентаро, словно призванный запахом пасты демон; в руке он сжимает несколько вилок, которые раскладывает на столе. Кодзиро в нетерпении крутится вокруг старшего брата.

Едва тарелки с пастой расставлены на столе, все занимают свои места и втыкают в нее свои вилки. Запах сыра горгонзола наполняет кухню – такой густой, что кажется почти видимым. Как будто кухню наполняет клубящийся пар.

– Очень вкусно, – почтительно говорит Судзуки.

– Я ж тебе говорил, – гордо отзывается Кентаро, растягивая слова. Затем он бросает взгляд на сидящего рядом Кодзиро: – Эй, а ты чем занимаешься?

Тот рассматривает свой альбом с насекомыми, листая страницы. Судзуки мельком замечает жуков с переливающимися хитиновыми надкрыльями почти сверхъестественных цветов и гусениц бабочек, которые кажутся смертельно ядовитыми. Он уже хочет попросить мальчика отложить свой альбом в сторону во время еды.

Кодзиро отодвигает от себя тарелку с пастой, берет шариковую ручку и начинает писать что-то на открытке. Наклоняется к самой открытке, едва не водя по ней носом, как будто собирается ее лизнуть.

– Чем ты занимаешься? – строго повторяет Судзуки вопрос его старшего брата.

Кодзиро тут же поднимает голову:

– Хочу выиграть жука-носорога.

Он кажется абсолютно серьезным. Его голос такой же тихий, как обычно, – как будто жук тихонько потирает свои крылья одно о другое.

– Он говорит, что если отослать им десять одинаковых наклеек, то выиграешь жука-носорога, – поясняет Сумирэ. – Очень редкий, большой жук. На вид просто ужасный.

– Жук-геркулес, крупнейший представитель рода жуков-носорогов, – шепчет Кодзиро. Он возвращается к своей открытке, но затем бросает робкий взгляд на Судзуки и показывает на заднюю обложку своего альбома: – А как это читается?

Судя по всему, это адрес, куда нужно отправить открытку. «Куродзука Дизайн, Центр выдачи призов», сообщает не внушающее особенного доверия наименование. Судзуки читает дальше: «Токио, район Бункё, Цудзиока».

– То-ки-о, – произносит Кодзиро по слогам, водя шариковой ручкой по задней стороне открытки, – рай-он Бун-кё.

Это выглядит очаровательно. Он пока умеет писать только катаканой[26], и его почерк еще далек от совершенства, но он хорошо отражает его искреннее старание.

– Что вы думаете, Судзуки-сан? Сможете ли вы помочь присматривать за моими мальчиками? – Сумирэ аккуратно промакивает салфеткой капельку соуса на губе и улыбается. – Судя по всему, огромные насекомые также станут частью вашей работы.

– Конечно… – В ответе Судзуки явно недостает уверенности, и его голос звучит довольно жалко.

Асагао, судя по всему, замечает это и резко выдыхает, явно не впечатленный его рвением.

– Эй, Кодзиро, – говорит Кентаро, положив ладонь на открытку и не давая брату дальше писать адрес. – Ты знаешь, что означает PK?

– Нет, а что? – Кодзиро смотрит на старшего брата взглядом прилежного ученика.

– Пух и Кик! «P» – это первая буква имени медвежонка Пуха, а «K» – первая буква имени его друга Кика, первоклассного футболиста! Вот что рассказал мне большой братец. Жуткая глупость, как ты думаешь?

Кодзиро, судя по всему не поняв ни слова из сказанного, смотрит на Кентаро озадаченно. Сумирэ вежливо улыбается.

– Конечно, есть масса других вещей, которым я могу тебя научить, – Судзуки решает проявить немного уверенности.

– Хорошо, хорошо, большой братец, а вот ты когда-нибудь ел такой сыр, который показывают по телевизору? – Кентаро неожиданно меняет тему разговора на совершенно другую. Судзуки пытается уловить связь, как будто мысленно соединяя линиями точки рисунка. «С чего он вообще вдруг заговорил о еде?» – Ну, ты знаешь, такой сыр, который показывают в мультиках и который любят есть мыши? Треугольный сыр с дырками, – он старательно вырисовывает треугольник пальцем на своей ладони. – Этот сыр выглядит просто отлично. Ты когда-нибудь такой пробовал?

– Ну…

– Папу я тоже спрашивал, но он не отвечает. Где вообще такой сыр берут?

Наверное, он решил, что все вещи, которые он видел в манге и аниме, существуют в действительности и точно такой сыр можно купить в каком-нибудь особенном магазине. Судзуки решает ему подыграть:

– О да, этот сыр действительно очень вкусный.

Кентаро и Кодзиро восторженно переглядываются.

– Так я и знал! Так я и знал, что этот сыр очень вкусный! Хорошо, хорошо, а кроты правда носят солнечные очки? А можно есть мясо мамонта сырым?

Судзуки не взялся бы сказать, во что из этого Кентаро действительно верит. Он отвечает на вопросы один за другим, стараясь соблюсти грань между чересчур развернутыми и слишком шаблонными ответами, – настолько, чтобы это звучало вежливо.

– А что насчет этих, они тоже вкусные? – Кодзиро наклоняется к нему и шепчет, прикрывая рот ладонью правой руки.

– Насчет этих – это чего именно? – переспрашивает Судзуки.

Все внимательно прислушиваются, пытаясь расслышать, что говорит Кодзиро своим тоненьким голоском.

– Этих собачек, которые спасут тебя, если ты заблудишься в заснеженных горах?

– Сенбернаров? – Судзуки представляет себе мохнатых собак-спасателей.

– Да, да, этих огромных собачек!

– Их нельзя есть.

Кодзиро отрицательно мотает головой.

– Не собачек. А эти бочонки у них на шеях. То, что там внутри.

– Виски?

– Да, да, это.

Наивность Кодзиро заставляет Судзуки и Сумирэ одновременно рассмеяться.

Асагао остается спокойным, но в углах глаз у него собираются морщинки. Кентаро заинтересованно восклицает:

– Да, я тоже хочу попробовать виски!

Теперь и Судзуки становится любопытно содержимое бочонков, привязанных к косматым шеям сенбернаров. «Оно, наверное, и впрямь исключительно вкусное».

– Давайте потеряемся в горах, – задумчиво предлагает Кодзиро своим голосом-шепотом, и все взгляды обращаются к нему.

Воздух в комнате как будто становится теплее.

Когда смех стихает, Судзуки неожиданно чувствует приступ головокружения. Этот спокойный и мирный семейный обед приводит его в замешательство. Ему трудно сопоставить эту милую доброжелательную семью с возможностью того, что Асагао может быть мрачным и безжалостным убийцей, не говоря уже о том факте, что сам Судзуки преследует Толкателя и сейчас изучает эту семью. Все это кажется каким-то нереальным.

Он накручивает пасту на свою вилку. Глядя на то, как спагетти, нарезанные шампиньоны, грибы шиитаке и соус закручиваются в его тарелке, вдруг чувствует, что его затягивает в водоворот. Глаза открыты, но он как будто видит сон наяву…

Тревожная сцена.

Машины, много машин. Черные роскошные машины одна за другой въезжают в жилой район. Останавливаются возле этого дома.

Десять или больше мужчин в костюмах выходят из машин и заходят в сад. Крепкие ребята и еще несколько молодых людей в очках и с более интеллектуальными лицами. Люди Тэрахары. Сотрудники «Фройляйн». Они поднимаются по каменной лестнице, подходят к двери дома и заходят внутрь. В центре их группы – Хиёко, она отдает приказы. Он видит стол в гостиной. Кентаро спрятался под ним, свернувшись калачиком; Кодзиро прижался к нему, боязливо озираясь. «Что происходит?» – шепотом спрашивает он у своего старшего брата. Оба они напуганы, но оба не представляют, насколько на самом деле безнадежна ситуация. Сумирэ стоит на кухне: она застыла от ужаса, ее лицо бледное, как лист бумаги. Двое мужчин, стоящих возле плиты, которых она никогда раньше не видела, направили ей пистолеты в лицо. На ее губах на мгновение проскальзывает нервная улыбка, но затем ее осеняет, что все это не шутка и не розыгрыш, и ее губы начинают дрожать.

Эту сцену сменяет другая.

Тускло освещенный склад. Двое мальчиков лежат связанные на земле. Сумирэ кричит и рвет на себе волосы. Происходят ужасные вещи. Допрос. Пытки.

– …Вы в порядке? – Голос Асагао возвращает Судзуки в реальность.

Все это время он сидел в неподвижности, поднеся ко рту вилку с намотанной на нее пастой.

– У тебя как будто села батарейка, большой братец, – говорит Кентаро.

– Я просто… погрузился в размышления.

«Я просто думал о чем-то ужасном, происходящем со всеми вами». Судзуки не произносит этого вслух. Ему кажется, что это было видение из будущего. Его сердце вновь бьется, как тревожный колокол.

– Что значит погрузиться в размышления? – спрашивает Кентаро, с аппетитом пережевывая пасту.

Сумирэ смотрит на Судзуки, явно заинтересованная тем, что у него на уме, но ничего не говорит. Она все еще производит впечатление студентки университета, которой любопытно все на свете.

Судзуки доедает пасту и кладет вилку в пустую тарелку. Очень жаль оставлять весь этот чудесный сливочный соус, но не будет же он вылизывать тарелку при всех.

– Мне было интересно, Асагао-сан… – начинает он, поворачиваясь к Асагао.

«Если уж спрашивать, то прямо сейчас. Ты просто должен это сделать. Как ты всегда мне говорила».

– Чем вы зарабатываете на жизнь, Асагао-сан?

Судзуки старается не моргать. Он наблюдает за тем, выкажет ли его собеседник малейшую неуверенность или замешательство, – да и вообще, ответит ли он.

– Он инженер, – отвечает вместо мужа Сумирэ, сидящая рядом с Судзуки, – ты ведь системный инженер? Я не очень во всем этом разбираюсь, но, насколько я понимаю с его слов, он этим занимается.

– О, вот как…

– Он мне не особенно рассказывает о том, что происходит у него на работе.

Выражение лица Асагао нисколько не меняется. Оно не становится ни более напряженным, ни более расслабленным.

– Так, получается, вы работаете с компьютерными программами и всем в этом роде?

– Да, всем в этом роде. – Асагао как будто специально отвечает расплывчато, как будто пытается спровоцировать собеседника.

Судзуки раздумывает, что сказать дальше. Он хотел бы быть в состоянии задать такой вопрос, на который смог бы ответить только системный инженер, но не представляет, что это может быть за вопрос.

– Что вы знаете о саранче?

Неожиданный вопрос Асагао застигает его врасплох.

– А? – Судзуки пытается собраться с мыслями. – Вы имеете в виду насекомых?

Кентаро с любопытством подается ближе. В то же время Кодзиро, то ли отреагировав на слово насекомое, то ли решив отыскать изображение саранчи, начинает с энтузиазмом листать свой альбом.

– Иногда он говорит такие странные вещи, – усмехнувшись, вставляет Сумирэ.

– Мигрирующие кузнечики.

– А-а, кузнечики… Это которые зеленые, да?

– Зеленые, да, они бывают и зелеными тоже, – тихо отвечает Асагао. – Но есть и другие, не зеленые.

– Не зеленые?..

– Когда они размножаются и их становится очень много, они претерпевают метаморфозу и становятся роящейся саранчой.

– Когда их становится очень много… Вы имеете в виду плотность популяции? Она становится слишком высокой?

– Да. Этот тип более темного цвета, с длинными крыльями. И они агрессивны.

– Более темные?

Сидящий по другую сторону стола Кодзиро тычет пальцем в открытый альбом:

– Вот она. – Он показывает наклейку с фотографией, на которой изображен кузнечик темно-коричневого цвета. Несколько раз постукивает по ней пальцем: – Вот такая.

– Саранча ведет себя иначе, чем кузнечики. Если рассуждать логически, то, когда множество кузнечиков живут на одном месте, им начинает не хватать еды, так что приходится лететь куда-нибудь в другое место, и они становятся более хорошими летунами.

– Это действительно очень правдоподобно.

«Да, у насекомых есть самые разные стратегии выживания…»

– Но, знаете… – Асагао делает паузу, отодвигает в сторону свою тарелку и опирается локтями на стол. Сцепляет пальцы в замок, затем пристально в упор смотрит на Судзуки. Его глаза черны, как два колодца. Слишком темные, чтобы увидеть дно. Если наклониться в колодец и что-нибудь сказать, тебе ответит только эхо. – Знаете, я думаю, что это история не только о кузнечиках.

– А о ком еще?

– Любое животное, которое живет в популяции с высокой плотностью, будет менять свое поведение. Они темнеют, начинают быстрее двигаться, становятся агрессивными. Еще до того как понимают это, они становятся роящейся саранчой.

– Агрессивной роящейся саранчой?

– Они передвигаются большими группами и пожирают все на своем пути. Они даже съедают собственных мертвых. Совсем не такие, как зеленые одиночные кузнечики. Люди – такие же.

– Люди? – Внезапно Судзуки кажется, будто его позвали по имени.

– Когда люди живут в больших городах над головой друг у друга, они начинают сходить с ума. Люди, которые живут своей собственной жизнью, вдруг оказываются в тесноте, собранные в одном месте. Пробки на дорогах в часы пик, толпы в туристических местах… То, как это работает, поистине завораживает.

Судзуки замечает, что энергично кивает, хотя совершенно не собирался этого делать. Он повторяет слова, сказанные ему когда-то его пожилым учителем:

– Человеческие существа похожи не столько на других млекопитающих, сколько на насекомых.

– Верно. Совершенно верно.

Приятно слышать, что его суждение оказалось «совершенно верным». «Хотя, вероятно, сейчас неподходящее время спрашивать, похожи ли пингвины на насекомых».

– Любой кузнечик может потемнеть и превратиться в саранчу. Они могут расправить свои крылья и улететь прочь. Люди такого сделать не могут, но они становятся более агрессивными.

– Люди всегда так себя ведут? Как рой?

– Особенно в крупных городах. – Взгляд Асагао острый, но нельзя сказать, что он угрожающий. – В городах гораздо труднее жить мирной жизнью.

Судзуки представляет себе стройное деревце, растущее спокойно и твердо среди бурлящей толпы. В то же время он ощущает, как внутри него усиливаются подозрения. Они просто беседуют о саранче, но это все больше и больше выглядит так, будто Асагао признается ему, что он – Толкатель.

Лицо Асагао бесстрастно. Но в самой глубине омутов его темных глаз затаился свет, который, подобно лучу фонарика в темноте, освещает Судзуки, испытывая его.

Он старается не сглатывать. Ему кажется, что, стоит его горлу издать какой-нибудь нервный звук, Асагао тотчас сбросит маску, перед ним предстанет Толкатель и набросится на него.

– Вы хотите сказать, что, если б людей было меньше, жизнь была бы более мирной? – спрашивает он.

– Скорее всего, – без колебаний отвечает Асагао.

Судзуки хочет спросить его: «И, поскольку вы хотите снизить общую численность людей, чтобы помочь тем, кто превратился в роящуюся саранчу, снова стать нормальными, вы толкаете людей под колеса машин и поездов?»

Спустя пару мгновений он замечает, что рядом с ним стоит Кодзиро с его телефоном в руках – Судзуки по рассеянности оставил его на обеденном столе. Теперь Кодзиро нажимает на кнопки.

«Нет!» Он поспешно отбирает его у мальчика, боясь, что тот случайно позвонит Хиёко. Должно быть, он повел себя немного агрессивно, потому что глаза Кодзиро удивленно расширяются.

– Он может очень легко сломаться, если его тронуть.

Это жалкое объяснение, совершенно неубедительное.

– Ничего подобного, – многозначительно говорит Кентаро. – Он врет – это сразу ясно по тому, как он это сказал. Просто не хочет, чтобы ты трогал его телефон, – громко шепчет он в ухо своему маленькому брату.

Кодзиро согласно кивает, затем уныло возвращается к своей открытке. «То-ки-о, рай-он Бун-кё…»

Он возвращается в парк и идет через его ухоженную часть, где весело разбрасывает брызги фонтан. Вода описывает в воздухе элегантную дугу и падает в пруд. Удары струй о зеркальную поверхность заставляют идти мелкой рябью отражения дзелькв. Их переплетенные голые ветви, отражающиеся в пруду, напоминают сложную, пульсирующую от тока крови сеть кровеносных сосудов. Необычное зрелище. Внезапно струи фонтана исчезают.

Ссутулившись, Кит направляется к своему спальному месту в дальней части парка. Он думает о своей встрече с Кадзи, произошедшей час назад.

«Почему я должен убить себя?» – негодующе спросил Кадзи в самом начале, но в процессе разговора с Китом он пришел к пониманию. Кит думал, что ему, может быть, придется упомянуть трех дочерей Кадзи, или же достать свой пистолет и пригрозить, что застрелит его, если Кадзи себя не убьет, – но до этого не дошло.

Кит спросил, была ли встреча просто предлогом и что именно он подстроил, и Кадзи мгновенно во всем признался. «Я нанял кое-кого, чтобы уничтожить тебя», – повинился он. Слово «уничтожить» звучало настолько старомодно, что Кит скривился в гримасе. «Китов нужно сохранять, а не уничтожать», – подумал он.

– Он должен был ждать нас здесь! – простонал Кадзи. – Мы же договорились!

– Я тебе сочувствую.

Очень быстро Кадзи покинули остатки воли к сопротивлению, и он безропотно подчинился.

Кит чувствовал, что где-то в глубине души Кадзи знал, что дни его политической карьеры сочтены, что постепенно он становится бесполезным пережитком прошлого. Возможно, он сам искал выход. Даже, казалось, ухватился за романтическую идею, что, если он лишит себя жизни, это всколыхнет политический мир в стране и даст новый виток его посмертной «карьере». Его смерть стала бы камнем, брошенным в застоявшийся пруд политики.

– Смерть даст мне новую жизнь, – с горячностью пробормотал Кадзи, сидя за столом, сжимая в пальцах авторучку и собираясь погрузиться в длинное предсмертное письмо. – Я уже вижу лица журналистов из СМИ, которые прочтут это! – воскликнул он, так что во все стороны полетели мелкие капельки слюны.

– Почему ты стал политиком? – спросил его Кит в самом конце.

К этому моменту выражение лица Кадзи уже было отстраненным, почти блаженным. Он обратил на Кита блуждающий взгляд.

– А разве… разве есть люди, которые не хотели бы стать политиками?

Кит кивнул, услышав совершенно предсказуемый ответ.

Краем глаза наблюдая за бьющимся в предсмертных судорогах телом Кадзи, он взял со стола конверт. Письмо было адресовано «Всем, кого я оставляю» и написано нелепо вычурным почерком. Какая скука…

Кит покинул комнату, вошел в лифт, спустился на первый этаж и вышел из здания отеля. Возле станции «Токио» он прошел мимо универмага с выставленной у входа урной. Разорвав письмо, выбросил его в мусор.

– Как все прошло? – раздается голос у него за спиной.

Кит останавливается. Он стоит в самом центре палаточного городка, на своего рода перекрестке.

Обернувшись, видит мужчину в бейсбольной кепке с изображением увеличительной лупы. Очки, впалые щеки. Танака. Он опирается на палку, которую держит в правой руке. Должно быть, у него проблемы с тазобедренными суставами. Вся его поза кажется неестественно искривленной.

– Ты справился со своей работой?

Кит в замешательстве. Он не вполне уверен, реальность это или ему вновь что-то мерещится. Но если это галлюцинация, то почему она началась без обычных ее предвестников, без головокружения и дурноты?.. К тому же Танака не является одной из жертв Кита, в прошлом совершившей самоубийство. Или, по крайней мере, Кит не может припомнить ничего подобного.

– Работу?

– Выражение твоего лица, кажется, говорит о том, что ты только что закончил очередную работу, так что я сделал такой вывод. Ты смог избавиться от сожалений, о которых говорил этим утром?

– Нет. – Имя «Толкатель» вспышкой проносится в его сознании. – Это было другое.

– Тогда, значит, ты разбирался еще с чем-то, что тебя тревожило… Ты выглядишь так, будто сбросил с себя какую-то ношу.

– Кадзи.

– Кадзи? – Не очень ясно, знает ли Танака, о ком говорит Кит. – Тебе нужно поскорее сделать все возможное, чтобы избавиться от преследующих тебя сожалений. Только так ты сможешь освободиться и отойти от дел. Если же будешь продолжать жить, как сейчас…

– Если я буду продолжать жить, как сейчас, то что?

– Ты станешь одним из мертвецов.

– Как ты?

– О чем ты?

– Ты разве живой?

– А ты не можешь это понять, просто глядя на меня?

– А разве похоже на то, что я могу понять? – В голосе Кита появляются металлические нотки.

– Тебя полностью поглотят твои иллюзии, – говорит Танака.

– Как это?

– Твоя жизнь станет частью иллюзий, которые ты видишь. Ты должен быть осторожным. Иначе не сможешь различить, что принадлежит к миру иллюзий, а что – реально.

– Я уже не могу.

– Есть признаки, на которые ты можешь обращать внимание. Признаки того, что это иллюзия. Например, если ты на улице и сигнал светофора перед тобой продолжает мигать, не переключаясь, в течение очень долгого времени, или ты поднимаешься или спускаешься по лестнице, которая все никак не кончается. Или, скажем, ты стоишь на платформе, и мимо тебя все едет и едет поезд, кажущийся бесконечным, и ты думаешь: «Этот поезд такой ужасно длинный!» – это верный признак. Все это – сигналы того, что ты видишь галлюцинации. Светофоры и едущие поезда – это обычные триггеры. Мигающие огни типичны для начала видения, а поезда появляются незадолго до его окончания.

– Получается, что любой человек, который видит иллюзию, может ее распознать?

– Да, все верно, – хладнокровно отвечает Танака. – Да-да, и еще, хотя это не относится к нашей теме: я недавно прочитал кое-что любопытное в одной книге. «Будущее предопределено божественным рецептом».

– Будущее? Рецептом?

– В сущности, то, что должно произойти в будущем, уже предопределено, и мы никак не можем на это повлиять. В той книге эту фразу произносит говорящее воронье пугало.

– Ты серьезно относишься к словам, сказанным пугалом?

– Люди могут жить в романе или в реальности, но они не могут определить, что является литературой, а что – действительностью. Разве можно сказать с уверенностью, по какую сторону страницы ты находишься? Но что более важно: что ты собираешься делать, чтобы избавиться от своих сожалений? – с нажимом говорит Танака. – Будущее уже предопределено. Ты можешь просто оставить все на волю судьбы, позволив событиям развиваться естественным образом. Сегодня ты закончил еще одну работу. Полагаю, это послужит катализатором. С этого момента разрозненные осколки начнут собираться в общую картину, и история будет разворачиваться, подобно спокойному течению реки.

– Все реки в конце концов впадают в море.

– Когда заканчивал работу с этим Кадзи, не натолкнулся ли ты на что-нибудь, что могло бы указать тебе на следующий шаг?

– Следующий шаг?

Эта сомнительная лекция раздражает Кита, но он не может так просто отмахнуться от слов Танаки.

– Новый ключ.

– Вообще-то… – Кит сует руку в карман своего пальто. Это телефонный номер, который он записал в номере отеля. Последний номер, который набрал Кадзи на своем телефоне, когда они были в комнате. Вероятнее всего, он принадлежит другому профессионалу, которого нанял Кадзи. Тому самому, который должен был убить Кита. Кит был не вполне уверен насчет того, зачем ему этот номер, но прежде чем он задался этим вопросом, шариковая ручка уже была у него в руке.

– Это – часть рецепта. – Танака смотрит как будто сквозь него.

«Сравняй счет».

Это был голос Танаки. Но Кит не может сказать, произнес ли тот сейчас эту фразу вслух. «Расплатись со всеми своими долгами». Кит думает, что, может статься, это он тоже сам сказал.

«Что я скажу Иваниси?» Цикада мучительно ломает голову над этим вопросом. Тело, повешенное в номере отеля, махровый пояс от банного халата на его шее, петля завязана так мастерски, что могла бы послужить иллюстрацией повешения к учебнику по судебной медицине, – это тело, вне всяких сомнений, принадлежало Кадзи, их заказчику.

«…Не напутай, твоя цель – большой парень. Невысокий человек с усами – это Кадзи-сан. Не напортачь». Цикада вспоминает объяснение, данное ему Иваниси. «Это был не большой парень. Это точно. Тот парень был коротышкой, и это недоразумение у него под носом, думаю, можно назвать усами».

Он направляется к метро, но пока ему не хочется садиться в поезд, так что он решает провести немного времени в торговом центре перед станцией. Меньше всего ему хочется сейчас услышать звонок от Иваниси с его вечным: «Ты там как? Уже разобрался?», так что он отключает свой телефон.

«Самый быстрый способ обрести свободу – это убить своих родителей». Цикада прочел это в одном романе. В нынешние времена, однако, самый лучший способ обрести свободу от всего остального мира – это выключить свой телефон. «Очень просто и очень глупо».

– Это все ты виноват! – Он уже слышит голос орущего на него Иваниси. – Это случилось только потому, что ты опоздал! Как же мы теперь отчитаемся перед нашим клиентом, что ты запорол работу просто потому, что опоздал к условленному времени?

– Да, но… – Цикада представляет, как он будет возражать: – Наш клиент, этот Кадзи, он просто взял и покончил с собой, так что нам не перед кем отчитываться. Никаких проблем.

– А что насчет нашего вознаграждения? Что насчет денег, которые мы должны были за это получить? Ты вообще не чувствуешь своей ответственности?

– Почему я должен чувствовать себя ответственным за это?

– Потому что ты опоздал!

«Ну ладно, если ты так ставишь вопрос, тут, конечно, возразить нечего…»

Он выпивает чашку кофе в кафе, бродит по торговым коридорам. Время идет.

– Эй, Цикада! Не ожидала встретить тебя здесь!

Он подпрыгивает от того, что кто-то похлопывает его по плечу. Оборачивается. Перед ним стоит полноватая женщина, одетая то ли в платье, то ли в кружевную ночную рубашку.

– О, привет, Момо! А сейчас не слишком холодно, чтобы носить такое?

Ее платье насквозь просвечивает. Все видно. Грудь и все остальное. Но это его не заводит.

– А я тебя искала. Ну, не я, конечно, это Иваниси тебя искал. Если ты ошиваешься здесь, то, может быть, как раз собирался зайти в мой магазин?

– Может быть.

На самом деле Цикада был не вполне уверен насчет того, куда он собирался пойти, но, судя по всему, ноги действительно несли его в направлении ее магазина. В большинстве случаев, когда оказывается поблизости от станции «Токио», он заходит в магазин порножурналов «Момо», так что, скорее всего, он просто шел в этом направлении по привычке.

Цикада не может понять, сколько лет Момо на самом деле. В прошлом году она сказала, что это был ее год по китайскому календарю, но это не особенно многое прояснило: ей запросто могло быть двадцать четыре, тридцать шесть или сорок восемь. По крайней мере, Цикада был уверен, что ей не двенадцать.

– Иваниси меня искал? Что ему нужно? Если ему что-то нужно, он может мне просто позвонить. Мы же благословлены удобствами современной жизни. Может быть, он не в курсе, что сейчас существуют такие телефоны, которые можно взять с собой, куда бы ты ни направился?

– Прекрати выделываться. Ты выключил свой телефон.

– А, ну ладно, раз уж ты это сказала, да, я его выключил.

– Он мне позвонил. Так на меня наезжал, просто ужас… «Цикада ведь у тебя, я точно знаю, свой телефон он не берет, так что, если ты его видела, скажи ему, что ему же лучше будет, если он мне перезвонит». Он был такой расстроенный, прямо как парень, которому его девушка на звонки не отвечает.

У Цикады такое ощущение, будто он случайно раскусил клопа-вонючку. Это просто бесит. Настолько, что все его тело вдруг начинает зудеть.

– Он считает, что он – мой хозяин. Что может мною манипулировать, как ему заблагорассудится. Если у него не получается со мной связаться, сразу выходит из себя.

– А он что, не твой хозяин?

– Что?!

Момо попала в его самую больную точку, и это его шокирует.

– Ты что, просто развлекаешься? Может, собрался его кинуть?

Она выглядит слегка раздраженной. Видимо, именно это с самого начала и предположила. «Может быть, я просто неправильно ее понял?»

– Знаешь ли, нет такого закона, который обязывал бы людей постоянно держать их телефоны включенными.

– У людей должна быть возможность связаться с тобой, сладенький. Мир держится на информации. И вращается благодаря информации. Этот город состоит не из огромных зданий и снующих повсюду пешеходов, он состоит из информации. Ты слышал об этом белом парне из Главной бейсбольной лиги, у которого процент отбивания мячей был выше четырехсот? [27]Это было, кажется, лет двадцать назад.

– Это что, из бейсбольного альманаха?

– А знаешь, как ему удалось добиться таких показателей? Потому что он знал все знаки. У него был свой человек на трибунах, который использовал бинокль, чтобы оценивать ситуацию и подавать этому игроку условные сигналы.

– И что?

– Я толкую тебе о том, что те, кто владеет всей полнотой информации, выживают.

– А это разве не обычное читерство?

– В нашем профессиональном мире информация – это оружие.

– «Профессиональный мир»… Иваниси тоже так это называет. Это так тупо… Индустрия убийств!

– Ты и впрямь терпеть не можешь Иваниси, да?

– Я его ненавижу. Просто ненавижу!

– «Безмятежность! До глубины души пронзает скалы Голосок цикады»[28]. Это хайку Мацуо Басё.

– И при чем тут оно?

– Я хочу сказать, что Цикада – это ты, а первый иероглиф в фамилии Иваниси – «ива» – скала. Что бы ты ни говорил, а вы двое – одна команда.

– Смешная шутка, просто обхохочешься… Ладно, что еще сказал Иваниси?

– Ну-у… естественно, он хотел узнать, как все прошло. И пытался выяснить, не в моем ли ты магазине. Ну, ты же никогда ничего не покупаешь, но часто приходишь просто со мной повидаться.

– Не знаю, на что ты намекаешь… Ну, хорошо. Похоже, мне все же придется позвонить Иваниси.

Расстроенный и обозленный, Цикада собирается уходить, как вдруг произносит:

– Слушай, кстати. Ты что-нибудь слышала об этом деле Тэрахары?

Она не может скрыть неприязни, мгновенно отразившейся на ее лице.

– Как я могла не слышать? Сейчас буквально все заняты этим делом.

– В смысле, «все»?

– Все в нашем профессиональном мире.

– Опять ты про профессиональный мир… Я встретил двух подозрительных парней, которые пытались что-то выбить из какого-то третьего парня, – рассказывает Цикада, вспоминая свою драку на ножах в глухом переулке. Двух собак, Сибу и Тосу. – Кто или что такое «Толкатель»? Я пытался расспросить тех парней, но они тут же взбесились и полезли в драку.

– Ну что ж, в этом нет ничего удивительного. – Момо назидательно поднимает вверх указательный палец. – Это тот самый парень, который убрал сына Тэрахары и устроил всю эту заварушку.

– То есть правда есть кто-то, кого называют Толкателем?

– Я сама точно не знаю, но, предположительно, он убивает людей, толкая их в спину. Впрочем, о нем почти нет информации. Я почти ничего о нем не слышала.

– Почти ничего? – Он удивлен, услышав о чем-то, чего не знает даже Момо.

– Я знаю совсем чуть-чуть, какие-то намеки проскальзывали тут и там, но без подробностей. Честно говоря, я думала, что он – просто тоси-дэнсэцу, знаешь, городская легенда или вообще выдуманный кем-то персонаж.

– Что ты имеешь в виду? Зачем его кому-то выдумывать?

– Ну, как тебе сказать… предположим, есть такой парень, вроде тебя. Его нанимают кого-то убить. И если этот парень провалил задание, он просто говорит: «Толкатель успел раньше меня» или «Толкатель мне помешал». Всякие такие отговорки. Берет и сваливает всю вину на придуманного персонажа по имени Толкатель. Как по мне, именно так это и выглядит. Или, например, можно услышать, как кто-то кого-то ругает: «Пошевеливайся и поскорее закончи работу, или Толкатель доберется туда первым».

– Это как, например, когда говорят: «Если ты солжешь, царь Эмма [29]вырвет тебе язык»?

– Да, именно так, – ее лицо абсолютно серьезно. – Вот и все, что я знаю о Толкателе. Даже несмотря на то, что до меня доходят самые разные слухи. Много слухов.

– А ты знаешь про Кита? – Цикада называет имя, которое слышал буквально недавно.

– Мастер самоубийств. Он знаменит.

– Да, правда? Знаменит?

– Он большой и очень опасный человек. Действительно похож на кита. Я только однажды его видела, издалека. – Момо говорит так, будто рассказывает о том, как видела настоящего кита в глубинах океана.

– …А ты думаешь, что сына Тэрахары правда убил Толкатель?

– Кто знает… Слишком много вариантов. Ходят самые разные слухи. Этот мальчишка не умел себя вести, так что у самых разных людей имелся на него зуб.

– Да уж, не сомневаюсь.

– Какие-то якудза, которых кинул сынок Тэрахары, жаждали мести – таких историй хоть отбавляй, постоянно слышу что-нибудь подобное.

– Звучит очень правдоподобно.

– Правда, судя по всему, один из людей Тэрахары кое-кого выследил, – продолжает Момо, увлекшись рассказом. – Только этот сотрудник не хочет сообщать, где находится Толкатель.

– Серьезно? – Цикада хмурит брови. – Так они должны просто добраться до этого парня и расколоть его! Это же их человек, правильно?

– Они не могут этого сделать, потому что не знают также, где находится этот их сотрудник. Они могут только звонить ему по телефону. Но не могут его найти. Знаешь, почему?

– Нет, и почему же?

– Потому что Токио БОЛЬШОЙ.

– Ого, вот это откровение, – шутливо отвечает Цикада.

– А в наши времена ты можешь взять телефон с собой, куда бы ни направился.

– Потрясающе. – Но, хотя он сейчас над ней и посмеивается, не может удержаться от того, чтобы в задумчивости не склонить набок голову. «Зачем этот сотрудник специально все усложняет?»

– Этот парень, наверное, из тех, кто любит бунтовать против начальства. Не то чтобы я не понимал его чувства. Может быть, этот сотрудник хочет что-то получить с Тэрахары? Но в любом случае ведет он себя довольно глупо.

– Это точно. У него нет шансов выбраться из всего этого целым.

– И что собирается делать Тэрахара?

– Он собирает каждую крупицу информации, которую только может найти. Они приходили ко мне. Уверена, что они звонили и Иваниси.

– Пф, да кому нужна его помощь! – Когда он это произносит, Цикаде приходит в голову, что хотя бы в этом он на шаг впереди Иваниси. Его лицо расплывается в широкой улыбке. Его понемногу охватывает предвкушение чего-то грандиозного, заставляя каждый волосок на его теле задрожать. От волнения он испытывает легкое покалывание в желудке. – Слушай, Момо, а как ты думаешь, если я найду Толкателя, мне удастся снискать себе этим славу?

– Снискать себе славу? Ты из какого века, сладенький?

– Все же ищут Толкателя, правильно? И никто не знает, где он. Так что, получается, первый, кто его найдет, будет победителем.

– Ну, я недавно слышала, – продолжает Момо, – что они собираются каким-то образом вызвать этого сотрудника обратно в компанию.

– Они хотят его вызвать? Но он же не приедет. Этот сотрудник наверняка прекрасно понимает, что ему не удастся легко отделаться, если он попадет к ним в руки. Они заставят его кричать от боли, пока он не заговорит. Если б он хотел прийти к ним по первому их требованию, то с самого начала все им рассказал бы.

– Я тоже так думаю, но… – Момо разводит руками. – Но знаешь, что… я почти уверена, что все это не кажется этому парню реальным.

– Не кажется реальным? В смысле?

– Этот их сотрудник, сейчас его не окружают разъяренные якудза, он не стоит перед десятком пистолетов, направленных ему в лицо. Он просто живет своей обычной жизнью. Все в этом городе могут бегать с налитыми кровью глазами, пытаясь разыскать его, но до него это, может быть, совсем и не доходит. Я уверена, умом он понимает, что ему грозит опасность, но не чувствует этой опасности.

– Думаешь, вот так, да?

– Скажем, например, – Момо вновь назидательно поднимает вверх указательный палец, – приближается громадный тайфун. Люди слышат это в новостях, говорят: «Ох, снаружи опасно!» и остаются дома. Но в наши дни дома гораздо крепче, чем были когда-то, так что люди не могут по-настоящему почувствовать, что происходит за стенами их квартир. Они не слышат завывания ветра, может быть, даже не видят проливного дождя. Они включают телевизор, и ведущие новостей рассказывают им обо всех разрушениях. И ты знаешь, что они делают тогда?

– Не-а.

– Они выглядывают на улицу. – Чтобы придать своим словам больше значительности, Момо произносит их нарочито медленно. – Они открывают окно или дверь и смотрят, что там творится снаружи. Они хотят знать, действительно ли все так плохо. В этом все люди одинаковы. Затем бешеный порыв ветра швыряет ветку такому человеку прямо в лицо, так что он, может быть, даже получает травму. И тогда он в панике захлопывает окно, лишь теперь убедившись: «О да, это и вправду ужасный тайфун!» Так он говорит.

– В самом деле… – Объяснение Момо, на взгляд Цикады, очень разумно. – Выходит, что этот сотрудник компании Тэрахары в курсе, что это опасно, но все же, несмотря на опасность, может к ним поехать, – вот о чем ты говоришь.

– Пока люди действительно не пострадают, они никогда не верят в то, что это произойдет. Плохо только, что, когда это происходит, уже слишком поздно.

У Цикады тут же возникает идея.

– Слушай, – говорит он Момо, – а ты знаешь, где они собираются его допрашивать?

– Если даже и знаю, зачем это тебе?

– Я собираюсь схватить этого парня.

– Не глупи. – Момо явно не воспринимает его слова всерьез. – Ты что, хочешь, чтобы Тэрахара искал тебя?

– Я вытяну из этого парня, где скрывается Толкатель, а потом выслежу Толкателя и сам его уберу.

– Да о чем ты вообще толкуешь?

– Пока люди из «Фройляйн» разыскивают его по всему Токио, я свершу за них месть и принесу им голову их врага. Вряд ли Тэрахара на это рассердится.

– Ну… возможно, он тебя за это еще и отблагодарит.

– Ты тоже так думаешь? – Цикада явно очень доволен собой. – И тогда мое опоздание на последнее задание будет стерто из анналов истории.

Рот Момо в изумлении открывается, и она смотрит на Цикаду, который вдруг начинает просто излучать уверенность.

– Похоже, ты и вправду мечтаешь снискать себе славу.

– Снискать славу? Момо, из какого ты века?

Тарелки убраны со стола. Сумирэ моет посуду. Движения ее рук быстрые и точные. Судзуки все это время чувствует на себе внимательный взгляд Асагао. Когда Сумирэ заканчивает с мытьем тарелок, она спрашивает:

– Как насчет кофе?

Сидящий напротив Кодзиро достал новую открытку, над которой склонился, подписывая адрес. «Рай-он Бун-кё, – нараспев произносит он слова по слогам. – Цу-дзи-о-ка, три, два». Это действительно очень мило. Должно быть, он хочет отправить сразу несколько открыток. «Если б у нас были дети, вот так бы это и выглядело», – думает Судзуки и представляет свою жену. Раздавленную между внедорожником и телеграфным столбом. Ее сломанную шею, вывернутую под неестественным углом.

Сразу стало понятно, что молодой человек, сидевший за рулем машины, которая сбила его жену, – опасный персонаж. Судзуки не был удовлетворен тем, что все было оформлено как обычное дорожно-транспортное происшествие, так что он потратил часть своих сбережений на то, чтобы нанять частного детектива из агентства, и попросил его провести расследование.

– Судзуки-сан, я думаю, что вам лучше держаться подальше от этого дела, – сказал ему детектив после того, как собрал информацию. Это был не столько отчет, сколько предупреждение.

– То есть как? Я что, должен просто забыть о нем?

– Машина, причастная к этому происшествию, зарегистрирована на совсем другого человека. Она была угнана.

Затем он пустился в объяснения, что несчастный случай был результатом одной из увеселительных прогулок сына Тэрахары. Детектив не хотел больше ничего рассказывать, но Судзуки настоял и в конце концов уговорил его поделиться сведениями о фирме под названием «Фройляйн».

– Так получается, они принадлежат к преступному миру? Неужели этот мир действительно существует?.. – На тот момент Судзуки был всего лишь школьным учителем и наивно изумился, услышав рассказ детектива. Тэрахара, «Фройляйн» – все это казалось какой-то дикой фантазией. Может быть, из-за того, что он был в такой ярости, Судзуки даже не подумал о том, чтобы испугаться. Он был только взбешен и потрясен.

– Существуют самые разные миры, – сказал детектив. – Например, известно ли вам, сколько существует видов насекомых?

«Надо же, и тогда мы тоже говорили о насекомых», – вспоминает теперь Судзуки.

– Их более миллиона видов. Миллион – и это только виды. И каждый день открывают все новых. Некоторые ученые говорят, что если включить в общее количество видов еще не открытые, то может получиться порядка десяти миллионов.

– В десять раз больше, чем мы знаем сейчас, – задумчиво ответил Судзуки.

– И примерно столько же существует невидимых миров, о существовании которых мы не подозреваем.

– Погрузились в размышления? – Асагао пристально смотрит Судзуки в лицо.

– Вы так беспокоитесь насчет того, наймем ли мы вас на работу? Для вас это так важно? – участливо спрашивает Сумирэ.

– О нет, дело не в этом, – говорит Судзуки, а затем честно отвечает: – Я просто думал о своей жене.

– Вы женаты, Судзуки-сан? – Сумирэ наклоняется к нему с озорным видом, в точности как студентка университета, которая хочет послушать сплетни о чьей-то любовной истории. Ее взгляд падает на его кольцо, и она улыбается.

– Ну, как сказать… – Голос Судзуки затихает. Он поворачивает кольцо на пальце. Оно сидит свободно и, кажется, в любой момент может соскользнуть.

– А как вы познакомились? Ну расскажите же, как вы встретили свою будущую жену? – Сумирэ определенно очень любопытно, ее голос становится громче.

– В «викинг»-ресторане[30].

Судзуки встретил свою жену во время поездки в Хиросиму пять лет назад. Он был один и остановился в довольно дорогом отеле, располагавшемся в паре трамвайных остановок от центра города.

Завтрак со шведским столом накрывали в ресторане в европейском стиле на верхнем этаже. Там Судзуки и встретил женщину с тарелкой, полной еды. Женщину, на которой он впоследствии женился. Она стояла перед ним в очереди к столу. Омлет, куриный карааге[31], мясные шарики, салат из зеленой фасоли с кунжутом, жареная белая рыба, сосиска – на ее тарелке громоздилась без разбора японская и европейская еда, демонстрируя полное отсутствие какой-либо продуманной тематики и логичной программы. Судзуки был впечатлен тем, что с тарелки ничего не падало на пол. Это было так захватывающе, что он забыл взять завтрак для себя.

В какой-то момент она, должно быть, почувствовала, что он на нее смотрит, потому что ответила ему взглядом. Ее лицо как будто говорило: «Что-то не так?»

Едва она поставила свою тарелку на стол, он увидел, что она вновь встала в очередь, на этот раз взяв себе плошку риса с карри и тарелку с самыми разными пирожными и десертами.

Ему было любопытно, но все же он не был готов попросить у нее объяснения ее завтрака. Однако сел за стол по соседству с ней. Решил, что просто вежливо укажет на ее тарелку и скажет: «Это впечатляет» – таким же тоном, которым мог бы спросить человека с забинтованной головой: «Вы ранены?»

Она совсем не рассердилась в ответ.

– Дело в том, что я… – начала она спокойным дружелюбным тоном. – Наверное, можно сказать, что у меня сегодня состязание один на один.

– Состязание… один на один?

– Я не имею в виду, что задумала какую-нибудь глупость вроде того, чтобы выяснить, сколько смогу съесть в одиночку.

– Ну, я не думаю, что это такая уж глупость.

– Глядя на какое-нибудь блюдо, я спрашиваю: «Хочу ли я это съесть?»

– Кого?

– Саму себя, разумеется. И если ответ «да», то я кладу его на свою тарелку. Вот и всё. Это просто я против самой себя. Так что это на самом деле не имеет никакого отношения к тому, сколько в итоге еды окажется на моей тарелке.

– Ну, я бы сказал, что это как раз имеет непосредственное отношение к количеству еды на тарелке, но все люди разные.

– А что ты выбрал? На мой взгляд, довольно скромно, – она показала пальцем на стол Судзуки.

У него было всего две тарелки; на одной лежал кусок хлеба, а на другой стоял йогурт.

– Если это все, что ты собираешься съесть, то ты мог бы с тем же успехом остановиться в каком-нибудь бизнес-отеле. Совсем не хочешь попробовать шведский стол?

– Я никогда не ем много на завтрак.

– Ты много теряешь. – В ее глазах читалось презрительное осуждение, как будто она смотрела на преступника. – Когда тебе предоставляют такое разнообразие еды, невозможно удержаться, нужно попробовать как можно больше. Ты просто должен это сделать.

«Ты просто должен это сделать». Теперь, когда Судзуки вспоминает об этом, он думает, что она произнесла эту фразу в их первую же встречу.

К тому времени, как он был уже готов встать из-за стола и уйти, ее лицо было бледным, и она держалась за живот. На ее тарелке оставалось еще больше половины еды, так что все это выглядело как гора, от которой откололся небольшой утес.

– Эй, хочешь что-нибудь из этого? – спросила она у Судзуки. Ее тон растерял всю свою прежнюю самоуверенность.

– Что, передумала?

– Я думала, что состязаюсь с самой собой, но вышло так, будто это была я против большой толпы. Меня превзошли численно.

– Похоже на то.

– У меня было такое чувство, что если я смогу съесть все это, то смогу пережить и любую неприятность, которую предложит мне моя жизнь. Переваришь еду – переваришь и повседневные невзгоды, как-то так…

– Ну, переваривание еды и противостояние жизненным проблемам – это немного разные вещи.

Они начали встречаться спустя месяц, а через полтора года поженились. На медовый месяц поехали в Испанию. Она сделала то же самое на завтраке в испанском отеле: «У меня состязание один на один».

– В «викинг»-ресторане? Вы имеете в виду, как в отеле, на завтраке?

– Да, именно. В ресторане отеля, где был шведский стол.

– Вы соблазнили свою жену, когда она выбирала еду за шведским столом?

– Ну, я бы не сказал, что соблазнил ее.

– Если вы получите сегодня работу, уверена, что ваша жена будет гордиться вами. – Манера Сумирэ довольно прямолинейна, она явно не слишком беспокоится о том, что может случайно задеть собеседника за живое, но Судзуки это не раздражает. Однако ему не хотелось бы обмануть ее ожидания и умерить ее пыл, сказав ей, что его жена погибла.

В это мгновение звонит телефон. Его желудок скручивается спазмом.

– Извините, мне звонят. – Судзуки достает свой телефон из кармана и поднимается.

– Наверное, начнут сейчас кричать: «Хватит там есть пасту и прохлаждаться, немедленно возвращайся в офис!» – добавляет он, стараясь, чтобы его голос звучал шутливо.

Подходит к дверям и подносит телефон к уху.

– Скорее приезжай, – раздается в трубке резкий голос Хиёко.

– Говоришь так, будто вызываешь своего любовника.

– Если ты чувствуешь себя так уверенно, что готов шутить, думаю, тебе не составит труда сейчас же приехать сюда. Ты что-нибудь выяснил? Этот человек – Толкатель? Сколько еще раз я должна буду задать тебе этот вопрос? Ладно, не важно. Возвращайся и расскажи мне, где он живет.

– Не сейчас.

Все, что он может, – это тянуть время.

– Не знаю, что ты там себе думаешь и что собираешься делать, но ты не располагаешь бесконечным временем. У нас уже есть подозрения, что этот человек – Толкатель. Знаешь, мы не полиция и не суд. И если кого-то подозреваем, мы его наказываем. Если есть вероятность, что кто-то виновен, – значит, он виновен. Так что возвращайся немедленно. Тогда ты сможешь рассказать нам, что тебе удалось выяснить.

– Если я так сделаю, вы просто выбьете из меня признание.

– Думаешь, мы применим к тебе силу?

– Я ошибаюсь? – недоверчиво спрашивает Судзуки.

– Конечно же, мы не станем делать ничего подобного. В этом нет никакой выгоды.

– А что насчет тех двоих? С ними всё в порядке? – вспомнив о парне с девушкой, спрашивает Судзуки.

– О ком это ты?

«О ком это я?»

– О тех двух молодых людях, которых ты вчера усыпила наркотиками. Парень и девушка, которых мы затащили на заднее сиденье машины.

«Парень выглядит точь-в-точь как мой бывший ученик».

– А-а, ты об этих… В порядке, в порядке. С ними все хорошо.

– Звучит не особенно правдиво.

– Это правда, я обещаю тебе. Мы держим их под арестом в головном офисе.

– Держите под арестом?

– Присматриваем за ними. Они не закованы в наручники и не связаны, ничего такого. Они немного не в себе – возможно, это последствия действия наркотиков. Но они живы и находятся в офисе. Они вообще-то очень хорошо подчиняются приказам. Мы бы могли нанять их. Они кажутся заинтересованными.

– Это просто нелепо.

– Так почему бы нам не встретиться и не поговорить и об этом тоже? Эй, так где, ты сказал, ты сейчас находишься? Повтори-ка еще раз.

– Я… – Она так умело вставила свой вопрос, что он едва не ответил. – Я не могу сказать тебе, где я сейчас.

– Не купился, да? – Хиёко смеется. – Хорошо. Я дам тебе час. Будь на станции «Синагава» в четыре. Рядом со старым отелем. Я подберу тебя на машине. Мы пойдем в офис, и ты расскажешь мне все, что тебе удалось выяснить. – Она диктует расположение автобусной остановки перед станцией.

– Я бы не хотел ждать тебя там. – Судзуки может с легкостью представить, как он сначала стоит там и ждет, а потом его внезапно силой заталкивают в машину.

– Тебя не устраивает место? В таком случае где нам с тобой встретиться?

– Нет, с местом всё в порядке, я просто…

– Если опоздаешь хоть на минуту, ты пожалеешь. Я, может быть, и прощу тебя, но Тэрахара точно обезумеет. Возможно, он убьет кого-нибудь вместо тебя.

– Кого?

– Например, кого-нибудь с такой же фамилией, как у тебя… А может быть, и нескольких.

– Есть много людей по фамилии Судзуки.

– Тем более.

– Это же просто… – Он хочет засмеяться, но не может. Все это вовсе не кажется невозможным.

Судзуки вдруг с удивлением обнаруживает, что смотрит на свои наручные часы, проверяя время.

«Я что, действительно собираюсь с ней встретиться? Даже если это, вероятнее всего, ловушка?.. Но все же едва ли они зайдут со мной слишком далеко. Они действительно не смогут извлечь из этого большой выгоды». Такое, по крайней мере, у него чувство.

Считывая его неуверенность, Хиёко давит:

– Кстати… о, впрочем, скорее всего, это тебя не особенно заинтересует.

– Тогда не говори мне.

– Сын-идиот все еще дышит.

– Что?

– Тупой сын Тэрахары. Видимо, правда, что негодяи так легко не сдаются. В больнице стабилизировали его состояние, и он пришел в сознание.

– Это ложь. Это невозможно.

– Я расскажу тебе об этом подробно, когда мы встретимся. Хорошо? Ну что, это вызвало у тебя интерес? Ты ведь все еще не получил голову своего врага, все еще не отомстил за свою жену… А это значит, что у тебя остается шанс. Ты же не хочешь упустить его, не так ли?

– Нет ни малейшего шанса, что он мог выжить после подобного.

– Не сомневаюсь, что ты сомневаешься. Возвращайся.

– Нет ни малейшего шанса. Это просто…

– Этому идиоту покровительствуют его отец и политики, – продолжает Хиёко. – К несчастью, ему, кажется, покровительствует и сам Бог.

Он сходит с поезда и направляется прямо к берегу реки. Хотя река и не является его целью – просто это самый короткий путь туда, куда он идет. Порывы ветра налетают сбоку и хлещут его по лицу. Подняв глаза к небу, Кит видит летающую над головой птицу; ее распростертые крылья похожи на растопыренные пальцы. Он не может сказать, коршун это или пустельга. Он смог бы различить их, если б услышал крик, но крики птицы заглушает вой ветра, и он не может четко расслышать, что она кричит: «пий-хёро-хёро» или «кии-кии».

Сейчас четыре часа дня. Солнце еще не село, но оно уже клонится к закату. Верхушки зданий вдали по левую руку от него освещены красноватыми лучами.

Затем Кит замечает, что река начинает неестественно раскачиваться. Ее извилистый поток сдвигается в его направлении, как будто собираясь вот-вот выйти из берегов.

Земля под его ногами вздыбливается буграми, окружающая реальность покрывается рябью и начинает дрожать. Затем его охватывает привычное головокружение.

«Зачем ты звонил Иваниси?» – спрашивает голос.

Кит раздраженно оглядывается вокруг, желая узнать, кто пришел к нему в виде призрака на этот раз, но никого не видит. Он встряхивает головой. Все еще никого.

«Тебе действительно так нужно узнать, кого нанял тот политик?» – продолжает голос.

Вокруг все еще пусто.

«Теперь эти призраки даже не показываются…» Кит вновь оглядывается. Птица все еще летает высоко в небе. Хотя на самом деле она больше парит, чем летит. «Это она со мной разговаривает? Не могу определить, кто это – коршун или пустельга, но слышу ее голос?»

«Зачем ты позвонил ему? – настойчиво повторяет голос. – Только не говори мне, что ты поверил хоть слову из того, что тебе наговорил этот Танака».

Вокруг нет ни души. Не слышно шума машин. Кит не может понять, в чем причина: в простом совпадении или же в том, что он оказался в одной из своих галлюцинаций.

Полчаса назад Кит позвонил по номеру, который он записал на листке бумаги. Это был тот самый номер, по которому пытался дозвониться Кадзи.

Кружащаяся над ним птица вновь обращается к нему:

«Этот Иваниси тотчас признался тебе, где находится его квартира. Это не показалось тебе странным?»

– Он просто растерялся. – Кит отмечает про себя, что как ни в чем не бывало беседует с птицей. – Возможно, он просто не очень предусмотрителен. Такой человек, который просто говорит что-то, чтобы решить свои проблемы в моменте.

Он вспоминает телефонный разговор с Иваниси. Мужчина снял трубку раньше, чем закончился первый гудок вызова, и тотчас принялся тараторить пронзительным голосом:

– Цикада? Почему твой телефон выключен?

– Цикада?

– Ой, это не он… Извини. Кто ты?

«Это что, тебя нанял Кадзи? – спросил про себя Кит. – Это ты должен был убить меня? Если так, то где ты и чем ты там занимаешься? Почему ты не пришел в отель? Кадзи мертв. Ты провалил свою работу. Как ты можешь быть таким спокойным?»

Затем его осенило, что этот человек, возможно, был не тем, кто должен был лично выполнить работу. Он не услышал в голосе мужчины настороженной интонации, характерной для голосов убийц. Может статься, он просто администратор или менеджер. Поэтому Кит ответил:

– Твой человек сейчас лежит без сознания. Мы в отеле.

Он просто выдумывал на ходу, чтобы прощупать почву и посмотреть, как все развернется. Он не был в отеле, и там не было никого без сознания.

– Цикада? – голос в трубке ответил машинально. В нем послышались нотки паники. – Кто без сознания? Цикада?

– Да, Цикада, – продолжил Кит.

– Что он наделал, этот дурачок?! А я уже целую вечность пытаюсь с ним связаться… Не могу в это поверить. Слушай, где ты сейчас?

– Скажи мне, где ты, и я привезу его к тебе, – мягко отозвался Кит.

– Дай трубку Цикаде.

– Я же сказал тебе, он без сознания. Он не может с тобой поговорить. – Это был единственный ответ, который он мог дать. – Ты хочешь, чтобы я отвез его в больницу? Или в полицию? – Он догадывался, что мужчина не захочет ни того, ни другого, – и не ошибся.

– Нет, нет, в этом нет необходимости. Просто привези его сюда.

– Куда сюда?

– Кто ты?

– Я работаю на Кадзи.

Эта ложь была вполне оправдана. Кит решил, что, если назовет имя его клиента, это обманет бдительность собеседника.

– А-а, вот как… На Кадзи-сана.

Это успокоило его, дав объяснение, откуда у Кита его номер телефона. Он продиктовал адрес кондоминиума. Кит запомнил его наизусть, с удивлением отметив про себя, что этот человек, очевидно, совсем не заботится о собственной безопасности.

– Я могу просто оставить его у входа в здание, так? – уточнил Кит безразличным скучающим тоном.

Мужчина заглотил наживку.

– Лучше принеси его в мою квартиру. Номер шестьсот три. Меня зовут Иваниси.

– Тогда я еду к тебе.

Кит уже собирался отключиться, когда Иваниси задал свой вопрос:

– Эй, постой. Цикада выполнил свою работу? Ту, которую заказал ему Кадзи-сан?

– Выполнил, – еще одна ложь. – До встречи.

Кит дал отбой. Размышляя о времени и месте, посчитал, что поехать на поезде будет быстрее, чем брать такси и толкаться по пробкам. Он пошел напрямую к ближайшей к нему станции линии JR [32]и оказался на платформе в тот самый момент, как к ней подъезжал поезд.

«Этот человек, который ответил тебе по телефону, был возмутительно беспечен», – говорит птица. Сейчас она не похожа ни на коршуна, ни на пустельгу – просто неясный силуэт.

– Этот Цикада – тот, кто должен был выполнить работу.

«Что ты планируешь делать, когда придешь к этому Иваниси?»

– Поговорю с ним. – Сказав это, Кит размышляет над своими словами. «Это правда? Я иду туда просто для того, чтобы поговорить?»

«Ты сам знаешь, что это будет не просто разговор, – птица кругами парит в недосягаемой высоте. – Стоит ему заговорить с тобой, этот парень, Иваниси, умрет. Ты – специалист по самоубийствам. Так что все закончится тем, что он покончит с собой. Правильно? Но позволь мне спросить тебя – зачем?»

– Потому что я устал от всего этого. Я хочу начать жизнь с чистого листа. Все, что вокруг меня, – я просто хочу, чтобы все это исчезло. Я хочу расплатиться по моим долгам.

«Слова Танаки, – издевательски говорит птица. – Ты просто делаешь то, что он сказал тебе сделать».

Кит чувствует в своей голове мерцание. Крепко зажмуривается, затем вновь открывает глаза. Теперь пейзаж кажется более естественным, цвета – более яркими. Над его головой больше нет никакой птицы. Вместо нее он замечает ворону на телеграфном столбе по правую руку от себя, но она, возможно, все это время там сидела.

Со стороны берега реки до него доносятся жизнерадостные голоса. Он смотрит вдаль и видит там огороженный сеткой теннисный корт, на котором четверо людей, одетых для гораздо более теплой погоды, играют в парный теннис, ритмично размахивая ракетками.

«Кажется, я снова нахожусь в реальности, – думает Кит, но затем встряхивает головой. – Это тоже может быть галлюцинацией. Кто способен сказать наверняка? Точно не я».

Он может все еще пребывать в мире привидений и духов, полностью оторванный от реальности. В этом нет ничего невозможного. Что его пугает, так это тот факт, что, даже если сейчас он все еще находится в потустороннем мире, его это совершенно не тревожит.

Кит сразу находит кондоминиум, о котором говорил Иваниси. Девять этажей, бетонные стены тоскливого серого цвета, излучающие ощущение заплесневелой сырости даже несмотря на то, что дождя уже нет.

Он переступает порог, заходит в лифт и нажимает кнопку шестого этажа. Неужели Иваниси принял его слова за чистую монету? Сейчас он просто покорно ждет его там, наверху? Кита охватывают сомнения. Весьма вероятно, что Иваниси сейчас сидит в квартире номер 603 с заряженным пистолетом, направленным на дверь.

«Даже если так – все будет нормально». Так думает Кит. Чтобы убрать с дороги все несущественное и избавиться от всех сложностей, чтобы упростить свою картину мира, не нужны специально продуманные схемы или дар предвидения. Ему не требуется запутанный план, чтобы рассчитаться со всеми своими долгами.

Стоя перед квартирой 603, Кит без колебаний звонит в звонок. Ответа нет. Он пробует еще. Опять ничего.

«Так все-таки это ловушка», – решает он в конце концов, но не помышляет об отступлении. Кладет руку на круглую дверную ручку. Медленно поворачивает, тянет на себя. Не заперто. Он делает шаг в прихожую. Из глубины квартиры раздается голос:

– А ты не торопился!

К нему приближается звук шагов.

– Следовать времени – это то же самое, что следовать самому себе, знаешь ли.

В то мгновение, как Кит слышит беззаботный голос этого человека, он понимает, что тот ни о чем не подозревает. Он не сидит в засаде с пистолетом на изготовку, и он не вызвал своих приятелей. Он искренне верит в то, что один из подчиненных Кадзи привез к нему попавшего в беду Цикаду.

В конце коридора в дверном проеме появляется худощавый мужчина. На нем очки, но они не придают ему интеллектуального вида. У него узкое лицо с заостренным подбородком.

– Да, долго ж ты добирался… А где Цикада? Ты ведь привез его, да? Все, что он делает, – это создает проблемы. Он ни разу не вышел на связь, и я понятия не имею, что происходит. И от Кадзи-сана тоже никаких вестей… – Он говорит очень быстро, идя по коридору. – Эй, какого черта, мужик, ты стоишь посреди моей квартиры в уличной обуви! А?!

– Ты – Иваниси? – Кит медленно приближается.

– Постой-ка, что происходит? – Иваниси делает шаг назад, потом другой. – Ты не назвал мне свое имя, даже не поздоровался… Ты когда-нибудь слышал о правилах приличия? У тебя есть манеры? Тебя этому не учили, нет? Вежливость – это ключ к жизни, которая стоит того, чтобы ее прожить. Знаешь, кто это сказал?.. В любом случае, Цикада выполнил свою работу или нет? Убрал большого парня? – Он говорит оживленно, так что капли слюны летят во все стороны, пока вдруг внезапно не замирает с открытым ртом.

До него наконец постепенно доходит, что приближающийся к нему человек – это и есть тот самый «большой парень».

– Это ты, – шепчет Иваниси.

От ужаса и изумления его тело как будто сминается, оседая на пол. На четвереньках он пытается уползти обратно в свою комнату.

Кит следует за ним. Слегка наклонившись в дверном проеме, заходит в комнату; его туфли оставляют грязные следы на чисто вымытом деревянном полу. Слева от него черный диван, прямо перед ним – стол с гладкой стальной поверхностью.

Иваниси с другой стороны стола судорожно пытается нащупать выдвижной ящик.

Кит молча подходит ближе. Твердо упирается в пол левой ногой, а правой наносит жестокий пинок по руке Иваниси, шарящей в ящике. Иваниси опрокидывается навзничь. Пистолет, который он уже успел схватить, со стуком падает на пол и отлетает в сторону.

Не обращая внимания на пистолет, Кит подходит к сидящему на полу Иваниси, слегка наклоняется и протягивает правую руку, чтобы схватить мужчину за нижнюю челюсть. Иваниси скулит от боли, и Кит сжимает сильнее, сжимая его щеки так, будто раздавливает в руке яблоко, – пока Иваниси не умолкает. Кит с легкостью поднимает его над полом. Ноги мужчины болтаются в воздухе, слабо брыкаясь.

Его зубы, должно быть, глубоко врезались в мышечную мякоть щек, потому что изо рта выливается кровь вперемешку со слюной, капает на пол, пузырится у него на губах. Как будто он засыпал в рот пригоршню клубники и одновременно разжевал все ягоды.

Кит опускает руку и разжимает пальцы. Иваниси падает на пол. Прижимает ладонь к щеке, потом смотрит на нее, видит кровь на пальцах и кричит со слезами:

– Что ты такое творишь, засранец?!

Ничего не отвечая, Кит осматривает комнату. Он ищет что-нибудь, подходящее для повешения, но ничего не находит. Собирается пойти в ванную и поискать подходящее полотенце, но затем замечает, что на потолке нет вентиляционного клапана или трубы, на которых мужчина мог бы повеситься. Осматривает окно. Оно достаточно широкое, чтобы кто-нибудь мог в него пройти.

– Так значит, это будет падение с высоты, – тихо произносит Кит, глядя сверху вниз на Иваниси, который медленно поднимается на колени.

– Что тебе от меня нужно? Что я тебе сделал?

– Кадзи нанял тебя. Ты пытался меня убить.

– И за это ты на меня злишься? Когда получаю заказ, я просто устраиваю так, чтобы работа была выполнена. Не имеет значения, что именно это за работа. – Иваниси, кажется, забыл про их разницу в размерах и про то, насколько сокрушительно превосходство Кита в физической силе. – Как будто ты сам заслуживаешь большего уважения… Ты занимаешься тем же самым.

– Тем же самым?

– Ты убиваешь людей!

– Ты ошибаешься. – Кит сам удивляется той твердости, с которой он поправляет Иваниси. – Люди, которые встречают меня, просто кончают жизнь самоубийством.

– Так ты и есть – специалист по самоубийствам? – Лицо Иваниси застывает.

– Ты слышал обо мне?

– Конечно, я о тебе слышал! Так ты и есть Кит… Да уж, ты действительно большой.

– А ты думал, кит будет маленьким?

В это мгновение Иваниси наконец окончательно понимает, почему Кит явился в его дом и стоит перед ним, не выпуская его из комнаты.

– Постой-ка, так тебе нужен я? Ты пришел сюда за мной?

– Кроме тебя здесь больше никого нет.

– Постой… ну правда… почему ты хочешь, чтобы я убил себя? Ты так рассержен тем, что я взял эту работу у Кадзи?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я рассчитываюсь со своими долгами. С одним за другим.

– Что значит вся эта хрень? – Иваниси несколько раз моргает. – Так вот что случилось с Цикадой? Ты и до него добрался? Да?

Кит делает шаг вперед, протягивает обе руки и кладет их Иваниси на плечи. Пристально смотрит ему в глаза и произносит низким глухим голосом:

– Ты готов выпрыгнуть из окна?

Глаза Иваниси широко распахиваются, зрачки слегка дрожат. Как будто они сейчас рассыплются на мелкие осколки. Радужные оболочки глаз словно растворяются в белизне глазных яблок. Морщины на лбу и вокруг рта разглаживаются. «То же самое, что и у всех», – думает Кит. Когда человек решается на самоубийство, его лицо приобретает глубоко умиротворенное выражение. Словно он уже преодолел все свои сомнения и страхи. Практически достиг просветления. Как будто он видит прекрасный сон. Как будто он наконец в гармонии с собой.

«Как будто все они хотят умереть».

Они могли протестовать, кричать, мочиться в штаны от страха, пытаться сбежать, могли цепляться слабеющими пальцами за петлю, сдавливающую сонную артерию, и царапать ногтями шею, – но в конечном итоге все они были счастливы закончить свои жизни. Так думал Кит.

– Это прямо за твоей спиной. – Он указывает подбородком за плечо Иваниси.

Тот оборачивается, в его глазах смешались опустошенность и восторг.

– Твой последний взгляд на этот мир.

Иваниси делает шаг к окну, словно его тянет туда невидимая сила. Кит наблюдает, уверенный в том, что ему не придется делать ничего больше. Иваниси спрыгнет.

Затем на него накатывает волна головокружения. «Только не сейчас…» Он не успевает раздосадованно прищелкнуть языком, как чувствует сокрушающее давление в своей голове, будто кто-то сдавливает его мозг, превращая его в желе.

Боль ослабевает. Кит несколько раз моргает. Как и ожидал, он больше не видит перед собой Иваниси. Вместо этого справа от него стоит женщина средних лет.

«Ты, наверное, очень рассержен тем, что из всех возможных моментов я выбрала именно этот», – весело говорит она, и лукавое торжество отражается на полных щеках и двойном подбородке ее призрачного лица.

Кит ничего не отвечает, стараясь не встречаться с ней глазами. «Все это нереально, – напоминает он себе. – Передо мной стоит Иваниси. Я не могу его видеть, но знаю, что он там».

«Так ты собираешься заставить этого жалкого человечка в очках совершить самоубийство, – грубо говорит женщина, показывая на то место, где стоит Иваниси. – Ты собираешься заставить его выпрыгнуть из окна собственной квартиры – точно так же, как поступил со мной, не так ли?»

Кит моргает, изо всех сил пытаясь увидеть Иваниси, но там ничего нет. Он все еще заперт в собственном видении.

«Вот что я тебе скажу, – говорит женщина; ее речь похожа на непрекращающийся поток – видимо, точно так же она говорила, когда была жива. – Этот человек посмотрел в твои глаза и ведет себя так, будто он готов совершить самоубийство, но это лишь притворство».

– Что? – безотчетно отвечает Кит и поворачивается, чтобы посмотреть на призрак жены политика.

«Этот парень – хитрец, так что он только прикидывается, что собирается спрыгнуть. Он вводит тебя в заблуждение».

Кит вновь медленно поворачивается к тому месту, где должен был находиться Иваниси. Все, что он видит, – это окно. Заходящее солнце за светло-коричневыми кружевными занавесками. Огни на зданиях разной высоты, плющ, обвивающий телеграфные столбы, рассеянные по небу гонимые ветром облака. Все это он видит вполне отчетливо, но только не Иваниси.

«Стоит тебе ослабить бдительность, как он схватит пистолет и застрелит тебя. Но, может быть, это и к лучшему. В конце концов, все люди хотят умереть, не так ли? Ты – не исключение».

Когда она произносит это, Кит чувствует непривычное ощущение, распространяющееся от самых подошв по всему его телу, – подобно крови, выступившей из старой раны. «Что это?» – спрашивает он себя удивленно, чувствуя, как каждый волосок на его теле поднимается дыбом. Мгновение спустя он понимает.

Это страх.

Его охватывает страх.

Заполняет все его существо.

Он открывает глаза, вглядываясь в пустоту комнаты. Иваниси нигде нет. «Где же реальный мир?» Его взгляд мечется по сторонам в поисках реальности.

Звонит телефон. Пронзительный электронный рингтон. Пока длится первый гудок, его тело пребывает в оцепенении. На втором гудке державшая его сила как будто отпускает его голову, и Кит обретает способность поворачивать шею. Он яростно трясет головой и несколько раз моргает.

Комната обретает ясность. Болтливая домохозяйка исчезла, и вместо нее вновь появляется Иваниси.

Раньше он стоял прямо перед Китом, глядя в окно, но в какой-то момент переместился вправо – и сейчас стоит на четвереньках, что-то лихорадочно пытаясь нащупать.

Там на полу, прямо возле вытянутых пальцев Иваниси, лежит пистолет. Кит тоже бросается к нему. За его спиной мобильный телефон на столе продолжает звонить – монотонно, назойливо. Кит сгибает правую ногу и пинает Иваниси в лицо. Тот переворачивается и падает на пластиковую мусорную корзину. По полу разлетаются обрывки бумаги и упаковки из-под рамена быстрого приготовления.

Кит поднимает пистолет.

– Не двигайся.

Телефон, судя по всему, не собирается прекращать звонить.

– Ты просто открылся, дурачок.

– Открылся?

– Стоял там в прострации и разговаривал сам с собой. Ты что, сумасшедший? – В глазах Иваниси отражается вся безнадежность его положения, но на лице появляется вымученная ухмылка. – Тоже мне, специалист по самоубийствам…

Ничего не говоря, Кит направляет на него пистолет. Снимает с предохранителя. У него есть собственный пистолет во внутреннем кармане, но он не заряжен. Он нужен только для того, чтобы запугивать людей и заставлять их совершить самоубийство.

– Да, Самоубийца-сан, не такой уж ты и страшный, – Иваниси заставляет себя громко рассмеяться. – Я уверен, что Цикада вовсе не умер. Сомневаюсь, что кто-то вроде тебя смог бы его убрать.

Телефон продолжает звонить.

– Ты не будешь против, если я отвечу? – Иваниси поднимает обе руки, жестом показывая, что он сдается.

– Почему ты думаешь, что я позволю тебе это сделать?

– Что, не позволишь мне перед смертью хотя бы ответить на звонок?

Иваниси, кажется, говорит не всерьез. Скорее, пытается пошутить, думая, что это может быть смешным.

Все еще держа его на прицеле, Кит отвечает:

– Делай что хочешь. – Это не демонстрация милосердия. Судьба Иваниси уже решена. – Ответь на звонок. Потом ты прыгнешь.

– Так все-таки мне придется прыгнуть? – Губы Иваниси изгибаются в печальной улыбке. Затем он говорит низким голосом – не то обращаясь к Киту, не то к самому себе: – Как говорил Джек Криспин, если хочешь сбежать от этой жизни, просто спрыгни с крыши дома.

Кит собирается поинтересоваться, кто сказал такую глупость, когда Иваниси отвечает на звонок.

– Куда везут этого сотрудника? – спрашивает Цикада. Он держит Момо за плечи и яростно ее трясет.

– Я же сказала, что все тебе расскажу, нет необходимости быть таким грубым, – говорит она, словно успокаивая ребенка. – Жуткие вещи всегда совершаются в жутких местах.

Достав блокнот и рисуя простую карту, она рассказывает ему о здании в пятнадцати минутах езды на машине от станции «Синагава».

– Раньше там был автомобильный завод, но он закрылся уже довольно давно, и с тех пор там больше ничего не открывали. Его окружает большая роща криптомерий – такое не часто увидишь в Токио. Думаю, это место никого не привлекает, потому что никто не хочет страдать от сенной лихорадки. Огромная территория, вся заросшая криптомериями. Воздух там наполнен их пыльцой.

– Думаешь, пыльца заставляет людей держаться подальше?

– Вокруг там только склады, гаражи и старые здания, одно из которых принадлежит компании Тэрахары. Оно настолько подозрительное, что когда я его увидела, не смогла удержаться от смеха. Белые стены все в пятнах сажи, так что уже практически почернели, и все окна разбиты.

– Ты там бывала?

– По работе.

– Доставка порножурналов?

– Да, и это тоже, но, знаешь, у меня еще есть подработка, сладенький, так что я для подработки туда ездила.

– Не пойму, что это у тебя за подработка такая.

– В общем, я выполняла там кое-какую работу для компании Тэрахары по договору субподряда.

– Субподряда?

– Крупные компании всегда нанимают сторонних работников. Какое там есть для этого английское слово? Аутсорсинг? Этим я и занималась. Мы открывали телефонную книгу, звонили на случайные номера, и, когда отвечали пожилые люди, мы им угрожали. «Мы сделаем больно вашему внуку, – и все в таком роде. – Так что, если хотите, чтобы мы его отпустили, вышлите деньги». Это работало удивительно хорошо. Всего нас было десять человек в комнате, каждый со своим телефоном, звонили весь день без перерыва.

– Легкая работа. – Цикада думает о работе, которую он получает от Иваниси, и вздыхает. – Судя по всему, никакого риска.

– Ну да. У нас было несколько сакур… ну, знаешь, Актеров. Мы их называем сакурами, а они называют себя Актерами, потому что хорошо умеют исполнять разные роли и разыгрывать целые спектакли. Они кричали и плакали, как будто их мучили и причиняли им боль.

– Так значит, они привезут своего сотрудника в это здание?

– Этого парня, который выследил Толкателя, но не хочет его сдавать? Да, думаю, что да. Когда у людей Тэрахары есть какая-нибудь грязная работа, они обычно используют для нее это здание.

Да, несомненно, они собираются причинить этому парню боль. – Расскажи нам, где скрывается Толкатель? – Нет, я не хочу ничего вам говорить. – Что ж, ничего не поделаешь. Пожалуйста, сообщи нам, если ты передумаешь… Все точно пойдет не так. Они могут не называть это пыткой, но это точно будет пытка.

– Когда? – спрашивает Цикада.

– Ну, я не могу тебе точно сказать, но слышала, что буквально накануне они наняли для этого каких-то людей, так что, думаю, они начнут прямо сегодня.

– Что это за люди?

– Думаю, их можно назвать специалистами по пыткам. Такой тип людей, которым нравится причинять боль другим людям. Они очень искусны в получении информации.

– Гнусные отморозки.

– Ну, все-таки у Тэрахары сына убили… Так что он взялся за дело всерьез. Но послушай, ты правда думаешь выкрасть этого парня?

– С первого же взгляда ясно, на что я способен.

– Слушай, я не уверена, что это хорошая идея. Лучше бы тебе держаться от этого подальше.

– Я что, должен быть просто хорошим мальчиком и безропотно выполнять все приказы Иваниси?

– Я этого не говорила. Но контора Тэрахары – это не шутка. Они действительно опасные.

– Я волен делать то, что хочу.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не марионетка. Никто не может дергать меня за ниточки.

С этими словами Цикада выхватывает из ее руки нарисованную карту и уходит. До окраин Синагавы будет быстрее всего добраться на машине. Он обдумывает это, шагая по улице.

Пройдя пешком некоторое время, Цикада сворачивает с широкой улицы, вдоль которой выстроились офисные здания, на узкую боковую улочку, где обнаруживает припаркованный кроссовер. Белый с серым, с багажником для лыж или сноуборда на крыше. Корпус машины мерно вибрирует, словно сообщая каждому проходящему мимо о включенном двигателе. Дверь не заперта, в замке зажигания торчит ключ. Цикада думает, что хозяин машины, должно быть, любит, чтобы в салоне было прохладно, поэтому не захотел выключать кондиционер. Кто бы это ни был, он, видимо, решил, что сейчас вернется, так что можно оставить работать двигатель. Весьма легкомысленно.

«Просто великолепно, – говорит он себе, запрыгивая на водительское сиденье и захлопывая за собой дверь. Переключает рычаг автоматической передачи. – Эта машина… – воспрянув духом, думает Цикада, – то, что я нашел эту машину, больше похоже на божественное провидение».

Он выезжает на широкую межпрефектурную магистраль, но у него плохое предчувствие насчет пробок, которые обычно скапливаются на больших перекрестках, и он быстро сворачивает на боковую улицу. На часах четыре часа дня.

Боковые улицы, однако, тоже не так свободны, как надеялся Цикада, и вскоре он замечает, что поток машин замедляется. Раздраженно прищелкивает языком и притормаживает за едущей впереди машиной. Вглядевшись в даль, видит плавный поворот дороги и какие-то дорожные работы примерно в ста метрах впереди. Мужчина с красным регулировочным жезлом перенаправляет поток машин.

У него появляется желание сделать телефонный звонок. Просто сидеть здесь, удерживая ногой педаль тормоза, ужасно скучно. Цикада включает свой телефон и набирает единственный сохраненный в нем номер. Это номер Иваниси.

Он чешет голову, слушая длинные гудки вызова.

«Иваниси ни за что не догадается, что я преследую Толкателя». Он хочет услышать удивление в голосе Иваниси и посмеяться над ним.

Телефон продолжает звонить.

– Чем он там занимается? – ворчит Цикада.

Наконец первая машина в пробке начинает двигаться. Цикада уже собирается сбросить вызов, когда слышит:

– Что?

Он мгновенно представляет себе надменную ухмылку Иваниси.

– Это я. Что-то ты долго не отвечал, ду-ра-чок.

– Заткнись. Я занят.

– Ты никогда не бываешь чем-то занят. Все, что ты делаешь, это смотришь телевизор или спишь.

На том конце наступает короткая пауза, и Цикаде кажется, что Иваниси с трудом сглатывает.

– Так значит, ты все-таки жив, да?

– Конечно, я жив. Что за тупой вопрос? – Цикада прижимает телефон покрепче к уху. У машин перед ним по очереди гаснут стоп-сигналы.

– Слушай, Цикада, ты будешь удивлен, услышав, чем я занят.

– Эй, это была моя реплика, – голос Цикады становится громче. – На самом деле, я думаю, это ты будешь очень удивлен, услышав, куда я сейчас направляюсь.

– И куда же?

– В Синагаву. – Цикада не может сдержать прорывающийся в его голос смех. «Я тебе не какое-нибудь маленькое домашнее животное, которое просто сидит рядом и покорно ждет твоих распоряжений». – На окраины Синагавы. К зданию.

– В районе Синагава много зданий.

– Этим зданием владеет Тэрахара.

– Тэрахара-сан? О чем ты вообще говоришь? – Голос Иваниси звучит рассеянно, как будто, разговаривая с Цикадой, мыслями тот находится где-то далеко.

– А ты хочешь знать, зачем я туда еду? – Цикада делает паузу, чтобы насладиться чувством восторга, пульсирующим у него в груди. – Я собираюсь убрать Толкателя.

– Что?!

Удивление в голосе Иваниси доставляет Цикаде неподдельную радость. Он едва не испускает торжествующий вопль.

– Есть один парень, который знает, где находится Толкатель. А у меня есть информация, что этого парня заманили люди из «Фройляйн». Но я собираюсь его у них стащить.

– Стащить? О чем ты, черт тебя побери, думаешь?

– Ты просто сиди там и жди. Я расскажу тебе, как все пройдет.

Иваниси ничего не отвечает. Седан перед машиной Цикады начинает движение, так что он тоже убирает ногу с педали тормоза.

– Ладно, до скорого, я тебе позже перезвоню.

– Подожди немного, – в голосе Иваниси вдруг появляются умоляющие нотки. – Где это? Куда именно ты сейчас направляешься?

– Да отстань ты, я не могу назвать тебе адрес этого места.

«Я выдал лишь предисловие, и тебе придется подождать, чтобы услышать остальную историю. Мне не нужно, чтобы ты тут мешался и создавал неприятности».

– Как бы там ни было, – быстро добавляет Цикада, – я свободен от тебя. Вот в чем вся суть. Ну что, ты удивлен?

– Я не удивлен. – Голос Иваниси звучит совсем не так, как разговаривают с подчиненными. В нем нет резкости или надменности – напротив, в нем чувствуется теплота и привязанность.

– Что ты сказал?

– Ты всегда был свободен, – просто отвечает Иваниси. – Ты никогда от меня не зависел.

Цикада мгновение молчит, не зная, что на это ответить.

– Короче, жди меня в своей грязной квартире.

– Иди в жопу. – Иваниси говорит беззаботно, но под этой беззаботностью угадывается какое-то другое, мрачное и тяжелое чувство. – Ладно, Цикада, еще увидимся.

– Если мы увидимся, ты опять, как обычно, скажешь: «Ну что, Цикада, привез мне сувениры из своей поездки?»

– Тебе и вправду следовало бы знать, когда нужно заткнуться, – скорее делая вид, что он раздражен, отвечает Иваниси. – Слушай, тебе известно, что сказал Джек Криспин, когда решил отойти от дел? А?

– Знаешь, я все собирался у тебя спросить: этот парень вообще когда-нибудь существовал?

– Когда Криспин принял решение закончить свою музыкальную карьеру, один журналист спросил его, что он хочет сделать первым делом, когда выйдет на пенсию. Знаешь, что тот ответил?

– Конечно, не знаю. Откуда мне знать? – Цикада думает, что он, наверное, уже несколько десятков раз участвовал в подобных бессмысленных разговорах, когда Иваниси ставил его в тупик своими вопросами. Он собирается прервать беседу, но затем решает напоследок посмешить Иваниси. В конце концов, когда он убьет Толкателя, то перережет все связывающие его нити и больше никогда не увидит Иваниси. «Не случится ничего плохого, если я позволю ему в последний раз повыпендриваться». – Так и что он сказал?

– «Я захочу съесть пиццу».

– Чего?

– Вот что он сказал. «Когда уйду в отставку, я захочу съесть пиццу». – Иваниси смеется, но кажется, как будто он плачет, и Цикаде становится от этого немного не по себе.

– Но он мог съесть пиццу вне зависимости от того, продолжал он работать или нет.

– Я знаю! – хрипло выкрикивает Иваниси. – Это же так смешно! Он просто гений!

– Это просто тупость. До скорого.

– Ладно, хорошо, в любом случае, держись, Цикада. Сделай все, что в твоих силах. Не проиграй, – напоследок говорит Иваниси.

– С чего это ты вдруг так меня поддерживаешь?

Он отключается и ставит ногу на педаль газа. Открывает окно. Ветер обдувает его лицо.

– Меня вызвали обратно в офис, это касается одного из моих студентов, – лжет Судзуки. – Так что мне придется на некоторое время уехать.

Сумирэ смеется, показывая ослепительно-белые зубы:

– На некоторое время? То есть вы собираетесь к нам вернуться? Вам больше не нужно обходить никакие другие дома?

– Ну, я… дело в том, что… – запинается Судзуки. – В любом случае, мне хотелось бы работать именно у вас.

«В конце концов, я до сих пор так и не выяснил, Толкатель ли он».

Говоря это, Судзуки не может перестать думать о сыне Тэрахары. Слова Хиёко крутятся у него в голове. «Мог ли он выжить? После такого? Может быть, в последние годы были найдены новые методы лечения? Прогресс в медицине? Если это действительно так, то медицинская наука зашла слишком далеко».

В конце концов Судзуки согласился встретиться с Хиёко. Конечно, он знал, что это, скорее всего, ловушка. Она могла просто пытаться выманить его, шантажируя жизнями этих двоих ни в чем не повинных ребят и попутно придумав эту неправдоподобную чушь про сына Тэрахары, который якобы все еще жив. Судзуки прекрасно все это понимал. Тот случай, когда ответ скорее «да», чем «нет». Более чем вероятно. В сущности, ничего другого и предположить было нельзя.

Но он также догадывался, что ничего совсем уж плохого не должно было произойти. Если он просто проявит немного осмотрительности, то сможет защитить себя и не позволить им причинить себе вред. Так что вместо того, чтобы встретиться на кольцевом перекрестке перед станцией «Синагава», он попросил о встрече где-нибудь в более людном месте.

– Я просто хочу послушать твою историю, так что постараюсь сделать так, чтобы тебе было как можно проще, – спокойно сказала Хиёко. – Что ж, давай тогда встретимся в кафе.

Вся семья Асагао провожает Судзуки до входной двери. Как только он надевает уличные туфли, Кентаро вдруг спрашивает:

– Тебе правда нужно уйти?

– Ты уходишь? – Судзуки вздрагивает, услышав тоненький голос, и, опустив глаза, видит Кодзиро, обнимающего его левую ногу. На мальчике его уличные сандалии, и он сует руку в карман Судзуки, как бы пытаясь не дать ему уйти.

Судзуки приходит в голову спонтанная идея:

– Слушай, вот что. Давай я отправлю открытки, которые ты подписал? Если ты все еще собираешься их отослать, я могу это для тебя сделать.

Но Кодзиро отрицательно мотает головой:

– Я хочу подписать еще несколько.

Судзуки задается вопросом, сколько дублей одной наклейки есть у мальчика.

Между тем Кодзиро напевает себе под нос: «То-ки-о-о, рай-о-о-н Бун-кёёё…»

– Тогда до скорого, – говорит Сумирэ.

– Спасибо за ваше время и гостеприимство, – церемонно отвечает Судзуки.

Асагао ничего не говорит. Когда Судзуки берется рукой за дверную ручку и уже собирается открыть дверь, Сумирэ вдруг окликает его:

– Послушайте, Судзуки-сан…

Он вздрагивает, как будто ее слова были выстрелом в спину. Поворачивается к ней.

– Я не знаю, далеко ли вы едете, но, может быть, мы могли бы вас подвезти? – Она улыбается, выражение ее лица совершенно беззаботно. Затем поворачивается к Асагао: – Как думаешь, дорогой?

– Конечно, – соглашается он. – Отсюда до станции довольно далеко. Быстрее будет доехать на машине.

Судзуки немного теряется. Он бормочет что-то о том, что в этом нет особенной необходимости.

– Куда вы направляетесь? – спрашивает Асагао.

Он кажется как будто немного прозрачным. Судзуки может поклясться, что видит лестницу за его спиной – сквозь его тело.

– В Синагаву. – В него нет времени, чтобы оценить, будет ли правильным сказать правду или лучше придумать какой-то другой пункт назначения. У него такое чувство, будто его приперли к стенке. – В кафе возле станции.

– Я могу отвезти вас на станцию «Синагава».

– Нет-нет, всё в порядке.

– Мне не трудно.

Перед воротами припаркован седан голубого цвета. Еще не успев толком понять, что происходит, Судзуки уже садится на пассажирское сиденье. Он и сам не может сказать, как это вышло: неожиданно перед ним оказалась машина, и вот он уже открывает дверь и пристегивает ремень безопасности. Он не чувствовал, как его ноги касались земли, когда он шел к машине. Никто не тащил его и не подталкивал в спину, он просто каким-то образом оказался на пассажирском сиденье. «Так же, как когда человек рождается на свет», – думает Судзуки. Это просто произошло: он был рожден, и вот он здесь. С изумлением Судзуки вспоминает, что говорила его жена: «Нет никаких доказательств, что я когда-нибудь существовала». «Это правда, мы рождаемся и проживаем наши жизни, и не остается никаких доказательств того, что это когда-нибудь случалось. Точно так же, как невозможно сказать наверняка, был ли Брайан Джонс участником “Роллинг стоунз”».

Привычным движением Асагао переключает передачу, и машина отъезжает от ворот.

Сидя в мягко едущей по дороге машине, Судзуки продолжает ждать, что Асагао повернется к нему и скажет: «Я вижу тебя насквозь».

Судя по пейзажу, проносящемуся за окном, они действительно направляются к Синагаве, но от этого Судзуки чувствует себя нисколько не лучше. Он пытается стать меньше и незаметнее, сгорбившись и опустив плечи.

Однако спустя некоторое время он понимает, что сейчас – самое подходящее время задать интересующие его вопросы. В машине только они вдвоем, так что это отличная возможность попытаться выяснить, является ли человек за рулем Толкателем. Судзуки собирается с духом, чувствуя, как вся его храбрость устремляется в одну точку в его груди, подобно армии солдат, выстроившихся на поле и готовящихся устроить революцию. «Пришло время!» – кричат солдаты перед тем, как ринуться в бой.

Судзуки поворачивается к Асагао.

– Вы знаете… – начинает он, но его голос срывается. «Я хотел у вас спросить, вы – Толкатель?» Судзуки не может этого произнести. На подсознательном уровне он знает, что если сделает еще один шаг вперед, то кувырком полетит с утеса прямо в пропасть. Его храбрые солдаты останавливаются в нерешительности, охваченные благоговейным страхом перед гораздо более сильной армией.

– Что? – спрашивает Асагао.

– Кентаро – замечательный ребенок, – он морщится, недовольный собой из-за столь резкой смены направления беседы, но в то же время говорит себе, что если он ищет предлога для начала общения, то дети – хорошая тема.

– Вы так считаете? – Реакцию Асагао трудно распознать. Возможно, ему не интересно, или же он просто сохраняет маску равнодушия на лице. – Он не очень хорошо учится, но великолепно играет в футбол.

– Это правда. Если б у него было правильное окружение, он смог бы преуспеть в профессиональном футболе.

– Правильное окружение?

– Ох, я… – Судзуки умолкает. Он не может сказать напрямую, что мальчик не сможет стать известным футболистом, если его отец – наемный убийца.

– А что насчет Кодзиро?

– Он очень милый, – честно отвечает Судзуки. – Как милый маленький зверек. Но почему он всегда так тихо разговаривает?

– Ах, это… – медленно говорит Асагао, внимательно глядя на дорогу. – Я его научил.

– Чему именно?

– Если что-то действительно важно, то люди услышат это, даже если ты будешь говорить тихо.

– А это действительно так?

– Когда политики выкрикивают громкими голосами свои обещания и угрозы, разве кто-нибудь их слушает?

– Никто не слушает, что говорят политики, в любом случае.

– Подумайте об этом. Когда кто-то по-настоящему в беде, он не может повысить свой голос. Разве не так?

Судзуки не представляет, куда клонит Асагао, но почему-то не может заставить себя продолжать свои расспросы.

– Вы что-то хотели мне сказать?

– Нет, – он чувствует, как спазм сжимает его желудок. – Нет, ничего.

Его храбрые солдаты бегут с поля боя.

– Мы приехали, – говорит Асагао.

Прошло двадцать минут с тех пор, как они вышли из дома. Услышав неожиданное сообщение Асагао, Судзуки едва не выпрыгивает из своего сиденья. Он вертит головой направо и налево.

– Мы в Синагаве? – Он снова вытягивает шею и оглядывается, но не видит поблизости ни здания станции, ни железнодорожных путей.

– Просто идите прямо, и окажетесь на станции, – говорит Асагао, показывая подбородком направление. Он остановил машину на обочине узкой односторонней улицы. Станция должна быть в пятидесяти метрах впереди. – Где вы договорились встретиться?

– В кафе внутри комплекса станции, – Судзуки называет кафе. – Я могу дойти отсюда пешком. Спасибо вам большое за то, что подвезли, – говорит он вежливо. Смотрит на часы на приборной панели и видит, что остается десять минут до его встречи, назначенной на четыре часа дня.

– Спасибо вам за то, что поиграли с Кентаро.

– Что вы, мне было приятно, – Судзуки открывает пассажирскую дверь.

Он выходит из машины и в прощальном поклоне склоняет голову перед Асагао, который уже переключает передачу. Машина поворачивает на светофоре направо и уезжает.

– Вы – Толкатель? – Наконец он может задать этот вопрос.

Слишком поздно.

Кольцевой перекресток перед станцией «Синагава» охвачен лихорадочным оживлением. Работники компаний в деловых костюмах и путешественники с чемоданами на колесиках и большими сумками спешат во все стороны. Такси одно за другим подъезжают к остановке, забирают пассажиров и уезжают прочь. Прибывает огромный автобус – и едва успевает остановиться, как волна иностранцев, одетых не по сезону легко, буквально выплескивается из него и втягивается в огромный комплекс станции.

Судзуки проходит мимо автобуса и тоже заходит в здание станции. В широком просторном холле снуют стремительные потоки людей. Он поднимается по лестнице и направляется по длинному переходу.

Они договорились с Хиёко встретиться в том же самом кафе, в которое пошли в первый день, когда он согласился работать на «Фройляйн». Она, очевидно, не забыла, потому что в ответ на его предложение места встречи сладким голосом сказала: «Буду ждать тебя на месте нашего первого свидания».

Это совсем небольшое кафе. Бородатый хозяин стоит за кассой, заказы разносит одна официантка, а кроме Судзуки в помещении лишь пара посетителей – двое мужчин. Он садится за столик, откуда хорошо просматривается вход. Проверяет свои наручные часы и видит, что сейчас четыре часа дня. Пока у него нет никакого ощущения опасности. Он успокаивает себя тем, что, если что-то случится, он просто сможет позвать на помощь и другие посетители или персонал вызовут полицию.

К тому моменту как он уже выпил половину стакана воды, который предложила ему официантка, в кафе появляется Хиёко. На ней темно-синий костюм. Хотя классический пиджак выглядит довольно скромно и неброско, юбка максимально короткая, из-за чего общий образ кажется несколько несбалансированным.

– Наконец-то я с тобой встретилась! – Она улыбается почти мечтательно и садится напротив него. Заказывает себе чашку кофе.

– Тэрахара… сын Тэрахары-сана правда в порядке? – спрашивает Судзуки. От волнения его голос звучит на тон выше обычного.

– Как уважительно ты о нем говоришь… Сперва скажи мне, докуда тебе удалось проследить путь нашего общего знакомого.

– Все, что я хочу знать, это жив ли он.

– А я тебе говорю, что сначала ты обязан передать мне всю информацию, которую тебе удалось собрать.

– О чем?

– О Толкателе. Человек, которого ты преследовал, – Толкатель, верно? Скажи мне, где он живет. Тэрахара уже устал ждать. Так что может случиться что-нибудь ужасное.

– Я думаю, – начинает Судзуки свой заранее заготовленный ответ, – я думаю, что это, возможно, не он. Я внимательно к нему присмотрелся: он обычный человек.

– Да что это вообще значит – «обычный человек»? Убийца, зарезавший кого-нибудь ножом, – обычный человек. Женщина, которая отравила своего соседа, – тоже обычный человек.

– Я думаю, что он не имеет ко всему этому отношения. Он – не Толкатель.

Хотя в глубине души Судзуки совершенно уверен, что Асагао – это и есть Толкатель. Его ледяная аура, спокойное лицо, острый пронизывающий взгляд – то, как он смотрел на Судзуки, словно видя его насквозь, – та странная, почти мистическая сила, которую он излучал, не могла принадлежать «обычному человеку». Один только разговор с ним вызывал ощущение, будто тебя кромсают острым ножом. Когда он рассуждал о саранче, Судзуки уловил в его голосе нотки холодного презрения к человечеству. Асагао – это Толкатель. Это самое логичное заключение, к которому только можно прийти. Нет ничего обычного или нормального в той тихой угрозе, которая от него исходит. Если он – не Толкатель, то невозможно объяснить то ощущение неловкости, неправильности происходящего, которое Судзуки испытывал рядом с ним. Он – тот, кто толкнул сына Тэрахары под колеса машины. Судзуки в этом уверен.

Но у него нет намерения рассказывать что-либо из этого Хиёко.

Когда он представляет улыбающиеся лица Кентаро и Кодзиро, у него начинает болезненно биться сердце и в груди все сжимается. Он не может допустить, чтобы они оказались втянуты во все это.

– Лучше просто забыть о человеке, за которым я шел следом. Он никак не может быть Толкателем.

– Решать – моя работа, а не твоя, – жестко говорит Хиёко.

Наконец Судзуки начинает осознавать, что ситуация гораздо более опасна, чем он предполагал.

– Мне что-то кажется, что ты не воспринимаешь нас всерьез. Если ты собирался бежать, тебе следовало бежать. Вместо этого ты примчался по первому нашему требованию, купившись на дешевую уловку. Люди, которые не выбирают своей путь и не следуют ему, дорого платят за свои ошибки, и их жизни можно только посочувствовать.

– Я не знаю, где Толкатель. Это не тот человек, которого я преследовал. Вы можете даже избить меня, но я просто не знаю ответ на ваш вопрос.

– Избить тебя – это именно то, что мы собираемся сделать.

Как только он слышит ее слова, Судзуки чувствует, что его голова тяжелеет. Он удивляется, пытается оглядеться, но его движения становятся все более вялыми. Его веки сами собой опускаются. В панике он пытается открыть глаза, но тотчас, как ему это удается, они вновь закрываются.

«Наркотики…» Его мозг работает так же замедленно, как и тело. Но когда она успела подсыпать ему наркотики? Ему известно, что Хиёко любит использовать против своих жертв снотворное. Именно поэтому с того самого момента, как она вошла в кафе, он внимательно следил, чтобы она не приближалась к его чашке. У нее не было возможности отравить его напиток, он ведь не спускал с нее глаз. Вдруг его осеняет: «Актеры?»

Слово, которое он раньше слышал от Хиёко. «Они могут сыграть практически любую роль» – так она ему тогда сказала. Другие клиенты и персонал кафе – все они, возможно, являются Актерами. И они, вероятно, отравили воду. «Вот что произошло! – горестным криком раздается в его голове запоздалая мысль. – Как я мог быть таким идиотом?!» Но он едва успевает испытать сожаление, прежде чем провалиться в забытье.

Его тело сотрясается от внезапного толчка, и глаза открываются. Голова пульсирует от боли. Судзуки оценивает обстановку и мгновенно понимает, что находится внутри машины. Фургона. Все сиденья в салоне сняты, и он лежит на полу. Его удерживают двое мужчин. Его куртку сняли, и он ощущает холодный металл кузова фургона сквозь ткань своего свитера.

Его руки и ноги связаны. Не веревкой и не скотчем, а кожаными ремнями с застежками.

– Ты и вправду жалок, приятель. – Мужчина с короткой стрижкой, находящийся справа от него, наклоняется к Судзуки, словно собираясь на него плюнуть.

Судзуки узнает его: это один из мужчин, которые были в кафе.

– Вы – Актеры?

Он слышит смех Хиёко с переднего пассажирского сиденья:

– А у тебя хорошая память… Но эти люди – не Актеры. С Актерами мы больше не сотрудничаем. Эти двое – специалисты по пыткам.

– Чт… что?

– Мы нанимаем их, чтобы пытать людей.

– А-а… – У Судзуки не получается выдавить из себя ничего, кроме слабого стона.

– А ты и вправду тупой, ты в курсе? До сих пор не могу поверить, что ты купился на такую очевидную ложь.

– Ложь?

– Как мог сын Тэрахары остаться в живых, если машина размазала его по дороге?

«Так я и думал. Он никак не мог остаться в живых». Он одновременно испытывает ужас и успокоение. «Это с самого начала было ловушкой». Увы, как он и подозревал. Его охватывает отвращение к самому себе. «Какой же я идиот…»

– Какой дурак, – говорит мужчина с плоским носом – тот, что слева от Судзуки. Его длинные волосы свисают унылыми тощими прядями; на правой щеке квадратная марлевая повязка, под которой виднеется кровь.

– Ты была так уверена, что этот парень явится, – говорит он Хиёко. – И ты оказалась права.

– Ну, что тебе сказать… Все дело в том, что, даже если люди умом понимают, что им грозит опасность, она никогда не кажется им реальной.

– Чё ты имеешь в виду? – Мужчина с короткой стрижкой поворачивается к ней.

– Они продолжают думать, что с ними все будет в порядке. – Хиёко снова смеется. – Не важно, насколько опасна ситуация, они все равно предполагают, что для них все закончится хорошо. Если им в руки попадает коробка с надписью «Опасно», они думают: «Да ладно, это не может быть настолько опасно», пока не откроют ее. Вот почему разыскиваемый преступник идет поиграть в зал патинко[33]. Он думает, что все обойдется. Ничего плохого ведь не может произойти так быстро. Люди почему-то уверены, что неприятности приходят постепенно. Что они всегда смогут их избежать, узнав о них заблаговременно. Вот почему люди продолжают курить, даже зная, что курение приводит к раку легких.

«Она права», – думает Судзуки. Он верил в то, что градус опасности будет нарастать постепенно. Он знал, что Хиёко могла ему лгать, знал, что это могло быть ловушкой, знал, что его предположения могут не оправдаться, – и все же, несмотря на все это, никогда всерьез не верил, что что-либо из этого действительно произойдет.

– Тебе лучше сказать нам все, что ты знаешь, как можно быстрее. Мы – специалисты своего дела, – говорит мужчина с короткими волосами. Судзуки с отвращением смотрит, как двигаются его губы, похожие на два извивающихся толстых куска тресковой икры. – Когда дело доходит до пыток, нам в этом нет равных.

Судзуки кажется, будто вдоль его позвоночника проводят куском льда.

Лежа навзничь, он неотрывно смотрит в потолок фургона. «Это плохо, – думает он, но в то же время его не оставляет чувство, что каким-то образом все уладится. – Наверное, я все еще воспринимаю это недостаточно серьезно».

Судзуки вспоминает слова, сказанные ему однажды его женой, когда она смотрела по телевизору новости о боевых действиях, происходящих в другой стране. «Знаешь, я думаю, что, даже если б мы увидели вражеских солдат, выстроившихся прямо перед нами, мы все равно не почувствовали бы, что находимся на войне. Наверное, про все войны, которые когда-либо велись в истории, можно сказать, что люди не предполагали, что все будет настолько плохо». Она расстроенно пожала плечами, в ее голосе сквозила грусть.

«Судя по всему, ты была права». Судзуки совсем забыл эти ее слова и вспомнил о них только сейчас. Он сосредотачивается на обручальном кольце, надетом на безымянный палец его левой руки. «Так много бед и несчастий в мире происходит только из-за того, что люди не принимают их всерьез…» Она была совершенно права.

Он понятия не имеет, куда они его везут. Смотрит в окна справа и слева, но там ничего невозможно разглядеть, кроме темнеющих облаков и сложных переплетений линий электропередачи. Ничего такого, что дало бы ему малейший намек на то, где они сейчас и куда направляются. Его рот заклеен скотчем. Клей на скотче пахнет так сильно, что его мутит.

Спустя некоторое время Хиёко сообщает:

– Мы на месте. – Ее голос звучит приподнято, как у ребенка, который не мог дождаться, когда же родители отведут его в зоопарк, и вот наконец они его туда ведут.

– А… – вдруг подает голос молчавший до этого водитель.

– Что такое? – спрашивает Хиёко.

– Там кто-то есть. – Голос водителя кажется совершенно безжизненным.

– Где, впереди? Кого ты видел?

– Кого-то на дороге.

– Там никого нет.

– Он там был. Он убежал.

– Тебе пора завязывать с наркотиками.

Судзуки догадывается, что водитель – один из клиентов «Фройляйн». Они становятся зависимыми от нелегальных препаратов, которыми торгует компания, и, чтобы получить еще, в конце концов нанимаются к ним на работу.

Длинноволосый мужчина с плоским носом открывает дверь и выходит. Кажется, у него что-то не в порядке с ногой – он ее подволакивает. Цепь, обмотанная вокруг его талии вместо ремня, звякает при каждом его шаге.

– Лежи смирно. Мы тебя сейчас поднимем. – Мужчина с короткой стрижкой просовывает руки Судзуки под мышки. Крепко связанный и не способный пошевелить ни рукой, ни ногой, тот просто лежит на полу, как деревянная доска.

Двое мужчин поднимают Судзуки и тащат его к зданию, как будто они переносят мебель. Он смотрит вверх, но все, что он видит, – это темное небо.

Судзуки не может определить, на каком этаже остановился лифт. Как только двери открываются, они укладывают его на бок и снова поднимают. Проходят по коридору, входят через дверь в какую-то комнату. Это большое пустое помещение. Возможно, когда-то оно использовалось как офис, но теперь из него вынесена вся мебель – все, что в нем, может быть, когда-то находилось. Ничего не оставлено, кроме голых бетонных стен. Пол выложен плиткой.

Все пространство пропитано крепким запахом антисептика, как будто оно было тщательно продезинфицировано.

Они кладут его на что-то вроде матраса, лежащего в центре комнаты. Его ноздри и горло тотчас наполняются пылью, и его сотрясает жестокий кашель. В течение нескольких мгновений он не может открыть глаза.

– Позволь мне сказать, что я совсем не хочу причинять тебе боль. – Хиёко садится на офисный стул в нескольких метрах от матраса. Оттолкнувшись каблуком, она подкатывает стул поближе к Судзуки. Если б его рот не был заклеен скотчем, он бы сказал ей: «Я тебе верю». – Но я уже тебе говорила: наша компания ведет дела не вполне… легально.

Дыхание Судзуки учащается. Вонь клейкой ленты раздражает слизистую оболочку в носу, вызывая зуд.

– И мы чрезвычайно настойчивы.

«Это мне известно».

Он с трудом поворачивает голову. Матрас источает затхлый запах сырости. Двое мужчин стоят от него по обе стороны. Тот, который с марлей на щеке, стоит слева. Он надевает черные кожаные перчатки.

– Я дала тебе столько шансов… Даже там, в кафе, я дала тебе последний шанс. Я столько раз просила тебя сказать мне адрес человека, за которым ты следил!.. Но ты не пожелал раскрыть рот. Правда, я не вполне понимаю, в чем причина… Для тебя в этом ведь нет никакой выгоды. Или есть?

Судзуки замечает, что мужчина с короткой стрижкой держит в руке грязный молоток.

В это самое мгновение, впервые за все время, он по-настоящему боится. Он не может пошевелиться и не знает, что они собираются с ним делать. Все его существо проникается леденящим ужасом.

Судзуки представляет себе Асагао, затем Сумирэ, затем Кентаро и Кодзиро – одного за другим. Он может видеть их дом так отчетливо, как если б сейчас стоял прямо перед ним; он помнит его адрес. «Если я заговорю, спасет ли это меня?» Он потрясен тем, как быстро поколебалась его решимость. Он почти чувствует на себе презрительный взгляд своей погибшей жены, спрашивающей, как он мог так легко отвернуться от этих детей.

– Полагаю, что в этом есть что-то благородное. Эстетика молчания… Или что-то вроде того, – ярко-красные губы Хиёко изгибаются в улыбке. – Но у этого есть своя цена. Ты готов заплатить ее?

На Судзуки вновь накатывает волна ужаса. Его настигает осознание, что они не сняли скотч с его рта. Ее, вероятно, уже нисколько не интересует, что он может ей рассказать. Они больше не хотят вытянуть из него информацию.

– Для начала мы не будем спешить, – плотоядно ухмыляется мужчина с повязкой. – Мы заставим тебя пострадать, но не дадим тебе умереть.

Кулак с размаху врезается Судзуки в живот. Он не может сделать вдох и только жалобно стонет. Этот звук нисколько не похож на его собственный голос. Рот наполняется слюной, но из-за скотча он не может ее сплюнуть, поэтому она сама собой течет внутрь и попадает ему в дыхательное горло. Он задыхается. Еще один удар. Что-то поднимается по его пищеводу. Возможно, непереваренная паста.

– Пальцы на руках, пальцы на ногах, локти, колени, – ритмично, нараспев перечисляет мужчина с короткой стрижкой, энергично раскачивая в руке молоток. Взмахивает им раз, другой. Слышен глухой звук, с которым молоток рассекает воздух.

Он смотрит на открытое окно. Занавеска, волнами колышущаяся на ветру, похожа на язык, осторожно пробующий на вкус пространство комнаты. Он не смотрит в само окно. Все, что там можно увидеть, – это разбившееся тело Иваниси на тротуаре. Соседи, собирающиеся вокруг трупа, могут заметить его. В течение последних нескольких минут он слышал звуки поспешно открывающихся и захлопывающихся дверей в кондоминиуме. Вскоре послышался шум криков и испуганных воплей.

Кит обследует комнату. Глядя на лежащий на столе мобильный телефон, вспоминает лицо Иваниси, похожее на морду богомола, склонившееся над телефоном за мгновение перед тем, как он выбросился из окна.

– Ладно, хорошо, в любом случае держись, Цикада. Сделай все, что в твоих силах. Не проиграй.

Закончив разговор, Иваниси широко улыбался, что казалось довольно неуместным. Выражение его лица было посвежевшим, словно он сбросил с себя тяжелую ношу, которую ему приходилось нести на себе все это время.

– Что ж, этого я не ожидал.

– Чего именно? – спросил Кит, открывая окно. Занавеска всколыхнулась волной, как будто приглашая к прыжку. – Кто тебе звонил?

– Цикада. – Иваниси ухмыльнулся, показав передние зубы, покрытые зубным камнем. До Кита донесся затхлый запах его дыхания. – Мой подчиненный. Тот, кто должен был убить тебя.

Кит в удивлении приподнял брови.

– За ним ты тоже придешь?

– За ним?

– Ты сказал, что рассчитываешься со всеми своими долгами. А это, полагаю, означает, что ты должен убить Цикаду.

«Сравняй счет. Расплатись по всем долгам». Эти слова витали в воздухе, эхом отдаваясь вокруг.

– Где этот… Цикада?

– В здании. В районе Синагава.

– В районе Синагава много зданий, – мгновенный ответ Кита полностью повторил то, что сказал Иваниси по телефону.

– Я тоже был очень удивлен. Он направляется в здание, которым владеет Тэрахара-сан.

Тэрахара. Кит вспомнил, что несколько раз встречал этого человека. Тэрахара, босс компании «Фройляйн», которую также называют «Рэйдзё». Он представил его лицо. Смуглый мужчина с небритой щетиной. Прямая спина, низкорослый, но крепко сбитый, как маленький кристалл твердого минерала.

– Если ты – знаменитый мистер Самоубийца, то, я уверен, ты знаешь Тэрахару-сана. Но известно ли тебе, что его сына накануне насмерть сбила машина?

Кит не ответил, но в его памяти повторилась сцена, которую он видел прошлой ночью. Несчастный случай на перекрестке Фудзисава-Конготё. Из толпы людей, ожидающих смены сигнала светофора, прямо под колеса машин вытолкнули одного человека. Минивэн сбил его с ног и отшвырнул на асфальт. Толкатель. Это имя само собой всплыло в его голове.

– Это сделал Толкатель. – Лицо Иваниси расплылось в зловещей ухмылке. – Или, по крайней мере, так решил Тэрахара-сан.

– И что дальше?

– Кажется, есть парень, которому известно, где находится Толкатель.

Затем Иваниси посвятил Кита во все детали, которые были ему известны, – несмотря на то, что тот его даже не спрашивал. Он слышал, что этот сотрудник компании Тэрахары проследил за Толкателем до самого его дома. Но поскольку тот не предоставил своим боссам информации о его местонахождении, они вроде как вызвали его в головной офис. Они собирались подвергнуть его пыткам, чтобы заставить говорить.

Слова Иваниси лились непрерывным потоком.

– «Кажется…», «вроде как…» Судя по всему, ты ничего наверняка не знаешь.

– Этот маленький дурачок Цикада сказал, что он собирается выкрасть у них этого сотрудника. Только что заявил мне это.

– Где это? – Кит отметил, что во рту у него пересохло. – Скажи мне. – Его требование было похоже на стрелу, вонзившуюся прямо в Иваниси. – Куда направляется твой подчиненный, этот Цикада?

«Все это связано». Кит опустил взгляд на свою грудь и увидел, что она медленно вздымается в ритме его дыхания. «Как и сказал Танака. Один ключ приведет к цепочке событий. Будущее предопределено. Оно написано в чьем-то рецепте. Вполне вероятно, что он был прав».

– Так ты пойдешь за Цикадой, а? – Улыбка Иваниси стала шире.

– Хочешь остановить меня?

– Куда мне…

– Радуешься этому?

– Просто приятно, когда кто-то, кто на тебя работает, берется за такое серьезное предприятие. Я и подумать не мог, что Цикада может справиться с подобным. Это вызывает что-то вроде чувства гордости, – Иваниси фыркнул и захихикал в нос. – Хотя он и ненавидит меня.

– А ты не ненавидишь его в ответ?

– У меня нет к нему ни любви, ни ненависти. Но когда мой подчиненный отправляется куда-то по своей воле, думаю, я тоже свободен для полета, и у меня больше нет сожалений. – К Иваниси, казалось, вернулись его чувства и способность мыслить, но он все равно собирался выброситься из окна.

– Ты не полетишь. Ты умрешь.

– Должен тебе сказать, – с гордостью заявил Иваниси, – должен тебе сказать, что я не выношу людей, которые себя убивают. Люди – единственные из животных, кто убивает себя в попытке сбежать от реальности. Здесь нечем гордиться. Другие животные никогда не совершают самоубийство, какой бы плохой ни была их ситуация. Они знают, чем пожертвовали другие животные их вида, чтобы они могли жить. Люди высокомерны, и в своем высокомерии не испытывают благодарности и убивают себя. Поэтому я полечу. А моя смерть будет всего лишь случайностью.

Он открыл ящик стола. На мгновение Кит решил было, что он хочет достать оттуда оружие, и направил на него пистолет.

– Не стреляй. Я не собираюсь оказывать сопротивление, – сказал Иваниси, поднимая вверх руки. – Я не хочу быть убитым прежде, чем умру.

Он спокойно опустил руки и начал рыться в ящике. Затем повернулся к Киту и показал ему маленькую фотографию. Это была черно-белая прямоугольная фотография для удостоверения личности.

– Кто это? – спросил Кит, беря фотографию двумя пальцами.

– Цикада.

У молодого человека на фотографии были мягкие волосы средней длины, заканчивающиеся на уровне ушей, и острый нос. Брови были сердито нахмурены, но он выглядел еще мальчиком.

– Я собирался оформить ему паспорт, но забыл. – Казалось, Иваниси гордился тем, что он забыл. – Вот как выглядит Цикада. Запомни хорошенько. Не напортачь.

– Зачем ты мне это даешь?

– Я хочу посмотреть на ваше противостояние.

– Ты ни на что не сможешь посмотреть.

– Он сказал, что это на Синагаве. Штаб-квартира компании Тэрахары-сана находится где-то там. Но я думаю, что он отправился в какое-то другое место. Если они собираются поработать над одним из своих сотрудников, то они будут делать это в другом месте. Уверен, ты знаешь.

– Знаю что? – с подозрением спросил Кит, испытующе глядя на Иваниси.

– Другое здание, принадлежащее Тэрахаре-сану. Оно вдали от главных улиц, в маленьком грязном переулке. Скрыто за большой рощей криптомерий. Оно очень известно в нашем профессиональном мире.

– Мы убиваем людей. О каком «профессиональном мире» ты говоришь?

– Забавно. Цикада сказал то же самое, – Иваниси улыбнулся без тени печали, затем взял со стола подробную карту города с номерами домов и протянул ее Киту. – Вот. Это здание. Они должны быть здесь.

– Ты на моей стороне или против меня?

– Ни то, ни другое. Я – просто зритель. Праздный зевака, проходящий мимо. – Иваниси встал из-за стола и сделал шаг к окну. – Что ж. Прощай. Я не хочу жить так, будто я уже умер. Действительно, великолепная строка.

Затем он выпрыгнул из окна. Он не кричал. Было лишь мгновение, прежде чем послышался звук удара его тела о тротуар.

Кит не хочет столкнуться ни с кем из жильцов, поэтому быстро спускается на первый этаж по черной лестнице. Перед входом в кондоминиум уже стоит полицейская патрульная машина. Сирена молчит, но синий проблесковый маячок разбрасывает в темнеющем воздухе свои отсветы. Кит покидает здание и направляется обратно тем же путем, которым пришел – вдоль реки, к станции линии JR, – собираясь отправиться оттуда на Синагаву. Проверяет время на своем телефоне. Пятнадцать минут пятого.

Он идет размашистым шагом. Когда из-за поворота появляется такси, останавливает его взмахом руки. Быстрее будет доехать на машине. Кит показывает водителю фрагмент карты, который оторвал от большой карты Иваниси.

– Вы хотите поехать туда? – Голос таксиста звучит немного напряженно.

– Я хочу поехать туда.

Как только такси начинает движение, Кит чувствует резкую боль в желудке. Как будто кто-то с нажимом вкручивает ему в кишки винт, загоняя его все глубже. Боль становится все сильнее. Он надавливает правой ладонью на живот и прижимается лицом к прохладному стеклу окна слева, пытаясь выровнять дыхание. Он не может сделать вдох, и его рот беспомощно приоткрывается. Он чувствует, будто его кровь застыла в жилах.

– Вы в порядке, господин клиент? – Водитель обеспокоенно смотрит на него в зеркало заднего вида.

Кит не может произнести в ответ ни слова.

– Если вас тошнит, пожалуйста, скажите. Я остановлю.

Крепко зажмурившись, Кит сосредотачивается на своем дыхании. Его зубы стучат. «Холодно», – думает он, и его тело начинает сотрясать крупная дрожь. Он сует руку во внутренний карман пальто и нащупывает давно лишившуюся обложки истрепанную книгу. Крепко сжимает ее в пальцах. «Все это вздор, и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство».

Вне всяких сомнений, сейчас в любую секунду появится призрак и насмешливо сообщит ему, что все дело в его чувстве вины. «Это твое раскаяние, не так ли?» – с презрением скажет он.

Пятнадцать минут спустя такси останавливается.

– Здесь вам будет удобно? – спрашивает водитель. – Сейчас идите налево, на следующем перекрестке сверните направо – и сразу окажетесь перед зданием, которое вам нужно.

Кит осматривается, сверяется со своей картой. Понемногу он возвращается в свое обычное состояние.

– Не хотите ехать до самого здания?

– Там прямо перед входом растет много криптомерий. Посмотрите туда, и вы тоже их увидите, господин клиент. – Водитель отворачивает заросшее трехдневной щетиной лицо и указывает пальцем влево и немного вверх. – У меня ужасная сенная лихорадка. Если я еще немного приближусь, мне будет очень плохо.

– Плохо?

– У меня начнут слезиться глаза. Я могу попасть в аварию.

– Сейчас ноябрь. Разве пыльца все еще летит?

– Тише. Не нужно так говорить, или пыльца вас услышит.

«Этот водитель с заросшим щетиной лицом может с легкостью быть одним из моих гостей», – едва не начинает подозревать Кит, но знает, что это не так – он еще не настолько отделился от реальности, чтобы этого не понимать.

Кит достает из своего кошелька нужную банкноту и передает ее водителю, затем выходит из машины. Такси набирает скорость и в мгновение ока исчезает из виду. «Должно быть, он и впрямь так сильно боится этой пыльцы».

Повернув налево, Кит оказывается на узкой улочке. На ней едва ли хватило бы места, чтобы человек мог разминуться с машиной. С обеих сторон тянутся унылые здания с грязными стенами.

Вскоре здания расступаются, и Кит выходит на более просторную и светлую дорогу. Должно быть, это главная улица. В двадцати метрах впереди он видит припаркованный на правой стороне кроссовер. Машина повернута к нему передом и стоит наискось, заехав колесом на обочину.

С водительского сиденья выпрыгивает молодой парень. Кит мгновенно скрывается в выемке стены ближайшего к нему здания. Молодой человек, вышедший из машины, худощав и движется с грациозной ловкостью. Его осторожные плавные движения и мягкие волосы делают его похожим на кошку.

Кит узнает его лицо. «Цикада». Это лицо молодого человека с фотографии, которую показывал ему Иваниси.

Угнанный им кроссовер имеет плавный ход и развивает приличную скорость, так что совсем скоро он подъезжает к зданию. Оно находится точно там, где и сказала Момо.

Пять этажей, темно-серое от сажи. Все окна мутные и совершенно не прозрачные – должно быть, из-за толстого слоя грязи. Подобно сочащейся крови, из трещин в его стенах подтекает вода.

Цикада проезжает мимо здания и на первом перекрестке поворачивает налево. Шины издают тихий скрип, но сейчас не время об этом беспокоиться. Он движется еще несколько метров, заезжает на обочину и останавливает машину, оставляя ее припаркованной под углом. Уже собираясь выйти, замечает шерстяное одеяло на заднем сиденье. Рывком поднимает его. «Лучше бы там никто не прятался», – думает он, но там стоят всего лишь две картонные коробки. Цикада снова накрывает их одеялом, открывает дверь машины и выходит на улицу.

Он направляется обратно – ко входу в здание.

На другой стороне улицы видит рощу криптомерий. Деревья как будто источают мрачную и угрожающую силу. Они растут плотными рядами, каждое возвышается на сорок-пятьдесят метров над землей. Трудно сказать, насколько далеко простирается роща, но она кажется довольно протяженной. Стволы темного красно-коричневого цвета устремляются прямо вверх, увенчанные остроконечными коронами из хвои. «Они подобны копьям, – восхищенно думает Цикада, – пронзающим небо». Они раскачиваются на ветру, их хвоя тихо шелестит. Теперь они напоминают ему гигантское животное, шагающее по земле и сердито вздыбившее шерсть.

В этот самый момент прямо впереди он видит приближающийся фургон. Бросается за угол и скрывается из виду. Напрягает слух. Фургон останавливается. Доносится женский голос. Цикада осторожно выглядывает из-за стены, подсматривая.

Женщина открывает заднюю дверь фургона. Из нее появляются двое мужчин. Они не теряют времени и очень быстро скрываются в здании, так что Цикада не успевает ясно разглядеть их лица, но они несут какой-то груз. Затем он видит, что это не какой-нибудь обычный груз: это человек, крепко связанный по рукам и ногам.

«Ага, вот этот знаменитый сотрудник… – Цикада в волнении облизывает губы. – Неразговорчивый, упрямый, злосчастный сотрудник, которого они сейчас будут пытать».

Проводив взглядом отъезжающий фургон, он направляется к зданию.

«Ладно, хорошо, в любом случае держись, Цикада. Сделай все, что в твоих силах. Не проиграй». Слова Иваниси крутятся у него в голове.

«Я справлюсь наилучшим образом и без твоих напоминаний».

Площадка перед входом выложена белой плиткой. Повсюду валяются сплюнутые жевательные резинки и сигаретные окурки.

Цикада заходит внутрь, подходит к лифту, видит, что тот остановился на пятом этаже, разворачивается на пятках и быстрым шагом выходит из здания. Он направляется к пожарному выходу. Конечно, было бы гораздо проще подняться на лифте, но, если он вызовет его с первого этажа, кто-нибудь наверху может это заметить. Тогда они будут наготове и встретят его, и ситуация сложится не в его пользу.

Цикада аккуратно взбирается по пожарной лестнице, стараясь не производить лишнего шума. Оказавшись на пятом этаже, открывает аварийную дверь и проскальзывает внутрь. За дверью тянется коридор, в дальнем конце которого виднеется лифт. Пройдя по коридору, Цикада оказывается перед тяжелой и крепкой на вид дверью с левой стороны. Прижимает ухо к панели матового стекла рядом с дверью, пытаясь получить представление о том, что происходит внутри. Кажется, там нет толпы народа. А когда он подсматривал за фургоном, из него вышли только женщина и двое мужчин.

Ударом плеча он настежь распахивает дверь и врывается внутрь, сжимая в руке нож. Когда рассчитываешь на внезапную атаку, главное – это скорость.

Комната освещена флуоресцентными лампами, но они, должно быть, неисправны или уже давно исчерпали свой срок службы, поскольку не дают достаточно света. Однако ему все же удается рассмотреть обстановку. Сидящая на офисном стуле в самом центре помещения женщина поворачивается к нему. Сперва она выглядит просто потревоженной, но затем замечает Цикаду, и ее глаза расширяются.

Он не опоздал.

Цикада стремительно бросается к ней, одновременно замечая человека, скорчившегося на матрасе. «Я пришел спасти тебя, братец».

Он схватывает обстановку и расстановку сил единой картиной, видит двоих мужчин, стоящих рядом с пленником. Все его чувства обострены до предела. Как он и предполагал, в помещении находятся только одна женщина и двое мужчин. Больше никого нет. Женщина, раньше сидевшая на офисном стуле, теперь неестественно прямо стоит рядом с ним, застыв в напряжении.

«Сначала женщина». Цикаде легко дается это решение. Ни у одного из мужчин нет пистолета. На руках того, который стоит слева от матраса, надеты черные кожаные перчатки, а у того, который справа, в руке инструмент. Молоток. Если у кого-то и есть пистолет, то у женщины. Чем более хрупкой и слабой выглядит женщина и чем более невинное она строит лицо, тем вероятнее прячет у себя оружие.

Цикада подскакивает к ней и с размаху бьет ее кулаком в челюсть. Она падает на пол; на ее лице написано такое изумление, словно ее никогда в жизни не били. Черные туфли на высоком каблуке слетают у нее с ног. Цикада не ошибся: у нее действительно был при себе пистолет, потому что теперь он с громким стуком падает на пол и, скользя по плитке, отлетает в угол.

Один из мужчин бросается вперед. Лезвие ножа Цикады, сверкнув, описывает в воздухе дугу.

Положение шеи мужчины в пространстве, докуда Цикада может достать своей правой рукой; длина лезвия, расстояние до противника – он просчитывает все без исключения. Взмахивает ножом, представляя, как рассекает им подвешенную перед его глазами простыню. Привычное движение, которое помнит каждая мышца его тела. Отточенное и закрепленное годами практики, когда Цикада рассекал ножом подвешенные к потолку лоскуты ткани. Он делал это с тех пор, как начал работать на Иваниси. «Каждый день тренируешь свои броски и выпады, прыгая по татами, прямо как игрок в бейсбол. Ты похож на профессионального спортсмена», – подшучивал над ним тот.

Лезвие вонзается мужчине в шею. Цикада чувствует, как оно проходит через кожу, проникает вглубь плоти, рассекает сонную артерию, втыкается в кость.

Мужчина таращится на Цикаду, его рот открыт, движения останавливаются. Язык дергается, но он не может произнести ни звука. Его глаза затуманиваются. Из раны выступает кровавая пена, а затем кровь вырывается гейзером, как будто кто-то сначала пальцем зажал поливальный шланг, а затем резко отпустил. Цикада отталкивает мужчину. Его тело валится на пол, замирая в стремительно растекающейся по плитке луже крови.

Цикада принимает исходную позу и поворачивается, чтобы встретить второго мужчину – с короткой стрижкой. Тот взмахивает молотком, который он сжимает в правой руке. Цикада мельком бросает взгляд на его лицо.

– Эй! – Он уклоняется вправо, и молоток пролетает мимо. Его противник покачивается вперед вслед за инерцией своего удара. Цикада ухмыляется: – Ты ведь мой старый приятель, Сиба!

Тот же самый человек, которого он встретил всего несколько часов назад в глухом переулке рядом со станцией Токио. Чья стрижка делает его похожим на сиба-ину. Цикада бросает взгляд на второго, лежащего на полу, которому он только что взрезал шею. Вокруг его талии обмотана цепь. «А это был Тоса. Ха! Какая трогательная встреча… Сиба и Тоса. Или, может быть, Таро и Дзиро, две чудо-собаки?[34]»

Сиба бросается на него снова, целясь молотком. Цикада прищуривается. Он может просчитать траекторию движения его руки, увидеть линию, которую она прочертит в воздухе. Молоток приближается слева, Сиба метит ему в лицо. Цикада отклоняется назад, позволяя молотку пролететь над самым его носом – только для того, чтобы оценить, насколько быстро он на самом деле движется, – и вновь резко выпрямляется.

– В прошлый раз я отпустил вас, ребята, но на этот раз вам уйти не удастся. Уж извините. «Прощу тебя на первый раз», как поется в одной песне.

От силы собственного удара Сиба теряет равновесие, но каким-то образом удерживается на ногах и отводит назад правую руку с молотком. «Он собирается кинуть его в меня, – догадывается Цикада. – Если он швырнет его с такого близкого расстояния, мне конец». Едва эта мысль формируется в его голове, он выбрасывает вперед свою руку и метает нож.

Тот вертушкой пролетает в воздухе и вонзается Сибе в правый глаз.

Сиба отшатывается, не издавая ни звука. Не понимая, почему он больше не видит правым глазом, беспомощной грудой оседает на пол – как будто больше под тяжестью собственного веса, нежели от боли.

– Почему?.. – хрипит он в растерянности.

Думая, что Сиба спрашивает его, почему он их зарезал, Цикада отвечает:

– Потому что вы двое не такие крутые, как Таро и Дзиро.

Он вытаскивает из кармана свой второй нож, подходит к Сибе и ударяет его в солнечное сплетение. Проталкивает лезвие вверх – в грудную клетку. Точно так же, как он делает всегда. Еще одно привычное движение. Та же вибрация в его руке, когда он кромсает плотную материю. Когда Цикада выдергивает нож, то слышит характерный звук пульсирующей крови, вырывающейся из раны.

Сиба готов. Цикада вновь поворачивается к женщине. Сначала он удостоверяется, что пистолет все еще лежит на полу, вне ее досягаемости. Она, должно быть, только что поднялась на ноги, потому что еще не успела поднять его.

– Сразу предупреждаю, что не буду относиться к тебе по-особенному только потому, что ты женщина.

– Да кто ты такой?

Цикада чувствует, что она блефует. Она вовсе не так спокойна, как хочет казаться. Он окидывает ее пронизывающим взглядом с головы до кончиков пальцев на ногах. Короткие волосы, костюм, черные чулки. Туфли на высоком каблуке валяются рядом с ней. Бледная кожа. Белая, как у манекена.

– Извини, но я забираю этого парня с собой.

Цикада приседает на корточки, кладет нож на пол рядом со своим ботинком и внимательно смотрит на мужчину на матрасе. Тот связан кожаными ремнями. Они затянуты туго – настолько туго, что Цикада едва может их подвинуть. Он берется за них двумя руками, пытаясь сделать хотя бы небольшую щель между ремнями и собираясь постепенно их ослабить, но у него ничего не получается.

– Та-ак, похоже, тут у нас проблема…

«Как же так получается?.. Убить этих двоих ножом было гораздо проще, чем снять с него эти ремни».

Затем Цикада слышит шаги женщины по кафельному полу. Прежде чем успевает додумать свою мысль, он разворачивается, хватает с пола нож и вскакивает на ноги.

Бросив позади свои туфли, женщина в отчаянии бежит к двери. Цикада прищелкивает языком и замахивается, чтобы послать ей вдогонку нож… но затем останавливает себя. «Что с того, если я дам ей уйти?» – думает он.

Вновь приседает возле матраса и принимается за стягивающие мужчину ремни. Спустя некоторое время его настойчивость вознаграждается: постепенно путы ослабевают. Затем что-то выпадает у мужчины из руки. Слышен тихий металлический звук, когда эта вещица ударяется о пол. Цикада подхватывает ее и поднимает на уровень глаз. Кольцо. Камень не выглядит особенно дорогим, но, может быть, за него можно будет выручить немного наличных, так что Цикада прячет его в карман джинсов.

– Я пришел, чтобы спасти тебя, – говорит он мужчине в ухо. Тот быстро-быстро моргает. – Ну что, ты впечатлен?

Он понятия не имеет, кто этот человек, пришедший его спасти. Он практически уверен в том, что раньше они никогда не виделись. Что он знает наверняка, так это то, что этот человек освободил его от спутывающих его ремней.

Парень появился в тот самый момент, когда они собирались размозжить его пальцы молотком. Они били его кулаком в живот, пинали по ребрам, а затем длинноволосый мужчина схватил руку Судзуки и с силой вдавил ее в матрас, крепко прижав в основании пальцев. «Давай, раздроби их!» – скомандовал он своему коротко стриженному приятелю. «Сперва мы раздробим один-два пальца, и тогда тебе, может быть, захочется поговорить».

Судзуки покрылся гусиной кожей, представив себе, что будет с его пальцами после того, как по ним с силой ударят молотком: раздробленные в крошево кости, перемолотые сосуды и раздавленные ногти. В какое-то мгновение ему отчетливо показалось, что он уже не вернется отсюда живым, и его желудок скрутил болезненный спазм.

Именно в эту секунду Судзуки услышал, как кто-то ворвался в помещение из коридора.

Двое его мучителей прервались, чтобы посмотреть, что происходит. Они тоже не представляли, что случилось.

Из своего положения Судзуки не мог понять, как развиваются события и что за драка завязалась в комнате. Он закрыл глаза и опустил голову, вжавшись лицом в грязный матрас.

Когда крики и возня прекратились, он боязливо открыл глаза. Прямо перед ним лежало тело мужчины, который до этого стоял справа от него. Мужчина с короткими волосами и молотком в руке. Он лежал ничком на полу, отвернувшись от Судзуки. Тот мог видеть тощие лодыжки, выглядывавшие из его брюк. Его тело сотрясалось в конвульсиях.

Судзуки посмотрел в другую сторону и увидел второго специалиста по пыткам, также лежащего на полу. Под ним была какая-то темная лужа. Спустя долю секунды Судзуки осознал, что это кровь.

Единственным, кто находился в комнате, был тот, кто пришел спасти его, – очень молодо выглядящий юноша. Едва ли ему могло быть больше двадцати лет. Он смотрел на Судзуки взглядом ребенка с синдромом дефицита внимания; суетливый, без чувства собственного достоинства, – мальчишка, который, казалось, мог бы получать удовольствие от мелкого воровства в магазинах и выманивания у людей денег шантажом и угрозами. «Я пришел, чтобы спасти тебя», – сказал молодой человек, но он совсем не производил впечатления спасителя.

Теперь этот человек помогает ему подняться на ноги и говорит ему идти. Судзуки рукавом вытирает засохшую вокруг рта слюну. Во рту у него кислый привкус. Он чувствует резкий приступ тошноты.

– Виски, – говорит Судзуки и сам удивляется, – мне нужен виски из твоего бочонка.

– Чего?

– А, нет, ничего, не обращай внимания.

На мгновение в его затуманенной голове возникло чувство, будто он был спасен высоко в горах.

Юноша представляется как Цикада. Ему нет никакой причины называть свое имя, но он с гордостью это делает. Очевидно, это псевдоним. Еще, должно быть, он недоволен медленным шагом Судзуки, потому что подталкивает его идти быстрее.

– Давай, поторапливайся!

Затем подходит поближе и предлагает Судзуки опереться на его плечо.

– Здесь разве не было женщины? – Судзуки интересно, что произошло с Хиёко.

– Она смылась. Довольно шустрая. Возможно, побежала за своими приятелями. Преступники всегда быстро бегают, когда им нужно позвать подкрепление. Тупицы. Как будто можно решить все проблемы с помощью толпы безмозглых головорезов… Ты как думаешь?

– Кто ты такой на самом деле?

– Я – Цикада. Я же тебе сказал.

«На мой взгляд, ты не похож ни на одно поющее насекомое».

– Ты работаешь на Тэрахару?

– Не смешивай меня с этими засранцами. Это ты работаешь на Тэрахару. Я занимаюсь своими делами. Маленький личный бизнес. К тому же я не настолько знаменит, как ты.

– Я знаменит?

– Ты знаешь, где живет Толкатель, верно?

Судзуки не знает, как ответить. Быстрое «О чем ты?» или «Все так обо мне говорят, но я понятия не имею, о чем они», возможно, сработало бы в качестве защиты, но он упускает момент. Вместо этого запинается, его лицо напрягается, он с трудом сглатывает. Все это говорит гораздо больше, чем могли бы сказать слова.

– Так ты знаешь о Толкателе, – настаивает юноша, – я ведь прав?

Они проходят по коридору и подходят к лифту. Лифт стоит на первом этаже.

– Похоже, никто к нам не поднимается, – говорит Цикада.

Он нажимает кнопку «вниз», и лифт оживает. Слышно, как он движется наверх.

– Что, если мы спустимся на лифте, – начинает Судзуки, внезапно обеспокоившись, – а люди Тэрахары уже будут нас там поджидать?

Он с легкостью может вообразить себе эту сцену. Лифт приезжает на первый этаж, двери открываются. Там их уже поджидают Хиёко и ее «сотрудники» с нацеленными на лифт пистолетами. Все они одновременно открывают огонь. Судзуки бесчисленное количество раз видел подобные сцены в боевиках, но ему достаточно один раз столкнуться с подобным в жизни, и для него все будет кончено.

– Это будет все равно что войти в гнездо шершней.

– Цикада в гнезде у шершней – такое не каждый день увидишь, – Цикада безразлично улыбается, нисколько не обеспокоенный.

Двери лифта с лязгом открываются. Цикада убирает руку, которой поддерживал Судзуки, и вместо этого толкает его в спину, силой запихивая в лифт.

– Мы испытываем судьбу. Но, думаю, все будет в порядке. Я не слышал, чтобы к зданию подъезжала куча машин. Даже если она позвала всех своих дружков, они обычно не самые умные ребята, так что если они появятся, то наделают кучу ужасного шума. Мы услышим визг тормозов, хлопанье дверей, ругань и все в этом роде. А пока этого не слышно, считай, все нормально.

– В этом есть логика, но все-таки это не стопроцентная вероятность. – В этот момент Судзуки понимает, что Цикада стоит позади него и его рука упирается Судзуки в спину.

– Если случится так, – отвечает Цикада, – что, когда двери откроются, на нас окажутся направлены стволы пушек, я воспользуюсь тобой как щитом. Уж извини.

Лифт движется невыносимо медленно. Он как будто специально пытается вывести их из себя, неторопливо ползя вниз по шахте и раскачиваясь из стороны в сторону, как будто в любой момент может внезапно рухнуть вниз.

– Я хочу, чтобы ты отвел меня к Толкателю.

– К Толкателю… – Судзуки прислушивается к тому, как звучит это имя. Кажется, все ищут Толкателя. – А что тебе нужно от Толкателя?

– Встретиться, поговорить.

– Только это?

– А что?

– Ты хочешь свести с ним счеты? У тебя есть на него какая-то обида?

– А что, без обид и сведения счетов я не могу хотеть с ним встретиться?

Лифт доезжает до первого этажа. Судзуки задерживает дыхание. Двери начинают открываться. Все, что ему остается, – это молиться. Его голова наполняется образами: бесчисленные стволы пистолетов, бесчисленные пальцы на спусковых крючках, ураган пуль, прошивающих его тело, море крови, взрыв боли, его собственный крик ужаса, его разорванные в клочья внутренние органы. Он бессмысленно обещает себе, что, если его застрелят, последним словом, которое он произнесет, будет имя его жены. Он будет кричать ее имя. Ноги становятся ватными, и Судзуки чувствует, что они вот-вот откажут.

«Почему все это происходит со мной?» Его захлестывают сомнения и страх. Но он пытается прогнать эти чувства любимым выражением его погибшей жены: «Я просто должен это сделать. Да. Ради нее». Он берет себя в руки, выпрямляется и сжимает зубы. «Я делаю все, что в моих силах. Я делаю это для тебя».

Двери полностью открыты. Судзуки хочет зажмуриться, но подавляет это желание, напрягая мышцы лба и щек. Что бы ни случилось, он хочет это увидеть.

Перед ним расстилается пространство первого этажа, пустое и тихое. Воздух абсолютно недвижим. Никакой засады.

– Безопасно, – легкомысленно сообщает Цикада.

Судзуки сжимает губы, затем с облегчением выдыхает.

Затем они направляются к выходу.

– Какой он – Толкатель? – Голос Цикады словно иглой колет Судзуки в спину.

– У него есть семья. – Судзуки решает попробовать и изменить решение Цикады, обратившись к его состраданию. Он рассудил, что если у Цикады нет какой-то конкретной обиды, то он не будет столь полон решимости убить человека вместе с его семьей. – Двое маленьких детей. Может быть, ты бы мог сделать для него исключение?

Цикада весело присвистывает.

– Да ладно, это же мой конек!

– Ч… чт… о?

– Это моя специальность. Я – тот самый парень, которого нанимают, когда нужно убить целую семью. Все складывается еще лучше.

Не очень понимая, что это за странная шутка, Судзуки смотрит на Цикаду. Судя по выражению лица молодого человека, не похоже, чтобы тот шутил. Он выглядит искренне обрадованным. «Еще одна саранча. Все они – саранча».

С водительского сиденья доносится мужской голос: «Ну что, прокатимся?» Кит прячется под шерстяным одеялом на задних сиденьях. Он сложил картонные коробки и положил их на сиденья, чтобы туда поместиться.

Пистолет он заткнул сзади за пояс. Тот, что взял из квартиры Иваниси. Свой собственный пистолет, который он ни разу в жизни не заряжал, Кит выбросил в реку, предварительно стерев с него все отпечатки пальцев.

– Почему ты так хочешь узнать, где находится Толкатель? – спрашивает человек на пассажирском сиденье. – Зачем ты его разыскиваешь? Насколько я понял, ты не работаешь на Тэрахару. Почему ты на этом так зациклен?

Человеку, сидящему рядом с Цикадой, должно быть, известно местонахождение Толкателя.

– Ни на чем я не зациклен. Слушай, у тебя есть два варианта. Ты либо можешь здесь и сейчас рассказать мне то, что я хочу знать, либо я это из тебя выбью. Второй вариант намного жестче. Тебе будет больно, а результат будет таким же, как при первом варианте.

– Это то же самое, через что я только что прошел! – с горечью восклицает человек на пассажирском сиденье. – То же самое, что делали со мной люди Тэрахары! Они причиняли мне боль, пытаясь заставить меня заговорить. То, что ты предлагаешь, ничем не отличается от того, что делали они!

– Ну и что с того?

Человек на пассажирском сиденье погружается в молчание. Лежа под шерстяным одеялом, Кит не может сказать, раздумывает ли он сейчас над ответом или же уже принял твердое решение не говорить.

– Ладно, давай-ка поедем в другое место и там спокойно все обсудим, – говорит Цикада, одновременно шумно ерзая и что-то пытаясь найти. – Где ключ зажигания? Ты его где-нибудь видел?

У Кита возникает ощущение, что вопрос адресован ему, хотя он знает, что он тут совершенно ни при чем. Однако, если машина никуда не поедет, для него это будет большой удачей. Он начинает медленно подниматься, собираясь предстать перед Цикадой и его пленником.

Машина внезапно начинает дрожать, и Кит падает обратно на сиденье. Сначала он решает, что завелся двигатель, но дело, конечно, не в этом. «Не может быть», – думает он, но, разумеется, происходит именно это. Начинается головокружение. Его голова взрывается болью – такой сильной, что она как будто раскалывает его пополам.

«В конце концов, я действительно к тебе пришел», – произносит голос прямо ему в ухо. Он открывает глаза и смотрит налево.

Рядом с ним человек в деловом костюме, с аккуратно расчесанными на пробор черными волосами. Он тоже находится под одеялом, и его лицо прямо рядом с лицом Кита. Находиться под одним шерстяным одеялом со взрослым мужчиной не особенно удобно, но Кит не может его прогнать. В конце концов, тот – призрак.

«Ты убил для меня Кадзи», – говорит мужчина с благодарностью.

Это тот самый человек, который повесился в номере отеля прошлой ночью. Искренний и преданный личный секретарь, сыгравший роль жертвенного ягненка, чтобы покрыть грязные делишки Кадзи. Жертва номер тридцать три.

«Я был так счастлив, когда узнал, что ты заставил Кадзи совершить самоубийство, – продолжает он мягко; его слова льются, подобно спокойному речному потоку. – Теперь, когда Кадзи мертв, я уверен, что пройдет совсем немного времени, прежде чем он вновь наймет меня на должность личного секретаря здесь, в потустороннем мире ».

Кит ничего не говорит. Просто терпеливо ждет, когда мужчина исчезнет. Отчаянно надеясь, что тем временем его не обнаружит Цикада.

«Но разве подобная работа не вызывает у тебя печаль?»

Кит не отвечает. Он щиплет себя за переносицу и крепко зажмуривается.

«Судя по всему, у тебя очень много проблем. Ты страдаешь».

Кит продолжает хранить молчание, но у него такое чувство, что он сможет выдержать от секретаря еще не более двух-трех сентенций, прежде чем взорвется приступом ярости и начнет на него кричать. «С каких это пор у меня появились проблемы с самоконтролем?.. Все написано в рецепте. – Кит вспоминает слова Танаки. – Это – тоже часть рецепта? Потому что если “да”, – мысленно добавляет он, – то мне не остается ничего, кроме как действовать, и не важно, исчезнет этот призрак или останется здесь». Кит не видит и не слышит никого на водительском и пассажирском сиденьях, но точно знает, что они там. Даже если он их не видит, все равно может их достать. «Я должен уладить все мои дела. Я должен все закончить». Кит принял решение.

Он медленно сгибает колени. Лицо секретаря совсем близко – это его нервирует. Он может почувствовать дыхание из его ноздрей. Кит готов появиться из-под одеяла, словно вырываясь из своей иллюзии в реальность. Его голова как будто плывет. Он слышит тихий голос секретаря:

«Пришло время».

Кит молниеносно вскакивает и протягивает руки в направлении водительского сиденья. Его левая рука крепко обхватывает лоб Цикады.

Призрак исчез. Теперь Кит видит на переднем сиденье Цикаду. Он чувствует то, к чему прикасаются его руки. Цикада отражается в зеркале заднего вида – замерший, напряженный, как будто обратившийся в ледяную статую.

Кит дергает голову Цикады назад, ударяя о подголовник. От силы удара все сиденье вздрагивает.

Он понятия не имеет, что происходит. К тому моменту, как он может что-то сообразить, какая-то огромная сила тащит его назад. Его задница оказывается поднятой в воздух, а каблуки его туфель едва касаются пола.

Что-то держит его сзади за воротник куртки. Он наконец понимает, что его кто-то схватил. Кто-то невероятно сильный. Сильный настолько, что ему кажется, будто его тащит за собой машина или мотоцикл. Этот человек выволакивает его из машины.

Теперь Цикада видит под собой асфальт, а прямо перед ним стоит кроссовер, в котором он только что сидел. Его тело внезапно становится невесомым. Его поднимают, как туристическую сумку. Волокут на обочину. Асфальт под его ногами сменяется землей.

Всего минуту назад он сидел за рулем бело-серого кроссовера. В голове у него царит хаос, но в этом, по крайней мере, он не сомневается. После того как Цикада угрожал человеку, которого спас, он шарил по карманам своих джинсов в поисках ключа от машины. Неожиданно прямо перед ним откуда-то из-за его спины появилась рука. Он не вполне поверил в то, что увидел. У него даже не было времени отреагировать. К тому моменту, как Цикада успел один раз изумленно моргнуть, эта рука уже легла ему на лоб. Затем все поле зрения скрылось. Все, что он видел, – это линии на чьей-то ладони и тонкие щели между пальцами, сквозь которые пробивался свет заходящего солнца. Мгновение спустя его голову дернули назад, ударив о подголовник. Удар был такой сильный, что в его голове как будто сверкнула яркая вспышка, перед глазами все побелело, и он потерял сознание. Должно быть, получил сотрясение мозга, потому что все, что он мог вспомнить об этом моменте, – какая-то странная дрожь, похожая на озноб, в самой глубине его существа.

Он очень расплывчато помнит, как открылась дверь машины. К тому моменту, как Цикада пришел в себя, он уже был на улице, и неизвестный человек тащил его на обочину.

Что-то колет его левую щеку. В ноздри проникает запах травы. Опавшие зеленые веточки царапают его тело.

Роща криптомерий.

Та самая роща криптомерий, которую он видел перед зданием, – мрачная, подавляющая, источающая ауру глухой угрозы. Теперь Цикада среди исполинских деревьев. Это совсем недалеко от дороги, но в лес не проникают никакие звуки снаружи. Его волокут все дальше в заросли, но ему кажется, будто он погружается в темную глубину пещеры.

«Кто этот парень? – Эта мысль впервые приходит ему в голову. – Он прятался на этом чертовом заднем сиденье». В это почти невозможно поверить. Цикада пытается повернуть голову, но никак не может рассмотреть того, кто его схватил.

Чудовищная первобытная сила, с которой его увлекают в темноту леса, беспорядочность движения заставляют его почти поверить в то, что он оказался во власти взбесившейся лошади, а не обычного человека.

Даже когда его переворачивают и закидывают за спину, как рюкзак, ему удается сунуть правую руку в задний карман джинсов. Он обхватывает пальцами рукоятку ножа. Затем пытается ударить им в спину своего противника.

Его первый удар не достигает цели. Возможно, в своем полубессознательном состоянии он неправильно оценил, где этот человек находится, или же неверно выбрал угол удара, – так или иначе лезвие лишь рассекает воздух. «Как я мог промахнуться, – в бешенстве думает Цикада, в точности как человек, который вложил все свои сбережения в лотерею и при объявлении результатов узнал, что он ничего не выиграл. – Я никогда не промахиваюсь!»

Затем он падает. Рука, удерживавшая его за воротник, отпускает, и Цикада приземляется на копчик. От импульса удара он откидывается навзничь и распластывается на земле. После вспышки боли чувствует спиной прохладную сырость лесной почвы. Тотчас группируется и перекатывается на бок. К его одежде, рукам и лицу прилипают грязь и травинки. Цикада поднимается на ноги.

Он все еще пошатывается, его тело бьет крупная дрожь.

– Кто ты такой?!

Сжимая в руке нож, наконец смотрит на того, кто на него напал.

«Да он огромный!»

Мужчина стоит на небольшом расстоянии. Его тело выглядит крепким и сильным. Несмотря на сумрак, клубящийся среди деревьев, Цикада прекрасно его видит. Больше чем на голову выше его самого. Широкие плечи. Короткие волосы. Глубоко посаженные глаза под сурово нахмуренными бровями. Правильный нос, правильные, благородные черты лица. Его можно было бы назвать красивым, если б не узкие глубоко посаженные глаза, из-за которых эта часть лица кажется погруженной в тень. На нем черное кожаное пальто. Руки свободны: никаких признаков пистолета или ножа. Цикада видит, как он дышит. Ощущает ритм. Вдох, выдох. Его собственное дыхание выравнивается, и он начинает дышать в том же ритме, что и огромный человек перед ним.

– Ты – Цикада, – говорит мужчина. Его голос звучит мягко, но при этом в нем чувствуется странная подавляющая мощь. От него как будто проходит рябь по разделяющему их воздуху. Можно подумать, что эти слова сказали криптомерии.

Цикада смотрит наверх. Гигантские сорокаметровые деревья закрывают небо. Промежутки между ними не больше нескольких метров. По шершавой красно-коричневой коре тянутся вертикальные полосы, отчего кажется, что по этим линиям их можно с легкостью расколоть на части. Ветви изгибаются кверху, покрытые растущими по спирали, близко посаженными иголками, и зловеще шелестят на ветру. Между ними с трудом пробиваются слабые лучи вечернего солнца.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Судя по той легкости, с которой огромный человек тащил его через лес – как ничего не весящую куклу, – и по бесстрастному выражению его лица, он не обычный преступник. Ничего общего с Сибой и Тосой – это очевидно с первого взгляда.

– Ты должен был убить меня. – Когда мужчина говорит, его губы едва двигаются; спокойный голос ползет к Цикаде по лесной почве.

Того наконец осеняет:

– Так это ты! Большой парень, которого хотел убрать Кадзи!

– Почему ты не пришел, чтобы выполнить свою работу?

Цикада сосредотачивается на собственном дыхании. Мужчина не выглядит так, будто собирается на него напасть. Цикада делает шаг к нему навстречу. Он спокоен, но постоянно следит за дистанцией. Контролировать дистанцию – это главное. Контроль дистанции – это залог победы. Дистанция для удара ножом, длина собственной руки, длина лезвия, правильный угол для того, чтобы наверняка попасть в сонную артерию или другую жизненно важную точку. Нужно приблизиться на достаточное расстояние, чтобы нож ударил точно в цель.

Он знает, что единственный промах будет стоить ему жизни. Этот огромный человек мгновенно его прикончит: Цикада не сомневается в серьезности угрозы, с которой он столкнулся. Делает еще один шаг, примериваясь. Большой человек все еще стоит совершенно неподвижно. Просто стоит и смотрит на него тяжелым пронизывающим взглядом.

«Как скала», – пораженно думает Цикада.

Еще два шага. Еще один. Он считает про себя. Другой. Затем отталкивается от земли. Между ними остается два метра. Он внезапно выхватывает нож; его движения такие быстрые, что за ними невозможно уследить.

Цикада уверен, что мужчина не сможет уклониться. Он атакует со слишком близкого расстояния. Опавшие веточки криптомерий хрустят у него под ногами.

Лицо большого мужчины становится напряженным, и он поспешно отклоняется влево.

«Слишком медленно!»

Цикада наносит удар правой рукой. Одновременно делает замах левой – в ней он прятал второй нож.

Большой мужчина движется гораздо более ловко и проворно, чем можно было ожидать от человека таких размеров. Но он, должно быть, слишком сосредоточился на правой руке Цикады, потому что на какую-то долю секунды все же запаздывает. Цикада целился ему в живот. Мужчина поворачивается, и удар приходится в бок: Цикада бьет, как боксер, наносящий хук справа. Лезвие прошивает пальто и вязаный свитер под ним. Цикада сосредотачивает все свое внимание на острие ножа. Он представляет это: лезвие, погружающееся в плоть, давление его пальцев на рукоятку, импульс, передающийся через его ладонь вверх по руке, достигающий его мозга. Кровь, хлещущая из раны. Цикада проталкивает нож все глубже. Сцена вспыхивает в его сознании – яркая, как сама реальность.

Большой мужчина падает назад, уклоняясь от удара. Кажется, что земля и стволы деревьев вздрагивают под его весом, и по роще разносится эхо его падения. Лезвие ножа, не достигнув цели, рассекает воздух. Мужчина все еще сидит на земле, упираясь отведенными назад руками, и смотрит наверх. Но в следующую секунду он уже вновь на ногах.

Цикада возвращает руки в исходное положение для новой атаки и восстанавливает баланс.

– Ты большой, но ты еще и быстрый, да? Не ожидал… – Говоря это, он одновременно думает: «Это плохо».

Большой мужчина стоит, выпрямившись во весь рост, и отряхивает с ладоней налипшую землю. Он смотрит вниз, на дыру в своем пальто. Прижимает к ней руку, затем смотрит на кровь на своей ладони. С любопытством рассматривает темную жидкость, вытекшую из своего тела, – так, как будто это для него нечто новое.

– Не очень сильно тебя поранил, да? – Ладони Цикады покрываются потом. – На этот раз я тебя достану.

«А я правда смогу?»

– А ты, кажется, любишь поговорить, – тихо произносит большой мужчина; в его голосе нет ни насмешливости, ни презрения.

– Ну да, цикадам нравится устраивать много шума.

– А киты большие.

– А-а-а… – Цикада понимающе опускает голову. – Я недавно слышал о тебе от Иваниси. Так это ты – Кит… Напомни, пожалуйста, в чем твоя фишка… Ты заставляешь людей убивать себя, верно?

– Люди, которые встречают меня, сами совершают самоубийство.

– Ну да, конечно, – Цикада изображает на лице искусственную улыбку.

– Все люди хотят умереть.

– Если в этом дело, то позволь тебя спросить… – Говоря, Цикада медленно переносит центр тяжести тела, получше упираясь в землю ногами. Он ищет способ подобраться ближе. Ему нужно еще раз оказаться в зоне досягаемости. Нужно найти способ, которым получится достать этого парня. «Но как это сделать?»

– Что?

– Мужик, на которого я работаю, его зовут Иваниси. Ну, то есть не то чтобы я на него работаю, он просто отвечает заказчикам по телефону. Я хочу, чтобы ты с ним встретился. Ты говоришь, что всякий, кто встречает тебя, кончает с собой, потому что ему начинает хотеться умереть, верно? Иваниси – наглый, упрямый ублюдок, так что это может оказаться труднее, чем обычно, но я был бы тебе очень благодарен, если б ты избавил меня от него.

Выражение бледного бескровного лица Кита остается неизменным.

– Это было совсем не трудно.

– Что?! – Голос Цикады предательски срывается на панический визг.

– Иваниси был таким же, как все. Он встретился со мной. Он умер.

Цикада с трудом сглатывает слюну. Нож едва не выпадает из его руки.

– Так значит, ты уже приходил к нему…

– Перед тем, как прийти сюда.

– Как он умер?

– Ты хочешь знать?

– Да, я хочу знать, – Цикада лишь пожимает плечами.

– Он полетел, – просто отвечает Кит. Цикада не может понять, то ли он щадит его чувства и не хочет вдаваться в подробности, то ли ему просто все равно. – Вылетел из окна.

– А, вот как… – Цикада не знает, что еще сказать.

– Этот человек, Иваниси, – продолжает Кит, делая шаг вперед, но Цикада не замечает, что расстояние между ними сокращается; ему просто кажется, что внезапно фигура Кита стала еще более огромной. – Он надеялся на тебя. Хотел, чтобы у тебя все сложилось наилучшим образом.

– У меня? Он? Он ничего для меня не хотел.

Цикада не понимает, каким образом Кит стал больше, чем прежде: он определенно не видел, как тот к нему приблизился. Чудовищная фигура словно загораживает все остальное. Как возвышающийся перед путником непреодолимый горный хребет.

– Но, наверное, я должен поблагодарить тебя. Ничего в жизни я не хотел больше, чем избавиться от него.

– Эти слова действительно исходят из твоего сердца?

– Да, конечно. Из самого сердца. Я терпеть не мог этого типа. Что, ты думаешь, я просто строю из себя крутого, чтобы скрыть мою грусть?

«Иваниси мертв. Это значит, что теперь я свободен», – так сперва думает Цикада. Это совсем другая концовка, чем в фильме Габриэля Кассо. «Иваниси мертв, а я все еще жив. Это значит, что я никогда не был его марионеткой». Он представляет печальную заключительную сцену фильма, в которой молодой человек, лежащий на больничной койке, шепчет: «Я буду хорошей марионеткой, только позволь мне быть свободным». «Всё не так, как у меня».

Цикада склоняет голову набок, чтобы заглянуть Киту прямо в глаза. Стоит ему так сделать, как он чувствует, будто холодный ветер обдувает ему спину. Все волоски на его теле встают дыбом, и тело охватывает дрожь. Инстинктивно он чувствует, что ни в коем случае не должен смотреть в эти глаза, но не может отвести взгляд. Его ноги как будто приросли к земле, и он не силах пошевелиться.

Вместо глаз у Кита как будто две черные дыры. Может быть, это всего лишь тени от деревьев, но там, где должны быть веки и глаза, – только пустота, подобная тьме в глазницах черепа. Цикада изо всех сил прищуривается и с трудом различает белизну глазных яблок, но зрачки и радужные оболочки остаются провалами в пространстве.

Эти провалы затягивают его внутрь. «Что это такое?» – думает Цикада, но к тому моменту, как эта мысль формируется в его голове, его уже поглотила бездна. Все его тело провалилось в вязкое ничто и тонет все глубже, падая в самые глубины океана, куда никогда не достигает свет. Вода повсюду, она тяжелая и темная – темнее, чем сама ночь; она захлестывает его, наполняет рот. Боли нет. Вода забирает его. Пожирает его. Потусторонняя, чуждая субстанция заполняет его тело, проникает в каждую пору, разрушает его существо, подобно термитам, пожирающим ствол дерева. Он полностью растворяется в этой темной жидкости. И все это время не может отвести глаз от пристально смотрящего на него Кита.

Желеобразная, липкая тоска разливается у него в груди, заполняет его голову. Он чувствует ее.

Мрачные мысли и чувства захлестывают сердце Цикады. Он чувствует внутри какую-то сырость и липкость, и в то же время ему кажется, что внутри него сухая, безжизненная пустыня. «Что… – возникает в его голове затуманенная мысль, – что происходит?»

Цикада пытается собраться с мыслями, заставить свой ум работать, но это похоже на попытку выбраться из зыбкого болотного ила. Незнакомая тоска и растерянность пугают его. Он словно утратил все свои иллюзии и охвачен глубоким разочарованием собой, его окутывают уныние и чувство безнадежности. Он никак не может понять, что это за упадок духа, которого он раньше никогда не испытывал.

Затем его словно озаряет.

«Я что же… Неужели это… нет, не может быть… – Ответ приходит к нему со всей очевидностью: – Неужели меня мучает чувство вины?»

Цикада слышит хор голосов; их слишком много, чтобы он мог их сосчитать. Шепоты, крики, вопли ярости, мольбы о милосердии… Перед его внутренним взором теснятся лица – множество лиц. Лица, искаженные страхом, болью, яростью, и их голоса. Это бесчисленное множество лиц и голосов грозит раздавить его, подобно обрушившейся на него волне. Они наваливаются на него, заполняют его уши, ослепляют глаза.

Теперь Цикада понимает, что все эти лица, все эти голоса принадлежат людям, чьи жизни он забрал. Их проклятия и причитания наполняют надвигающуюся на него тьму. «Я не чувствую себя виноватым, все это полное дерьмо», – в бешенстве думает он про себя. Но это ничего не меняет.

«Это все вина Иваниси, – произносит один голос. Кажется, будто он принадлежит Киту, но Цикада знает, что это не так. – Теперь, когда Иваниси больше нет, крышка запечатанного сосуда открыта, – продолжает голос. – Единственная причина, по которой ты мог убить всех этих людей, нисколько не чувствуя себя виновным, – то, что у тебя был Иваниси. Ты этого не знал? Он руководил тобой, он направлял тебя. Теперь он мертв, и все они явились к тебе. И ты тонешь в этой тьме».

Глаза Кита по-прежнему прикованы к Цикаде.

«Иваниси не имел надо мной никакой власти. Что с того, что его больше нет? Для меня нет никакой разницы, – настаивает про себя Цикада. – У меня была жизнь и до встречи с ним». Но едва он говорит это себе, как его потрясает ужасное прозрение. У него темнеет в глазах, как будто ком грязи с размаху ударился ему прямо в глаза. В следующее мгновение он уже стоит на коленях. Жизненная сила покидает его. «Я не могу вспомнить ничего до того момента, как встретил Иваниси».

Осознание этого факта буквально раздавливает его. «Этого не может быть», – пытается выговорить он, но все, что выходит из его рта, – это сбивчивое дыхание.

«Я действительно существую?»

Все люди хотят умереть.

Эти слова неотступно звучат в его голове, придавливая его к земле. «Ну уж нет!» Но вот его правая рука, вытянутая перед ним. Это единственная часть его тела, которую он чувствует. Все остальное тело пребывает в оцепенении. В его руке – нож. Лезвие направлено на него самого.

«Это… подожди…»

Цикада понимает, что он собирается зарезать самого себя, и чувствует приступ паники. Но, несмотря на это, тело его не слушается. «Все люди хотят умереть». На этот раз, когда Цикада слышит это, он отвечает вслух:

– Да, знаешь что, я правда хочу умереть. Это именно то, чего я всегда хотел.

Все еще глядя в глаза Кита, Цикада поднимает правую руку. Он стоит на коленях, собираясь вонзить нож себе в живот. «Я с самого начала не существовал».

Цикада видит слабый свет, проникающий между ветвями криптомерий. Он не уверен, что́ это – лучи заходящего солнца или свет дорожных фонарей. Эти едва мерцающие полоски света.

Деревья начинают раскачиваться. Должно быть, там, наверху, поднялся ветер. Громкий шелест ветвей и хвои поторапливает Цикаду. «Пришло время, время умирать», – как будто кто-то подталкивает его в спину. «Заткнитесь, заткнитесь, если я умру – прошу вас, только заткнитесь!» Он принял свое решение – и теперь спокоен. Он поднимает руку, сжимающую нож, готовый нанести удар…

А затем все как будто проясняется. Туман, окружавший его, рассеивается.

Мгновение Цикада пребывает в замешательстве, не осознавая, что происходит. Затем видит…

Кит выглядит иначе. Он стоит там же, где и был, но его глаза полуприкрыты. Как будто бы он спит.

Судзуки не представляет, что происходит. В какое-то мгновение дверь кроссовера со стороны водительского сиденья распахнулась, и Цикаду выволокли из машины.

Предоставленный самому себе, несколько мгновений Судзуки просто сидит на своем месте, пораженный и озадаченный. Со связанными руками и ногами, он чувствует себя кем-то вроде гигантской гусеницы, но, раскачивая тело взад и вперед, наконец ухитряется немного приподняться и заползти на сиденье, так что теперь он лучше видит, что происходит, с места водителя.

Вдалеке Судзуки замечает Цикаду. Огромный, хорошо сложенный человек тащит его по земле, держа за воротник, в направлении рощи криптомерий.

«Я должен выбраться», – думает Судзуки, извиваясь всем телом и пытаясь принять более удобное положение. Он хочет открыть пассажирскую дверь, но у него не получается. Повернувшись спиной к двери – так, чтобы его связанные руки могли дотянуться до ее ручки, – изо всех сил вытягивает пальцы, пытаясь ухватиться за ручку, но все тщетно. Дверь не открывается. Его пальцы лишь безрезультатно скользят по гладкому металлу. Сердце бешено колотится. Судзуки изо всех сил изворачивается и продолжает свои попытки. Каждый мускул, начиная от мышц указательного пальца и заканчивая бицепсами, кажется, вот-вот сведет судорогой, но он не может позволить себе беспокоиться об этом.

Судзуки думает о своей жене. Он видит ее, раздавленную внедорожником, когда с первого взгляда понятно, что она не вернется к жизни. «Не время думать о ней сейчас».

В этот самый момент Судзуки слышит, как за его спиной открывается дверь. Удивленный, поворачивает голову, чтобы посмотреть. «Что еще?..» – уныло думает он, одновременно растерянный и напуганный.

– Похоже, тебе нужна помощь.

Перед ним стоит Асагао.

Пытаясь сориентироваться, он медленно осматривается. Цикада, стоящий на коленях, должен быть прямо здесь, но он исчез.

До настоящего момента всякий раз, когда его посещали видения, они начинались с головокружения и сильной головной боли. На этот раз ничего подобного не было, поэтому Кит не получил никакого предупреждения, что это произойдет. Похожий на шепот шелест ветвей криптомерий и свист ветра в его ушах вдруг стали громче. Затем он понял, что перед ним никого больше нет, и подумал: «Скверно».

Цикада целился ножом в собственный живот; в его глазах притаилось темное свечение, характерное для тех, кто готов к смерти. Кит видел это всего несколько мгновений назад. Но теперь все сведено на нет этим его «простым физическим расстройством». Кит чувствует приближение опасности.

Он мысленно возвращается в квартиру Иваниси. Когда Кита охватило головокружение и он оказался в плену своих видений, Иваниси дополз до своего пистолета. Кит вернулся в самый последний момент, когда был на волосок от гибели. Если б он обрел чувство реальности секундой позже, Иваниси застрелил бы его. Он знает, что этот случай – еще более опасный. Цикаду нигде не видно.

Как если б ногу ему свело судорогой, Кит делает шаг вперед и наносит удар правой ногой туда, где Цикада был секунду назад. Он боится, что в любой момент тот может выскочить откуда-нибудь сбоку. Он пытается разогнать темные облака сомнений, но, как и ожидалось, у него ничего не получается.

«Не такой уж ты и страшный, мистер Самоубийца…»

Кит слышит голос и оборачивается. Это Иваниси. Стоит прямо перед ним. Иваниси, который выпрыгнул из окна собственной квартиры не более часа назад. На нем все тот же пурпурный кардиган, в котором он встретил Кита; он улыбается теми же кривыми, покрытыми налетом зубами.

«А ты был так близок к тому, чтобы вывести Цикаду из игры…»

– Я бы это и сделал, если б ты не появился, – парирует Кит.

«Так ты хочешь сказать, что я спас Цикаду?»

– Получается так. – Кит отчаянно вертит головой во все стороны, пытаясь следить за окружающим пространством под углом в триста шестьдесят градусов. – А теперь я сам нуждаюсь в спасении.

«Нет, Цикада все еще витает в облаках. – Каким-то образом голос Иваниси звучит одновременно радостно и грустно. Призрак проходится по земле, наступая на опавшие веточки криптомерий, но под его подошвами не слышно их хруста. На влажной земле не остается следов. – Цикада намного крепче меня, – говорит Иваниси с улыбкой. Затем вдруг смотрит себе под ноги; его нижняя челюсть двигается, как будто он что-то жует. – О, смотри-ка, ты уронил свою книгу».

Кит, встревожившись, тоже смотрит вниз. Книга должна была быть во внутреннем кармане пальто, но каким-то образом выскользнула и упала на землю. Она лежит лицевой стороной вверх. Ветер раскрыл ее и перелистывает страницы; слышится их тихий шелест. Страницы переворачиваются одна за другой, затем останавливаются.

Кит уже собирается наклониться и поднять ее, когда Иваниси начинает говорить:

«Посмотри, что написано на этой странице. Видишь? “Всяк об себе сам промышляет и всех веселей тот и живет, кто всех лучше себя сумеет надуть”. Самый счастливый человек из всех – тот, кто лучше обманывает самого себя. Как насчет этого? У тебя получается себя обманывать?»

– Я себя не обманываю.

«В таком случае ты, должно быть, несчастлив».

Кит пропускает колкость мимо ушей и подбирает книгу. Каким-то образом с противоположной стороны налетает новый порыв ветра и листает страницы в обратном направлении. Когда они останавливаются, его внимание привлекает другая строчка: «А тебе Бог что за это делает?»

Эти слова заставляют его на мгновение остановиться. Он пытается припомнить, кто их сказал. Раскольников или Соня? Или какой-то другой русский? Эти слова как будто попадают к нему сразу непосредственно в сознание, минуя хрусталик и сетчатку глаза.

– Бог? Ты что, имеешь в виду Джека Криспина?

Иваниси говорит что-то непонятное.

Кит закрывает глаза.

«Чем спрашивать, что делает для тебя Бог, гораздо лучше задать другой вопрос – сделал ли Бог когда-нибудь хоть что-нибудь хоть для кого-нибудь? Вот что существенно, – думает Кит. – Но, если забыть о Боге, забыть о других людях, – сделал ли хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь что-то для самого себя? Способны ли люди на это? Как только они понимают, что не могут сделать ничего для самих себя, они хотят умереть. Люди просто живут – без цели, без предназначения. Они живут так, будто уже умерли. И стоит им понять это, как они решаются на смерть».

Где Цикада? Кит не представляет, чем занят его противник, стоит ли он все еще на коленях, ползает ли на четвереньках и находится ли вообще в роще криптомерий до сих пор.

Кит стоит неподвижно и прислушивается, силясь уловить какое-нибудь дыхание или шаги, шуршание одежды или нечаянное шмыганье носом. Он причувствуется к дыханию. Он чувствует даже капли древесной смолы, выступающие из коры криптомерий. Слышит, как в деревьях движутся соки. Его восприятие максимально обострено, его слух не пропускает ни единого звука. Он открывает глаза и видит вспышку света.

В нескольких десятках метров от него по дороге проезжает машина. Лучи света от ее фар медленно движутся в горизонтальной плоскости через его поле зрения.

Кит провожает их взглядом. В это мгновение его голова покачивается, как будто его ударил в висок резкий порыв ветра. «Я в реальности». Кит снова прищуривается.

Он тянется к книге, лежащей на земле, наклоняется, протягивает к ней правую руку.

Теперь он одновременно видит две вещи.

Первая – пистолет. Пистолет, который он забрал из квартиры Иваниси, лежащий на земле, и его рука, тянущаяся к нему. Вовсе не книга, а пистолет.

Вторая – Цикада. Он стоит, крепко уперевшись ногами в землю, спиной к Киту, но глядя на него через плечо. В его руке нож.

Из-за того, что Кит нагнулся, удар Цикады не достиг цели и опять рассек только воздух. Он выглядит ненадолго выведенным из равновесия неудачной атакой. Кит поднимает пистолет, выпрямляется и вытягивает вперед руку. Его палец на спусковом крючке.

Он восстанавливает баланс после промаха, разворачивается, чтобы вновь оказаться с Китом лицом к лицу. Занося нож для нового удара, чувствует тепло, разливающееся в его груди.

– А? – Его движение останавливается, как у марионетки, которой внезапно обрезали нити. Цикада прижимает обе руки к груди. «Горячо», – думает он, но не знает, откуда исходит этот жар. Пытается сделать вдох, но ему едва удается с хрипом втянуть немного воздуха – и он не может выдохнуть. Он не может дышать. Поднимает руки, чтобы дотронуться до своего горла. К тому моменту, как он понимает, что его подстрелили, колени начинают подгибаться. Цикада заваливается на бок, падая на большую сухую ветку. Бок ему прошивает боль. Ухо прижимается к холодной, сырой земле.

Он смотрит наверх. Раскачивающиеся кроны криптомерий над его головой взирают на него с недосягаемой высоты. Они кажутся чернее, чем ночь. Их ветви издают громкий, почти оглушительный шелест, острые хвоинки падают вниз, летя сквозь несколько десятков метров холодного воздуха. На краю поля зрения, гораздо ближе, чем верхушки криптомерий, он видит бледное лицо Кита, словно парящее в пространстве. Не произнося ни слова, тот тоже смотрит на Цикаду.

«Эй, Цикада, ты ведь не проиграешь, правда?»

Голос определенно принадлежит не Киту. Цикада с трудом переводит взгляд. Слева от Кита стоит Иваниси. Его узкое лицо, похожее на морду богомола, скривилось в ухмылке, кривые зубы походят на множество таращащихся на Цикаду глаз.

– Ты ведь… я слышал, что ты выпрыгнул из окна, – Цикада сжимает зубы, сопротивляясь боли.

«Заткнись».

– Так он что, правда тот самый парень, который заставляет людей совершать самоубийства, да? – Цикада вытягивает палец, чтобы указать на Кита, но его рука ужасно трясется. Увидев это, он начинает дрожать еще сильнее.

«Ну да, он мистер Самоубийца».

– Он не заставил меня совершить самоубийство. – Цикаде удается криво улыбнуться, затем он показывает на свою грудь: – Он пристрелил меня. А это совсем другое дело.

«Это потому, что ты сильный». Очертания Иваниси вдруг становятся расплывчатыми, словно смешиваясь с окружающим пейзажем.

– Что крохотная цикада может поделать с огромным китом? Самое большое млекопитающее на планете против насекомого…

«Ты, полагаю, знаешь, что сейчас происходит, а?» Иваниси выставляет вперед подбородок.

– Что?

«Ты умираешь».

– Это я прекрасно знаю, – Цикада поворачивает голову и сплевывает. Его слюна красна от крови. Ниточка кровавой слюны тянется из угла его рта.

«Скажешь какие-нибудь последние слова?»

– Нет, – отвечает Цикада, но затем разочарованно стонет: – Устрицы!

«Устрицы?»

– Я оставил моих устриц в миске с водой, чтобы смыть с них песок, – рассеянно шепчет Цикада. Его мысли уносятся на кухню в его квартире, где в миске с водой мирно дышат маленькие раковины. С каждой песчинкой, которую они выталкивают из своих створок, к поверхности поднимается крохотный пузырек воздуха. – Интересно, смогут ли они оставаться там вечно?

«Ты сейчас про устриц?»

– Да, про устриц. Как думаешь, кто более совершенен, люди или устрицы?

«Люди, это же очевидно».

– Дурачок. Все знания и вся наука, которая есть у людей, служит и помогает только людям. Понимаешь, о чем я? Ни одно живое существо на планете, кроме самих людей, не становится счастливее от того, что люди существуют.

«Может быть, в следующей жизни ты переродишься устрицей».

– Я был бы счастлив этому. – Цикада снова прижимает руку к груди, потом смотрит на кровь на своей ладони.

«Эй, ты что-то уронил». Иваниси показывает на землю рядом с Цикадой. Там лежит маленькое золотое кольцо, испачканное грязью.

– Ах, это… Я забрал его у того парня.

«Оно ценное?»

– Если оно тебе нравится, можешь его забрать.

«Мне оно не нужно, – Иваниси саркастически улыбается. – Но слушай…»

– «Но слушай» что?

«Ты правда был сильным. Я очень тобой горжусь».

– Очень нужна мне твоя гордость…

Седан Асагао едет мягко, как будто плывет по течению спокойной реки. Фары рассеивают темноту вечерней дороги. Судзуки потирает друг о друга затекшие запястья, глядя на связывавшие его ремни, теперь лежащие у него на коленях. Они сделаны из черной кожи и застегиваются на пряжки. «Серьезное приспособление». Он пытается тянуть и перекручивать их, но они никак не рвутся.

Судзуки поворачивается к водительскому сиденью и смотрит на бесстрастное лицо Асагао. Ему кажется удивительным, что этот человек, вокруг которого разгорелось адское пламя, грозящее сжечь дотла весь город, сохраняет спокойствие и выражение его лица нисколько не поменялось.

– Асагао-сан, – наконец говорит он, когда они останавливаются на перекрестке.

– Что?

– Как ты узнал, где я?

– В смысле?

– Как ты узнал, что я лежу связанный в этом кроссовере? Дверь же была заперта.

– Я проследил за тобой.

– Проследил?

– Когда я высадил тебя неподалеку от станции «Синагава», у меня возникло чувство, что я должен за тобой последовать.

– Ты проследил до самого кафе?

– Да. Я нашел парковку и следил за кафе снаружи.

– Это потому, что я… показался тебе подозрительным?

Если б Асагао действительно думал, что Судзуки – частный учитель, он, вероятно, не стал бы за ним следить.

– А ты сам не думал о том, что ты подозрительный? – мягко говорит Асагао. В его тоне нет никакого намека на строгий допрос или осуждение. – Агент репетиторской компании не стал бы вести себя так нагло.

– Торговые агенты не смогли бы выполнять свою работу, если б не были наглыми, – упрямо отвечает Судзуки, хотя это не тянет ни на возражение, ни на оправдание. Затем он выдыхает: – Когда ты понял?

– Когда ты пришел.

Плечи Судзуки разочарованно опускаются. Он с самого начала подозревал, что Асагао видит его насквозь, но теперь, слыша его спокойные слова, окончательно падает духом. Наверное, так мог бы чувствовать себя вышедший на сцену фокусник, который только начинает свое представление, и вдруг до него доносится крик из зрительного зала: «Я знаю, как ты это делаешь!»

– С того времени, как я впервые встретился с Кентаро?

– С самого начала.

У Судзуки такое ощущение, что Асагао имеет в виду самое начало, то есть тот момент, когда Судзуки появился на свет.

– А Кентаро и остальные тоже догадались?

– Они тоже поняли это с самого начала.

– Это было так очевидно? Прямо с самой первой минуты?

– Вот почему я последовал за тобой. Я видел двоих мужчин, которые выносили тебя из кафе. Ты был без сознания, как будто смертельно пьян. Они подсыпали тебе наркотики? Затем они засунули тебя в фургон, припаркованный неподалеку от кольцевого перекрестка. Эти люди не были похожи на добропорядочных граждан. Как бы сказать, было понятно, что они…

– Вне закона?

– Да. – Асагао кивает, убирает ногу с педали тормоза, и машина ускоряется, проехав перекресток. – Именно. То, что они делали, не выглядело законным.

«Но разве ты сам не занимаешься тем, что вне закона?»

– Я был обеспокоен, поэтому поехал за их машиной. Они привели меня к зданию, которое выглядело подозрительным, и находилось оно в скрытом от посторонних глаз месте. Я припарковал машину на некотором расстоянии и прошел остаток пути пешком. Увидел припаркованный кроссовер, а когда заглянул внутрь, то обнаружил тебя.

– Мне пришлось столкнуться с ужасными вещами.

Асагао бросает взгляд на лежащие на коленях Судзуки ремни.

– Кто это с тобой сделал?

– Ты когда-нибудь слышал о компании под названием «Фройляйн»? На немецком это слово означает «барышня».

– Я должен был о них слышать?

– Думаю, что да, – Судзуки собирается с мыслями. Больше нет нужды во вранье и театральных представлениях. Солдаты его храбрости вновь выстроились в его груди в боевой порядок. «Ну давай, сосредоточься. Сделай это прямо сейчас. Спроси его». – Потому что ты убил сына Тэрахары, Асагаосан.

– Я?

– Да. Ты.

– Забавно. – Выражение его лица такое же, как обычно. Он не выглядит так, будто находит это забавным. – И как я убил этого человека?

– Ты толкнул его.

Асагао никак не реагирует.

– Ты ведь толкнул его, верно? Он стоял на углу на перекрестке, и ты толкнул его в спину.

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Ты – Толкатель. Это твоя специализация. Ты толкаешь людей. И они погибают. Я хочу сказать, что я сам это видел. Своими собственными глазами.

– Ты видел?

– Я видел, как ты толкнул его.

Судзуки ждет возражений, но вопреки логике он их не слышит. Асагао несколько секунд хранит молчание. Пауза затягивается, уже значительно превышая время, которое он мог бы раздумывать над ответом, пока наконец Асагао не произносит:

– Ты ничего не видел.

– Что?

– Я уверен, что ты не видел, чтобы я что-то делал.

Этот ответ сбивает Судзуки с толку. Он воспроизводит в памяти тот момент.

– Ну, сейчас, когда ты это сказал, я думаю, что не видел, чтобы ты его, собственно, толкнул. Но я видел, как ты уходишь с места происшествия. В этом я убежден.

– Разве уход с места происшествия делает меня преступником?

Довольно очевидно, что это всего лишь уловка. Судя по тому, как Асагао отказывается что-либо подтверждать или опровергать, как он отвечает на вопросы другими вопросами и водит разговор по кругу, он просто развлекается.

– Куда мы сейчас едем? – Судзуки смотрит на улицу через ветровое стекло. Они уже давно проехали район Синагава и, должно быть, объехали межпрефектурную магистраль, поскольку движутся сейчас по узкой односторонней улице. Она освещена регулярно расставленными фонарями, однако на ней все равно сохраняется ощущение почти непроглядной темноты.

– В Нэтодзава, – коротко отвечает Асагао. – Я еду домой. Хочешь поехать со мной?

– Да. Но я не уверен, что в твоем доме безопасно.

Видение будущего вновь возникает перед внутренним взором Судзуки. Ужасная сцена, которую он представил, когда они ели пасту, – всего несколько часов тому назад.

Черные как смоль иностранные машины на большой скорости въезжают в Нэтодзава-парктаун, из них выбегают сотрудники «Фройляйн» и врываются в дом; Кентаро и Кодзиро прячутся под столом, Сумирэ, бледная от ужаса, направленные на нее стволы пистолетов. А затем другая сцена: мальчики на полу тускло освещенного склада, кричащая Сумирэ. Они прижимаются к ней, ища у нее защиты. В следующее мгновение ее лицо превращается в лицо его жены. Судзуки не знает, почему его жена там появилась, но этот последний образ – как удар ножа в его сердце.

Пытаясь подавить тревогу, которая комом стоит у него в горле, он поясняет:

– Они преследуют тебя, Асагао-сан.

– С чего это вдруг? – Асагао совершенно спокоен. Поворачивая вправо и немного прибавляя газ, он входит в поворот.

Центробежная сила прижимает Судзуки к стеклу окна. Между тем Асагао слегка наклоняется вперед, сует левую руку в задний карман джинсов и вытаскивает кошелек, который вручает Судзуки.

– Зачем это?

– Загляни внутрь. Там идентификационная карта сотрудника. Из компании, в которой я работаю системным инженером. Этого достаточно для доказательства?

– Это ничего не доказывает!

– Я – не тот человек по имени Толкатель, о котором ты говоришь.

– Ты продолжаешь это отрицать?.. Так или иначе, ты в опасности.

Седан останавливается. Судзуки смотрит вперед и видит красный свет светофора.

– Ты солгал о том, что работаешь репетитором, тебя вынесли в бессознательном состоянии из кафе какие-то подозрительные типы, а теперь ты говоришь мне, что я в опасности? Если б я не был таким терпеливым, то немедленно вышвырнул бы тебя из моей машины.

– Асагао-сан, ты не вышвыриваешь людей из машин, ты толкаешь людей под них.

Асагао вздыхает.

– Люди Тэрахары, сотрудники компании «Фройляйн», о которых я говорил раньше, – они ищут тебя, чтобы отомстить.

Теперь Асагао выдыхает через нос, очевидно польщенный. Он даже выглядит немного кокетливо, почти женственно.

– Предположим на минуту, что все это правда. Каким образом они узнают, где я живу?

Судзуки ничего не говорит.

– Не похоже, чтобы сейчас нас кто-то преследовал. Ты сказал им мой адрес?

– На тот момент я им его еще не сказал.

Едва он произносит эти слова, как его охватывает стыд. Асагао замечает это и вновь утонченно вздыхает.

– Это хорошо, что ты отвечаешь честно. Означает ли это, что в какой-то момент ты рассказал бы им?

– Если б они подвергли меня еще более жестоким пыткам, я, возможно, заговорил бы.

– Да, понимаю. Пытки – одно из величайших изобретений человечества.

– Так или иначе, я не заговорил. Я не рассказал им, где ты живешь.

Потому что его спас Цикада. Если б этого не случилось, он, весьма вероятно, сдался бы.

– В таком случае, в моем доме мы должны быть в безопасности.

– Ну, полагаю, это правда. – Сказав это, Судзуки чувствует неуверенность, причину которой не вполне понимает. – Что, если они спрятали что-нибудь в моей одежде?

Едва эта мысль приходит ему в голову, как он начинает лихорадочно хлопать по своей одежде ладонями в поисках какого-нибудь следящего устройства, которое могло бы передавать их местонахождение через спутник. Кажется более чем возможным, что они действительно засунули в его одежду что-то подобное, пока он лежал связанный и обездвиженный.

– Я уже проверил тебя, когда вытащил из того кроссовера. На одежде ничего не было.

– А, вот как…

«Он проверил?»

– Если они только не засунули его тебе в задницу, то всё в порядке.

Судзуки сосредотачивается на своем анусе, но вроде бы там нет никаких необычных ощущений.

«Но какому системному инженеру придет в голову искать следящее устройство?»

Затем Судзуки начинает волноваться о своем телефоне. Ему кажется, что в телефон, который он получил, поступив на работу во «Фройляйн», также может быть встроен крохотный трекер. Судзуки сует руку в задний карман.

– Что?..

– Что случилось?

– Мой телефон исчез.

– Ты его потерял?

– Возможно, он выпал… – Сказав это, он понимает, что его куртка тоже пропала. – Думаю, моя куртка может все еще быть в том фургоне. Телефон, возможно, в кармане куртки.

– Жаль.

– Но это телефон компании, а не мой личный, так что это не такая уж большая потеря.

Единственным человеком, который ему звонил, была Хиёко.

В это мгновение раздается входящий вызов. Низкий, отрывистый рингтон. Это телефон Асагао. Он достает его из кармана левой рукой и прижимает к уху.

– Извини, я опаздываю, потому что ждал его. Сейчас везу его обратно, – объясняет он. – Да, именно. Он снова возвращается к нам. – Затем передает телефон Судзуки: – Сумирэ хочет что-то тебе сказать.

Удивленно раздумывая, что это может быть, Судзуки берет телефон.

– А, Судзуки-сан! – Голос Сумирэ звучит, как всегда, жизнерадостно. – Я очень рада, что вы к нам возвращаетесь. Знаете, очень смешно получилось. Дело в том, что…

Ему, должно быть, начинает мерещиться из-за его состояния, но кажется, будто темнота впереди резко сгущается. Его охватывает тревожное предчувствие. Словно плотный туман – неприятный и зловещий.

– Ваш телефон у нашего Кодзиро.

– Что?

– Он пошел провожать вас вместе со всеми ко входной двери, помните? Видимо, он взял его у вас из кармана.

Судзуки отчаянно пытается припомнить этот момент, однако у него не получается. Он отчетливо помнит, как Кодзиро обнимал его ногу, но не заметил, как мальчик вытащил у него из кармана телефон. Он тотчас спрашивает ее:

– Никто ведь не звонил на этот телефон, нет?

Прошло много времени с тех пор, когда Кит в последний раз стрелял из пистолета. Возможно, он не делал этого с тех пор, как, будучи подростком, работал курьером по доставке газет и так сильно разозлился на своего начальника, что пристрелил этого жирного ублюдка.

Он довольно долго смотрит на тело Цикады, пока оно не перестает дергаться в предсмертных судорогах, после чего направляется к выходу из рощи криптомерий.

Кит стоит на обочине дороги. На противоположной ее стороне выстроились здания. Машин нет. В темноте дорога больше похожа на канаву с черной неподвижной водой. Он переходит ее, направляясь обратно к тому месту, где был припаркован кроссовер Цикады.

На пассажирском сиденье был человек. Человек, который знал о Толкателе. Все, что ему нужно сделать, это избавиться от Толкателя, и тогда его счет сравняется, все долги будут выплачены.

«Рассчитайся со всеми своими долгами. Сравняй счет. Тебе нужно поскорее сделать все возможное, чтобы избавиться от преследующих тебя сожалений. Только так ты сможешь освободиться и отойти от дел».

Кит заворачивает за угол здания и подходит к кроссоверу. Дверь пассажирского сиденья приоткрыта. «Он сбежал?» Нигде нет никаких признаков молодого человека, который был весь опутан ремнями и похож на большую гусеницу. Кит внимательно осматривает салон машины. Затем отходит на несколько шагов назад.

Его путеводная нить, с помощью которой он мог найти Толкателя, утеряна. Теперь, когда Цикада и Иваниси мертвы, Кит ничего больше не может сделать. Он смотрит по сторонам, надеясь заметить какой-нибудь след сбежавшего человека. На темном тротуаре едва ли можно обнаружить какие-нибудь следы или зацепки. Если б только человек оставлял за собой клейкий поблескивающий след, подобно слизню.

Тогда он и слышит пронзительный женский голос.

– Я уже в пути! – произносит где-то у него за спиной этот голос. Судя по ее тону, она очень спешит.

Кит мгновенно разворачивается, чтобы найти говорившую.

Она опирается спиной на стену одного из домов. Он быстрым шагом подходит к ней и хватает ее левой рукой за запястье. Женщина взвизгивает и роняет свой телефон, который только что прижимала к уху. Пальцами правой руки Кит обхватывает ее лоб и поднимает в воздух, как куклу, прижимая ее к стене. Он чувствует запах ее духов – цитрусовый аромат, настолько искусственный, что кажется почти медицинским.

– Кто ты такой? – резко спрашивает женщина; в ее голосе больше ярости, чем испуга.

Он встречал ее раньше. Воспоминание поднимается из глубин его памяти.

– Ты работаешь на Тэрахару. Ты была на месте несчастного случая.

Это она дала ему свою визитную карточку на перекрестке Фудзисава-Конготё прошлой ночью.

Ее ноги болтаются в воздухе, но она изо всех сил сопротивляется ему, пытаясь пнуть, целясь коленом ему в пах. Не обращая внимания на ее попытки, Кит продолжает крепко удерживать ее прижатой к стене. Он опускает взгляд и видит, что на ней нет туфель. Есть что-то неприятное в том, что она шла в темноте по этой мрачной местности в одних чулках.

– Что ты здесь делаешь?

– Что я здесь делаю? – Ее губы кривятся в страдальческой гримасе. – Какой-то сумасшедший похитил одного из наших сотрудников.

– Одного из ваших сотрудников?

– Я вызвала подкрепление, но ему удалось уйти.

– А тебе удалось сбежать.

– Я сбежала, но если я просто приду как ни в чем не бывало в головной офис с пустыми руками, то кто знает, что со мной случится! – жалобно кричит женщина. – Поэтому я и оставалась здесь. Пыталась придумать, что делать дальше.

Затем он задает ей главный вопрос:

– Где Толкатель?

– Что?! – сердится она. – О чем это ты?

Кит сжимает пальцами ее лоб. Тот аккуратно помещается в его ладони. Если он сожмет в полную силу, то с легкостью раздавит женщине череп.

– Где Толкатель? Я знаю, что одному из ваших сотрудников известно, где он живет.

Она еще сильнее бледнеет.

– Все, что мне нужно сделать, – это размозжить твою голову об стену. Я не против посмотреть, как она расколется, подобно фрукту. А если я не против, то, может быть, мне это сделать? А?

– Я поняла.

– Что ты поняла?

– Я расскажу тебе, где Толкатель.

Кит ослабляет хватку, затем убирает руку от ее лба. Висевшая в воздухе женщина падает на дорогу. Она не может подняться на ноги и скорчивается у стены в странной позе. Кит приседает рядом с ней и приближает к ней лицо. Он готов вновь мгновенно схватить ее, если она выкажет какие-либо признаки сопротивления. Женщина поднимает с земли свой телефон и обтирает его от грязи.

– Тебе действительно известно, где Толкатель?

– Так уж случайно вышло… – начинает она, постепенно выравнивая свое дыхание, но в ее голосе уже отчетливо слышны нотки превосходства. Запах ее духов как будто распространяется и усиливается, от чего ему становится труднее дышать. – Что я позвонила Судзуки.

– Судзуки?

– Моему сотруднику. Тому придурку, который выследил Толкателя, но не желает говорить.

– Так его зовут Судзуки?

– Ответил какой-то мальчишка.

– Мальчишка?

– Должно быть, ребенок Толкателя. Так подсказывает мне моя интуиция. В общем, я спросила Судзуки, а мальчишка ответил мне, что большой братец Судзуки забыл свой телефон, – она издевательски изображает шепчущий голос мальчика. – Дети такие тупые… Терпеть их не могу.

– У Толкателя есть дети?

– Я просто ласково попросила, и он продиктовал мне адрес, – ее лицо расплывается в довольной улыбке, как у охотника, загнавшего свою добычу. – Какой глупышка…

– Скажи мне адрес. – Кит хватает ее за плечи и, поставив на ноги, сразу же тащит по направлению к кроссоверу. – Залезай.

– Это плохо, – продолжает повторять Судзуки.

Однако Асагао не выказывает никаких признаков спешки. Это доводит волнение Судзуки до предела.

– Паника не приведет нас домой быстрее, – спокойно говорит Асагао.

– Прибавь газа! – заикаясь, не унимается Судзуки. – У тебя же есть педаль газа; если ты надавишь на нее, машина ускорится. Так работают все машины! Тогда мы доберемся домой быстрее!

Уличные огни и светящиеся торговые автоматы стремительно проплывают за окнами. Все остальное погружено в непроглядную темноту. Очертания и детали объектов растворяются в ночном мраке; здания кажутся лишь сгустившимися тенями, теряющимися вдали.

– Они знают, где ты живешь, – причитает Судзуки. – Люди Тэрахары уже на пути к твоему дому.

Рассказа Сумирэ по телефону оказалось достаточно, чтобы у Судзуки кровь застыла в жилах.

– Кодзиро стащил ваш телефон, а потом на него позвонили, и он ответил, – сказала она. – Я была на кухне, поэтому не поняла, что происходит, но затем услышала, что он разговаривает по телефону.

Это должен был быть звонок от Хиёко. Сначала та, должно быть, удивилась, но, скорее всего, она помнила слова Судзуки: «У Толкателя есть дети». Потом начала задавать разные вопросы: «Ты не знаешь, где Судзуки? Где ты сейчас? А где твой дом? Ты мне не скажешь свой адрес, малыш?»

«Как все это может происходить?»

Когда Сумирэ ему это рассказала, Судзуки почувствовал себя потерянным, брошенным в бесконечную ночную тьму. В его ушах звенело.

– И Кодзиро ответил на ее вопросы?

– Судя по всему, да, – сообщила она весело. Ее жизнерадостность лишь заставила Судзуки почувствовать себя еще более безнадежно. – Наверное, нужно извиниться перед той девушкой, которая звонила.

– Это очень плохо, – едва не закричал Судзуки.

– Сообщить наш адрес – это настолько плохо?

– Это настолько плохо, насколько вообще что-то может быть плохо.

– Я думаю, та девушка сейчас едет к нам, потому что думает, что вы у нас. Это ваша подружка? Та, о которой даже не подозревает ваша жена?

– Нет, ничего подобного! – Судзуки едва не выпрыгнул из сиденья. – Вы в опасности. Пожалуйста, уезжайте оттуда! – К этому моменту он уже кричал, но голос Сумирэ звучал в ответ так же беззаботно, как прежде.

– Какой вы странный, Судзуки-сан! – засмеялась она в ответ.

Это нисколько не помогло успокоить его нервы.

– Поговорите с вашим мужем. Вот, пожалуйста, объясни ей, – Судзуки вернул телефон Асагао.

Асагао взял телефон и некоторое время послушал, что говорила Сумирэ, вставив в разговор несколько «а-а», «ну да», «вот как» и прочих междометий, после чего мягко сказал: «Он просто немного взволнован», бросив на Судзуки косой взгляд.

– Скажи ей, что они должны скорее бежать оттуда!

Но даже после этих слов отношение Асагао к происходящему нисколько не изменилось. Выглядело все так, будто он ведет обычный, повседневный разговор со своей женой. Спустя еще несколько слов Асагао сказал: «Поговорим позже», – и закончил звонок. Затем повернулся к Судзуки:

– Только представь себе.

– И что это значит? – Судзуки был искренне рассержен. – Сейчас не подходящее время быть таким беззаботным. Ты хотя бы понимаешь, что происходит?

– Ты – единственный, кто из-за этого суетится.

– Говорю же, ваши мальчики в опасности!

– Для этого нужно предположить, что все сказанное тобой – правда. Так?

– Это все правда!

Судзуки больше не было смысла что-либо скрывать, и не было времени, чтобы последовательно рассказать всю историю. Он просто вывалил на Асагао все разом, говоря торопливо и громко. Его чистосердечное признание больше походило на яростные крики.

Машина сбила сына Тэрахары, ему поручили проследить за Асагао, Тэрахара мобилизовал всех сотрудников своей компании, чтобы найти преступника и отомстить, и теперь они, зная адрес Асагао, наверняка уже прямо сейчас отправляют туда своих людей. Он объяснил все так быстро, как мог, от напряжения у него на шее вздулись вены.

– Вот почему я постоянно повторяю тебе, что ты в опасности!

– И ты ждешь от меня, что я во все это поверю? – Как будто слова Судзуки были копьем, брошенным точно в цель, а Асагао аккуратно отступил в сторону, и копье пролетело мимо.

– Пожалуйста, поверь мне, – Судзуки в отчаянии бросил взгляд на малолитражку, отвратительно медленно ползущую перед ними. – Нам нужно торопиться.

Ничего не говоря, Асагао взглянул в боковое зеркало, повернул руль, плавно перестраиваясь в другую полосу, и обогнал малолитражку. Судзуки прижал ладонь ко лбу, мучаясь своей беспомощностью и злясь на себя за неспособность найти решение.

– Скажи мне одну вещь, – начал Асагао.

– Что?

– У тебя есть какие-нибудь доказательства?

Судзуки прекрасно понимал, что это – уязвимое место всех его рассуждений. Он ощутил укол физической боли.

– Тебе нужны доказательства?

– Да. Что-нибудь, что меня убедило бы. Доказательства.

– Нет, у меня нет доказательств, – Судзуки старался не вести себя вызывающе, но говорил жестким тоном. – Ты просто должен мне поверить. Ты видел, как они заталкивали меня в фургон, правильно? Эти люди, выглядевшие как якудза. Вот о ком я говорю. Эти люди связали меня, – продолжил он, показывая Асагао кожаные ремни с застежками.

– Все это может быть лишь представлением с твоим участием. – Тот улыбнулся.

На этом их разговор завершился.

Они продолжают ехать в молчании. Не слышно ничего, кроме звука работающего двигателя и шума других машин, проезжающих мимо. Радио выключено. Шины шуршат по асфальту, но и это не нарушает ощущения полной тишины.

– Мы на месте, – вскоре говорит Асагао.

Седан останавливается. Снаружи довольно темно. Судзуки не может разглядеть никаких знакомых ориентиров, но сетка пересекающихся под прямыми углами улиц напоминает ему то, что он видел в Нэтодзава-парктауне. Асагао начинает загонять машину на парковочное место, поворачивая руль. Глаза Судзуки в ужасе расширяются.

– Нам нужно выбираться отсюда. Оставь машину перед домом, чтобы мы могли быстро уехать.

– Ты продолжаешь настаивать? – Голос Асагао звучит так, будто он смотрит скучный фильм и хотел бы включить быструю перемотку.

– Ты должен мне поверить. Я говорю правду. Люди Тэрахары едут сюда прямо сейчас.

Асагао открывает замки дверей машины и оборачивается, чтобы посмотреть в глаза Судзуки.

– А доказательства? Где доказательства того, что ты говоришь правду? Доказательства того, что я – Толкатель, что мой дом стал целью для людей Тэрахары, что я должен беспокоиться об этом?

Судзуки смотрит в глаза мужчины. Они напоминают ему спокойные глубины озера. Глубокая вода, в которой он тонет. Ему хочется убежать так быстро, как он только сможет.

Но вместо этого Судзуки собирается с духом. Взъерошивает пальцами волосы, делает глубокий вдох. Когда он начинает говорить, его голос звучит уверенно и жестко:

– Доказательства не имеют значения. – Он говорит таким тоном, который не использовал даже тогда, когда отчитывал своих учеников. – Доказательства не имеют ко всему этому никакого отношения. Просто поверь мне. В конце концов, если уж на то пошло, то нет даже никаких доказательств того, что Брайан Джонс был бэк-вокалистом в «Роллинг стоунз».

В салоне машины вновь воцаряется тишина. Судзуки начинает сомневаться в себе, раздумывая о том, что он только что наговорил, пока Асагао вдруг не издает короткий смешок.

– Это интересно.

– Да?

– Это неплохо.

– Да?

– Я тебе поверю.

Судзуки несколько раз часто моргает. Затем осторожно переспрашивает:

– Правда?

Это удивляет его – как если бы бесконечно долгий проливной дождь вдруг резко прекратился.

– Я хотел посмотреть, как ты ответишь. Никогда бы не подумал, что это будет Брайан Джонс.

Судзуки думает о своей погибшей жене. «Не знаю, что только что произошло, но, кажется, ты была совершенно права. Судя по всему».

Ведя кроссовер, он не спускает глаз с женщины, сидящей на пассажирском сиденье. Изгибы ее грудей и бедер привлекательны, но ее также окружает колючая аура, намекающая на то, что к ней будет трудно приблизиться. То же самое чувство, которое она вызвала у него в их первую встречу возле станции «Фудзисава-Конготё».

Женщина, кажется, немного успокоилась с того момента, как села в машину, и больше не выглядит такой настороженной.

– Я скажу тебе, как добраться до дома Толкателя, – говорит она так, будто они уже давным-давно знакомы. – Это в жилом районе на окраине. Я бывала там раньше, довольно давно, но, думаю, смогу и сейчас найти туда дорогу. На следующем светофоре поверни направо.

Кит перестраивается в соседнюю полосу.

– Так значит, твоя компания хочет отомстить Толкателю? Что вы собираетесь с ним сделать?

В сгустившихся сумерках небо и дорога приобрели одинаковый цвет темного индиго. Фонари выстроились на равных расстояниях друг от друга вдоль обеих обочин, но им не под силу развеять тьму. На дороге почти нет машин, хотя Кит видит отблески включенных фар машин, собравшихся вдалеке на перекрестке. Они выглядят как светящиеся жуки или как муравьи.

– А-а, об этом… – протягивает она и немного надувает губы. Пытается показать, что совершенно спокойна, но это притворство. Кит видит ее насквозь. Для него очевидно, что она хочет скрыть свой страх и волнение. Возможно, ищет подходящего момента, чтобы сбежать. – Прямо перед тем как встретиться с тобой, я звонила в офис. Так что, думаю, они сейчас в пути.

– К дому Толкателя?

– Мы нанесем небольшой визит в их счастливый семейный круг.

– Это жестоко.

– А что в этой жизни не жестоко? С самого момента нашего рождения мы обречены на смерть. Все всегда с самого начала жестоко.

Раздается резкий дребезжащий рингтон ее телефона. Женщина тотчас отвечает:

– Да. Я тоже сейчас туда еду, – она косится на Кита. – Меня согласился подвезти очень добрый большой парень. Это не должно занять много времени. Мы как раз выезжаем на межпрефектурную магистраль. Где вы, ребята?.. Кажется, вы доберетесь туда первыми. Позвоните, когда будете там.

Когда она отключается, Кит спрашивает:

– Кто это был?

– Сотрудники «Фройляйн». Я занимаю там довольно высокую должность. Можно сказать, эти ребята – мои подчиненные.

– Сколько человек туда направляется?

– Разве это имеет к тебе отношение?

– Разумеется. – Это имеет к нему самое непосредственное отношение. Чтобы сравнять счет с Толкателем, ему нужно будет первым делом избавиться от всех, кто попытается вмешаться в его дела со стороны. Что означает только одно: как только они доберутся до дома Толкателя, ему нужно будет избавиться от всех подчиненных Тэрахары. – Сколько?

– Четыре или пять машин, то есть, я бы сказала, почти двадцать парней.

– Это много.

Отправить так много людей разбираться с одной семьей – это кажется Киту не вполне взрослым поступком.

– Когда ты появляешься в сопровождении целой толпы людей, проще заставить противника сдаться. Он понимает, что даже если будет сопротивляться, даже если будет стараться изо всех сил, его просто превзойдут количеством. К тому же ему будут противостоять крутые ребята. Жестокие и хладнокровные. Я бы сказала, что у нашего друга Толкателя-сана большие неприятности. – Женщина говорит беззаботно, как будто не она все это организовала. – Оказавшись против такого количества парней, Толкателю придется сделать то, что будет лучше для его семьи.

– Что вы собираетесь с ним сделать?

Кит смотрит, как она внимательно изучает свои ногти, – должно быть, еще один жест, призванный показать, как она спокойна и собранна. Затем ее губы приоткрываются:

– Возможно, мы заберем всю семью и отвезем их всех в головной офис.

– То есть вы не собираетесь делать ничего прямо на месте.

Если так, то он, вероятно, сможет добраться до Толкателя в то время, которое потребуется им для возвращения в головной офис. «Расплатись по своим долгам. Сведи баланс», – эхом звучит в его голове голос Танаки.

– Если они не доставят нам неприятностей, мы не будем стрелять в них или делать что-то в этом роде. В конце концов…

– В конце концов что?

– В конце концов, это Тэрахара их ненавидит. Он не успокоится, пока своими глазами не увидит, как они умирают.

– То есть Тэрахара ждет в своем офисе, когда вы привезете к нему убийцу его сына?

– Думаю, да. Я уверена, что прямо сейчас он там ходит по всему офису в полном одиночестве, ноздри раздуваются от ярости, раскладывает повсюду упаковочную пленку…

– Упаковочную пленку?

– Для крови, мочи и дерьма. Когда пытаешь людей, эта дрянь разлетается повсюду. Представляю, как он прямо сейчас готовит помещение. Готовит его к пыткам. Президент компании очень любит так развлекаться. На том перекрестке налево, – она показывает пальцем.

Кит следует ее инструкциям, и кроссовер сворачивает на узкую улицу.

– Замечательный президент компании.

– О да, сегодня он в ударе. Что тут скажешь, к нему в руки попадет убийца его сына и он сможет свершить свою месть… Не думаю, что когда-либо видела его более возбужденным.

– Но ведь жена и дети ни в чем не виноваты.

– Думаю, что мальчишек мы убьем первыми. Потом его жену. К этому моменту Толкатель будет в отчаянии от того, какой выбор он сделал. А затем мы займемся им самим. Как только вытянем из него имя того, кто его нанял, – вот тогда и сможем приступить к действительно ужасным вещам. У нас масса различных вариантов и достаточно времени.

– В самом деле, – говорит Кит, думая о том, как он сам разберется с Толкателем, когда никто не будет ему мешать.

Они подъезжают к концу узкой улицы как раз в тот самый момент, когда сигнал светофора переключается на зеленый, и присоединяются к потоку машин, едущих по межпрефектурной магистрали. Кита вдруг охватывают сомнения.

– А вы уверены, что этот парень – Толкатель?

– О чем это ты?

– Тот человек, которого вы собираетесь похитить. Вы уверены, что он – Толкатель?

– За ним же проследили.

– И вы уверены на сей счет?

– Ну… – Женщина изящно склоняет голову. – У нас нет доказательств. Но даже если мы ошибаемся и этот человек и его семья не имеют никакого отношения к Толкателю…

– Что вполне вероятно.

– …то кого это волнует? – Она безмятежно улыбается.

Они входят в дом Асагао, но мужчина до сих пор не выказывает никаких признаков готовности бежать. Кроме того, что он сказал, что поверит Судзуки.

– С возвращением, – приветствует их Сумирэ.

– Привет, – говорит Асагао, затем, смеясь, показывает на Судзуки: – Он в итоге признался.

– Признался? – Она смотрит на Судзуки, не пытаясь скрыть своего любопытства. – В чем вы признались, Судзуки-сан?

Не уверенный, как следует отвечать, тот начинает:

– На самом деле я не частный учитель.

– А-а, так вы уже проговорились? – Она с сожалением улыбается – как будто смотрит какую-нибудь глупую телевикторину для домохозяек и разочарована тем, что игроки слишком быстро угадали ответы.

Судзуки проходит вслед за Асагао через гостиную в кухню.

– Вы знали?

– Мы знали с самого начала, – говорит она. – Я изрядно повеселилась.

– Важнее то, что ситуация резко усугубилась.

– Это именно то, что вы говорили по телефону совсем недавно, – отвечает она, сияя.

Судзуки чувствует себя почти оскорбленным ее веселостью.

– Эй, большой братец вернулся! – кричит Кентаро из гостиной.

Его голос заставляет тревогу Судзуки усилиться. Он нахмуривается. «У нас нет на это времени!» Кентаро подбегает прямо к нему и запрокидывает голову, чтобы на него посмотреть.

– А я с самого начала знал, что ты никакой не учитель, большой братец! – с гордостью сообщает он.

Лицо Судзуки вспыхивает. В то же время непринужденная обстановка в доме все больше и больше его нервирует.

– Асагао-сан! – восклицает он, возмущенный тем, что он тут, похоже, единственный, кого беспокоит сложившаяся ситуация.

Асагао садится за обеденный стол и указывает на место напротив, очевидно, приглашая Судзуки тоже присесть. Понимая, что хозяин дома не станет с ним разговаривать, пока он не подчинится, Судзуки неохотно опускается на стул.

– Нам нужно скорее уходить отсюда. Сейчас. Ты сказал, что поверишь мне.

– Да, – Асагао кивает, – Ты говоришь правду.

– Но в таком случае…

Он замечает Кентаро и Кодзиро, которые неожиданно появились за столом.

– Вот, – шепчет Кодзиро еще тише, чем обычно, его голос практически не слышен. Сидя на стуле, он наклоняется вперед и протягивает Судзуки его телефон. – Пожалуйста, прости меня.

Судзуки поспешно выхватывает из его руки телефон.

– Я очень виноват, что взял его у тебя, – Кодзиро склоняет голову.

– Не расстраивайся, все хорошо.

Все совсем не хорошо, но к чему еще больше расстраивать мальчика?

– Это не вина Кодзиро, – говорит Асагао. Судзуки вопросительно на него смотрит. – Я попросил его это сделать. Я хотел посмотреть на твой телефон.

– Но… – От удивления у Судзуки начинает заплетаться язык. – Но зачем?

– Я с самого начала знал, что ты не частный учитель. Я хотел узнать о тебе побольше. Поэтому и сказал Кодзиро взять твой телефон. – Его голос совершенно спокоен.

Сумирэ тоже садится за стол. Выражение ее лица мягкое, но теперь, когда вся семья в сборе, у Судзуки такое чувство, будто он сидит в зале суда под внимательными осуждающими взглядами. Ему кажется, что на улице слышен шум подъезжающих машин. По тихому жилому району разносится звук работающих двигателей. Машин явно не одна и не две. Их много. И все они едут сюда. Пульс Судзуки учащается.

– Асагао-сан, мы должны бежать. Они едут сюда.

– Ты прав. – Сказав это, Асагао не двигается с места.

– Мы должны вызвать полицию! – выкрикивает Судзуки внезапно пришедшую ему в голову мысль. – Я сейчас позвоню. Тебе это может не понравиться, Асагао-сан, но лучше так, чем позволить произойти чему-то ужасному.

Он собирается набрать номер, но видит, что из его телефона вынут аккумулятор. «Ну, конечно, с первого же взгляда было ясно, что он выключен». Ему хочется разбить телефон об пол.

Судзуки чувствует, что сотрудники «Фройляйн» все ближе. Машины подъезжают к самому дому, в двери врываются опасные люди. Он может поклясться, что слышит шаги, хотя в доме никого нет, его бросает в жар, хотя ничего подозрительного еще не происходит. Судзуки точно знает, в какое отвратительное место они увезут всю семью.

«Я просто должен устроить как можно больше шума, – думает он. – Не остается ничего другого, кроме как позвать соседей. Кричать, вопить, устроить пожар, если потребуется». Если он вызовет достаточный переполох, люди из «Фройляйн», возможно, ретируются. «Или, может быть, мы смогли бы подняться на крышу и перебраться оттуда на другой дом…»

– Мы вызовем полицию. Потом поднимемся на второй этаж и выберемся через крышу. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Не дожидаясь ответа, он встает и направляется в соседнюю комнату. Ноги дрожат от страха. У него такое чувство, что в любую минуту они могут отказать. Может быть, он сможет забрать мальчиков и спастись… Судзуки нервно потирает руки. И тут только замечает, что его кольцо пропало.

– Что?!

«Куда оно подевалось?»

«Ах, так ты все-таки потерял его?»

Он слышит в своем ухе обвиняющий голос своей погибшей жены.

– У нас нет телефона.

Судзуки оборачивается и видит Асагао, стоящего в дверном проеме между кухней и гостиной. Он пожимает плечами.

– К сожалению, в этом доме нет телефона. Жаль тебя разочаровывать.

– Нет телефона?

Эти слова звучат для Судзуки как приговор всем его надеждам.

Когда они подъезжают к жилому району, на телефоне у женщины раздается входящий вызов.

– Мы тоже скоро должны там быть. Но не ждите нас, вы можете идти вперед и начинать, – она уверенно раздает приказы. – Детей тоже заберите в машины. Да. Если появятся соседи, просто скажите им, что они плохо себя чувствуют и вы хотите отвезти их в больницу. Что-нибудь придумайте. Да, верно. Хорошо. Сделайте это. – Затем она добавляет: – А, еще кое-что. Дома стоят близко друг к другу. Они могут попытаться сбежать через балкон или через крышу. Будьте внимательны. За задней стороной дома тоже проследите. Оцепите там все. Чтобы никаких промахов. Толкатель – это вам не какой-нибудь обычный парень. Если будете недостаточно бдительны, он может вас убить.

Строгим голосом она раздает инструкции, затем подтверждает маршрут от въезда в район до ворот дома и заканчивает вызов. После этого поворачивается к Киту с довольным выражением лица:

– Что ж, судя по всему, они начинают.

– Они заходят в дом?

– Кажется, да. Думаю, что все закончится быстро. Им нужно всего лишь захватить семью. Окружить их. А когда детям угрожает опасность, взрослые сразу становятся очень послушными.

– Тот ваш сотрудник тоже сейчас в доме?

– Кто, Судзуки? Думаешь, он настолько глуп, чтобы вернуться? Мне так не кажется, но, в любом случае, это не меняет дела. Что он может изменить? Он не помог нам, но и остановить нас тоже не в состоянии.

– Вот как…

Она говорит ему повернуть на следующем перекрестке налево.

– Потом просто до конца прямо.

Это ничем не примечательный жилой район на окраине Токио. Одинаковые на вид дома, выстроившиеся вдоль пересекающихся под прямыми углами улиц. «Похоже на тюрьму», – думает Кит.

– Там впереди, – говорит он.

Через ветровое стекло видно несколько припаркованных машин, выстроившихся в ряд примерно в ста метрах от них. Они стоят на левой стороне улицы, как будто столпившись возле дома. Все фары выключены, но Кит может различить в темноте их смутные очертания.

– Да, так и есть, – она кивает.

Он сбрасывает скорость и собирается припарковаться, размышляя о том, что ему делать с Толкателем. Если женщина говорит правду, то подчиненные Тэрахары не собираются убивать его прямо в доме.

«Что мне делать? Где его перехватить?» У него остается не так много времени, чтобы принять решение.

«Ты прав, нет времени возиться», – неожиданно раздается голос совсем близко от его левого уха. Кит вдавливает в пол педаль тормоза. Шины визжат, от резкого торможения инерция бросает их обоих вперед, так что ремни безопасности впиваются в тела.

– Ты что творишь?! – взвизгивает женщина.

«От этой женщины так много шума… – Парень сидит на заднем сиденье, наклонившись вперед, так что его голова оказывается аккурат возле подголовника сиденья водителя, и ухмыляется. Это Цикада, умерший совсем недавно. – Ей не понравилось, когда я съездил ей кулаком по физиономии. Эй, слушай, а она все еще босая?»

– Ты. – Кит смотрит на Цикаду. Потом на женщину. Та явно думает, что он разговаривает с ней.

– Что? – спрашивает она недовольно. – Ну правда, какого черта ты здесь остановился? Ты что, кошку сбил? Нужно же тормозить плавно. Где тебя водить учили?.. Ладно, осталось совсем немного, могу и пешком пройти.

Кит не вполне понимает, почувствовала ли она, что он ведет себя странно и что ей представился отличный шанс от него сбежать, но женщина тянется к ручке двери.

– Ничего не поделаешь. – С этими словами она выходит из машины с выражением облегчения на лице.

Машина вздрагивает от резкого хлопка дверью.

«И ты просто вот так ее отпустишь?» – недоверчиво спрашивает Цикада. В какой-то момент он оказался на переднем пассажирском сиденье.

Кит не вполне осознает, что происходит. Он не ставит под сомнение тот факт, что перед ним сидит призрак Цикады. Но не было никаких обычных предзнаменований, никакого головокружения и прочего в этом роде. И обычно, когда он находится во власти своих галлюцинаций, то теряет способность видеть живых людей в настоящей реальности, однако женщина все это время оставалась на своем месте.

«Удивил я тебя, да? Этот случай отличается от всех предыдущих. А знаешь почему? Потому что твое состояние становится хуже. Ты привыкаешь к этому. И с этого момента все будет постепенно становиться только хуже, прямо как в этой никчемной стране. Но, как бы то ни было, я рад снова с тобой повидаться».

Кит трет пальцами углы глаз.

– Ты же только что умер. Тебе не кажется, что ты слишком рано вернулся? – говорит он ледяным тоном.

«А тебе не кажется, что нужно двигаться? – Цикада показывает пальцем вперед – в том направлении, куда убежала женщина. – Если будешь медлить, твой драгоценный Толкатель улизнет. – На его лице написано искреннее удовольствие – он явно наслаждается происходящим. – Его стащат прямо у тебя из-под носа».

У Кита нет никакого намерения следовать указаниям Цикады, но он отстегивает свой ремень безопасности, выходит из машины и направляется вдоль по улице.

«Я ведь тоже искал Толкателя, знаешь ли. – Цикада беспечно шагает рядом с ним, засунув руки в задние карманы джинсов. Его шаги намного короче, чем шаги Кита, но он прекрасно выдерживает его темп. – Хотел убить его. Думал, это пойдет на пользу моей репутации».

– Ты мертв. Так что веди себя тихо.

Ряд припаркованных машин прямо перед ними. Четыре дорогие на вид иностранные машины. Они глянцево поблескивают, как панцири огромных черных жуков; образ довершают торчащие вверх антенны.

Группа мужчин в деловых костюмах стоит перед домом, который походит на два поставленных друг на друга и идеально пригнанных куба. Он больше похож на офисное здание, нежели на обычный жилой дом.

«Жаль сообщать тебе это, приятель…» – Губы Цикады изгибаются в улыбке. Судя по его тону, он развлекается.

– Что?

«Толкателя здесь нет».

Он хочет взглянуть Цикаде в лицо, но призрак молодого человека с издевательской важностью уставился на дом, не отрывая от него взгляда. Кит ускоряет шаг и подходит к женщине.

– Поверить в это не могу! – Она стоит перед мужчинами в костюмах и с досадой топает босой ногой. Затем замечает Кита и испуганно отшатывается, но тотчас берет себя в руки и говорит чуть более спокойно: – Просто не могу в это поверить.

– Что случилось?

– Мы проделали весь этот путь, и это не здесь. Можешь себе представить? Это не тот дом! – Истерические нотки вновь прорываются в ее голосе. Она в отчаянии хватается за голову и вцепляется себе в волосы.

Кит поворачивается к одному из «костюмов». Суровый на вид, бесстрастный. Напоминает ему хорошо выдрессированную и натренированную военную собаку.

– Это не тот дом?

«Толкателя здесь нет, – хихикает ему в ухо призрак Цикады. – Шедеврально!»

Мужчина в костюме, очевидно, ошибочно принимает Кита за сотрудника из руководства «Фройляйн» и с уважением отвечает:

– Да, господин. Здесь никого нет. Это даже не дом, это фирма.

– Фирма?

Женщина саркастически улыбается:

– Крошечная фирма. Похоже, делают наклейки с насекомыми.

– Насекомые?

– Да, все верно, – подтверждает мужчина в костюме. – Мы туда вломились, но все, что мы нашли внутри, – это наклейки и кое-какое оборудование для содержания насекомых.

– Этот мальчишка, что за адрес он мне назвал?! – окончательно утратив самообладание, пронзительным голосом восклицает женщина, после чего принимается нервно грызть ногти.

Кит смотрит на адрес на табличке, прикрепленной к воротам. «Токио, район Бункё, Цудзиока, 3–2».

«Великолепно, правда? – Цикада разражается веселым смехом. Кит пристально на него смотрит. Отсмеявшись – Киту показалось, что прошло довольно много времени, – Цикада продолжает: – Расслабься, приятель. У тебя все еще есть шанс добиться своего».

– Здесь нет телефона, – говорит Асагао и добавляет нечто еще более неожиданное: – Это не мой дом.

Судзуки теряет дар речи. Он просто с открытым от удивления ртом опускается обратно на стул за обеденным столом. Асагао садится напротив него рядом с Сумирэ. Кентаро и Кодзиро занимают стулья по обе стороны от родителей.

«Это что, какая-то злая шутка?» В голове у Судзуки клубится туман глубокого замешательства. Он пытается успокоиться, надеясь, что это рассеет плотное облако, затуманившее его сознание.

Прислушавшись к тому, что происходит снаружи, Асагао говорит:

– Похоже, что опасные люди, о которых ты говорил, не придут.

Только что снаружи донесся звук проезжающей машины, но, судя по всему, она была далеко от дома. Никаких признаков вереницы машин, подъезжающих к воротам сада, и банды головорезов, вламывающихся в дом.

– Похоже на то, – отвечает Судзуки. Он смущен, что устроил такую сцену, но еще больше ему хочется выяснить, что же на самом деле произошло: – Но все-таки…

– Ты уже довольно долго сходишь с ума из-за этого «все-таки», – указывает ему Асагао.

– Большой братец, ты выглядишь таким серьезным, – говорит Кентаро, копируя указательным пальцем движение отца.

– Это смешно! – тонким голосом поддакивает Кодзиро.

– Тогда что все-таки произошло? Разве Кодзиро не сказал им адрес?

– Он дал им другой адрес, – отвечает Асагао.

Мальчик в знак согласия с энтузиазмом кивает.

– Дру… другой адрес?

– Я сказал ему взять твой телефон. Я также сказал ему, что в случае если кто-нибудь позвонит на него и спросит адрес, он должен будет назвать другой.

– Когда? Когда ты сказал ему так поступить?

– Вчера.

– Вчера?! – восклицает в ответ Судзуки. – Но это было даже до того, как я сюда пришел!

Он ведь пришел сюда только сегодня в середине дня…

– Ты был здесь, – Асагао пристально на него смотрит. У Судзуки опять возникает чувство, будто он вглядывается в недвижимую гладь озера. – Вчера ты проследил за мной до этого дома. Разве нет?

– А, ты об этом… – Судзуки не остается ничего, кроме как согласно кивнуть. Он не видит никакого смысла что-либо скрывать. – Все так. Я проследил за тобой досюда. Сына Тэрахары сбила машина, и я…

– …и ты проследил за мной до самого дома. Я думал, что ты мог уже тогда попытаться проникнуть в дом и напасть на меня, но мои предположения не оправдались.

– Что случилось бы, если б я попытался что-то сделать?

– Кто знает, – Асагао отмахивается от этого вопроса, как будто это не имеет никакого значения. – Я предположил, что ты вернешься, так что провел небольшой разговор с Кодзиро.

– Что за разговор?

– Как вести себя, если ты придешь. Что делать в том или ином случае.

– Ты не мог бы объяснить конкретнее?

– Я хотел выяснить, для чего ты пришел. Чтобы убить меня, или же просто собрать информацию для своей компании, или, возможно, ты просто посторонний человек, каким-то образом впутавшийся в эту историю. В конце концов, целью был сын Тэрахары. Никакая бдительность не могла быть излишней.

– И поэтому, когда я сказал, что я учитель, ты решил пригласить меня в дом?

– Конечно. Я тебе поверил.

– Ты хочешь сказать, что сделал вид, будто поверил мне?

– Все равно играть в футбол было весело, – говорит себе под нос Кентаро, как будто придя на помощь Судзуки, чтобы тот не чувствовал себя настолько подавленно.

– Но чего ты хотел этим добиться? – спрашивает Судзуки, окончательно потерявшись в догадках.

– На самом деле, – вмешивается Сумирэ, – мы надеялись, что если узнаем о вас побольше, Судзуки-сан, то сможем ближе подобраться к Тэрахаре.

Судзуки не ожидал услышать от Сумирэ имя Тэрахары. «Наверное, жена наемного убийцы, толкающего людей под колеса машин, должна знать все про подпольный мир».

– Есть организация под названием «Фройляйн», – говорит Асагао почти скучающим голосом. – Также известная как «Рэйдзё» или «Барышня».

– Что… на самом деле здесь происходит? – Судзуки наконец задает мучивший его вопрос. – Как твоя семья со всем этим связана? Сумирэ-сан? Кентаро и Кодзиро?

Асагао слегка приподнимает брови, глядя на Судзуки то ли с состраданием, то ли с сожалением. Он кажется абсолютно искренним, когда отвечает; в его тоне нет ни тени притворства:

– Они не моя семья.

Для Судзуки это уже чересчур. Некоторое время он просто сидит, не в силах ничего сказать. Его губы двигаются, рот открывается и закрывается, но он не может подобрать правильные слова.

– Они наняли меня, – просто говорит Асагао. – Ты когда-нибудь слышал об Актерах?

Судзуки машинально кивает. Он слышал о них от Хиёко.

– Сумирэ – одна из них. Я не знаю подробностей. Мальчики, очевидно, тоже. – Асагао смотрит на Кентаро и Кодзиро – не так, как отец смотрел бы на своих детей, но так, как кто-нибудь мог бы смотреть на коллег или участников своей команды. Или на работодателя.

– Раньше мы работали на Тэрахару, но теперь не сотрудничаем с ним, – поясняет Сумирэ, закатывая глаза и принимая вид студентки университета, сплетничающей об одном из своих сокурсников. – Мы хотели, чтобы кое-что произошло, так что наняли этого человека. Наняли его для того, чтобы он кое-кого толкнул. Мы умеем устраивать представления, но когда дело доходит до убийств, тут мы просто дилетанты.

Судзуки едва не вскрикивает, услышав из ее уст слово «убийства».

– Но организация Тэрахары очень большая, – говорит с ничего не выражающим лицом Асагао. – Она просто огромная.

– Да, – соглашается Судзуки, кивая; у него получается нечто среднее между кивком и судорогой. – Огромная и ужасная.

– И жестокая. Не так ли? Так что мы беспокоились о том, что произойдет после убийства сына Тэрахары. Они не могли это так просто оставить. Я толкну всего лишь одного человека, но они будут готовы разорвать в клочья весь город. Возможно, пострадают посторонние люди. Тэрахара обязательно найдет тех, на ком выместит свою ярость.

– Да, вероятно… – Сквозь туман в голове Судзуки вспоминает, что ему говорила Хиёко. О том, в какое бешенство пришел Тэрахара, когда его сын был убит.

– И я сделал так, чтобы за мной проследили.

– Ты… специально это сделал?

– Когда человек загнан в угол, он становится опасным. Я понимал, что должен дать им возможность меня найти. Дать им зацепку, чтобы они обязательно напали на след. А идя по моему следу, они, как мне казалось, не совершили бы ничего слишком опрометчивого.

Понимая, какую роль он играл во всем этом, Судзуки хочет закрыть лицо руками.

– Так я был наживкой?

– Это не обязательно должен был быть ты. Но я предполагал, что кто-то за мной последует. И привел тебя сюда. В этот район, в этот дом. Это не мой дом. Он пустовал и просто был снят нами для этой работы.

– Мы всё подготовили, – говорит Сумирэ. Под «мы» она, очевидно, имеет в виду Актеров.

– А потом она и эти двое, – продолжает Асагао, глядя на Сумирэ, Кентаро и Кодзиро, – сыграли мою семью.

– Мы собирались убрать не только сына Тэрахары. Мы хотели также устранить самого президента компании, – добавляет Сумирэ. – Мы думали, что, когда убьем сына, нам откроется хорошая возможность убить и его отца.

– Вы хотите убить Тэрахару? – Судзуки не собирался произносить этого вслух, но он, должно быть, ненамеренно озвучил свои мысли.

Сумирэ объясняет дальше:

– Нашей целью был сын. Но мы в целом были недовольны компанией Тэрахары. Если б мы убрали босса, это было бы для нас очень благоприятно. Так что мы искали возможности к ним внедриться. И тут появились вы, Судзуки-сан. Так что мы хотели узнать, что можем сделать с вашей помощью.

– То есть вы меня использовали.

– «Использовали» – это слишком жестокое слово, – Асагао пожимает плечами. – Скорее, мы просто нашли тебе практическое применение.

– Какая разница? – Голос Судзуки дрожит, словно тот вот-вот расплачется.

Сумирэ и Кентаро находят это забавным и оба прыскают со смеха.

– Но подождите-ка, – Судзуки еще не закончил со своими вопросами. – Что было бы, если б я, придя сюда в первый раз, сразу рассказал бы все людям Тэрахары? Что бы вы тогда делали?

Просто так сложилось, что он был напуган и чрезмерно осмотрителен, но если б все пошло иначе, если б он им все тогда рассказал, то сотрудники «Фройляйн», одержимые жаждой мести, явились бы сюда той же ночью. Или когда он был здесь и разыгрывал из себя частного учителя.

– На самом деле, с первого же дня вокруг дома пряталось много моих товарищей, – небрежно говорит Сумирэ. – Они вас заметили, Судзуки-сан, так что, если б из «Фройляйн» прислали больше людей, моя группа напала бы на них. Мы думали, это могло бы стать хорошим шансом выманить Тэрахару и заставить его открыться.

Судзуки моргает несколько раз, пытаясь мысленно вернуться в прошлую ночь. Он проследил за Асагао до этого дома.

Вокруг все было тихо – все выглядело как типичный жилой район. Но в действительности повсюду вокруг него были Актеры, которые внимательно следили за ним, а он не заметил ни малейших признаков их присутствия.

«Ты никогда не замечаешь самые важные детали». Он слышит, как его упрекает жена.

– Но ты пришел и ушел в ту же ночь. Так что я последовал за тобой.

– Ты последовал за мной? – Судзуки смотрит на Асагао. «Преследователь в тот же день стал преследуемым…»

– Ты не вернулся к себе домой. Вместо этого отправился в отель. Я видел, как ты им отчитывался. Казалось, что ты мучаешься своей ролью.

Асагао терпеливо объясняет, но его слова едва достигают ушей Судзуки. Вместо этого он внимательно смотрит на Асагао. Лицо этого человека излучает спокойствие, подобно безмолвной снежной равнине, на которую не ступала нога человека, освещенной солнцем. Солнечные лучи словно впитываются в снег, не растапливая его. Судзуки почти физически чувствует это. В выражении лица Асагао нет ни капли доброты, но в нем есть какая-то загадочная теплота, и Судзуки чувствует себя глубоко озадаченным.

– Он предположил, что вы не хотите сообщать им местоположение этого дома – по крайней мере на тот момент, Судзуки-сан, – говорит Сумирэ. – Если б он ошибся и люди из «Фройляйн» в конце концов приехали бы сюда, тогда мы вызвали бы на подмогу мою команду. К тому же в этом доме есть секретный выход.

Судзуки медленно покачивает головой из стороны в сторону, затем его плечи опускаются, и он тяжело вздыхает.

– Но, – настаивает он, потому что у него все еще остаются вопросы – бесконечное число вопросов. – Почему вы рассказываете мне все это сейчас? Вы оставили мысль о том, чтобы добраться до Тэрахары? И больше не планируете меня использовать?

– Ну, теперь, когда ты все это знаешь, мы не можем выпустить тебя отсюда живым, – тихо произносит Асагао.

Судзуки застывает, как будто до его шеи дотронулась ледяная рука. «Они что, решили от меня избавиться?»

– Это шутка, – безмятежно говорит Асагао, приподнимая брови.

Испуг Судзуки сменяется гневом. «Если это была шутка, то это самая несмешная шутка в истории».

– Как бы то ни было, – продолжает Асагао, – судя по всему, президент Тэрахара уже мертв.

– Что?! – Судзуки думает, что с него достаточно сюрпризов, но не может удержаться от того, чтобы не повысить голос. – Когда он умер?

– Совсем недавно, – отвечает Сумирэ. Она внимательно смотрит на профиль Асагао, продолжая: – Я получила сообщение от моей команды. Тэрахара мертв. Они думают, что он был убит.

– Но… кем?

– Хороший вопрос, – не похоже, что она пытается что-то скрыть. – Мы не знаем.

– Это случилось, когда мы были в машине на пути сюда. Она позвонила, помнишь? – Асагао бросает взгляд на Сумирэ. – Тогда я и узнал. Так что нам больше не нужно тебя использовать.

– Ты имеешь в виду, что для меня больше нет практического применения? – удается выговорить Судзуки.

– Мы не планировали рассказывать тебе ничего из этого. В этом правда не было никакого смысла. Я собирался просто отвезти тебя домой, и наши пути на этом разошлись бы. На этом все закончилось бы.

– Тогда почему вы мне всё это рассказали?

– Я подумал, что ты этого заслужил. Ты кажешься мне хорошим человеком.

– Это правда, вы – хороший человек, – соглашается Сумирэ.

– Да, – с ухмылкой встревает Кентаро, – и ты выглядишь так, будто сделаешь все, о чем тебя попросят.

– И мне понравился твой рассказ о Брайане Джонсе, – говорит Асагао.

Судзуки направляется к входной двери, ощущая себя так, будто он во сне плывет по воздуху. Реальность словно перестала существовать. Ему нужно куда-то вернуться, но безопасна ли его квартира? Или, может быть, лучше отправиться в бизнес-отель? Есть ли там свободные номера? Множество разных вопросов одновременно теснятся в его голове.

– Мы сегодня уже во второй раз провожаем вас, Судзуки-сан, – говорит ему Сумирэ, когда он стоит на бетонном полу в прихожей.

Кентаро и Кодзиро тоже вышли его проводить. Они оба выглядят немного расстроенными, но Судзуки не может удержаться от мысли, что это тоже часть представления.

– Большой братец, ты правда от нас уходишь? – спрашивает Кентаро.

– Кажется, это даже не ваш дом.

«Так что вскоре всем придется отсюда уйти».

– Ну да, это правда, – голос Кентаро звучит мрачно.

Кодзиро держится за руку старшего мальчика.

– Ты уходишь? – спрашивает он шепотом.

Когда смотришь на них, стоящих рядом друг с другом, они действительно выглядят очень похожими. Одинаковые густые брови, одинаковая форма ушей. «Возможно, они и вправду братья, – думает Судзуки. – И они уже Актеры, в этом возрасте?» Эта мысль огорчает его. Их жизнь должна быть так далека от нормального детства. Странная и неупорядоченная, может быть, безрадостная, может быть, очень утомительная и даже изматывающая, – в любом случае очень далекая от обычной. «Где их родители? Ходят ли они в школу?» Он вспоминает Кентаро, когда они перепасовывали друг другу футбольный мяч. Радость, отражавшаяся на лице мальчика, казалась искренней. «Играешь за школьную футбольную команду? – спросил его Судзуки, и Кентаро опустил взгляд и грустно покачал головой. – Значит, нет…»

Кодзиро делает шаг к Судзуки и теперь стоит прямо перед ним. Он протягивает ему правую руку.

Судзуки наклоняется к мальчику.

– Что такое?

Кодзиро отвечает ему своим фирменным шепотом:

– Я хочу подарить тебе это.

– А? – Судзуки смотрит на руку Кодзиро и видит, что мальчик протягивает ему наклейку. Он берет ее бережно и торжественно и приподнимает к глазам, чтобы получше рассмотреть. Фотография древесного усача прекрасного лилового цвета.

– Я могу его взять? – спрашивает Судзуки, и Кодзиро с энтузиазмом кивает. Судзуки с неподдельным восхищением рассматривает жука, понимая, что он, должно быть, очень важен для Кодзиро. – Этот очень ценный, я прав? Ты уверен, что я могу его взять?

На это Кодзиро с серьезным видом качает головой:

– Это дубль. У меня таких больше всего.

Прежде чем Судзуки успевает почувствовать разочарование, он начинает смеяться:

– Так я и знал!

– Я тебя подвезу, – говорит Асагао.

– Нет-нет, всё в порядке, – говорит Судзуки и машет левой рукой, отклоняя предложение. Он уже готов добавить, что уверен – если он сядет в машину Асагао, то приедет лишь к очередному дикому приключению, – когда его взгляд вдруг падает на собственные пальцы. Его голова грустно поникает.

– Что случилось? – спрашивает Сумирэ.

– Я все же воспользуюсь твоим предложением, – говорит Судзуки, не поднимая головы. – Я хочу найти мое кольцо.

– Твое кольцо?

– Я должен найти его.

«Мой герой!» – восклицает его умершая жена, аплодируя ему. «Неужели ты думала, что я забуду? – мысленно отвечает он. – Вот видишь, я стараюсь изо всех сил – ради тебя…»

Он поворачивается к Цикаде – или, точнее сказать, к призраку Цикады – и спрашивает:

– Что ты имеешь в виду, говоря, что у меня еще есть шанс?

«У тебя он есть. Хороший шанс, просто прекрасный».

– Где? – В этот момент Кит чувствует, что Цикада действительно там, прямо перед ним, что он – часть объективной реальности. Призрак выглядит более осязаемым, чем телеграфный столб, возле которого он стоит.

«На том самом месте».

– То самое место – где это?

«То самое место, где ты убил меня, друг. У Джона Леннона был дом «Дакота» на Манхэттене[35], у Оды Нобунаги – храм Хонно-дзи[36], а у меня – роща криптомерий. – Цикада почесывает голову, как будто немного смущенный тем, что он умер. – Возвращайся туда».

– Вернуться туда и сделать что?

«Рядом с тем местом, где я упал, должно быть кольцо. Оно принадлежит тому парню, Судзуки. Я забрал кольцо у него, а потом обронил».

«Действительно», – вспоминает Кит. После того как он застрелил Цикаду и тот лежал там, истекая кровью, он что-то бормотал в перерывах между судорожными вдохами. Это была чепуха, что-то бессвязное, но у Кита было ощущение, что Цикада разговаривал с призраком Иваниси, который стоял там же, и он точно слышал что-то насчет кольца.

«Судзуки отправился на поиски своего обручального кольца».

– Почему ты так уверен, что он вернется в рощу криптомерий?

«Я не уверен, что он будет именно в роще криптомерий, но готов поспорить, что он знает, что потерял кольцо где-то в тех местах. Может быть, он думает, что это случилось в машине или в том здании, – какая разница… Он обязательно туда вернется».

Киту не нравится брать в расчет предположение призрака, но, судя по всему, действительно стоит его проверить.

Присутствие сотрудников «Фройляйн» в жилом районе начинает привлекать внимание. Помимо выстроившихся в ряд дорогих черных машин, рядом с ними стоит женщина, орущая и вопящая так, будто она обезумела. Люди начинают выглядывать из окон своих домов, чтобы посмотреть, что происходит. Мужчины в костюмах стоят там в замешательстве, как истуканы, не зная, что им делать дальше.

Киту больше нет смысла здесь оставаться. Без Толкателя ему нет никакого прока ни в этой женщине, ни во «Фройляйн», ни в этом районе. Он разворачивается, чтобы вернуться к кроссоверу.

За его спиной снова кричит та женщина.

– Мне звонят из головного офиса! – причитает она, сжимая свой телефон. – Что, если это президент компании?! Что я должна ему сказать?!

«На это тяжело смотреть», – думает Кит, наблюдая за тем, как она подносит телефон к своему уху.

Послушав несколько секунд своего собеседника, женщина вновь кричит:

– Что ты такое говоришь?!

…и тотчас начинает засыпать человека по ту сторону вопросами – одним за другим; ее голос звучит все более отчаянно. Киту не очень хорошо слышно, о чем именно идет разговор, пока женщина наконец не произносит:

– Как такое могло случиться? Кто эти ублюдки?

Когда она заканчивает разговор, мужчины в костюмах толпятся вокруг нее и расспрашивают, что произошло. Кит тоже делает несколько неторопливых шагов в ее сторону.

– Президент компании мертв. – Не то чтобы женщина растеряна или находится на грани обморока, но она выглядит бесконечно усталой, как будто только что закончила тяжелую работу. Ее кожа из бледной приобрела зеленоватый оттенок. Под полупрозрачной поверхностью виднеется голубоватая паутина вен.

Призрак Цикады весело присвистывает:

«Тэрахара мертв? Какие чудесные новости…»

Пока Асагао ведет машину, они практически не разговаривают. Судзуки есть много чего сказать, но в то же время у него ощущение, что ни одна из этих вещей в действительности не заслуживает обсуждения.

Он сидит на пассажирском сиденье и неотрывно смотрит на проносящийся за окном ночной пейзаж. За этот день Судзуки уже второй раз едет к станции «Синагава», но теперь, когда солнце закатилось, все кажется совершенно незнакомым, словно они проезжают по районам, где он никогда не был. По большей части Судзуки видит только фары едущих им навстречу машин. Белые полосы света, похожие на ровно прочерченные кем-то линии, протягиваются сквозь ночную тьму.

Его голова раскачивается в такт движению машины и опускается все ниже, так что в какой-то момент он понимает, что вот-вот уснет.

– Ты в порядке? – спрашивает Асагао.

– Все хорошо, – отзывается Судзуки, но он чувствует тупую боль в голове. Может быть, это остаточный эффект наркотиков, которые ему подмешали в воду подчиненные Хиёко…

– Почему ты работал на компанию Тэрахары?

Сначала Судзуки не знает, что ему отвечать. Асагао продолжает:

– Я не очень много о них знаю, но ты совсем не похож на человека, который мог бы работать в подобном месте.

– Ну, на самом деле… – начинает Судзуки, но затем умолкает.

«На самом деле мою жену убил сын Тэрахары – без всякой причины, у него просто была увеселительная прогулка, он развлекался и сбил ее внедорожником. Поэтому я внедрился в их организацию, чтобы отомстить. Конечно, слово “внедрился” звучит немного по-детски, но я действительно взялся за дело серьезно. Я отбросил свою добропорядочную, размеренную жизнь и присоединился к компании “Фройляйн”». Ему казалось, что, стоит открыть рот, как эти слова польются из него сами собой, но вместо этого он сидит в полном молчании. Его сердце трепещет, как листок тонкой бумаги, который гоняет по тротуару ветер. Спустя некоторое время это ощущение как будто проходит; Судзуки делает глубокий вдох, но невидимый ветер вновь усиливается, внося смятение в его чувства. Так что он просто продолжает сидеть, ожидая, когда ветер утихнет.

Асагао, должно быть, понимает состояние Судзуки, поскольку не пытается давить на него дальнейшими расспросами.

– Я хотел отомстить, – тихо произносит Судзуки. Он доволен своим ответом.

– Тэрахаре?

– Его сыну. Я делал это для себя. Я хотел отомстить. Теперь, когда говорю об этом, я понимаю, что меня не волновало, что может из-за этого случиться с людьми, которые не имели ко мне никакого отношения. Поэтому, даже когда я начал догадываться, что продукты, которые я продавал, могли быть наркотиками, я сказал себе, что это не имеет значения.

– Кажется немного эгоистичным.

– Я продолжал закрывать на это глаза.

Нет, в действительности он даже не чувствовал своей вины за то, что продавал нелегальные препараты. Лишь когда Хиёко дала ему в руки пистолет и приказала убить тех двоих ребят, которые называли себя Черным и Желтой, лишь тогда ему начало становиться страшно. «Кстати, что случилось с теми двумя?» Судзуки представляет себе лицо того парня, так сильно похожего на одного из его бывших учеников. «Все ли с ними в порядке? Удалось ли им выбраться?» Если Тэрахара действительно мертв, если это правда, то сотрудники «Фройляйн», несомненно, сейчас в смятении. «Надеюсь, они смогли сбежать…»

Он вновь возвращается к созерцанию почти непроглядной темноты за ветровым стеклом машины.

– Асагао-сан, послушай… то, что ты рассказывал мне сегодня днем о саранче, – это все правда? – Спрашивая, Судзуки с удивлением отмечает про себя, что их разговор действительно случился только сегодня. У него было ощущение, что это произошло в далеком прошлом. Его беседа с профессором, с которой минуло уже десять лет, кажется ему более свежим воспоминанием.

– О саранче?

– О том, что, когда людей слишком много, мы становимся похожи на роящуюся саранчу, темную и жестокую. Ты так говорил, Асагао-сан.

– А ты думаешь, что это не так?

– Ну, я, конечно, начинаю злиться, когда вижу пробки на дорогах…

– Нас слишком много.

– Ты поэтому занимаешься своей работой? – Возможно, из-за головной боли и сонливости, вызванной наркотиками, страх Судзуки перед Толкателем значительно ослаб. – Поэтому ты убиваешь людей, толкая их под машины?

– Каждый год в этой стране тысячи людей погибают в авариях, – вместо прямого ответа на вопрос Асагао приводит статистику.

– Я тоже об этом слышал.

– Террористы не убивают такое количество людей. В мире нет ни одного террориста, который убил бы в общей сложности порядка десяти тысяч человек. А если ты сосчитаешь всех людей, которые были просто покалечены в результате дорожно-транспортных происшествий, то получишь еще более огромные цифры.

– Согласен.

– Но никто не говорит, что мы должны перестать водить или ездить в машинах. Забавно… В конце концов, человеческая жизнь оказывается на втором плане. Главное – это удобство. Удобство превыше человеческой жизни.

– Ты прямо сейчас ведешь машину.

– Совершенно верно.

– Думаю, ты мог бы сказать, что машины – это что-то вроде крыльев, которые отращивает саранча.

– Возможно.

Это нельзя назвать в прямом смысле слова спором – скорее это откровенный обмен мнениями. Может быть, между ними и нет полного взаимопонимания или душевного родства, но по какой-то причине этот разговор приносит Судзуки облегчение.

Когда они останавливаются на перекрестке, ему в голову приходит мысль:

– Наверное, я больше никогда не увижу Сумирэ и мальчиков…

– Возможно, что нет. Я уверен, что они уже покинули дом. Полагаю, я тоже никогда их больше не увижу. Так случилось, что мы вместе выполняли общую работу. Обычно я работаю один.

– Понимаю…

– Только не говори мне, что тебе грустно это слышать. – В голосе Асагао нет насмешки, это просто констатация факта.

Но Судзуки удивлен осознанием того, что ему действительно грустно. Он хочет сказать это, но не может преодолеть смущение. Он поверил в то, что они были настоящей семьей и что они пригласили его к себе. Он чувствует себя ужасно глупо.

Включается зеленый сигнал светофора, Асагао надавливает на педаль газа, и седан мягко набирает скорость. Они проезжают мимо станции «Синагава» и сворачивают в темный переулок. Должно быть, из-за того, что уже поздно, там нет ненавистной Судзуки сутолоки. У него появляется уверенное чувство, что два странных безумных дня наконец подходят к концу.

– Извини, наверное, сейчас слишком поздно заводить об этом разговор, – говорит Асагао, глядя прямо перед собой на дорогу. С левой стороны в поле зрения внезапно вплывает здание, где удерживали Судзуки. – Но ты действительно думаешь, что сможешь найти здесь свое кольцо?

– Я почти уверен, что потерял его, когда они меня сюда привезли. Если не в машине, то в этом здании.

– И ты не думаешь, что возвращаться сюда опасно?

– По правде, я не особенно об этом задумывался, – честно отвечает Судзуки, краснея от смущения. – Но, как бы там ни было, я решил, что должен сюда вернуться.

Роща криптомерий представляет собой средоточие черной как смоль ночной тьмы. Когда он делает шаг в ее глубь, темный воздух смыкается вокруг него. С каждым шагом его тело все глубже погружается в тень. Тьма обнимает его. Он чувствует это.

Призрак Цикады исчез. Другие призраки тоже не появлялись. На земле лежит тело Цикады. Оно никуда не переместилось с того места, где Кит его застрелил. Сцена не выглядит мрачной или даже неожиданной. Здесь она кажется совершенно естественной. Как будто мертвому телу место именно здесь, среди опавших веток, останков насекомых, птичьего помета и хвоинок криптомерий.

Он смотрит на труп. Хотя здесь нет ни единого источника света, ему кажется, будто он может отчетливо разглядеть лицо Цикады, повернутое в профиль, вплоть до пробивающегося юношеского пушка на его щеках. Глаза открыты. Руки вытянуты вперед, хотя правая немного согнута в локте, а указательный палец словно на что-то показывает.

Кит смотрит туда, куда указывает труп Цикады, – прямо возле кончика его пальца лежит кольцо. Оно не блестит, наполовину вдавлено в землю, – но это, без сомнения, кольцо. Он наклоняется, чтобы подобрать его, и вытирает от налипшей грязи.

«Неужели этот парень по имени Судзуки действительно вернется сюда за ним?» Нет никакой причины в это верить. Кит прислоняется спиной к шершавому стволу огромного дерева и закрывает глаза. Прислушивается, чувствует движение прохладного воздуха, следит за собственным дыханием.

Спустя некоторое время он отправляется в путь. Кладет руку во внутренний карман своего пальто и нащупывает пальцами истрепанную книгу.

Выйдя из рощи, он оказывается на дороге. Односторонняя, две полосы. Ни одной едущей по ней машины.

На пятом этаже в здании через дорогу горит свет. Все остальные окна погружены во тьму. Предположив, что подчиненные Тэрахары выполняют там какую-то работу, Кит подходит к фонарному столбу и прислоняется к нему спиной. Лампа склоняется над ним, подобно гигантскому листу лесного папоротника. Он достает из кармана свою книгу. Это самый лучший способ укрепить его дух и успокоить нервы.

Наконец свет на пятом этаже гаснет – как будто здание закрывает глаза.

Кит кладет между страниц закладку, закрывает книгу и возвращает ее в карман. Делает шаг в сторону от фонарного столба и сосредоточенно смотрит на вход в здание. Он не знает, сколько времени так ждет, но вскоре дверь здания через дорогу открывается и оттуда появляется человек. В ту же секунду раздается голос: «Это он». Сначала Кит предполагает, что это голос Цикады, но затем ему кажется, что это не один голос. Словно целый хор голосов – не кричащих и не стенающих, но шепчущих Киту: «Это он». Недооцененный своим глупым начальником личный секретарь; женщина, преданная своим любовником; ведущая новостей, смешавшая чувство справедливости с самодовольством; политик, который подставил других своими проступками; молодой человек, рожденный от внебрачной связи и отвергнутый своим отцом; парень из бандитской шайки, совершивший ошибку, напав на дочь высокопоставленного политика; менеджер наемного убийцы по имени Иваниси и многие другие, – все они говорят одновременно, у Кита в голове, вокруг него, их тихий хор слышен ему одному: «Это он».

С каждым его шагом мужчина, вышедший из здания, становится виден все лучше и лучше. Он худощав. Трудно точно определить его возраст, но, возможно, ему под тридцать или немного за тридцать. Это Судзуки. «Как ты и говорил, – думает Кит, мысленно благодаря Цикаду, которого нет среди призраков. – Судзуки действительно вернулся». Он идет вдоль дороги налево, пока не оказывается прямо напротив Судзуки. Их разделяет лишь улица.

«Сравняй счет».

Он слышит голос Танаки. «Я сделаю это, – кивает Кит. – Я должен сравнять счет с этим человеком». Следующая его мысль такова: «Но Судзуки – не Толкатель. У меня нет к нему никаких претензий». И тотчас другой голос заглушает ее: «А кто сказал, что он – не Толкатель?»

Это правда. Этот молодой человек вполне может быть Толкателем. На самом деле, вероятность этого кажется довольно высокой.

– Здесь все закончится, – бормочет себе под нос Кит.

В свете фонарей, рассеивающих темноту, стоя по другую сторону дороги, он видит выражение лица Судзуки. Тот поднимает на него глаза. Сначала безучастно. Но затем почти мгновенно его глаза распахиваются от ужаса. Страх и сомнение отражаются на его лице.

«Теперь все кончено», – думает Кит.

Он делает шаг вперед.

Он выходит из седана на некотором отдалении от здания. Не зная наверняка, была ли информация о смерти Тэрахары достоверной, он должен быть настороже. Последнюю сотню метров решает пройти пешком.

– Как ты собираешься вернуться отсюда домой? – спросил его Асагао.

– Я что-нибудь придумаю.

На этом они расстались. Не обменявшись никакими вежливыми фразами на прощание и не махнув друг другу рукой.

Медленно идя в сторону здания, Судзуки чувствует, что поблизости никого нет. Сначала он ищет фургон, в котором его привезли сюда Хиёко и специалисты по пыткам, но нигде не может его найти. Он надеялся, что фургон припаркован где-то поблизости, но, обойдя окрестности здания, ничего не обнаруживает.

Затем Судзуки входит в здание. Оно не заперто, но автоматические двери тоже не работают, так что ему приходится приложить усилие, чтобы их открыть. Электричество выключено, и внутри царит темнота. Несмотря на это, он идет внутрь. Здесь нет ни одного человека. Судзуки не испытывает страх, поднимаясь по лестнице на пятый этаж. Стремление найти обручальное кольцо слишком сильно, чтобы оставалось место для страха.

Свет на пятом этаже, как ни странно, работает, и, включив его, Судзуки тщательно осматривает пол в помещении, где его держали. Он низко наклоняется, едва не ползает по всей огромной комнате на четвереньках, изо всех сил напрягая глаза. Увидев трупы, он испытывает кратковременный шок, но страха все равно нет. Он обыскивает коридор, даже с сомнением проверяет пожарный выход, но лишь понапрасну тратит свои силы. Кольца нигде нет. Судзуки уверен, что, если он обронил его, оно обязательно должно быть где-то здесь. Он еще раз проделывает весь путь к лифту, не отрывая взгляда от пола. Ничего.

Его головная боль понемногу усиливается. Веки тяжелеют. «Я просто хочу спать», – малодушно думает он, но тотчас встряхивает себя. Он может пока не знать, где кольцо, но если уснет, то никогда не найдет его.

В здании его нет – значит, оно должно быть снаружи, возле входа. Судзуки направляется обратно на первый этаж. Скорее всего, кольцо соскользнуло с его пальца, когда двое специалистов по пыткам вносили его внутрь.

Это происходит, когда он выходит из здания. Вдруг чувствует какое-то странное давление, как будто само пространство сгущается вокруг него, словно он сталкивается со стеной сжатого неведомой силой воздуха.

Сначала ему приходит в голову, что источник этого ощущения – роща криптомерий, источающая зловещую тьму, но практически сразу Судзуки понимает, что дело вовсе не в ней.

Через дорогу от него стоит человек. Он походит на огромное дерево. Его глаза, как черные провалы глазниц черепа, и притаившаяся в них тьма глубже темноты рощи криптомерий за его спиной.

Это тот самый огромный человек, который забрал Цикаду. Несколько часов назад он рывком распахнул дверь водительского сиденья кроссовера и утащил Цикаду в рощу.

«Он что, все это время находился там?» Цикады нигде не видно. «Может быть, этот огромный человек – часть рощи криптомерий?» – думает Судзуки. Подобно руке чудовища, он находит жертвы и затаскивает их в рощу, чтобы скормить их деревьям… Ловит цикад и других насекомых…

Мужчина делает шаг на дорогу. Исходящая от него сила заставляет Судзуки застыть в неподвижности. Он не может пошевелиться. Не может сделать шаг в сторону, не может отвернуться, не может даже моргнуть.

«Откуда он пришел?»

Мужчина делает еще один шаг. Его лицо скрыто тенью. Невозможно прочитать его выражение. Стоит Судзуки осознать это, как в его голове раздается приглушенный голос. Впрочем, нет, не вполне голос – и не вполне шум ветра, и не шорох его собственной одежды.

Он как будто говорит: «Все люди хотят умереть».

Когда мужчина приближается еще на один шаг, Судзуки ощущает тяжесть в груди. Его охватывает глубокая мучительная тоска. Он не может дышать – как бы ни старался сделать выдох, его легкие не способны вытолкнуть из себя воздух. «Это все из-за того, что воздух вокруг него такой плотный», – думает Судзуки. Сознание постепенно затуманивается, его охватывают темные, мрачные воспоминания – они словно заполняют все его существо. В его памяти воскресают сцены из того времени, когда он работал на «Фройляйн». Вот он, стоя в торговом переходе, окликает проходящую мимо девушку. Она одета не по моде – очевидно, только недавно приехала в Токио из какого-нибудь городка в провинции. Она выглядит неуверенной и робкой, но все же следует за ним в кафе. В ее глазах и застенчивой улыбке отражаются мечты о большом городе, надежды на новую жизнь. Он раскрывает перед ней рекламные буклеты, раскладывает образцы, произносит свою много раз отрепетированную речь. Она с радостью подписывает с ним договор и уходит. Две недели спустя он замечает ее в том же торговом переходе. Ее полная надежд милая улыбка исчезла. Под глазами у нее появились темные круги. Она уже начала заниматься проституцией в одном из увеселительных заведений. Она нетвердо держится на ногах, от ее амбиций не осталось и следа. Судзуки думает, не могло ли это случиться из-за продуктов, которые он ей продал. Возможно, у них есть какие-то негативные побочные эффекты. Возможно, в действительности это наркотики, вызывающие сильную зависимость, и теперь они пожирают ее изнутри…

Но он немедленно выталкивает эту мысль из своего сознания. Она выглядит болезненно лишь потому, что наполненный вредными испарениями воздух большого города оказался для нее губительным. Это не имеет к нему никакого отношения, так он говорит себе. Затем окликает следующую девушку, идущую мимо.

«Я должен был отомстить за свою жену. У меня не было выбора…»

Никто не обвиняет Судзуки, но он начинает мысленно отстаивать свою правоту. «Я должен был работать на них, заручиться их доверием – только так я смог бы подобраться к сыну Тэрахары. Но разве это не было эгоистичным? Неужели ты не видел никакой проблемы в том, чтобы устроиться в сомнительную компанию и выполнять для них грязную, отвратительную работу?»

Он продолжает настаивать на том, что это было нормально, что это было правильно, отчаянно пытаясь убедить самого себя. Черный дым распространяется из его груди в горло, заполняет голову, внутренности.

Затем пронизывающий голос бросает ему:

«Но ты даже не отомстил за свою жену».

Унизительная истина этих слов болезненно отзывается в его сердце. Он не понимает, откуда доносится голос, но эта насмешка совершенно точно относится к нему.

Не осознавая, что делает, Судзуки выходит на дорогу. В то же мгновение вдалеке с правой стороны показываются две крохотные точки света. Это фары машины, светящиеся сквозь темноту. Она едет вперед. «Какая неожиданная удача», – думает он. Делает еще один шаг по дороге, затем еще один. «Я должен оказаться прямо перед ней». Это чувство глубокой неизбежности. «Я должен умереть…»

Внезапная мысль приходит ему в голову: может быть, его жена чувствовала себя точно так же? Может быть, в тот самый момент за мгновение до того, как сын Тэрахары вместе с его дружками сбили ее внедорожником, она жаждала смерти? Она была чувствительна ко всей боли этого безнадежного, трагического мира. «Может быть, она просто хотела, чтобы все это закончилось, как теперь хочу этого я? Она должна была чувствовать именно так. А теперь я смогу присоединиться к ней».

Он идет навстречу приближающимся огням фар. Это минивэн.

«Я должен выбежать на дорогу прямо перед ним, – говорит себе Судзуки и соглашается: – Моя жена будет так счастлива…»

Он уже собирается сделать следующий шаг, уже заносит правую ногу над асфальтом, его подошва уже отрывается от земли, когда вдруг слышит другой голос: «С чего это ты решил, что это сделает меня счастливой?»

Это не настоящий голос, который мог бы исходить от живого человека. Но Судзуки ощущает присутствие своей жены рядом, ее губы совсем близко от своих. «Кто тебе сказал, что я хотела умереть?» Она смеется своим обычным смехом, таким знакомым, таким очаровательным. По крайней мере, Судзуки думает, что слышит его.

Он резко останавливается. Минивэн проезжает прямо перед ним буквально в нескольких сантиметрах. Он не слышит ни звука двигателя, ни скрипа шин по асфальту, – ничего.

А потом он видит его.

Большой человек, стоявший на противоположной стороне дороги, покачнувшись, делает шаг вперед и падает прямо на пути минивэна. Его длинная правая рука делает взмах в воздухе, когда он беззвучно падает.

Судзуки коротко вскрикивает.

Минивэн на всей скорости врезается в мужчину. Судзуки все еще, кажется, не слышит звуков реального мира: ни визга тормозов, ни звука удара бампера машины о тело большого человека, ни хруста ломающихся костей, ни крика водителя. Все разворачивается перед его глазами, подобно фильму в замедленной съемке: разлетающиеся вдребезги стекла фар, сминающийся вовнутрь капот машины, рука мужчины, сгибающаяся под неестественным углом, брызги крови от его разорванного в клочья тела.

Минивэн проезжает еще несколько десятков метров на заблокированных колесах, затем его заносит влево, и он останавливается поперек дороги.

Все, на что способен Судзуки в первое мгновение, – это стоять в оцепенении. Как только вновь обретает способность двигаться, он подходит к телу большого человека. На земле лежит книга. Она выглядит так, будто ее множество раз перечитывали. Судзуки наклоняется, чтобы поднять ее, но затем замечает что-то рядом с ней – кольцо. Его обручальное кольцо. Он берет его и подносит к глазам.

«Вот видишь, ты все-таки нашел его», – говорит его жена.

Судзуки смотрит налево, затем направо, ища глазами Асагао. То, как мужчина упал, наводит его на мысль о том, что его толкнули. Но все, что видит Судзуки, – это непроглядная тьма рощи криптомерий; их ветви покачиваются, будто пытаются что-то сказать. Он стоит там в молчании ночи, глядя на то, как темная жидкость разливается на дороге, – может быть, кровь, может быть, бензин. Он чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Его охватывает изнеможение и облегчение. Колени подгибаются. Прежде чем Судзуки понимает, что происходит, он уже сидит на асфальте. Его голова тяжелеет, а мышцы шеи расслабляются. Веки опускаются. Чернота криптомерий смешивается с темным индиго неба, затем с холодным серым цветом асфальта – и поглощает его. Сон.

Сидя в ресторане отеля, он смотрит на стоящую перед ним тарелку. На верхнем этаже высотного отеля в Хиросиме, за столом подле окна, из которого льется свет утреннего солнца, он нанизывает на вилку агэмоно – обжаренные в масле кусочки мяса и овощей – и отправляет их себе в рот. Энергично пережевывает их и глотает.

– Ого, ничего себе, внушительная порция…

Судзуки поднимает глаза на голос и видит худощавого пожилого человека, стоящего подле его стола. Он никогда раньше его не встречал. Наверное, мужчина просто проходил мимо, заинтересовался и решил обратить внимание, но Судзуки чувствует, что должен сказать что-то в ответ. В тоне незнакомца не слышно ни восхищения, ни презрения, и невозможно определить, действительно ли он впечатлен или просто подшучивает над Судзуки.

– У тебя, должно быть, хороший аппетит. Наверное, это потому, что ты еще молод.

– Дело не в этом, – отвечает Судзуки с улыбкой. – Это состязание один на один за шведским столом.

– Я не очень понимаю, о чем ты говоришь.

– Это дуэль. Ты против еды. Берешь тарелку, оцениваешь каждое предложенное блюдо и спрашиваешь: «Хочу ли я это съесть?»

– У кого спрашиваешь?

– У самого себя. И, если хочешь, ты его берешь. Не имеет значения, что в результате на твоей тарелке окажется слишком много еды.

– Гм, я бы сказал, что это имеет значение, – мужчина улыбается в ответ, демонстрируя ряд неровных зубов. Все, что есть у него самого на подносе, – это суп мисо-сиро, плошка с небольшой порцией белого риса и кусок лосося, зажаренного с солью. – Мне этого достаточно.

«Ты не воспринимаешь этот шведский стол всерьез», – хочет сказать Судзуки, но вместо этого просто смеется и запихивает в рот еще один кусок агэмоно. Ноздри ему заполняет запах жареного мяса в сладком соусе.

Сидя за столом и поглощая свой необычный завтрак, он размышляет о том, что произошло прошлой зимой, больше полугода назад.

«Что все это значило?»

Вся эта безумная история, начавшаяся смертью сына Тэрахары и охотой на Толкателя…

После того как все закончилось, Судзуки проснулся – и с изумлением обнаружил себя на станции «Синагава», сидящим на скамейке на платформе, к которой прибывали поезда, идущие в центр города. Он осмотрелся вокруг, на мгновение охваченный паникой, но ничто не показалось ему необычным. Ему было неизвестно, что произошло с телом большого человека или с минивэном, который его сбил. В голове клубился туман; он сидел на скамейке, не в силах с нее подняться. У него не было никаких воспоминаний о том, пришел ли он туда сам или же его привезли на машине.

Возвращение в свою квартиру не показалось ему безопасным; он не знал, разыскивают ли его сотрудники «Фройляйн», поэтому решил поискать дешевый отель. Возможно, его квартира была разгромлена или там его ждала засада. В конце концов Судзуки провел месяц в бизнес-отеле неподалеку от станции «Отяномидзу». Он ни разу не заряжал свой телефон, так что Хиёко не могла до него дозвониться. Он искал наклейку с фотографией древесного усача, которую подарил ему Кодзиро, но нигде не мог найти ее.

Спустя месяц Судзуки с некоторым волнением возвратился в свою квартиру, но она оказалась нетронутой. Маленькими, осторожными шагами он возвращался в обычную жизнь, пытаясь начать ее заново. В то же время он посещал кварталы развлечений, прислушиваясь к разговорам и собирая слухи, – и выяснил, что организация «Фройляйн», она же «Рэйдзё», перестала существовать. Ему не удалось выяснить всех деталей, но, судя по всему, она исчезла навсегда.

Несколько месяцев назад Судзуки отправился в Нэтодзава-парктаун – всего один раз. Полагаясь на свою память и интуицию, он провел там примерно час, бродя среди одинаковых на вид домов, но так и не нашел тот самый дом. Бродя по улицам, он также искал на земле свою потерянную наклейку с жуком-усачом, думая, что, может быть, обронил ее где-то там, – но и ее тоже найти не смог.

На днях Судзуки прочитал в газете о молодой женщине около двадцати лет, которая совершила самоубийство, бросившись под поезд в метро. Стоя на платформе, она вела себя странно и что-то бормотала себе под нос, повторяя одни и те же загадочные слова. Эта история была достаточно необычной, чтобы даже в спортивной газете о ней напечатали весьма внушительную статью. Судзуки подумал, что это, должно быть, была Хиёко. На газетной странице была фотография места происшествия: на платформе валялись отброшенные ударом поезда черные туфли на высоком каблуке, – они выглядели в точности как ее. Конечно, он не мог быть уверен на сто процентов.

Единственное, что ему было известно наверняка – это что его жена погибла, а ему так и не удалось за нее отомстить.

Несколько месяцев Судзуки провел, томясь в плену своих мрачных воспоминаний.

«Что тебя так печалит?» – слышал он периодически в своей голове ее упреки, но не мог найти в себе энергии, чтобы выйти из этого состояния. Целыми днями просиживал взаперти в своей квартире, думая о том, не может ли его тело покрыться плесенью из-за влажных испарений, исходящих от татами.

Совсем недавно Судзуки смог наконец стряхнуть с себя это душевное оцепенение и вернуть себе решимость благодаря одному случайному событию.

Однажды он включил телевизор, по которому показывали целую стаю собак, собравшихся вокруг мисок с едой и поглощавших пищу. Они сосредоточенно чавкали своей собачьей едой, и в их поведении не было ни капли притворства. Это зрелище каким-то образом сдвинуло что-то в его душе с мертвой точки.

Вдруг заторопившись, Судзуки вышел из дома, чтобы купить журнал со списками вакансий, и принялся подыскивать себе новую работу. «Я должен работать», – твердо решил он. Собаки, самозабвенно поедавшие свой обед, были очень милыми, но во всем этом было кое-что еще – упрямая, абсурдная воля к жизни, которая заставила его отчетливо почувствовать, что он тоже должен жить.

Судзуки нашел работу учителем на подготовительных курсах к экзаменам в университет. Это была временная работа по договору, и от самого их рекламного объявления по набору сотрудников исходило ощущение некоторой ненадежности, но он не возражал. Курсы находились на тихой улочке неподалеку от станции «Синдзюку».

За день до выхода на работу Судзуки поехал на синкансэне в Хиросиму. У него было чувство, что он должен начать эту новую главу своей жизни, позавтракав в викинг-ресторане отеля, где он впервые повстречал свою жену. Чтобы привести себя в необходимое состояние души, Судзуки решил устроить ритуальный завтрак, а затем вернуться вечером в Токио уже учителем подготовительных курсов.

Чтобы быть готовым к завтраку, накануне он с полудня ничего не ел. Сопротивлялся чувству голода, перебирая в голове воспоминания о своей умершей жене, а также впервые за многие годы посетив Мемориал мира в Хиросиме – купол Генбаку.

Теперь, сидя перед тарелкой, полной еды, Судзуки неторопливо пережевывает пищу, наслаждаясь ее вкусом, и сосредоточенно глотает.

– Выглядит так, будто ты бросил себе вызов. – Теперь, кажется, пожилой человек искренне впечатлен.

– Я перевариваю, – отвечает Судзуки с набитым омлетом ртом.

– Полагаю, что переваривание начнется, когда ты закончишь есть.

– Я перевариваю все, что предлагает мне жизнь. – Он наконец решил принять то, что его жена безвозвратно от него ушла, – переварить это. – Я хочу быть живым.

– Гм… что ты под этим подразумеваешь?

– Я много об этом думал. О многих вещах. И пришел к выводу, что мучительно жить – жить так, будто ты уже умер, – неправильно.

– А ты женат?

– И если я собираюсь жить, то я должен много есть, верно? Так что я и собираюсь много есть.

Положить в рот порцию, разжевать, проглотить. Повторить это снова. Он не собирается проигрывать, признав, что давно уже сыт.

«Если я собираюсь жить, я должен есть». Судзуки хочет произнести это вслух, но его рот набит едой. У него ощущение, будто его погибшая жена сидит за столом напротив него. Перед ней тоже стоит доверху наполненная разной едой тарелка – та самая, на которую он в шутку указал ей в их первую встречу. Жена выглядит немного бледной и держится за живот. «Я не могу все это съесть», – стонет она.

«Я съем все это за тебя, я буду жить за тебя, – с воодушевлением обещает Судзуки. – Просто посмотри. Я буду жить так, как будто я действительно живой».

– Что ж, это, конечно, превосходно, – с сочувствием говорит пожилой мужчина, выражение его лица теплеет. – Но, знаешь, если ты продолжишь в том же духе, то долго не проживешь.

В тот же день после полудня, проехав на синкансэне обратно до станции «Токио», Судзуки стоит на платформе, чтобы сесть на другой поезд. Приближается время часа пик, и вокруг него толпится множество людей. Старики с согнутыми спинами, молодые парни и девушки с крашеными волосами. Все они выглядят хмурыми, стоя там со своими сумками и глядя себе под ноги. Платформа усеяна пятнами голубиного помета – как будто забрызгана белой краской.

Сейчас вторая декада июля, почти самая середина лета. Его шея отчаянно потеет в том месте, где ее касается воротник застегнутой на все пуговицы рубашки. Станция тонет в сияющих лучах заходящего солнца, которые отражаются от стеклянных панелей на здании стоящего напротив станции офиса электрической компании.

Судзуки смотрит на железнодорожные пути. Напротив него – платформа для поездов, отправляющихся из центра города. На ней тоже выстроились люди.

Он смотрит налево вдоль путей, но поезд все никак не приедет. Судзуки поворачивает голову направо и принимается неторопливо рассматривать людей на противоположной платформе, как вдруг…

Прямо напротив него там стоят двое маленьких мальчиков. На них одинаковые футболки разных цветов и шорты, которые придают им беззаботный и милый вид.

Они, похоже, тоже заметили Судзуки. Тот, который повыше, показывает на него пальцем. Это Кентаро. Мальчик пониже, похожий на его младшего брата, который стоит рядом с ним, улыбается. Кодзиро.

На лице Судзуки сама собой появляется ответная улыбка, и в то же время он чувствует, как тугой узел в его груди начинает развязываться.

– Это они, – неожиданно для самого себя тихо произносит он вслух. – Все-таки мы встретились.

Сумирэ нигде не видно, Асагао тоже. Вместо них позади мальчиков стоит мужчина в очках, которого Судзуки никогда не видел. «У них какая-то новая работа», – догадывается он. Новая роль, которую им предстоит сыграть в их актерской жизни.

Кодзиро держит под мышкой большой альбом. Должно быть, это тот самый альбом для наклеек с насекомыми. «Это действительно его сокровище – по крайней мере, это не было ложью».

Он хочет прокричать: «Я потерял наклейку, которую ты мне подарил!» – но в этот самый момент над станцией разносится объявление. Приглушенный голос сообщает собравшимся пассажирам, что скоро через станцию будет проезжать поезд, на который нет посадки.

Судзуки улыбается и смотрит на Кентаро и Кодзиро. Он вдруг перестает понимать, что ему следует делать. Мальчики тоже просто стоят там и улыбаются. Он поднимает правую руку, чтобы помахать им, как раз в тот самый момент, когда с левой стороны на большой скорости вылетает поезд и мчится по путям мимо противоположной платформы. Он ревет и грохочет, подобно реке, прорвавшей плотину. Яростный поток несется мимо, полностью закрывая обзор.

Поезд все едет и едет, и Судзуки начинает немного беспокоиться. Он боится, что к тому времени как поезд проедет мимо платформы, мальчики уже исчезнут.

Поезд наконец заканчивается, однако в ту же секунду справа появляется другой и мчится уже мимо Судзуки. Он загораживает ему вид, грохоча, подобно шторму.

Но затем Судзуки слышит голос. «А?» – с удивлением думает он. С дальней платформы доносится пронзительный голос, который словно взлетает над шумом, царящим на станции. «Это та-а-ак глу-у-упоо-о!» Это голос маленького мальчика, но он достигает ушей Судзуки даже сквозь грохот поезда.

«Это та-а-ак глу-у-упо-о-о!» – вторит ему другой голос. Без сомнения, это Кодзиро. «Надо же, ты можешь кричать так громко!» – изумляется Судзуки.

Его охватывает желание перейти пути, оказаться на противоположной платформе, быть вместе с ними.

Но Судзуки просто не отрываясь смотрит на проносящийся мимо поезд. «Однако этот поезд очень длинный», – обращаясь к своей погибшей жене, шепчет он.

Поезд, на который нет посадки, все еще мчится мимо платформы.

На станции Токио не протолкнуться. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Юити Кимура бывал тут в последний раз, так что он не может сказать, является ли такая сутолока здесь делом обычным. Он не удивился бы, если б кто-нибудь сказал ему, что сегодня где-то поблизости проводится какое-нибудь особенное мероприятие. Сдавленный со всех сторон другими пассажирами, Кимура вспоминает о программе, которую однажды смотрел вместе с Ватару по телевизору, — там пингвины точно так же плотно прижимались друг к другу. «По крайней мере, у пингвинов был на то резон, — думает Кимура, — там, где они живут, ужасно холодно».

Он ждет, пока в сплошном потоке людей не появится небольшой просвет, ныряет в проем между рядами сувенирных магазинов и киосков и ускоряет шаг. По лестнице из нескольких ступеней поднимается к турникетам синкансэнов. Проходя через автоматические ворота, ощущает напряжение, смешанное со страхом: что, если они каким-то образом обнаружат пистолет, спрятанный у него во внутреннем кармане, — ворота мгновенно блокируются, его окружает полиция… Но ничего подобного не происходит. Он немного замедляет шаг и бросает короткий взгляд на табло, уточняя номер платформы, с которой отправляется его поезд — синкансэн «Хаятэ»[37]. Поблизости стоит полицейский в синей форме, но он, кажется, не обращает на Кимуру никакого внимания.

Мимо бегом проносится мальчонка с рюкзаком — на вид ученик младшей школы. Кимура тотчас опять вспоминает о Ватару, и в груди у него начинает щемить. Он представляет своего милого мальчика, распростертого без сознания на больничной койке, ни на что не реагирующего. Мать Кимуры, увидев его, разразилась рыданиями: «У него такие глаза, такое лицо, будто он прекрасно понимает все, что происходит вокруг! Будто он просто уснул! Это невыносимо!» Одна мысль об этих словах заставляет Кимуру почувствовать себя так, словно его режут изнутри.

Негодяю не будет прощения. Если кто-то может столкнуть шестилетнего мальчика с крыши универмага и спокойно продолжать ходить и дышать, — значит, что-то с этим миром не так. В груди у Кимуры снова саднит — на этот раз не от грусти, а от ярости. Собравшись с силами, он направляется к эскалаторам. «Я бросил пить. Я могу идти прямо. Мои руки не дрожат». И сжимает покрепче бумажный пакет, на котором красуется заглавный иероглиф одного из токийских сувенирных магазинов.

Синкансэн «Хаятэ» уже стоит на пути, ожидая отправления. Кимура бросается к нему, словно опаздывает, и впрыгивает в ближайшие раскрытые двери третьего вагона. Согласно информации, полученной от его бывших коллег по работе, цель находится в седьмом вагоне на пятом тройном ряде кресел. Он войдет через предыдущий вагон, чтобы подобраться к нему со спины, — таков план. Со спины проще, да и его лицо никто не увидит.

Кимура делает шаг внутрь вагона. Слева находится ниша с умывальником, и он задерживается возле зеркала. Плотно задергивает за собой занавеску. Рассматривает свое отражение. Волосы в беспорядке, в углах глаз — комочки загустевшей слизи. Усы торчат во все стороны, даже мягкие волоски пуха на лице выглядят загрубевшими. Короче говоря, вид такой, что сам от себя убежал бы, если б мог. Он моет руки, ожесточенно растирая кожу, пока вода не выключается автоматически. Пальцы дрожат. «Это не из-за алкоголя, просто нервы», — убеждает он себя.

Кимура не пользовался пистолетом с того самого времени, как родился Ватару. Только при переезде, когда он упаковывал вещи, пистолет попался ему на глаза, и он взял его в руки. Теперь в глубине души он радуется, что тогда не выбросил его. Пистолет — полезная штука, когда хочешь немного припугнуть своего собеседника и доступно объяснить этому ублюдку, что тот перешел границы.

Зеркало покрыто сетью трещин, его поверхность кое-где провалилась, а где-то, наоборот, вспучилась, и лицо в отражении искажается подобием ухмылки. Оно как будто говорит ему: «Что было, то прошло. Ты и впрямь сможешь нажать на спусковой крючок? Ты ведь просто алкаш, даже мальчика своего защитить не смог…»

— Я бросил пить.

«Твой сын в больнице».

— Я достану этого ублюдка.

«Не думаешь, что сможешь его простить?»

Клубящийся ком эмоций в его голове обращается бессмыслицей и взрывается.

Кимура сует руку во внутренний карман своей черной спортивной куртки и достает пистолет, затем вытаскивает из бумажного пакета узкий цилиндр глушителя. Приставляет его к дулу, закручивает до упора. Конечно, глушитель не погасит звук выстрела полностью, но на малыше калибра.22 сведет его к безобидному «тонк!» — тише выстрела из детского пистолета.

Кимура смотрит в зеркало еще раз, кивает своему отражению, возвращает пистолет в пакет и выходит в пространство вагона.

Девушка-проводница в проходе готовит тележку с товарами, и он практически врезается в нее. Он ей мешает, надо бы отойти, но Кимура ловит себя на мысли, что не может оторвать взгляда от стоящих в тележке банок с пивом, и поспешно ретируется.

«Запомни, один глоток — и все кончено, — проносятся у него в памяти слова отца. — Алкоголизм неизлечим. Всего один глоток — и ты опять в его власти».

Кимура заходит в четвертый вагон и идет вперед по проходу. Мужчина, сидящий слева, устраивается поудобнее на своем месте и задевает Кимуру ногой, когда тот проходит мимо. Пистолет надежно спрятан в бумажном пакете, но из-за глушителя он стал длиннее и слегка цепляется за ногу мужчины. Кимура поспешно отдергивает пакет и прижимает его к себе.

Нервы его на пределе, и в нем мгновенно вскипает бешенство. Он смотрит на пассажира, готовый дать сдачи: у того лицо хорошего парня, очки в черной оправе, он кротко склоняет голову и бормочет извинения. Кимура прикусывает язык и отворачивается, уже собираясь продолжить свой путь, когда хороший парень вдруг окликает его:

— У вас пакет порвался. Всё в порядке?

Кимура останавливается и проверяет, в чем дело. И правда, в пакете дыра, но из нее не торчит ничего такого, в чем можно было бы безошибочно опознать пистолет.

— Не твое дело, — огрызается Кимура и идет дальше.

Он покидает четвертый вагон, ускоряя шаг все больше по мере приближения к цели — пятый вагон, шестой…

Ватару однажды спросил его: «А как так вышло, что первый вагон синкансэна находится сзади?» — само собой, это было, когда Ватару еще… бодрствовал.

Мать Кимуры ответила:

— Какой вагон ближе к Токио — тот и первый.

— Как это так, папочка?

— Ближайший к Токио вагон — первый, следующий за ним — второй. Так что когда мы едем туда, где твой папа родился, первый вагон оказывается в хвосте, а когда возвращаемся обратно в Токио, он становится головой поезда.

Отец Кимуры добавил:

— Когда синкансэн едет в Токио, о нем говорят, что он поднимается в гору, а поезда, едущие из Токио, спускаются с горы. Так что все крутится вокруг Токио[38].

— Дедуля и бабуля, вы всегда поднимаетесь к нам в гору! Вам же это так трудно, наверное!

— Все потому, что мы очень хотим увидеть тебя. Так что нам приходится взбираться на гору.

— Но ведь за вас это делает синкансэн!

Отец внимательно посмотрел на Кимуру.

— Ватару — очаровательный ребенок. Трудно поверить, что он твой сын.

— Тоже все время задаю себе этот вопрос. Хотел бы я посмотреть в лицо его настоящему отцу…

Родители пропустили мимо ушей его колкое замечание и продолжили свою беспечную болтовню: «Хорошие гены передаются через поколение»…

Кимура входит в седьмой вагон. С левой стороны двойные ряды кресел, с правой — тройные, все одинаково развернуты спинками к нему. Он сует руку в пакет, сжимает пальцами рукоятку пистолета, затем идет вперед — шаг, другой, — считая ряды кресел.

Пустых мест больше, чем он ожидал, тут и там один-два пассажира, будто дождик накрапал. На пятом ряду, возле окна, Кимура замечает затылок подростка. Парень сидит с прямой спиной, из-под пиджака выглядывает ворот белой рубашки. Аккуратная стрижка — ни дать ни взять студент с доски почета. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть в окно, и зачарованно наблюдает за тем, как другой синкансэн прибывает на станцию.

Кимура подходит ближе. Когда между ним и подростком остается всего один ряд сидений, он какое-то мгновение колеблется — «неужели я и вправду собираюсь причинить вред ребенку, который выглядит таким невинным?». Узкие плечи, хрупкое сложение. Обычный старшеклассник, тихо радующийся своей самостоятельной поездке на синкансэне. Тугой узел напряжения и ярости внутри Кимуры чуть-чуть ослабевает.

А потом перед его глазами рассыпается сноп искр.

Сначала ему приходит мысль, что что-то случилось с электрическими системами поезда и где-то произошло короткое замыкание. Но нет, это его собственная нервная система — в долю секунды она выходит из строя; сначала искры, а затем — кромешная темнота. Подросток, сидевший у окна, разворачивается — так быстро, что Кимура и глазом не успевает моргнуть — и тычет какой-то штукой ему в бедро. Похожей на здоровенный пульт от телевизора. К тому моменту, когда Кимура понимает, что это самодельный электрошокер — тот самый, о котором говорили те пацаны из средней школы, которых он тогда прищучил, — его тело парализовано от кончиков пальцев до мозга костей, и каждый волос на его теле стоит дыбом, наэлектризованный.

Когда он открывает глаза, то обнаруживает, что сидит в кресле возле окна. Руки его связаны спереди. Лодыжки тоже — перемотаны крепкой веревкой и вдобавок скотчем. Он может согнуть руки или ноги, но его тело не сдвинется при этом ни на сантиметр.

— Ты и вправду глупый, дедуля. Вот уж не ожидал, что тебя так легко просчитать… Да уж, ты надежнее любой компьютерной программы. Я знал, что ты придешь за мной, дедуля, и зачем ты придешь, тоже знал… — Мальчишка сидит слева от него на соседнем кресле и болтает как ни в чем не бывало. В его веках с верхней складкой и правильном носе сквозит что-то почти женственное.

Этот мальчишка, ради развлечения столкнувший сына Кимуры с крыши универмага, должно быть, еще только учится в старшей школе, но говорит он с такой уверенностью, будто прожил несколько человеческих жизней.

— Понимаю, что повторяюсь, дедуля, но я правда удивлен, что все прошло так гладко. Жизнь — хорошая штука. К тебе это, правда, не относится, ты уж меня извини. Особенно после того, как тебе пришлось отказаться от твоего любимого пойла и всего себя посвятить этому…

— Как твоя рана? Все нормально? — спрашивает Мандарин, сидящий на месте у прохода, у Лимона, который сидит возле окна.

Они в третьем вагоне, на десятом тройном ряде кресел. Лимон смотрит в окно, бормоча себе под нос: «Зачем только было списывать пятисотую серию? Они мне нравились — те, с голубыми вагонами[39]». Как будто только теперь услышав обращенный к нему вопрос, он хмурится: «Какая еще рана?» Его длинные непослушные волосы торчат прядями во все стороны, прямо как львиная грива — трудно сказать, укладывает ли он их так специально или просто поленился причесывать, встав утром с кровати. В выражении его глаз и презрительно искривленной линии рта читается полное равнодушие не только к работе, но и вообще ко всему, что происходит вокруг. Мандарин рассеянно гадает, является ли это следствием врожденных черт личности его компаньона, или же это окружающий мир повлиял на него таким образом.

Мандарин уточняет:

— Ну, та самая, которую ты получил вчера, когда тебя порезали ножом. Рана на твоей щеке.

— Когда это меня порезали?

— Когда мы спасали того богатенького парнишку.

Мандарин показывает пальцем на юношу, сидящего между ними на центральном сиденье. Совсем молодой, на вид только исполнилось двадцать, длинные волосы. Он молча переводит взгляд то на Лимона, то на Мандарина. Выглядит он сейчас значительно лучше, чем ночью, когда они его спасли, даже слабый румянец на щеках проступил. Нашли они его связанным, а перед тем, как связать, над ним еще хорошенько поработали, применив достаточно грубой силы, так что он весь трясся мелкой дрожью и никак не мог остановиться. Надо же, меньше чем за сутки почти пришел в норму… «Может статься, внутри у него ничего и не происходит, и все случившееся никак не отразилось на его душе», — думает Мандарин. Такое часто случается с людьми, которые не читают художественной литературы. Внутри они пусты и однотонны, для них проще простого переключить передачу: сменил режим — и полный порядок. Стоит им проглотить какую-нибудь ситуацию, как они тотчас забывают о ней, едва та проскочит по их пищеводу, так что они просто физиологически не способны сопереживать чувствам окружающих. Именно им художественная литература нужнее всего, но в большинстве случаев они приходят к ней слишком поздно.

Мандарин смотрит на свои наручные часы. Девять утра. Значит, прошло ровно девять часов с того времени, как они спасли парня. Его держали в здании в районе Фудзисава Конго[40], в комнате на третьем подземном этаже. Он — единственный сын Ёсио Минэгиси, и Мандарин и Лимон вытащили его из этой передряги.

— Я не такой идиот, чтобы дать порезать себя ножом да еще и получить рану на лице, так что оставь меня в покое.

Мандарин и Лимон примерно одного роста, около ста восьмидесяти сантиметров, и у обоих одинаковое худощавое сложение. Люди часто думают, что они братья, даже близнецы. Близнецы — наемные убийцы… Когда кто-нибудь высказывает предположение, что они братья, Мандарин испытывает глубочайшую фрустрацию, граничащую с ужасом. Невероятно, что кто-то может ассоциировать его с кем-то настолько безрассудным и поверхностным. Впрочем, Лимона-то это уж точно не беспокоит: такие сложные переживания не могут прийти ему в голову. Один из их заказчиков как-то раз обмолвился, что с Мандарином иметь дело легко, а Лимон кого угодно может выбесить до белого каления. Прямо как с настоящими фруктами — никому не захочется есть кислющий лимон. Вот уж действительно…

— Ну и откуда у тебя тогда этот порез на щеке? У тебя там красная полоса оттуда досюда. Да я и сам слышал, как это произошло: тот мелкий якудза обошел тебя и саданул ножом в щеку, и ты закричал от боли.

— Мне бы не пришло в голову поднимать крик из-за такого пустяка. Если я и кричал, так это только потому, что завалить того сопляка было не сложнее, чем выдрать зуб. Так что я кричал от разочарования. Типа — да неужто он реально такой слабак?! Так что эта штука на моем лице точно не от лезвия. Это обыкновенная экзема. У меня аллергия.

— В жизни не видел экземы, которая выглядела бы как рана.

— А ты что, создатель экзем?

— Я — что? — Мандарин даже рот открывает от удивления.

— Ну, я спрашиваю, ты что, самолично создал все экземы и аллергии на свете? Нет? Или, может быть, ты занимаешься критикой аллергий и хочешь оспорить мою личную двадцативосьмилетнюю аллергическую историю? Что конкретно ты хочешь узнать про экземы?

— Ничего я не отрицаю. И никакой я не создатель экзем. Вот только никакая это у тебя не экзема.

Всегда с ним вот так. Чуть что, так Лимон сразу взъерепенивается и начинает сыпать дикими предположениями, которые он сочиняет прямо на ходу. Вне зависимости от того, отрицает ли Мандарин брошенные ему в лицо обвинения или просто перестает его слушать, он все равно не затыкается. Но теперь они слышат доносящиеся с центрального сиденья тихие неуверенные звуки (их и словами-то не назовешь), которые издает молодой Минэгиси:

— Э-это… прошу прощения…

— Чего тебе? — спрашивает Мандарин.

— Чего тебе? — спрашивает Лимон.

— Это… ну… как там вас двоих зовут?

Обнаруженный ими ночью, он был накрепко привязан к стулу и настолько обессилел, что походил на безжизненную тряпичную куклу. Когда Мандарин и Лимон пытались его растолкать, он бормотал только: «Простите меня, простите меня…» — больше от него ничего невозможно было добиться. Мандарин подумал, что парень, должно быть, вообще не соображал, что с ним такое происходит.

— Я Дольче, а он Габбана, — говорит он первое, что приходит ему в голову.

— Не, — мотнув головой, возражает Лимон. — Я Дональд, а он Дуглас.

Успев только спросить, что это за имена такие, Мандарин вспоминает, что это персонажи из «Томаса и его друзей»[41]. О чем бы ни шла речь, Лимон всегда умудряется свести разговор к этому мультику. Детское телевизионное шоу с многолетней историей, снятое про железную дорогу, да еще и вместо нарисованных персонажей — настоящие кукольные модели поездов, — Лимон его просто обожает. Как только ему подворачивается случай ввернуть какую-нибудь аллегорию касательно человеческой жизни, он обязательно вспоминает соответствующий эпизод из «Томаса и его друзей». Как будто все, что он знает о жизни и счастье, было почерпнуто им именно оттуда.

— Мандарин, я что, раньше тебе об этом не рассказывал? Дональд и Дуглас — это два черных паровоза, братья-близнецы. Разговаривают они всегда очень вежливо. Типа, так-так, а это не друг ли наш Генри? — вроде того. Когда кто-то говорит таким манером, это всегда производит хорошее впечатление — сразу понятно, что у говорящего добрые намерения. Уверен, что ты со мной согласишься.

— А я вот не уверен.

Лимон роется в кармане своей куртки и извлекает оттуда глянцевую карточку размером с записную книжку. Тычет в нее пальцем. «Гляди, это Дональд». Там целая компания поездов, наклейки с Томасом и его друзьями. Один из поездов черный.

— Сколько бы я тебе ни говорил, ты не способен запомнить их имена. Такое ощущение, что ты вообще не стараешься.

— Не стараюсь.

— С тобой можно просто со скуки подохнуть… Слушай, давай я дам их тебе, чтобы ты смог выучить имена. Вот, смотри, все они тут — от Томаса до Оливера, все выстроились в ряд. Даже Дизель есть… — Лимон начинает перечислять имена одно за другим.

— Да понял я уже, понял, прекрати это. — Мандарин возвращает ему листок с наклейками.

— Простите, так как вас двоих все-таки зовут? — снова встревает мелкий Минэгиси.

— Рюноскэ Акутагава и Мотодзиро Кадзии[42], — говорит Мандарин.

— Билл и Бен тоже близнецы, и Гарри и Барт тоже.

— Мы с тобой не близнецы.

— Тогда… уважаемые Дональд и Дуглас, — серьезно говорит мальчик. — Это мой отец нанял вас, чтобы меня спасти?

Сидящий возле окна Лимон почесывает за ухом, потеряв интерес к разговору.

— Ага, можно и так сказать. Хотя, по правде говоря, от этой работы было бы непросто отказаться. Твой уважаемый отец не из тех, кому отказывают.

— Да уж, он действительно внушает страх, — соглашается Мандарин.

— Любопытно, а с точки зрения его любимого сыночка, он тоже такой страшный? Или из-за того, что ты его единственный любимый сыночек, он тебя балует, а? — Лимон тыкает мальчишку кончиком пальца — совсем легонько, но парень подпрыгивает как ужаленный.

— Ай… нет, я думаю, он совсем не страшный.

Мандарин кисло улыбается. Кажется, он начинает потихоньку привыкать к специфическому запаху сиденья синкансэна.

— А ты знаешь о делах, которые творил твой отец во время его пребывания в Токио? Из славных и жутких историй можно сложить целую гору. Как, например, одна женщина задолжала ему денег и опоздала на пять минут ко времени возвращения долга, а он ей за это руку отрубил по самое плечо? Не палец, нет, — руку. И не за пять часов просрочки, а за пять минут. За это — руку… — Мандарин обрывает себя на полуслове, подумав, что синкансэн, наверное, не самое лучшее место для обсуждения кровавых подробностей.

— Ну да, я слышал об этом, — равнодушно говорит богатенький мальчишка. — А потом он сунул ее в микроволновку, ага… — Словно рассказывал о том, как его отец тренировался в приготовлении нового блюда.

— Так ты знаешь об этом? — Лимон наклоняется вперед и снова тыкает мальчишку пальцем, на этот раз чуть посильнее. — А когда один мужик не вернул ему деньги, он похитил его сына, а потом поставил этого мужика и его сына друг напротив друга и каждому дал в руку по канцелярскому ножу…

— Ну да, это я тоже знаю.

— Знаешь? — потрясенно переспрашивает Мандарин.

— Однако в уме твоему отцу не откажешь. Все у него решается просто. «Если кто-то становится проблемой — убей его, — так он говорит, — а если что-то причиняет беспокойство — забудь об этом». — Лимон наблюдает в окно за тем, как стоявший на соседнем пути поезд покидает станцию. — Давным-давно в Токио жил один мужик, Тэрахара его звали, который устроил настоящую войну якудза и заработал целую кучу денег…

— Да, его организация называлась «Рэйдзё»[43]. Я знаю, слышал о нем.

«Мальчишка, похоже, постепенно все больше осваивается, и к нему возвращается его обычная манера вести себя», — с неприязнью отмечает про себя Мандарин. Он с удовольствием почитал бы историю о высокомерном испорченном подростке в каком-нибудь романе, но ему совершенно не хочется иметь с таким дело в реальной жизни. В данном случае он не испытывает ничего, кроме гнева.

— «Рэйдзё» перестала существовать лет шесть или семь назад, — продолжает Лимон. — Тэрахара и его сын погибли, и организация распалась. Твой отец сразу смекнул, что дело пахнет жареным, так что он быстренько собрался и уехал из города — на север, в Мориока[44]. Как я и говорил, в уме ему не откажешь.

— Большое вам спасибо.

— За что ты меня благодаришь? Я и не думал хвалить твоего папашу. — Лимон провожает взглядом белый синкансэн, исчезающий вдали, на лице его отражается грусть расставания.

— Нет-нет, я хотел поблагодарить вас за то, что вы спасли меня. Я думал, мне конец. Они меня связали — их, наверное, было человек двадцать… Заперли меня под землей. И у меня было такое чувство, что даже если мой отец заплатит выкуп, который они с него потребовали, они все равно убьют меня. Кажется, они по-настоящему ненавидели отца. Так что я был уверен, что моя жизнь кончена.

По мере того как богатенький мальчишка становится разговорчивее, выражение лица Мандарина делается все более кислым.

— Ты очень проницателен. Во-первых, твоего отца все ненавидят. Не только те ребята. Я бы сказал, что проще найти, скажем, бессмертного человека, чем человека, который не ненавидел бы твоего отца. А во-вторых, как ты и предположил, они убили бы тебя тотчас же, когда получили бы за тебя выкуп, тут не может быть никаких сомнений. Так что в тот самый момент, когда ты подумал, что ты — мертвец, ты был чертовски прав.

Находившийся в Мориока старший Минэгиси связался с Мандарином и Лимоном и передал им свое поручение: отвезти выкупные деньги похитителям и спасти его сына. На словах-то все это звучало довольно просто, вот только чтобы выполнить это задание, нужно было, как говорится, поломать себе кости[45].

— Твой папочка был очень точен относительно деталей, — бубнит Лимон, загибая пальцы один за другим. — Спасите моего сына. Верните выкуп. Убейте всех похитителей. Так что все его мечты исполнены.

Старший Минэгиси четко расставил приоритеты. Главное — спасти жизнь его сына, потом деньги, потом — смерть похитителей.

— Но, господин Дональд, вы с другом со всем блестяще справились. Просто блестяще! — Глаза мальчишки сияют от восторга.

— Слушай, Лимон, а где чемодан? — Мандарин чувствует внезапный укол беспокойства. Лимон должен был нести чемодан с выкупом. Это был чемодан с отличной крепкой ручкой. Недостаточно большой для заграничного путешествия, но и не слишком маленький, в самый раз для такого дела. И сейчас его не было видно ни на багажной полке, ни сбоку от сиденья, ни где-либо еще.

— А-а, Мандарин, ты меня плохо слушал! — весело отзывается Лимон, откидываясь назад и устраивая ноги на спинке впереди стоящего кресла. Затем он начинает рыться в своих карманах. — Вот куда я положил чемодан…

— В карман? Но чемодан не поместится в твой карман.

Лимон смеется, хотя никому, кроме него, здесь совсем не весело.

— Точно. Все, что есть у меня в кармане, — это маленький клочок бумаги. — Он достает из кармана бумажку размером с кредитную карту и помахивает ею в воздухе.

— Что это? — Мальчишка тянется к бумажке, чтобы получше ее рассмотреть.

— Это лотерейный билет из супермаркета, в который мы заходили по пути сюда. Каждый месяц в определенный день они разыгрывают призы. Вот, гляди, первый приз — туристическая путевка… Ну и они тут, должно быть, напутали, забыли проставить срок окончания действия, так что ты можешь использовать его тогда, когда тебе заблагорассудится!

— Можно мне его взять?

— Ну уж нет, тебе я его отдавать не собираюсь. Зачем тебе билет в путешествие? Папочка может оплатить тебе любую поездку. Так что у тебя есть все папочкины билеты, разве нет?

— Слушай, Лимон, лотерейные билеты — это, конечно, здорово, но, может, ты расскажешь мне, куда подевал этот чертов чемодан? — У Мандарина отвратительное предчувствие, и в голосе его сквозит нарастающее напряжение.

Лимон смотрит на него с выражением полного превосходства.

— Поскольку ты удручающе плохо разбираешься в устройстве железной дороги, я, так и быть, объясню тебе на пальцах. В современных синкансэнах между вагонами находятся довольно большие отделения для хранения багажа. Там можно оставить дорожные чемоданы, экипировку для лыжного спорта — все в этом роде.

Мандарин на мгновение лишается дара речи. Ему кажется, что кровь в сосудах его головы сейчас превратится в лед, и чтобы как-то ослабить это ощущение, он рефлекторно сжимает руку сидящего по соседству мальчишки. Тот вскрикивает от боли и делает попытку пожаловаться, но Мандарин не обращает никакого внимания на его хныканье.

— Лимон, тебя что, родители не учили всегда держать при себе ценный багаж? — Мандарин с трудом справляется с собой, чтобы его голос звучал спокойно.

Лицо Лимона тотчас краснеет от возмущения.

— Ты сейчас о чем вообще?! — орет он в ответ. — Где ты тут видишь место, куда я мог бы поставить чемодан?! Здесь, если ты не заметил, сидят трое мужчин; куда тут воткнешь еще и чемодан?! — На мелкого Минэгиси летят брызги его слюны. — Мне нужно было поставить его куда-нибудь!

— Мог бы засунуть его на багажную полку у нас над головами.

— Это не ты его тащил, так что тебе не понять! Эта штука довольно тяжелая!

— Я нес его некоторое время; он не настолько тяжелый.

— А ты не подумал о том, что всякий, кто заметил бы двух подозрительных типов вроде нас с тобой, да еще с чемоданом, сразу смекнул бы: «Ага, они наверняка тащат чемодан, набитый деньгами!» Не подумал об этом, а?!

— Ничего такого не случилось бы.

— Еще как случилось бы! И к тому же, Мандарин, тебе прекрасно известно, что мои родители погибли в дорожной аварии, когда я был еще в детском саду. Так что они не успели меня ничему научить. А если б успели — думаю, сказали бы мне, что нельзя ставить чемоданы рядом со своим сиденьем.

— Хватит чушь пороть.

Мобильный телефон в кармане штанов у Мандарина начинает звонить, издавая слабую вибрацию, от которой все волоски на его коже становятся дыбом, как будто началось настоящее землетрясение. Он достает телефон, смотрит на имя звонящего, и лицо его искажается кривой ухмылкой.

— Это твой папочка, — говорит он богатенькому мальчишке.

Когда Мандарин встает со своего места и направляется в проход, синкансэн начинает движение.

Автоматические двери открываются — делая шаг в тамбур, Мандарин нажимает зеленую кнопку ответа и прижимает трубку к уху. В ней раздается голос старшего Минэгиси.

— Как все прошло? — Он говорит спокойно, но его слова оказывают на собеседника нужное воздействие.

Мандарин подходит ближе к окну и провожает взглядом проносящийся снаружи пейзаж.

— Поезд только что выехал со станции.

— Мой сын в безопасности?

— Если б это было не так, я не ехал бы сейчас на синкансэне.

Затем господин Минэгиси интересуется судьбой денег и похитителей. По мере того как поезд набирает скорость, его становится слышно все хуже. Мандарин отчитывается о положении дел.

— Как только вы доставите мне сына целым и невредимым, можете считать вашу работу выполненной.

«Ты сидишь там в своем частном доме в полной безопасности, хочешь сказать, ты и вправду так беспокоишься о своем мальчике?» — хочет ответить Мандарин, но вовремя прикусывает язык.

Телефон уже молчит — звонок окончен. Мандарин поворачивается, чтобы вернуться в вагон, но в проходе неожиданно сталкивается нос к носу с Лимоном и растерянно останавливается. Странное это чувство, когда вот так столкнешься с кем-нибудь примерно одного с тобой роста — все равно как встретиться с зеркалом. Но тот, кого он видит перед собой, обладает гораздо менее сложным мышлением и гораздо хуже воспитан, чем он сам, и Мандарину приходит в голову странная мысль, что это его собственные дурные черты приняли форму человека и подкараулили его в коридоре синкансэна.

Лимон выглядит так, будто вся присущая ему нервозность отражается сейчас на его лице.

— Мандарин, это плохо.

— Плохо? Что именно плохо? Избавь меня от своих «плохо», сделай милость.

— Но к тебе это тоже относится.

— Что случилось?

— Ты мне говорил положить чемодан с деньгами на багажную полку, помнишь?

— Ну, говорил.

— Мне эта твоя идея понравилась, так что я пошел в багажное отделение, чтобы взять его. Ну, в отсек для хранения багажа — в другом конце вагона.

— Прекрасная идея. И что?

— Его нет.

Мандарин и Лимон опрометью мчатся через третий вагон — к багажному отделению на его противоположном конце. Багажное отделение находится рядом с туалетами и умывальником. Две полки, один большой чемодан на верхней. Не тот, в котором был выкуп за мелкого Минэгиси. Рядом — еще одна небольшая полка с телефоном-автоматом.

— Ты его сюда положил? — Мандарин показывает пальцем на пустую нижнюю полку — прямо под большим чемоданом.

— Ага, сюда.

— И куда он, по-твоему, отсюда ушел?

— В туалет.

— Чемодан?

— Ага.

Не очень понятно, насколько Лимон серьезен, когда он делает шаг к двери мужского туалета и рывком распахивает ее. Но когда начинает орать: «Где ты, мать твою?! Именно сейчас тебе приспичило поссать?! Выходи давай!» — его голос звучит так, что ясно: он в панике.

«Возможно, кто-то взял его по ошибке», — думает Мандарин, но он и сам знает, что это не так. Его сердце начинает биться учащенно. Сам факт того, что он потрясен, потрясает его до глубины души.

— Слушай, Мандарин, какими тремя словами можно описать нашу ситуацию, как считаешь? — Щека Лимона подергивается от нервного тика.

В это мгновение в проход въезжает тележка с напитками и закусками. Молодая проводница останавливается — на случай, если им захочется что-нибудь купить, но, поняв, что они заняты беседой, катит свою тележку дальше. Мандарин ждет, когда за ней закроются автоматические двери.

— В трех словах? У нас неприятности?

— Мы в жопе.

Мандарин предлагает вернуться в третий вагон на свои места, чтобы успокоиться и обдумать ситуацию. Он направляется обратно, как вдруг идущий следом Лимон его окликает:

— Слушай, насчет этих трех слов… какие еще три слова можно придумать касательно нашей ситуации? — То ли он просто растерян, то ли просто глуп — в его тоне нет ни крупицы серьезности.

Делая вид, что не слышит его, Мандарин заходит в третий вагон и направляется по проходу к их местам. В поезде совсем немного народа: процентов сорок от того, что бывает по будним дням до полудня — может быть, потому, что сейчас раннее утро. Мандарин не в курсе, сколько людей обычно ездит на синкансэне, но сейчас здесь, кажется, довольно тихо.

Они идут против хода поезда, поэтому могут хорошо рассмотреть сидящих на своих местах пассажиров. Люди, сложившие на коленях руки, люди с закрытыми глазами, люди, читающие газеты, работники компаний в строгих костюмах. Мандарин сканирует взглядом багажные полки над их головами и пространство возле кресел — нет ли там небольшого черного чемодана.

Мелкий Минэгиси на своем месте, в центре вагона. Спинка его кресла опущена, глаза закрыты, рот широко открыт, тело немного повернуто в сторону окна. Двое суток назад его похитили, затем долго держали взаперти, вызволен он был посреди ночи — и все это время глаз не сомкнул. Немудрено, что после всего этого он страшно устал и теперь отрубился.

Но ни одна из этих мыслей не посещает голову Мандарина. Вместо этого его сердце начинает биться как ненормальное, а дыхание перехватывает. Он быстро садится в кресло рядом с мальчишкой Минэгиси и дотрагивается пальцами до его шеи.

— Что, молодой господин мирно почивает во время таких серьезных событий? — интересуется Лимон, подходя ближе и останавливаясь рядом.

— Лимон, у нас действительно все очень серьезно.

— Насколько именно?

— Молодой господин мертв.

— Быть того не может. — Проходит несколько секунд, прежде чем Лимон добавляет: — Мы в полной жопе.

Он загибает пальцы. Выходит, четыре слова.

Нанао не может выбросить из головы навязчиво крутящуюся в ней мысль: если что-то случилось раз — случится второй, если что-то случилось дважды — это произойдет трижды, если нечто повторилось трижды — тройка станет четверкой; так что если нечто случилось всего лишь однажды — можно смело предположить, что это будет происходить до бесконечности. Прямо как эффект домино. Пять лет назад, когда Нанао взял свою первую работу, все пошло немного не так, как он ожидал, — прямо сказать, влип в порядочную историю, и после того случая как заведенный повторял про себя: «Случилось однажды — случится и дважды». Его мысли будто обладали материальной силой: следующая работа тоже оказалась полной катастрофой, а третья — просто настоящим кошмаром. Как будто он был маленькой лодкой, попавшей в свирепый шторм.

«Ты слишком зацикливаешься на этом», — не раз повторяла ему Мария[46]. От нее Нанао получает свою работу — Мария говорит, что она всего лишь клерк, сидящий в «зеленом окне»[47], но Нанао не уверен, что этим ограничиваются все ее обязанности. В его голове сами собой возникают слова, складывающиеся в подобия эпиграмм: «Я готовлю еду — ты ешь с моего стола», «Ты даешь указания — я тружусь в поте лица». Однажды он спросил ее:

— Мария, почему бы тебе тоже не заняться работой?

— У меня есть работа.

— Я имею в виду работу. Ну, на поле, в команде. Такой работой.

Нанао попытался представить все это, как если бы гениальный футболист стоял с края поля и наблюдал за неуклюжими потугами любителей, периодически высмеивая их грубые ошибки и покрикивая: «Эй, что ж вы все такие неумехи-то?!»

— Ты и есть тот гениальный футболист, а я на твоем фоне — просто любитель. Почему бы тебе самой не вступить в игру, разве благодаря этому наши дела не пошли бы лучше? И стресса для всех меньше, и результаты на высоте — что, разве не так?

— Я же женщина, о чем ты говоришь?

— Да, но ты отлично владеешь кэмпо[48], можешь запросто справиться одновременно с тремя мужчинами… И я уверен, что ты гораздо ответственнее, чем я.

— Я не об этом. Я же женщина — что я буду делать, если мне лицо изуродуют?

— Эй, ты из какого века вообще? Никогда не слышала о гендерном равенстве?

— Это сексуальное домогательство.

С ней невозможно было договориться, так что Нанао сдался. Видимо, ситуация будет оставаться такой до бесконечности: Мария будет выкрикивать команды, а Нанао — выполнять ее указания. Гениальный коуч и игрок-любитель.

Об этой работе Мария сказала то же самое, что она твердила обо всех остальных: «Просто-просто. Войдешь и выйдешь, начнешь и сразу закончишь, не дрейфь, на этот раз вообще никаких проблем не будет, я тебе гарантирую». Нанао слышал это уже бесчисленное множество раз и практически не мог найти в себе сил протестовать.

— Ну уж нет, наверняка что-нибудь пойдет не так.

— Какой ты пессимист!.. Ну, не веди себя как рак-отшельник, который всю жизнь сидит в своей раковине, боясь, что вот-вот случится землетрясение.

— Так вот о чем беспокоятся раки-отшельники…

— Если б они не боялись землетрясений, то не таскали бы на себе свои дома, верно?

— Может, они просто налоги платить не хотят.

Мария проигнорировала его попытку съязвить.

— Слушай, мы занимаемся довольно жесткими вещами, это опасная работа, так что какой смысл в том, если я буду каждый раз предупреждать, что тебя там ждут некоторые проблемы. Если так рассудить, то проблемы — это и есть наша работа.

— Не некоторые проблемы, — с нажимом сказал Нанао. — Вот. Уж. Нет. Это никакие не некоторые проблемы.

Он хотел выразиться на этот счет предельно ясно, чтобы до нее наконец дошло.

— У меня никогда не бывает некоторых проблем. Взять хотя бы ту работу в отеле, когда я вроде как должен был просто сделать фотографии политика, который завел интрижку на стороне. Ты сказала, эта будет простая работа, начал и закончил — всего-то делов.

— Это и правда было просто. Все, что тебе нужно было сделать, — это получить несколько фотографий.

— Еще как просто! Если б там, в отеле, не началась перестрелка.

Мужчина в деловом костюме вдруг открыл стрельбу в лобби, пули свистели повсюду. Впоследствии выяснилось, что он был высокопоставленным чиновником, страдавшим от продолжительной тяжелой депрессии, из-за которой в конце концов взял в руки оружие, застрелил несколько ни в чем не повинных гостей и оказал отчаянное сопротивление полиции. Это не имело никакого отношения к работе Нанао — простое совпадение.

— И ты прекрасно справился. Скольких людей ты тогда спас? И это ведь именно ты сломал шею преступнику!

— Это был вопрос жизни и смерти: или он, или я… А как насчет той совсем-совсем простой работы, когда я должен был прийти в фастфуд, попробовать их новое блюдо и устроить там целое шоу напоказ — мол, а-ах, как вкусно, как потрясающе вкусно, просто слов нет, да это же настоящий взрыв вкуса!

— Ты что, хочешь сказать, что невкусно было?

— Очень даже вкусно было, ага. Только в том фастфуде реально был взрыв!

Недавно уволенный сотрудник ресторана заложил в нем бомбу. Хотя жертв от взрыва было немного, помещение быстро загорелось и наполнилось дымом, и Нанао сделал все возможное, чтобы вывести посетителей на улицу. Но так уж вышло, что в то же самое время в ресторане решил перекусить знаменитый криминальный авторитет, которого держал на прицеле своей снайперской винтовки профессиональный киллер, находившийся снаружи, — и все это превратило случившуюся неразбериху в настоящий хаос.

— Но ты и с этим справился — нашел, где засел снайпер, и избил его до полусмерти… Еще один впечатляющий результат — ты сработал просто блестяще!

— Ты говорила, эта работа будет простой.

— А что такого трудного в том, чтобы съесть гамбургер?

— И то же самое было с последним заданием! Ты сказала просто спрятать деньги в туалете одной забегаловки — и чем все закончилось? Мои носки насквозь промокли, а когда я ел у них гамбургер, то чуть не умер, захлебнувшись горчицей, так что не спрашивай меня, трудно ли съесть гамбургер. Нет на свете никакой такой простой работы. Оптимистом быть просто опасно… Кстати, ты мне еще ни слова не сказала о моем новом задании. Что я должен сделать на этот раз?

— Все я тебе сказала. Украсть кое у кого чемодан и сойти с поезда. Это всё.

— Ты мне не сказала, где этот чемодан и кому он принадлежит. То есть ты хочешь, чтобы я просто сел на синкансэн, а об остальных деталях ты проинформируешь меня позже? Что-то мне не кажется, что все пройдет гладко — нутром чую… К тому же ты сказала мне, что нужно сойти с поезда на станции Уэно, верно? Это же сразу после Токио![49] У меня не будет достаточно времени!

— Ну ты сам подумай. Если предполагается сложная работа, то тебе все нужно знать заранее, во всех мельчайших подробностях. Всякие там тонкости, детали, планы на случай, если произойдет что-то непредвиденное; может, что-то даже потребуется отрепетировать… С другой стороны, если тебе не сообщают дополнительных деталей — это само по себе уже означает, что работа будет легкой, разве не так? Ну, представь, что тебе нужно сделать три глубоких вдоха — вот и все задание. Разве тебе потребовались бы какие-либо дополнительные детали?

— Какая расчудесная логика!.. Ну уж нет, спасибо. Не будет эта работа такой простой, как ты обещаешь, — ни при каком раскладе. Нет на свете такой штуки, как простая работа.

— Есть, конечно. Полно на свете всякой простой работы.

— Хоть одну назови.

— Моя, например. Быть посредником — самая простая работа на свете.

— Так я и знал, что ты это скажешь.

Нанао стоит на платформе станции Токио, когда его мобильный телефон начинает вибрировать. Он подносит трубку к уху ровно в тот момент, когда по громкой связи объявляют: «На двадцать второй путь прибывает поезд на Мориока! Синкансэн “Хаятэ-Комати”!» Из-за того, что хорошо поставленный мужской голос оглашает платформу, Нанао с трудом слышит слова Марии в трубке.

— Эй, ты слушаешь? Хорошо меня слышишь?

— «Хаятэ» подъезжает.

Объявление о поезде вызывает оживление на платформе. Нанао чувствует себя так, будто он окружен невидимой тонкой мембраной, блокирующей поступающие к нему звуки. Он ощущает резкий порыв осеннего ветра. Обрывки облаков плывут по небу, между ними проглядывает синева — такая яркая, что кажется, будто она светится.

— Я свяжусь с тобой, как только поступит информация о чемодане. Думаю, это произойдет сразу же, как поезд отправится.

— Позвонишь или отправишь эсэмэску?

— Позвоню, так что держи телефон поблизости. На это ведь ты способен, верно?

Сначала перед платформой показывается изящный первый вагон синкансэна, напоминающий клюв птицы, за ним — все длинное тело поезда, составленное из белоснежных вагонов. Он замедляется до полной остановки. Двери открываются, пассажиры сходят. Платформу захлестывает поток людей; они заполняют все свободное пространство, словно река, вышедшая из берегов и затопившая сухую почву. Выстроившиеся в строгом порядке очереди ожидающих посадки нарушаются. Человеческие волны низвергаются вниз по ступеням. В молчании, не обмениваясь друг с другом ни единым взглядом, новые пассажиры перестраивают свои ряды. Каждый занимает свое место в очереди. «Какое странное ощущение, — думает Нанао. — И ведь я сейчас делаю то же самое».

Посадка еще не объявлена. Двери вагона остаются закрытыми: по-видимому, уборщикам нужно бросить завершающий взгляд на салон. Нанао в последний момент чувствует, что его телефон звонит, и хватает трубку за мгновение до того, как Мария отключается.

— Я хотела ехать в зеленом вагоне![50] — раздается капризный голос поблизости.

Он оборачивается и видит женщину с густым макияжем и низенького мужчину с бумажным пакетом в руках. У мужчины круглое лицо с бородой и усами. Он смахивает на игрушечного плюшевого пирата. На женщине — облегающий зеленый топ без рукавов, демонстрирующий ее выглядящие необычно сильными руки, и короткая мини-юбка. Нанао отводит взгляд от ее обнаженных бедер, смущенный больше, чем того требует ситуация, и нервно поправляет свои очки в черной оправе.

— Зеленый вагон — это слишком дорого… — Мужчина почесывает макушку, потом показывает билеты женщине. — Но взгляни сюда: у нас второй вагон, второй ряд. Прямо как твой день рождения: второе число второго месяца, а! Два-два!

— Это не мой день рождения. Я надела этот зеленый топ, поскольку думала, что мы поедем в зеленом вагоне! — кричит хорошо сложенная женщина и с силой пихает мужчину кулаком в плечо, так что тот роняет на землю свой пакет.

Содержимое пакета вываливается на платформу. Красная куртка, черное платье, немного украшений. Во всей этой мешанине запуталось что-то черное и пушистое, похожее на маленького зверька. Увидев это, Нанао столбенеет. Прежде чем понимает, что это за странное существо, он покрывается гусиной кожей. Невысокий мужчина раздраженно сгребает все обратно в пакет. Это клок волос. Нет, скорее это целый парик. Приглядевшись повнимательнее, Нанао понимает, что женщина в облегающем зеленом топе в действительности мужчина, чье лицо покрыто густым слоем макияжа. У него адамово яблоко и широкие плечи. Накачанные руки не смущают Нанао, но короткая юбка и оголенные бедра порядком раздражают.

— Эй, приятель, да пялься ты спокойно, чего тут стесняться?

Нанао вздрагивает, поняв, что резкий голос обращается к нему.

— Ага, приятель, чего стесняться-то? — говорит мужчина с лицом игрушечного пирата и бородой, делая шаг в сторону Нанао и еще не окончательно выпрямившись. — Смотри, если тебе так хочется. Хочешь эти шмотки? Я продам их тебе все за десять тысяч иен[51], идет? Только если ты расплатишься наличными.

Он продолжает запихивать вещи в пакет.

«Да я у тебя все это и за тысячу иен не стал бы покупать», — хочет сказать Нанао, но понимает, что будет только втянут в ненужный разговор. «А впрочем, похоже, это уже произошло…» Он вздыхает.

— Давай, чего ты, раз-два и готово, — гнет свое мужчина. Выглядит так, будто хулиган прикалывается над учеником средней школы. — У тебя же есть денежки, я уверен. Отличные очки у тебя, умник… Ты ведь умник?

Нанао делает отсутствующее лицо и поспешно уходит.

«Сосредоточься на работе».

Задание очень простое. Забрать чемодан и сойти на следующей станции. «Никаких проблем. Нет ничего, что может пойти не так. Никаких сюрпризов». На него уже наорали дрэг-куин и бородатый пират — но это не больше чем небольшие неровности на гладкой дороге. Это не предзнаменование неудач. Он твердит себе это, как будто проводя магический ритуал, отталкивающий дурную энергию прочь с его пути.

Голос из громкоговорителя благодарит пассажиров за ожидание. Это всего лишь запись, но, кажется, она снимает напряжение, царящее на платформе. По крайней мере, она успокаивает Нанао, хотя он и не ждал так уж долго. Слышит, как проводник сообщает, что сейчас откроются двери поезда, и затем они открываются — как будто он произнес специальное заклинание открытия дверей.

Нанао проверяет номер своего сиденья. В билете указано: вагон четвертый, ряд первый, место D. Он вспоминает, что сказала Мария, отдавая ему билеты:

— В синкансэне «Хаятэ» все места резервируемые — не уверена, что ты был в курсе этого. Так что, если не зарезервировать место, на поезд не сядешь. Я зарезервировала твое, несмотря на то что тебе придется быстро сойти. Решила, что место у прохода подойдет как нельзя лучше.

— Что в этом чемодане?

— Я не знаю, но, уверена, ничего особенно важного. Точно тебе говорю.

— Ты так уверена? И ты правда думаешь, что я тебе поверю, что ты не в курсе, что там внутри?

— Говорю же тебе, не знаю. Ты что, хочешь, чтобы я спросила — и разозлила этим нашего клиента?

— А вдруг там какой-нибудь опасный груз?

— Опасный груз? И какой же, например?

— Например, мертвое тело, или целая куча денег, или наркотики, или… здоровенное гнездо ядовитых насекомых.

— Гнездо ядовитых насекомых — страх-то какой…

— А предыдущие три варианта — вообще ужас. Это ведь что-то в этом роде, да?

— Не могу сказать.

— Потому что так оно и есть, верно? — Нанао начал терять терпение.

— Слушай, какая бы там внутри ни была гадость, тебе всего лишь нужно отнести чемодан. Так что расслабься.

— То, что ты говоришь, не имеет никакого смысла. Как насчет того, чтобы тебе самой отнести его?

— Ну уж нет. Слишком опасно.

Нанао проходит в конец четвертого вагона и садится на свое место. Значительная часть сидений в вагоне свободны. Он ждет отправления поезда, не выпуская из руки телефон и не отрывая взгляда от своей руки. От Марии пока ничего. Они прибудут на станцию Уэно спустя считаные минуты после отправления со станции Токио. У него будет совсем немного времени, чтобы украсть чемодан. Это беспокоит его.

Автоматические двери открываются со звуком, похожим на то, как если бы кто-то с силой втянул носом воздух, — и в вагон заходит новый пассажир. Нанао пытается сесть нога на ногу и задевает коленом бумажный пакет, который несет пассажир. Тот останавливается и угрюмо смотрит на Нанао. Выглядит мужчина нездоровым: многодневная щетина торчит во все стороны, лицо бледное, как у мертвеца, глаза запали. Нанао торопливо бормочет извинения. «Пожалуйста, простите меня». Строго говоря, мужчина сам в него врезался, но Нанао не придает этому значения. Он хочет избежать любых недоразумений. Так что он извинится столько раз, сколько потребуется, чтобы избежать этих недоразумений. Мужчина, очевидно рассерженный, отворачивается, чтобы продолжить свой путь. Но тут Нанао замечает дыру в его бумажном пакете — возможно, от удара об его колено. «У вас пакет порвался. Всё в порядке?»

— Не твое дело, — грубо отрезает мужчина и уходит.

Нанао снимает свою легкую кожаную поясную сумку, чтобы еще раз проверить билет. Сумка набита всякой всячиной: ручка, блокнот, металлическая проволока, зажигалка, таблетки, компас и мощный магнит в форме подковы, катушка сверхпрочного скотча. Три штуки электронных часов с функцией будильника. Он считает, что будильники — полезная штука в самых разных ситуациях. Мария подшучивает над ним, называя его «ходячим собранием семи народных инструментов»[52], но в действительности это все самые обыкновенные вещи, которые он нашел у себя на кухне или купил в комбини[53]. Кроме противовоспалительного стероидного крема и кровоостанавливающей мази — на случай, если он получит ожоги или раны.

Мужчине, чья любовь к Удаче не взаимна, остается только быть готовым ко всем неприятностям. Вот почему Нанао всегда носит при себе свои «семь народных инструментов».

Он выуживает из наружного кармана сумки билет на синкансэн. Взглянув на него и не веря своим глазам, еще раз проверяет напечатанные на нем иероглифы. Это билет от Токио до конечной станции — Мориока. «Почему до Мориока? Ведь…» Нанао не успевает додумать свою мысль, потому что его телефон снова звонит. Он отвечает немедленно и слышит в трубке голос Марии.

— Все прояснилось. Он между третьим и четвертым вагонами. Там находятся места для хранения багажа, на нижней полке — черный чемодан среднего размера. Вроде как возле ручки там какая-то наклейка или типа того. Хозяин чемодана в третьем вагоне, так что, как только он будет у тебя, иди в обратном направлении и сойди с поезда так быстро, как сможешь.

— Понял… — Он мгновение колеблется. — Я только что заметил кое-что странное. Я ведь должен сойти на Уэно, но по какой-то причине мой билет до Мориока.

— Не пытайся усмотреть в этом какой-то особенный смысл. Просто для подобной работы логично было взять для тебя билет до конечной станции. На случай, если что-то пойдет не так.

— Так, стоп, — Нанао немного повышает голос. — То есть ты хочешь сказать, что что-то может пойти не так?

— Это просто на всякий случай. Не напрягайся ты так. Попробуй улыбнуться. Есть же такая старинная поговорка: «В ворота улыбки входит Счастье».

— Я буду выглядеть довольно странно, сидя тут в одиночестве и улыбаясь самому себе.

Он нажимает на кнопку окончания вызова, и в этот момент синкансэн начинает движение.

Нанао встает и направляется к автоматическим дверям позади него.

До прибытия в Уэно пять минут. Времени почти нет. К счастью, он без труда находит багажные полки и нужный ему черный чемодан на нижней. Тот среднего размера, имеются колесики. Наклейка возле ручки. Стенки чемодана твердые, но Нанао не может понять, из какого материала он сделан. Он стаскивает его с полки так тихо, как только может. «Простая работа», — звучит в его голове соблазнительно вибрирующий голос Марии. Пока что действительно простая. Он проверяет время. Четыре минуты до прибытия в Уэно. Теперь Нанао думает: «Скорее бы, скорее бы…» Возвращается в четвертый вагон вместе с чемоданом, стараясь идти спокойно и ничем не выдать своего волнения, но никто, кажется, не обращает на него никакого внимания.

Он проходит четвертый вагон, затем пятый, входит в тамбур между пятым и шестым. Затем останавливается и с облегчением выдыхает. Он беспокоился, что наткнется на какое-нибудь препятствие: на молодых людей, столпившихся возле выхода, или на девушек, поправляющих перед зеркалом макияж. Увидев Нанао, они могли бы выкрикнуть ему какое-нибудь оскорбление, вроде «У тебя что, проблемы?!» или «Эй, мужик, на что пялишься?». Хуже того — в тамбуре он мог бы встретить какую-нибудь выясняющую отношения парочку, так что они оба повернулись бы к нему и сказали: «Эй, постой-ка, а ты на чьей стороне?», втянули бы его в эти свои бессмысленные разборки… короче, что бы там ни было, он был уверен: что-нибудь его задержит.

Но за дверью никого нет, и Нанао успокаивается. Осталось только дождаться, когда синкансэн остановится в Уэно, и сойти. Покинуть станцию и позвонить Марии. Он уже представляет, как она будет подкалывать его. Скажет: «Вот видишь, как все было просто», — и хотя он не любит, когда из него делают дурачка, все же предпочел бы это любым неприятностям и опасным совпадениям, которые могли бы случиться в этот день.

Снаружи внезапно становится темно, когда поезд въезжает в подземный тоннель. По внутренней связи раздается объявление о прибытии на подземную платформу Уэно. Нанао крепко сжимает пальцами ручку чемодана и зачем-то бросает взгляд на наручные часы.

В окне поезда он замечает свое отражение — и вынужден признать, что выглядит как человек, которому никогда и ни в чем не сопутствует удача. Его бывшая девушка жаловалась: «Нанао, с тех пор как мы начали с тобой встречаться, я все время теряю свой кошелек. У меня все из рук валится. У меня даже прыщи теперь хуже проходят». Он протестовал, утверждая, что все это даже в теории не могло случаться по его вине, но каким-то образом чувствовал, что, возможно, она была права. Как будто его неудачливость была заразной.

Высокочастотный гул, издаваемый поездом, становится все тише. Двери откроются с левой стороны. Снаружи светлеет, и появляется станция, похожая на фантастический город внутри пещеры. Здесь и там на платформе видны люди, отступающие от ее края при приближении синкансэна. С левой стороны за окнами проплывают лестницы, скамейки для пассажиров и светящиеся электронные табло.

Нанао внимательно смотрит через стекло дверей тамбура, удостоверяясь, что никто не идет за ним следом. Если хозяин чемодана или кто-нибудь еще попытается им завладеть, ситуация может осложниться. Поезд сбрасывает скорость. Это заставляет его вспомнить об одном-единственном случае, когда он играл в рулетку в казино. Колесо рулетки постепенно замедляло свое вращение, как будто придавая больше значительности каждому слоту, в который мог попасть брошенный в рулетку шарик. Сейчас у Нанао возникает такое же ощущение, когда синкансэн прибывает к платформе, словно выбирая, где ему лучше остановиться, какому вагону напротив какого пассажира, лениво сбрасывая скорость: кого бы взять с собой в дальнейшее путешествие. А затем — он останавливается.

За закрытыми дверями напротив Нанао стоит мужчина. Невысокого роста, в плоской кепке, которая делает его похожим на детектива из детской книжки. Дверь открывается не сразу. Это долгий растянутый во времени момент — как будто задерживаешь дыхание под водой.

Нанао и мужчина на платформе стоят теперь ровно друг напротив друга, между ними — прозрачная граница стекла. Нанао нахмуривается. «Я знаю этого парня. Это унылое лицо. Эта дурацкая кепка». Мужчина, о котором он думает, в одной с ним команде; он берет всякие сомнительные задания и занимается опасной работой. У него точно есть какое-то настоящее имя — но он все время похваляется своими достижениями, на каждом углу орет о своей исключительности и постоянно со всеми ссорится из-за своего злословия о других, так что все зовут его Волком. Не потому, что он крутой и одинокий, как настоящий волк. Скорее он кто-то вроде противного злобного волка, которым пугают маленьких детей. Вот только не похоже, чтобы его смущало это издевательское прозвище, и он с гордостью заявляет, что его придумал сам господин Тэрахара. Тэрахара был слишком занят взятием под контроль всего криминального мира, так что вряд ли он стал бы тратить свое драгоценное время на то, чтобы придумывать кому-то прозвища, но Волк представляет все именно так.

У него целый ворох подобных выпендрежных историй. Однажды, когда они с Нанао сидели в одном баре, Волк сказал ему:

— Слышь, знаешь того парня, который мочит политиков и бюрократов и представляет все так, типа это было самоубийство? Короче, самоубийцу этого… Кличет он себя Китом, или Касаткой, или как-то вроде того, типа крутой очень. В последнее время стали поговаривать, что его больше не видно. А знаешь почему? Потому что я уделал его.

— Что ты имеешь в виду — «уделал его»?

— Получил работенку, так-то. И убил Кита.

Специалист по самоубийствам под кодовым именем Кит действительно не так давно исчез, и люди, занимавшиеся опасной работой, обсуждали его исчезновение. Некоторые утверждали, что его убрал кто-то из своих — по заданию; другие считали, что произошел несчастный случай, а кто-то даже сказал, что тело Кита за большие деньги приобрел какой-то политик, у которого был на Кита здоровенный зуб, так что он повесил его тело высоко под потолком своей резиденции — в качестве украшения. Короче говоря, распространялись всякие паршивые слухи. Но, какой бы ни была правда, одно было ясно совершенно точно: для такой серьезной работы никто не стал бы нанимать Волка, который мог работать разве что не особенно важным курьером или избить какого-нибудь гражданского или женщину.

Нанао всегда делал все возможное, чтобы избежать любых встреч с Волком. Чем больше он смотрел на этого типа, тем больше ему хотелось сорваться с катушек и врезать ему по физиономии — и он прекрасно знал, что от этого будут только проблемы. И сильно сомневался, что сможет удержаться от этого, потому что однажды уже действительно врезал Волку.

Он шел по переулку в районе ханкагай[54] и увидел Волка, избивавшего троих ребятишек, старшему из которых на вид еще и десяти не исполнилось.

— Ты что творишь?! — выкрикнул Нанао.

— Эти засранцы решили подшутить надо мной. Так что я провожу с ними типа воспитательную беседу, — и он влепил кулаком в лицо одному из парнишек.

Кровь бросилась Нанао в голову. Он сбил Волка с ног и хорошенько двинул ему в челюсть.

Впоследствии Мария услышала об этой истории и в свойственной ей ироничной манере похвалила его:

— Ты защитил малышей! Какой ты у нас добрый, Нанао…

— Это вовсе не потому, что я хороший. — В действительности это было связано с крепко засевшим в его памяти образом напуганного ребенка — беззащитного, умоляющего его спасти. — Когда дети в беде, я просто не могу сдержаться.

— То есть у тебя самого какая-то детская травма?

— Это не то, что можно описать простыми словами «детская травма».

— Мода на детские травмы давно прошла, — сказала Мария с некоторым пренебрежением.

Нанао хотел объяснить, что причиной всему была никакая не «мода». Даже если термин «детская травма», или «сердечная рана»[55], превратился в клише, и, в конце концов, у каждого есть какая-нибудь такая травма, люди не способны справиться с болью их прошлого.

— Так или иначе этот Волк, он всегда предпочитает иметь дело с детьми и животными — с теми, кто слабее его, — и это сделало его жестоким. Правда, нет никого хуже этого Волка. И всякий раз, когда чувствует опасность, он начинает трепаться про Тэрахару: «Господин Тэрахара меня защитит, я скажу господину Тэрахаре…»

— Тэрахара мертв.

— Я слышал, что, когда он умер, Волк так рьяно его оплакивал, что чуть не умер от обезвоживания… Что за придурок!

— Ну, по крайней мере, ты провел с ним воспитательную беседу.

Получив от Нанао в челюсть, Волк больше оскорбился, чем пострадал физически. Он густо покраснел, вытаращил глаза и заявил, что, когда они встретятся в следующий раз, Нанао крепко пожалеет об этом. После этого Волк удрал. Это был последний раз, когда они виделись.

Теперь двери синкансэна открываются. Нанао собирается сойти, крепко сжимая ручку чемодана. Их больше не разделяет стекло окна, и он лицом к лицу с человеком в плоской кепке, который выглядит в точности как Волк — просто невероятное сходство. В этот момент человек обращается к нему: «Эй, ты!» — и тычет в него пальцем, так что Нанао понимает: это точно Волк собственной персоной, и никто другой.

Нанао пытается сойти на платформу, но физиономия Волка представляет собой сплошную маску угрюмой целеустремленности, когда он бросается вперед, оттесняя Нанао в глубину тамбура.

— Вот я счастливчик, что тебя здесь повстречал! — Волк прямо-таки сияет от радости. — Какая удача! — Его ноздри раздуваются, будто он почуял добычу.

— Давай в другой раз. Мне нужно сойти с поезда. — Нанао говорит тихо, боясь, что громкий разговор может привлечь ненужное внимание истинного владельца чемодана.

— Ты чё, думаешь, я тебя вот счас взял так и отпустил? Мне нужно сравнять с тобой счет, приятель!

— Давай в другой раз сравняем. Я на задании. И вообще, лучше давай оставим это, я прощаю тебе все твои долги.

«Нет времени» — и едва эта короткая мысль вспыхивает в сознании Нанао, двери быстро закрываются. Синкансэн отправляется, равнодушный к затруднительному положению, в которое попал Нанао. Он слышит раздающийся откуда-то голос Марии: «Простая работа, проще некуда». Ему хочется закричать от отчаяния. И в конце концов именно это он и делает.

Он открывает раскладной столик и ставит на него бутылку воды, затем надрывает по линии упаковку шоколадных драже и закидывает одно из них в рот. Поезд покидает подземную станцию Уэно и возвращается в верхний мир. Несколько облаков плывут по небу, но по большей части оно сияет чистой синевой. «Небо такое же солнечное, как мое настроение», — думает он. За окном слева показывается поле для гольфа, как будто накрытое гигантской москитной сеткой. Оно проплывает мимо, и появляется школа: ряд прямоугольных бетонных строений, за окнами снуют ученики в школьной форме… Это средняя или старшая школа, и Принц Сатоши посвящает какое-то время обдумыванию этого вопроса, но практически сразу же приходит к выводу, что это не имеет никакого значения. Все они одинаковы. Ученики средней школы — такие, как он сам, или ребята постарше, — все они на одно лицо. И такие предсказуемые… Он поворачивается к сидящему рядом Кимуре. Тот являет собой яркий пример того, как люди удручающе скучны.

Сначала он отчаянно пытался вырваться, хотя весь перемотан скотчем и в любом случае никуда не смог бы пойти. Принц отобрал его пистолет и теперь держал его между ними направленным на Кимуру — так, чтобы никто посторонний не смог увидеть. «Да успокойся же ты наконец, это ненадолго. Дедуля, если ты не дослушаешь мою историю до конца, потом сам же будешь об этом жалеть, потому что история интересная». По крайней мере, эти слова заставили Кимуру притихнуть.

— Вот что мне любопытно, дедуля. Тебе самому не показалось, что здесь что-то не так? Ученик средней школы вроде меня едет в одиночестве на синкансэне, и ты с такой необыкновенной легкостью обнаруживаешь, где именно он сидит? Тебе не приходило в голову, что это может быть ловушкой?

— Так ты сам и слил эту информацию?

— Ну, я же знал, что ты будешь искать меня, дедуля.

— Я стал искать тебя потому, что ты исчез. Залег на дно, перестал появляться в школе…

— Я и не думал прятаться. А в школу не ходил, потому что мой класс на карантине.

Это было правдой. Хотя, конечно, он перестал появляться в школе чуть загодя до того, как в классе начался сезонный грипп и им было сказано оставаться дома в течение недели. Эпидемия и не думала ослабевать в эту последующую неделю, и занятия не возобновились и на следующей. Учителей не заботили пути передачи гриппа и его инкубационный период, а также то, в каком проценте случаев заболевание протекает тяжело, — они просто следовали правилам, согласно которым если определенное количество учеников заболевало, то весь класс должен был сидеть по домам. Принц был с этим категорически не согласен. Как можно слепо идти на поводу правил, избегая любых рисков и вместе с ними — всякой ответственности? Засадить всех по домам — отличная идея, как будто учителя добровольно отключили свои мозги… глупцы, все они казались Принцу глупцами. Ни единой попытки разобраться в вопросе, провести анализ, проявить инициативу…

— Знаешь, чем я занимался на этих карантинных каникулах?

— И чем же?

— Я разузнавал все про тебя, дедуля. И выяснил, что ты чертовски на меня зол.

— Это неподходящее выражение.

— Неужели?

— Я намного больше, чем просто зол, — Кимура выплевывает слова, будто это сгустки крови, и на лице Принца появляется улыбка.

Людей, не способных контролировать свои эмоции, самих контролировать проще простого.

— Ну, так или иначе мне было известно, что ты хочешь меня достать. Я понимал, что как только ты найдешь меня, дедуля, ты придешь за мной. Так что оставаться дома для меня было опасно, и раз уж ты шел по моему следу, я тоже пошел по твоему следу. Тебе это известно лучше меня, дедуля: если хочешь достать кого-то, или убить кого-то, или использовать кого-то, то первое, что ты должен сделать, — это собрать о нем как можно больше информации. Начать с его семьи, работы, привычек, узнать о его хобби — это расскажет тебе о человеке все, что нужно. В общем, точно так же, как это делает налоговая.

— Какой ученик средней школы станет приводить в пример налоговую? Ты отвратителен, — Кимура горько усмехается. — Что ты вообще за ребенок такой, а?

Принц разочарованно хмурится. Этот человек, очевидно, не принимает его всерьез. Видимо, он недооценил своего противника, посудив по возрасту и внешности.

— Если хорошо заплатить, можно раздобыть любую информацию.

— О, ты что, воспользовался деньгами, подаренными тебе родителями на Новый год?

Принц окончательно разочарован.

— Ну, например, это могли быть вовсе и не деньги. Может быть, я знаком с человеком, который любит школьниц. Скажем, он согласился бы сыграть для меня в детектива, если б ему разрешили за это поглазеть на голых несовершеннолетних девочек. Ради этого удовольствия он разузнал, что с женой у вас все кончено, что ты развелся и в одиночку воспитываешь своего милого маленького мальчика, что у тебя алкогольная зависимость. Может, у меня есть такие друзья — девочки, которые с радостью готовы скинуть с себя всю одежду, если я попрошу… Не думал об этом, дедуля?

— Ты мог бы заставить ученицу средней школы раздеться перед взрослым мужчиной? Ты что, силой принуждаешь беззащитных девочек заниматься подобным?

— Да я просто для примера сказал. Не нужно так возмущаться, дедуля. Я просто хочу объяснить тебе, что деньги — это еще не всё; у людей полно всяких желаний и страстей, и они могут делать что-то по самым разным причинам. Вопрос, так сказать, в рычаге воздействия. Нажми на нужную кнопку в нужный момент — и даже ученик средней школы сможет заставить кого угодно сделать что угодно. И, знаешь ли, сексуальное влечение — это кнопка, на которую нажать легче всего. — В его голосе появляются издевательские нотки. Принц отлично знает: чем сильнее твой собеседник заведется, тем легче с ним будет справиться. — Но я правда был весьма впечатлен, когда узнал о том, в каких опасных делах ты был когда-то замешан. Скажи мне, дедуля, ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? — Принц опускает взгляд на пистолет в своей руке. Дуло все еще смотрит на Кимуру. — Знаю, что убивал. Это действительно круто. А эта штука, которую ты прикрутил к стволу, — это чтобы сделать звук выстрела тише, верно? Очень профессионально… — Он крутит в пальцах глушитель, который отвинтил от пистолета. — Я так испугался, что чуть было не расплакался, — добавляет Принц драматичным голосом, хотя это, конечно, неправда. Если он и готов сейчас расплакаться, то только потому, что пытается сдержать свой смех.

— И что, ты просто ждал меня здесь?

— Дедуля, я слышал, что ты искал меня, так что пустил слух, что буду на этом синкансэне. Ты ведь нанял кого-то, чтобы раздобыть эту информацию, верно?

— Старого знакомого.

— Которого ты знал с того времени, как занимался своей опасной работой. А ему не показалось странным, что ты разыскиваешь мальчишку-подростка?

— Сначала показалось. Он сказал: «Не знал, что ты занимаешься чем-то подобным». Но когда я рассказал ему мою историю, он проникся ко мне сочувствием и тоже захотел найти тебя. «Никто не может сотворить такое над твоим сыном и уйти безнаказанным» — так он сказал.

— Но этот человек тебя предал, дедуля. До меня дошли слухи, что он расспрашивает обо мне, так что я сделал ему встречное предложение, и он сказал, что передаст тебе мою информацию.

— Вранье.

— Лишь только узнав, что сможет сделать все, что ему заблагорассудится, с девочкой из средней школы, он просто затрясся от вожделения. Я тогда спросил себя: «Интересно, взрослые все такие?» — Принц обожает так делать: он представляет человеческие чувства как тонкую упругую пленку, в которую его слова вонзаются, как когти хищного зверя. Тело легко натренировать, но вот развить эмоциональную устойчивость гораздо труднее. Даже если ты думаешь, что совершенно спокоен, тебе не избегнуть уколов шипов злословия.

— Я не знал, что он замешан в подобном.

— Не следует доверять своим старым знакомым, дедуля. Не имеет значения, чем, по твоему мнению, они тебе обязаны; покажи им нужную приманку — и они благополучно забудут об этом. Общество, основанное на взаимном доверии, давно ушло в прошлое, если оно вообще когда-либо существовало. Но все же ты действительно пришел, дедуля… Я сначала даже поверить в это не мог. Ты такой доверчивый… Кстати, я все хотел спросить, как там твой сынуля? Уже поправился? — Он закидывает в рот очередное шоколадное драже.

— А сам ты как думаешь, сволочь?

— Эй, ну потише, дедуля… Если кто-нибудь тебя услышит, возникнут проблемы. У тебя пистолет и все такое… — Принц произносит это шепотом с наигранным драматизмом. — Привлекать внимание слишком опасно.

— Пистолет в твоей руке, так что это у тебя будут проблемы.

Принц все больше раздражается из-за того, что Кимура ни на шаг не выходит за границы полной предсказуемости.

— Я просто скажу, что был напуган и отобрал у тебя пистолет.

— А как насчет того, что ты связал меня?

— Хорошая попытка. Но у тебя, во-первых, зависимость от этанола, во-вторых, ты бывший охранник, в настоящее время безработный, а я — типичный ученик средней школы. И кого они, по-твоему, станут защищать?

— Что за хрень этот твой этанол? Я зависим от алкоголя.

— Этанол — это и есть алкоголь; то, что делает напитки алкогольными. Должен сказать, что я впечатлен тем, что ты смог бросить пить. Я серьезно, это трудно. Что-то помогло тебе сделать это? Например, то, что твой сынуля оказался практически при смерти?

Кимура отвечает ему взглядом, полным такой ярости, что ей и сам дьявол позавидовал бы.

— В общем, неважно, дедуля; я спросил, как дела у твоего милого маленького мальчика… Как там его звали? Не могу припомнить имени, зато точно помню, что он очень любит забираться на крыши. Ему следует быть осторожнее. Когда маленькие детишки забираются в высокие места, они иногда оттуда падают. Ограждения на крышах универмагов не всегда достаточно крепкие, и иногда детишки находят самые опасные точки…

Кимура выглядит так, будто он сейчас закричит.

— Держи себя в руках, дедуля, — если не будешь сидеть тихо, то навлечешь на себя подозрения.

Принц отворачивается, чтобы посмотреть в окно, как раз в тот самый момент, когда синкансэн, направляющийся в Токио, проносится мимо них в противоположном направлении — так быстро, что превращается в размытое пятно. Их поезд сотрясает дрожь. Принц ощущает затаенный трепет перед всепоглощающей скоростью и мощью. Что такое человек в сравнении с гигантским металлическим поездом, несущимся со скоростью больше двухсот километров в час? Только представьте себе, что кто-то оказался на пути едущего синкансэна — он был бы мгновенно распылен на мельчайшие частицы. Его сила зачаровывает Принца. «Я такой же, — думает он. — Я не могу бежать со скоростью двести километров в час, но точно так же могу уничтожать людей». На его лице сама собой возникает улыбка. Друзья Принца помогли ему затащить сына Кимуры на крышу универмага. Строго говоря, они ему были никакие не друзья — просто одноклассники, которые во всем ему подчинялись. Этот шестилетка был до смерти напуган — напуган, потому что никогда раньше не сталкивался с жестокостью.

— Эй, перегнись через перила, посмотри оттуда вниз. Да не бойся ты так, это безопасно, — Принц сказал это с милой улыбкой, так что мальчонка ему поверил.

— Это правда можно? Я не упаду?

Он соврал мальчонке, столкнул его вниз, и это было нет-слов-как-весело.

— И ты, поджидая меня в этом синкансэне, совсем не боялся? — с отвращением шепчет Кимура.

— Боялся? Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, какого рода работой я занимался раньше. Ты наверняка предполагал, что у меня будет с собой пистолет. И если бы что-то пошло не так, я мог бы убить тебя.

— Любопытно.

Принцу действительно любопытно. Он не испытывал ни тени страха. Скорее был полон предвкушения; ему было интересно, пойдет ли все в точности так, как он предполагал.

— Я не думал, что ты меня сразу же застрелишь или воткнешь в меня нож.

— Почему?

— Учитывая то, какие чувства ты ко мне испытываешь, такая быстрая месть тебя не удовлетворила бы. — Он пожимает плечами. — Найти меня и сразу убить — это слишком просто. Тебе бы захотелось напугать меня, угрожать мне, заставить меня расплакаться, услышать, наконец, слова моего раскаяния, верно?

Кимура слушает, не соглашаясь, но и не опровергая его рассуждений. «Взрослые всегда держат рот на замке, — думает Принц, — когда я прав».

— Ну, и я был уверен, что доберусь до тебя первым. — Он достает из своего рюкзака самодельный электрошокер.

— Если ты так любишь электрические приборы, стал бы гребаным электриком…

Принц наслаждается последним содроганием корпуса синкансэна, вызванным проезжающим встречным поездом, и поворачивается к Кимуре.

— Дедуля, когда был в деле, скольких людей ты убил?

Налитые кровью глаза Кимуры сверкают. «Он хоть и связан, а все равно готов наброситься на меня в любой момент».

— Я убивал людей, — говорит ему Принц. — В первый раз убил, когда мне было десять. Одного. В последующие три года — еще девятерых. Всего десять. Твой счет больше моего? Или меньше?

Кимура выглядит застигнутым врасплох, его глаза округляются от удивления. Принц в очередной раз огорчен его реакцией. Так мало нужно, чтобы сбить этого типа с толку…

— Ну, я должен уточнить, что своими руками убил лишь однажды.

— В смысле?

— Глупо ведь рисковать самому, верно? Не нужно принимать меня за такого дурака.

— Не пойму, о чем ты толкуешь, — Кимура неприязненно кривит лицо.

— Я расскажу тебе про первого, — начинает Принц.

Когда он учился в четвертом классе младшей школы, как-то раз, вернувшись после занятий домой, поехал на своем велосипеде в большой книжный магазин за книгой, которую давно хотел купить. На обратном пути выехал к автомобильной дороге и остановил свой велосипед на перекрестке, ожидая, когда загорится зеленый сигнал светофора. Рядом с ним стоял мужчина с плеером «Уокмэн»; слушая музыку в наушниках, он одновременно набирал эсэмэски на телефоне. На мужчине был свитер. Кроме него, на перекрестке никого не было. Машин тоже почти не было: дорога была такой тихой, что можно было без труда расслышать музыку, играющую у его соседа в наушниках.

Принц не помнил, чтобы была какая-то особенная причина того, по которой он начал крутить педали, пока светофор все еще был красным. Просто подумал, что ждать зеленого слишком долго, а машин все равно нет, так что нет никакого смысла законопослушно дожидаться, когда зажжется зеленый. Он оттолкнулся ногой и выехал на перекресток. Спустя мгновение услышал позади какофонию звуков: визг тормозов и звук удара — впрочем, в действительности сначала было столкновение, а уже затем раздался металлический скрежет тормозов. Он обернулся и увидел остановившийся посреди дороги черный минивэн; с его водительского сиденья выбирался какой-то бородач. Мужчина в свитере с плеером был распростерт на земле, его телефон разбился вдребезги.

Принц на какие-то секунды задумался над тем, зачем мужчине вдруг пришло в голову переходить дорогу прямо перед едущей машиной, но он быстро собрал в своем воображении фрагменты ситуации: он сам выехал на дорогу, и мужчина просто решил, что светофор уже переключился. Наушники в ушах, взгляд приклеен к экрану телефона, — по-видимому, он заметил боковым зрением движение велосипеда и рефлекторно последовал за ним. И ровно в тот момент из-за угла выехал минивэн. Неожиданное появление машины удивило Принца больше, чем гибель человека, учитывая то, насколько пустынной казалась дорога; но так или иначе человек был мертв. Даже находясь на другой стороне дороги, Принц видел, что он не дышит. Провод наушников протянулся по асфальту, как кровавая полоса.

— Я понял тогда две вещи.

— Первая: нужно быть внимательным на перекрестках? — спрашивает Кимура.

— Первая: если ты делаешь это с достаточной осмотрительностью, то можешь запросто уйти от ответственности за убийство. Тот инцидент сочли обыкновенной дорожной аварией. Никто не обратил на меня никакого внимания.

— Уверен, что так оно и было.

— Вторая: даже если кто-то умер по моей вине, я не чувствую ни капли раскаянья.

— Я тебя поздравляю.

— Тогда все это и началось. Я заинтересовался убийствами. Как это — убить кого-то, что человек чувствует, когда ты его убиваешь, все в этом роде…

— Решил попробовать совершить самое страшное преступление из всех возможных, так, что ли? Так ты, что же, вообразил, что ты такой особенный лишь потому, что смог представить себя совершающим нечто настолько ужасное, что сама мысль об этом не может прийти в голову нормальному человеку? Вот что я тебе скажу: любой самый заурядный человек хоть раз в жизни да размышлял о подобном, даже если никогда и не решился это совершить. Ах, действительно, почему же нельзя убивать людей и отчего при этом никого не волнует тот факт, что всякое живое существо в конце концов умирает, ах, жизнь так пуста!.. Каждый думает о подобном, это банальные подростковые мысли, которые все перерастают.

— Почему нельзя убивать людей? — спрашивает Принц. Он делает это не из цинизма и не ради шутки, а действительно хочет знать ответ. Хочет наконец встретить взрослого, который даст ему удовлетворительный ответ. Он изначально знал, что Кимура не будет таким взрослым. Он с легкостью мог представить его еще не высказанную позицию на сей счет: в убийстве кого-то нет ничего дурного, если это не я и не члены моей семьи, в противном случае — какая разница.

Кимура ухмыляется, и щетинистые усы топорщатся над его верхней губой.

— Я не думаю, что убивать нельзя. Я имею в виду, если мы не говорим обо мне или членах моей семьи. В противном случае — твори что хочешь, убивай или будь убит.

Принц тяжело вздыхает.

— Это вздох восхищения?

— Нет, я просто разочарован настолько предсказуемым ответом. Впрочем, как и говорил, после того случая я провел мысленный эксперимент. Во-первых, я хотел убить кого-нибудь более целенаправленно.

— И это был тот самый человек, которого ты убил своими руками.

— Именно.

— Так что же, когда ты столкнул Ватару с крыши, это тоже был эксперимент? — Кимура говорит тихо, но его горло перехватывает, и у слов как будто появляется кровавый привкус.

— Неправильное предположение. Твой сын, по всей видимости, хотел поиграть с нами. Мы сказали ему оставить нас в покое, но он не послушался. Мы обменивались карточками на автомобильной парковке на крыше универмага. Мы сказали ему: «Здесь опасно, не нужно тут крутиться», — но он не послушался и побежал к лестнице. Мы даже понять ничего не успели, когда он упал вниз.

— Ты и твои дружки столкнули его!

— Шестилетнего ребенка — с крыши?! — Принц прикрывает округлившийся в наигранном изумлении рот ладонью, как будто готов вскрикнуть от ужаса. — Мы никогда не смогли бы сделать что-то настолько ужасное! Такая мысль никогда не пришла бы мне в голову! Взрослые всегда выдумывают такие страшные вещи!

— Я убью тебя, тварь! — Руки и ноги Кимуры связаны, но это не мешает ему метнуться в сторону Принца, чтобы попытаться вцепиться в него зубами.

— Дедуля, прекрати, — Принц выставляет перед собой обе руки, чтобы закрыться от Кимуры. — То, что я собираюсь сказать, очень важно, так что слушай внимательно. Это может стоить твоему сыну жизни. Так что постарайся вести себя по-взрослому. — Его голос звучит совершенно спокойно.

Кимура взбешен, его ноздри раздуваются от ярости, но упоминание жизни его сына останавливает его, и он обессиленно падает обратно на сиденье.

За его спиной открываются автоматические двери. Видимо, это тележка с напитками; они слышат, как кто-то из пассажиров обращается к проводнице, затем расплачивается за покупку. Кимура оборачивается, чтобы посмотреть.

— Эй, дедуля, не пытайся только обратиться к проводнице с какой-нибудь глупостью.

— С какой, например? Попробовать пригласить ее на свидание?

— Я имею в виду — с просьбой о помощи.

— А ты попробуй меня остановить.

— В твоей попытке не будет ни малейшего смысла. Ты только все испортишь.

— Все испорчу? Что именно «все»?

— Было бы очень просто открыть рот и попросить о помощи, но ты не можешь этого сделать. Хочу, чтобы ты в полной мере ощутил это бессилие. Если бы я силой закрыл тебе рот, это лишило бы всю мою затею смысла. Я хочу посмотреть, как ты будешь себя чувствовать, не в силах ничего сделать, — когда ты технически можешь это сделать. Я хочу увидеть, как ты корчишься.

Глаза Кимуры меняют свое выражение, ярость в них уступает место смеси отвращения и страха, как будто он только что обнаружил омерзительное ядовитое насекомое. Он с усилием заставляет себя рассмеяться, чтобы скрыть свои истинные эмоции.

— Извини, но чем больше ты говоришь мне, что я не могу этого сделать, тем с большей вероятностью я это сделаю. Такой уж я человек. Всегда таким был, сколько себя помню. Так что, когда к нам подойдет девушка с тележкой, я брошусь к ней, я буду кричать и орать изо всех сил: «Сделайте что-нибудь с этим школьником!» Так что, если ты говоришь мне, что не хочешь, чтобы я это сделал, я это уж точно сделаю.

«Откуда у этого немолодого мужчины такая сила духа? Даже со связанными руками и ногами, даже когда я забрал у него его оружие, даже когда расстановка сил между нами предельно ясна, — как он может продолжать говорить со мной свысока? Единственная причина в том, что он меня старше. В сравнении с учеником средней школы он прожил на каких-то десять лет больше. — Принц не испытывает к Кимуре ни капли сочувствия. — И что ему дали все эти его бессмысленно прожитые тысячи дней?»

— Дедуля, я объясню тебе максимально доходчиво, чтобы ты наконец понял. Если не будешь выполнять мои указания, если что-то случится со мной, то с твоим сынулей, дедуля, в больнице приключится беда.

Кимура молчит.

Принц испытывает смешанные чувства: одновременно удовлетворение и уныние. Он старается сосредоточиться на удовольствии от созерцания человека в абсолютном отчаянии.

— У меня стоит кое-кто на стрёме поблизости от больницы в Токио. Той самой больницы, где лежит твой сын, дедуля.

— «Поблизости» — это где именно?

— Возможно, это означает внутри больницы. В любом случае достаточно близко, чтобы выполнить работу в случае необходимости.

— Работу?

— Если он не сможет связаться со мной, то сделает это.

— Что это значит — не сможет с тобой связаться? — Душевная боль Кимуры отражается на его лице.

— Он будет звонить мне каждый раз, когда синкансэн будет приезжать на станции. Омия, Сэндай, потом Мориока. Чтобы удостовериться, что со мной всё в порядке. Если я не отвечу, тогда он поймет, что что-то случилось.

— Кто это? Кто-то из твоих друзей?

— Нет. Как я уже говорил, люди делают что-то по самым разным причинам. Некоторые любят женщин, другие любят деньги. Поверь мне, есть взрослые, которые толком не отличают плохое от хорошего и могут сделать практически что угодно.

— И этот твой приятель — что он может сделать?

— Раньше он работал в компании, которая занимается медицинским оборудованием. Так что ему не трудно будет проникнуть в больницу и сделать что-нибудь с дыхательным аппаратом, к которому подключен твой сынуля.

— Вот как, это не будет для него трудно… Ничего у него не получится.

— Ну, мы этого не узнаем, пока он не попробует. Как я уже сказал, он ждет кое-где очень близко от больницы. Ждет сигнала. Все, что мне нужно сделать, — это позвонить ему и дать добро, и он управится со всем остальным. А если случайным образом позвонит мне, — помимо звонков по расписанию на каждой станции, — а я не отвечу спустя десять гудков, это тоже будет сигналом к выполнению работы. Если так случится, мой нетерпеливый приятель пойдет в больницу и займется оборудованием жизнеобеспечения твоего сына.

— Какой эгоистичный список правил… Повсюду одни сигналы к действию. А если мы окажемся там, где твой телефон не будет ловить сигнал?

— В последнее время в подземных тоннелях тоже были установлены антенны сотовой связи, так что не думаю, что мы окажемся вне зоны действия сети. Ну, тебе лучше надеяться на то, что так оно и есть. В любом случае, если ты, дедуля, выкинешь какую-нибудь глупость или дернешься не в ту сторону, я просто не возьму трубку, когда позвонит мой верный слуга. Возможно, я сойду в Омия, пойду в кино и выключу свой телефон на пару часов. К тому моменту, как я выйду из кинотеатра, в системе жизнеобеспечения твоего мальчика уже произойдет какая-нибудь непоправимая поломка.

— Ну ты и лживый выродок, — с ненавистью произносит Кимура.

— Я не лгу. Я всегда говорю правду. Может, это для тебя, дедуля, ложь — привычное дело…

По Кимуре видно, что он сейчас взорвется, но в конце концов он смиряется с собственным бессилием, и это окончательно лишает его сил. Он безвольно обмякает в кресле. Проводница проходит мимо, катя перед собой тележку, Принц подзывает ее и берет упаковку шоколадных драже. Его сердце прямо-таки ликует, когда он бросает взгляд на сидящего по соседству Кимуру, крепко сжимающего челюсти и всего багрового от ярости.

— Если мой телефон зазвонит, будь внимателен, дедуля. Если я не возьму трубку после десятого гудка, случится непоправимое.

— Мандарин, что нам теперь делать? — Напротив Лимона сидит мелкий Минэгиси; его глаза закрыты, он не двигается. Его рот остается по-дурацки открытым, как будто он насмехается над ними. Это нервирует Лимона.

— А что мы можем сделать? — Мандарин деловито чешет щеку. То, что напарник растерян, что случается с ним крайне редко, придает Лимону немного уверенности:

— Это все потому, что ты оставил его без присмотра. Почему ты бросил мальчишку одного?

— Мне пришлось. Ты ведь сказал мне про чемодан, так что я должен был пойти с тобой и проверить. А чего ты еще ожидал после этого твоего заявления? Чемодан однозначно похищен… — Мандарин вздыхает. — Вот все у тебя не пойми как, все грубо и приблизительно: твои слова, твои действия, твой ход мыслей… Ты просто типичный обладатель третьей группы крови.

— Не суди обо мне по моей группе крови, — тотчас фыркает Лимон. — Нет никаких научных доказательств для подобного мнения. Только дурак может говорить о таких вещах серьезно. Если б это было правдой, то ты был бы организованным и пунктуальным просто потому, что у тебя вторая группа крови.

— Я действительно организован и пунктуален. И когда я выполняю свою работу, то делаю все четко и аккуратно.

— Ну и гордись своими победами… Слушай, я сам виноват во всех моих косяках, и моя группа крови тут ни при чем.

— Так оно и есть! — с готовностью отзывается Мандарин. — Твои провалы — прямое следствие твоего характера и полного отсутствия самокритики.

Мандарину кажется, что, стоя в проходе, он выглядит подозрительно, так что он наклоняется вперед и передвигает тело мелкого Минэгиси на сиденье возле окна. Затем наклоняет его голову немного вперед и вниз, как будто тот дремлет.

— Ну вот; так будет казаться, что он просто уснул.

Мандарин садится на центральное место, а Лимон плюхается на место у прохода.

— Кто и зачем это сделал? Как он вообще умер?

Мандарин осматривает тело. На нем нет явных порезов и не видно крови. Взявшись пальцами за верхнюю и нижнюю челюсти, он широко открывает рот мальчишки и заглядывает в его горло, стараясь не наклоняться слишком близко на случай, если там осталось что-нибудь ядовитое.

— На теле никаких внешних следов.

— Яд?

— Возможно. Или, может быть, у него была на что-то аллергическая реакция и он умер от анафилактического шока…

— На что это у него могла быть аллергия?

— Понятия не имею. Я же не создатель аллергий, забыл? Кто его знает, может, для него это оказалось чересчур: похитили, потом спасли… отсутствие сна, полное изнеможение… сердце не выдержало.

— Это вообще возможно с точки зрения медицины?

— Лимон, ты когда-нибудь видел, чтобы я читал книги по медицине?

— Ты все время что-то читаешь.

Действительно, куда бы он ни шел, Мандарин берет с собой книги — даже на работу. И читает их в любое свободное время.

— Я люблю художественную литературу, а не учебники. Так что откуда мне знать, описаны ли в медицине случаи внезапной беспричинной остановки сердца.

— И что нам теперь делать? — Лимон хватается за свои волосы и с силой тянет. — Просто доехать до Мориока, прийти к Минэгиси и сказать ему: «Мы спасли вашего сына, но он без всякой видимой причины умер в синкансэне?»

— Не забудь добавить, что деньги тоже украдены.

— На месте Минэгиси я бы порядком рассердился.

— Я тоже. Пришел бы в настоящую ярость.

— Но его папаша только и делал все это время, что сидел в своей резиденции! Развлекался там в свое удовольствие! — Они оба не знали наверняка, но ходили сплетни, что старший Минэгиси вообще отправился в путешествие со своей любовницей и их общей дочерью. — Его сына похитили, а он не нашел ничего лучшего, как поехать в путешествие со своей бабой… Вот же говнюк!

— Его дочка учится сейчас в младшей школе — говорят, она просто прелесть. А ты посмотри на его наследничка — пустышка, безмозглый, бессердечный, испорченный мальчишка… Нетрудно догадаться, кого из своих детей он любит больше. — Не похоже, чтобы Мандарин шутил.

— Ну что же, теперь он безмозглый испорченный мальчишка, который вдобавок ко всему еще и мертв. Но, может быть, Минэгиси согласится с тобой и махнет на этот факт рукой?

— Ну уж нет. Представь себе, что у тебя есть машина, которая тебе самому, может, и не очень нравится, но вдруг кто-то разбивает ее. Ты все равно разозлишься. И потом, это вопрос его репутации.

— А-а-а, да что ж такое-то! — в отчаянии восклицает Лимон.

Мандарин прижимает палец к губам и шепотом просит его вести себя потише.

— Надо подумать.

— Думать — это по твоей части.

— Ну ты и дуралей…

Лимон начинает лихорадочно обыскивать все вокруг, начиная с тела и пространства возле окна, открывает раскладные столики на спинках передних сидений, пролистывает рекламные журналы, выдергивая их из карманов кресел.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает Мандарин.

— Подумал, вдруг где-то осталась какая-нибудь зацепка… Но тут вообще ничего. Глупый богатенький мальчишка!

— Зацепка?

— Ну, например, написанное кровью имя убийцы или что-нибудь в этом роде… Могло бы быть, верно?

— Разве что в детективном романе. Но не в реальной же жизни.

— Да, наверное. — Лимон отрешенно засовывает рекламный журнал обратно в карман кресла, но продолжает осматривать сиденье и стену вокруг тела мелкого Минэгиси.

— Сомневаюсь, что у него было время оставить нам какую-нибудь зацепку, прежде чем он умер. Тут даже крови нет, как бы он смог написать послание кровью?

Лимона немного раздражает непоколебимая логика Мандарина.

— Вот так взял и умер, даже никакой зацепки не оставил, чтобы помочь нам раскрыть это дело… На будущее, Мандарин: если ты узнаешь, что кто-то хочет убить тебя, удостоверься, пожалуйста, в том, что ты оставил для меня несколько зацепок, прежде чем умереть.

— Какие именно зацепки я должен буду для тебя оставить?

— Ну, скажем, напиши мне имя убийцы или истинную причину твоей смерти… По крайней мере, дай понять, было ли это убийством, самоубийством или несчастным случаем. Иначе мне придется трудно.

— Если я умру, то это точно не будет самоубийством, — уверенно отвечает Мандарин. — Я люблю творчество Вирджинии Вулф и Юкио Мисимы[56], но самоубийство не входит в мои планы.

— Вирджинии… кого? Это еще кто такая?

— В этих твоих поездах, которые у тебя с языка не сходят, разобраться намного сложнее, чем в книгах. Почему бы тебе не попробовать прочесть одну из тех книг, что я тебе советовал?

— Да мне с самого детства не было никакого дела до книг. Ты же знаешь, как много времени мне нужно, чтобы закончить одну-единственную книгу… Ты вот тоже, когда я рассказываю тебе про Томаса и его друзей, вообще меня не слушаешь. Сколько ни твержу тебе их имена — никак не можешь их запомнить… Даже не знаешь, которого из них зовут Перси.

— Которого из них зовут Перси? Расскажи мне еще раз.

Лимон со значением прокашливается.

— Парсеваль — это маленький паровоз зеленого цвета. Он довольно хулиганистый и любит всякие проказы, но очень серьезно относится к работе. Он нередко подшучивает над своими друзьями, но сам довольно доверчив.

— Всегда удивлялся тому, как ты это все запоминаешь.

— Это написано на обменной карточке, которая прилагалась к моей игрушечной модели поезда. Как тебе это, а? Круто ведь, правда? Это простое объяснение, но в нем тоже есть глубина. Перси прикалывается над своими друзьями, но сам он всегда им верит, понимаешь? Это же ужас как трогательно. Я, когда до этого додумался, сам чуть не расплакался. В твоих книгах небось тоже есть такая глубина.

— Просто попытайся что-нибудь прочесть, и сам увидишь. Начни, например, с романа Вирджинии Вулф «На маяк».

— И что я из него пойму?

— Поймешь, сколь ничтожно существование каждого отдельного человека, что каждый из нас — это всего лишь крошечная жизнь среди бесчисленного множества других жизней. Осознаешь, что ты всего лишь легкая щепка, затерянная в бесконечно огромном океане времени, и тебя поглощают его волны. Это сильная книга, она тронет тебя до глубины души. Каждый маяк человеческой жизни угасает в одиночестве.

— И что вся эта хрень означает?

— Это слова одного из главных персонажей романа. Это значит, что каждый умирает. И что смерть одинока.

— Я не собираюсь умирать, — Лимон ухмыляется.

— Ты умрешь, и умрешь в одиночестве.

— Даже если умру, я все равно вернусь.

— С твоей упертостью может и так произойти… Но я когда-нибудь умру. В одиночестве.

— Вот, я тебе о том и говорю: как соберешься умирать, оставь мне какую-нибудь зацепку.

— Хорошо-хорошо. Если мне представится возможность понять, что меня вот-вот убьют, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оставить тебе послание.

— Да, и когда будешь писать своей кровью имя убийцы, пиши разборчиво, чтобы никаких там инициалов или ребусов, хорошо?

— Не буду я ничего писать кровью… — Мандарин раздумывает некоторое время. — Слушай, а как насчет вот такого? Например, если у меня будет возможность поговорить с убийцей перед тем, как он со мной закончит, я передам ему для тебя сообщение.

— Сообщение?

— Я скажу что-нибудь такое, что его удивит и заинтересует. Например: «Передай Лимону, что ключ, который он ищет, находится в камере хранения на станции Токио». Что-нибудь в этом роде.

— Так я же не терял никакого ключа, зачем мне его искать?

— Это неважно. Я скажу что-нибудь, что зацепит его любопытство. Я уверен, что в конце концов он разыщет тебя и с невинным выражением лица попытается вежливо спросить: «Извините, а вы, случаем, не теряли какого-нибудь ключа?» Или просто пойдет и проверит камеры хранения на станции Токио.

— Ага, что-нибудь, что его заинтересует. Значит…

— И, если тебе встретится подобный человек, ты сразу поймешь, что это и есть тот, кто убил меня. Или что он имеет к этому непосредственное отношение.

— Это что, по-твоему, зацепка? Непонятно же ничего!

— Ну, я же не собираюсь передавать убийце сообщение, которое он с легкостью поймет. Ты что, думаешь, в таком случае он пойдет на сотрудничество?

— Ладно, слушай, — Лимон вдруг становится очень серьезен. — Я не собираюсь так просто умереть.

— Уверен, что нет. А если и умрешь, ты достаточно упорен, чтобы вернуться.

— Ты тоже, Мандарин. Ты и я, если мы умрем, обязательно вернемся.

— Как деревья, которые плодоносят каждую весну?

— Мы оба вернемся.

Синкансэн плавно раскачивается, въезжая в тоннель. Он приближается к подземной станции Уэно. За окном становится темно, и внутреннее пространство вагона отражается в почерневших окнах. Лимон достает из кармана кресла рекламный журнал и начинает читать.

— Эй, — тотчас одергивает его Мандарин. — Сейчас не время для развлечений.

— Я это уже сто раз говорил: думать — это по твоей части. Готовить моти — дело повара[57], верно?

— Если я — повар, который готовит моти, то кто тогда ты?

Синкансэн начинает замедлять ход. Сначала появляются фонари на стенах тоннеля, затем они въезжают в просторное освещенное пространство. За окном возникает платформа. Мандарин встает со своего места.

— Ты в туалет? — спрашивает Лимон.

— Пойдем, — говорит Мандарин, пытаясь протиснуться мимо него в проход.

— Куда пойдем? — Лимон не понимает, что происходит, но серьезное выражение лица Мандарина производит на него впечатление, и он встает, чтобы последовать за ним. — Мы выходим? Тебе не кажется, что проехать на синкансэне всего одну остановку от станции Токио — это непозволительная роскошь?

Автоматические двери, ведущие в передний тамбур третьего вагона, открываются. За ними никого. Платформа скользит за окнами с левой стороны.

— Ты совершенно прав.

— Ты о чем это? — Лимон вопросительно вздергивает бровь.

— Сесть на синкансэн в Токио и сойти в Уэно — это роскошество. Можно же было взять билет на обычную электричку. Но кое-кто здесь выходит…

— Кто?

— Тот, кто украл наш чемодан и хочет сбежать с ним как можно быстрее.

— А-а, — Лимон понимающе кивает, — кажется, до меня дошло.

Он подходит поближе к дверям и постукивает указательным пальцем по стеклу окна.

— Если кто-нибудь сойдет на Уэно, это и будет наш вор.

Поезд начинает плавно тормозить.

— Будет легко понять, что у него в руках наш чемодан, хотя есть вероятность, что он засунул его в другую сумку. В любом случае это должна быть довольно большая сумка. Так или иначе любой, кто сойдет здесь с поезда, будет нашим главным подозреваемым. Если увидишь кого-нибудь, сразу беги за ним, — говорит Мандарин.

— Я?

— А я что, с кем-то другим разговариваю? Сам же сказал, что готовка моти — дело повара. Ты, может, никогда и не готовил моти и никогда не думал своей головой, но я знаю, что ты не раз преследовал самых разных подозрительных типов.

Раздается высокий звук тормозов, и поезд окончательно останавливается.

— А что мне делать, если их будет больше, чем один? — обеспокоенно спрашивает Лимон, пристально рассматривая платформу.

— Тогда тебе придется броситься вслед за самым подозрительным, — коротко отвечает Мандарин.

— А если подозрительных тоже будет сразу несколько человек? В последнее время практически все выглядят подозрительно.

Двери вагонов открываются. Мандарин выходит на платформу; за ним, не отступая ни на шаг, выходит Лимон. Они оба стоят снаружи поезда, внимательно глядя вдоль идеально прямой линии выстроившихся один за другим вагонов — будет нетрудно заметить, если здесь кто-нибудь сойдет. У Лимона и Мандарина отличное зрение. Если там будет какое-нибудь движение, они обязательно заметят.

Но из поезда никто не выходит.

Примерно через два вагона от них, у дверей пятого или шестого вагона, стоит мужчина, указывающий пальцем внутрь вагона. У него на голове плоская кепка, больше в нем нет ничего примечательного.

Первый вагон поезда теряется вдали, и Мандарин понимает, что он все равно не видит поезд на всю его длину.

— Трудно сказать, что происходит у первых вагонов, — ворчит он.

— Сомневаюсь, что вор находится в одном из них. Все вагоны после одиннадцатого — это «Комати»[58], он поедет в Акита. А мы с тобой — в «Хаятэ». Сейчас «Комати» присоединен к нашему поезду, но между «Комати» и «Хаятэ» нет сквозного прохода для пассажиров.

— Ну конечно. Во всей этой железнодорожной хрени черт ногу сломит.

— Послушай, Мандарин, ты сам говорил мне однажды, что это не очень вежливо — называть что-либо «хренью».

Над платформой раздается мелодия, предваряющая отправление поезда. В поезд заходит некоторое количество новых пассажиров, но никто с него не сходит.

— И что нам делать? — спрашивает Лимон.

— Мы ничего не можем сделать, — отвечает Мандарин, — нам остается только вернуться обратно в поезд.

Тотчас после того, как они возвращаются в вагон, синкансэн возобновляет движение, постепенно набирая скорость и стремясь поскорее выбраться наверх, к дневному свету. Внутри тоже играет веселая мелодия отправления со станции. Лимон тихо насвистывает ее, направляясь к своему месту, но его настроение тотчас портится, как только он видит мелкого Минэгиси, сидящего возле окна. Он чувствует себя так, будто ему напомнили о неприятной работе, которая обязательно должна быть сделана. Да, так оно и есть, у них теперь немало неприятной работенки.

— Ну, вот и мы, — Лимон садится на свое место у прохода, скрещивает ноги и принимает расслабленную позу. — Что теперь будем делать, Мандарин?

Как всегда, его вера в повара, который готовит моти, непоколебима, и он готов переложить на него всю ответственность[59].

— Высока вероятность того, что вор все еще в поезде.

— Остались ли у меня еще патроны? — Лимон достает свой пистолет из наплечной кобуры, спрятанной у него под курткой. Он истратил бо́льшую часть своего боезапаса, спасая богатенького мальчишку Минэгиси. — Осталась всего одна обойма.

Мандарин тоже проверяет свое оружие.

— У меня то же самое. Почти не осталось патронов. Я не предполагал, что они нам понадобятся для поездки на синкансэне. Плохо подготовился… — Затем он вытаскивает из отдельного кармана кобуры небольшой короткоствольный пистолет. — Еще у меня есть вот это, — говорит он с оттенком презрения.

— А этот у тебя откуда?

— Вчера, в том подвале, забрал у одного из парней, удерживавших Минэгиси. Он показался мне забавным, вот я и взял его.

— Забавным? В пистолетах нет ничего забавного. Даже если налепить на пистолет наклейку с Томасом, он все равно не станет забавным. «Томас и его друзья» — это для детей. Так что забавные игрушки и пистолеты — это совершенно разные вещи.

— Не в том смысле забавный, — с невеселой усмешкой говорит Мандарин. — Он заклинен. Не может стрелять. Сам посмотри.

Он направляет пистолет на Лимона, который вздрагивает и отворачивается.

— Эй, не надо так делать. Это же опасно.

— Нет же, говорю тебе, он не выстрелит. Он выглядит как нормальный пистолет, но при нажатии на спусковой крючок из него не может вылететь пуля. Дуло вроде бы чистое, но внутри пробка. Это самовзрывающийся пистолет.

— Самовзрывающийся пистолет? Это что, как «Поезд-беглец»?[60] — Лимон думает о фильме, который смотрел давным-давно. Сам фильм его не очень заинтересовал, но ему понравилось смотреть на поезда и локомотивы. Все это его просто завораживало: вращение колес, движение соединительных тяг, густой дым, клубами вырывающийся из труб, гудение рельсов, а больше всего — подавляющая сила мчащегося вперед стального локомотива. Он не помнил сюжет «Поезда-беглеца», но и теперь мог с легкостью представить себе главного персонажа, бесстрашно стоящего на крыше локомотива, несущегося по снежным просторам. «Тот мужик тоже наверняка очень любит поезда», — с теплотой отмечает про себя Лимон.

— Да нет же; если ты попытаешься выстрелить из этого пистолета, он взорвется.

— Зачем тебе такая штуковина?

— Это ловушка. Тот парень вел себя так, будто хотел, чтобы я его у него отобрал. Я это сделал, но если б он успел потянуть за спусковой крючок, то — ба-бах! — и он был бы тем, кто смеется последним.

— Хорошо, что ты это заметил… Как это вышло, что ты у нас такой осторожный?

— Это не я осторожный, это ты легкомысленный. Если есть кнопка, ты сразу на нее нажимаешь, а если видишь, что какой-нибудь шнурок болтается, сразу за него тянешь. Если тебе придет по почте загадочный конверт, ты его сразу же откроешь и заразишься каким-нибудь вирусом.

— Что да, то да… — Лимон выпрямляет ноги и встает, затем смотрит на Мандарина сверху вниз. — Я пойду посмотрю, — говорит он, указывая подбородком в сторону головы поезда, — нет ли там кого подозрительного. У нас есть немного времени, пока мы не прибудем в Омия.

— У кого бы он ни был, этот тип наверняка его спрятал и сидит где-нибудь тихонько, стараясь выглядеть совершенно непримечательно. Так что проверяй тех, у кого будут самые невинные лица.

— Понял.

— Только не показывай им, что ты их проверяешь. Нам не нужны неприятности. Действуй тихо и аккуратно.

— Хорош уже хрень пороть.

— Я где-то слышал, что называть что-то «хренью» не очень вежливо, — язвительно парирует Мандарин. — Давай, иди уже. Если мы не найдем его, пока не приедем в Омия, у нас будут неприятности.

— Что, серьезно?

Мандарин на мгновение теряет дар речи. «Как он мог забыть о чем-то подобном?»

— Один из людей Минэгиси ждет нас на станции.

— Что, серьезно? — Когда Лимон произносит это во второй раз, он вспоминает, что действительно кто-то должен будет ждать их прибытия, чтобы удостовериться, что мелкий Минэгиси и чемодан с деньгами в безопасности.

— Ты прав. Неприятности.

«Какая радость, что я тебя тут встретил», — как будто говорят сияющие глаза Волка, когда он сгребает Нанао за воротник, впихивает его обратно в тамбур и прижимает к противоположной двери.

Поезд покидает Уэно, все больше набирая скорость. За окнами пролетают городские пейзажи.

— Погоди немного, пожалуйста. Мне нужно было сойти на Уэно, — пытается сказать Нанао, но Волк зажимает ему рот ладонью, а левым локтем упирается в его нижнюю челюсть, так что Нанао не может пошевелиться, пригвожденный к стеклу окна. Чемодан выпал из его руки и лежит теперь у двери с левой стороны. Нанао беспокоится, что из-за того, что синкансэн раскачивается, чемодан может куда-нибудь укатиться.

— По твоей вине я потерял один из задних зубов, — рычит Волк, и слюна пузырится в углу его рта, как будто он и впрямь настоящий волк, настигший свою добычу. — По твоей вине! По твоей вине!

«Так я и знал, — думает Нанао, — так я и знал: что-нибудь да произойдет. Вот оно и произошло». Ему больно оттого, что Волк давит на его челюсть своим локтем, но больше всего он обеспокоен сложившейся ситуацией. «Ну почему ни одно из моих заданий не может пройти гладко?» Теперь ему придется оставаться в поезде, пока он не прибудет в Омия, так что у него высок шанс повстречать настоящего владельца чемодана.

Ну и, конечно, вишенка на торте: Волк, выкрикивающий свои обвинения и мотающий башкой взад и вперед, отчего из-под его кепки и с длинных волос поднимается целая метель перхоти. Отвратительно.

Поезд накреняется, Волк теряет равновесие и выпускает Нанао.

— Я прошу прощения, прошу прощения, — извиняется Нанао так быстро, как только может. — Я против насилия, против насилия, — он поднимает обе руки в немного театральном жесте. — Если мы устроим разборки в синкансэне, у нас обоих будут неприятности. Давай доедем до Омия, вместе сойдем и обсудим наши дела. — Но, даже предлагая так устроить дело, Нанао испытывает тоскливое чувство оттого, что потерянный шанс сойти в Уэно уже не вернуть, а это значит, что его дела уже начали медленно, но верно катиться под откос.

— Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, Божья Коровка.

Это прозвище выводит Нанао из себя. Он чувствует, как в его голове разгорается пламя. Многие коллеги называют его Божьей Коровкой. Не то чтобы он имел что-то против этих милых насекомых: маленькие, красненькие, с небольшим созвездием черных точек на спинке, что в них может быть дурного? Особенно Нанао любил божьих коровок с семью точками на спинке, потому что считается, что они приносят удачу; их даже называют lucky seven — «счастливой семеркой» — для такого неудачника, как он, это важно. Но совершенно ясно, что, когда другие люди называли его «божьей коровкой», они над ним просто издевались, сравнивая с крошечным, слабым жучком. Это его просто бесило.

— Да отвали ты! Что тебе вообще нужно?! — Едва Нанао произносит это, он видит блеснувший в руке Волка нож и напрягается. — Слушай, убери эту штуку. Что ты хочешь с ней делать? Если кто-нибудь увидит, у тебя точно будут неприятности.

— Не дергайся. Мы с тобой счас пойдем вместе в туалет, и я тебя там порежу. Но не переживай так сильно, я тоже на работе, так что у меня не будет достаточно времени сделать с тобой все, что я хочу. Если б у меня было достаточно времени, я заставил бы тебя визжать от боли… «Пожалуйста, умоляю, лучше убей меня!» — так бы ты запел, Божья Коровка. Но ты не волнуйся, я тебя быстренько обслужу. Чик-чик — и готово.

— Я не люблю туалеты в поездах.

— Это мне очень приятно слышать, потому что ты сдохнешь в туалете поезда. — Его глаза злобно сверкают из-под козырька кепки.

— Я на задании.

— Я тоже. В отличие от твоего, это действительно важное задание. Я тебе уже сказал, что у меня мало времени.

— Все ты врешь. Никто не дал бы тебе важное задание.

— Это правда! — Стоит задеть Волково больное самомнение, как его ноздри начинают раздуваться от негодования. Свободной рукой он шарит в кармане и извлекает оттуда фотографию. На ней девушка. — Знаешь ее?

— Откуда мне ее знать? — кривится Нанао.

Волк все время таскает с собой фотографии своих жертв — одну полученную от клиента и вторую, которую снимает сам, когда его работа закончена. У него целая коллекция снимков «до» и «после»: до и после избиения, до и после смерти — он ими очень гордится и обожает их всем показывать. Это еще одна его черта, которую Нанао ненавидит.

— Почему так получается, что это всегда девушки? Это потому, что ты Волк? Ищешь свою Красную Шапочку?

— Ты ее точняк не знаешь. Это не обычная девушка.

— И кто она?

— Это месть, понимаешь, месть! Кое-кто жаждет кровной мести. И я точно знаю, где она находится.

— Хочешь разобраться с бывшей подружкой, которая тебя послала?

Физиономия Волка перекашивается.

— Слушай, ну не будь ты таким говнюком!

— Это говорит мне человек, который избивает женщин?

— Думай что хочешь. По-любому, я не должен тратить время на болтовню с тобой, потому что из всех говнюков ты — самых худший! А я — все равно как Хидэёси, пришедший за Акэти Мицухидэ![61] — С этими словами Волк засовывает фотографию обратно в карман.

Нанао едва ли может согласиться с тем, как Волк за уши притянул историческую ситуацию к своей собственной.

— Так что мне нужно спешить, и я быстро о тебе позабочусь, — добавляет Волк и подносит лезвие к горлу Нанао. — Ну как, страшно?

— Да, — Нанао понимает, что ему придется блефовать. — Не делай этого. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не делайте этого, уважаемый господин Волк.

Если тут появится кто-нибудь из других пассажиров, это осложнит ситуацию. Даже если никто и не заметит нож, то увидят двух сцепившихся друг с другом мужчин — а это уже выглядит подозрительно. Решат, что что-то здесь не так. «Что мне делать, что мне делать?» — эти слова без остановки крутятся в его голове. Нож в миллиметре от его горла, он в любой момент может его порезать… Лезвие немного щекочет кожу.

Не выпуская из своего поля зрения нож, он бросает оценивающий взгляд на коренастую фигуру Волка. Нанао намного его выше, и если ему удастся вырвать из его руки оружие, то преимущество будет на его стороне. «Он открыт». Стоит Нанао это подумать, как он делает шаг в сторону, мгновенно оказывается позади Волка, просовывает руки через его подмышки и берет в захват, изо всей силы вдавливая свой подбородок в Волкову макушку.

— Эй, ты что, погоди! — хрипит обездвиженный Волк с заломленными за спину руками.

— Веди себя тихо, — говорит Нанао ему в ухо и перехватывает рукой за шею. — Ты сейчас будешь вести себя как взрослый человек и пойдешь на свое место. Мне не нужны неприятности.

Нанао прекрасно умеет ломать шеи. В молодости он тренировался в этом так же, как кто-то тренируется играть в футбол, пока не научился делать это не задумываясь. Если ты сумел добраться до чьей-то головы, дальше это уже вопрос угла и скорости — хорошенько крутани ее, и шея сломается. Конечно, у Нанао нет намерения сломать Волку шею. Он не хочет, чтобы все осложнилось еще больше. Так что он просто еще сильнее сжимает голову своего противника и ограничивается угрозой:

— Я это сделаю, сломаю тебе ее.

— Я усёк, я все усёк, отпусти только, — испуганно тараторит Волк.

Синкансэн снова накреняется. Не слишком сильно, но, может быть, Нанао недостаточно крепко стоит на ногах, или у Волка подошвы ботинок скользят, но в этот момент они оба падают.

Нанао ударяется задницей об пол и чувствует, как его лицо заливается краской стыда. Затем он понимает, что все еще крепко удерживает голову Волка, вцепившись пальцами в его волосы. Волк тоже валяется на полу. Нанао ощущает короткий приступ паники от мысли, что тот мог случайно упасть на собственный нож, но на лезвии, которое все еще поблескивает в его руке, нет никаких следов крови. Нанао с облегчением выдыхает.

— Вставай давай. — Он отпускает волосы Волка и с силой пихает его в спину.

Голова Волка безвольно падает, как у младенца, который еще не научился ее держать.

«Быть того не может». Нанао растерянно моргает. Затем поспешно обходит Волка спереди и заглядывает ему в лицо. Выглядит Волк совсем не так, как должен: глаза выпучены, рот по-дурацки открыт. И, конечно, голова повернута совершенно неестественным образом.

— Быть того не может. Это неправда, — говорит Нанао, понимая, что уже слишком поздно. Это правда. Он упал, продолжая держать Волка за голову, и нечаянно сломал ему шею.

Его телефон издает виброзвонок. Он отвечает, не удосужившись проверить имя звонящего. Есть только один человек, который может ему позвонить.

— На свете не существует такой вещи, как простая работа, — произносит Нанао в трубку, поднимаясь на ноги. Вставая, он поднимает и мертвое тело Волка, стараясь удержать равновесие, — это не так просто, как можно бы было подумать. Все равно что пытаться удержать в руках гигантскую марионетку.

— Почему ты не позвонил мне?! Поверить в это не могу! — раздраженно кричит Мария. — Где ты сейчас?! Ты ведь вышел на Уэно, верно?! Чемодан у тебя?!

— Я все еще в синкансэне. Чемодан у меня. — Он пытается заставить свой голос звучать так, как будто ничего не произошло, не отрывая взгляда от чемодана, который откатился к противоположной двери. — Я не вышел на Уэно.

— Почему? — В ее тоне проскальзывают колючие нотки. — Что стряслось?! — Она повышает голос, потом берет себя в руки и старается говорить как можно спокойнее. — Тебе нужно было просто сесть на поезд в Токио и сойти в Уэно; это что, такая сложная работа? Чем ты вообще можешь заниматься? Стоять на кассе?.. Нет, скорее всего, нет, это довольно сложная работа, в ней много нюансов и непредвиденных ситуаций, это слишком трудно для тебя. Я была уверена, что ты сможешь просто сесть на поезд на станции Токио. Выясняется, что ты действительно можешь сесть в поезд, но вот выйти из поезда для тебя уже чересчур. Теперь мне придется подыскивать для тебя работу, предполагающую только первое.

Нанао с трудом подавляет желание расколотить телефон об пол.

— Я пытался сойти на Уэно. Дверь была открыта, мне оставалось сделать один шаг — и я был бы на платформе. Но тут я встретил его, и он вперся в поезд. Именно он был на платформе и стоял напротив моего вагона и именно напротив моей двери. — Опускает взгляд на безвольно прислонившегося к нему Волка. — И теперь он тут со мной.

— Он — это кто? Бог синкансэнов? Он что, возник перед тобой на платформе и сказал: «Ты не сойдешь!»?

Нанао пропускает мимо ушей ее детскую шутку.

— Волк, — произносит он тихо. — Тот мерзкий тип, который берет только те задания, где нужно избивать девушек и мучить животных.

— А-а, Волк… — Голос Марии наконец меняется, в нем появляется беспокойство. Правда, беспокоится она не о безопасности Нанао, а о проблемах, которые могут возникнуть с выполнением задания. — Он, должно быть, страшно тебе обрадовался… У него ведь с тобой счеты.

— Он был так счастлив, что бросился со мной обниматься.

Мария молчит — по всей видимости, обдумывает ситуацию. Нанао зажимает телефон между плечом и ухом и сам обхватывает Волка обеими руками, размышляя, куда бы пристроить его тело. «Может быть, засунуть его в туалет, где он хотел прикончить меня?» Но он тотчас отказывается от этой идеи. Конечно, затолкать мертвое тело в туалетную комнату проще простого, но потом он изведется от беспокойства, думая о том, что его могли найти, будет постоянно туда бегать, чтобы проверить, и это может привлечь лишнее внимание.

— Так ты расскажешь мне, что произошло? — снова раздается в трубке голос Марии; на сей раз ей любопытно.

— Ну, в данный момент я ищу место, где бы спрятать его мертвое тело.

По ту сторону трубки снова звенит тишина. Затем Мария спрашивает:

— Но что произошло? Волк вошел в поезд и обнялся с тобой. А теперь он мертв. Что произошло между этими двумя событиями?

— Да практически ничего. Он выхватил нож и приставил мне к горлу. Сказал, что убьет меня.

— За что?

— Потому что он ненавидит меня. Потом я вывернулся, взял его в захват и пригрозил сломать ему шею. Но я просто угрожал — я не собирался действительно это делать. А потом поезд сильно качнуло.

— С поездами такое время от времени происходит. Так значит, вот как это произошло…

— Я просто не могу поверить, что этот засранец появился именно в этот момент, — в голосе Нанао слышно страдание.

— Не говори о мертвых плохо, — серьезно отвечает Мария. — Тебе вовсе не нужно было его убивать, знаешь ли.

— Да не собирался я его убивать! Он поскользнулся, мы оба упали, и его шея сломалась. Это не было ошибкой, это была воля Провидения.

— Мне не нравятся мужчины, которые занимаются самооправданием.

— Не говори плохо о живых, — пытается пошутить Нанао, понимая, что сейчас для этого не самое подходящее время. — Так или иначе он сейчас висит на мне, и я ума не приложу, что делать с его трупом.

— Ты можешь оставаться в тамбуре, продолжать обнимать его и сделать вид, что вы целуетесь. — Мария явно немного нервничает.

— Двое мужчин обнимаются в поезде на протяжении всего пути до Омия… Звучит как-то не особенно реалистично.

— Если тебе нужен реалистичный план, то как тебе такой: найти подходящее свободное место и посадить его туда? Только нужно быть осторожным, чтобы никто ничего не заметил. Можно посадить его на твое место, а можно попробовать найти его билет и посадить его на его же место.

«Ну конечно!» Нанао кивает. Это звучит довольно разумно.

— Ты меня просто спасла. Так я и поступлю.

Он замечает, что из нагрудного кармана дешевой джинсовой куртки Волка выглядывает мобильный телефон, и забирает его, подумав, что он может пригодиться. Сует его в один из карманов своих брюк-карго.

— Не забудь про чемодан, — добавляет Мария.

— Спасибо, что напомнила; чуть было и вправду про него не забыл.

В трубке слышен ее вздох.

— Просто присмотри за ним. А я посплю немного.

— Сейчас же утро!

— Я всю ночь не спала, фильмы смотрела. Дома. Все шесть эпизодов «Звездных войн».

— Тогда я сейчас отключаюсь. Позвоню тебе позже.

Кимура изо всех сил выворачивает свои суставы, пытаясь освободиться от скотча, стягивающего запястья, и сбросить плотные петли веревки, которой перемотаны лодыжки, но узлы нисколько не ослабевают.

«Есть один секрет, чтобы сделать это, Юити». В его памяти вдруг всплывает незваное воспоминание. Кто-то называет его по имени. Сцена, о которой он не вспоминал уже много лет — быть может, ни разу с того времени, как она произошла: дом, в котором он вырос, мужчина двадцати лет, чьи ноги и руки крепко связаны… «Ну-ка, посмотрим, как тебе удастся выпутаться, Сигэру», — смеется его отец. Его мама стоит рядом, она тоже от души смеется, и Кимура, который еще даже не пошел в младшую школу, присоединяется к родителям. Этот Сигэру был бывшим работником его отца, который продолжал навещать их время от времени. В нем было что-то дерзкое, как в молодом атлете, и он был честным и открытым парнем, этот Сигэру. Он считал отца Кимуры кем-то вроде своего наставника, и, похоже, был также очень привязан к маленькому Кимуре.

«Твой отец был очень строгим начальником, Юити. Так что его хоть и звали Кимура Сигэру, а все называли его не иначе как Кондором»[62]. Юношу и отца Кимуры звали одинаково — «Сигэру», что, по всей видимости, и послужило их сближению. Когда отец и Сигэру вместе выпивали, последний часто жаловался на свою работу: «Очень, знаете ли, тяжелая. Так что я подумываю найти себе что-нибудь другое». Несмотря на то что взрослые старались говорить тихо, маленький Кимура слышал их разговоры и понимал, что взрослая жизнь полна проблем, а взрослые не всегда такие сильные, какими кажутся. В какой-то момент пути его семьи и Сигэру разошлись. Что Кимура о нем помнил, так это тот эпизод, когда Сигэру повторил трюк с освобождением, виденный им в телевизионном шоу. «Я тоже так могу», — заявил парень, увидев, как фокусник с легкостью выпутывается из связывавшей его веревки.

Но в тот самый момент, когда Сигэру показывал, как именно нужно выпутываться из веревки, Кимура рассеянно перевел взгляд на происходящее в телевизоре.

«Как же он это сделал? Как ему это удалось? Неужели в этом воспоминании нет ни единой зацепки?»

Кимура отчаянно копает спящую гору своей памяти в надежде извлечь из нее жизненно важную крупицу информации, какой-нибудь ключ к тому, как же Сигэру удалось освободиться, — но не находит там ничего.

— Дедуля, подожди меня немного, лады? Я только в туалет схожу. — Принц встает и делает шаг в проход.

Кимура смотрит на него, на его дорогой пиджак: совершенно очевидно, что мальчишка из богатой семьи, которому никогда ни в чем не было отказа. «Не могу поверить, что я должен выполнять приказания такого сопляка», — мучительно размышляет Кимура.

— Может, принести тебе выпить? — издевательски спрашивает Принц. — Маленькую баночку сакэ? — Отпустив эту омерзительную шутку, он удаляется в направлении хвоста поезда.

Кимура вспоминает, что туалет в противоположной стороне к ним ближе, но не собирается выдавать эту информацию.

«Нет сомнений в том, что этот мальчишка из богатой семьи, у него все есть. Всего лишь богатый испорченный школьник». Он думает о том, как впервые встретил Принца несколько месяцев назад…

В небе громоздились тяжелые кучевые облака, между которыми не было видно ни единого просвета, когда Кимура под утро вернулся домой с дежурства в больнице Кураи-тё, где работал охранником. Когда он пришел домой, Ватару пожаловался на боль в животе, и Кимура отвел его к педиатру. Обычно он отводил сына в детский сад и сразу же ложился спать, но в тот день у него не было такой возможности; голова у него кружилась и болела от усталости. К тому же в больнице оказалось неожиданно много народа. И, разумеется, Кимура не мог выпить в комнате ожидания. Он заметил, что у него дрожат руки.

Ему казалось, что у всех остальных детей в комнате ожидания симптомы гораздо легче, чем у Ватару. Он чувствовал нарастающее раздражение, рассматривая их лица, казавшиеся ему масками притворного страдания. «Чертовы симулянты; им следовало бы пропустить вперед тех, кто по-настоящему мучается», — со злостью думал Кимура. Вид других родителей тоже вызывал у него отвращение. Каждый раз, когда из кабинета выходила и заходила обратно медсестра, его взгляд прилипал к ее заднице.

В конце концов выяснилось, что у Ватару симптомы тоже легкие. Прямо перед тем, как их вызвали, он повернулся к отцу и виновато прошептал: «Папочка, по-моему, мне лучше». Но Кимура не хотел возвращаться домой, так и не попав на прием к врачу после такого долгого ожидания, так что он сказал Ватару прикинуться, что у него все еще очень болит живот, так что его осмотрел врач и выписал ему лекарство, после чего они покинули клинику.

— Папочка, ты пил, да? — неуверенно спросил Ватару, когда они вышли из здания на улицу.

Когда Кимура услышал, что его сын чувствует себя лучше, он сделал глоток из небольшой, всегда имевшейся у него при себе бутылки. Ватару, по-видимому, это заметил.

«Если боль Ватару будет продолжаться или усилится, от переживаний я точно напьюсь, так что лучше сейчас немного промочить горло», — подумал Кимура, вытащил из кармана бутылку, отвернулся к стене, чтобы другие пациенты и их родители, ожидавшие приема, не видели, что он делает, и отхлебнул немного — самую малость, можно сказать, разве что язык намочил. В бутылке был дешевый бренди. Кимура всегда носил ее с собой на работу, чтобы у него была возможность сделать глоток, когда ему это было необходимо. Он говорил себе, это подобно тому, что человек с аллергией всегда имеет при себе спрей с лекарством. Если у него не будет алкоголя, он не сможет сосредоточиться и выполнять свою работу охранника. Его руки будут дрожать, он может уронить свой фонарик при обходе, и ничего хорошего из этого точно не выйдет. Так что у него всегда должно быть наготове лекарство от его хронического заболевания. Его рассуждения в конечном итоге сводились к аксиоме: «Алкоголь необходим мне для выполнения моей работы».

— Ватару, ты знал, что бренди — это дистиллированный спирт, а процесс дистилляции был изобретен в древней Месопотамии?

Конечно же, Ватару ни о чем подобном понятия не имел. Все, что он знал, — это то, что папочка снова выдумывает какие-то оправдания и приплел ко всему какую-то непонятную «Мэ-со пота-потапию» — по крайней мере, слово смешное.

— По-французски дистиллированный спирт называется eau de vie. Знаешь, что это значит? Это значит «вода жизни». Разве не здорово — «вода жизни»! Вода жизни, — повторил Кимура, и просто от произнесения этого словосочетания настроение у него улучшилось. Так и есть: дешевый бренди из бутылки — это его спасение, его жизненно необходимое лекарство.

— Но доктор удивился, что от тебя пахло алкоголем, папочка…

— У него же была маска на лице, у этого доктора.

— Но даже в маске ему не понравился запах.

— Это же вода жизни; какая разница, какой у нее запах. Уж врач-то должен это понимать, — проворчал Кимура.

— Я хочу пи́сать, — сказал Ватару, когда они шли по торговой улице по пути к их дому.

Кимура отвел его к ближайшему зданию, целиком состоявшему из модных магазинов одежды для подростков, чтобы поискать там туалет. На первом этаже ничего не оказалось, и им пришлось подняться на эскалаторе на второй этаж (пока они ехали, Кимура проворчал себе под нос несколько крепких ругательств), чтобы пройти по казавшейся бесконечной галерее магазинов и оказаться наконец возле туалетов в противоположном конце здания.

— Ты же можешь дальше сам справиться, приятель? Я тебя здесь подожду. — Он легонько хлопнул Ватару по попе и сел на скамейку, стоявшую в коридоре рядом с туалетами. Прямо напротив него в магазине европейской брендовой одежды сидела симпатичная продавщица с большой грудью и вдобавок с глубоким вырезом обтягивающей футболки, так что он собирался посидеть тут и немного развлечься, рассматривая ее.

— Ага, я могу сам справиться, — гордо заявил Ватару, развернулся и скрылся за дверью туалета.

Он вернулся почти сразу же. Кимура опустил взгляд на свои руки и увидел в них бутылку с бренди. «Когда я успел ее достать? Не помню. Крышка закрыта, значит, я еще не успел выпить». Он как будто восстанавливал порядок действий другого человека.

— Быстро ты… Пописал хоть?

— Пописал. Но там было полно!

— Полно? Полно мочи?

— Нет, полно старших мальчиков.

Кимура поднялся со скамейки и со словами «Каких таких старших мальчиков?» направился к дверям мужского туалета.

— Папочка, они были какие-то странные, — Ватару потянул его за рукав, — давай лучше пойдем домой.

Кимура не обратил на его просьбу никакого внимания. Так, значит, там кучка мальчишек-подростков, которые курят «травку» или обсуждают какую-нибудь гадость, планируют обокрасть магазин или что-нибудь в этом роде… Разобраться с этими сопляками будет для него отличным способом немного выпустить пар. Кимура чувствовал гнетущее раздражение, вызванное недостатком сна и в большей степени — недостатком алкоголя в его организме, так что компания мальчишек подвернулась как нельзя кстати.

— Подожди меня здесь, — сказал он Ватару и оставил его одного на скамейке.

Там было пятеро учеников средней школы в школьной форме, с по-детски невинными лицами. Туалет был просторный, с рядами писсуаров вдоль двух стен и четырьмя кабинками возле одной. Мальчишки собрались у кабинок. Они мельком взглянули на вошедшего Кимуру и вернулись к своей мини-конференции. Тот как ни в чем не бывало остановился у ближайшего к ним писсуара и расстегнул ширинку. Пока моча лилась в белую фаянсовую чашу, он прислушивался к тому, о чем болтали школьники. Возможно, это была просто бессмысленная болтовня, или же они планировали какую-нибудь дурацкую шутку. Кимура подумал, что нужно их как-нибудь задеть. Он давно уволился со своей беспокойной работы, но это не означало, что ему разонравилось причинять другим беспокойство.

— И что нам теперь делать? — послышался за спиной Кимуры злой голос одного из школьников.

— Кому-нибудь придется объяснять это Принцу.

— Да, только вот кому? Это ведь ты сдрейфил и сбежал в последний момент.

— Ничего подобного. Я был готов это сделать. Это Такуя сдрейфил. Сказал, что у него живот болит.

— У меня правда заболел живот.

— Вот сам и скажи это Принцу. «Ой, у меня вдруг живот заболел, так что я не смог сделать то, что ты сказал!»

— Ну уж нет! Я и в прошлый-то раз шок едва выдержал. Если будет еще сильнее, я просто умру.

Затем они замолчали.

Кимура не знал подробностей дела, которое они обсуждали, но по услышанным отрывкам разговора мог достроить общую картину.

У этих пацанов из средней школы был лидер. Возможно, их одноклассник, или старшеклассник, может быть даже взрослый, но кто-то, кто отдавал им приказы. Скорее всего, тот самый Принц, которого они обсуждали. Дурацкая кличка. Итак, они обманули ожидания его высочества, не выполнив какой-то из его приказов, — подвели его, значит. Из-за этого Принц, скорее всего, рассердится. И теперь эти мальчишки пытаются придумать, что ему сказать и кто возьмет на себя вину. Для этого они и собрались на совещание в сортире. Вот в чем дело. «Крестьяне должны собрать достаточный оброк, чтобы их господин остался доволен», — ошеломленно подумал Кимура, отметив про себя попутно, что струя мочи, лившаяся в писсуар, все никак не может иссякнуть.

Одного он никак не мог понять: один из мальчишек упомянул шок. Что, имелся в виду электрошок? В голове у Кимуры возникла картина смертной казни с использованием электричества, применявшаяся в Америке. Электрический стул. Но он не мог представить себе, чтобы мальчишка говорил о чем-то подобном. Но ведь потом он сказал: «Если будет еще сильнее, чем в прошлый раз, я умру», — и это потрясло Кимуру. Десятилетним мальчишкам ничего не стоит сказать что-нибудь вроде «я умру», «я убью тебя», «меня убьют», — они относятся к этим вещам гораздо легче, чем эти вещи того заслуживают, и не придают разговорам о смерти никакого значения. Но здесь было другое. Кимура чувствовал, что этот мальчишка действительно беспокоится о возможности собственной смерти.

Он наконец закончил. Застегнув ширинку, сделал шаг к детям.

— И что вы, детишки, делаете в таком грязном месте? Вы тут всем мешаетесь. И кто в итоге будет приносить извинения его высочеству Принцу?

Он сделал еще один шаг вперед и вытер свою немытую правую руку о плечо ближайшего к нему подростка, самого мелкого из пятерых.

Они мгновенно развернулись, перестроились из тесного кружка в ровный ряд, и все как один уставились на Кимуру. На всех пятерых была та же самая школьная форма, но теперь они выглядели иначе — изменились не только их позы, но и выражения их лиц. Один был высокий, его дерзкое лицо покрывали юношеские прыщи; у другого была короткая стрижка; третий был толстый и с глупой физиономией. Они хотели выглядеть угрожающе, но, с точки зрения Кимуры, это были всего лишь маленькие дети.

— Вы, ребята, можете сколько угодно здесь советоваться, но так ничего и не решите. Не лучше ли просто пойти и извиниться перед этим вашим Принцем? — Кимура хлопнул в ладоши, и мальчишки вздрогнули от неожиданности.

— Не твое дело!

— Проваливай отсюда, старикан!

Вид таких безобидных мальчишек, которые строили из себя крутых, заставил Кимуру улыбнуться.

— Вы, ребята, небось перед зеркалом тренируетесь строить такие страшные лица? Я хочу сказать, что и сам так делал, когда учился в средней школе. Насупить брови, типа на что ты пялишься, придурок? Типа того. Это требует практики. Но, скажу вам как на духу, это все совершенно бесполезно. Как только закончится подростковый период и вы повзрослеете, самим смешно станет. Так что лучше посмотрите порнушку в интернете — больше толка будет.

— От этого типа несет перегаром, — сказал тот, что был с короткой стрижкой. Он был хорошо сложен и выглядел старше своих лет, но то, как он преувеличенно поморщился, зажав пальцами нос, выдавало в нем маленького мальчика.

— Так что вы сегодня пытались сделать, ребята? Может, расскажете такому старикану, как я, и он сможет вам помочь по-дружески, а? Чего хотел от вас этот ваш Принц?

Поначалу школьники только насупленно молчали. Затем один из них — тот, что стоял дальше всех от Кимуры, спросил:

— А ты это откуда знаешь?

— Я подслушал вашу болтовню, пока писал. Бо́льшую часть услышал. — Он по очереди окинул взглядом каждого из пятерых. — Так что, вам нужен мой совет? Я буду рад помочь вам с вашим мучительным выбором. Может, расскажете старикану про вашего Принца?

Они молчали, обмениваясь друг с другом взглядами, как будто у них было тайное совещание.

— Да ладно, вы что, правда подумали, что я стану давать вам советы?! — неожиданно заорал Кимура. — Да я просто пошутил! Это была шутка! С чего бы мне давать советы кучке придурков вроде вас? Уверен, что на большее, чем залезть в секс-шоп или побить одноклассника, вы не способны! Что в этом такого страшного?

Но они совсем не выглядели успокоенными — напротив, их лица были сосредоточенны, как будто происходил какой-то очень важный разговор. Кимура удивленно нахмурился. «Почему они так напуганы?» Он направился к раковине и наконец помыл руки. В отражении в зеркале увидел, что мальчишки снова встали в круг и возобновили свою дискуссию, еще более сосредоточенные и напряженные, чем прежде.

— Ладно, извините, что так скверно подшутил над вами. До скорого. — Он вытер мокрые руки о школьный пиджак одного из них — не того, которого он раньше потрепал за плечо; но на этот раз они, похоже, даже не заметили этого.

Кимура вышел из туалета.

— Ватару, папочка вернулся! Прости, что заставил тебя ждать…

Но Ватару не было на скамейке. Кимура покрутил головой в разные стороны. Куда он мог запропаститься?.. Посмотрел вдоль коридора между магазинами, но Ватару нигде не было видно.

Почти бегом он бросился в магазин, где сидела продавщица с большой грудью, и подскочил к ней чуть не вплотную.

— Эй, ты!

Поднимая на него свои большие глаза, она неторопливо провела рукой по каштановым волосам, накручивая пряди на пальцы. На лице ее читалось недовольство, хотя он не мог сказать, что именно ей не понравилось: то, что он так грубо к ней обратился, или же разивший от него запах перегара.

— Не видела здесь маленького мальчика, примерно вот такого роста, — Кимура показал ладонью на уровне своего бедра.

— А… — ответила она неуверенно. — Я видела, как он пошел туда. — Она показала на коридор за магазинами.

— Туда? Зачем ему понадобилось туда идти?

— Не представляю. Но он был с другим мальчиком.

— В смысле, с другим мальчиком? — Кимура повысил голос. — Другом из детского сада?

— Я подумала, что это, наверное, его старший брат. Он выглядел как ученик средней школы. Аккуратно подстрижен, хорошо одет; видать, из богатой семьи…

— Мальчик из богатой семьи? И кто это, по-твоему, был?

— Да откуда же мне знать?

Не сказав девушке спасибо, Кимура бегом бросился из магазина. Вдоль по коридору, за угол, безумно озираясь по сторонам. «Ватару, куда ты ушел, где ты?! Где же ты?!» Он представил себе презрительный взгляд его бывшей жены, как она спрашивает его: «Ты вообще способен позаботиться о собственном ребенке?» Его бросило в пот, а пульс участился, и в висках словно застучал молот.

Когда он наконец нашел Ватару возле движущихся вниз эскалаторов, почувствовал такое облегчение, что готов был опуститься на колени. Его сын держался за руку с мальчиком в школьной форме. Кимура рявкнул на них и вырвал руку Ватару из руки незнакомого мальчика. Несмотря на резкость этого действия, тот остался совершенно невозмутимым. Он спокойно посмотрел на Кимуру и спросил Ватару:

— Так это и есть твой папочка?

Мальчик был примерно сто шестьдесят пять сантиметров ростом, немного худощавого сложения, с длинноватыми иссиня-черными волосами, которые, казалось, были легкими, как пух. Его глаза со складкой верхнего века были большими и ясными и как будто сверкали, как глаза кошки в темноте. «Он выглядит почти как женщина», — подумал Кимура. По его спине внезапно пробежал холодок, словно его действительно пристально рассматривала привлекательная женщина, и он про себя невесело усмехнулся.

— Чем ты тут занимаешься?! — Кимура сжал руку Ватару и притянул его к себе. Он сказал это мальчишке в школьной форме, но Ватару решил, что отец его ругает.

— Он сказал, что мой папочка пошел сюда, — робко проговорил мальчик с виноватым выражением лица.

— Сколько раз я говорил тебе не доверять незнакомцам?! — Тон Кимуры был резким, но как только он произнес это, подумал о том, сколько раз его родители, дедушка и бабушка Ватару, осуждали его за то, что он не говорит мальчику подобных вещей.

Кимура повернулся и грозно спросил у красивого школьника:

— Кто ты такой?

— Я ученик средней школы Канояма, — мальчишка выглядел спокойным и собранным, как будто просто делал то, что сказали ему школьные учителя. — Мои друзья заболтались в туалете, и я подумал, что они могли напугать этого маленького мальчика, так что просто решил с ним прогуляться и увел его подальше оттуда. А потом он сказал, что не знает, где его папа, и я повел его к стойке информации.

— Я тоже был в туалете. И Ватару это знал. Не пытайся мне лапши на уши навешать, говоря правильные слова.

Ватару, похоже, был уверен, что отец сердится на него, поэтому втянул голову в плечи и только жалобно смотрел на Кимуру.

— Ну, это странно, потому что он не сказал мне, что знает, где вы находитесь. — Ученика школы Канояма было не так-то просто сбить с толку; он даже не покраснел нисколько, услышав в свой адрес обвинения. — Может быть, он счел мою манеру речи пугающей и побоялся со мной заговорить… Я ведь волновался за него, так что мог быть чересчур строгим.

Кимуре это не понравилось. Даже больше, чем то, что этот мальчишка увел Ватару. Его беспокоило спокойствие этого мальчика, то, что он не казался даже чуть-чуть задетым жестким допросом, который учинил ему Кимура. Не похоже было, что мальчишка грубиян или, наоборот, пронырливый хитрец — нет; но было в нем что-то тревожащее. Какое-то лукавство или даже коварство сквозило в его вежливых спокойных ответах.

Уже собираясь уйти вместе с Ватару, Кимура сказал:

— Те дети в туалете говорили о каком-то Принце. И выглядело это так, что у них там секретное собрание.

— Принц — это я, — беззаботно ответил мальчишка. — Меня зовут Оджи; записывается теми же иероглифами, что и «принц»[63]. Странное имя, правда? Многие находят это забавным и, вместо того чтобы называть меня Сатоши Оджи, зовут меня Принц Сатоши или просто Принц. И да, просто чтобы вы знали: мы с друзьями могли устроить секретное собрание в туалетной комнате, но мы не курили там «травку» и ничего противозаконного не делали. — С этими словами он развернулся и как ни в чем не бывало зашагал к туалетам.

Принц возвращается в вагон и отвлекает Кимуру от его воспоминаний.

— Что ты собирался сделать с Ватару в тот первый раз, когда мы встретились? — спрашивает его сидящий со связанными руками и ногами Кимура.

— Я хотел кое-что проверить, — сладким голосом отвечает Принц. — Я слушал, что говорят мои одноклассники в туалете.

— Слушал? Ты что, спрятался там где-то и подслушивал?

— Нет, просто один из моих друзей спрятал маленькое устройство в кармане своего форменного пиджака.

— У тебя был шпион? — Это слово кажется Кимуре немного детским, и он чувствует, как его лицо краснеет от смущения. — Ты беспокоился, что твои люди будут говорить о тебе гадости за глаза?

— Не совсем так. Я не имею ничего против того, чтобы люди плохо обо мне говорили. Но если б они заподозрили, что их слушают или что среди них есть шпион, между ними начался бы разлад. Они перестали бы доверять друг другу. Это мне и было нужно.

— Какое это имеет отношение к нашей ситуации?

— Как я и сказал, все, что я делал, это только слушал их беседу. Позже я собирался дать им понять, что среди них есть шпион, чтобы они с ума посходили от взаимных подозрений. На самом деле в конце концов так и получилось. Но когда я стоял там и слушал, я заметил, что твой мальчик смотрит на меня. Выглядело так, будто он мною заинтересовался, и я подумал, что могу с ним немного поиграть.

— Ему шесть лет. Не могу себе представить, что у него в голове было что-то определенное, когда он смотрел на тебя.

— Я знаю. Но он просто подвернулся мне под руку, и я захотел с ним поиграть. Я хотел узнать, что будет от этого с маленьким ребенком.

— Что будет от чего?

— От электрического шока, конечно. Я хотел посмотреть, как ребенок его возраста отреагирует на высокое напряжение. — Он показывает на свой рюкзак, где спрятан электрошокер. — Я хотел испытать его, но тут появился ты, дедуля, и все мне испортил…

Лимон начинает осмотр в направлении головы поезда, для начала направляясь в четвертый вагон. Он пытается вспомнить, как выглядел потерянный чемодан. «А действительно, что это был за чемодан?»

Когда Лимон учился в младшей школе, его учительница с удивлением пожаловалась его бабушке и дедушке, что он способен запомнить только то, что ему самому интересно. «Он с удивительной точностью может описать каждое фантастическое устройство из тех, что использовал Дораэмон[64] в каждом томе манги, — заметила учительница, — но не способен запомнить имя директора школы». Лимон искренне недоумевал, чем была так расстроена учительница. Если выбирать между именем директора и прикольными гаджетами Дораэмона, выбор того, что интереснее и важнее, был совершенно очевиден.

Чемодан вроде был примерно шестьдесят сантиметров в высоту и примерно сорок сантиметров шириной. У него была ручка. У него имелись колесики. Он был черный, сделан из какого-то плотного материала, прохладного на ощупь. У него также был кодовый замок с четырьмя цифрами кода, но Лимон и Мандарин не знали комбинации.

— Если мы не знаем код, как же будем торговаться с похитителями? — Лимон не удержался от этого вопроса, когда они договаривались с людьми Минэгиси и забирали чемодан. — Мы же не сможем показать им, что деньги действительно у нас! Как мы должны, по-вашему, выполнить работу?

Ему ответил Мандарин — как всегда, очень рассудительно и логично:

— Они беспокоятся не о похитителях, а о нас. Считают, что мы можем сбежать с их деньгами.

— Какого хрена?! Если они нам не доверяют, то зачем они наняли нас на эту работу?

— Не переживай так. Если б тебе была известна комбинация, разве тебе не захотелось бы открыть чемодан?

Позже Мандарин предложил пометить их чемодан. Он вытащил из кармана какую-то детскую наклейку и прилепил ее рядом с замком.

«Точно, на чемодане должна быть наклейка Мандарина».

Перед дверями четвертого вагона Лимон встречает девушку с тележкой. Кажется, она сверяет количество товара и вбивает цифры в небольшое портативное устройство.

— Эй, ты не видела тут кого-нибудь с черным чемоданом, примерно вот таких размеров? — без лишних церемоний спрашивает он.

— А? — Она вздрагивает от неожиданности, затем быстро переспрашивает: — С чемоданом?

Из-за темно-синего передника сотрудницы торговли, надетого поверх железнодорожной униформы, девушка выглядит очень по-домашнему.

— Ну да, с чемоданом; это такая сумка, в которой перевозят багаж, представляешь? С черным чемоданом. Я положил его на багажную полку, а теперь его там нет.

— Мне жаль, но я правда ничем не могу помочь. Я ничего не видела. — Она отходит за свою тележку, как будто прячась от его взгляда.

— Правда ничего не видела?.. Ясно.

Лимон проходит дальше и входит в четвертый вагон. Тихий воздушный свист, с которым двери разъезжаются в стороны, напоминает ему об однажды виденном фантастическом фильме — как будто он внутри космического корабля.

Пассажиров совсем немного. Лимон идет вдоль прохода, проверяя взглядом багажные полки наверху и пространства под сиденьями справа и слева. Полки почти пустые, и легко понять, что черного чемодана, который он ищет, там нет. Тем не менее он замечает бумажный пакет на верхней правой багажной полке, который привлекает его внимание. Это довольно большой пакет на полке почти в самом центре вагона. Лимон не может рассмотреть, что там внутри, но думает, что, возможно, кто-нибудь мог положить их чемодан в этот пакет. Как только эта мысль приходит ему в голову, он действует без промедления и делает шаг к тройному ряду кресел, над которым лежит пакет. Занято только одно место у окна — там сидит мужчина, два других кресла свободны.

На первый взгляд мужчина кажется Лимону чуть старше, чем он сам, где-то около тридцати. Или, может быть, он студент старших курсов, хотя на нем обычный деловой костюм. Он читает книгу, обернутую в стандартную суперобложку из книжного магазина.

Лимон усаживается на место у прохода и поворачивается к мужчине.

— Эй, ты! — говорит он, опираясь правой рукой на подлокотник рядом с ним и наклоняясь к нему чуть не вплотную. — Что у тебя там? — Показывает пальцем на багажную полку.

Мужчине требуется некоторое время, чтобы понять, что с ним кто-то разговаривает. Наконец он отрывается от своей книги и поворачивается к Лимону, потом поднимает взгляд на полку.

— А, это… это просто бумажный пакет.

— Я и сам вижу, что это бумажный пакет. Что там внутри?

— В смысле?

— Мой чемодан пропал. Я знаю, что он до сих пор находится в этом поезде, так что я его ищу.

Мужчина пару секунд обдумывает эту информацию.

— Я очень надеюсь, что тебе удастся его найти. — Затем он понимает, что собирается сделать Лимон. — О нет, в моем пакете точно нет твоего чемодана. Я не брал его. У меня там только конфеты.

— Довольно большой пакет… У тебя там что, гигантские конфеты?

— Нет, просто их много.

Мужчина выглядит очень воспитанным и спокойным, и даже сейчас он как-то умудряется сохранять полную невозмутимость.

— Давай-ка на них посмотрим.

Лимон привстает и тянется рукой к бумажному пакету. Мужчина, сидящий у окна, не выказывает никаких признаков раздражения или обеспокоенности, он просто возвращается к своей книге. Похоже, на его лице даже появляется сдержанная улыбка. Его самообладание раздражает Лимона.

— Когда проверишь, я буду очень благодарен тебе, если ты положишь его на место.

Лимон стаскивает пакет с полки и заглядывает внутрь. Пакет действительно полон сластей — видимо, купленных в магазинах на станции Токио.

— Это что, все подарки? Ты и впрямь накупил целую кучу!

— Было трудно выбрать, какие из них самые вкусные, поэтому я купил много разных.

— Эй, да какая кому разница, когда это подарок? Ты так серьезно к этому подходишь?

— Прости, я, наверное, больше ничем не смогу тебе помочь. — Мужчина вежливо улыбается. — Ты не положишь пакет обратно на полку?

Лимон встает и небрежно закидывает пакет обратно. Затем садится, на этот раз на центральное сиденье рядом с мужчиной. Он раскачивается взад и вперед, как ребенок на качелях.

— Мужик, ты реально не в курсе, где мой чемодан?

Тот смотрит на Лимона, но ничего не отвечает.

— Знаешь, большинство людей испугались бы или взбесились, если б рядом с ними неожиданно нарисовался незнакомец и начал бы рыться в их вещах. А ты сидишь такой весь спокойный, как будто ждал меня… Ты как преступник, у которого есть алиби, — не волнуешься, когда тебя допрашивает полиция, а? «О, ну что вы, господин детектив, я был в это время в баре с друзьями, что вы, что вы, как вы могли подумать…» Так ведь, а? Ты точно знал, что отвечать на мои вопросы. Я прав?

— Абсурд, — сощурив глаза, сердито отвечает мужчина.

В этот момент с книги, которую он читал, немного сползает суперобложка, и становится видно ее название: «Рестораны отелей». Книга с фотографиями блюд, которые готовят в ресторанах и буфетах отелей.

— Это прямо как в процессах над ведьмами: когда женщина отрицала, что она является ведьмой, судьи считали это неоспоримым доказательством ее вины. Ты полагаешь, что во мне есть что-то подозрительное, только потому, что я тебя не испугался? — Он закрывает свою книгу. — Конечно же, я был удивлен. Ты возник из ниоткуда, сел рядом со мной и вдруг потребовал, чтобы я позволил тебе заглянуть в мой пакет. Я был так потрясен, что просто не знал, как на это реагировать.

«Он точно не выглядит потрясенным», — думает про себя Лимон, но вслух произносит:

— А по жизни ты чем занимаешься?

— Я преподаю на подготовительных курсах к экзаменам. Правда, это совсем небольшие курсы.

— А-а-а, учитель, значит… У меня всегда были нелады с учителями. Не складывались отношения, знаешь ли. Но все учителя, с которыми я имел дело, меня побаивались. Ни один из них не вел себя так спокойно, как ты. Ты что, работал с трудными подростками или что-то в этом роде?

— Ты бы хотел, чтобы я тебя боялся?

— Нет, я совсем не то имел в виду.

— Я просто стараюсь быть нормальным человеком. Я не прилагаю специальных усилий, чтобы не бояться тебя. — Мужчина, кажется, немного растерян. — Но я не испуган, — продолжает он, — возможно, потому, что в прошлом мне приходилось участвовать в довольно опасных делах. Может быть, я просто привык и перестал на все так остро реагировать. Это называется эмоциональным параличом. Десенситизация. Возможно, дело в этом.

— Опасных делах? — Лимон хмурится. — Тебя побил кто-то из твоих учеников?

Мужчина снова сощуривается, его лицо немного кривится, но затем озаряется широкой улыбкой, и он тотчас начинает выглядеть моложе.

— Моя жена погибла, я повстречался с несколькими плохими людьми, много чего произошло… Но, знаешь, — говорит он, и его голос снова звучит спокойно и вежливо, как прежде, — в слезах и сожалениях нет никакого смысла. Я просто стараюсь жить так, словно я жив.

— Жить так, словно ты жив? Что, черт возьми, это значит? Как же ты можешь жить иначе?

— Большинство людей живут довольно бесцельно, ты так не думаешь? Конечно, они болтают и развлекаются, но должно же быть что-то еще, я не знаю…

— Например, они должны еще выть на Луну? Что-то типа этого?

Услышав эти слова, его новый знакомый буквально сияет от радости и энергично кивает.

— Да, именно! Если выть на Луну, это определенно заставит тебя почувствовать себя живым. И еще есть много вкусной еды. — Он открывает свою книгу и показывает Лимону фотографию блюд, выставленных в ресторанном буфете.

Лимон не знает, что на это сказать, и вдруг понимает, что у него нет времени сидеть тут и болтать с этим парнем. Он поднимается с места и шагает в проход.

— Ты мне напоминаешь Эдварда, школьный учитель, — говорит он на прощание.

— Кто такой Эдвард?

— Это один из друзей Паровозика Томаса. Локомотив номер два. — Лимон тут же углубляется в описание персонажа: — Очень дружелюбный локомотив, ко всем очень добр. Один раз он помог затащить Гордона на холм, а другой раз спас Тревора, которого чуть было не списали. Каждый на острове Содор[65] знает, что может положиться на Эдварда.

— Вот это да! Ты выучил все это наизусть?

— Если бы на вступительных экзаменах спрашивали про Томаса, я поступил бы в Токийский университет.

С этими словами Лимон уходит и покидает четвертый вагон.

По пути он проверяет остальные багажные полки и багажное отделение между вагонами. Ничего.

Где-то в середине шестого вагона Лимон встречает мальчика.

Он его не видел — мальчик появился в проходе как будто из ниоткуда, — и внезапно они оказались нос к носу, разглядывающими друг друга. Мальчик выглядит как ученик средней школы, один из этих милых, аккуратно причесанных мальчиков, которые теперь повсюду. Ясные глаза, правильный нос — прямо как маленькая кукла, про которую сразу и не скажешь, мальчик это вообще или девочка.

— Тебе чего? — Лимон не уверен, как ему следует себя вести, чтобы этот ребенок понял, что он крутой парень и с ним лучше не связываться. Мальчик выглядит слишком опрятным, напоминает ему Перси, зеленого паровозика.

— Вы что-то ищете? Я видел, как вы заглядывали в туалет.

От мальчика веет уверенностью, словно он студент-отличник, и Лимон чувствует себя немного не в своей тарелке.

— Чемодан. Черный, примерно вот такого размера. Ты его видел? Нет, наверное?

— А, вот как… на самом деле я его видел.

— Ты серьезно? Видел его? — Лимон наклоняется к самому лицу мальчика.

Тот немного отодвигается, но он очевидно не напуган.

— Я видел кое-кого, кто нес в руках чемодан примерно такого размера. — Он показывает руками. — Черный чемодан, — и указывает пальцем в сторону первого вагона.

В этот момент поезд набирает скорость, и Лимон немного покачивается.

— Как он выглядит?

— Ну-у… — задумчиво говорит мальчик, дотрагивается пальцами до своего подбородка, склоняет набок голову и устремляет взгляд вверх, как будто старается вспомнить. Все это больше похоже на кривляние девчонки-подростка. — Так… ну на нем были темно-коричневые брюки и джинсовая куртка.

— Джинсовая куртка? А лет сколько?

— До тридцати или немного за тридцать. Думаю, примерно столько. А, да, и на нем были еще очки в черной оправе. Довольно симпатичный.

— Спасибо за наводку.

— Ну что вы, не стоит, — мальчик отмахивается от его благодарностей и улыбается ему такой лучезарной улыбкой, что она могла бы осветить весь вагон.

Лимон отвечает ему кривой усмешкой.

— Ты мне так мило улыбаешься потому, что у тебя сердце из чистого золота, или потому, что решил подшутить над взрослым, а?

— Ни то ни другое, — отвечает мальчик без тени колебания. — Просто я всегда так улыбаюсь.

— Хочешь, чтобы другие детки в синкансэне улыбались так же невинно, как ты, и глаза у них так же сияли?

— А вам нравятся синкансэны, да?

— Кому же они не нравятся! Ну вообще-то мне больше всего нравится пятисотая серия. Но «Хаятэ» тоже классные, кто ж спорит… Но если хочешь знать, какой поезд мне самому нравится больше всего, то я тебе отвечу, что это личный паровоз герцога и герцогини Боксфорд.

На лице мальчика отражается замешательство.

— Ты что, не знаешь Спенсера? Не смотрел «Томаса и его друзей»?

— Смотрел, когда был маленьким. Мне даже нравилось.

— Да ведь ты и сейчас маленький, — фыркает Лимон. — Выглядишь точь-в-точь как Перси!

Он направляется в следующий вагон, чтобы найти человека, которого описал мальчик, но останавливается, увидев электронное табло с бегущей строкой над дверями вагона. Бегущая строка коротко сообщает главные новости дня. Из токийского зоомагазина была украдена змея, по всей видимости редкая. Мотив неясен, но Лимон рассеянно предполагает, что, возможно, кто-то просто решил продать змею и выручить за нее хорошие деньги. Затем на табло появляется новая история: «Тринадцать погибших в результате перестрелки в районе Фудзисава Конго. Камеры наблюдения были выведены из строя».

«Так их было тринадцать?» Эта мысль не вызывает у Лимона никаких особенных чувств. В том подвале было довольно темно, так что он стрелял в одного вооруженного противника за другим и не мог сказать точно, сколько их там было на самом деле. Там все было в крови и кровавых ошметках, но теперь, когда об этом написано на информационном табло, все выглядит таким скучным…

— Серьезное дело, — говорит мальчик. Он стоит рядом с Лимоном и тоже, по всей видимости, читает новости на табло. — Целых тринадцать человек!

— Я уделал по крайней мере шестерых, а может, и больше. Мандарин разобрался с остальными. Их было не мало, но и не сказать, чтобы очень много.

— Что?

Лимон мгновенно раскаивается в том, что сказал то, чего говорить не следовало. Он тотчас пытается сменить тему:

— Эй, а ты в курсе, как эта штука правильно называется? Устройство для передачи информации и оповещения пассажиров. Знал это, а?

— Что, простите?

— Ну, эта штука, по которой новости показывают.

— А-а… — мальчик кивает. — Да, мне самому было интересно, откуда на ней появляются новости.

Лимон не может сдержать улыбку.

— Я тебе расскажу, — говорит он с энтузиазмом. — Есть два вида информации. Первую они передают с главного компьютера в кабине машиниста, а другая приходит из центрального депо в Токио. Ну, та, которая внутренняя, это всякие объявления типа «Мы прибываем туда-то», «Мы проезжаем сейчас такую-то станцию», всё в этом роде. А остальное — реклама там, новости, все вот это — транслируется из центрального депо. Каким образом, думаешь, на этих табло появляются сообщения о том, что где-то случился несчастный случай? Они всё это печатают в реальном времени в Токио и передают в синкансэны. Они также анализируют новости из шести главных газет и запускают их в ротацию на информационных табло. Это же просто потрясающе! И это еще не всё…

— Ой, кажется, мы загораживаем проход, — твердо говорит мальчик, возвращая Лимона с небес на землю.

Тележка останавливается прямо позади них. Увидев Лимона, проводница отшатывается, будто она не рада тому факту, что обнаруживает этого мужчину всюду, куда бы ни пошла.

— Но у меня еще так много всяких интересных вещей, которые я мог бы рассказать тебе!..

— Да, это правда очень интересно. Отличный рассказ. — Мальчик явно сомневается в собственных словах и не уверен, что еще к этому добавить.

— Тебе что, не нравится? Ты не думаешь, что это круто — ну, про устройство передачи информации и оповещения? Тебя это нисколько не трогает? — Лимон говорит совершенно серьезно. — Ну ладно тогда, в любом случае спасибо тебе за помощь. Если я найду чемодан, то это будет благодаря тебе. Когда встретимся в следующий раз, куплю тебе конфеты.

В сторону Нанао направляется пассажир. Это маленький мальчик в пиджаке. Нанао убирает мобильный телефон в задний карман брюк и старается успокоиться. Он прислоняет тело Волка к стеклу окна и понимает, что, если не будет поддерживать его, голова Волка будет болтаться во все стороны, как у сломанной куклы.

— У вас все в порядке? — вежливо спрашивает мальчик, останавливаясь возле Нанао. Видимо, учителя в школе говорили ему, что нужно помогать людям, оказавшимся в затруднительном положении. Правда, сейчас его помощь — последнее, что может потребоваться Нанао.

— О да, всё в порядке; просто мой приятель немного перебрал и у него кружится голова. — Нанао старается не говорить слишком быстро. Он слегка встряхивает тело. — Эй, проснись уже! Ты пугаешь детей!

— Вам нужна помощь, чтобы отвести его обратно на его место?

— Н-нет, нет-нет, всё правда в порядке. Мы отлично проводим время.

«И кто тут отлично проводит время, можно узнать? Я, что ли, обнимаясь с трупом в тамбуре синкансэна и придумывая небылицы?»

— А, вот как… — Мальчик опускает глаза. — О, кажется, тут кто-то что-то уронил.

Это билет на синкансэн. Возможно, билет Волка, упавший на пол.

— Извини, ты не можешь подать мне его? — спрашивает Нанао, подумав, что, с одной стороны, ему будет трудно самому наклониться, продолжая удерживать тело, а с другой — пусть мальчик поможет ему, если он испытывает потребность делать добрые дела для окружающих.

Тот поднимает билет с пола и протягивает его Нанао.

— Большое спасибо.

— Алкоголь — это просто ужасно. Дедуля, с которым я сегодня еду, тоже никак не может бросить пить, — беззаботно говорит мальчик. — Ну что ж, всего вам доброго! — И он поворачивается к входу в шестой вагон. Но в этот момент замечает чемодан, стоящий у двери напротив Нанао. — Это тоже ваше?

«В какую школу ходит этот ребенок?» Нанао хочется, чтобы он поскорее убрался отсюда, но мальчик, похоже, твердо решил оставаться рядом как можно дольше и помочь Нанао как можно больше. «Где детей учат быть такими любезными?» Несмотря на растущее беспокойство и раздражение, Нанао думает, что, если у него когда-нибудь будут дети, он отправит их учиться в ту же школу, где учится этот мальчик. Однако в данный момент даже встреча с таким воспитанным ребенком — еще одно свидетельство его вечного невезения, а энтузиазм и доброжелательность мальчугана — только результат неудачного стечения обстоятельств.

— Да, это тоже мое, но можешь не поднимать его. Я заберу его позже. — Он чувствует, что его тон становится жестче, и старается говорить мягко.

— Но, если вы оставите его здесь, кто-нибудь может его забрать, — мальчик настойчив. — Если дать слабину, кто угодно может воспользоваться этим в личных целях.

— Неожиданно, — Нанао произносит свою мысль вслух. — А я думал, тебя в твоей школе учат доверять людям. Человек по природе добр и все такое прочее…[66]

— Почему вы так подумали? — Судя по его тону, лучезарно улыбающийся мальчик, похоже, знаком с тезисом об изначальной благости человеческой натуры, и Нанао немного смущается. «А я об этой идее узнал совсем недавно, от Марии».

— Честно говоря, я затрудняюсь ответить почему. — «Просто мне показалось, что в твоей школе, наверное, должно быть полно таких воспитанных учеников».

— Я не верю в то, что люди рождаются изначально добрыми или злыми.

— Они просто впоследствии становятся добрыми или злыми, ты это имеешь в виду?

— Нет; я думаю, что добро и зло зависят от нашей точки зрения.

«Вот это ребенок!» Нанао чувствует себя так, будто его застигли врасплох. Вообще это нормально, когда ученик средней школы так разговаривает?

Мальчик снова повторяет свое предложение помочь с чемоданом.

— Всё в порядке, правда. — Если он будет продолжать настаивать, Нанао может потерять терпение. — Я позабочусь о нем.

— А что там внутри?

— Я не знаю.

Он дал честный ответ, потому что потерял самообладание, но мальчик смеется, видимо решив, что это шутка. Его зубы сверкают белизной — идеально ровные.

Мальчик, кажется, хочет сказать что-то еще, но, поколебавшись немного, вежливо прощается и уходит наконец в шестой вагон.

Когда за ним закрываются двери, у Нанао как будто гора с плеч падает. Он прижимает к себе мертвое тело Волка и делает шаг к лежащему на полу чемодану. Сначала ему нужно решить, что делать с телом, потом — что делать с чемоданом, и решить все это быстро. Хозяин чемодана, который едет в третьем вагоне, может, еще и не понял, что его багаж пропал, но когда он это поймет, то обыщет весь поезд от головы до хвоста. И если Нанао будет тут в открытую разгуливать с чемоданом, его, скорее всего, найдут.

Одной рукой обхватив труп, а другой сжимая ручку чемодана, он в панике озирается. Так, сначала тело, которое он, наверное, действительно должен посадить на его место. Его взгляд падает на мусорный приемник в стене тамбура. Там есть круглое отверстие для бутылок и банок, узкая щель для журналов и прочего бумажного мусора и большой клапан для всего остального. Затем Нанао замечает небольшую выпуклость на стене рядом со щелью для газет и журналов. Она выглядит как какой-то замок, но там нет отверстия для ключа, только маленькая круглая кнопка. Не успев толком осознать, что он делает, Нанао дотягивается до нее рукой и нажимает. Из стены с тихим щелчком выдвигается округлая металлическая ручка. «И что это может быть?» Он поворачивает ее двумя пальцами.

То, что, как думал Нанао, было поверхностью стены, оказалось в действительности панелью, которая при повороте ручки открывается. Внутри обнаруживается довольно большое пространство, похожее на отсек камеры хранения, разделенное полкой на два уровня. В нижней части подвешен большой сверхпрочный пакет, набитый разноцветным пластиком, — так вот куда попадают выброшенные пассажирами пластиковые бутылки и другой мусор. А уборщики потом забирают накопленный мусор — открывая эту панель и заменяя пакет на новый.

Но гораздо интереснее для Нанао то, что верхняя полка пуста. Не задумываясь, он покрепче перехватывает тело Волка и одним движением забрасывает туда чемодан. Тот приземляется с грохотом. В следующее мгновение Нанао захлопывает панель и закрывает замок.

Такое неожиданное обнаружение тайника для чемодана его немного успокаивает. Затем, вернувшись мыслями к мертвому телу в его руках, он проверяет билет, подобранный для него мальчиком. Вагон номер шесть, первый ряд. Отлично, это ближайший ряд в ближайшем к нему вагоне. Просто идеально для того, чтобы посадить туда Волка, не возбуждая ничьих подозрений.

«Спасен! Мне наконец везет! — Но потом он мысленно добавляет: — Да ладно?»

Две счастливые случайности обычно вели в его жизни к какому-нибудь очередному грандиозному провалу. Он обнаружил панель мусороприемника и смог спрятать за ней чемодан — это раз. Место Волка находится совсем близко — это два. «Откуда же ждать неприятностей?!» Его чувство самосохранения готово закричать от отчаяния, но Нанао пытается успокоить себя тем, что эти два счастливых совпадения в действительности следуют одно из другого, так что можно считать их за одно.

За окном проносится пейзаж. Огромные черные вороны на крышах строящихся зданий, ряды многоквартирных домов, следы от самолетов в небе — все появляется и пропадает почти мгновенно.

Нанао старается прислонить к себе тело Волка так, чтобы тот стоял как можно более прямо. Если он понесет на руках взрослого мужчину, это точно привлечет внимание, так что он решает, что они пойдут плечом к плечу, как будто тренируются в шуточной ходьбе на трех ногах. Он делает несколько неуверенных нелепых шагов. Да уж, естественным это точно не назовешь, но больше ему в голову ничего не приходит.

Двери в шестой вагон открываются. Нанао заходит в него и тотчас садится вместе с телом на левый двойной ряд кресел, мечтая о том, как бы поскорее спрятаться за их спинками и стать невидимым для других пассажиров. Он пристраивает Волка на место возле окна, а сам присаживается на место у прохода — на его счастье, оно оказывается не занято.

Наконец Нанао позволяет себе с облегчением вздохнуть. И в этот момент тело Волка накреняется и валится на него. Он в панике отталкивает его обратно к окну, пытаясь сложить руки и ноги покойника так, чтобы тело сохраняло как можно лучший баланс. За всю свою жизнь Нанао так и не сумел привыкнуть к виду мертвецов. Он старается прекратить его мотание из стороны в сторону в такт движению поезда. Сначала думает устроить его локоть на узкий подоконник, но Волк оказывается слишком низкорослым, чтобы его поза выглядела естественной. Спустя несколько секунд мучений и борьбы с собственным страхом Нанао наконец находит позицию, в которой тело как будто сидит спокойно, — но еще через пару мгновений оно съезжает вниз, подобно снежной лавине в замедленной съемке.

Нанао с трудом справляется с растущим внутри его бешенством и делает еще одну отчаянную попытку усадить Волка. Он наклоняет его к окну и пытается представить все так, будто Волк задремал. Затем натягивает ему на глаза его плоскую кепку.

Звонит Мария. Нанао поднимается с места и возвращается в тамбур. Подходит поближе к окну и прижимает трубку к уху.

— Обязательно сойди в Омия.

Услышав эти слова, Нанао кисло улыбается. Какой смысл говорить ему об этом? «Она ради этого позвонила?»

— Как ты там? Наслаждаешься поездкой на синкансэне?

— У меня не было времени ею насладиться. Я был весь в хлопотах. Наконец посадил Волка на его место. Теперь все выглядит так, будто он спит. Чемодан я тоже спрятал.

— Какой ты умница!

— Ты ничего не знаешь про хозяина чемодана?

— Только то, что он в третьем вагоне.

— И больше ничего? Может быть, какие-нибудь особые приметы? Мне было бы намного проще, если б я знал, какого человека мне следует опасаться.

— Если б я что-то знала, то сказала бы тебе. Но это всё, правда.

— О, Дева Мария[67], спаси меня!

Стоя вплотную к двери, Нанао отчетливо слышит шум и чувствует вибрации поезда, мчащегося по рельсам. Телефон прижат к его уху, лоб прижат к стеклу окна. Холодно. Он смотрит, как за окном одно за другим мелькают здания.

Открываются двери со стороны хвоста поезда, и кто-то заходит в тамбур. Нанао слышит, как открывается дверь туалета, но тот, кто в нее заходит, тотчас выходит обратно. Он слышит раздраженное цоканье языком[68].

«Кто-то ищет что-то в туалете?»

Он решается взглянуть. Это мужчина, высокий и худощавый, в пиджаке, надетом поверх серой рубашки. Волосы растрепаны, как будто он только что встал с кровати. Агрессивный взгляд, словно мужчина готов ввязаться в драку с первым встречным. Нанао узнает его.

— Ну, как бы тебе сказать… — говорит он в трубку, стараясь, чтобы его голос звучал как можно естественнее, как будто он — обычный пассажир, разговаривающий по телефону и любующийся видами за окном. Нанао старается стоять к мужчине спиной.

— Что-то не так? — От внимания Марии не может ускользнуть внезапная перемена в его голосе.

— Я хочу сказать, ну, знаешь, это как, ну, короче… — Он тянет время, пока мужчина не заходит в шестой вагон и за ним не закрываются двери. — На поезде едет кое-кто, кого я знаю.

— Кто? Какая-нибудь знаменитость?

— Один из тех близнецов. Ну, ты понимаешь, о ком я говорю. Близнецы, которые занимаются той же работой, что и мы. Не Лайм и Лимон[69], а…

— Лимон и Мандарин, — в голосе Марии появляется напряжение. — Они не близнецы. Всем кажется, что они похожи, так что их принимают за близнецов, но в действительности они совершенно разные.

— Какой-то из них только что прошел мимо меня.

— Не вдаваясь в подробности, Лимон — это тот, который любит «Томаса и его друзей», а Мандарин — серьезный парень, которому нравится читать романы. Лимон — типичный представитель третьей группы крови, а Мандарин — типичный представитель второй. Если б они поженились, это точно закончилось бы разводом.

— Никогда не умел определять группу крови человека с первого взгляда, — с напускной беззаботностью говорит Нанао, пытаясь скрыть свою нервозность. — Было бы гораздо проще, если б на нем была футболка с изображением паровозика. — Затем он дает волю своему нарастающему плохому предчувствию: — Ты не думаешь, что чемодан может принадлежать им?

— Возможно. И возможно также, что они сейчас не вдвоем. Бывали случаи, когда они работали поодиночке.

— Слушай, кто-то говорил мне прежде, что эти двое сейчас — самые серьезные и опасные люди в нашем деле.

Как-то раз Нанао встретился в ночном баре с одним известным посредником, который давно был в деле и знал немало сплетен. Раньше он брался за самые разные задания — заказные убийства и все в этом роде, — но потом располнел и утратил былую ловкость и скорость, устал от работы и занялся налаживанием связей. В те времена такая работа являлась все еще чем-то довольно новым, но он был надежным человеком, а благодаря хорошему характеру у него имелось полно полезных знакомств, и в результате он занял достойную нишу в бизнесе. С возрастом он еще сильнее поправился, так что оставить полевую работу было для него, пожалуй, самым правильным решением.

— Я всегда был хорош по части налаживания связей, — сказал он Нанао с гордостью. — Так что, думаю, я был просто создан для посреднической работы.

Это не показалось Нанао особенно интересным. Но затем мужчина предложил ему работу.

— Возьмешь задание не через Марию, а через меня? Потому что у меня есть для тебя отличная работа. Но есть хорошие новости и плохие новости.

Это была его обычная манера: он всегда сообщал о положительных и отрицательных сторонах задания.

— И какие новости хорошие?

— Эта работа очень хорошо оплачивается, и у тебя, Нанао, будет великолепный шанс проявить себя.

— А плохие?

— У тебя будут ужасные противники. Мандарин и Лимон. Хочу сразу предупредить тебя, что в нашем деле это самые лучшие исполнители. Если кто поручает им задание — он может быть уверен, что оно будет выполнено. Они самые безжалостные, самые жестокие и, вне всяких сомнений, самые опасные. Настоящие психи.

Нанао тогда отказался без лишних раздумий. Дело было не в том, что он не был готов работать с кем-либо, кроме Марии. Тот человек несколько раз повторил слово «самые», а это было на него не похоже. И ему совершенно не хотелось вступать в противостояние с этими ребятами.

— Я правда не хочу связываться с этой парочкой, — чуть не плачет в трубку Нанао.

— Ты можешь не хотеть, но это их не остановит. Это точно их чемодан, — Мария говорит спокойно. — И потом, называть кого-то «номером один» в нашем деле — все равно что вручать «Оскара». Это вопрос чьих-то предпочтений; люди просто говорят, что им хочется. И потом, есть много кандидатов на эту премию. Ты ведь слышал о Толкателе? Ну, том самом, который толкает своих жертв под поезда и проезжающие машины и представляет все как несчастный случай. Некоторые считают, что он лучший в бизнесе. А одно время все говорили про Шершня…

Нанао известно это кодовое имя. Шесть лет назад Шершень прославился, проникнув в офис главы преступного мира Тэрахары и убив его. Он использовал отравленную иглу, которой колол людей в шею. Поговаривали, что в действительности Шершень — это два человека, работающих вместе.

— Но теперь никто больше не вспоминает про Шершня, верно? Мода на него прошла. Одно успешное громкое дело — и он исчез со сцены. Прямо как пчела, которая может ужалить всего один раз.

— Вот как…

— Бо́льшая часть всех этих историй про суперпрофессионалов прошлого — всего лишь легенды, не более того.

Нанао вспоминает еще одну вещь, которую сказал ему тогда посредник:

— Я просто обожаю смотреть старые фильмы. Каждый раз думаю: как они умудрялись делать их такими классными, когда у них не было никакой компьютерной графики и спецэффектов? Взять хотя бы немецкие немые фильмы — они такие старые, но при этом производят такое потрясающее впечатление!

— Вы не думали, что они производят такое впечатление именно потому, что такие старые? Как в случае с антиквариатом?

Посредник отрицательно покачал головой, придав этому простому жесту как можно больше театральности.

— Нет, нет. Это именно вопреки тому, что они старые. Посмотри «Метрополис»[70]. Точно так же профессионалы прошлого были действительно крутыми. Они были более серьезными, более жесткими — это я хочу тебе сказать. Кости у них были крепче. Они были сделаны из другого материала, — он говорил с подлинной страстью. — И знаешь, почему они никогда не проиграют нынешним?

— Почему же?

— Потому что все они либо уже мертвы, либо отошли от дел. Так что они уже точно никогда никому не проиграют.

— Я мог бы догадаться, что вы это скажете.

Посредник величественно кивнул и углубился в истории о его друзьях, вошедших в легенды…

— Может быть, если я сейчас отойду от дел, — говорит Нанао в трубку, — тоже стану легендой?

— Точно станешь, — парирует Мария. — Ты войдешь в историю как человек, который не может выйти из поезда на станции Уэно.

— Я сойду в Омия.

— Конечно. Чтобы не стать человеком, который также не может выйти из поезда в Омия.

Нанао отключается и возвращается на свое место в четвертом вагоне.

— Эй, дедуля, — заговорщицким тоном говорит Принц. — Случилось кое-что интересное.

— Интересное? Так я тебе и поверил, — вызывающе отвечает Кимура. Он подносит свои связанные руки к лицу и почесывает нос большим пальцем. — Что, на тебя снизошло божественное откровение? Ты вдруг осознал, какой ты отвратительный ребенок? Какой плодотворный поход в туалет, надо же!

— Есть туалет прямо возле нашего вагона, но я пошел в противоположном направлении, так что мне пришлось пройти через шестой вагон, чтобы попасть в туалет между шестым и пятым.

— Ну что ж, даже его высочество Принц иногда совершает ошибки.

— Да, но мне всегда сопутствует удача… — Произнеся это, Принц задумывается — а действительно, почему ему всегда сопутствует удача? — Даже если я ошибаюсь, в итоге все складывается наилучшим для меня образом. Так что, хоть я и пошел в дальний туалет, в итоге все повернулось очень даже хорошо. Во-первых, по пути я встретил в тамбуре двух мужчин. Сначала я не обратил на них никакого внимания, просто зашел в туалет. Но когда возвращался обратно, они все еще были там. Один из них обхватил руками другого и поддерживал его, чтобы тот не упал.

— Если кого-то приходится так держать, значит, кто-то мертвецки пьян, — ухмыляется Кимура.

— Вот именно. Тот, который держал второго, именно так и сказал: «Мой приятель просто перебрал». Вот только мне так не показалось.

— Что ты имеешь в виду?

— Он не двигался и был без сознания, но от него не пахло алкоголем. Но главное — угол поворота его шеи не выглядел естественным, — нетерпеливо возражает Принц.

— Угол поворота его шеи?

— Тот парень, на котором были черные очки, делал все возможное, чтобы скрыть это, но я практически уверен, что у его приятеля была сломана шея.

— Ну, знаешь, — Кимура тяжело вздыхает. — Такого точно не может быть.

— Почему? — Принц смотрит мимо Кимуры в окно, наблюдая за проносящимся там пейзажем.

— Потому что если бы кто-то умер, здесь уже поднялся бы шум.

— Тот парень явно не хотел, чтобы поднимался шум, поэтому он придумывал отговорки одну за другой. Лгал мне прямо в лицо.

Он описывает Кимуре мужчину в черных очках. Тот выглядел добрым и спокойным, но предложение помочь ему отвести якобы пьяного приятеля на место его явно взволновало. Было очевидно, что он пытался сохранить маску невозмутимости, но внутри был в абсолютной панике. Принцу стало его почти жаль.

— И еще у этого мужчины был чемодан.

— И что, ты думаешь, он хотел засунуть мертвое тело в чемодан? — насмешливо спрашивает Кимура.

— О, это была бы отличная идея! Но, наверное, он туда не поместился бы. Тот парень, которого он держал, был довольно низкорослый, но не настолько, чтобы его можно было засунуть в чемодан.

— Пойди скажи об этом проводнику. «Тут у одного пассажира шея сломана, это нормально?» — так ему и скажи. А скидка на билет за сломанную шею полагается? Иди давай, выясни.

— Ну уж нет, — категорически отказывается Принц. — Если б я это сделал, они остановили бы поезд, и… — он задумывается на секунду. — Стало бы скучно.

— Уж конечно, никому здесь не хочется, чтобы его высочество заскучали. Ну и эгоист же ты…

— Я еще не дорассказал, — Принц ухмыляется. — Я уже шел обратно, но все никак не мог перестать думать об этом, так что решил еще раз вернуться. В шестом вагоне я встретил еще одного мужчину. Он искал тот чемодан.

— И что?

— Он проверял проход между сиденьями, под сиденьями, багажные полки…

— И это был другой человек, не тот в черных очках с пьяным приятелем?

— Да, высокий, тощий, со злыми безумными глазами. Как мне показалось, он вообще не умеет сглаживать углы и в целом явно не выглядел как добропорядочный обыватель. Он спросил у одного из пассажиров: «Эй, ты! Что там в твоем пакете?» Странно, правда? Выглядело это так, будто он в отчаянии, и легко было понять, что он ищет тот самый чемодан.

Кимура делает вид, что зевает. «Дедуля тоже в отчаянии», — заметив это, холодно думает Принц. Не способный понять, о чем ему рассказывает Принц и какое это имеет отношение к его делам, этот человек чувствует все усиливающуюся обеспокоенность. Однако он не хочет, чтобы молодой противник заметил его обеспокоенность, поэтому делает вид, что зевает, чтобы скрыть свое участившееся дыхание. «Еще чуть-чуть», — думает Принц. Кимура уже на грани того, чтобы признать свое полное бессилие, отчаянность своего положения. Скоро он утратит почву под ногами и поймет, что кругом проиграл. «Еще совсем чуть-чуть…»

Людям необходимо самоутверждение.

Они не могут жить, не имея возможности сказать себе, что правы, что сильны, что у их жизни есть ценность. Так что, когда их слова и действия расходятся с их собственными представлениями о себе, они начинают искать оправдания, чтобы разрешить это противоречие. Родители, издевающиеся над своими детьми, священники, вступающие в запрещенные связи, политики, замешанные в грязных аферах, — все они придумывают для себя оправдания.

То же самое — с подчинением чужой воле. Это заставляет людей оправдываться и самоутверждаться. Чтобы избежать признания собственной беспомощности, собственной унизительной слабости, люди пытаются найти какую-нибудь причину случившегося. Они начинают думать что-нибудь вроде: «О, этот человек, должно быть, какой-то особенный, раз ему удалось разбить меня в пух и прах». Или: «Любой был бы беспомощен в такой ситуации». Все это немного утешает. Чем больше у человека уверенности в себе и самоуважения, тем больше его потребность твердить себе такие вещи. И как только он начинает это делать, расстановка сил определяется раз и навсегда.

После этого все, что тебе остается, — это сказать им два-три слова, нацеленных прямо в их гордость, и это окончательно раздавит их, а потом они будут делать все, что ты им прикажешь. Принц проделывал такое много раз со своими одноклассниками.

«На взрослых это работает точно так же, как на детях».

— В общем, один человек ищет чемодан, который сейчас у другого.

— Так ты должен сказать ему. Мол, «чемодан, который ты ищешь, у того парня в черных очках».

Принц бросает взгляд на двери вагона.

— Вообще-то я ему солгал. Человек в черных очках и с чемоданом позади нас, а я сказал тому, который ищет чемодан, что он в вагоне перед нами.

— И чего ты пытаешься этим добиться?

— Это всего лишь догадка, но я уверен, что в чемодане спрятано что-то ценное. Я имею в виду, если кто-то делает все, чтобы что-то найти, очевидно, что это что-то чего-то стоит.

Говоря, Принц вдруг понимает одну важную вещь: если мужчина, который ищет чемодан, шел в этом направлении, то есть в их сторону, то разве он уже не повстречался бы с мужчиной в черных очках? Значит, если черные очки не успел куда-нибудь спрятать чемодан, тот его сразу нашел бы, когда они столкнулись. Мог ли он его пропустить? Или, может быть, парень в черных очках спрятался вместе с чемоданом в туалете?

— Думаю, это было во втором классе, — с улыбкой говорит Принц Кимуре.

Он улыбается так широко, что на его щеках появляются ямочки. Когда он так делает, взрослые всегда ошибочно предполагают, что он — невинный ребенок, что он совершенно безобиден, и теряют всякую осмотрительность. Он всегда рассчитывает на это. И действительно, лицо Кимуры как будто немного смягчается, когда он видит улыбку Принца.

— Тогда были очень популярны карточки с роботами, — продолжает Принц. — Все мои одноклассники их собирали. В супермаркете можно было купить такую карточку за сотню иен, но я не понимал, чему они все так радуются.

— Мой Ватару не может покупать себе карточки, так что он делает их сам. До слез трогательно, правда?

— Нисколько. — Тут ему даже лгать не нужно. — Но я, по крайней мере, это понимаю. Чем покупать карточки, напечатанные кем-то в коммерческих целях, гораздо лучше сделать свои собственные бесплатно. Твой сын хорошо рисует, дедуля?

— Совсем не умеет. Просто это трогательно до слез.

— Вот как, не умеет?.. Бездарность.

Мгновение Кимура смотрит на него с непониманием, затем взрывается запоздалой яростью в ответ на оскорбление его сына.

Принц всегда очень тщательно подбирает слова. Не имеет значения, жестокие это слова или слова утешения, — он никогда не произносит их, не оценив предварительно их воздействия на собеседника. Он всегда старается контролировать, что именно и как именно говорит. Он знает, что использование таких грубых слов, как «бездарность», «ничтожество», «дрянь» и других, в повседневном общении с друзьями устанавливает определенную иерархию и напряжение сил. Даже если нет никаких оснований называть что-то «бездарным» или «ничтожным», это все равно производит впечатление. Сказать человеку что-нибудь вроде «твой отец такое ничтожество» или «у тебя такой вульгарный вкус» — это все равно что ударить в самую суть человеческой личности, туда, где ствол дерева растет из своего корня; и это эффективно.

На свете не так много людей с четко определенными духовными ценностями и принципами, обладающих настоящей уверенностью в себе и в том, чего они сто́ят. И чем человек моложе, тем более зыбки его ценности. Молодые люди всегда попадают под влияние своего окружения. Именно поэтому Принц при каждом удобном случае демонстрирует свою собственную уверенность, говоря с другими словами презрения и унижения и насмехаясь над ними. В большинстве случаев его субъективное мнение приобретает объективную силу, утверждая его превосходство. Окружающие думают: «Этот мальчик обладает собственным взглядом на мир, он знает, о чем говорит». Ему не нужно просить их, чтобы они так о нем судили, — они сами это охотно делают. Если ты занимаешь в какой-либо группе место лидера мнений, все остальное для тебя уже просто. В кругу друзей Принца нет свода правил, как в футболе или бейсболе, но все они подчиняются его приказам, как игроки на поле подчиняются рефери.

— Однажды я нашел такую карточку на парковке магазина. Упаковка была не вскрыта, так что, думаю, она просто выпала из грузовика при доставке товара. Как оказалось, это была очень редкая карточка.

— Его высочеству Принцу всегда везет…

— Именно. Мне очень повезло. Когда я принес карточку в школу, все эти юные коллекционеры чуть не запрыгали от радости и хором сказали: «А можно отдать ее мне?» Мне она была ни к чему, и сначала я просто собирался отдать ее кому-нибудь. Но слишком много людей хотели ее получить. Так что я не знал, кого выбрать, и тогда — честное-пречестное слово, я ничего не планировал заранее — не раздумывая, сказал им, что не могу отдать ее бесплатно. Как ты думаешь, что произошло дальше, дедуля?

— Ты устроил что-то вроде аукциона? Отдал ее тому, кто заплатил самую высокую цену?

— Какой же ты простачок, дедуля. Это так мило… — На сей раз Принц не утруждает себя тщательным подбором нужного слова. Ему нет дела до того, действительно ли сказанное Кимурой было «милым» или нет. Важно другое — что Принц дал ему оценку. Так что Кимура должен был почувствовать, что с ним обращаются как с ребенком. Теперь он будет мучительно размышлять, что же в нем такого детского, и не сможет отделаться от мысли, что его суждения могут быть или казаться инфантильными. «Неужели мои слова звучат как слова ребенка?», «В чем именно я веду себя как ребенок?» — будет без остановки крутиться у него в голове. И, конечно, он не найдет ответа на свой внутренний вопрос, потому что ничего такого «милого» или «детского» он в действительности не сказал. Так что он начнет думать, что ответ на его вопрос знает Принц, и постепенно начнет придавать большее значение его суждениям и оценкам.

— Тем не менее все это действительно выглядело как аукцион. Люди начали называть свою цену. Но кто-то из них сказал: «Послушай, Принц, а как насчет чего-нибудь помимо денег? Я сделаю все, что ты пожелаешь». В тот момент ситуация изменилась. Тот ребенок, должно быть, думал, что будет гораздо проще сделать что-то для меня, чем заплатить деньги. Может быть, у него просто не было денег. Но в тот момент все начали повторять это: «Я сделаю все, что ты пожелаешь». Тогда-то я понял: я могу использовать эту ситуацию, чтобы контролировать класс и погрузить его в хаос.

— Не сомневаюсь, что так оно и было.

— Заставить людей конкурировать друг с другом и мучиться взаимными подозрениями.

— Тогда-то ты и понял, что хочешь быть Принцем? Его высочеством Принцем, да?

— Тогда-то я понял, что люди хотят обладать вещами, и, если у тебя есть вещь, которую кто-то страстно желает получить, ты получаешь преимущество над этим человеком.

— Ты небось почувствовал себя тогда по-настоящему великим, а?

— Вовсе нет. Но я захотел узнать, насколько смогу влиять на жизни других людей. Как я уже говорил раньше, вопрос в рычаге воздействия: я могу надавить совсем немного и заставить кого-то впасть в депрессию, могу разрушить их жизни, прилагая минимальные усилия. Это просто потрясающе.

— Не могу согласиться. И что, это в итоге привело тебя к тому, что ты начал убивать людей?

— Даже если я никого не убиваю своими руками… Ну, например, представь, что я переболел гриппом и у меня все еще сохраняется тяжелый влажный кашель. Мне встречается на улице мамочка, которая катит перед собой коляску с младенцем, и когда она не смотрит, я наклоняюсь к ее ребенку и кашляю прямо на него.

— И что в этом такого особенного?

— Возможно, у ее ребенка еще нет прививки и он подхватит вирус. Мой небольшой кашель серьезно испортит ребенку жизнь, да и его родителям тоже.

— Ты правда когда-нибудь делал подобное?

— Возможно. Или, например, я прихожу на похороны и специально наталкиваюсь на родственников усопшего, которые несут его прах. Делаю вид, что я запнулся и упал. Повсюду рассыпается пепел, порядок церемонии нарушен, хуже не придумаешь… Такая маленькая простая вещь, но она оставит темное пятно на чьей-то памяти. Последнее прощание с дорогим родственником будет непоправимо испорчено. Никто ведь не подумает, что у ребенка мог быть злой умысел, так что никто не будет со мной слишком строг. Да и я слишком молод, чтобы меня наказали по закону. А это значит, что члены семьи, рассыпавшие драгоценный прах их родственника, будут еще сильнее грустить и мучиться совестью.

— Ты такое делал?

— Я сейчас приду. — Принц поднимается со своего места.

— Ты куда?

— Хочу попробовать найти чемодан.

Идя через шестой вагон в сторону хвоста поезда, он внимательно оглядывается вокруг. Мужчины в черных очках нигде нет. На похожих на ленточные конвейеры багажных полках под потолком лежат большие рюкзаки, бумажные пакеты и маленькие чемоданы, но нет ни одного, похожего на тот черный чемодан, который Принц видел раньше. Он уверен, что мужчина в черных очках сидит не дальше седьмого вагона, где едет он с Кимурой. Он был внимателен и не пропустил бы его, если б тот прошел через их вагон. Это значит, что он где-то дальше к хвосту, между пятым и первым вагонами.

Принц выходит из шестого вагона, погруженный в свои размышления.

В тамбуре тоже никого нет. Там два туалета, ближайший из них закрыт. Кто-то, по всей видимости, использует сейчас умывальник, расположенный напротив туалетов, потому что шторка задернута. Возможно, мужчина в черных очках прячется с чемоданом в туалете, собираясь сидеть там, пока синкансэн не прибудет в Омия. Это было бы неплохой идеей. Возможно, конечно, кто-нибудь мог бы пожаловаться на то, что туалет слишком долго занят, но сейчас в поезде не так много пассажиров, чтобы это действительно могло стать проблемой. Так что мужчина в черных очках вполне может быть там.

Принц решает немного подождать и посмотреть. Если тот, кто находится внутри, долго не будет выходить, он попросит персонал поезда открыть дверь. Он просто будет вести себя как примерный школьник, преисполненный добродетели и уважения к правилам: «О, простите меня, но туалет все время занят… Вдруг там произошло что-нибудь плохое?» Проводник наверняка тотчас согласится с ним и откроет дверь своим ключом.

Пока Принц стоит и раздумывает, шторка, за которой находится умывальник, резко отдергивается в сторону, и он вздрагивает от неожиданности. Перед ним стоит женщина, которая ласково на него смотрит и извиняется. «Простите, пожалуйста». Принц едва не извиняется в ответ, но вовремя себя останавливает. Извинения создают между людьми иерархические связи, так что он никогда не извиняется, если в этом нет необходимости.

Он смотрит, как женщина удаляется по проходу. На ней пиджак поверх платья, она среднего роста и сложения, на вид ей можно дать чуть больше двадцати пяти лет. Принц вдруг вспоминает своего классного руководителя, когда он учился в шестом классе. Фамилия у нее была то ли Сакура, то ли Сато, сейчас он уже не может вспомнить. Конечно, когда Принц учился, он помнил, как ее звали, но, как только год закончился, просто выбросил это из головы как бесполезную информацию. Классный руководитель — это всего лишь классный руководитель, не более чем должность. Все равно как игроки в бейсбол не утруждают себя запоминанием имен игроков из других команд, а просто называют их по номеру позиции.

— Имя и личность классного руководителя не имеют значения. Их убеждения и цели в основном одинаковы. Если попробовать разобраться в их человеческих качествах и образе мыслей, то в конечном итоге обнаружится, что все они на одно лицо. Все они хотят развить наши хорошие качества. Можно даже поставить эксперимент: мы делаем это — они совершают такое-то движение в ответ, мы поступаем так — они реагируют этак, можно потом даже график построить. Прямо как механические автоматы. Разве механическим автоматам нужны имена? — сказал он однажды своим одноклассникам.

Услышав это, большинство из них уставились на него в полном недоумении, промямлив только что-то вроде: «Ну да, да, конечно, имена школьных учителей, наверное, действительно не имеют никакого значения…» Им бы следовало поинтересоваться, не считает ли Принц и их механическими автоматами, или хотя бы задуматься над этим, но ни один из них этого не сделал.

Его классный руководитель до самого окончания шестого класса была уверена, что Принц умный, ответственный мальчик, который мог помочь ей перекинуть мост через пропасть между учителями и учениками. Однажды она даже сказала ему с благодарностью: «Если б не ты, Сатоши, я никогда не узнала бы, что в нашем классе существуют издевательства».

Принц даже испытывал некоторую жалость к учительнице, считавшей его своим невинным маленьким союзником. Однажды он намекнул ей на то, что вовсе не тот, за кого она его принимала, написав доклад о книге про геноцид в Руанде[71]. Принц всегда предпочитал художественной литературе книги по истории и мировой политике[72].

Его учителя были поражены тем, что ученик средней школы прочитал подобную книгу. Они наперебой уважительно повторяли, что он читает книги не по годам сложные. Принц думал, что если он и был в чем-то особенно одарен, так это в чтении. Он прочитывал одну книгу, тщательно обдумывал ее, его словарный запас и знания росли, и он мог переходить к чтению чего-то более сложного[73]. Чтение книг помогало ему облекать в слова человеческие эмоции и абстрактные идеи, благодаря чему Принц научился объективно рассуждать о сложных предметах. И когда он умело помогал другим обнаруживать свои страхи, беспокойства и тревоги, люди чувствовали себя обязанными ему и считали, что могут на него положиться.

Принц многое понял, читая про геноцид в Руанде.

Там сосуществовали две этнические группы, хуту и тутси. Во многом они были похожи друг на друга, и в межнациональных браках тоже недостатка не было. Разделение между хуту и тутси было исключительно искусственным, и конфликт возник не естественным образом, но лишь по воле человека.

В ходе гражданской войны, длившейся с 1990 года, когда в 1994 году был сбит самолет президента Руанды, хуту начали геноцид тутси. За последующие примерно сто дней, то есть немногим больше, чем за три месяца, около восьмисот тысяч человек были убиты; многие из них были зарублены с помощью мачете их же соседями, жившими с ними бок о бок многие годы. В период геноцида каждый день хуту убивали около восьми тысяч тутси, то есть каждую минуту в стране гибло пять-шесть человек.

Эти убийства мужчин и женщин, молодых и старых без всякого разбора не были какой-то страшной сказкой из далекого прошлого, — нет, все это произошло меньше двадцати лет назад[74], и именно это больше всего завораживало Принца.

«Трудно поверить, что нечто настолько ужасное могло произойти, — написал он в своем докладе о книге, — и я думаю, что мы никогда не сможем забыть эту трагедию. Это не просто страшные события, произошедшие в какой-то далекой стране. Я понял, что все мы рано или поздно можем столкнуться лицом к лицу с собственной слабостью и хрупкостью». Он знал, что подобные общие фразы наилучшим образом подходили для подобных докладов. Поверхностные, совершенно бессмысленные и, несомненно, вызывающие согласие взрослых. Но все же он спрятал крупицу правды в последнее предложение.

Читая эту книгу, он понял, насколько легко людей можно столкнуть в пропасть безумия, и досконально разобрался в том, почему жестокость так трудно остановить, если она уже началась. Именно этот механизм жестокости, порождающей еще бо́льшую жестокость, сделал геноцид возможным.

Например, США отказывались признать, что в Руанде происходит геноцид. Так, по крайней мере, было написано в книге. Правительство США отчаянно пыталось найти обоснования тому, почему это нельзя было назвать геноцидом, не желая смотреть в глаза очевидным фактам. И хотя постоянно сообщалось о растущем числе убийств тутси, Америка заняла уклончивую позицию, заявляя, что вообще сложно определить, что такое геноцид, и трудно сказать, можно ли назвать происходящее настоящим геноцидом. Почему?

Потому что если б они признали геноцид, то ООН бы потребовала от них определенных действий.

Но ООН вела себя ровно так же. Они просто ничего не делали.

Конструктивных действий от Америки ждали не только руандийцы. Большинство японцев считали, что, если там действительно есть какая-то серьезная проблема, то Америка и ООН с ней разберутся. Это похоже на чувства обывателя, который полагается на полицию, уверенный, что та со всем разберется. Однако в реальности США и ООН определяли свой политический курс исходя из соображений выгоды и возможных потерь, а не из принципов здравого смысла или моральных обязательств.

Принц интуитивно чувствовал, что ничто из этого не было уникальным для отношений Америки и маленького африканского государства. Все эти принципы без труда могли быть применены к его собственной школе.

Если в среде учеников возникает проблема — скажем, эпидемия жестоких издевательств, — можно сказать, что это такой легкий аналог геноцида, а учителя в этом случае выполняют роль США и ООН.

И точно так же, как США сопротивлялись признанию геноцида, так и школьные учителя не желали признавать проблему издевательств. Признание ее означало бы необходимость принятия мер с их стороны — иными словами, трату их времени и нервов.

Он подумал, что было бы интересно поставить эксперимент с участием учителей: указать им на то, что издевательства в классе вообще-то существуют, но они не представляют собой серьезной проблемы. Эту идею Принц почерпнул из главы, в которой было описано массовое убийство в руандийском столичном техникуме. Когда он читал об этом в первый раз, его буквально трясло от восторга.

В техникуме были размещены бельгийские миротворцы ООН, и среди тутси распространились слухи, что ООН защитит их от геноцида. Около двух тысяч тутси укрылись в техникуме, но, к несчастью для них, у солдат-миротворцев не было приказа их защищать, они должны были только помочь иностранцам эвакуироваться из Руанды. Более того, командование отдельно сообщило солдатам, что они не обязаны спасать тутси.

Это, конечно, стало большим облегчением для солдат ООН. Им не нужно было вмешиваться. Если б они попытались защитить тутси, то, скорее всего, сами оказались бы в смертельной опасности. Все закончилось тем, что, когда хуту окружили техникум, миротворцы ООН заявили, что их миссия не предполагает прямого вмешательства, и отступили.

Две тысячи тутси, находившихся в техникуме, были немедленно убиты.

Присутствие солдат-миротворцев лишь увеличило количество жертв.

Просто невероятно.

Как бы ни вели себя ученики в классе, каждый из них в глубине души был уверен, что учителя обязательно позаботятся о поддержании порядка. Их родители думали схожим образом. Они доверяли учителям, полагались на них, и это давало им чувство ложной безопасности. Принц понимал — если он получит контроль над учителем, то легко сможет сделать невыносимой жизнь своих одноклассников.

И разработал последовательный план действий.

Сначала Принц сказал классному руководителю о возможных последствиях признания наличия в их классе издевательств. Он дал ей понять, что она сама может оказаться в опасности, если предпримет какие-либо решительные действия. После этого принялся одно за другим одобрять ее решения, утверждая, что все, что она делает, — это самое лучшее для ее учеников, хотя она не делала ничего конкретного.

Принц затронул эту тему и в своем докладе, упомянув о глупой и эгоистичной логике США и ООН. Если б не их поведение, геноцид можно было бы остановить. Он думал, что учительница сможет легко понять, что он делает, что в действительности он написал о ней, что она сообразит, насколько он опасен. Он дал ей в руки все ключи.

Но, само собой разумеется, она не воспользовалась ни одним из них. «Ты действительно прочитал такую сложную книгу, Сатоши? — сказала она с восхищением. — Когда происходят такие трагедии — это просто ужасно. Трудно поверить, что люди могут делать такое друг с другом, верно?»

Принц был разочарован.

Ему было нетрудно понять, почему геноцид мог произойти. Все потому, что люди принимали решения, исходя из собственных чувств. Но чувства — это именно то, что больше всего поддается влиянию извне.

В другой книге Принц прочитал об одном известном эксперименте, в котором участвовала большая группа людей. Им давали решать простую задачу, ответ на которую был очевиден: нужно было всего лишь сравнивать длину линий, нарисованных на карточках. Они отвечали по очереди, при этом каждый знал ответы других. Однако в действительности в каждой экспериментальной группе был только один настоящий испытуемый, а все остальные были проинструктированы давать неправильные ответы. Всего испытуемым задавали по три вопроса, причем подставные испытуемые могли отвечать на первые два правильно, а на третий давали заведомо неверный ответ. В результате три четверти настоящих испытуемых также давали по крайней мере один неправильный ответ, подчиняясь мнению большинства[75].

Люди всегда соглашаются с мнением большинства.

Было проведено несколько схожих экспериментов. В одном из них было определено, насколько зависимость от чужого мнения связана со сложностью решаемой задачи. «Ваш ответ очень важен, но задача, которую вам предстоит решить, весьма сложная», — так было сказано участникам.

В таком эксперименте люди с еще большей охотой склонялись к чужому мнению.

Когда вопрос простой и на него легко ответить, проблемы не возникает. Люди склонны доверять собственным решениям.

Так же это относительно просто, когда уровень ответственности невысок. В этом случае люди без лишних колебаний дают правильный ответ.

Из всего этого Принц сделал соответствующий вывод: когда человеку нужно принять трудное и ответственное решение, он скорее поступится своими моральными принципами и объединится с неправым большинством, и даже убедит себя, что мнение большинства — единственно правильное. Даже если речь идет об ужасных и жестоких вещах.

На этом основывался механизм геноцида, который, начавшись, со временем только усиливался. Не способные принять и отстаивать собственное мнение люди просто слепо следовали «правильному» мнению большинства.

До него доносится звук слива воды в туалете. Дверь открывается, но из нее появляется мужчина средних лет в деловом костюме, который направляется к умывальнику. Принц быстро открывает туалет и заглядывает внутрь. Самый обычный туалет, ничего особенного, в узком пространстве стоит унитаз. Здесь точно негде спрятать чемодан. Следующим он проверяет соседний туалет — женский, но Принца это не останавливает.

Чемодана там тоже нет.

Принц в раздумьях склоняет набок голову. «Куда же он его засунул?» Чемодан слишком большой, чтобы поместиться под сиденьем кресла. Его нет на багажных полках, и он не спрятан в туалете…

У Принца нет какой-то особенной причины, чтобы осматривать мусороприемник на стене, просто в других местах он уже все проверил. Он заглядывает в круглое отверстие для бутылок и банок и в щель для журналов, чуть ли не прижимаясь к ним лицом, хотя отлично знает, что никакими усилиями туда нельзя было бы запихнуть чемодан. Все, что он видит, это только использованные бутылки и контейнеры из-под еды.

Затем Принц замечает на стене небольшую выпуклость. Она совсем рядом с щелью для бумаги. Любопытно. Он нажимает на нее, и наружу с тихим щелчком выскакивает металлический штырек ручки. Не колеблясь, он поворачивает ее. От стены отходит панель, и, стоит Принцу заглянуть внутрь, как его сердце начинает биться учащенно. Он понятия не имел, что там есть дверца. За ней обнаруживается мешок с мусором, а над ним на верхней полке — черный чемодан. Вне всяких сомнений, это тот самый чемодан, который Принц видел, когда встретил человека в темных очках.

«Я нашел его». Он закрывает панель и устанавливает ручку в исходное положение. Затем медленно выдыхает. Не нужно торопиться. Едва ли мужчина в черных очках в скором времени достанет оттуда чемодан. Возможно, он думает, что может оставить его там до того момента, когда ему нужно будет сходить с поезда, и никто его до этого там не обнаружит.

«Становится все интереснее и интереснее».

Наслаждаясь ощущением своего очередного триумфа, Принц направляется обратно в седьмой вагон. «Я и вправду счастливчик».

В памяти Кимуры одно за другим всплывают воспоминания, связанные с Принцем.

После той первой встречи в торговом комплексе он думал, что никогда больше не повстречает этого школьника.

Но не прошло и двух недель, как он снова встретился с Принцем, как будто его привела к нему какая-то невидимая сила.

В тот раз Ватару тоже был с ним. Это случилось неподалеку от станции, откуда они возвращались, проводив родителей Кимуры.

Родители приехали в Токио днем ранее на встречу выпускников своей школы и остановились в маленьком отеле поблизости от дома Кимуры. Когда Ватару вернулся из детского сада, они повели его в магазин игрушек, пообещав купить все, что он захочет. Ватару было несвойственно просить купить ему что-нибудь, поэтому он был несколько ошеломлен, когда дедушка и бабушка наперебой твердили ему: «Возьми это, возьми то!» Ему, кажется, вполне хватало воздушного шарика, который ему бесплатно подарил продавец. Кимура после этого получил очередной выговор от отца: «Он боится попросить купить ему игрушку, потому что ты никогда ему ничего не покупаешь! Бедный ребенок, о, бедный несчастный малыш!»

— Ватару всегда таким был, с самого рождения, — попытался объяснить Кимура, но отец его и слушать не захотел. Вместо этого он приплел его бывшую жену.

— Когда она заботилась о мальчике, его больше интересовали игрушки, как и положено маленькому ребенку! — безжалостно заявил он. — Она ушла потому, что ты такой невыносимый!

— Это неправда. Я уже говорил тебе. Она набрала кучу кредитов и сбежала.

— Она просто не могла вынести жизни с тобой и с твоим алкоголизмом!

— Я тогда так много не пил.

Это было правдой. Он всегда был немного безалаберным, но, когда жена от него еще не ушла, прекрасно обходился без алкоголя. Если б он тогда пил так, как сейчас, то не добился бы опеки над Ватару.

— Ну а сейчас ты только и делаешь, что пьешь.

— Ты только так говоришь, а сам ничего об этом не знаешь.

В ответ на это лицо его отца стало еще более суровым.

— Я могу сказать это, просто судя по твоему виду. И по твоему запаху.

Он всегда был таким, сколько Кимура его помнил. Заявлял, что может все сказать о человеке, едва взглянув на него, потому что «дурное не скроешь» и дурные намерения дурно пахнут. Кимуре это никогда не нравилось, и он отметал подобные суждения как предрассудки прошлого и стариковское ворчание. Старый друг его отца, Сигэру, в свое время часто заходивший к ним в гости, как-то раз сказал с кривой ухмылкой: «Кимура-сан вечно про кого-нибудь говорит: “От этого типа воняет, и от того тоже воняет”», на что мать Кимуры ответила: «Только каждый раз это он сам и напердел!»

Найдя игрушку для Ватару, они отправились в новый парк с большой игровой площадкой. Кимура уселся на скамейку и стал наблюдать, как его мать с замиранием сердца карабкается вслед за Ватару, который сразу же побежал к горке. Кимура был рад недолгой передышке, когда он наконец был не единственным партнером сына по играм. Сунул было руку в карман, чтобы достать бутылку, но отец его остановил. А Кимура даже и не заметил, что его старик присел рядом.

— Какого хрена ты делаешь? — поинтересовался Кимура звенящим от ярости голосом, но его отец и не думал отпускать его руку. Несмотря на покрывавшую голову седину, старик был жилистым и все еще достаточно сильным. Он сжал пальцы так, что Кимуре стало больно. Тот сдался, и отец забрал бутылку.

— Тебе известно определение алкоголизма?

— Хочешь сказать, что это я и моя жизнь, да?

— Ты стоишь на краю пропасти, и если продолжишь пить, то, вне всяких сомнений, станешь настоящим алкоголиком. Я спрашиваю, знаешь ли ты, что такое алкоголизм? — Он протянул Кимуре бутылку, и тот торопливо ее схватил.

— Ну, это значит, что человеку нравится пить и он пьет много.

— Если в общем и целом, то да. Но это зависимость, а зависимость — это болезнь. Алкоголик отличается от человека, который просто любит выпить и может в любой момент остановиться. Сделав один глоток, он продолжает пить. У алкоголика нет умеренности или выдержки. Алкоголизм означает, что ты не можешь остановиться. Это связано с твоей физиологией. И если кто-то вроде тебя делает глоток — то для него все кон- чено.

— Это наследственное, так что ты такой же, как я. Или я получил его от мамы?

— Ни один из нас не пьет. А знаешь почему? Потому что мы оба знаем, что алкоголизм неизлечим.

— Конечно же, излечим!

— В мозгу человека есть одна область, называемая зоной А-десять[76].

«О господи, пап, ты собрался прочесть мне научную лекцию?» Кимура принялся ковырять пальцем в ухе, демонстрируя отцу свое полное отсутствие интереса.

— Они поставили эксперимент, в котором при нажатии на специальный рычаг происходила стимуляция этой зоны в мозгу. И что, как ты думаешь, делали люди, которые участвовали в этом эксперименте?

— Сдаюсь.

— Они продолжали нажимать на рычаг и не могли сами остановиться.

— И что это значит?

— Когда происходит стимуляция зоны А-десять, мозг издает сигналы удовольствия. Если кто-то нажимает на рычаг, он сразу же испытывает приятные ощущения. Так что они продолжали делать это снова и снова. Все равно что обезьяны, которые не могут прекратить мастурбировать. Видимо, это удовольствие сродни удовольствию от вкусной еды или хорошо сделанной работы.

— И что с того?

— Употребление алкоголя стимулирует зону А-десять.

— И что с того?

— Когда ты пьешь, у тебя возникает чувство, будто ты сделал что-то сто́ящее, даже если ничего не сделал. Это просто. Просто и приятно. И что, как ты думаешь, происходит затем? Ты продолжаешь пить, как те люди, которые продолжали нажимать на рычаг. И со временем твой мозг начинает меняться.

— В каком это смысле «мозг начинает меняться»?

— Если уж это началось, назад пути уже нет. В твоем организме появляется как бы переключатель, реагирующий на поступление в него алкоголя. Возьмем, к примеру, алкоголика, который не пил уже долгое время. Симптомы его зависимости прошли, организм очистился от яда, он вернулся к нормальной человеческой жизни. Но если сделает всего лишь один глоток, уже не сможет остановиться. Потому что его мозг все еще работает таким образом. И никакая сила воли или душевные привязанности не смогут это изменить. Это просто физиология работы человеческого мозга. Все равно как зрачки мужчины рефлекторно расширяются, когда он видит обнаженную женщину. И поделать с этим он ничего не может. Это и есть механизм зависимости.

— Механизм, значит… Не нужно тут трудными словами разбрасываться[77]. И что с того, что механизм? Что насчет того, что бренди был известен еще в древней Месопотамии?

— Мы даже не знаем, действительно ли это так. Не стоит верить всему, что ты слышишь, иначе выставишь себя когда-нибудь дураком. Послушай, есть только один способ победить алкоголизм — это полностью отказаться от спиртного. Один глоток — и все кончено. Тебе не должны быть нужны алкоголь или наркотики, чтобы почувствовать удовлетворение. Ты должен заниматься хорошей и честной работой. Получение удовольствия простым путем приводит к тому, что человеческое тело формирует зависимости.

— Опять сложные слова[78].

— Ты должен поступить как я, устроиться на подходящую работу, — с нажимом сказал старик. — Это даст тебе здоровое чувство удовольствия и осмысленности твоей жизни.

— Подходящую работу? Ты всю мою жизнь проработал на складе супермаркета.

Сколько Кимура себя помнил, его родители жили очень скромно. Они работали в супермаркете рядом с их домом, в основном на работе с неполной занятостью. Скромно работали, скромно зарабатывали. Кимура в глубине души всегда их за это презирал.

— Работа на складе — это важная работа, а вовсе не занятие для дураков. Я должен был управлять складом, принимать заказы… — Отец возмущенно фыркнул. — А что насчет тебя? Ты в жизни не занимался нормальной честной работой!

— Ты имеешь в виду, кроме моей нынешней работы в охранной фирме?

— А, ну да, да, конечно. Это хорошая работа. Извини меня, — извинения прозвучали вполне искренне. — Но до этого ты вообще не работал.

— Забудь ты о прошлом. То есть я хочу сказать, ты что, сейчас обвинишь меня в том, что у меня не было работы, когда я учился в школе? Так ни у кого ее не было! И потом, у меня была работа и до того, как я устроился охранником.

— Что за работа? — Отец внимательно посмотрел на него, и Кимура отвел взгляд.

Что за работа? Кто-нибудь нанимал его, он брал пистолет и распоряжался чужими судьбами. Этих направо, тех налево. Не очень-то гуманная работа, нужно сказать. Но если б он рассказал об этом отцу, старик решил бы, что потерпел абсолютный крах как родитель. Кимура едва не сказал ему — просто для того, чтобы отец почувствовал себя так же скверно, как он сам, но вовремя остановился. Не было никакого смысла в том, чтобы обременять отца, уже перешагнувшего порог шестидесятилетия, столь болезненным знанием. У него и так хватало проблем, связанных с подступающей старостью.

— Как я понимаю, это работа, о которой ты не должен рассказывать. Я прав?

— Ты можешь судить об этом по одному взгляду?

— Вот именно.

— Ты бы в обморок упал, если б я сказал тебе, пап, так что я избавлю тебя от этого.

— Слушай, ну, по молодости я тоже впутывался в неприятности…

— В моем случае все гораздо серьезнее, — Кимура горько улыбнулся.

Нет ничего скучнее, чем когда старики начинают с гордостью рассказывать, через что им пришлось пройти в молодости или какие заварушки они устраивали в свое время.

— Забудь ты об этом. Просто брось пить.

— Я ценю твою заботу о моем здоровье.

— Я беспокоюсь не о тебе, а о Ватару. Ты достаточно крепкий: даже если на тебя наступит великан в огромном ботинке и размажет тебя по полу, ты, скорее всего, все равно выживешь.

— Я что, по-твоему, таракан? — Кимура рассмеялся. — Если на меня наступит великан, я умру, как и любой другой на моем месте.

— Слушай, если тебе не безразлична судьба Ватару, брось пить.

— Знаешь, я думал об этом, ну, о том, чтобы бросить пить ради Ватару… — Говоря это, он откручивал крышку бутылки с бренди.

— Какой толк от того, что ты об этом думал? — простонал его отец. — Еще раз тебе говорю, единственный путь победить зависимость — это полностью отказаться от алкоголя.

— Давай просто признаем, что я дрянной пьяница, вот и всё.

Старик смерил его внимательным взглядом.

— Если б ты был просто пьяницей, это было бы еще полбеды. Хуже будет, если ты действительно станешь дрянным человеком. — Когда отец это говорил, у него немного дрожали губы.

— Ну да, ну да. — Кимура открыл бутылку и поднес ее ко рту.

От слов отца ему было немного стыдно, и он сделал только небольшой глоток. Почувствовал, как под действием алкоголя его мозг действительно словно меняется — как губка для посуды, которую с силой скручивают. По спине его пробежала дрожь.

Позже в тот день, посадив родителей на поезд, Кимура повел Ватару обратно тем же путем, каким они пришли сюда, — по старой торговой улице, выходившей к их жилому району.

— Папочка, там кто-то плачет. — Ватару потянул Кимуру за рукав, когда они шли по дороге мимо закрытой бензоколонки.

Кимура был как в тумане — он держал Ватару за руку, но был словно не с ним, и слова отца без конца крутились у него в голове. «Алкоголизм неизлечим» — снова и снова. Раньше он всегда цеплялся за мысль, что, даже если у тебя есть зависимость, ты можешь начать лечение, тебе станет лучше, и потом ты снова сможешь пить. Все равно как если у тебя венерическое заболевание и воспалился член, и, пока не вылечишься, ты не можешь иметь отношений с женщиной; но после того, как ты вылечился, все снова становится можно. Кимура почему-то был уверен, что с алкоголизмом то же самое. Но если его отец прав, то алкоголизм сильно отличается от венерического заболевания. Против него нет лекарства, и ты никогда не сможешь снова пить.

— Смотри, папочка! — Он снова услышал голос сына, взглянул на его лицо, затем посмотрел в направлении, куда показывал Ватару. Между закрытой бензоколонкой и следующим за ней зданием собралась группа детей в школьной форме, их было четверо.

Двое держали третьего за руки так, что парень не мог дернуться. Четвертый стоял лицом к ним. Тот, которого держали, был, похоже, в отчаянии. «Пожалуйста, прекратите!» Его лицо исказилось гримасой плача.

— Что происходит, папочка?

— Не бойся. Это просто большие мальчики занимаются своими взрослыми делами.

Кимура хотел пройти мимо. Когда он вспоминал свои школьные годы, ему на память всегда приходили случаи, как кто-то кого-то задирал, и иногда это тоже бывало довольно жестко. Обычно Кимура был среди тех, кто обижал других, так что он знал, что обычно это происходит без какой-либо определенной причины. Люди просто чувствуют себя лучше, когда они могут самоутвердиться за счет других. Унижая кого-то, ты сам становишься выше. Чувствуешь себя в безопасности. Так уж люди устроены.

— Погоди, погоди! Это и ваша вина тоже, не только моя! — Мальчишка, которого держали за руки, почти рыдал. — Почему я один должен за все расплачиваться?!

Кимура остановился и взглянул еще раз. У мальчишки были короткие выкрашенные в каштановый цвет волосы и школьная форма, которая была ему явно мала. Он выглядел хорошо сложенным и сильным — совсем не казался слабаком, которого все задирают. Больше было похоже на то, что его собрались наказать его же собственные друзья. Кимуре стало интересно — совсем чуть-чуть.

— А чего ты ожидал, придурок? Он прыгнул, потому что ты перестарался! — жестко сказал парень, удерживавший его за правую руку. У этого было круглое широкое лицо, чем-то напоминавшее неотесанный валун, но он все еще выглядел как маленький ребенок.

«Пожалуй, ученики средней школы всё еще, в сущности, маленькие дети», — подумал Кимура. И видеть детей, которые вели себя настолько жестко, было довольно странно.

— Но мы все в этом замешаны! И в любом случае еще до того, как я загрузил это видео в интернет, он уже твердил: «Лучше б я был мертв! Я хочу умереть!»

— Мы хотели довести его до желания покончить с собой, но он не должен был это действительно сделать! «Он должен быть в шаге от того, чтобы совершить самоубийство», — так было сказано! Принц просто в ярости, — сказал тот, который держал его за левую руку.

Принц. Имя отозвалось в голове Кимуры как выстрел. Но еще больше потрясли его вещи, сказанные этим мальчишкой, — про смерть и самоубийство.

— Ты просто получишь током, и всё, потерпи.

— Я не хочу!

— Сам подумай, — сказал четвертый, самый высокий из них. — Что с того, что ты его сейчас не получишь? Тогда мы все его получим. Так что в любом случае тебе этого не избежать. Но если мы все его получим, то будем в обиде на тебя. А если ты сейчас примешь свое наказание, все мы будем тебе благодарны. Если ты в любом случае получишь его, какой вариант ты предпочел бы? Ты хочешь, чтобы мы были на тебя обижены или чтобы остались тебе благодарны?

— Почему просто не притвориться, будто мы сделали это? Скажем Принцу, что мы всё сделали!

— Ты думаешь, он нам поверит? — Высокий горько усмехнулся. — Думаешь, что ты сможешь обмануть Принца?

— Прошу прощения, молодые люди, — Кимура заговорил с ними официально-вежливо, подходя ближе и ведя Ватару за руку. — Правильно ли я понял, что ваши издевательства привели к гибели вашего одноклассника? — Он ободряюще кивнул им. — Я определенно впечатлен. Очень впечатлен.

Школьники переглянулись. Их трое-против-одного мгновенно превратилось в четверку, и они все уставились на Кимуру недоверчивыми изучающими взглядами.

— Вам чего? — мрачно спросил высокий. Его лицо было красным — то ли от страха, то ли от ярости, Кимура не мог сказать точно, но все четверо явно пытались выглядеть крутыми. — Вы что, что-нибудь употребляете?

— Я что-нибудь употребляю? — повторил Кимура. — Да нет, просто вижу, что здесь происходит что-то не то, — сказал он, ткнув пальцем в того, которого несколько мгновений назад держали его товарищи. — Что вы имеете в виду под «шоком»? Это что, электрошокер? Какого хрена вы тут собрались делать?

— О чем это вы?

— Вы болтали довольно громко, так что я все слышал. Вы, ребятки, издевались над своим одноклассником, пока тот не убил себя. Неслабо… И что, теперь вы собрались тут, чтобы обсудить содеянное?

Пока Кимура говорил, Ватару начал тянуть его за рукав.

— Папочка, пойдем домой, — прошептал он.

— Заткнись, старикан. Забирай своего сосунка и проваливай отсюда.

— Кто такой Принц?

Как только он назвал это имя, лица всех четверых стали белыми как мел. Как будто Кимура произнес страшное проклятие. Их реакция еще больше расшевелила его любопытство. И в этот момент он вспомнил — это можно было бы назвать «отложенной реакцией», — что встречал этого школьника в торговом комплексе.

— А, точно, вспомнил Принца. И вас, ребятки, тоже — я видел вас в том туалете… У вас там было секретное совещание. Вы все были напуганы — «о нет, Принц так рассердится, что же нам делать?!» — Дразня их, он возвращался к воспоминанию о встреченном им мальчике, который называл себя Принцем. — Вы что, правда боитесь этого лощеного сопляка с модной стрижкой?

Все четверо молчали.

У высокого в руке был полиэтиленовый пакет из комбини. Кимура быстро шагнул вперед и вырвал пакет из его руки. Лицо мальчишки, застигнутого врасплох, исказилось паникой, и он вцепился в пакет, пытаясь его вернуть. Кимура с легкостью увернулся, схватил левой рукой его протянутую вперед кисть и с силой выкрутил мизинец. Мальчишка издал пронзительный вопль.

— Я сломаю тебе палец. Не думайте, что можете шутить со мной, ребятки, я взрослый дядя. Я пожил побольше вашего и выдержал гораздо больше смертельно скучных часов этой жизни, чем любой из вас. Знаете, сколько раз я ломал людям пальцы? — Несмотря на их смысл, слова Кимуры звучали равнодушно. Он отдал пакет Ватару. — Что там?

— Прекрати это, старикан! — наперебой запротестовали мальчишки.

— Одно движение, и я сломаю ему палец, — пригрозил Кимура. — Сказал же, сделаю.

— Папочка, что это? — Ватару вытащил из пакета какой-то прибор. Это было явно что-то самодельное, похожее на пульт управления игрушечной машины, с торчащими во все стороны проводами и выключателем.

— Ну, и что это такое? — Кимура отпустил руку мальчишки и взял устройство. — Выглядит как блок питания для игрушечного поезда…

У одного из школьных друзей Кимуры, мальчика из богатой семьи, было полно моделей поездов, которыми он очень гордился и обожал всем показывать. Эта штука выглядела как блок питания, который подавал электричество на рельсы. А может, это он и был. Из него выходило несколько проводов, и один из торцов был замотан изолентой. С другого конца свисал шнур с вилкой.

— Для чего он?

Его вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Кимура еще раз взглянул на устройство. Затем огляделся вокруг и заметил розетку на стене здания. Видимо, она была там на случай, если рабочим потребуется воспользоваться каким-нибудь электроинструментом. Над ней был пластиковый козырек, предохранявший ее от дождя.

— И что, вы хотели подключить эту штуку к сети, а потом подсоединить провода к его телу и ударить его током? Так? — Постепенно открывая для себя их план, Кимура начал чувствовать себя не в своей тарелке. Когда учился в средней школе, он, конечно, использовал в драках в качестве оружия самые разные вещи, но ему никогда не пришло бы в голову применять электричество, чтобы причинить боль. А это устройство выглядело именно так: его специально модифицировали, чтобы использовать в подобных целях. И чутье подсказывало ему, что оно использовалось достаточно регулярно.

— Вы, ребятки, часто таким занимаетесь?

Использование электрических приборов явно было новой ступенью школьных издевательств, гораздо больше похожих на пытки.

— Это что, была идея Принца?

— Откуда ты знаешь про Принца? — спросил дрожащим голосом мальчишка с каштановыми волосами, которого только что держали его приятели.

— Я встретил его в торговом комплексе сразу после того, как встретил вас, ребятки. Когда все вы были до смерти напуганы и плакались друг другу, что Принц на вас рассердится. Я тоже был там, припоминаете?

— А-а, точно… — Вглядевшись в лицо Кимуры, высокий мальчишка, похоже, его узнал. Вслед за ним стало доходить и до остальных — это ведь тот самый вонявший перегаром мужик, который вмешался в их разговор.

— В тот раз должен был быть наказан Такуя, — каким-то образом имя, услышанное тогда в туалете, всплыло у Кимуры в памяти. — Такуя был до смерти перепуган, потому что не выполнил приказов его высочества Принца, и тот был в ярости. Вы все наперебой повторяли: «О нет, нет, что же нам делать?!» — верно?

Дети снова переглянулись, как будто вели друг с другом беззвучный разговор. Потом круглолицый тихо произнес:

— Такуя мертв.

Остальные трое мгновенно обернулись и осуждающе уставились на него за то, что он сболтнул лишнее при незнакомце, и их лица стали как будто еще бледнее, чем прежде.

— Что ты имеешь в виду под словом «мертв»? Это что, такая метафора? — Кимура говорил беспечным тоном, пытаясь скрыть от самого себя, что ему мало-помалу становится страшно. — Ты имеешь в виду, он мертв, как рок-н-ролл? Профессиональный бейсбол мертв, Такуя мертв — так, что ли?

На лицах мальчишек появились натянутые, вымученные улыбки — не потому, что они смеялись над Кимурой, но потому, что были подавлены его потрясенным видом и, очевидно, внутренне ощущали себя примерно так же.

— То есть ты хочешь сказать, что он действительно мертв? Типа, человек, о котором вы говорили — который прыгнул, — это был Такуя? — Кимура вздохнул. Он никак не ожидал, что события примут такой мрачный оборот. — Ну что ж, если кто-то умер — то это уже навсегда.

Ватару продолжал тянуть его за руку, и сам Кимура уже начал подумывать, что остановиться здесь не было такой уж удачной идеей. Он повернулся, чтобы уйти.

В этот момент услышал за спиной возглас: «Постой, старикан, помоги нам!» — и обернулся. Четверо школьников выглядели испуганными и растерянными. Их лица подергивались мелкой дрожью, как будто они вот-вот собирались расплакаться. «Старикан», — сказал высокий, и круглолицый тотчас подхватил: «Сделай что-нибудь!» — после чего они вместе закончили: «Помоги нам!» Они, конечно, не планировали этого хорового выступления, но получилось как на репетиции школьного праздника. Просто все они одновременно сломались, вдруг поняв, что им нужно попросить о помощи; их голоса перекрывали друг друга, отчего их общая боль казалась еще более пронзительной.

— Сначала строите из себя крутых, а потом умоляете о помощи? И как это называется?

В этот момент они были не более чем просто несколькими испуганными маленькими мальчиками. Их мольбы и слезы полились наружу, словно прорвало плотину.

— Ты не выглядишь как какой-нибудь тупой сарариман[79], старикан!

— Ты должен разобраться с Принцем!

— Он нас всех убьет!

— У нас как будто все посходили с ума, вся школа сошла с ума, и все из-за него одного!

Кимура поверить не мог в происходящее. Он отмахнулся от них:

— Отвалите, чего вы от меня хотите? Что я должен, по-вашему, сделать?

Он чувствовал себя рыбаком, который забросил удочку, а на крючок ему попалось морское чудовище, которое могло запросто утащить его самого под воду. Ему стало страшно.

— Ладно-ладно, так и быть, я избавлю вас от Принца, — сказал Кимура в шутку, на самом деле совершенно не собираясь заниматься их проблемами. Но как только он это произнес, мальчишки просияли, как будто их лица озарил солнечный луч. Это расстроило его еще больше. Он огляделся. Они стояли на узкой улочке, но та хорошо просматривалась с главной дороги. Прохожий, заметивший их, мог бы подумать, что к мужчине с ребенком прицепилась компания школьников или что мужчина с ребенком решил прочитать проповедь компании школьников.

— Я сделаю это, только если каждый из вас заплатит мне по миллиону иен. — Кимура сказал это, чтобы им стало наконец ясно, что он никогда не станет этим заниматься, но, к его изумлению, мальчишки приняли его предложение за чистую монету и начали обсуждать между собой, как они вместе достанут такие деньги.

— Да вы чего, ребята, — Кимура почувствовал, что уже начинает паниковать. — Я же просто пошутил. Поговорите с вашими родителями. Если у вас такие проблемы с Принцем, пожалуйтесь вашим мамам и папам. Или вашим учителям.

Они что-то там бубнили и всхлипывали, готовые разразиться рыданиями.

— Да вы, как я посмотрю, в настоящем отчаянии… Что ж, простите меня.

Кимура посмотрел вниз и встретился взглядом с Ватару. Но тот смотрел не на него — его взгляд был прикован к бутылке в руке отца. К бутылке с бренди. «Когда это я успел?..» Он закрутил крышку обратно. А это значит, что он ее открывал. Он этого даже не заметил. Достал из кармана бутылку, отвинтил крышку, выпил, и все это — не отдавая себе отчета в том, что он делает. Кимура едва удержался от того, чтобы не цокнуть в раздражении языком. В глазах Ватару читалось беспокойство, а еще грусть.

«Что поделаешь, эти мальчишки на меня так жестко насели, — начал мысленно искать себе оправдания Кимура. — Конечно, мне захотелось немного выпить, они же просто вывели меня из равновесия». Он убеждал себя, что ему непременно нужно было выпить, чтобы собраться с мыслями, чтобы он мог позаботиться о Ватару. Алкоголь был для него как животворная влага для изнемогающей от жажды иссушенной земли, он питал все нервы в его организме, делал его сознание ясным, а суждения — точными. «Ну и что такого плохого в алкоголе? — Он даже ощутил прилив гордости. — Яд это или лекарство — все зависит от того, как им пользоваться, а я знаю, как пользоваться им правильно».

— Такуя… — глухим голосом сказал один из мальчишек. — В прошлом месяце его отца уволили.

— Ну и?.. — Кимура нахмурился, удивившись внезапной смене темы разговора. — Ты имеешь в виду Такую, который умер?

— Это случилось до того, как он умер. Его отец был арестован за то, что трогал одну из девочек в нашей школе. Когда эта история всплыла, его уволили.

— Я не знаю, что натворил этот мужик, но если он был замешан в чем-то с несовершеннолетней девочкой, то он получил то, что заслуживал; что посеешь — то и пожнешь[80]. — Ноздри Кимуры раздувались от возмущения, но он заметил, что мальчишки выглядят неуверенно, как будто не знают, что на это сказать. — Погодите-ка… — Он ощутил укол сомнения. — Вы, ребятки, что, имеете к этому какое-то отношение? Вы хотите сказать, что это вы подставили отца вашего приятеля?

Они не стали этого отрицать, и Кимура подумал, что он был прав.

— Его отец был невиновен?

Пацаны подавленно молчали.

— Да как вы вообще сумели такое провернуть?

— Мы просто делали то, что говорил нам Принц, — промямлил мальчишка с круглым лицом. — И девочка тоже. Это случилось из-за того, что отец Такуи пытался собрать информацию о Принце.

— И Принц втянул вас в историю с сексуальным домогательством, так, ребята? Он это сделал?.. Умный парень. Безжалостный. — Кимура сказал это отчасти в шутку, но четверка энергично закивала головами. Они, несомненно, были хорошо знакомы с безжалостностью Принца.

— Еще он избавился от трех учителей, — добавил один из них мрачно. — Один впал в депрессию и уволился, другого поймали, когда тот трогал ученика, а с третьим произошел несчастный случай.

— Только не говорите мне, что вы и в этом тоже были замешаны.

Молчание.

— Знаете что, вам не нужно так его бояться. Просто подкараульте его все вместе и отлупите как следует. Бьюсь об заклад, у вас бы не было проблем, если б вы действовали заодно. Разве я не прав?

Принц не выглядел особенно сильным. И даже если бы выяснилось, что он гений каких-нибудь боевых искусств, они, без сомнения, все равно могли превзойти его за счет количества.

Их реакция на его слова была очень странной. Они вытаращились на него, как будто он предложил им совершить нечто немыслимое. Как будто они даже не были способны понять сказанное им.

Эта мысль никогда не посещала их головы. Было совершенно очевидно, что они никогда не обсуждали попытку свергнуть Принца.

Кимура вспомнил работу, на которую его однажды наняли. Он должен был охранять человека, которого похитили и держали полураздетым в грязной старой квартире. Тот человек ничего не говорил, просто валялся в темной комнате в каком-то тупом оцепенении. Кимура сидел в соседней комнате, смотрел телевизор и пил, убивая время. Но кое-что никак не укладывалось у него в голове. Тот человек не был связан, и дверь его комнаты не была заперта. Более того, входная дверь квартиры тоже была открыта. Если б он хотел, то мог бы запросто сбежать. Так почему он не сделал этого?

Кимура получил ответ на свой вопрос от другого охранника, который пришел его сменить.

— Слышал когда-нибудь о выученной беспомощности? — спросил его тот парень.

— Выученной… о чём? — переспросил Кимура.

— Давным-давно поставили такой эксперимент, в котором собаку били током. Чтобы ее не били током, ей нужно было подпрыгивать. И что, думаешь, та собака прыгала, а? Это было бы логично. Но штука в том, что перед этим собаку помещали в такие условия, когда ее били током независимо от того, стояла она спокойно или прыгала. Так вот, потом, уже имея возможность избежать боли, она этого не делала. Даже не пыталась подпрыгнуть, чтобы ее не били током[81].

— Она просто сдалась?

— Они убедили ее в том, что она беспомощна. Так что собака просто перестала пытаться, хотя могла избежать боли, сделав совсем небольшое усилие. То же самое с людьми. И с домашним насилием. Жена просто продолжает терпеть побои мужа, хотя может уйти в любой момент. Потому что чувство беспомощности пускает корни, сечешь?

— Так вот оно что… — сказал Кимура, бросив взгляд на дверь комнаты, в которой держали пленника.

— Ну да. Он не сбежит. Он думает, что не может. Люди не мыслят логически. Где-то глубоко внутри все мы — самые обыкновенные животные.

Ситуация со школьниками была такой же. Они давно решили для себя, что ни при каких обстоятельствах не смогут победить Принца. Или они были этому научены? Они видели, какие страдания Принц причиняет их одноклассникам и взрослым, снова и снова — и в какой-то момент убедились в том, что бессильны. Электрический шок, возможно, был частью всего этого. Кимура не знал, каким образом это происходило, какого рода приказы отдавал им Принц, но этот электрический шок создал между ними и Принцем какую-то глубокую связь.

Кимура еще раз внимательно взглянул на них. Они действительно были еще очень молоды. Они могли сделать себе модные прически, могли изо всех сил хмурить брови, стараясь выглядеть крутыми и жесткими, но внутри оставались просто напуганными щенками. Отстаивание своего положения в их крохотном мирке было для них вопросом жизни и смерти.

«Наверное, не слишком сложно задурить головы таким соплякам», — подумал Кимура. Он поймал себя на мысли, что не должен ввязываться во все это еще больше. Когда бездомная собака подходит к тебе и смотрит на тебя печальными влажными глазами, лучшее, что ты можешь сделать, — это не обращать на нее никакого внимания.

— Разбирайтесь с этим сами.

— Старик, ну пожалуйста, — сказал круглолицый мальчишка. — Ты должен нам помочь!

Ватару испуганно сжал его руку, пытаясь заставить его пойти наконец домой.

— Это не мои проблемы. — Кимура с изумлением обнаружил, что до дна осушил свою бутылку. — Не сомневаюсь, что вы вырастете хорошими взрослыми и встанете на ноги.

Затем он ушел.

— Эй, дедуля!

Кимура открывает глаза, услышав голос. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он находится в синкансэне. Он не спал, но и не бодрствовал, находясь где-то на границе сна и реальности, и внезапно появившееся у него перед глазами лицо Принца кажется ему призраком, возникшим из глубин его памяти.

— Эй, дедуля, не время сейчас сладко спать. Тебя что, совсем не беспокоит то, что с тобой случится?

— Даже если б меня это и беспокоило, я ничего не могу с этим поделать, связанный по рукам и ногам. Так что сам понимаешь…

— Ну, ты все-таки должен чувствовать, что ты в опасности. Я, конечно, ждал встречи с тобой в поезде, но ведь совсем не предполагалось, что у нас будет веселая совместная поездка в Тохоку[82], верно?

— Почему же? Мы ведь действительно вместе путешествуем. Можем поесть холодной лапши в Мориока… Я приглашаю.

Принц не отвечает на это даже ухмылкой.

— У меня к тебе есть одна просьба, дедуля.

— Да пошел ты.

— Не говори так. Я очень расстроюсь, если с твоим маленьким сыном что-нибудь случится в больнице.

Кимура ощущает свинцовую тяжесть в желудке и вскипающую ярость в своей крови.

— Что я должен для тебя сделать?

— Я скажу тебе, когда мы подъедем поближе к Мориока.

— А пока что ты просто хочешь, чтобы я варился на медленном огне?

— Полагаю, если б я попросил тебя убить кое-кого, ты и слушать об этом не захотел бы, верно?

Кимура закусывает губу. Такой легкомысленный разговор об убийстве кажется ему одновременно детским и взрослым.

— Кого? Кого ты хочешь, чтобы я убил?

— Я позволю тебе наслаждаться предвкушением. — Сказав это, Принц наклоняется и начинает разматывать веревку на ногах Кимуры.

— Ты меня что, отпускаешь?

— Если ты выкинешь какую-нибудь глупость, твой сын пострадает, ясно? То, что я тебя развязываю, не значит, что ты свободен. Не забывай об этом. Если мой человек не сможет со мной связаться, можешь попрощаться со своим милым мальчиком.

Кимура дрожит от ярости.

— А ты вообще хоть проверяешь свой телефон?

— Что, извини?

— Ты сказал, что с моим сыном случится что-нибудь плохое, если ты не ответишь на свой телефон. — Лицо Кимуры перекашивается.

— Ах да, все верно… Если он позвонит десять раз, а я не отвечу, то да, дела твоего сына будут плохи, дедуля.

— Я не хочу потом услышать, что ты пропустил звонок просто потому, что был невнимателен. Потому что в таком случае будут плохи твои дела.

— Не переживай об этом, дедуля. — Принц выглядит так, будто слова Кимуры ему глубоко безразличны. — И, кстати, есть еще кое-что, в чем мне потребуется твоя помощь.

— Что еще? Плечи тебе размять?

Принц показывает пальцем в сторону хвоста поезда.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной за чемоданом.

На большом диагональном перекрестке[83] в районе Фудзисава Конго зажигается зеленый свет. Одна за другой проезжают машины в направлении с юга на север. Люди толпятся у обочины дороги, ожидая, когда переключится светофор для пешеходов. Асагао стоит примерно в тридцати метрах от них у входа в большой книжный магазин. Следит за светофором. Наблюдает за людьми. Мужчина, высокий, худой, около тридцати — нет. Мужчина, крепко сложенный, около двадцати — нет. Женщина — нет. Мужчина, низкорослый, около двадцати — нет. Женщина — нет. Мальчик, школьная форма — нет. Он ждет свою цель.

Светофор переключается. На перекресток выходит толпа людей. Они идут во всех направлениях: прямо, направо, налево, по диагонали. Сначала светофор начинает мигать, потом включается красный. Сигналы для машин становятся зелеными. Асагао прокручивает в голове временну́ю последовательность. Ключевой момент — когда включается желтый, за мгновение до того, как включится красный. В этот момент машины едут быстрее, чем на зеленый: на желтом они давят на газ, забыв об осторожности и надеясь проскочить.

«Я думаю, что Толкатель похож на кама-итати[84], этого страшного хорька из старинных преданий». Так ему однажды сказала одна женщина. Она хотела нанять Толкателя на работу. Асагао связался с ней, сказав, что он — его представитель.

«Кто-то случайно поранит руку или ногу, — сказала женщина, — и сразу начинает кричать, что на него напал ёкай кама-итати. Но на самом деле это был просто резкий ветер. Я думаю, что Толкатель — что-то из этой же серии. Кого-то сбивает машина, или кто-то бросается под поезд, а люди потом говорят, что это сделал Толкатель. Так что, возможно, это просто выдумка».

«Люди часто совершают эту ошибку с кама-итати. Но раны — не вина резкого ветра. Обвинять во всем ветер — вот что значит заниматься выдумками». Асагао сказал это женщине, и это ей не понравилось.

Но если это ей не понравилось, она могла бы просто пойти домой. Но женщина стала спорить, задавать самые разные вопросы о Толкателе, пытаться накопать информацию. Она рассердила Асагао, он отказался от работы и ушел. Но женщина упрямо пошла за ним, и ночью он столкнул ее на дорогу, когда свет должен был переключиться на красный. Ее сбил пикап, пытавшийся проскочить перекресток. Единственное, о чем жалел Асагао, так это о том, что он сделал это бесплатно…

Мужчина, низкорослый, около сорока — нет. Женщина — нет. Мужчина, полный, около двадцати — нет. Женщина — нет. Женщина — нет. Мужчина, толстый, около сорока. Взгляд Асагао фиксируется на мужчине, появившемся с левой стороны. Он проходит мимо. Серый костюм в тонкую полоску. Короткие волосы, широкие плечи. Асагао следует за ним. Мужчина направляется к перекрестку и смешивается с толпой людей, ожидающих сигнала светофора. Асагао следует за ним. Он абсолютно включен в происходящее, но ему кажется, что его движениями словно управляет некая магическая сила.

Светофор переключается с зеленого на желтый. Мужчина останавливается у края обочины. Машины едут справа. Черный минивэн, за рулем женщина с короткой стрижкой, детское сиденье сзади. Еще не время. Следующая машина — точно такой же минивэн. Сигнал переключается. Машина бросается вперед. Асагао делает привычное движение правой рукой и касается спины мужчины.

Звук столкновения, визг шин, скребущих асфальт. Никто еще не кричит. Шок очевидцев похож на беззвучный, невидимый взрыв в вакууме.

Асагао уже нет. Он уходит тем же путем, каким пришел, будто струясь в воздушном потоке. Слышит позади истошный крик: «Скорую!» — но он спокоен, и его сознание похоже на недвижимую гладь озера. Единственная мысль — смутное воспоминание о том, что когда-то, очень давно, он уже работал на этом перекрестке…

— Слышь, Мандарин! Попробуй назвать имена каких-нибудь персонажей из «Томаса и его друзей». — Лимон возвращается с поисков чемодана с пустыми руками, но вместо того, чтобы придумать какое-нибудь объяснение своей неудаче, беззаботно усаживается на свое место у прохода.

Мандарин отворачивается и смотрит на тело мелкого Минэгиси, притулившееся у окна. Лимон ведет себя так, будто вообще не желает признавать серьезность их положения. У них все еще на руках труп сына заказчика, и они нисколько не продвинулись в выяснении того, что же все-таки произошло. А Лимон хочет завести этот абсурдный разговор.

— Ты нашел чемодан?

— Нет, ну каких персонажей «Томаса» ты знаешь? Назови мне какого-нибудь второстепенного персонажа, который первым приходит тебе на ум.

— Какое это имеет отношение к нашим поискам чемодана?

— Никакого. — Лимон немного обиженно выпячивает подбородок. — С чего мы вообще так переживаем за этот дурацкий чемодан?

«Ну конечно, он его не нашел».

Прошло уже больше пяти лет с тех пор, как Мандарин начал работать в паре с Лимоном. Тот был идеальным партнером, когда речь шла о физических качествах и хладнокровии: в какие бы опасные передряги они ни влипали, Лимон никогда не паниковал и всегда оставался спокойным; можно было даже подумать, что он обладает своего рода бесчувственностью — идеальное качество для их работы. Однако когда дело касалось деталей, он был просто невыносим и вел себя безответственно и небрежно. И что хуже всего — совершив промах, всегда мгновенно находил себе оправдания и не желал признавать свои ошибки. И сейчас, когда ситуация на глазах становилась все более серьезной, его отношение к ней сводилось к «эй, да что ты так паришься, просто забудь об этом!». Он просто игнорирует не нравящиеся ему факты, стараясь поскорее выбросить их из головы. А вытирать его задницу и разгребать за ним бардак — вечная работа Мандарина. И пытаться как-то изменить это — все равно что пи́сать против ветра.

— Гордон, — говорит Мандарин со вздохом. — Гордон, верно? Это же персонаж из «Томаса и его друзей»?

— Да ну тебя! — фыркает Лимон, мгновенно принимая вид эксперта. — Гордон — один из самых хорошо известных персонажей. Он практически главный персонаж, понимаешь, главный. А задание было — назвать какого-нибудь второстепенного персонажа.

— Что значит «задание»? — Мандарин смотрит отсутствующим взглядом в потолок. Иметь дело с Лимоном труднее, чем выполнять их работу. — Ну хорошо, ладно. Давай ты мне скажешь. Ну, как пример ответа.

Ноздри Лимона аж трепещут от с трудом сдерживаемой гордости.

— Ну-у, я ожидал услышать в ответ, например, что это сэр Хэндел, ранее известный как Фалькон.

— У Томаса есть приятель с таким именем?

— Нед тоже подходит.

— Да уж, там много разных поездов, — у Мандарина нет выбора, кроме как подыгрывать ему.

— Он не поезд, а паровой экскаватор.

— А это еще что? Как это не поезд? Ты меня путаешь.

Лимон смотрит мимо мертвого тела мелкого Минэгиси на мчащийся за окном пейзаж. Мимо них пролетает гигантский многоквартирный дом.

— Послушай, — строго говорит Мандарин своему партнеру, который теперь увлеченно листает рекламный журнал, что-то тихо напевая себе под нос. — Ты не хочешь брать на себя ответственность за свои ошибки. Я это понимаю. Но сейчас не время расслабляться. Ты меня слышишь? Сын Минэгиси не дышит, его тело уже практически остыло. А чемодан с деньгами пропал. Мы с тобой как двое никчемных детей, которых послали в овощную лавку, а они не купили овощей и вдобавок потеряли ко- шелек[85].

— Это ты меня путаешь. Никогда не мог понять твоих объяснений.

— В общем, мы в жопе.

— Ну да, я в курсе; это те три слова, которыми можно описать нашу ситуацию.

— А ведешь себя так, будто не в курсе… Так что напоминаю тебе на всякий случай. Нам следует быть более обеспокоенными, понимаешь? А впрочем, я достаточно обеспокоен, это ты должен сильнее беспокоиться. Спрашиваю еще раз: ты не нашел чемодан, так?

— Не-а. — По какой-то причине Лимон выглядит довольным собой. Мандарин уже готов снова разразиться критикой в его адрес, когда он добавляет: — Но тот мелкий засранец наврал мне и отправил меня по ложному следу.

— Мелкий засранец наврал тебе? Ты это о чем?

— «Человек с чемоданом, который вы ищете, пошел туда», — так он сказал. Он показался мне хорошим мальчиком, так что я поверил ему и прошел до самой головы «Хаятэ» в поисках того парня.

— Может быть, мальчик тебе и не соврал. Кто-то определенно взял чемодан, и, возможно, ребенок его действительно видел. Может быть, ты его просто не нашел?

— Ну-у, это странно. Не представляю, как мог бесследно исчезнуть чемодан таких размеров…

— Ты проверил туалеты?

— В общем и целом.

— В общем и целом? Что ты имеешь в виду под «в общем и целом»? — Мандарин повышает голос, не силах больше сдерживаться. Когда понимает, что Лимон не шутит, он просто теряет дар речи. — Это не считается, если ты не проверил их все! Кто бы ни забрал чемодан, он мог спрятаться с ним в туалете!

— Если туалет занят, я же не могу его проверить. Как ты себе это представляешь?

У Мандарина не остается сил даже на разочарованный вздох.

— Нет никакого смысла в проверке, если ты не проверяешь их все… Ладно, я сам пойду. — Он смотрит на свои наручные часы. Остается пять минут до прибытия поезда в Омия. — Вот дерьмо.

— Что не так? Почему дерьмо?

— Мы почти прибыли в Омия. Там нас будут ждать с проверкой люди Минэгиси.

Минэгиси подозревал всех и каждого и никому не доверял — возможно, потому, что уже очень давно руководил криминальной организацией. Он твердо верил в то, что если у кого-то есть малейшая возможность тебя предать, он, вне всяких сомнений, это сделает. Поэтому даже когда сам Минэгиси нанимает кого-нибудь на работу, он всегда предпринимает все меры предосторожности, чтобы не получить удар в спину.

В их случае он боялся, что Мандарин и Лимон заберут чемодан с деньгами и скроются. Или что, забрав его сына у похитителей, сами будут удерживать его в заложниках и потребуют новый выкуп.

— Я глаз не спущу с вас двоих, чтобы вам не пришло в головы меня кинуть, — сказал он на их последней встрече, прямо заявив, что не доверяет им.

Так что на каждой станции по пути их следования до Мориока их ждет один из подчиненных Минэгиси, чтобы убедиться в том, что Мандарин и Лимон не сошли с поезда, не замышляют выкинуть какую-нибудь глупость и что с сыном их босса всё в порядке. Естественно, когда Минэгиси нанимал их на работу, у Мандарина и Лимона и мысли не было о том, чтобы его предать, так что, услышав его условия, они нисколько не смутились. «Конечно, без проблем, следите за нами, если считаете нужным», — добродушно заявили оба.

— Не мог себе представить, что все так обернется…

— Аварии случаются. Об этом даже есть песенка у «Томаса и его друзей»: «Аварии случаются опять и опять, но не стоит о них день и ночь горевать…»

— Тебе следовало бы погоревать об этом хотя б немного.

Но Лимон, похоже, даже не услышал, что сказал ему Мандарин, потому что он начинает радостно распевать свою песенку, время от времени вставляя комментарии типа: «Отлично сказано!», «“Томас и его друзья” — реально глубокий мультик» и прочее в этом роде.

— Эй, погоди минутку. — Он наконец смотрит на Мандарина. — Человек Минэгиси ждет нас на платформе. Думаешь, он собирается зайти в поезд?

— Хотел бы я знать, — отвечает Мандарин. В детали их не посвящали. — Возможно, он просто будет стоять на платформе и посмотрит на нас через окно.

— Но если это так, — говорит Лимон, наклоняясь вперед и указывая на мертвое тело возле окна, — нам нужно представить все так, будто он спит, а мы просто улыбнемся и помашем, и тот тип на платформе ничего не заподозрит.

Интуиция подсказывает Мандарину, что оптимистическое предложение Лимона вообще-то так себе, но, возможно, это правда сработает. Это сработает, если человек Минэгиси не станет заходить в поезд.

— Ну, я имею в виду, если пацан сидит здесь, с нами, с чего им думать, что он мертв, верно?

— Возможно, ты и прав. Я, наверное, тоже ничего не заподозрил бы.

— Ну вот, ты тоже со мной согласен, что они никогда не поймут разницы.

— Но если по какой-то причине он что-то заподозрит, то может зайти в поезд.

— Поезд стоит в Омия примерно одну минуту. У него не будет времени проводить тут инспекцию.

— Мм… — Мандарин пытается представить, какие приказы он отдал бы своим людям на месте Минэгиси. — Я практически уверен, что ему сказано оставаться на платформе, посмотреть на нас в окно и, если он что-то заподозрит, позвонить Минэгиси.

— «Босс, у вашего сына было такое лицо, прямо как у мертвеца. Наверное, он был мертвецки пьян…» Ага. И что произойдет потом, как думаешь?

— Возможно, Минэгиси догадается, что его сын не может быть пьян, и начнет подозревать, что тут творится что-то неладное.

— Думаешь, догадается?

— У криминальных шишек вроде него нюх на такие вещи. Поэтому могу предположить, что на станции Сэндай, которая сразу за Омия, нас будет встречать целая толпа его людей, и у них точно не будет никаких проблем с тем, чтобы зайти в поезд и разобраться с нами.

— А что, если мы отберем телефон у мужика, который может позвонить Минэгиси и передать ему информацию? Если он не сможет ему позвонить, то Минэгиси на нас не будет сердиться. Этот мальчишка жив, пока никто не знает, что он мертв.

— Такой человек, как Минэгиси, наверняка имеет несколько способов связи со своими людьми, не только по телефону.

— Например, гонцов? — Почему-то Лимону эта идея нравится. — Точно, у него есть целая куча гонцов, которые бегают и передают сообщения, как в стародавние времена; почему бы такому большому боссу не содержать целый штат гонцов, как думаешь?

— А что насчет цифровых рекламных щитов? Может, его человек может каким-то образом передать сообщение на такой щит. Написать на нем: «Твой сын убит!»

Лимон несколько раз удивленно моргает, уставившись на Мандарина.

— Ты это сейчас серьезно?

— Я пошутил.

— Шутки у тебя дурацкие… — Но, судя по всему, идея его весьма вдохновляет. — А что, нам обязательно нужно такое попробовать. В следующий раз, когда мы закончим работу, давай напишем сообщение клиенту на гигантском видеоэкране на бейсбольном стадионе: «РАБОТА ВЫПОЛНЕНА! ГРАНДИОЗНЫЙ УСПЕХ!»

— И какой в этом смысл?

— Это будет весело! — Лимон улыбается как маленький ребенок. Затем он достает из кармана кусочек бумаги и начинает что-то писать на нем шариковой ручкой, откуда-то появившейся в его пальцах. — Вот, возьми это.

Он протягивает бумажку Мандарину, и тот забирает ее. Это лотерейный билет из супермаркета.

— Не, ты посмотри на обороте, — говорит Лимон. — Переверни его.

Мандарин переворачивает билет и обнаруживает там нарисованный паровозик с круглым лицом. Сразу даже и не скажешь, хорошо он нарисован или плохо.

— Это еще что такое?

— Это Артур. Я имя его тоже там написал. Застенчивый поезд бордового цвета. Он очень старательный в работе и гордится тем, что у него никогда не было ни одной аварии. Ну, понимаешь, ни одной аварии, это его личный рекорд. Он очень старается, чтобы его удерживать. У меня не было наклейки с ним, так что я его для тебя сам нарисовал.

— Зачем он мне?

— Потому что у него никогда не было аварий! Это вроде талисмана на удачу.

Даже ребенок не смог бы поверить в нечто настолько неубедительное, но Мандарин уже махнул рукой на споры с Лимоном, так что он просто складывает лотерейный билет пополам и засовывает его в задний карман.

— Ну, на самом деле один раз в его жизни все же случилась авария по вине Томаса.

— И какой тогда в нем толк?

— Но Томас тогда сказал ему одну очень важную вещь.

— Какую еще?

— «Рекорды устанавливают, чтобы их побили».

— Не очень-то мило с его стороны было говорить это тому, чей рекорд он только что «побил»… Удивительно, что ты так любишь этого типа.

Нанао возвращается в первый ряд четвертого вагона. Согласно информации от Марии, хозяин чемодана находится в третьем вагоне. Ему не нравилось, что они так близко, но на самом деле в любом месте в поезде он чувствовал бы себя «слишком близко», так что самым простым и разумным в данной ситуации было просто сесть на свое место, указанное в билете.

Он думает про Лимона и Мандарина. «Так это они — хозяева чемодана?» У него такое чувство, что сиденье синкансэна под ним медленно уходит в пол, а потолок опускается, стремясь раздавить его. Лимон и Мандарин — хладнокровные и безжалостные убийцы — выглядят как настоящие головорезы и действуют соответственно. Нанао вспоминает, как ему об этом рассказывал посредник.

Сначала он думал перенести чемодан куда-нибудь поближе к своему месту — например, спрятать его за панелью мусороприемника в тамбуре между четвертым и третьим вагонами, — но потом отказался от этой мысли. Когда он будет его переносить, велик риск, что его кто-нибудь заметит. Так что лучше всего оставить его там, где он сейчас. «Все будет хорошо, все получится… — Нанао снова и снова повторяет это себе. — Больше никаких непредвиденных ситуаций». «Ты это сейчас серьезно? — насмешливо шепчет ему внутренний голос. — Когда бы и что бы ты ни делал, происходят ситуации, которые ты даже предположить не мог, и буквально все переворачивается с ног на голову. Разве так не было всегда, всю твою жизнь? С того самого случая, как тебя похитили по дороге домой, когда ты учился в младшей школе…»

Проводница катит мимо него тележку с напитками. Нанао поднимает руку.

— Будьте добры апельсиновый сок.

— Продан. Обычно он у нас всегда есть, но именно сейчас весь закончился.

Нанао невозмутим. Он чуть было не сказал ей в ответ: «Я должен был догадаться». Он привык к такого рода мелким неудачам. Всякий раз, когда он отправляется в магазин за новыми туфлями, обувь его любимого цвета оказывается продана, а среди оставшейся нет его размера. Если он стоит в очереди в кассу, очередь к соседней кассе всегда движется гораздо быстрее. Когда он вежливо пропускает пожилого человека в лифт и заходит вслед за ним, включается сигнал перегрузки. Это уже давно стало частью его повседневной жизни.

Нанао берет газированную воду и расплачивается.

— Ты всегда такой нервный и такой параноик, что просто притягиваешь к себе удары судьбы, — однажды сказала ему Мария. — Тебе нужно научиться расслабляться. Когда ты чувствуешь, что вот-вот перегоришь, выпей чаю, сделай несколько глубоких вдохов, потренируйся выводить пальцем на своей ладони иероглифы «человек» или, к примеру, «роза»[86]. Займись чем-нибудь, что тебя успокаивает.

— Я такой нервный не потому, что у меня такой склад характера, и не потому, что я застрял в плену своих собственных переживаний или чего-то подобного. Это исключительно результат моего личного опыта. Мне всю жизнь не везет, — ответил ей тогда Нанао.

Он открывает банку газировки и делает глоток. Во рту начинает неприятно покалывать из-за крошечных лопающихся пузырьков газа. Он быстро проглатывает газировку, и она попадает ему не в то горло.

«Я спрятал чемодан. Мы скоро прибываем в Омия. Если я буду просто сидеть тихо, скоро все закончится, и даже практически пройдет по плану, разве что я сойду не в Уэно, а в Омия. Я встречусь с Марией, пожалуюсь ей, что работа оказалась вовсе не такой простой, как она обещала, и на этом все закончится».

Чем больше он говорит это себе, тем большее его охватывает волнение.

Нанао опускает спинку своего сиденья и старается расслабиться. Делает глубокий вдох, раскрывает левую ладонь и пытается выводить на ней иероглифы правым указательным пальцем — РО-ЗА; но это оказывается неожиданно щекотно, он инстинктивно отдергивает руку…

…И задевает банку с газировкой, стоящую на раскрытом столике. Банка опрокидывается и с веселым постукиванием катится по полу в противоположный конец вагона, ускоряясь благодаря движению поезда. Нанао в ужасе вскакивает со своего места и бросается за ней в погоню.

Он, конечно, не настолько оптимист, чтобы надеяться на то, что банка остановится, но даже он удивлен тому, как беспорядочно она мечется вправо и влево. Он суетится, то и дело наклоняется, чтобы поймать ее, снова упускает, извиняется перед другими пассажирами — иными словами, еще как привлекает к себе внимание.

Преодолев таким образом больше половины вагона, банка наконец останавливается. Нанао бросается вниз и хватает ее. Вздохнув с облегчением, начинает подниматься с пола — и в этот момент чувствует острую боль в ребрах. Из его горла вырывается протяжный стон. Еще не поняв, что произошло, он тотчас предполагает, что кто-то напал на него — возможно, хозяин чемодана, — и его прошибает холодный пот, но в этот момент он слышит дребезжащий голос, принадлежащий пожилой женщине: «О-ой, извиняюся», и до него доходит, что это не убийца. Это всего лишь крошечная старушка. По всей видимости, она собиралась встать и выставила вперед свою палку, чтобы опереться на нее, не заметив, что Нанао скорчился на полу прямо перед ней, и задев его ребра концом палки. Судя по всему, она попала в какую-то особенно чувствительную точку, потому что боль оказалась неожиданно сильной.

— Извиняюся, — повторяет она и решительно продвигается в проход, не обращая внимания на Нанао и явно заботясь только о том, чтобы тот поскорее убрался с ее дороги. — Подвиньтеся, молодой человек…

Пробравшись наконец мимо, старушка ковыляет прочь.

Нанао опирается на ближайшее к нему сиденье и массирует свои ушибленные ребра, пытаясь отдышаться. От боли он неудобно скорчивается — и в этот момент встречается взглядом с мужчиной, сидящим позади того кресла, на которое опирается. Одного с ним возраста, одет в строгий костюм — похоже, обычный сотрудник компании. Судя по его виду, легко представить, что он хорош в бухгалтерском учете, финансах или чем-нибудь в этом роде.

— Ты в порядке? — Мужчина выглядит искренне обеспокоенным.

— Я в порядке. — Нанао пытается встать, чтобы продемонстрировать, что он на самом деле в порядке, но в этот момент колющая боль прошивает его грудную клетку. Он сгибается пополам и, обессиленный, падает на сиденье по соседству с мужчиной. — Кажется, все-таки чуть-чуть болит… У меня произошло небольшое столкновение с другим пассажиром. Пытался поднять вот эту банку.

— Какое невезение…

— Да уж, я привык к невезению.

— И часто тебе так не везет?

Нанао бросает взгляд на книгу, которую читает мужчина. Наверное, какой-то путеводитель — там много фотографий отелей и еды.

Боль наконец начинает потихоньку отступать, и Нанао уже собирается встать, как вдруг чувствует непреодолимое желание поговорить с этим человеком.

— Например, — начинает он, — когда я учился во втором классе младшей школы, меня похитили.

Мужчина удивленно приподнимает брови, что должно значить: «С чего это ты вдруг решил со мной таким поделиться?» — но при этом мягко улыбается:

— Ты из богатой семьи?

— Было бы неплохо. — Нанао качает головой. — Но мы были настолько далеки от богатства, насколько ты только можешь себе представить. Из одежды мои родители покупали мне только школьную форму, и я всегда завидовал игрушкам, которые были у других детей. Правда, готов был пальцы себе кусать от зависти. В моем классе учился другой мальчик, у него была полностью противоположная ситуация. Полно игрушек, сотни томов манги, целая куча фигурок… Он был тем, кого обычно называют «счастливчиками» и «везунчиками». Мой друг-счастливчик. Однажды этот мой друг-счастливчик сказал мне: «Ты из бедной семьи, так что у тебя в жизни есть две дороги: стать профессиональным футболистом или гангстером».

— Вот как… — неопределенно отзывается мужчина. Лицо его грустнеет — судя по всему, он глубоко и от души сочувствует маленькому Нанао. — Действительно, есть дети, которым ничего другого не остается.

— Я был как раз таким ребенком. Это кажется довольно экстремальным выбором: стать профессиональным футболистом или ступить на путь криминала; но я был в детстве очень послушным и считал своего друга умным, поэтому выбрал оба варианта.

— Оба варианта? Футбол и… — Мужчина снова в удивлении приподнимает брови и склоняет набок голову.

— И криминал. Моим первым преступлением была кража футбольного мяча. Украв его, я много с ним тренировался, можно сказать, достиг в этом совершенства. В конце концов это определило мой жизненный путь, так что в каком-то смысле я в долгу перед моим другом-счастливчиком. — Нанао удивляется себе: обычно он сдержан и молчалив, а тут вдруг решил открыться незнакомцу. Но в этом человеке что-то есть — он кажется добрым, но при этом в нем чего-то недостает, какой-то жизненной искры, что делает его хорошим слушателем. Он из тех людей, которые всегда готовы спокойно выслушать и посочувствовать — такое производит впечатление. — О чем я хотел тебе рассказать? — Нанао раздумывает несколько мгновений, потом вспоминает: — Точно, о моем похищении.

«Я что, правда собираюсь рассказать ему об этом?»

— Твой друг-счастливчик кажется мне более подходящим кандидатом на роль жертвы похищения, — говорит мужчина.

— Да! — Нанао повышает голос. — Вот именно! Они взяли меня по ошибке. Они думали, что я — это он. Я имею в виду похитителей. Я возвращался домой из школы вместе с моим богатым другом. Я проиграл ему в «камень-ножницы-бумагу» и нес за него портфель. У него был портфель другого цвета и вообще не такой, как у всех нас.

— Особенный портфель?

— Ну да, что-то вроде того. Сделанный на заказ специально для такого счастливчика, как он, — Нанао улыбается. — И я нес его, поэтому они забрали меня. Просто перепутали. Я без конца повторял им, что я не из богатой семьи, что они взяли не того, но они мне не верили.

— Но в конце концов тебя спасли?

— Я сам сбежал.

Похитители потребовали выкуп у родителей друга Нанао, но те даже не восприняли это всерьез, ведь их сын был дома в полной безопасности. Они просто решили, что это чья-то дурацкая шутка. Похитители пришли в ярость и начали издеваться над Нанао, срывая на нем свое разочарование. Тот продолжал настаивать на том, что не был нужным им ребенком, пока они в конце концов не прислушались к его словам. Позвонили его родителям, подумав, что, может быть, смогут получить за него хотя бы немного денег. Деньги есть деньги — какая разница, от кого они получены…

— Мой отец ответил похитителям неопровержимой логикой.

— Что он им сказал?

— Человек не может дать то, чего у него нет.

— Вот как.

— Это просто изумило похитителей, и они сказали моему отцу, что он ужасный родитель. Но я его понимал. Человек правда не может дать то, чего у него нет. Он мог сколько угодно хотеть спасти своего сына, но у него не было денег, чтобы это сделать. Он действительно ничего не мог сделать. Так что я понял, что мне придется самому выбираться. И сбежал.

Отделения в хранилище его памяти начинают открываться одно за другим — клик-клак! — и снова захлопываться. Сцены из прошлого, в которое он теперь вглядывается, казавшиеся покрытыми пылью, — стоило их немного пошевелить и сдуть пыль, как они представали перед ним во всех своих живых красках, и его детство возвращалось, словно все произошло совсем недавно и было почти осязаемым. Невнимательность похитителей, его юношеская энергия и решимость, вовремя опустившийся железнодорожный шлагбаум и подъехавший рейсовый автобус. Нанао вспоминает чувство облегчения, когда автобус закрыл двери и отъехал от остановки, смешанное со страхом из-за того, что у него не было денег на оплату проезда. Клик-клак — в его памяти открываются и распахиваются настежь все новые двери. Когда он вдруг понимает, что есть воспоминания, в которых ему совсем не хочется копаться, уже поздно: двери, которые должны были оставаться закрытыми, уже открыты. Он встречается глазами с умоляющим взглядом другого маленького мальчика. «Помоги мне».

— Что с тобой? — От внимания мужчины в деловом костюме не ускользает перемена, произошедшая с Нанао.

— Детская травма, — отвечает Нанао, используя слово, которым дразнила его Мария. — Был еще один мальчик, которого похитили.

— Кем он был?

— Ну… — На самом деле этого Нанао так никогда и не узнал. Все, что он знал, — это то, что другого мальчика держали вместе с ним. — Это было что-то вроде склада для похищенных детей.

Незнакомый мальчик с короткой стрижкой понял, что Нанао хочет сбежать самостоятельно. «Помоги мне», — сказал он. Но Нанао ему не помог.

— Ты подумал, что он может тебя задержать?

— Я не помню, почему не сделал этого. Может быть, просто сработал инстинкт… Не думаю, что я вообще тогда раздумывал. Просто не помог ему, и всё.

— Что с ним случилось?

— Не знаю, — честно отвечает Нанао. — Он стал моей детской травмой. Я правда не хочу об этом думать. «Странно, почему вообще начал», — размышляет он, закрывая хранилище памяти. Если б мог, то запер бы его на ключ.

— А что похитители?

— Их так и не поймали. Мой отец не стал заявлять в полицию. Сказал, что от этого будет больше проблем, чем пользы, а мне было тем более все равно. Я просто гордился собой, что мне удалось сбежать. Так я понял, что могу что-то сделать самостоятельно… Что вообще заставило меня рассказать тебе об этом? — Ему кажется удивительным, что он вдруг начал проговаривать все это — одно событие за другим. Как говорящий робот, которому нажали на кнопку «пуск». — После того как меня похитили, вся моя жизнь превратилась в череду сплошных неудач. Несмотря на то что я усердно готовился к вступительному экзамену в старшую школу, когда я его сдавал, мальчик на соседнем со мной месте не переставая чихал, и я в итоге провалился.

— Из-за него у тебя не получалось сосредоточиться?

— Нет, дело не в этом. Когда он в очередной раз оглушительно чихнул, из его носа вылетела огромная сопля и приземлилась прямо на мой лист с ответами. Я перепугался и попытался ее стереть, и из-за этого все мои ответы, над которыми я так тщательно работал, размазались. Даже мое имя стало невозможно прочесть.

Семья Нанао не могла оплатить его обучение, поэтому он должен был набрать достаточное количество баллов на экзамене, чтобы поступить в государственную школу, но благодаря сопливому носу какого-то случайного мальчишки с аллергией все его надежды пошли прахом. Родители никогда ни на что не реагировали слишком эмоционально, так что и в тот раз они не были особенно рассержены или расстроены.

— Тебе и правда очень не везет.

— Помой машину — и пойдет дождь… Ну разве что мыть машину специально, если хочется, чтобы пошел дождь.

— Что это значит?

— Это закон Мерфи[87], о нем как-то раз по телевизору рассказывали. История всей моей жизни.

— А, точно, закон Мерфи… Я помню, когда книга вышла.

— Если когда-нибудь увидишь меня в очереди в кассу, становись в другую очередь. Любая, в которой не будет меня, станет двигаться гораздо быстрее.

— Я это запомню.

Телефон Нанао начинает вибрировать. Он смотрит на имя звонящего — это Мария. Нанао испытывает смешанное чувство радости от ее звонка и раздражения из-за того, что приходится прерывать этот необычный разговор. Что-то вроде раздражения. Он цокает языком, произнося это слово про себя по слогам: «раз-дра-же-ни-е».

— Моим ребрам уже, кажется, гораздо лучше. Спасибо, что выслушал меня.

— Но я не сделал ничего особенного, — смущенно отвечает мужчина. В выражении его лица нет тревоги или обеспокоенности, хотя сейчас оно, может быть, кажется чуть менее расслабленным, чем прежде. «Как будто из его эмоционального контура выдернули шнур питания…»

— Я думаю, ты умеешь вызывать людей на откровенность, — говорит Нанао. — Тебе это кто-нибудь когда-нибудь говорил?

— Но… — Мужчина, кажется, решает, что Нанао его осуждает. — Я правда ничего такого особенного не сделал.

— Как священник, который может заставить тебя говорить просто потому, что он сидит рядом и слушает. Ты прямо как ходячая исповедальня или как ходячий священник.

— Я полагаю, большинство священников умеют ходить. В любом случае я всего лишь учитель на подготовительных курсах.

Эти слова звучат у Нанао в голове, когда он идет по вагону. Прижимая телефон к уху, слышит в нем возмущенный голос Марии:

— Долго же ты не отвечал!

— Я был в туалете! — заявляет он на весь вагон.

— Да у тебя там полно свободного времени, как я посмотрю… Хотя, с твоим-то везением, в туалете, скорее всего, закончилась туалетная бумага или ты напи́сал себе на руки…

— Не стану этого отрицать. Что случилось?

Ему кажется, что он слышит ее недовольное дыхание, но, возможно, это всего лишь шум синкансэна. Нанао стоит прямо в месте соединения двух вагонов. Металлические пластины пола двигаются, как сустав живого существа.

— «Что случилось», он спрашивает… Ты вроде как спокоен. Поезд уже практически в Омия. Убедись, что ты сможешь сойти на этот раз. Что будешь делать с телом господина Плохого Волка?

— Не напоминай мне о нем. — Из-за движения поезда ему трудно удерживать равновесие.

— Впрочем, да, даже если его тело обнаружат, не представляю, чтобы кто-нибудь мог связать это с тобой.

«Точно», — думает Нанао. Никто почти ничего не знает о Волке, включая его настоящее имя. Трудно даже представить, какая трудная работенка предстоит полиции по идентификации тела.

— Не сомневайся, что я выйду в Омия, хорошо?

— Я уверена, что с этим у тебя не будет никаких проблем. Просто хотела еще немного надавить на тебя, на всякий случай…

— Надавить?

— Я только что говорила с нашим клиентом. Сказала ему, что чемодан у моего лучшего исполнителя, но он не смог выйти в Уэно. Я хочу сказать, я уверена, что у тебя не будет больших затруднений с тем, чтобы выйти в Омия, но подумала, что должна держать его в курсе. Это просто деловая этика. Новых работников компаний всегда же учат, что они должны сообщать обо всех проблемах и нестыковках своим начальникам.

— Он разозлился?

— Побелел как лист бумаги. Я не видела его лица, но могу тебе точно сказать, что вся кровь от него отхлынула.

— Почему он побелел? — Нанао понял бы, если б их клиент разозлился. Но такая реакция вызывала у него ощущение, что все гораздо серьезнее, чем обыкновенное рабочее задание, и что его дурное предчувствие обязательно сбудется.

— Наш клиент получает приказы от другого клиента. Можно сказать, мы субподрядчики у другого субподрядчика.

— Но такое происходит довольно часто.

— Конечно же, происходит. Но главный заказчик, для которого мы делаем эту работу, находится в Мориока, и его зовут Минэгиси.

Поезд раскачивается из стороны в сторону. Нанао теряет равновесие и хватается за ближайшую ручку. Затем снова подносит телефон к уху.

— Как ты сказала? Я не расслышал.

Когда он повторяет свой вопрос, поезд въезжает в тоннель. За окнами мгновенно темнеет. Салон наполняется шумом — низким и громким, как вой какого-нибудь животного. Когда он был маленьким, Нанао каждый раз столбенел от ужаса, стоило поезду въехать в тоннель. Он чувствовал себя так, будто в темноте вокруг рыщет и принюхивается огромное чудовище — оно прижимается мордой к окнам снаружи, выбирая, кого бы из пассажиров ему сожрать. Ему казалось, что эта тварь поворачивает голову и, облизываясь, останавливает на нем свой жадный взгляд: «Где тут маленький дрянной мальчишка? где тут маленький непослушный мальчишка? ты уже готов стать моим ужином, маленький дрянной мальчишка?» — и он калачиком сворачивался на сиденье и старался не двигаться. Сейчас Нанао понимает, что, по-видимому, это был крепко засевший в нем страх быть опять по ошибке похищенным. В детстве он был уверен: если чудовище и заберет кого-нибудь из пассажиров, то это точно будет он.

— Минэгиси. Ты слышал о нем? Ты, по крайней мере, должен знать это имя.

Несколько мгновений Нанао вообще не понимает, о чем говорит ему Мария, затем в его голове что-то щелкает, и когда это происходит, его желудок скручивает спазм.

— Минэгиси? Ты хочешь сказать, тот самый Минэгиси?

— Не знаю, что ты имеешь в виду под словами «тот самый».

— Тот, который отрезал руку женщине за то, что она опоздала.

— На пять минут. Всего на пять минут опоздала.

— Он один из тех персонажей, которые всегда появляются в страшных историях, которыми пугают молодых гангстеров. Я слышал разные сплетни. Говорят, он ненавидит, когда люди выполняют свою работу недостаточно хорошо… — Нанао чувствует, как на него накатывает волна дурноты. В сочетании с тем, что пол под ним непрестанно раскачивается, этого почти достаточно, чтобы он сейчас упал в обморок.

— Понимаешь? — говорит Мария. — Понимаешь теперь, что я имею в виду? У нас неприятности. Ведь мы выполнили нашу работу недостаточно хорошо.

— Не может быть, чтобы это все происходило на самом деле! Ты уверена, что главный заказчик — Минэгиси?

— Не на сто процентов, но мне кажется, что так оно и есть.

— Если тебе просто кажется, тогда мы не можем знать наверняка.

— Это так. Но наш клиент был просто в ужасе, как будто боялся, что Минэгиси с ним сделает. Я сказала ему — что случилось, то случилось, и, если ты сойдешь в Омия, это не будет такой уж большой проблемой, так что ему нужно утереть свои слезы и держать подбородок повыше.

— Ты думаешь, Минэгиси знает, что произошло? Я имею в виду, что я не вышел в Уэно. Что я не выполнил работу правильно.

— Сомневаюсь. Полагаю, это зависит от того, как наш клиент с этим справится. Возможно, он слишком напуган, чтобы сообщить обо всем Минэгиси, — а возможно, наоборот, бросится со всех ног ему признаваться, боясь, что в противном случае с ним произойдет что-нибудь еще более ужасное.

— Послушай, был же кто-то, кто позвонил тебе и сообщил, где конкретно находится чемодан? — Нанао вспоминает этот момент: сразу после того, как синкансэн покинул станцию Токио, Мария получила информацию о том, что чемодан находится в багажном отделении между третьим и четвертым вагонами. — А это значит, что тот, кто передал тебе информацию, все еще может находиться в поезде.

— Возможно. И что, если так?

— А то, что этот человек на моей стороне, он в нашей команде охотников за чемоданом. Верно? — Мысль о том, что у него в поезде есть союзник, обнадеживает Нанао.

— Я бы на твоем месте не рассчитывала на это. Работой этого человека было просто подтвердить местонахождение чемодана и позвонить мне. Скорее всего, он вышел на Уэно. — (Нанао должен признать, что она, скорее всего, права). — Ну что, ты уже начал немного нервничать насчет того, что, если не выполнишь эту работу, у тебя будут серьезные неприятности?

— Я всегда делаю все, что в моих силах, чтобы выполнить работу как следует. — Произнося эти слова, Нанао сам себе утвердительно кивает.

«Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь когда-либо настолько старался, чтобы все прошло идеально. Конечно, это зависит от того, что понимать под словом “идеально”, но я никогда не витаю в облаках, я всегда делаю шаги последовательно, я никогда не жалуюсь на то, какими бедными были мои родители, я никогда не поддаюсь отчаянию и не сваливаю вину за мои неудачи на преследующее меня проклятие; я просто украл тот футбольный мяч и старался как можно лучше научиться им владеть… Почему, почему вместо уважения окружающих я получаю лишь их насмешки?»

— Ты и выполняешь свою работу как следует. Просто ты невезучий. Не знаю, что еще может произойти.

— Все будет хорошо. — Конечно, он говорит это в большей степени себе, нежели Марии, пытается убедить свою судьбу в том, как все должно сложиться… — Я спрятал чемодан. Мы почти что прибыли в Омия. Как только я сойду там, работа будет выполнена. У Минэгиси не будет причин для ярости.

— Надеюсь, ты прав. Но я уяснила одну важную вещь с той поры, как мы начали работать вместе. Жизнь полна невезения; оно просто где-то подстерегает нас и ждет удобного момента. Дело, которое на первый взгляд невозможно провалить, может неожиданно обернуться неприятностями. Но даже если с самим делом всё в порядке, всегда может произойти еще что-нибудь ужасное, помимо этого. Каждый раз, когда ты отправляешься на задание, я обнаруживаю все новые и новые варианты, как все может обернуться крахом. Закон подлости срабатывает всякий раз — вот что я твердо выучила.

— Но каждый раз ты повторяешь мне, что это простая работа.

— И каждый раз говорю тебе правду. Это ведь не моя вина, что, куда бы ты ни пошел, тебя всюду преследуют неприятности. Ты можешь постучать по каменному мосту молотом, проверяя его на прочность перед тем, как переходить реку, но этим же молотом ты заденешь пчелу, мирно сидевшую на мосту, она разозлится, ужалит тебя, и ты свалишься в воду. С тобой всегда так. Держу пари, ты никогда не играл в гольф, я права?

«С чего это она вдруг?» — удивленно думает Нанао.

— Что?.. А, ну да, не играл.

— И не играй. Ты загонишь мяч в лунку, потом сунешь туда руку, чтобы достать его, из лунки выскочит крыса и вцепится тебе в палец.

— Глупость какая. Откуда крысе взяться в лунке для гольфа?

— Потому что это ты будешь играть в гольф. Говорю же тебе: ты просто гений по части того, как влипать в неприятности.

— Ты должна подыскать мне работу, в которой заданием будет провалить задание. Возможно, тогда все пройдет идеально, — шутит Нанао.

Но Мария не смеется.

— Нет. Потому что именно в этом случае идеальное исполнение окажется провалом.

— Закон Мерфи.

— Ты про Эдди Мерфи?

Нанао внезапно охватывает тревога.

— Я должен проверить чемодан. — Он смотрит в сторону головы поезда.

— Хорошая идея. Когда речь идет о тебе, высока вероятность, что спрятанный чемодан может исчезнуть.

— Не пугай меня, пожалуйста.

— Будь осторожен. Твоя проверка тоже теоретически может привести к каким-нибудь неприятностям.

«Тогда что же мне делать?!» — хочет закричать Нанао, но ему приходится признать, что у Марии действительно есть основания так говорить.

Он освобождает руки и лодыжки Кимуры от скотча, и теперь тот свободен, но Принц совсем не ощущает по этому поводу беспокойства. Если Кимура поддастся эмоциям и даст волю своему гневу, жизнь его сына окажется в опасности. Он это прекрасно знает. И, скорее всего, ему не приходит в голову, что Принц блефует. Возможно, он понимает, что Принц — не тот человек, чтобы лгать о чем-то подобном. И теперь Принц попросил Кимуру о помощи, так что если тот выполнит свою работу хорошо, то может надеяться, что это спасет его сына. Из этой ситуации Кимура может извлечь для себя немало пользы, так что шансы, что он сознательно подвергнет своего сына опасности, исчезающе малы. До той поры, пока человек надеется, что все еще может обойтись, он не попытается совершить ничего отчаянного.

— Чего ты от меня хочешь? — угрюмо спрашивает Кимура, растирая затекшие лодыжки. Для него, должно быть, унизительно спрашивать указаний у того, кого он ненавидит, но он изо всех сил старается сдерживать эмоции. Принц находит эту его внутреннюю борьбу весьма забавной.

— Мы вместе пойдем в один из тамбуров немного дальше к хвосту поезда. Ты знаешь, что там в стенах находятся мусороприемники? Чемодан спрятан там.

— Он поместился в мусорное ведро?

— Нет. Я тоже об этом не знал, но в стене, оказывается, есть панель, которую можно открыть.

— И парень в черных очках спрятал его там? Ну хорошо, мы заберем чемодан, а дальше что? Это же чемодан, значит, он не такой уж маленький. Если мы принесем его сюда и спрячем возле сидений, нас найдут. И поставить его на сиденье и попытаться прикрыть собственными телами тоже вряд ли хорошая идея.

Принц тоже об этом думал. Чемодан, конечно, не является крупной моделью для международных путешествий, но они не смогут спрятать его нигде поблизости от их мест.

— Есть две вещи, которые мы можем сделать, — говорит он, когда они заходят в ближайший тамбур. Там Принц отходит к окну и поворачивается лицом к Кимуре. — Первая — это сделать так, чтобы его взял на время проводник.

— Проводник?

— Да. Отнесем чемодан к проводнику, объясним ему ситуацию и попросим присмотреть за нашим багажом. В вагоне наверняка есть специальная комната для персонала или какое-нибудь другое помещение, где он сможет его оставить. Так владелец чемодана никогда его не найдет.

— И что, ты скажешь, что нашел чей-то потерянный чемодан? Что он упал с полки, и ты не знаешь, кому он принадлежит? Они просто передадут объявление по громкой связи, и все пассажиры синкансэна об этом узнают. За этим чемоданом перед дверями комнаты для персонала встанет целая очередь.

— Я бы сочинил историю получше этой. Например, что «это мой чемодан, но дедуля, который сидит со мной рядом, глаз с него не спускает, так что я боюсь, что он хочет его украсть, так что не будете ли вы так любезны подержать его у себя, пока мне не нужно будет сходить с поезда?» Что-нибудь вроде этого. — Говоря о «дедуле, сидящем рядом с ним», Принц показывает пальцем на Кимуру.

— О, ну конечно, это совсем не выглядит подозрительным.

— Совсем не выглядит, если это говорит такой примерный школьник, как я.

Кимура фыркает, демонстрируя свое полное презрение к подобному плану. Однако очевидно, что в глубине души он почти не сомневается, что Принцу, скорее всего, без особого труда удастся обмануть проводника.

— Но все-таки, если ты отдашь чемодан проводнику, он будет не при тебе.

— Я смогу получить его обратно, когда мы доберемся до Мориока, а если с этим возникнут проблемы, я могу просто оставить его у проводника. Я хочу узнать, что там внутри, но мне гораздо важнее его спрятать. Так я смогу получить влияние на людей, которые хотят им завладеть.

— Что, как в истории с твоими одноклассниками и карточками с роботами?

— Именно. Но я также думал и кое о чем другом, что я могу сделать с ним. А именно — просто забрать его содержимое. Чемодан, о котором так беспокоился мужчина в черных очках, имеет замок с четырехзначным кодом. Можно перепробовать много различных комбинаций, и в конце концов чемодан откроется.

— Ты собираешься попробовать каждую из возможных комбинаций? Ты хоть представляешь, сколько их всего?.. Удачи тебе, мальчик.

Кимура, вне всяких сомнений, считает это глупой идеей, которую мог предложить разве что маленький ребенок. Принц в очередной раз чувствует сожаление к этому человеку и его неспособности вырваться из плена своих предрассудков.

— Дедуля, этим не я буду заниматься, а ты. Возьмешь его с собой в туалет и начнешь пробовать разные комбинации.

— Черта с два я буду это делать. Да еще и в туалете? Ну уж нет.

Принц с трудом сдерживает смех, глядя на то, как легко Кимура теряет самообладание.

— Дедуля, я уже устал снова и снова повторять тебе, что если ты не будешь делать, как я тебе говорю, твой сын окажется в опасности. Так что для тебя же лучше просто взять чемодан, пойти с ним в туалет и начать развлекаться там с кодовым замком. Гораздо, гораздо лучше.

— Если я буду так долго торчать в туалете, проводник заметит.

— Я буду все время приходить и проверять, как у тебя дела. Если там выстроится очередь, я дам тебе знать. Ты сможешь выйти, подождать, пока все сделают свои дела, а потом вернуться. Это же не преступление — пытаться открыть кодовый замок чемодана; можно придумать множество подходящих объяснений.

— Да я буду поворачивать эти колесики до самой своей смерти! Я не хочу состариться, сидя в туалете и ковыряясь с кодовым замком.

Принц следует дальше. Он входит в следующий вагон, идет по проходу, представляя себе, что думает сейчас Кимура, тащась за ним. Он совсем близко, смотрит в спину человека, который столкнул его сына с крыши… Вне всяких сомнений, он хочет наброситься на него. Его желание совершить насилие почти осязаемо. Если б ситуация позволяла, он схватил бы Принца за руку, притянул к себе и задушил бы. Но Кимура ничего не может сделать. В синкансэне слишком много людей, но что гораздо важнее — жизнь его сына висит на волоске.

Представляя себе отчаяние Кимуры, от которого тот бессильно до боли сжимает зубы, Принц чувствует охватывающие его волны удовольствия.

— Дедуля, — говорит он, обернувшись через плечо, когда они проходят через шестой вагон. О да, лицо Кимуры превратилось в уродливую перекошенную маску сдерживаемого гнева. Принц находит это зрелище просто восхитительным. — Тебе не придется так уж долго искать нужную комбинацию. Это от четырех нулей до четырех девяток, то есть всего десять тысяч возможных вариантов. Скажем, ты будешь пробовать одну комбинацию в секунду, это будет десять тысяч секунд. То есть примерно сто шестьдесят семь минут. Меньше двух часов пятидесяти минут. И это даже не будет настолько долго. Возможно, ты сможешь пробовать больше одной комбинации в секунду, и еще…

— Ты все это в уме можешь посчитать? Какой умный мальчик! — Кимура пытается говорить издевательским тоном, но это только делает его еще глупее в глазах Принца.

— …И еще, ты сам удивишься тому, насколько я удачлив. Даже если я действую более или менее случайным образом, обычно все складывается в мою пользу. Я всегда выигрываю в лотереях и побеждаю в розыгрышах. Так всегда было, всю мою жизнь. Это практически можно назвать магией. Так что я почти уверен, что ты подберешь нужную комбинацию довольно-таки быстро. Может быть, за первые полчаса, где-нибудь между четырьмя нулями и тысячей восемьюстами.

Они заходят в следующий тамбур. Он пуст. Принц подходит прямо к мусороприемнику на стене.

— Что, это здесь? — Кимура стоит у него за спиной.

— Вот, смотри, дедуля, — он показывает на небольшую выпуклость. — Нажми эту кнопку, потом потяни на себя и поверни.

Кимура делает, как он сказал: протягивает руку, с силой нажимает, тянет, поворачивает. Панель отщелкивается от стены. Кимура издает тихий удивленный возглас. Принц подходит ближе, и они заглядывают внутрь вместе. На верхней полке лежит черный чемодан.

— Вот он. Давай, сними его оттуда, дедуля.

Кимура слегка ошарашен обнаружением секретного хранилища за стеной, но слова Принца возвращают его в реальность. Он дотягивается до чемодана обеими руками и вытаскивает его с полки. Когда он ставит его на пол, Принц аккуратно закрывает панель и запирает мусороприемник.

— Отлично, дедуля, теперь иди туда и займись кодовым замком, — он показывает пальцем на дверь туалета. — Нам нужно договориться об условных сигналах. Если возникнет проблема, я постучу. Другой пассажир тоже может попробовать постучать, так что наш стук будет особенным. Итак, если здесь возникнет очередь и тебе нужно будет ненадолго выйти, я постучу пять раз подряд без перерыва: тук-тук-тук-тук-тук. Сомневаюсь, что кто-нибудь будет стучать пять раз подряд. А если кто-нибудь, кто может доставить проблемы, окажется поблизости, то я постучу два раза подряд и еще один раз после паузы, вот так: тук-тук, тук.

— Кто, например, может доставить проблемы?

— Например, мужчина в черных очках.

Говоря это, Принц представляет себе того человека, который выглядел крайне обеспокоенным, и думает, что даже если кража чемодана будет обнаружена, он практически наверняка сумеет выкрутиться. Есть два типа людей: те, кого легко обвести вокруг пальца, и те, кого трудно. Это имеет мало отношения к уму человека и его способностям, скорее это связано с характером и особенностями психики. Люди, с которыми можно проделывать подобное, не становятся с возрастом проницательнее, поэтому-то в мире всегда будут существовать мошенники и преступники.

— Или другой мужчина, который искал чемодан, — добавляет Принц. Тот выглядел гораздо более опасным — так, будто мог в любое мгновение применить силу. — Если кто-нибудь из них появится поблизости, я постучу дважды, а потом еще один раз.

— Тук-тук, тук. И что мне тогда делать?

Принц не может сдержать улыбку. Кимура уже полагается на него, ждет от него принятия решений. Ему почти хочется заставить его думать самостоятельно.

— Это будет зависеть от ситуации, дедуля. Просто жди внутри и будь наготове. Когда этот человек уйдет, я еще раз постучу, только один раз.

— А что, если он не уйдет?

— Тогда я что-нибудь придумаю. В любом случае вряд ли кто-нибудь догадается, что ты сидишь тут и пытаешься взломать комбинацию замка, так что я сомневаюсь, что они будут ждать под дверью слишком долго.

— Да уж, нечего сказать, очень подробный план…

Кимура хочет его подколоть, но Принц не принимает это всерьез. Он не видит смысла в особенно сложном плане. Гораздо важнее быть готовым к любому изменению ситуации, быть гибким, сохранять спокойствие, когда что-нибудь произойдет, и принимать решения, исходя из текущего положения дел.

— Хорошо, дедуля, теперь дело за тобой. Найди эту комбинацию. Открой чемодан. На старт — внимание — марш! — Принц тянет Кимуру за рукав в направлении туалета.

— Слушай, не воображай тут, что ты великий и всемогущий и можешь раздавать приказы направо и налево. Я, в конце концов, взрослый человек. Думаешь, я буду делать все, что ты скажешь?

— Вот именно. Если я вернусь, а тебя не будет в туалете, если ты попытаешься сбежать, я просто сделаю один звонок. Ну, ты в курсе, моему знакомому в больнице… И все, конец твоему мальчику. Телефон — опасная штука, правда? С ним можно такие вещи проделывать…

Кимура испепеляет его взглядом, но Принц не обращает на это внимания. Он просто открывает дверь туалета. Ворча, Кимура заходит внутрь. Щелкает замок.

Принц смотрит на часы. Почти приехали в Омия, но до Мориока еще достаточно времени. Возможно, они успеют открыть чемодан до того момента.

Пока Принц стоит в тамбуре и ждет, двери пятого вагона со стороны хвоста поезда открываются со звуком, похожим на порыв ветра.

В тамбур входит мужчина в черных очках. Крепкий молодой человек в короткой джинсовой куртке и брюках-карго. Вокруг глаз у него мелкие морщинки, отчего его лицо кажется добрым — как будто он часто улыбается. Принц старается выглядеть естественно, делая шаг к двери туалета и постукивая по ней сначала дважды, затем один раз. Он хочет создать впечатление, что он некоторое время здесь ждал, когда туалет освободится, но уже решил махнуть на это рукой. Затем поворачивается, как если бы только сейчас заметил человека в черных очках.

— А ваш друг, который недавно слишком много выпил, — говорит он, — он в порядке?

— А, это ты… — Едва заметное раздражение появляется и тотчас пропадает на лице мужчины, но от внимания Принца оно не ускользает. «Он думает, что я — заноза», — отмечает он про себя. В этой реакции нет ничего необычного. Некоторые взрослые восхищаются примерным учеником, но для некоторых нет ничего более раздражающего, чем примерный ученик.

— Он в отключке. Все еще спит. С пьяными всегда столько проблем, верно? — Он останавливается, трет пальцами лоб. Потом поворачивается к мусороприемнику на стене и оглядывается на Принца.

— Что-то не так? — услужливо спрашивает тот, хотя прекрасно знает, что мужчина хочет сделать: проверить, там ли еще чемодан. Он спрятал его совсем недавно — Принц предполагал, что пройдет немного больше времени, прежде чем он придет его проверять. «Он гораздо более нервный, чем я мог подумать». Принц несколько корректирует свою оценку. По всей видимости, этот мужчина относится к типу людей, которые, выйдя из дома, тотчас начинают беспокоиться о том, закрыли ли они за собой дверь и выключили ли газ.

— А, н-нет, ничего. — Совершенно очевидно, что мужчина хочет, чтобы Принц поскорее оставил его в покое и пошел куда-нибудь еще. Он не выходит из себя, но явно сильно взволнован.

Принц делает вид, что смотрит на свой мобильный телефон, словно ему кто-то звонит.

— Да, я слушаю, — говорит он в трубку, как будто действительно с кем-то разговаривает, и делает шаг в направлении двери. Он предполагает, что мужчина попробует открыть панель, если будет думать, что его никто не видит. Ну да, так и есть, боковым зрением он замечает его нервозную суету возле панели мусороприемника. Потом раздается тихий щелчок — видимо, панель открывается. Принц заставляет себя не смотреть и только представляет себе потрясенное лицо мужчины, обнаружившего, что его чемодан пропал. Он с трудом подавляет улыбку.

— Да сил моих больше нет! — плачущим голосом восклицает мужчина.

Принц завершает свой фальшивый звонок по телефону и возвращается обратно к двери туалета. Когда он невинным голосом снова спрашивает мужчину, все ли у того в порядке, тот ничего не отвечает — просто стоит там, бледный как лист бумаги, и пялится на открытый мусороприемник, даже не позаботившись о том, чтобы закрыть панель.

— Ух ты, да тут стена открывается, — беззаботно говорит Принц.

Мужчина вцепляется обеими руками себе в волосы, потом снимает очки и ожесточенно трет глаза. Его жестикуляция настолько похожа на шаблонное изображение ужаса, что Принц не удивился бы, увидев подобное в современной манге; вот только мужчина явно не пытается выглядеть забавным. Он просто ошеломлен. Но затем произносит фразу, смысл которой Принцу непонятен: «Я так и знал».

— Вы так и знали? Знали что?

Судя по всему, все еще пребывая в шоке, мужчина даже не пытается увильнуть от честного ответа:

— Здесь был чемодан, чемодан, с которым ты меня видел раньше, мой чемодан, я положил его сюда…

— А зачем вы положили его сюда? — Принц опять играет роль наивного и всегда готового помочь ученика средней школы.

— На то были свои причины.

— А теперь он пропал? Но что вы имели в виду, когда сказали, что так и знали?

— Я знал, что это случится.

«Он знал, что чемодан будет украден, — эта мысль немного смущает Принца. — Не хочет ли он сказать, что он знал, что я украду его?» Возможность того, что мужчина мог раскрыть его план, представляется настолько невероятной, что Принц едва не обвиняет того во лжи, но для начала он решает проверить свою догадку:

— То есть вы знали, что ваш чемодан пропадет?

— Я не знал, что произойдет именно это, нет, конечно. Если б я знал это наверняка, то не оставил бы его здесь. Просто что-нибудь вроде этого всегда происходит. Все, за что бы я ни взялся, всегда идет шиворот-навыворот. Стоит мне подумать: «О нет, будет ужасно, если это случится, я так надеюсь, что этого не случится», — это обязательно случается. Я думал, что у меня будут большие неприятности, если чемодан исчезнет, так что я пришел проверить, — и конечно же, он исчез. — По мере того как мужчина объясняет, кажется, что он все ближе и ближе к тому, чтобы расплакаться.

«Ах вот оно что». Принц успокаивается.

— Это звучит жестко, — говорит он сочувственно. — Вы сказали, что у вас будут неприятности, если вы потеряете чемодан?

— Большие неприятности. Действительно большие. Я должен был выйти в Омия.

— А разве вы не можете выйти без чемодана?

Мужчина смотрит Принцу в лицо, часто-часто моргая. По всей видимости, такая возможность никогда не приходила ему в голову. Судя по всему, сейчас он представляет, что могло бы случиться, если б он так поступил.

— Думаю, я мог бы… если б хотел провести остаток своей жизни в бегах.

— Что бы ни было в этом чемодане, наверное, это что-то очень важное… — Принц закатывает глаза и дотрагивается пальцами до своего подбородка: он знает, что этот жест выглядит немного наигранным, но надеется, что это заставит мужчину воспринимать его менее серьезно. — О-о-о! — с преувеличенным воодушевлением восклицает он. — Сейчас, когда вы это сказали, я вспомнил, что видел его совсем недавно! Я имею в виду, ваш чемодан.

— Что?! — Глаза мужчины широко распахиваются. — Г-где?!

— Когда я шел в туалет. Там был человек с черным чемоданом. Он был высокий, в пиджаке. С длинными волосами, — Принц описывает внешность человека, который искал чемодан.

Мужчина в черных очках слушает недоверчиво, но, услышав описание, хмурится:

— Лимон или Мандарин.

Принцу непонятно, почему это он вдруг решил заговорить о фруктах.

— Куда он пошел?

— Я не видел. Когда посмотрел во второй раз, его уже не было.

— Вот как… — Мужчина смотрит сначала в сторону хвоста, потом в сторону головы поезда, пытаясь решить, откуда ему лучше начать свои поиски. — А как ты думаешь, в какую сторону он пошел? Что говорит тебе твоя интуиция?

— А?.. Почему вас интересует моя интуиция?

— Все, что я ни делаю, выходит боком. Если я пойду в шестой вагон, то это будет значить, что, кто бы ни взял чемодан, он пошел в противоположном направлении, а если я начну с пятого, — значит, тот, кого я ищу, будет в шестом или дальше. Что бы я ни выбрал, в реальности все перевернется.

— Перевернется? А кто это перевернет?

Мужчина растерянно сглатывает. Затем резко отвечает:

— Кто-то. Как будто кто-то там, наверху, смотрит на нас и дергает за нити наших судеб.

— Я в это не верю, — говорит Принц. — Никто не дергает ни за какие нити. Нет никакого бога судьбы, а если и есть какой-то такой бог, то мне кажется, что он просто высыпал нас всех, как фигурки в стеклянный ящик, — и забыл о нас.

— То есть ты хочешь сказать, что мое невезение — это не вина богов?

— Трудно объяснить. Скажем, у вас есть доска, и вы бросаете на нее несколько разноцветных стеклянных шариков или камешков. Каждый покатится в своем направлении, найдет свой собственный маршрут, но это не потому, что кто-то заранее предопределил их путь или изменил его, когда они падали и катились. Куда они упадут, зависит от их скорости и формы, так что после того, как их бросили, все произойдет естественным путем.

— Это значит, что я просто невезучий от природы и это никогда не изменится — неважно, что я делаю и сколько усилий вкладываю в свою работу…

Принц надеялся немного подколоть мужчину и вывести его из себя, но он никак не ожидал настолько подавленной реакции.

— Какая у вас любимая цифра? — неожиданно спрашивает Принц.

— Что? — Мужчина, похоже, сбит с толку его вопросом, но, несмотря на свое замешательство, отвечает уверенно: — Семь. Тот же иероглиф, с которого начинается мое имя — Нанао; пишется как «семь хвостов»[88]. Поэтому и семь. Хотя любой скажет, что семь — это счастливое число, «счастливая семерка».

— Тогда почему бы не начать с седьмого вагона? — Принц указывает пальцем в сторону головы поезда.

— Я чувствую, что добром все это не кончится, — отвечает мужчина. — Я пойду в другую сторону.

Он направляется в сторону последних вагонов. Синкансэн прибудет в Омия с минуты на минуту.

— Надеюсь, вы его найдете.

Принц делает шаг к двери туалета и стучит один раз.

— Чемодан, который ты ищешь, был все это время у тебя под носом, но ты просто прошел мимо, — тихо, почти про себя говорит он вслед мужчине. — Ты и вправду невезучий.

В вагоне начинает играть мелодия, оповещающая о прибытии поезда в Омия; за ней раздается объявление по громкой связи. На соседнем сиденье ухмыляется Лимон.

— Ну как, волнуешься?

— Да, немного. А ты?

Человек Минэгиси будет ждать их на платформе.

— Не-а. Вообще нет.

— Завидую тебе, — вздыхает Мандарин. — Должно быть, хорошо быть таким примитивным… Знаешь, это ведь твоя вина, что мы вообще во все это вляпались.

— Так я и не отрицаю, — говорит Лимон, жуя какое-то печенье. — Но это не целиком моя вина. Ну, то есть потеря чемодана — это, несомненно, моя вина, но в смерти этого мальчишки не повинны ни ты, ни я, а только он сам.

— Он? — Мандарин указывает на труп возле окна. — Ты имеешь в виду, что он виноват в том, что мертв?

— Ну да. Он не должен был просто вот так взять и умереть. Это эгоистично. Ты так не считаешь? Он даже не оставил нам ни единой зацепки.

Синкансэн начинает сбрасывать скорость. Мандарин встает со своего места.

— Эй, ты куда это? — обеспокоенно спрашивает Лимон.

— Мы подъезжаем к Омия. Я должен пойти и сообщить человеку Минэгиси, что все идет хорошо. Я буду ждать его у двери вагона.

— Ты не собираешься сойти с поезда и сбежать, ведь так?

«Я даже об этом не думал», — вдруг понимает Мандарин.

— Если я сбегу, все, наверное, станет только хуже.

— Если ты сбежишь, я позвоню Минэгиси и скажу ему, что это ты во всем виноват, и пообещаю ему тебя притащить. Знаешь что я буду делать? Буду, скуля, вылизывать ему ботинки и поджимать хвост: «О, господин Минэгиси, я обязательно поймаю этого ублюдка Мандарина, только, пожалуйста, пожалуйста, простите меня, сохраните мне мою жалкую жизнь!» Примерно так.

— Не думаю, что ты способен до такого опуститься. — Мандарин протискивается мимо сидящего неподвижно Лимона и выходит в проход вагона.

Поезд начинает тормозить. Мандарин видит стадион, проплывающий за окнами слева; тот выглядит как какая-то подавляюще огромная крепость или странное видение из сна. Справа виден большой универмаг.

— Только не будь слишком самоуверенным, — говорит ему вслед Лимон. — Это тоже есть в песенке Томаса. «Твои лучшие планы перевернутся вверх дном, если нет сомнения в них…» — напевает он на мотив песенки из мультфильма. — Если не будешь внимательным, может случиться авария, вот о чем песенка!

— Все это не больше чем глупости для поднятия настроения, — снисходительно говорит Мандарин. — В любом случае именно тебе следовало бы прислушаться к сказанному в этой песенке.

— А я никогда не бываю слишком самоуверенным. Я самоуверен ровно настолько, насколько нужно, не больше и не меньше.

— Я про ту часть, где поется о том, что нужно быть внимательным, когда что-то делаешь. Ты все делаешь небрежно, любое дело слишком быстро тебя утомляет… Никакой тщательности, нулевая концентрация внимания.

— Эй, не говори мне про нулевую концентрацию внимания! Я тебе пример приведу. Взять вот «Томаса и его друзей»…

— Опять ты за свое.

— Там есть два персонажа, которых зовут Оливер, ты это знал? Есть паровоз, которого спас Дуглас, а еще есть экскаватор. Большинство людей, когда говорят про Оливера, имеют в виду только паровоз, но на самом деле там два Оливера.

— И что с того?

— Ну, я имею в виду, что обращаю на такие вещи внимание. Так что у меня отличная концентрация внимания.

— Да, пожалуй, — отмахивается от него Мандарин. Ему хочется сказать, что если Лимона волнуют подобные вещи, то в «Анне Карениной» есть три персонажа, которых зовут Николай, но Лимон в ответ на это обязательно скажет: «Анакарренина — это что-то типа риса с карри?», или «У Томаса нет друзей по имени Анна, но зато там есть Энни», или еще что-нибудь в этом роде.

Поезд подъезжает к платформе станции Омия.

Когда Мандарин выходит в тамбур, звучит сообщение, что двери откроются с левой стороны. Он поворачивается к нужной двери. Платформа скользит за окнами слева. На ней стоят люди, ожидающие прибытия поезда.

Мандарин не знает, как выглядит подручный Минэгиси, и даже будет ли это один или несколько человек. «Получится ли у меня вообще найти этого парня?» — думает он обеспокоенно. Но в этот самый момент, когда поезд замедляется до полной остановки, замечает человека за окном, который совершенно точно не имеет никакого отношения к добропорядочным законопослушным гражданам и принадлежит к миру темных переулков и подполья. «Это, вне всяких сомнений, он». Высокий мужчина с зачесанными назад волосами. На нем черный костюм и ярко-синяя рубашка, галстука нет. Мандарин не успевает как следует рассмотреть его лицо, потому что фигура на платформе появляется лишь на мгновение, пока поезд преодолевает последние несколько метров перед остановкой.

Со звуком, похожим на выдох, дверь вагона сначала вздрагивает, а затем отъезжает в сторону.

Мандарин без колебаний выходит на платформу. Поворачивается направо и видит человека в костюме и синей рубашке, который подходит к синкансэну и приближает лицо к стеклу окна, обеими руками прикрывая глаза от бликов света. Он вглядывается в салон поезда, не обращая внимания на двух молодых женщин за окном, которые, похоже, возмущены его поведением, — по всей видимости, проверяет, всё ли в порядке с сыном босса Минэгиси, сидящим с другой стороны прохода у противоположного окна.

— Эй! — окликает его Мандарин.

Мужчина поворачивается, хмурится. Теперь Мандарин видит, что это не какой-нибудь зеленый юнец. Ему около сорока, он держится с достоинством, и, если б он являлся обыкновенным горожанином, — пожалуй, был бы каким-нибудь начальником с несколькими десятками подчиненных. Его волосы аккуратно зачесаны назад. Колючий взгляд, живот подтянутый, телосложение крепкое. Вокруг него в воздухе как будто потрескивает электричество, хотя он просто стоит там и ничего не делает. Нервы Мандарина мгновенно напрягаются.

— Чем могу помочь, приятель? — Мужчина, бросив внимательный взгляд на Мандарина, возвращается к своему занятию.

— Я Мандарин. Видимо, ты и есть человек, которого прислал босс Минэгиси, чтобы убедиться, что его сын со мной и моим партнером.

— А, это ты… — Услышав знакомое имя, мужчина в синей рубашке перестает хмуриться, но затем его лицо снова мрачнеет. — Все идет гладко?

— Более или менее. Трое мужчин, сидящих впритык друг к другу, — это не слишком-то комфортно, сам понимаешь. — Он указывает на окно и тоже заглядывает внутрь. Лимон, все еще сидящий на своем месте, замечает его и машет ему рукой с детской непосредственностью. Все, что остается Мандарину, — это молиться про себя: «Пожалуйста, только не испорти все».

— Он спит? — Мужчина в синей рубашке указывает большим пальцем на окно.

— Кто, мальчик? Да. Когда мы нашли его, он был привязан к стулу и ему не давали спать. Должно быть, он сильно устал. — Мандарин изо всех сил старается, чтобы его голос звучал естественно. Остановка в Омия не слишком долгая. Скоро ему снова нужно будет возвращаться в поезд.

— Так сильно устал, да? — Мужчина скрещивает на груди руки и бросает еще один взгляд в окно, на его лице читается сомнение. Молодые женщины, сидящие за окном, пытаются как-нибудь скорчиться на своих креслах, чтобы избежать его пронизывающего взгляда, лица у обеих страдальческие. Лимон продолжает махать рукой.

— Слушай, я хотел узнать кое-что о Минэгиси, — говорит Мандарин. Он не хочет, чтобы этот человек продолжал всматриваться в мертвого богатенького мальчика.

— Ты хотел сказать, о господине Минэгиси. — Мужчина практически прижимается носом к стеклу. В его спокойном тоне читается уважение к непререкаемому авторитету его босса.

— Да, о господине Минэгиси, — поправляется Мандарин. — Господин Минэгиси действительно такой жесткий, как все о нем говорят? Хочу сказать, я слышал все эти сплетни, но не знаю, что там к чему…

— Он не жесткий по отношению к тем, кто хорошо выполняет свою работу и держит свои обещания. Те, кто не выполняют работу как следует, говорят о нем, что он жесткий. Это естественно, разве нет?

Над платформой разносится мелодия отправления поезда. Мандарин старается скрыть свое облегчение.

— Кажется, мне пора.

«Спокойно, держи себя в руках».

— Похоже на то. — Мужчина в синей рубашке наконец отходит от окна и смотрит на Мандарина в упор.

— Передай Минэгиси, что у нас все идет отлично.

— Господину Минэгиси.

Мандарин поворачивается на каблуках туфель и направляется к двери синкансэна. «Выторговал нам еще немного времени — по крайней мере, пока мы не доберемся до Сэндая», — успокаивает он себя, но чувствует, что глаза человека в синей рубашке буравят его спину. «Держи себя в руках». Его рука непроизвольно тянется к заднему карману, где лежит лотерейный билет, который дал ему Лимон, — тот, на котором нарисован поезд, ни разу в жизни не попадавший в аварии. «Интересно, работает ли эта штука…»

— Эй, послушай! — окликает его вдруг подручный Минэгиси. Мандарин останавливается, уже поставив одну ногу в тамбур. Стараясь вести себя как можно более естественно, он заходит в вагон и оборачивается.

— В чем дело?

— Чемодан у вас, верно? — В выражении его лица нет ни капли подозрения. Похоже, он просто выполняет свой долг, проверяя все по списку.

Мандарин изо всех сил контролирует свое дыхание.

— Разумеется.

— И вы не сделали какую-нибудь глупость — например, положив его куда-нибудь, где не сможете за ним следить?

— Нет, он прямо возле наших сидений. — Под пронизывающим взглядом человека в синей рубашке Мандарину хочется раздраженно прищелкнуть языком.

Он медленно поворачивается и делает следующий шаг в глубь тамбура, когда дверь вагона закрывается. Заходит в третий вагон и возвращается на свое место. Его взгляд встречается со взглядом Лимона.

— Нет проблем, — говорит тот и шутливо показывает большими пальцами вверх.

— Перестань, — шипит на него Мандарин. — Возможно, он все еще смотрит.

Лимон рефлекторно оборачивается в сторону окна, но его движения дерганые, и из-за этого выглядит так, будто он нервничает. Уже собираясь в очередной раз его отругать, Мандарин смотрит в направлении его взгляда. Человек в синей рубашке все еще там — стоит, наклонившись к окну поезда, и наблюдает за ними.

Лимон снова машет. Мандарин не может сказать — возможно, у него просто паранойя, но ему кажется, что синяя рубашка смотрит на них с бо́льшим скепсисом, чем до этого.

— Тише ты, не привлекай его внимание. Он подозревает, что что-то не в порядке, — Мандарин старается говорить так, чтобы движения его губ были едва заметны.

— Расслабься. Поезд уже отправляется. Если уж он начал движение, никто не сможет его остановить. Если ты не сэр Топхэм Хэтт, даже и не думай об этом.

Когда поезд начинает медленно отъезжать от платформы, человек в синей рубашке устремляет на них пронизывающий взгляд. Мандарин в ответ коротко машет ему, как будто прощаясь с коллегой.

Тот поднимает ладонь и коротко дергает сложенными вместе пальцами, как бы говоря — «До скорого!», следуя по платформе за отправляющимся поездом. Затем его лицо внезапно каменеет, а глаза расширяются, и Мандарин удивленно хмурится. «Что случилось?» — недоумевает он, затем поворачивает голову и видит то, во что сам до конца не может поверить: Лимон поднял левую руку мелкого Минэгиси и машет ею, будто играя с огромной куклой. Притом что голова мальчишки прижата к стеклу, а тело опирается на стену, это выглядит совершенно нелепо.

— Что ты творишь?! Перестань! — Мандарин хватает руку Лимона, заставляя его отпустить мелкого Минэгиси. Тело мальчишки валится на Лимона, голова беспомощно падает вперед и утыкается подбородком ему в грудь. Это уже совсем не выглядит со стороны как мирный сон. Охваченный паникой, Мандарин пытается усадить тело обратно.

— Вот дерьмо… — Даже Лимон, кажется, обеспокоен.

Синкансэн набирает скорость, и Мандарин бросает взгляд на стремительно удаляющуюся платформу.

Лицо человека в синей рубашке смертельно серьезно, когда он подносит к уху мобильный телефон.

Им как-то удается наконец усадить тело прямо, чтобы оно не заваливалось в разные стороны.

Мандарин и Лимон одновременно в изнеможении падают на свои места.

— Мы в жопе, — Мандарин не может удержаться от констатации очевидного.

Лимон в ответ на это просто начинает тихо напевать: «Аварии случаются опять и опять, но не стоит о них день и ночь горева-а-ать!..»

Глядя на исчезающую вдали станцию Омия, Нанао отрешенно думает о том, что тут вообще происходит и чем это все обернется. У него ощущение, будто в его голове клубится плотная дымовая завеса, которая не дает нормально циркулировать его мыслям.

Судя по всему, он должен что-то сделать, кроме как просто вернуться на свое место, так что Нанао стоит в тамбуре и смотрит на свой телефон. Он знает, что должен позвонить Марии, но не может заставить себя сделать это. Однако он также знает, что это лишь вопрос времени, когда она позвонит ему сама.

Нанао собирается с мыслями и набирает номер.

Мария отвечает ему прежде, чем в трубке раздаются гудки, как будто все это время она подстерегала свой телефон, как хищная птица — добычу, ожидая момента, чтобы на нее спикировать. У Нанао от этого возникает тяжелое чувство. Даже Мария, всегда такая оптимистичная и гибкая, очевидно, на грани нервного срыва. Возможно, потому, что она знает, насколько опасен Минэгиси.

— На какой поезд ты сел, чтобы вернуться в Токио? — В ее голосе наигранное безразличие, хотя она просто до смерти хочет услышать в ответ, что Нанао уже на обратном пути.

— На тот же, что и раньше. Я в синкансэне «Хаятэ» линии Тохоку. — Он сообщает это как само собой разумеющийся факт, так что это звучит почти легкомысленно. Ему приходится говорить громче обычного из-за шума в тамбуре. Голос Марии в трубке едва различим.

— Что ты имеешь в виду? Ты что, еще не добрался до Омия?

— Мы проехали Омия. Я все еще в «Хаятэ».

Мария некоторое время молчит в замешательстве. Но затем она вздыхает, по-видимому догадываясь по своему прошлому опыту работы с Нанао, что что-то опять пошло не так.

— Да, я думала, что такое может произойти, но не думала, что это действительно произойдет. Видимо, не следовало мне недооценивать тебя…

— Чемодан пропал. Так что я не мог сойти.

— Ты разве его не спрятал?

— Спрятал. А теперь он пропал.

— Тебе нужно жениться.

— Что?

— На своей Неудаче. Вы двое должны пожениться — вы же так подходите друг другу! Я должна бы сейчас порадоваться, но как же меня все это достало…

— Почему ты должна порадоваться?

— Потому что я была права насчет того, что ты не сможешь выйти в Омия. Когда человек оказывается прав, он испытывает чувство удовлетворения, разве нет? Но в данном случае я почему-то очень расстроена.

Нанао не нравятся ее насмешки, но у него сейчас нет времени и сил на жалобы и оправдания. Самое важное сейчас — понять, как выйти из их затруднительного положения.

— Нанао-сэнсэй, у меня еще один вопрос. Я понимаю, что ты не знаешь, где чемодан. Меня это не радует, но я принимаю факты такими, какие они есть. Но почему ты не вышел в Омия? Если чемодан пропал, то, возможно, кто-то забрал его. Синкансэн только что останавливался в Омия, так что мы имеем два варианта. Первый — человек, который взял чемодан, до сих пор в поезде, и второй — кто-то украл чемодан и вышел на станции.

— Ты права.

Нанао обдумывал все это за мгновения до того, как поезд прибыл в Омия, путаясь в собственных торопливых мыслях: должен ли он сойти с поезда, или ему следует остаться и продолжать свои поиски чемодана?

— Так, и почему ты решил не выходить в Омия?

— Было два варианта, и я должен был выбрать один из них. Я выбрал тот, который показался мне более вероятным, пусть даже совсем ненамного.

Нанао пытался оценить, какой из вариантов дает ему больший шанс на возвращение чемодана. Если б он вышел в Омия и попытался найти того, кто его украл, то, скорее всего, у него не получилось бы это сделать. Кто бы это ни был, если б он сел на другой поезд или затерялся в городских улицах, найти его было бы практически невозможно. С другой стороны, если Нанао оставался в поезде и человек с чемоданом тоже был в поезде, можно было по крайней мере надеяться на то, что чемодан удастся вернуть. Вор не сможет покинуть поезд еще в течение некоторого времени, так что, если Нанао хорошенько прочешет весь синкансэн, возможно, ему удастся его поймать. Основываясь на этих рассуждениях, Нанао в конце концов решил, что лучше остаться в поезде. Немаловажным было и то, что, пока едет в синкансэне, он имеет основания сказать, что все еще выполняет задание, а не провалил его окончательно и признал свое поражение. По крайней мере, он надеется, что так оно и есть. Если Минэгиси свяжется с Марией, чтобы проверить состояние дел, она сможет ответить, что Нанао все еще в поезде и изо всех сил старается все уладить.

На самом деле на минуту Нанао все же вышел в Омия. Он должен был по крайней мере проверить платформу, чтобы убедиться, что никто не убегает прочь с чемоданом в руках. Если б он заметил кого-нибудь подозрительного, то сразу бы бросился в погоню. Учитывая длину поезда и кривизну платформы, Нанао, конечно, не мог видеть все происходящее от головы до хвоста, но он твердо решил сделать все, что мог, и стоял на платформе, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону и внимательно наблюдая за происходящим.

На расстоянии нескольких вагонов в сторону хвоста поезда, возле третьего или четвертого вагона, стояли два человека, привлекшие его внимание. Более высокий был одет в черный костюм, и для мужчины у него, по мнению Нанао, были слишком длинные волосы. Мандарин или, может быть, Лимон. Кто бы это ни был, он стоял спиной к Нанао, разговаривая с кем-то другим, кто, по-видимому, ждал его до этого на платформе. С мужчиной постарше, в ярко-синей рубашке. Его манера зачесывать назад волосы напомнила Нанао прическу пожилой дамы, виденную им в одном иностранном фильме, и вызвала у него теплое ностальгическое чувство.

Вскоре высокий человек вернулся обратно в поезд. Нанао уловил взглядом его профиль, но не мог сказать, кто это — Лимон, Мандарин или вообще кто-то совершенно другой. Мужчина в синей рубашке продолжал стоять на платформе, склонившись к окну и глядя внутрь поезда. Не похоже было, чтобы он провожал высокого мужчину. На самом деле было вообще не вполне понятно, что он делал. Все, что мог сказать Нанао, — то, что это точно был либо третий, либо четвертый вагон. Он посчитал.

— Ты сказала, что хозяин чемодана едет в третьем вагоне, так? — уточняет Нанао у Марии, восстановив в памяти все, что он видел на платформе в Омия.

— Верно. По крайней мере, именно так мне было сказано. А ты говоришь, что заметил Мандарина или Лимона у третьего вагона?

— Кого-то, кто похож на одного из них. Что говорит в пользу нашей теории, что именно они — хозяева чемодана.

— Думаю, теперь это что-то более существенное, нежели просто теория.

— Извини, что ты сказала? — Он очень внимателен, но ему трудно расслышать то, что она говорит. Синкансэны известны своей плавной ездой, но качка, особенно в тамбуре, может быть довольно сильной, так что ему приходится сосредотачиваться на том, чтобы удерживать баланс и разбирать ее слова сквозь непрекращающийся грохот колес по рельсам. Как будто поезд пытался помешать ему разговаривать с Марией, его единственным союзником. — В общем, я решил, что лучше остаться в поезде; это дает мне больше шансов вернуть чемодан.

— Да, скорее всего, насчет этого ты прав. Так ты думаешь, что фрукты-близнецы украли его у тебя?

— Это я первый его у них украл. А потом они украли его обратно. Да, это наиболее вероятный вариант. Но если вмешался кто-то третий, тогда все усложняется… Я очень надеюсь, что это не так.

— Если ты надеешься, что это не так, — то, скорее всего, именно так это и есть.

— Нет, ну пожалуйста, перестань меня пугать! — Его надежды и мечты никогда не сбываются, но все, чего он боится, сбывается всегда.

— Я не пытаюсь напугать тебя. Это просто история твоей жизни. Неудача влюблена в тебя.

Нанао изо всех сил старается удержаться на ногах.

— И как думаешь, она симпатичная?

— Ты правда хочешь это узнать?

— Наверное, я лучше воздержусь.

— Хорошо. Но, серьезно, что нам теперь делать? — В ее голосе совершенно очевидно слышна нервозность.

— Действительно, что…

— Как насчет этого… — Когда Мария это произносит, он на мгновение теряет равновесие, но тотчас восстанавливает его. — Для начала ты снова украдешь чемодан у фруктов.

— Но каким образом?

— Неважно, каким образом. Тебе просто нужно это сделать — не имеет значения как. Забери у них чемодан. Это первое и самое главное. А я попытаюсь придумать что-нибудь, что наврать нашему клиенту.

— Например, что?

— Ну, например, что чемодан у нас, но ты пропустил остановку в Омия, и следующая только в Сэндае. Так что ему придется подождать, пока синкансэн не прибудет в Сэндай. Вот что я ему скажу. Главное, что чемодан как бы будет у нас. Я скажу это как само собой разумеющееся, дам ему понять, что ты выполняешь работу. Ты просто не смог сойти с поезда, так уж вышло. Этого, возможно, будет достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы на сцене не появился Минэгиси.

«В этом есть резон», — думает Нанао. Чем быть глупыми детьми, которых послали в овощную лавку, а они не смогли купить овощей и потому не могут вернуться домой, гораздо лучше быть детьми, которые купили овощи, но задержались на обратном пути из-за ремонта дороги. В этом случае они все равно будут выглядеть достаточно ответственными и, возможно, их не будут так уж сильно ругать.

— Кстати, как ты думаешь, Мандарин и Лимон тебя узна́ют? — Голос у Марии напряженный. Вне всяких сомнений, она представляет их конфликт.

Нанао пытается вспомнить.

— Нет, я так не думаю. Мы никогда не работали вместе. Однажды я сидел в баре, и кто-то указал мне на них. «Это Мандарин и Лимон, самые компетентные ребята в нашем бизнесе» — так было сказано. Я помню, что эти двое выглядели угрожающе, и тот вечер кончился тем, что они разнесли заведение в щепки. Это было довольно впечатляюще. Я бы их узнал, если б встретил.

— Тогда возможно и обратное.

— В смысле?

— Возможно, кто-то однажды показал им на тебя. «Тот парень в черных очках, он еще очень молод, но уже самый неудачливый в нашем бизнесе…» Так что они тоже могут тебя узнать.

— Ну, если так… — Нанао не продолжает. Он не уверен, что этого не может произойти. Обычно Мария знает что говорит.

— Так и есть. Это именно то, что могло бы произойти с тобой. Потому что ты — ее любимчик, — говорит Мария уверенно. — Любимчик уродливой госпожи Неудачи.

— Теперь она еще и уродливая?

— Страдальцы не выбирают… Ладно, давай иди в третий вагон.

Затем Нанао слышит в трубке какой-то странный неразборчивый шум.

— Ты что, на улице?

— Ай! — вдруг испуганно вскрикивает Мария.

— Что случилось?

— Я так боюсь! Да что же это такое?!

Нанао прижимает телефон к уху.

— Да что там у тебя?!

— Просто я так за тебя переживаю! Я в отчаянии!

Он нажимает на кнопку завершения вызова, пребывая в полном изумлении.

«И почему они делают туалеты в поездах такими гадкими?» Кимура кривится, перегибаясь через чемодан и поворачивая защелку замка. Туалет регулярно прибирают, так что его нельзя назвать особенно грязным, но ситуация в целом просто отвратительная.

Он начинает поворачивать колесики кодового замка. Поворачивает одно колесико на одну цифру, пытается открыть. Замок не поддается. Он поворачивает колесико еще раз, снова пытается открыть. Повторяет попытку еще и еще, но чемодан отказывается с ним сотрудничать.

Синкансэн ритмично раскачивается взад-вперед.

Стены крохотной кабинки начинают давить на него, и Кимура чувствует себя совершенно раздавленным. Его дух сломлен.

Он вспоминает, каким был совсем недавно. Никак не мог бросить пить, и стоило ему остаться без алкоголя совсем ненадолго, как он становился взвинченным и раздражительным. Несколько раз Ватару по настоянию родителей Кимуры прятал весь алкоголь, который был в квартире, но Кимура просто переворачивал все вверх дном, пытаясь его разыскать, а если у него не получалось найти бутылку, впадал в отчаяние и был готов выпить свой тоник для волос. Он радуется только тому, что никогда не был в такие минуты жесток с Ватару. Он знает, что если б когда-нибудь поднял руку на сына, раскаяние терзало бы его до той поры, пока не заполнило бы его целиком и в конце концов не убило.

А теперь, когда он наконец бросил пить, когда он буквально зубами прогрыз себе дорогу из чащи алкоголизма, его сын лежит в больнице в коме. Строго говоря, он смог наконец победить свою губительную привычку, только когда его сын оказался в больнице. От этого Кимуре хочется кричать. «Как могло получиться, что теперь, когда я победил это, Ватару нет рядом, чтобы это увидеть?!» Он чувствует себя так, будто его перерождение было насильственно лишено смысла.

Раскачивающийся во все стороны поезд дергает и трясет его.

Палец продолжает крутить колесики кодового замка. Кимура надавливает на ручку, пытаясь открыть чемодан. Но тот не открывается. Он прошел от 0000 до 0261 и уже чувствует, что смертельно устал от этого простого занятия. «Как так вышло, что я должен заниматься подобным для этого проклятого Принца?» Его унижение и ярость накапливаются и образуют взрывоопасную смесь, и в конце концов он срывается и в бешенстве пинает унитаз. Так происходит еще трижды, и каждый раз он справляется со своими эмоциями и берет себя в руки. «Спокойно, нужно делать вид, будто я подчиняюсь приказам Принца; нужно ждать удобного момента. Раньше или позже, но мне представится шанс наказать этого мелкого выродка».

Однако проходит совсем немного времени, его нервы снова начинают дрожать и свиваться в натянутые жгуты, и ему снова хочется сорваться. И так по кругу.

Один раз Принц подал ему сигнал. Два раза постучал, потом еще раз: тук-тук, тук. Они вроде договорились, мол, это означает, что появился кто-то, кто ищет чемодан, — возможно, парень в темных очках. Кимура пытался понять, что происходит за дверью, но все, что он мог делать, — это продолжать подбирать комбинации цифр. Затем был еще один стук — всего один. Значит, тот парень ушел.

Когда Кимура доходит до 0500, ему кажется, что он смотрит на часы, которые показывают 5:00, и он вспоминает вечер, когда точно так же смотрел на часы, и они показывали 5:00.

Он был дома вместе с Ватару, который смотрел по телевизору детскую программу. Программа заканчивалась. Кимура лежал на диване, время от времени потягивая из бутылки пиво. Был понедельник, но он в тот день не работал, так что провел его, слоняясь без дела и периодически прикладываясь к бутылке. Ровно в пять вечера в дверь позвонили. Возможно, пришел парень, который разносил газеты по подписке. Кимура обычно посылал к двери Ватару, потому что людям приятнее, когда их приветствует милый дружелюбный ребенок, а не средних лет пьяница.

Но в тот раз Кимура сам пошел посмотреть, кто там был. Ватару увлеченно смотрел свою программу, а Кимура чувствовал, что скоро ему все равно придется вставать.

За дверью стоял мальчик в школьной форме.

Кимура не понял, почему школьник позвонил в его дверь, и почему-то он тогда подумал, что мальчик принадлежит к какой-то секте.

— Мы уже спасены, спасибо, — грубовато бросил он.

— Старик… — Мальчик начал так, будто Кимура был его знакомым, но его тон нельзя было назвать фамильярным. В нем было что-то надломленное. Сам ребенок выглядел так, будто вот-вот был готов расплакаться.

— Чего тебе?

Алкоголь в крови Кимуры вызывал у него ощущение, будто все происходит не на самом деле и он видит перед собой не настоящего школьника, а призрак в школьной форме. Но потом вспомнил: он уже видел этого мальчишку раньше. Кимура не хотел вспоминать его лицо, но оно само возвращалось к нему из глубин памяти — это был один из тех, с кем его пути уже дважды пересекались. Мальчик был долговязый, с бледным лицом и продолговатой головой, напомнившей Кимуре дыню. У него был длинный, немного искривленный нос.

— Зачем ты пришел?

— Старик, пожалуйста, помоги.

— Да что тебе нужно? Проваливай! — Кимура хотел в раздражении захлопнуть дверь, он не желал во все это вмешиваться, но все же слова незваного гостя задели его, и он захотел разобраться. Сделал шаг вперед, грубо схватил мальчика с головой-дыней за воротник, рванул его на себя и отшвырнул. Тот шлепнулся на пол, да так и остался там сидеть, всхлипывая. «Больно!» Кимура не испытывал к нему жалости.

— Как ты узнал, где я живу? Ты один из тех сопляков, с которыми я уже встречался, верно? Которые боялись рассердить этого, как его там, Принца… Как ты нашел меня?

— Я выследил тебя! — выкрикнул мальчик со слезами, но это были слезы решимости.

— Выследил меня?

— Я езжу сюда на велосипеде на подготовительные курсы к экзаменам. Как-то раз я увидел тебя и проследил за тобой до квартиры. Так и узнал, где ты живешь.

— Ну почему меня никогда не преследуют сексуальные красотки, а? А может, ты за этим и пришел? Может, тебе просто нравятся мужчины постарше? — Этой грубой шуткой Кимура попытался тогда скрыть свой страх — предчувствие, что мальчик был дурным знаком, который приведет в его дом несчастье.

— Вовсе нет. Я просто… просто, кроме тебя, нет никого, кто мог бы помочь нам.

— Опять Принц? — Кимура наклонился к мальчишке с головой-дыней и с силой выдохнул ему в лицо.

Он не был уверен в том, чувствуется ли алкоголь в его дыхании, но страдальческое выражение лица мальчика говорило о том, что от Кимуры порядочно несет перегаром.

— …Умрет.

— Никто еще не умирал от запаха алкоголя. Это же тебе не сигаретный дым.

— Нет, Такэ умрет.

— Кто такой Такэ? Еще один из твоих одноклассников? — Кимуру это все уже до тошноты достало. — В прошлый раз твой одноклассник совершил самоубийство… Что у тебя за школа такая? Я точно не отправлю туда своего сына.

— На сей раз это не самоубийство, — быстро возразил мальчик.

— Да мне плевать, чем вы там в своей школе занимаетесь, — Кимура был готов дать ему пинка и заорать на него, чтобы убирался подобру-поздорову, а потом захлопнуть дверь перед его носом, но голова-дыня начал тараторить взахлеб.

— Это не человек, это собака. Такэ — это собака Томоясу.

— Что? Что это значит, что он «собака»? Что за хрень ты вообще тут городишь? — Кимура был окончательно сбит с толку, но слова мальчишки его заинтересовали. Он крикнул Ватару, сидевшему перед телевизором: — Ватару, я выйду ненадолго! Ты просто смотри свою передачу, как взрослый мальчик, хорошо?

До него донесся покорный ответ Ватару.

— Ладно, парень, я пойду с тобой и посмотрю, в чем там дело…

Кимура часто ходил в парк на окраине квартала. Там была игровая площадка и песочница напротив рощи, и вообще это был прекрасный парк, необычно большой для жилого района.

Пока они шли по направлению к парку, мальчик вводил Кимуру в курс дела.

Все началось с того, что один из его одноклассников, чей отец был главным врачом в небольшой частной клинике, рассказал, что в клинике его отца есть медицинское устройство, с помощью которого можно было производить электрический шок. Что-то вроде дефибриллятора, устройство для электрической стимуляции остановившегося сердца. Но это был прототип, гораздо более мощный, чем обычный дефибриллятор.

Однако использовать его было так же просто, как и обычный. У него было два пластинчатых электрода, которые накладывались с двух сторон на область сердца, и кардиоскоп, снимавший электрокардиограмму. Если устройство обнаруживало, что сердцу необходима стимуляция, нужно было просто нажать кнопку, и через устройство подавался ток.

— Как только Принц услышал об этом, он сразу сказал: «Давайте посмотрим, насколько он сильный!» — Уголки рта мальчика поползли вниз.

Кимура состроил кислую физиономию, словно только что проглотил противное насекомое.

— Ваш Принц и впрямь заслуживает своего прозвища, если ему в голову пришла такая благородная идея… И что случилось дальше?

— Мальчик, у которого отец врач, сказал, что устройство автоматическое и оно не будет работать, если человек здоров.

— А как оно работает?

Мальчик снова нахмурился и покачал своей головой-дыней.

— Он думал, если скажет так, то Принц откажется от этой затеи.

— Но это было именно то, что Принц хотел попробовать во что бы то ни стало, верно?

Мальчик кивнул. На лице у него было написано страдание.

В тот день Принц заставил сына врача украсть дефибриллятор.

— Они собираются сделать это в парке?

— Да, там собрались все.

— Это устройство для перезапуска остановившегося сердца, верно?

— Да.

— А что случится, если использовать его на здоровом человеке?

Лицо мальчика болезненно скривилось.

— Я спросил об этом у моего одноклассника, по секрету. Он сказал, что это убьет человека.

— Вот как…

— Дефибрилляторы работают автоматически, поэтому этого не может произойти, но это прототип, и он более мощный.

— А теперь Принц хочет использовать собаку по имени Такэ в качестве подопытного животного… — При этой мысли Кимура снова не смог сдержать гримасу отвращения. — Ну что же, это имеет смысл. Видимо, у Принца не хватает духу испробовать эту штуку сразу на человеке.

Мальчик медленно покачал головой. Это был не жест отрицания, это было разочарование тем, что Кимура недооценивал Принца. Жест отчаяния от понимания того, что этот человек, возможно, все-таки не сможет им помочь.

— Нет. Сначала Принц хотел испытать его на Томоясу.

— Что, Томоясу тоже облажался?

Это было нетрудно представить. Кимура вспомнил свой опыт участия в бандах и криминальных организациях. В большинстве случаев криминальные боссы применяли насилие в качестве наказания для примера другим. Благодаря этому группу объединял общий страх. Это был отличный способ добиться повиновения. Принц, завоевавший свое главенствующее положение в классе, по-видимому, опирался на схожую тактику. Он использовал электрический шок в качестве наказания, но главное — напоминания всем о том, что его нужно бояться.

— Томоясу — он вроде как тупой. Ну, он двигается медленно. На днях мы крали мангу в книжном магазине, а когда убегали, он отстал и чуть было не попался… — Мальчик рассказал, что работник магазина догнал Томоясу и схватил его, но остальные вернулись, напали со спины и повалили работника на землю, дав своему приятелю шанс убежать. — Даже когда тот парень упал, мы продолжали бить его, пока он не вырубился. Думаю, он очень сильно пострадал.

— Если вы так боялись, что вас поймают, вам вообще не следовало заниматься воровством в магазине.

— С Томоясу всегда так, но еще он все время выпендривается.

— Тупой, и при этом самодовольный? Нет ничего странного в том, что Принца он бесит. И что, он хвастался, что его отец — крутой адвокат, или чем-нибудь в этом роде? — Кимура взял эту идею про адвоката с потолка, но это неожиданно оказалось правдой.

Мальчик посмотрел на него с удивлением.

— На самом деле да. Его отец — адвокат.

— Ну, адвокат — это ничего особенного. И что-то мне подсказывает, что законы для Принца не слишком-то важны.

— Но у отца Томоясу есть опасные друзья — ну, по крайней мере так Томоясу всегда говорит.

— А вот это действительно раздражает. Никто не любит слушать, как кто-то хвастается, но когда хвастаются своими крутыми знакомыми — это самое худшее. Люди, которые так себя ведут, заслуживают, чтобы их раз-другой вернули на землю.

— Томоясу выбрали, чтобы испытать на нем электрошок, но он, конечно, не захотел, чтобы с ним это делали. Там, в парке, он плакал, валялся на земле и целовал ботинки Принца, умоляя не делать с ним этого.

— И как же поступил его высочество?

— Он сказал, что пощадит его, но Томоясу должен привести вместо себя свою собаку, Такэ. Я знаю Томоясу с младшей школы, эта собака была с ним всю его жизнь. Он правда очень ее любит.

Кимура усмехнулся. Он понимал, чего хотел Принц. Теперь испытание дефибриллятора было для него второстепенным. Он хотел насладиться тем, как Томоясу принесет в жертву свою любимую собаку, чтобы спасти свою шкуру. И сделав так, он может раздавить Томоясу, сломить его дух. Было совершенно очевидно, какие цели он перед собой ставит. Но даже понимая это, Кимура чувствовал себя неуютно от мысли, что Принц и вправду может это сделать.

— Его высочество действительно выдающаяся личность… Но, знаешь, если он настолько испорченный, это делает его довольно предсказуемым.

— Старик, на твоем месте я бы не думал, что Принц предсказуемый.

Когда он сказал это, они как раз подошли практически ко входу в парк.

— Я не должен идти с тобой дальше. Я теперь пойду домой. Если Принц узнает, что я кому-то на них настучал, у меня будут неприятности.

Кимура не мог заставить себя посмеяться над мальчиком и обозвать его трусом и эгоистом. Он прекрасно видел, в каком тот отчаянии. И если его друзья узнают, что он их предал, кто может сказать, что случится потом с ним самим? Самое меньшее — его сделают очередным подопытным в испытаниях дефибриллятора.

— Да, ты прав, лучше вали отсюда. Я сделаю вид, будто просто мимо проходил. — Он махнул рукой на прощание.

Голова-дыня кивнул, как испуганный первоклассник, и повернулся, чтобы уходить.

— Эй, погоди-ка! — сказал Кимура.

Тот обернулся — и встретился с кулаком, со всей силы влетевшим в его нижнюю челюсть. Он пошатнулся, упал, и его глаза закатились от боли.

— Ты ведь тоже участвовал во всем этом дерьме, верно? Считай это своим наказанием. И скажи спасибо, что это все, что ты получил, — зарычал на него Кимура. — Но прежде, чем ты сбежишь, скажи мне, почему я? Почему ты решил прийти именно ко мне за помощью? Ты что, не знаешь других взрослых?

Действительно, обратиться за помощью к алкоголику, воспитывающему маленького ребенка, не выглядело лучшей идеей.

— Больше никого, — сказал мальчик, потирая ударенную челюсть и проверяя, нет ли крови. Не было похоже на то, чтобы он разозлился. Скорее чувствовал облегчение от мысли, что смог отделаться просто увесистым ударом в челюсть. — Больше никого, кто мог бы это сделать. Кто мог бы остановить Принца.

— Попробуй обратиться в полицию.

— В полицию? — Мальчик замялся. — Нет, от этого не будет никакого толка. Полиция не поможет. Им нужны доказательства, чтобы хоть что-нибудь сделать. Полиция приходит только за теми, кто очевидно плохой.

— Что ты имеешь в виду под «очевидно плохим»? — Но Кимура и сам знает, что это значит. Законы написаны про тех, кто крадет вещи или избивает людей. Власти могут подобрать подходящую статью и назначить соответствующее наказание. Но когда все не так очевидно, когда приходится иметь дело с неким неопределенным расплывчатым злом, законы не работают так хорошо. — Кажется, я понял. У Принца свое собственное государство, он сидит в своем замке и пишет свои собственные законы.

— Да, верно. — Парень направляется прочь, все еще потирая свою челюсть. — Но ты не похож на того, кому важны правила, сочиненные в замках, старик.

— Ты так решил, потому что я алкаш?

Мальчик не ответил, и вскоре его фигура растворилась в сумерках. «Может быть, выпивка все-таки помогает мне видеть вещи такими, какие они есть на самом деле?» — подумал Кимура.

Он углубился в парк. «Я могу идти прямо». По крайней мере, так он думал, но не был уверен, что действительно идет прямо. Ему казалось, что он слышит, как бранят его родители, повторяя ему, что он в жизни своей ни разу не прошел по прямой. Кимура дохнул в свою ладонь, чтобы проверить, есть ли запах алкоголя, но не смог его распознать.

Он подошел к роще и стал пробираться через деревья в сгущающемся сумраке. Откуда-то издалека до него доносились звуки — это нельзя было назвать голосами, скорее каким-то неразборчивым бормотанием.

Земля поло́го уходила в низину, где скапливались опавшие листья. Там тесной группой стояли несколько человек. Черные школьные формы делали их похожими на служителей мрачного культа, собравшихся для проведения ритуала.

Кимура спрятался за деревом. Шуршание его подошв по листьям было похоже на шуршание бумаги. Он все еще был довольно далеко от группы мальчишек — никто из них пока не должен был заметить его приближения.

Он высунулся из-за дерева и вгляделся в происходящее. Выпивка мгновенно выветрилась из его головы: десять или около того детей в школьной форме связывали собаку. Сначала он не понял, к чему они ее привязывают, но спустя мгновение до него дошло, что они привязывают ее к другому школьнику. По всей видимости, к ее хозяину, Томоясу. Парень прижимал дворнягу к себе, а остальные обматывали их обоих изолентой. Кимура слышал, как Томоясу пытается успокоить собаку: «Все хорошо, Такэ, все будет хорошо». Это зрелище заставило что-то сжаться у Кимуры в груди.

Он снова спрятался за деревом. Школьники, окружавшие Томоясу и его собаку, хранили молчание. Воздух словно потрескивал от напряжения. Кимура подумал, что это странно, что собака не лает, еще раз взглянул — и увидел, что ее морда накрепко замотана тряпкой.

— Поторопитесь и подсоедините их, — сказал один из школьников.

Они закрепляли электроды дефибриллятора.

— Они подсоединены, сам посмотри.

— Эта штука действительно сработает?

— Конечно, сработает. Ты что, хочешь назвать меня лжецом? А что насчет тебя самого, а? Когда мы били Томоясу, я слышал, как ты извинялся. Ты не хочешь этого делать, верно? Я скажу об этом Принцу.

— Не говори Принцу. Ничего я такого не имел в виду.

«Принц и правда прижал этих ребят к ногтю. Они совершенно бессильны…» Кимура был впечатлен. Когда управляешь группой при помощи страха, ее рядовые члены теряют доверие друг к другу. Чем сильнее страх, тем меньше доверия. Гнев и обида на тирана обращаются против тех, кто должен быть союзниками, благодаря чему искра бунта не может разгореться. Каждый просто хочет сохранить свою безопасность, их единственная цель — избежать наказания, и они начинают следить друг за другом. Когда Кимура носил с собой пистолет и занимался нелегальной работой, он часто слышал о человеке по имени Тэрахара, и как все члены его организации подозревали друг друга. Их основной мотивацией было избежать ошибок в надежде, что гнев Тэрахары обрушится на кого-то другого. В конце концов это привело к тому, что все они ополчились друг против друга, постоянно выбирая того, кто следующим будет принесен в жертву.

«То же самое, что мы имеем здесь».

Кимура нахмурился. Не похоже было на то, что школьники, тихо шуршавшие опавшими листьями, пока они подготавливали свой зловещий эксперимент, просто развлекаются, как развлекался в их возрасте Кимура, задирая других детей. От них исходил только страх. Они совершали жестокость для того, чтобы защитить самих себя.

Кимура взглянул вниз и обнаружил, что он вышел на улицу в домашних сандалиях. Учитывая, что могло случиться, если бы ему пришлось драться с мальчишками, подготовился он из рук вон плохо. «Может быть, лучше скинуть сандалии? Нет, если останусь босиком, двигаться будет еще сложнее. Или за пистолетом сходить? Если б он у меня сейчас был, я бы в два счета с этим разобрался, но, если пойти за ним, время будет упущено…»

Пока он раздумывал, Томоясу вдруг пронзительно закричал:

— Простите меня, простите! Пожалуйста, прекратите это! Вы не можете этого сделать! Я не хочу, чтобы Такэ умер!

Лесная листва поглотила его мольбы, но Кимура все отлично услышал. Однако вместо того, чтобы заставить их остановиться, полные страдания крики Томоясу только подстегнули их. Судя по всему, мольбы жертвы зажгли в них наконец искру садистского удовольствия.

Кимура вышел из своего укрытия и зашагал вниз по склону по направлению к их группе.

— Эй, это ты, старикан! — сказал один из школьников, тотчас его узнав. Кимура не припоминал его лица, но он понял, что это тоже один из тех, кого он видел раньше, как и того — с головой, похожей на дыню.

Он подошел ближе, под его сандалиями захрустели листья.

— Ой-ой, как нехорошо издеваться над бедной собачкой… Не волнуйся, собачка, я спасу тебя. — Кимура внимательно посмотрел на школьников, потом бросил взгляд вниз. Это их медицинское устройство лежало на земле. Два провода, шедшие от него, были примотаны к собаке. — Бедная собачка, что они с тобой сделали… Так не годится. Не бойся, старый алкаш пришел, чтобы спасти тебя.

Воспользовавшись тем, что школьники растерялись, Кимура быстро бросился вперед и оторвал электроды от собаки. Затем рванул изоленту, которой собака была примотана к своему хозяину. Клей был довольно сильный и с трудом отрывался от шерсти, отчего собака заметалась от боли, но как-то у Кимуры все же получилось его отодрать.

— Это плохо, — сказал кто-то за спиной Кимуры. — Нужно остановить этого старикана.

— Ну давай, рискни, сопляк! Я же испортил вам всю затею, так что, если не предпримете что-нибудь, и побыстрее, его высочество Принц будет в ярости… — Кимура злобно улыбнулся, продолжая отрывать изоленту. — Кстати, где сам его высочество?

Ему ответил спокойный, ясный голос:

— А, дедуля, это ты… Должно быть, ты сейчас очень гордишься собой.

Кимура взглянул наверх. В небольшом отдалении от себя он увидел ослепительно улыбавшегося Принца. Затем из темноты прямо в лицо ему вылетел камень.

Клик — и чемодан открывается, прерывая воспоминания Кимуры. Цифры кода останавливаются на 0600. «Его высочество действительно счастливчик». Учитывая, сколько могло быть возможных комбинаций, он нашел подходящую очень быстро. Как и говорил Принц. Он ставит чемодан на унитаз и раскрывает его.

Чемодан набит аккуратно уложенными пачками десятитысячных банкнот. Кимура не особенно впечатлен. Банкноты не новые, они явно бывали в использовании, многие мятые, и хотя это довольно большая сумма денег, в ней нет ничего такого, что заставило бы его удивиться. В прошлом он перевозил гораздо бо́льшие суммы денег.

Кимура уже собирается закрыть чемодан, когда вдруг замечает несколько пластиковых карт в кармане крышки с внутренней стороны. Когда он их вытаскивает, то видит, что это дебетовые карты — всего пять штук, все разных банков. У всех на оборотной стороне перманентным маркером написаны четырехзначные ПИН-коды.

«Что-то типа бонуса. Используй все, что есть на этих счетах, по своему усмотрению. Отличное дополнение к куче наличности. Так вот какая мода нынче в преступном мире…»

Кимура поддается внезапному порыву и вытаскивает из одной из стопок десятитысячную банкноту. «Сомневаюсь, что кто-нибудь это заметит». Затем рвет ее на мелкие кусочки. Он всегда хотел так сделать. Закрывает чемодан, ставит его на пол и высыпает клочки в унитаз. Один взмах рукой перед сенсором — и разорванная банкнота исчезает в бурном водовороте. Он выходит из туалета. Принц ждет его снаружи. Кимура даже не осознает, что где-то в глубине души надеется, что Принц похвалит его за хорошо выполненную работу.

— Милый мой Мандаринчик, что же нам теперь делать? — Лимон сидит на центральном месте, между мертвым телом возле окна и Мандарином, сидящим у прохода. Всем своим видом он демонстрирует, в каком стесненном и неудобном положении находится. — Слушай, а давай с тобой поменяемся. Я терпеть не могу сидеть посередине.

— Скажи мне, что это было? Чего ты хотел этим добиться? — Мандарин зло щурится и, судя по всему, совершенно не собирается меняться с ним местами.

— Ты о чем? В смысле — чего я хотел этим добиться?

— Лимон, ты же знал, что человек Минэгиси стоит на платформе.

— Конечно, знал. Я же не тупой. Поэтому и махал.

— Если б ты просто махал, в этом не было бы ничего плохого, — несмотря на то что он сильно нервничает, Мандарин говорит свистящим шепотом, изо всех сил стараясь сдержать свое раздражение и не привлекать внимания окружающих. — Зачем ты махал его рукой?

Он указывает на мелкого Минэгиси, с закрытыми глазами сидящего у окна.

Находя его манеру речи ужасно забавной, Лимон непроизвольно хихикает:

— Ты сейчас говоришь как в этих ТВ-шоу, где они залезают к людям в спальни, пока те спят, и будят их[89]. Шепчешь точно так же… — Когда Лимон произносит это, он вспоминает кое о чем, что однажды слышал: — Слушай, насчет того, чтобы залезать в чужие спальни: а ты знаешь эту историю о профессиональном наемном убийце, который ненавидел, когда его будили?

Мандарин не расположен вести праздные беседы, но все же он коротко отвечает:

— Знаю.

— Когда кто-нибудь будил его, он вскакивал, хватал пистолет и стрелял в этого человека. Говорили, он бесился даже от того, если при нем будили кого-нибудь другого.

— Да, да, он злился даже на своих партнеров и клиентов, когда те пытались его разбудить. Скоро все стали связываться с ним удаленно, чтобы не встречаться лично. Я слышал все эти истории. Они оставляли для него сообщения на досках объявлений на станциях[90].

— Он что, был как Рё Саэба?[91] — Лимон не уверен, что Мандарин поймет отсылку к персонажу старой манги. Как и ожидалось, тот переспрашивает, кто это такой, и Лимон отвечает: — Крутой парень из прошлых деньков. Кстати, говоря о прошлых деньках: а доски объявлений на станциях до сих пор существуют?

— Как бы то ни было, связь в нашей работе действительно может быть самым сложным моментом. Вопрос всегда в том, как передать информацию безопасно и не оставив никаких улик. Но если цепочка слишком сложная и запутанная, она обычно не работает.

— Думаю, да, так оно и есть.

— Например, мы с тобой недавно говорили об использовании цифровых рекламных щитов на зданиях. Скажем, мы действительно хотели бы использовать что-нибудь вроде этого, но тогда нам нужно было бы привлечь к нашей операции кого-нибудь, кто умеет программировать такие щиты, либо нам нужно было бы положиться на человека, обслуживающего их.

— Да, но раз так, можно просто захватить место, откуда передается информация на щиты, вот и всё.

— Именно об этом я и говорю. Это требует гораздо больше усилий, чем оно того стоит.

— В общем, тот профессионал, который ненавидел, когда его будили, был просто очень крутым. Вот что я о нем слышал. Невероятно сильный. Настоящая легенда.

— Легенды появляются потому, что кто-то их сочиняет. Этого парня, может быть, и на свете-то никогда не было. Говорить, что кто-то был легендой, — это все равно что рассказывать «Городские легенды»[92]. Возможно, кто-то очень напряженно раздумывал о том, как передавать секретные сообщения, и в конце концов придумал эту историю о наемном киллере, который не любил, чтобы его будили. А я хочу тебе сказать, что этого парня нельзя было разбудить, потому что такого парня никогда не существовало. — По мере того как он говорит, Мандарин перестает шептать и его голос становится обычным.

— Я никогда тебя не бужу, потому что я очень добрый.

— Нет, это потому, что ты всегда спишь дольше, чем я.

— Слушай, Мандаринчик, я просто подумал, что это хорошая идея — заставить мальчишку двигаться, чтобы не выглядело так, будто он мертв.

— Когда кто-то выглядит так, будто он крепко спит, и вдруг начинает махать рукой, то он либо гигантская кукла, либо мертвое тело, которое машет рукой потому, что кто-то другой машет его рукой.

— Ой, да ладно… Держу пари, что это сработало, — Лимон начинает нервно покачивать ногой. — Этот парень с зализанными волосами наверняка позвонил Минэгиси и описал ситуацию в трех словах: «Все о’кей». О’кей считается за два слова.

— Он вне всяких сомнений позвонил ему. «Господин Минэгиси, с вашим сыном было определенно что-то странное. Я думаю, что-то не в порядке».

— Погоди, я не могу сосчитать слова.

— Это не имеет значения!

Лимон смотрит на профиль Мандарина и замечает серьезное выражение его лица. «Ну почему он всегда такой напряженный?»

— Ну ладно, не имеет значения, так не имеет значения. Опиши мне ситуацию, как ее видишь ты.

Мандарин проверяет свои часы.

— Если б я был на месте Минэгиси, то послал бы своих людей на следующую станцию, где остановится синкансэн. Опасных людей, вооруженных до зубов. Я приказал бы им ждать на платформе и убедиться, что двое, которых он нанял на работу, не попытаются сбежать с поезда. И если эти двое остались бы в поезде, мои люди зашли бы внутрь. К счастью, в этом синкансэне достаточно свободных мест. Прямо в эти минуты я бы покупал билеты — на все места до единого.

— Я что-то очень переживаю за двух парней в поезде.

— Да, интересно, кто бы это мог быть…

— То есть ты считаешь, что как только поезд остановится в Сэндае, в него ввалится целая толпа головорезов… Это может плохо кончиться. — Лимон представляет себе, как поезд наполняется бородатыми мужчинами с пистолетами и ножами. Эта картина его нервирует. — Как думаешь, а на Минэгиси работают девчонки? Которые могли бы напасть на нас в бикини?

— Неважно, кто они, если у них есть пистолеты. Пока будешь засматриваться на их бикини, они тебя застрелят.

Двери вагона открываются. Со стороны четвертого вагона заходит молодой человек.

— Лимон-сэнсэй, — тихо говорит Мандарин, что заставляет Лимона обратить на его слова внимание.

— Что, милый мой Мандаринчик?

— Хочешь услышать смешную историю?

— Нет уж, спасибо. Когда серьезный парень вроде тебя говорит, что у него есть смешная история, девяносто процентов вероятности, что время будет потрачено зря.

Мандарин невозмутимо продолжает:

— На днях я встретил одного знакомого, который живет по соседству.

Теперь Лимон понимает, к чему клонит его напарник. Он заставляет себя не улыбаться.

— Ах вот оно что… Да, я тоже его знаю.

— Вот как.

На этом их разговор обрывается.

За окном мчится пейзаж. Лимон смотрит, как поле для гольфа и большой многоквартирный дом появляются, проносятся мимо и исчезают вдали. Он начинает думать о Томасе.

— Слушай, в «Томасе и его друзьях» начальник Содорской железной дороги сэр Топхэм Хэтт говорит Томасу и Перси и всем остальным: «Все вы — очень полезные поезда». Вот что он говорит.

— Кто это, сэр Топхэм Хэтт?

— Я рассказывал тебе раньше, это толстый инспектор. Ну сколько раз мне нужно тебе повторять? Директор Содорской железной дороги, который всегда носит черный шелковый цилиндр. Он хвалит поезда, которые хорошо работают, и ругает тех, кто работает плохо. Все поезда его очень уважают. Он, считай, босс всех поездов на острове Содор. Так что это очень круто — услышать от него такие слова.

— Какие слова?

— «Все вы — очень полезные поезда». Любой будет счастлив, если сказать ему, что он полезный. Я был бы очень рад, если б кто-нибудь сказал мне такое: «Эй, ты просто отличный поезд!»

— Тогда тебе следовало бы стать более полезным. Я хочу сказать, что мы оба, ты и я, сегодня были настолько бесполезными поездами, насколько это вообще возможно.

— Это потому, что мы с тобой не поезда.

— Это ты первый начал говорить про поезда, — фыркает Мандарин.

— Дай-ка посмотреть те наклейки, которые я тебе недавно давал.

— Я их тебе уже вернул.

— А, да, точно, — Лимон достает сложенный листок с наклейками из кармана. — Который из них Перси?

— Не знаю.

— Сколько лет мы работаем вместе? Уже очень давно. Сделай мне одолжение, постарайся запомнить, кто есть кто в «Томасе и его друзьях». Хотя бы их имена.

— А что насчет тебя? Ты прочитал хоть одну книгу из тех, что я тебе рекомендовал? «Запретные цвета», например? А что насчет «Бесов»?

— Я же тебе говорил, мне это неинтересно. В книгах, которые ты советуешь, совсем нет картинок, один сплошной текст.

— А все, что рекомендуешь ты, это просто кучка паровых локомотивов!

— Там есть и дизели. Неважно. А вот что важно — меня посетило вдохновение.

— Какое именно?

— У меня есть замечательный план.

— Когда дурень вроде тебя говорит, что у него есть замечательный план, девяносто процентов, что время будет потрачено зря… Ну хорошо, я тебя слушаю.

— Ну, значит, так. Ты говоришь, нам нужно найти того, кто убил мелкого Минэгиси, кто бы это ни сделал. Либо нам нужно найти чемодан. Потому что Минэгиси сердится на нас.

— Все верно. И мы пока не нашли ни того ни другого.

— Но мы с тобой лезем не на то дерево… ах нет, извини, дерево тут ни при чем, мы просто делаем не то. Но это не повод огорчаться. Все время от времени немного лажают.

— Так, это и есть твой план?

— Да, именно, — Лимон заговорщицки улыбается.

Между тем лицо Мандарина приобретает жесткое выражение.

— Тише, нам не нужно, чтобы наш знакомый нас услышал.

— Я знаю, — отвечает Лимон. — Итак, внимание, викторина! Вот тебе известная цитата: «Не ищи виновного. Назначь его». Знаешь кто это сказал?

— Ну, наверное, Томас или кто-нибудь из его друзей.

— Не все, что я говорю, связано с Томасом. Это был я. Я сказал это! Это моя цитата. Не ищи виновного. Назначь его.

— И что это значит?

— Мы выбираем кого угодно, кто едет на синкансэне, то есть действительно кого угодно, и назначаем его виновным.

Выражение лица Мандарина меняется. От внимания Лимона не ускользает эта перемена. «Ой, вы только посмотрите, кому нравится мой план». От мысли, что Мандарин удивлен его идеей, Лимону трудно спокойно усидеть на месте.

— Неплохо, — бормочет Мандарин.

— Правда ведь?

— Но это не означает, что Минэгиси на это купится.

— Кто его знает. Но это лучше, чем просто сидеть здесь и ничего не делать. Я и ты, то есть, я хотел сказать, ты и я, мы провалили наше задание. Мы позволили убить мальчишку, и мы потеряли чемодан. Конечно, Минэгиси будет вне себя от ярости. Но если мы приведем к нему убийцу, это должно что-то для него значить.

— А что насчет чемодана?

— Думаю, мы можем сказать, что убийца от него избавился, или что-нибудь вроде того. Хочу сказать, я не думаю, что это решит все наши проблемы, но если мы всё сможем представить так, что в случившемся виноват кто-то другой, это, ну… ну ты знаешь, как это называется.

— Усмирит ярость Минэгиси?

— Да, точно, именно это я и хотел сказать.

— И кого мы используем?

Лимон счастлив, что Мандарин согласен последовать его плану, и хочет начать сейчас же, но вместе с тем он испытывает тягостное чувство оттого, что им придется через все это пройти.

— Погоди, мы что, правда собираемся так поступить?

— Это была твоя идея. Слушай, Лимон, если все, что ты хочешь делать, — это просто развлекаться, то в конце концов я взбешусь. Есть такие слова в одной книге, которая мне нравится: «Я презираю этого человека. Ибо даже когда земля раскалывается у него под ногами, а скалы обрушиваются ему на голову, все, что он делает, — это демонстрирует всем свои зубы в улыбке. Он смотрится в зеркало, чтобы проверить, не испорчен ли его макияж. Мое презрение обращается бурей, и я разрушаю это место — из-за него».

— Понял-понял. — Лимон успокаивающе машет рукой. — Не сердись.

Он слишком хорошо знает, каким опасным становится Мандарин, когда сердится. Обычно тот спокойно читает свои романы и практически не проявляет склонности к насилию, но стоит ему выйти из себя, как он становится неуправляемым и совершенно безжалостным. Из-за его сдержанной манеры невозможно сказать, сердится он или нет, что делает его еще более опасным. Все происходит мгновенно, без малейшего предупреждения, и выглядит это просто ужасно. Если Мандарин начал цитировать книги и фильмы — значит, пора начинать беспокоиться. Как будто, когда он приходит в бешенство, коробка с воспоминаниями в его голове открывается, ее содержимое высыпается наружу, и он начинает цитировать свои любимые строки. Это самый верный признак того, что его ярость скоро проявит себя.

— Я все понял. Буду вести себя серьезно, — Лимон немного поднимает руки. — Просто я знаю парня, на которого мы можем все свалить.

— На кого?

— Думаю, ты уже понял. На парня, который, возможно, знает, кто такой Минэгиси.

— На нашего знакомого, живущего по соседству?

— Именно. На парня, которого мы встретили по дороге.

— Да. Да, это подходящая кандидатура, — Мандарин встает. — Мне нужно в туалет.

— Нет, погоди. Что случилось?

— Мне просто нужно пописать.

— А мне что делать, если представится возможность до того, как ты возвратишься? Ну, я имею в виду возможность поговорить с нашим другом, живущим по соседству? Что, если тебя не будет рядом?

— Тогда тебе придется справиться самому. Ты ведь в одиночку отлично справляешься, верно? И, возможно, выйдет тише, если это сделает один из нас.

Лимону приятно, что Мандарин доверяет ему самому этим заняться.

— Да, хорошо.

— Только без лишнего шума.

Мандарин уходит из вагона. Лимон провожает его взглядом. Затем наклоняется к трупу мелкого Минэгиси, кладет руку ему на затылок и кивает его головой вниз и вверх, как если бы управлял марионеткой.

— Лимон, ты действительно полезный поезд, — со значением произносит он, словно исполняя свой лучший чревовещательный номер.

«Нельзя терять время на беспокойство», — сказала ему Мария. Но Нанао беспокоится. Он направляется в третий вагон и мучительно беспокоится всю дорогу.

Нанао думает о Мандарине и Лимоне. От этих мыслей его желудок начинает болеть. Он привык к опасной работе, но знает, какими грозными противниками могут быть профессионалы высокого уровня.

Когда дверь в третий вагон открывается, Нанао набирается решимости. «Они здесь. Веди себя естественно, — говорит он себе, — как будто ты всего лишь обычный пассажир, который возвращается из туалета; в тебе нет ничего подозрительного». Он старается выглядеть безучастным. В вагоне много пустых мест — просто идеально для того, чтобы выбрать, где ему сесть, но совсем не идеально, если он хочет смешаться с другими пассажирами. Нанао осматривается, сохраняя внешнее спокойствие. «Вон они». С левой стороны относительно него, примерно посередине вагона, на тройном ряде кресел сидят трое пассажиров. Мальчик возле окна прислонился к стене и спит как мертвый, но двое других бодрствуют. Тот, что сидит у прохода, выглядит очень серьезным. Он разговаривает с парнем, сидящим посередине, — судя по всему, засыпая того вопросами. Они одного роста и похожи друг на друга. У обоих длинные волосы, оба худощавые, оба с трудом помещают свои длинные ноги в пространстве перед сиденьями.

Нанао не может сказать, кто из них Мандарин, а кто Лимон.

Он принимает мгновенное решение сесть рядом с ними. Ряд позади них свободен. И следующий ряд позади него — тоже. Если он сядет от них подальше, то будет в большей безопасности, но если сядет поближе, то сможет лучше контролировать ситуацию. Мария совершенно сбила его с толку разговорами о Минэгиси, и Нанао чувствует себя неуверенно из-за своей череды неудач. Он представляет себе футболиста, решившегося на рискованный маневр, на который бы тот в другой ситуации никогда не пошел, чтобы разом исправить все ошибки, допущенные в игре ранее. Отчаянный гамбит, чтобы восстановить свою репутацию. Нанао ловит себя на мысли, что никогда не видел, чтобы это работало. Неудачи порождают только новые неудачи. Но игрок, загнанный в угол, должен попытаться…

Он садится на ряд позади них. Его успокаивает только то, что, когда он вошел в вагон, на мгновение встретился взглядом то ли с Мандарином, то ли с Лимоном и тот, судя по всему, его не узнал. «Слава богу, они обо мне ничего не слышали», — подумал Нанао с облегчением. К тому же, судя по его опыту, люди в принципе не обращают особенного внимания на тех, кто сидит у них за спиной.

Затаив дыхание и изо всех стараясь не привлекать к себе внимания, он вытаскивает из кармана в спинке переднего сиденья рекламный журнал и открывает его. Это оказывается каталог заказа товаров по почте с огромным количеством наименований. Листая его, Нанао пытается расслышать разговор Лимона и Мандарина. Слегка наклоняется вперед. Он не может разобрать и понять всего, о чем они говорят, но кое-что все-таки до него доносится.

Мужчина на центральном сиденье говорит что-то о Томасе и поездах. Мария сказала, что вроде бы тот, который любит Паровозика Томаса, — это Лимон. Значит, тот, который сидит рядом от него слева, — Мандарин, который любит литературу.

Нанао пытается вести себя как можно незаметнее, хотя его нервы буквально гудят от напряжения. Он переворачивает страницу каталога и видит предложенные на выбор чемоданы. «Если б они продавали чемодан Минэгиси, я бы его не раздумывая купил».

— Ну, значит, так. Ты говоришь, нам нужно найти того, кто убил мелкого Минэгиси, кто бы это ни сделал. Либо нам нужно найти чемодан. Потому что Минэгиси сердится на нас.

Нанао едва не подпрыгивает, услышав слова Лимона. «Так, значит, у них тоже нет чемодана…» И от него не ускользает имя Минэгиси. Но нет, не Минэгиси. Лимон сказал «мелкого Минэгиси». «И кто это такой? Звучит так, будто это сын босса Минэгиси. А у Минэгиси есть сын? Разве Мария об этом что-нибудь говорила?» Нанао не может вспомнить. Но он точно расслышал, как Лимон сказал, что маленького Минэгиси убили. А это значит, что кто-то убил сына босса Минэгиси… По спине у Нанао пробегает дрожь. «Кто это сделал? Кто вообще мог совершить что-то настолько безумное?»

Он вспоминает, как однажды сидел в идзакая[93], и бармен сказал сидевшим у барной стойки посетителям:

— В этом мире есть два типа людей.

Такое начало всегда обещает довольно скучное продолжение, и Нанао криво улыбнулся, но все же вежливо кивнул, показывая, что ему очень интересно.

— И какие это два типа?

— Люди, которые никогда не слышали о Минэгиси, и люди, которые его боятся.

В баре воцарилась тишина. Заметив это, бармен добавил:

— И, конечно, сам Минэгиси.

Все тут же заявили, что это три типа людей.

И хотя Нанао смеялся вместе со всеми, когда они начали подшучивать над барменом, он отметил про себя, что все, кого он знал, до смерти боялись Минэгиси и что страх перед этим человеком был самым безопасным из подходов. Сильнее, чем когда-либо, Нанао ощущал, что должен держаться от Минэгиси подальше.

— Внимание, викторина! — говорит Лимон, поднимая вверх указательный палец и принимая значительный вид. Нанао не может разобрать всего, но до него долетают слова «виновного» и «назначь его».

Затем, после непродолжительного разговора — слишком тихого, чтобы его можно было расслышать, Мандарин встает, страшно перепугав этим Нанао.

— Мне нужно в туалет.

Он поворачивается лицом к голове поезда, собираясь пойти в тамбур между третьим и четвертым вагоном.

Лимон останавливает его:

— Нет, погоди. Что случилось?

— Мне просто нужно пописать. — отвечает Мандарин.

— А мне что делать, если представится возможность до того, как ты возвратишься? Ну, я имею в виду возможность поговорить с нашим другом, живущим по соседству? Что, если тебя не будет рядом?

— Тогда тебе придется справиться самому. Ты ведь в одиночку отлично справляешься, верно? И, возможно, выйдет тише, если это сделает один из нас.

— Да, хорошо.

— Только без лишнего шума. — С этими словами Мандарин отворачивается и уходит.

В салоне третьего вагона воцаряется мертвая тишина. По крайней мере, так кажется Нанао. Конечно, поезд все еще мчится по путям, раскачиваясь из стороны в сторону, и его колеса стучат по рельсам, пока за окнами стремительно проносятся городские пейзажи, но у Нанао странное ощущение, будто в тот самый момент, когда закончилась беседа Мандарина и Лимона, в вагоне стало абсолютно тихо и время остановилось.

Нанао переворачивает страницу каталога. Пробегает глазами по напечатанным там словам, но не может уразуметь их смысл. «Сейчас или никогда, — думает он, пока его взгляд скользит по странице. — Лимон сейчас один. Если я собираюсь поговорить с ним, то это мой шанс».

«И что даст тебе разговор с ним? — спрашивает его внутренний голос. — Тебе нужно найти чемодан, а у них его точно нет; так в чем смысл?»

«Но больше нет никого, кто мог бы мне помочь!»

«Ты действительно думаешь, что они тебе помогут?»

«Если я упомяну Минэгиси, они, может быть, выслушают меня. Есть же такое выражение: “Враг моего врага — мой союзник”».

Он не знает, что конкретно происходит, но совершенно ясно, что Мандарин и Лимон перевозили чемодан для Минэгиси. И Минэгиси нанял Нанао, чтобы украсть тот же самый чемодан. А это значит, что все они работают по заказу одного клиента. Несложно себе представить, что у Минэгиси есть какой-то план. Нанао готов побиться об заклад, что если он скажет Лимону, что работает на Минэгиси — даже если Лимон отнесется к его словам с подозрением и не захочет ему верить, — они все равно смогут объединиться. У всех них общая цель — найти чемодан. И если Лимон и Мандарин согласятся закрыть глаза на тот факт, что Нанао сначала украл у них чемодан, они, возможно, смогут продолжить работать вместе. Они смогут стать командой, как пара, которая соглашается признать одну-единственную измену делом прошлого и построить новые отношения. По крайней мере, именно это он хочет им предложить.

Нанао закрывает каталог и тянется вперед, чтобы вернуть его в карман сиденья. Сначала тот туда никак не засовывается, но в конце концов Нанао запихивает его на место. Он старается успокоиться. Если сможет неожиданно напасть на Лимона, у него есть шанс хотя бы ненадолго его обездвижить. Затем он объяснит ситуацию. «Ну, вперед», — думает он и встает со своего места.

Чтобы тут же нос к носу столкнуться с Лимоном, который смотрит на него в упор.

— Ну, привет.

Сначала Нанао даже не понимает, что происходит. Он, вне всяких сомнений, узнает человека, стоящего перед ним.

— Привет, как твои дела? — Звучит так, будто тот, кто с ним разговаривает, его давний знакомый.

Лимон стоит в проходе вплотную к сиденью Нанао, отрезая тому путь к отступлению.

Прежде чем Нанао успевает ответить на его вопрос у себя в голове, его тело начинает двигаться. Сначала он пригибается — и очень вовремя, потому что кулак Лимона ударяет в воздух ровно там, где мгновение назад была голова Нанао. Если б он замешкался, получил бы хук прямо в челюсть.

Нанао выпрямляется, выбрасывает вперед руку, чтобы схватить Лимона за правое запястье, и заламывает ему руку за спину, пытаясь действовать максимально аккуратно, чтобы не привлечь к ним ничьего внимания. Из драки в поезде точно ничего хорошего не выйдет. А если в дело вмешается полиция или даже репортеры, ему будет еще труднее скрыть свой провал от Минэгиси. Ему просто необходимо выиграть себе еще немного времени.

К счастью, Лимон, похоже, тоже не хочет производить лишнего шума. Его рука слегка дрожит в захвате Нанао, как будто ее свело судорогой, и тому приходится ослабить хватку. Он понимает, что нельзя сейчас открываться для следующего удара, но так беспокоится о том, что их могут заметить, что позволяет себе окинуть взглядом салон вагона. Бо́льшая часть пассажиров спят либо смотрят в свои телефоны или журналы, но в дальнем конце вагона на сиденье стоит маленький ребенок и во все глаза смотрит на них. «Плохо». Он ударяет локтем в грудь Лимону — не для того, чтобы его травмировать, но только чтобы лишить его равновесия. Когда Лимон слегка покачивается, Нанао отпускает его и бросается назад и вниз — на сиденье у окна. Если они будут продолжать стоять, кто-нибудь рано или поздно обязательно их заметит.

Лимон тоже садится — на место у прохода, и они начинают обмениваться ударами через пустое центральное сиденье. Спинка центрального сиденья на ряду перед ними сильно откинута назад, мешая им прицеливаться, но оба они стараются изо всех сил. Ни один из них никогда раньше не дрался на кулаках, сидя в мягких креслах.

Они изворачиваются, пытаясь достать друг друга, бьют, уклоняются и ставят блоки. Лимон наносит жесткий апперкот Нанао под ребра, но тот с силой опускает поднятый подлокотник кресла, и кулак Лимона с размаху врезается в него с глухим стуком. Лимон издает тихий возглас разочарования. Нанао радуется своему преимуществу, но недолго — спустя мгновение он замечает в другой руке Лимона нож. Это совсем маленький нож, но его лезвие холодно поблескивает, когда он рассекает воздух. Нанао выхватывает журнал из кармана сиденья и раскрывает его на пути летящего в него ножа — лезвие с легкостью режет фотографии залитых солнцем рисовых полей. Нанао пытается как-то обернуть журнал вокруг лезвия, но Лимон мгновенно отдергивает его.

«Остается радоваться тому, что он не выхватил пистолет». Может быть, Лимон считает, что нож гораздо удобнее пистолета в ближнем бою, или, возможно, у него его просто нет… Нанао не волнует конкретная причина.

Снова появляется нож. Нанао еще раз пытается поймать его журналом, но на этот раз не успевает — и получает удар в левую руку. Вспышка боли. Нанао бросает взгляд вниз — порез неглубокий. Его внимание вновь приковано к Лимону; он делает быстрый захват, ловя его за запястье руки, сжимающей нож. Дергает его руку на себя и наносит по ней сильный удар локтем свободной руки. Лимон стонет, и нож с приглушенным стуком падает на пол. Нанао решает закрепить свое преимущество, ударив двумя пальцами Лимону в глаза. Он больше не собирается сдерживаться и действительно намерен ослепить своего противника, но в последний момент Лимон уворачивается, и Нанао, промазав, попадает ему в углы глаз, а не в глазные яблоки. Лицо Лимона перекашивается от боли, и Нанао собирается попробовать еще раз, уже занеся руку для очередного удара, но в этот момент рука Лимона с силой влетает ему в грудь. Нанао ошарашенно моргает, и в это слепое мгновение в руке Лимона возникает пистолет. Лимон держит его низко, но дуло направлено прямо в Нанао.

— Я не хотел его использовать, но ты меня достал, — говорит он тихо.

— Если выстрелишь, ты себя выдашь.

— У меня нет выбора. Это экстренная мера. Мандарин поймет, когда я ему все объясню. В любом случае очень трудно драться, оставаясь незамеченными.

— Откуда ты узнал, кто я?

— Я заметил тебя сразу же, как только ты вошел в вагон, весь на нервяке. Можно сказать, ты кричал: «Вот он я, ваш жертвенный агнец!»

— Жертвенный агнец? Что ты имеешь в виду?

— Ты же тот парень, который работает с Марией-тян, верно?

— Ты знаешь Марию? — Говоря, Нанао переводит взгляд с лица Лимона на пистолет у своего бедра. Он знает, что в любой момент может получить пулю.

— Мы все занимаемся одним делом. «Макдоналдс» знает все про «Мосбургер», а «Ямада» знает о «Ёдобаси»[94]. То же самое. К тому же наш мир довольно маленький. Не так уж много людей, которые возьмутся за любую предложенную им работу. Я слышал о тебе и Марии от одного старого доброго посредника.

— От господина «Хорошие новости — Плохие новости»?

— Да, точно, от него. Хотя, когда имеешь с ним дело, по большей части это плохие новости. Но я постоянно слышал от него про Марию. И также слышал, что последние несколько лет она работает менеджером у Очкарика.

— И что люди говорят про Очкарика? — Нанао не спускает с него глаз ни на единое мгновение, но старается делать вид, будто он совершенно спокоен.

— Говорят, что он неплох. Если вспомнить «Томаса и его друзей», то я сказал бы, что он похож на Мёрдока.

— Это один из персонажей?

— Ага. Он довольно крут, этот Мёрдок, — Лимон задумывается на мгновение, потом добавляет: — Очень большой тендерный паровоз с десятью колесами. Он очень тихий и застенчивый, и любит сельскую местность и уединенные места. Но еще он любит поболтать со своими друзьями в депо.

— Что, извини?

— Это описание персонажа, Мёрдока.

Нанао несколько сбит с толку этим неожиданным рассказом, но про себя не может удержаться от улыбки. «А ведь и правда, я люблю уединенные места. Все, чего мне хочется, — это немного мира и тишины. Но, — мысленно добавляет он с горечью и презрением к себе, — вот я здесь, и вот что со мной происходит».

— Я видел твое фото раньше, Очкарик. Но не ожидал встретить тебя здесь. Простое совпадение?

— Это что-то вроде совпадения, но на самом деле нет.

— А, погоди, до меня дошло, — на Лимона снисходит понимание. — Это ведь ты стащил чемодан? Ну и отлично. Мне теперь даже не нужно тебя подставлять, потому что ты действительно это сделал.

— Сначала выслушай меня. Минэгиси нанял вас, чтобы вы принесли ему чемодан, верно?

— Так ты и вправду замешан? Ты в курсе, что здесь происходит?

— Я тоже работаю на Минэгиси. Он нанял меня, чтобы я украл чемодан.

— О чем ты говоришь?

— Я не знаю почему, но Минэгиси нанял меня, ничего не сказав вам, ребята.

— Ты уверен насчет этого?

Лимон не приводит никаких контраргументов за исключением одного простого вопроса: «Ты уверен?» — но этого достаточно, чтобы сбить Нанао с толка. В конце концов, Нанао же действительно не знает наверняка, что он работает именно на Минэгиси.

— Зачем Минэгиси понадобилось, чтобы ты украл у нас чемодан? Мы же собирались привезти чемодан ему.

— Знаю, это звучит странно, да? — Нанао хочет подчеркнуть: что-то во всей этой истории не сходится.

— Ну, скажем, Томас должен перевезти какой-нибудь груз, но по пути он встречает другой паровоз, который забирает у него груз и перевозит его сам. Насколько я понимаю, на это могут быть две причины: либо Томас сломался, либо кто-то ему не доверяет.

— Разве ты или твой партнер сломались? Мне так не кажется. Так что причина не в этом.

Лимон раздраженно щелкает языком.

— То есть ты хочешь сказать, что Минэгиси нам не доверяет?

Ствол пистолета как будто немного напрягается. Совершенно очевидно, что Лимон недоволен, и его недовольство заставляет палец слегка сильнее надавливать на спусковой крючок.

— Тебе лучше отдать нам чемодан, и побыстрее. Где он? Я пристрелю тебя, понял? А пока ты будешь биться в конвульсиях, обыщу твои карманы и найду твой билет. Потом пойду на твое место и заберу чемодан. Верно? Так что лучше просто отдай мне чемодан, пока я тебя не пристрелил.

— Подожди, ты не понимаешь. Я тоже ищу чемодан. И он не на моем месте.

— Судя по всему, ты хочешь, чтобы я тебя пристрелил.

— Я говорю тебе правду. Если б чемодан был у меня, я не пришел бы сюда, чтобы найти тебя и твоего напарника. Я был уверен, что чемодан у вас. Потому-то и пришел в этот вагон, хотя знал, что это будет опасно. И это действительно оказалось очень опасным.

Нанао говорит тихо и про себя раз за разом повторяет, что должен сохранять спокойствие. Если он выкажет страх или нервозность, это только раззадорит Лимона. И хотя Нанао уже почти смирился со своими вечными неудачами, он привык смотреть на дула пистолетов. Они пугают его не так уж сильно.

Ясно, что Лимон не верит ему, но он, похоже, задумался над его словами.

— Ладно, тогда у кого он?

— Если б я знал, то не сидел бы здесь под дулом твоего пистолета. Но самый простой ответ — есть кто-то еще, или даже какая-то другая команда, которая тоже хочет его заполучить.

— Какая-то другая команда?

— Кроме меня и вас двоих. И теперь чемодан у них.

— И они тоже работают на Минэгиси? Да что у этого мужика в голове?

— Скажу еще раз: я не знаю, что здесь происходит. Я не самый умный.

«Я просто хорошо играю в футбол и выполняю опасную работу».

— А зачем очки нацепил, если ты такой тупица?

— А в твоем мультике нет паровозиков, которые носят очки?

— Да, Уифф. Паровозик, который носит очки, хороший парень. Он не выходит из себя, даже когда люди о нем сплетничают. Но да, думаю, он тоже не очень умный.

— Я думаю, что Минэгиси просто не доверяет наемникам вроде нас. — Нанао делится этой мыслью, едва та возникает у него в голове. Он догадывается, что, пока говорит, у него меньше шансов быть пристреленным. — Так что, возможно, он нанял несколько разных людей, чтобы быть уверенным, что чемодан точно к нему вернется.

— Зачем ему такие проблемы?

— Когда я был маленьким, у нас по соседству жил человек, который часто просил меня сходить для него в магазин.

— Какое это имеет отношение к нашему делу?

— Он говорил мне, что если я пойду на вокзал и куплю ему журналы, которые он читал, то он даст мне немного денег, так что я бежал со всех ног выполнять его просьбу. Когда я возвращался, он говорил: «Посмотри на этот журнал, он мятый; я тебе ничего не дам».

— Зачем он так поступал?

— Он изначально не хотел давать мне никакой мелочи, так что у него заранее была припасена отговорка. Держу пари, что Минэгиси задумал проделать то же самое с вами. Он как бы захочет узнать, что случилось с чемоданом. А потом скажет, что вы провалили задание и теперь должны заплатить за это.

— И поэтому он нанял тебя, чтобы ты украл у нас чемодан?

— Может быть, и так.

Сказав это, Нанао думает, что это действительно может оказаться правдой. Минэгиси может бесить одна только мысль о том, что он должен похвалить кого-то за отличную работу и заплатить за нее условленную цену. А устроив все таким образом, он сможет заставить всех, кого нанял, чувствовать себя виноватыми и обязанными ему, а не наоборот.

— «И теперь вы должны заплатить за это» — что, как ты думаешь, это конкретно значит?

— Возможно, он заставил бы вас заплатить ему деньгами или просто приказал бы вас пристрелить. Бьюсь об заклад, что он думает: «Я хочу, чтобы кто-нибудь другой сделал за меня всю грязную работу, но не хочу платить за это, так не лучше ли будет нанять кого-нибудь еще, а потом избавиться от них всех?»

— Но если он нанял кого-то еще, чтобы помешать нам выполнять нашу работу, разве это не будет тоже стоить ему денег? Какой в этом смысл?

— Если это более простая работа, то он может нанять кого-то за гораздо меньшие деньги. И в конце концов для него это выйдет гораздо дешевле.

— Если поезд хорошо поработал, нужно его порадовать, похвалить и сказать ему, что он — полезный поезд.

— Некоторые люди лучше удавятся, чем похвалят кого-нибудь. Что, если Минэгиси из таких?

Нанао все еще беспокоится о пистолете, стараясь сделать вид, что ему нет до этого никакого дела. Ему нужно во что бы то ни стало отвлечь Лимона от мысли о том, чтобы нажать на спусковой крючок.

— Твой партнер Мандарин, он все еще в туалете?

— Его нет довольно долго. — Но Лимон не бросает взгляд на двери в тамбур, он не отрывает глаз от Нанао. — Может, там очередь…

В голову Нанао мгновенно приходит мысль:

— А нет вероятности, что он тебя предал?

— Мандарин меня не предаст.

— Он мог где-нибудь спрятать чемодан. — Нанао рискует; он хочет немного спровоцировать Лимона, но не настолько, чтобы тот нажал на спусковой крючок.

— Не, Мандарин меня никогда не предаст. Даже не потому, что между нами есть какая-то особая доверительная связь или что-то в этом роде. Просто он настоящий профессионал и всегда мыслит хладнокровно. Он знает, что, если обманет меня, для него это обернется целой кучей проблем.

— И ты совсем не злишься на него за то, что, пока ты тут дрался со мной, он преспокойно стоял в очереди в туалет? — Нанао продолжает искать способ посеять в голове у Лимона сомнения и разделить его с товарищем.

Но Лимон отвечает ему пренебрежительной гримасой.

— Мандарин знает, что мы тут с тобой вдвоем, приятель.

— Что?

— Как только ты вошел, он сразу сказал, что наткнулся на одного знакомого, который живет по соседству. Прямо сразу же, представляешь? Это наша условная фраза — когда появляется кто-то, кого мы знаем. Мы так говорим, чтобы человек, которого мы знаем, не понял, что мы его узнали. А когда Мандарин пошел в туалет, он сказал, что поручает мне разобраться с тобой.

— А, вот оно как… — Нанао уязвлен ощущением собственной некомпетентности. Ну конечно, все в их бизнесе используют секретные коды и фразы. Он пытается восстановить в памяти подслушанную им беседу. Он не может вспомнить, чтобы что-то его насторожило, но понимает, что Лимон, скорее всего, говорит ему правду.

Его охватывает новый приступ волнения. Если Мандарин знает, что Нанао здесь, он может вернуться в любой момент, а двое против одного — это плохой расклад.

— Слушай, — неожиданно говорит Лимон. — А ты не ненавидишь, когда тебя будят?

— Когда меня будят?

— Я слышал кое о ком в нашем деле, кто ненавидел, когда его поднимали с постели. Говорят, он был настоящим монстром. Я на какую-то секунду подумал, что вдруг это ты, но, думаю, все-таки нет.

Нанао никогда не слышал ни о ком подобном. И это показалось ему довольно глупой чертой, по которой можно узнавать профессионального киллера.

— Он был очень крут, да?

— Да, он был как легендарный поезд Город Труро. Даже Гордон был слишком медленным, чтобы победить Город Труро.

— Извини, я не знаю, о чем речь…

— Слушай, я к тому, что ты не сможешь победить меня, приятель. И даже если как-нибудь у тебя получится убить меня, я все равно не умру.

— Что ты под этим имеешь в виду?

— Я имею в виду, что великий Лимон бессмертен! Даже если умру, я вернусь. Я явлюсь к тебе и напугаю тебя до усрачки.

— Прекрати это, пожалуйста, — говорит Нанао, болезненно скривившись. — Я не люблю думать о загробной жизни и терпеть не могу призраков.

— Я намного страшнее любого призрака!

В этот момент Нанао замечает в окнах противоположной стороны другой синкансэн, мчащийся во встречном направлении. Он с шумом проносится мимо, и кажется, будто два поезда хотят столкнуть друг друга с путей, словно говоря, что невозможно спокойно прожить свою жизнь и каждый шаг — это борьба.

— Наверное, это Мёрдок, — отрешенно бормочет Нанао себе под нос, не собираясь сказать ничего определенного. Это не уловка, и он вообще не ожидал, что это могло бы сработать. Он просто заметил другой поезд и подумал, что это может быть за модель, и высказал свои мысли вслух.

Но Лимон, тотчас потеряв всякую осторожность, взволнованно вскрикивает: «Где?!» — и оборачивается посмотреть. Нанао потрясен. У Лимона в руке пистолет, направленный на него, но он смотрит через плечо, как будто они ведут дружескую беседу. «У меня не будет другого шанса». Нанао хватает пистолет и направляет его вниз, одновременно ударяя кулаком Лимону в подбородок. Удар в подбородок снизу — противник получает сотрясение мозга и мгновенно теряет сознание. Это еще одна техника, которую Нанао многократно отрабатывал, будучи десятилетним подростком, точно так же, как практиковался в футболе. Он слышит звук, похожий на резкий хлопок разорвавшейся мышцы или на щелчок большого выключателя. Глаза Лимона закатываются, и он падает на сиденье. Нанао переворачивает его долговязое тело, усаживает на сиденье возле окна и прислоняет к стене. Мгновение размышляет, не должен ли он сломать Лимону шею, но что-то его останавливает. После Волка слишком рискованно убивать кого-то снова. И если он убьет Лимона, ему, вне всяких сомнений, придется иметь дело с разъяренным Мандарином. Нужно во что бы то ни стало избежать того, чтобы эти двое стали его врагами. Трудно представить, что когда-нибудь они смогут стать союзниками, но он не хочет провоцировать их больше, чем это необходимо.

«И что мне теперь делать? Что делать? Что делать?!»

У него такое чувство, будто его голова разогревается оттого, что все шестеренки в ней вращаются все быстрее и быстрее.

Нанао забирает пистолет у Лимона и засовывает его за пояс под курткой. Он также забирает его мобильный телефон. Затем наклоняется и смотрит на нож на полу. Раздумывает, стоит ли взять и нож тоже, но решает его оставить.

«Что дальше?» Шкивы и блоки его мыслей работают как бешеные, выдавая одну идею за другой. Варианты появляются и тотчас исчезают. «Что ты будешь делать?» — шепчет его внутренний голос.

«Пойти вперед или назад? Мандарин будет здесь с минуты на минуту». Как только Нанао думает об этом и вспоминает, откуда должен будет появиться Мандарин, он понимает, что не может пойти вперед. Единственный вариант — это пойти назад, в сторону хвоста поезда.

Его голова буквально гудит от обилия разных возможностей и обрывков планов побега. «Даже если я пойду назад, Мандарин просто придет за мной. Оба пути ведут в тупик». Ему нужно придумать, как обойти Мандарина.

Он открывает свою поясную сумку. Сначала достает оттуда тюбик кровоостанавливающего крема, отвинчивает крышечку и наносит немного на то место, где Лимон его порезал. Кровотечение не очень сильное, но лучше попробовать остановить его, каким бы оно ни было. Рука пульсирует от боли — от раны и от блоков, которые он ставил против ударов Лимона; там, куда пришлись эти удары, уже проявляются синяки. Лимон несколько раз хорошо его достал, так что теперь каждое движение причиняет жгучую боль, но с этим он уже ничего не может поделать.

Затем Нанао достает из поясной сумки электронные наручные часы. «Нет времени раздумывать». Он устанавливает громкость сигнала будильника на максимум и время срабатывания. «Сколько времени мне потребуется? Слишком рано — плохо, слишком поздно — тоже ничего хорошего». На всякий случай он решает установить будильник на вторых часах на десять минут позже, чем на первых. Кладет первые часы на пол под сиденье Лимона, а другие — на багажную полку над его го- ловой.

Нанао уже собирается уйти, когда его взгляд падает на тройной ряд сидений спереди, где изначально сидели Лимон и Мандарин и где до сих пор сидит их спутник, неподвижно прижавшийся головой к стеклу окна. В его позе как будто есть что-то неестественное, так что Нанао подходит ближе, перегибается через пустые сиденья и осторожно дотрагивается до его плеча. Реакции нет. «Не может быть», — думает Нанао. Он прижимает пальцы к шее молодого человека. Пульса нет. Молодой человек мертв. «Кто он?» Нанао нервно вздыхает, ошеломленный очередной загадкой, но понимает, что не может больше задерживаться. За мгновение до того, как он уходит, замечает на месте Лимона наполовину пустую пластиковую бутылку с водой, торчащую из кармана спинки переднего сиденья. Ему в голову тотчас приходит идея, и он достает из своей поясной сумки пакетик с порошком. Растворимое снотворное. Нанао надрывает пакетик и высыпает его содержимое в бутылку, затем встряхивает ее и засовывает обратно в карман. Он не знает наверняка, будет ли Лимон ее пить, и вообще сработает ли это лекарство, но решает, что нужно использовать любую возможность.

Затем Нанао спешит в сторону второго вагона. «Хорошо. Что теперь? Что мне теперь делать?»

В тот самый момент, когда он уже думает, что, может быть, ему пора возвращаться на свое место, дверь туалета открывается и в тамбур выходит Кимура. Выражение лица у него взволнованное.

— Какой был код?

— Откуда ты знаешь, что я его открыл?

— Сужу по выражению твоего лица.

— Судя по всему, ты не удивлен и даже не рад. Ты просто привык быть везучим, верно? Код был ноль шесть ноль ноль, — Кимура бросает взгляд на чемодан, стоящий на полу. — Я его пока что опять закрыл.

— Что ж, пойдем. — Принц поворачивается и идет впереди, Кимура следует за ним с чемоданом. Если они случайно столкнутся с хозяином чемодана, будет легко свалить все на старика.

Они возвращаются на свои места, и Принц говорит Кимуре сесть возле окна. «А теперь самое главное», — думает он, внутренне готовясь. Он будет чувствовать себя гораздо в большей безопасности, если ему удастся снова связать Кимуру.

— Дедуля, я снова свяжу твои руки и ноги, ладно? Конечно, на кону жизнь твоего сына, так что я уверен, что ты не попытаешься сделать какую-нибудь глупость, но лучше мы вернем все как было.

«Меня не особенно волнует, связан ты или нет, что так, что этак — мне без разницы», — пытается внушить Принц Кимуре свое мнимое отношение. В действительности разница между свободным и связанным противником очевидна. Кимура гораздо крупнее его и намного сильнее. Даже если он знает, что жизнь его сына висит на волоске, что-нибудь может спровоцировать его, в голове у него что-то щелкнет и он бросится на Принца в самоубийственном порыве. И если это произойдет, Принц не сможет его остановить. Вспышка насилия делает любую ситуацию непредсказуемой. И самый лучший способ обеспечить свою безопасность — это вернуть все как было, то есть когда Кимура не мог свободно двигаться. Но он также хочет, чтобы Кимура не понимал настоящего положения дел.

Принц знает, что это — ключ к осуществлению контроля над другим человеком. Если кто-то вдруг понимает, что настал момент истины или что именно сейчас его решительное действие может перевернуть всю ситуацию, то, скорее всего, он начнет действовать — вне зависимости от того, что это за человек. Когда кто-то точно знает, что это его единственный шанс, — он может драться отчаянно, позабыв о всякой осторожности. Поэтому, если есть возможность не дать противнику воспользоваться подобным моментом, можно значительно увеличить свои шансы на победу. Многие правители были весьма искусны в этом. Они скрывали свои истинные намерения, как если бы брали в поездку на поезде множество пассажиров, не знающих ничего о том, куда этот поезд едет, но при этом представляя все так, что это и есть — самое естественное положение дел. Пассажиры могли сойти на любой станции по пути следования, но им просто не позволяли осознать это. Машинист вел поезд по своему маршруту, а пассажиры сохраняли идеальное спокойствие, будто все так и должно было быть. И к тому моменту, когда люди начинали сожалеть, что не вышли раньше, было уже слишком поздно. Неважно, что это: война, геноцид или поправки к существующим законам, притесняющие их права, — что бы это ни было, в большинстве случаев люди не замечают, что это уже происходит, а потом им кажется, что они начали бы протестовать раньше, если б только знали.

Вот почему, когда Принц заканчивает заново связывать руки и ноги Кимуры с помощью веревок и скотча, он чувствует значительное облегчение. Кимура, кажется, даже не замечает, что его единственный шанс оказать сопротивление ускользнул от него.

Принц ставит чемодан у своих ног, открывает его и обнаруживает стопки банкнот.

— Вот это да! Только посмотри на это, дедуля…

— Ничего удивительного, можно было себе представить. Нет ничего особенного в чемодане, полном наличных. Правда, пластиковые карты — это что-то новенькое.

Принц еще раз осматривает содержимое чемодана — и действительно обнаруживает во внутреннем кармане крышки пять пластиковых карт. На обороте каждой из них написан маркером четырехзначный код доступа.

— Полагаю, это коды для снятия денег.

— Именно. Два варианта оплаты — наличные и карты. Столько мороки…

— Я думаю, если использовать эти карты, то можно определить местонахождение банкомата, где были сняты деньги.

— Вот уж нет, они же не полиция. Во всяком случае, ни те, кто передавал этот чемодан, ни те, кто должны были его получить, уж точно не живут добропорядочной жизнью и не зарабатывают честным путем. Так что у них наверняка есть какие-нибудь договоренности, чтобы они не могли друг друга кинуть.

— Скорее всего… — Принц просматривает несколько купюр. — Слушай, дедуля, ты ведь взял одну из них, верно?

Лицо Кимуры напрягается, а щеки краснеют.

— С чего это ты вдруг решил?

— У меня просто возникло такое ощущение, что, когда ты увидел все это, тебе захотелось кое-что попробовать — например, взять одну или две банкноты, разорвать их в мелкие клочки и спустить в унитаз. Ты это сделал?

Принц замечает, что хмурое лицо Кимуры, мгновение назад бывшее красным от возмущения, побледнело. «Судя по всему, я угадал».

Теперь Кимура начинает пытаться подвигать своими руками и ногами. К сожалению, они уже крепко связаны и перемотаны скотчем. «Если он собирался двигаться, нужно было делать это раньше».

— Эй, дедуля, а ты знаешь, что такое истина? — Принц скидывает туфли, забирается с ногами на сиденье, подтягивает колени к груди и принимается раскачиваться взад-вперед.

— Истина в том, что нет никакой истины.

— Точно, именно так, — соглашается Принц, кивая. — В жизни есть вещи, которые считаются истинными, но никто не знает, являются ли они истинными на самом деле. Поэтому люди, которые способны сказать: «Это — истина!», обладают всей полнотой власти.

— Это слишком сложно для меня. Говорите так, чтобы простые крестьяне могли вас понять, ваше высочество.

— Как в том фильме, «Атомное кафе»[95]. Это очень известный фильм. Там есть эпизод, где солдаты тренируются действовать в условиях ядерной бомбардировки. Они должны войти в зону, где только что была взорвана атомная бомба. Перед тем как туда отправиться, они проходят короткий инструктаж, в ходе которого высокопоставленный чиновник разъясняет им их задание и пишет на доске. «Есть всего три вещи, которых вам следует опасаться, — говорит он. — Взрывная волна, жар и радиация». А потом он говорит, что «радиация — это новая угроза, но это именно то, о чем вам следует беспокоиться меньше всего».

— Как они могли не беспокоиться о радиации?

— Она невидима, и у нее нет запаха. Солдатам говорили, что если они будут следовать инструкциям, то не заболеют. Атомная бомба взорвана, и солдаты маршируют прямо в направлении поднимающегося радиоактивного облака. В своей обычной униформе!

— Ты что, шутишь? И радиация что, им не повредила?

— Дедуля, не говори глупостей. Конечно же, все они заболели лучевой болезнью и потом ужасно страдали. Однако если люди слышат объяснение, в которое им хочется поверить, и если это объяснение исходит от авторитетного человека, облеченного властью, а тот говорит с абсолютной уверенностью: «Нет поводов для беспокойства, всё в порядке!» — то люди по большей части склонны в это верить. Но в действительности тот, кто облечен властью, вовсе не собирается говорить им всей правды. В этом же фильме показано образовательное видео для детей, с симпатичной мультяшной черепашкой. Эта черепашка говорит: «Если случился ядерный взрыв, немедленно прячьтесь! Заберитесь под стол — и все будет хорошо!»

— Как это глупо.

— Мы думаем, что это глупо, но когда правительство спокойно и уверенно заявляет, что это правда, у нас нет другого выбора, кроме как поверить в то, что они правы. Верно ведь? И иногда это действительно может оказаться правильным, учитывая время и место. Как, например, с асбестом. Сейчас его запрещено использовать в строительстве, поскольку асбест вреден для здоровья, но он ценится за то, что обладает устойчивостью к высоким температурам и огнеупорностью. Было время, когда из-за этих качеств все считали, что строить из асбеста здания — самое правильное решение.

— Ты действительно учишься в средней школе? Почему ты так разговариваешь?

«Ну и болван, — думает Принц, беззвучно смеясь. — А как должен, по-твоему, разговаривать ученик средней школы? Если ты читаешь достаточно книг и имеешь достаточно знаний, твоя манера речи развивается естественным образом. Это не имеет никакого отношения к возрасту».

— Но даже после того, как появились сообщения об опасности использования асбеста, потребовалось не меньше десяти лет, чтобы его перестали применять. Большинство людей, по всей видимости, рассуждали так: если он действительно так опасен, были бы массовые протесты и был бы принят закон о запрете асбеста, но поскольку ничего такого не произошло, всё, видимо, не так уж страшно и вообще всё в порядке. Сейчас мы используем вместо асбеста самые разные материалы, но не удивляйся, когда услышишь, что они тоже вредны для здоровья. То же самое с загрязнением окружающей среды, вредной едой и небезопасными лекарствами. Никто не знает, во что можно верить.

— То есть страна прогнила, все политики продажны, все ужасно и кругом один обман? Так, получается? Довольно распространенная точка зрения.

— Это вовсе не то, что я хочу сказать. Смысл сказанного мной в том, что очень просто заставить людей думать, что некая неправда является в действительности истиной. Хотя сейчас я думаю, что даже политики считают это истиной, и они не пытаются кого-либо специально обмануть.

— Ну и… что с того?

— Таким образом, самое важное — это быть тем самым человеком, который указывает другим людям, во что им верить. — «Хотя даже если я это объясню, тебе потребуется вечность, чтобы это понять». — И всё контролируют вовсе не политики. Бюрократы и владельцы крупных корпораций — вот кто задает всему тон. Но ты никогда не увидишь их по телевизору. Большинство людей знают только политиков, которые появляются по телевизору и в газетах. И это удобно тем, кто стоит за ними.

— Ну, бюрократов тоже не так уж сложно увидеть.

— Это правда, и в нашей стране все хорошо во многом благодаря хорошим бюрократам. Но, скажем, кто-то считает, что бюрократы бесполезны, при этом не знает, как они выглядят, кто они, — и тогда ему некуда направить свой гнев и недовольство. Невозможно высказать свои претензии в лицо, которого ты не знаешь. В то же время политики всегда должны работать на публике. Бюрократы этим пользуются. Политики принимают весь огонь на себя, а бюрократы остаются в безопасности за их спинами. А если политик доставляет неприятности, то нет ничего проще, чем дать компрометирующей информации просочиться в прессу… — Принц понимает, что он слишком разговорился. «Наверное, я просто немного взволнован тем, что удалось открыть чемодан». — В общем, тот человек, который владеет информацией и может использовать ее для достижения своих целей, и есть самый сильный. Как с этим чемоданом: просто зная, где он находится, я могу контролировать тех, кто хочет его заполучить.

— Что ты собираешься делать с наличными?

— Ничего. В конце концов, это всего лишь деньги.

— Ну да, верно. Именно так. Это всего лишь деньги.

— Точно, дедуля, тебе ведь нужно совсем другое. Никакие деньги не помогут твоему глупому сынуле поправиться.

Черты лица Кимуры как будто делаются жестче, и в морщинах залегают глубокие тени. «Слишком просто», — думает Принц.

— Почему ты это делаешь?

— Тебе следует быть более точным. Что ты подразумеваешь под «этим»? Ты говоришь про чемодан? Или про то, что я связал тебя и везу с собой в Мориока?

Сначала Кимура не отвечает. «Он даже не знает, о чем спрашивает, — отмечает про себя Принц. — Он спрашивает “почему”, не будучи уверенным, что именно хочет узнать. Такой, как он, никогда не сможет исправить свою жизнь».

Наконец Кимура формулирует свой вопрос:

— Почему ты делаешь это с Ватару?

— Я уже сказал тебе: маленький Ватару пошел за мной и моими друзьями на крышу и просто упал. «Можно мне поиграть с вами, — сказал он, — ну можно мне поиграть?» — «Осторожнее, это опасно», — сказал ему я. Я его бессчетное число раз предупредил.

Лицо Кимуры багровеет, и кажется, сейчас он начнет дымиться. Но подавляет свою ярость.

— Да какая разница. Плевать мне на твои поганые оправдания. Я спрашиваю — почему Ватару? Почему именно он?

— Ой, ну конечно, все это было только для того, чтобы добраться до тебя, дедуля, — говорит Принц с издевательской усмешкой. Затем он прижимает палец к губам и добавляет шепотом: — Но только не говори никому.

— Знаешь, что я думаю? — Рот Кимуры открывается в полуулыбке. Внезапно все его напряжение исчезает, выражение лица становится живым, глаза весело блестят. Кажется, что он вдруг помолодел, стал подростком, как будто сам учится в средней школе. Принца как холодным душем окатывает внезапное ощущение, что он имеет дело с равным. — Я думаю, что ты меня боишься.

Принц привык к тому, что его недооценивают. Многие люди смотрят на него сверху вниз лишь потому, что он учится в средней школе, потому что он маленький и выглядит слабым. И он обожает превращать эту их недооценку в страх.

Но сейчас именно Принц чувствует себя не в своей тарелке.

Он вспоминает произошедшее несколькими месяцами ранее…

В парке, среди деревьев небольшой рощи, в тихой низине, скрытой от посторонних глаз, Принц и его одноклассники собирались испытать медицинское устройство. Он предложил ударить током этого неуклюжего тупицу Томоясу. Впрочем, это было не предложение, а приказ. В отличие от обычного дефибриллятора, этот прибор, примененный на ком-то, чье сердце работало нормально, мог его убить. Принц знал это, но не сказал остальным, сообщив им лишь самый минимум информации. Он также знал, что, если Томоясу умрет, это станет для него прекрасной возможностью: остальные впадут в панику и в растерянности и отчаянии обратятся к нему за ответами.

Томоясу кричал и плакал так жалобно, что Принц согласился использовать вместо него собаку. В тот момент его интерес был отвлечен от эффекта воздействия дефибриллятора на человеческий организм. Вместо этого Принц хотел увидеть, как подействует на Томоясу жертвоприношение его преданной собаки, которую он сам вырастил и которая была с ним практически всю его жизнь.

Томоясу любил собаку, но был готов подвергнуть ее боли и страданиям. Как он мог оправдать свой поступок? Вне всяких сомнений, Томоясу лихорадочно пытался найти себе оправдание, убедить себя в том, что он — не плохой человек.

Первым шагом установления контроля над одноклассниками было унижение их чувства собственного достоинства. Принц хотел заставить их почувствовать, какими испорченными и жалкими людьми они были. Самым быстрым путем к этому являлась эксплуатация их сексуальных вожделений, выяснение тайных желаний и выставление их на всеобщее обозрение и унижение. В некоторых случаях Принц разузнавал о сексуальной жизни их родителей, очерняя образы людей, от которых они больше всего зависели. Несмотря на то что в сексуальных желаниях самих по себе нет ничего необычного, их обнародование всегда унижает человека, чье тайное стало явным. Принц не мог не удивляться тому, насколько просто это работало.

Вторым шагом было заставить их кого-нибудь предать. Это мог быть кто-то из их родителей, брат, сестра или друг. Когда они обращались против того, кто был им дорог и важен, их самооценка стремительно падала. Это было именно то, чего Принц хотел добиться в случае с Томоясу и его собакой. Но именно в тот момент, когда собаку уже связали и все было готово к тому, чтобы применить электрический шок, появился Кимура.

Принц мгновенно узнал его, вспомнив их встречу в местном торговом комплексе. Кимура тогда показался ему инфантильным взрослым, вульгарным и грубым, принадлежащим к тому типу людей, которые способны мыслить исключительно прямолинейно. По своему умственному развитию он едва ли превосходил ребенка, которого вел с собой за руку.

«Ой-ой, как нехорошо издеваться над бедной собачкой… Не волнуйся, собачка, я спасу тебя». Судя по всему, Кимура просто хотел спасти собаку и ее хозяина. «Ну давай, рискни, сопляк! Я же испортил вам всю затею, так что, если не предпримете что-нибудь, и побыстрее, его высочество Принц будет в ярости… Кстати, где сам его высочество?»

Ему не понравилось, как Кимура засмеялся. «А, дедуля, это ты. Должно быть, ты сейчас очень гордишься собой». Затем он швырнул ему в лицо камень. Тот попал в цель, и Кимура упал на землю.

— Попробуйте удержать его, — тихо сказал Принц.

Его одноклассники тотчас принялись за дело. Они набросились на Кимуру, подняли его с земли, по одному человеку схватили его за каждую руку, а еще один подошел сзади и зажал рукой его шею.

— Больно же, что вы творите! — зарычал мужчина.

Принц подошел ближе.

— Ты меня не заметил, дедуля. Тебе следовало быть более внимательным.

Собака начала лаять. Принц взглянул в ее сторону. Томоясу и его собака стояли неподалеку; видимо, он поднялся, пока все остальные были заняты Кимурой. Его ноги дрожали. Собака не пыталась убежать; она преданно стояла подле своего хозяина и отважно лаяла, защищая его. «Почти получилось», — с горечью подумал Принц. Еще совсем немного, и связь между хозяином и собакой была бы разрушена; еще немного боли и страдания, еще чуть-чуть предательства…

— Эй, ваше высочество, это вы так развлекаетесь, отдавая приказы своим друзьям? — Несмотря на то что нападавшие были всего лишь учениками средней школы, двоих мальчишек, удерживающих его руки, и одного, схватившего за шею, было достаточно, чтобы Кимура едва мог пошевелиться.

— Посмотри, в каком ты положении, дедуля, — ответил Принц. — И все еще пытаешься выглядеть крутым? Ты просто жалок.

— Положения меняются. Все зависит от того, что происходит. — Кимура выглядел совершенно спокойным и невозмутимым, как будто его совсем не заботило то, что его схватили.

— Кто хочет врезать этому старику в живот? — Принц обвел взглядом своих одноклассников.

В кронах деревьев прошелестел порыв ветра, и на землю посыпались листья. Школьники, ненадолго сбитые с толку неожиданной командой, неуверенно переглянулись, а затем все одновременно бросились к Кимуре, каждый стремясь ударить его первым. Они били его с восторгом, один за другим.

Он застонал как будто от боли, а потом сказал:

— Я пил сегодня, и меня немного мутит. Сейчас блевану… — Его голос звучал более или менее спокойно. — Все вы знаете, что не обязаны делать то, что он вам говорит.

— У меня идея. Почему бы тебе не стать нашим подопытным, дедуля? — Принц взглянул на лежавший на земле дефибриллятор. — Что ты думаешь насчет электрического шока?

— Звучит просто отлично, — беззаботно отозвался Кимура. — Буду рад предоставить свое тело науке. Всегда считал, что супруги Кюри были крутыми. Так что сделайте такое одолжение.

— На твоем месте я не был бы так беспечен. «Что за придурок, — подумал Принц. — Как он вообще дожил до своих лет? Держу пари, что он никогда не прилагал ни к чему стараний и терпения, никогда по-настоящему не страдал и делал в своей жизни только то, что хотел».

— Да, точно, ты прав, мне нужно относиться к этому более серьезно… О нет, я так напуган! Боюсь-боюсь! Ваше высочество! — Кимура заговорил нарочито высоким голосом. — Спасите меня, спасите, ваше высочество! А потом поцелуйте меня, пожалуйста, очень вас прошу… Один только ваш поцелуй!

Принцу не показалось это смешным, но он и не рассердился. Главным образом он был поражен тем, как Кимура вообще умудрился стать взрослым, дожив до своих лет.

— Хорошо, давайте попробуем дать разряд. — Принц снова взглянул на своих одноклассников.

Побив Кимуру, все они просто стояли с глупым видом, ожидая его дальнейших инструкций. Услышав его слова, несколько из них бросились поднимать с земли дефибриллятор и подтащили его ближе к Кимуре. Им нужно было закрепить электроды на его груди. Один из них потянулся вперед и расстегнул его рубашку, собираясь приклеить к коже пластинку электрода, когда Кимура вдруг заговорил снова:

— Эй, вам следует быть поосторожнее с моими ногами. Никто их не держит, и я запросто могу выбить из вас все дерьмо. Ваше высочество, скажите своим идиотам, чтобы они держали мои ноги!

Принц не мог сказать, пытался ли Кимура просто выглядеть беззаботным, или этот человек действительно был сумасшедшим, но он принял во внимание его слова и приказал одному из своих одноклассников придержать ноги Кимуры.

— В твоей банде есть девочки? Я предпочел бы, чтобы меня лапали девочки. Вы, ребята, все воняете спермой.

Принц не обратил внимания на его слова и приказал им зафиксировать электроды на груди Кимуры.

«А если это его убьет, — подумал он, — мы просто скажем полиции, что незнакомый мужчина с дефибриллятором сам это с собой сделал. По-видимому, он был сильно пьян». Никто и глазом не моргнет, если умрет какой-то грязный неряшливый алкаш.

— Ну что же, начнем, — сказал Принц, в упор глядя на Кимуру. Из-за того, как четверо школьников держали его, тот походил на Иисуса, распятого на кресте.

— Подожди секунду, — мягко сказал Кимура. — Кое-что меня беспокоит. — Он повернул голову к школьнику, державшему его за левую руку. — Мне кажется, у меня на губе какой-то прыщик; не посмотришь?

— А? — Мальчик растерянно моргнул и наклонился, чтобы посмотреть. Кимура яростно плюнул ему в лицо солидным сгустком слюны. Школьник отпрянул и принялся ожесточенно стирать со своего лица плевок, отпустив при этом руку Кимуры.

Тот мгновенно опустил кулак на голову мальчику, державшему его за ноги. Пацан зажмурился от боли и обеими руками схватился за голову. Кимура с размаха пнул находившегося у него за спиной школьника пяткой в подбородок, затем ударил по голове того, кто держал его за правую руку. Всего за каких-то несколько мгновений он освободился, а четверо его противников валялись на земле, стоная и всхлипывая от боли.

— Та-дам! Вы это видели, ваше высочество? Можете выставить против меня всех ваших школьников, не будет никакой разницы. Взгляните, на мне ни одной царапины… Ну что ж, теперь ваша очередь. — Он шагнул к Принцу, угрожающе хлопнув ладонями одна об другую.

— Ребята, займитесь этим стариком, — приказал тот своим одноклассникам. — И не бойтесь его покалечить.

Помимо четырех теперь беспомощных школьников, которых Кимура только что с такой легкостью с себя стряхнул, оставалось еще трое. Но они были в ужасе после того, что он сделал с их друзьями.

— Любой, кто не будет драться как следует, позже сам должен будет сыграть в нашу маленькую игру. Или, может быть, я заставлю сыграть в нее ваших братьев, сестер или родителей, — сказал Принц.

Этого было достаточно, чтобы заставить их двигаться. Малейшего намека на то, что они сами могут подвергнуться электрическому шоку, заставило их следовать его приказу, как покорных роботов.

Но Кимура быстро с ними разобрался. У некоторых из них были ножи, но он наносил быстрые жесткие удары, нисколько не церемонясь с пацанами, хватал их за вороты школьных пиджаков так, что пуговицы летели в разные стороны. Он не сдерживался. Один из школьников упал, выплевывая на землю сгустки крови, но Кимура продолжал бить его в лицо локтем и основанием ладони. Двум другим он намеренно сломал пальцы. Под конец драки его ноги дрожали — то ли от выпитого накануне алкоголя, то ли от усталости, — но из-за этого он только выглядел еще более устрашающе.

— Ну, что скажете, ваше высочество? Думал, что ты охренительно крутой? Да ты даже с одним стариком справиться не в состоянии! — Лицо Кимуры поблескивало, словно оно было заляпано слюной.

Прежде чем Принц понял, что происходит, и смог что-либо ему ответить, Кимура уже был подле него, яростно работая руками. Он схватил его школьную форму, рванул ее в разные стороны и с легкостью разорвал плотную ткань. Затем схватил электроды, собираясь прилепить их к оголенной груди Принца.

Тот отчаянно замахал руками, пытаясь защититься…

— Да, я думаю, что ты меня боишься. — Теперь, когда Кимура сидит рядом с ним в синкансэне, его голос звучит почти торжествующе. — Поэтому ты пришел за моим мальчиком. Ты хотел отомстить мне за то, что я напугал тебя. Ты хотел как бы отменить тот случай, когда сам был напуган.

Принц едва не вскрикивает: «Это не так!» — но вовремя себя останавливает. Он знает, что демонстрация эмоций — это признак слабости.

Вместо этого спрашивает себя: «Я и вправду был так напуган?»

Это правда, что впавший в бешенство, похожий в тот момент на берсерка Кимура в парке напугал его. Он был сильным и яростным, и его даже самую малость не заботили правила приличия или здравый смысл. Встреча с таким чистым и абсолютным физическим превосходством стала шоком для Принца, полагавшегося на почерпнутые из книг знания, заменявшие ему реальный жизненный опыт. Вид Кимуры, в кровь избивавшего его одноклассников, заставил его почувствовать себя так, будто он наблюдал за настоящим человеком из плоти и крови, в то время как сам он был всего лишь фальшивкой, раскрашенной декорацией в дешевой театральной постановке.

Вот почему Принц вырвался и побежал. Тогда он говорил себе, что бежит за Томоясу и его собакой.

Естественно, вскоре к нему вернулось его самообладание. Он знал, что Кимура — всего лишь неудачник, который легко переходит к насилию, не задумываясь о последствиях. Но то мгновение ужаса и растерянности, которое заставил его пережить Кимура, комом застряло у Принца в горле, и его желание отомстить росло с каждым днем. Он знал, что не успокоится, пока тоже не заставит Кимуру испытать настоящий страх, который сломит его и поставит его на колени. А если у него не получится, это будет означать, что он достиг предела своих возможностей. Он воспринял это как вызов, как испытание своих сил и умений.

— Я не боюсь тебя, дедуля, — отвечает Принц. — То, что произошло с твоим сыном, было всего лишь частью экзамена. Экзамена на испытание способностей.

Кимура, судя по всему, не понимает, что это означает, но ему ясно, что Принц смеется над его сыном, который сейчас лежит в коме. Его лицо снова краснеет, и уверенность, которую он испытывал мгновение назад, улетучивается. «Так-то лучше», — думает Принц.

Он снова ставит чемодан на свободное сиденье и устанавливает на кодовом замке комбинацию 0600, затем открывает чемодан.

— Что, теперь его высочество захотели взять эти деньги? Подозреваю, что твои родители не дают тебе особенно много на карманные расходы.

Принц пропускает мимо ушей язвительное замечание Кимуры, берет дебетовые карты и кладет их себе в задний карман брюк. Затем закрывает чемодан, защелкивает замок и берется за ручку.

— Что ты делаешь?

— Хочу вернуть его хозяину.

— И что это, черт возьми, значит?

— Именно то, что я сказал. Я собираюсь положить его туда, где он был, — за панель мусороприемника. Или, возможно, положу чемодан куда-нибудь, где его будет проще найти. Так будет даже лучше. Я могу просто оставить его на багажной полке.

— Зачем тебе это?

— Я узнал, что там, внутри. Теперь мне до него нет никакого дела. Гораздо веселее будет смотреть, как другие станут за него драться и кто им в конце концов завладеет. К тому же я забрал кредитные карты, так что это обязательно доставит неприятности кому-нибудь из них.

Кимура смотрит на него в замешательстве. Судя по всему, он не может взять в толк мотивы, которые движут Принцем. «Наверное, он не привык видеть, чтобы люди делали что-нибудь не только ради денег или из хвастовства. Он не может уразуметь моего желания узнать, как на самом деле устроены люди и что ими движет; это кажется ему странным».

— Я скоро вернусь, — Принц встает и направляется к дверям, катя за собой чемодан.

Он делает звонок и отчитывается о выполненной работе. На другом конце линии его слушает человек, которого все называют Посредником. Много лет назад он также занимался опасной работой, но с возрастом набрал вес и стал не таким быстрым, а сейчас ему за пятьдесят, и он занимается налаживанием деловых связей.

Асагао привык сам заключать контракты, но в последнее время он получает работу в том числе через Посредника. Он устал от переговоров по поводу заданий еще со времени утомительного планирования крупномасштабной операции по уничтожению организации «Рэйдзё» шесть лет назад.

Тогда все началось на том же диагональном перекрестке. Воспоминания возвращаются. Мужчина, работавший репетитором, двое детей и женщина, Брайан Джонс, паста… образы всплывают в его памяти без всякой связи и порядка. Они проносятся в танце перед его внутренним взором, оседают, как пыль, а затем стираются, вновь погружаясь в озеро памяти.

Посредник говорит: «Хорошая работа», а потом — «Пока ты на линии…»

У него появляется беспокойное предчувствие.

Посредник продолжает:

— У меня есть хорошие новости и плохие новости.

Асагао едко улыбается. Посредник всегда так говорит.

— Меня не интересуют ни те ни другие.

— Не говори так… Хорошо, сначала плохие новости. У меня был срочный звонок кое от кого, кого я знаю. Есть одна работа; она может быть немного хлопотной и должна быть выполнена немедленно.

— Звучит жестко. — Голос Асагао бесцветен, он просто соблюдает правила вежливости.

— А теперь хорошие новости. Локация недалеко от того места, где ты сейчас находишься.

Асагао останавливается. Осматривается. Широкая улица и комбини, больше практически ничего. Не слишком удобно.

— И то и другое звучит для меня как плохие новости.

— Клиент, честно говоря, это кое-кто, кого я давно знаю, и он очень выручил меня в прошлом. Я не могу ему отказать, — признается Посредник.

— Это не имеет ко мне отношения.

Асагао не против работы как таковой, он просто предпочитает не брать два задания в один день.

— Послушай, человек, который меня попросил, он был моим наставником, в свое время многому научил меня… И он действительно крутой профессионал, настоящая легенда, — говорит Посредник с воодушевлением. — Если б речь шла о видеоиграх, он был бы чем-то вроде «Хайдлайда» или «Ксанаду»[96], одним из лучших.

— Тебе придется использовать сравнение, которое я пойму.

— Хорошо, если б он был музыкальной группой, то это были бы «Роллинг стоунз».

— А, их я знаю, — Асагао слегка улыбается.

— Нет, впрочем, больше подходит «Зе Ху». Потому что они распадались, но затем каждый раз собирались снова.

— Хорошо, я понял. Но это неважно.

— Что, не любишь классику?

— Все, что существует в течение долгого времени, заслуживает уважения. Выживание — свидетельство превосходства. Выживают сильнейшие. Так что за работа?

Он решает по крайней мере выслушать. Голос у Посредника становится радостным — по всей видимости, он воспринял вопрос Асагао как согласие.

Асагао выслушивает описание работы и едва не разражается хохотом. Не только детали предельно расплывчаты — это в принципе не тот тип работы, за которую он мог бы взяться.

— Почему ты так говоришь? Что заставляет тебя думать, что ты не подходишь для этой работы?

— Я работаю только там, где ездят машины или поезда. Перекрестки. Платформы станций. Транспортные средства не ездят внутри зданий. Помещения — это не мое поле. Попроси кого-нибудь другого.

— Я понимаю, но нет времени. И это прямо рядом с тобой. Если я попрошу кого-нибудь другого, ему нужно будет время, чтобы добраться. Я сам сейчас туда еду. Я уже многие годы договариваюсь о работе для других людей, прошла целая вечность с тех пор, как я сам выполнял работу, но на этот раз у меня нет выбора. Придется выбраться туда ради этого.

— Это пойдет тебе на пользу. И это просьба твоего наставника.

— Я немного нервничаю, — говорит Посредник; его голос дрожит, как у молодого человека, признающегося, что, закончив учебу, он боится выходить в реальный мир. — Прошло уже столько времени с тех пор, как в последний раз занимался работой, так что я нервничаю. Поэтому прошу тебя пойти со мной.

— Даже если б я пошел, что я могу сделать? Люди называют меня Толкателем. А эта работа не требует никого толкать. Это все равно как просить спринтера пробежать марафон.

— Все, о чем я прошу, это пойти со мной. Я уже почти добрался.

— Я буду молиться, чтобы у тебя все получилось.

— Правда? Спасибо, Асагао. Я перед тобой в долгу.

Асагао размышляет, каким образом Посредник истолковал его слова как согласие пойти вместе.

Мандарин выходит из туалета и не торопясь направляется к умывальнику.

Он сразу же узнал человека, вошедшего в третий вагон, и понял, что тот принадлежит к их миру. Мужчина выглядел немного моложе Мандарина и Лимона, и очки в черной оправе придавали ему интеллектуальный вид. Вместе с тем он казался довольно простодушным, пытался вести себя как ни в чем не бывало, но было совершенно очевидно, что он сильно нервничал. Проходя мимо них, он изо всех сил постарался не смотреть в их сторону и сделать вид, что он тут совершенно ни при чем.

Мандарин, в свою очередь, с трудом удержался от смеха.

Он пришел как нельзя более вовремя.

«Вот он, наш жертвенный агнец, прямо как по заказу…» Если они собирались свалить свою неудачу на кого-нибудь другого, как предлагал Лимон, они не могли и мечтать о более подходящей жертве, чем этот юноша. Его появление было похоже на луч света, озаривший заведшую их в тупик и погруженную во мрак дорогу.

Мандарин оставил Лимона один на один с этим человеком лишь потому, что ему действительно нужно было в туалет. Он подумал, что ему не хотелось бы терпеть, когда дело примет более серьезный оборот, и решил разобраться с этим, пока у них еще было немного свободного времени. Судя по всему, у Лимона не должно было возникнуть проблем с этим парнем.

«Человек в очках в черной оправе — один из тех, кто работает с Марией». Стоя в туалете, Мандарин вспоминал, что он знает об этом персонаже. Та же область деятельности, что у него и Лимона, — иными словами, он не слишком привередлив по части работы, за которую ему приходится браться, и, можно сказать, мастер на все руки. Они никогда не работали вместе, но слухи доносили, что он весьма хорош, несмотря на то что относительный новичок в деле.

«Даже если новичок и хорош, сомневаюсь, что он сравнится с Лимоном, — размышляет Мандарин, тщательно моя руки. — Уверен, что он уже получил от Лимона подробные разъяснения и ведет себя смирно». Он намыливает каждый палец один за другим, смывает мыло и подносит руки к автоматической сушилке.

Плоский мобильный телефон в его заднем кармане издает тихий вибросигнал. Мандарин берет его и смотрит на имя звонящего: оно ему хорошо известно. Это Момо, толстая хозяйка маленького токийского книжного магазина для взрослых. В ее магазине можно найти весь ассортимент — от невинных эротических фотографий до самого жесткого хард-кора, огромный выбор журналов для тех, кто по старинке предпочитает порно на глянцевой бумаге. Хотя у нее достаточно постоянных клиентов, чтобы оставаться в бизнесе, ее продажи никогда не были феноменальными. Но магазин Момо также является одним из информационных центров подпольного мира. Те, кто вне закона, приходят к ней за информацией, и в обмен на это они тоже должны сообщать ей информацию. С годами Момо стала ключевой фигурой в криминальной информационной сети. В зависимости от характера работы Мандарин и Лимон время от времени приходят к ней, чтобы купить необходимую информацию, а иногда — чтобы продать ее.

— Мандарин, миленький, у тебя неприятности? — спрашивает Момо.

Из-за шума путей ее плохо слышно; Мандарин подходит к двери вагона и старается говорить громче, делая вид, будто он не в курсе:

— О чем это ты?

— Я слышала, что Минэгиси собирает людей. В Сэндае и в Мориока.

— В Сэндае? Зачем Минэгиси понадобилось собирать людей в Сэндае? Это что, что-то вроде реальных встреч для людей, которые познакомились в интернете? Все время слышу о чем-то подобном.

В трубке раздается ее сдержанный вздох.

— Лимон прав: твои шутки действительно совсем не смешные. Трудно придумать что-то менее смешное, чем серьезного человека, который пытается быть смешным.

— Извини, что плохо получилось.

— Он собирает не только своих подчиненных. Он берет всех, на кого можно положиться и кто может быстро добраться до Сэндая. Многие связались со мной по поводу этого. Примерно через десять минут в Сэндае соберется большая группа — судя по всему, это не какая-то обычная работа. Уж очень все срочно.

— Ты мне звонишь, чтобы узнать, не сможем ли мы присоединиться?

— Не совсем так, нет. Я слышала, вас видели с сыном Минэгиси. Я подумала, может быть, у вас двоих вышла с Минэгиси ссора?

— Ссора?

— Ну, например, вы двое, может быть, похитили его сына и удерживаете его с целью получения выкупа…

— Что ты! Нам двоим и в голову не могло бы прийти подобное. Мы знаем, насколько опасно переходить дорогу Минэгиси. — Мандарин кривится. Он очень хорошо это знает. И это именно та ситуация, в которой они оказались. — Все совсем наоборот. Минэгиси нанял нас, чтобы спасти его сына от похитителей. Сейчас мы в синкансэне, везем его домой.

— Тогда зачем Минэгиси собирает людей?

— Наверное, чтобы устроить вечеринку в нашу честь.

— Хорошо, если так… Вы мне оба нравитесь, ребята. Я очень волновалась, что вы вляпались в какие-нибудь неприятности, так что решила, что нужно с вами связаться и предупредить о том, что происходит. Всегда приятно помогать людям.

Мандарин собирается попросить ее поставить его в известность, если она узнает что-нибудь еще, как вдруг ему приходит в голову мысль:

— Послушай, Момо, а ты знаешь парня, который работает с Марией?

— Конечно. Божья Коровка.

— Божья Коровка?

— Его зовут Нанао. В его имени есть иероглиф «семерка», а на спинке у божьей коровки семь пятнышек. Нанао — Божья Коровка. Он милашечка, мне он тоже нравится.

— А ты знаешь, Момо, люди поговаривают, что те из наших, кто тебе нравится, часто исчезают…

— Как кто, например?

— Как Цикада.

— Ох, с ним действительно приключилась ужасная вещь, — ее голос звучит искренне. — Так жаль…

— Этот Божья Коровка, что он за человек?

— Я не могу рассказать тебе это бесплатно, миленький.

— И что это вдруг случилось с женщиной, которая только что сказала, что помогать людям приятно? Верни ее.

Смех Момо смешивается с дребезжанием двери.

— Ну, что сказать про Нанао… Он обходительный и вежливый, кажется немного робким, но его не стоит недооценивать. Он сильный.

— Сильный?

Нанао совсем не выглядел сильным. На первый взгляд казалось, что он больше подходит для работы в офисе.

— Сильный, или лучше сказать, быстрый. Так люди о нем говорят. Знаешь, что-то вроде: «Я собирался ударить его, но он достал меня первым — ударил, пока я замахивался». Он двигается как на пружинах. Ты ведь сам знаешь — чем более человек уравновешен, тем более он опасен, когда начинает действовать. От таких людей в действительности исходит больше угрозы, чем от тех, кто кажется более грубым и крутым. Вот что за человек Нанао. У него мягкие манеры, но если он настроен серьезно, то с ним нужно быть осторожным. Он может быть очень опасным.

— Да, конечно, но, думаю, с Лимоном он все равно не сравнится.

— Просто не недооценивай его, вот что я хочу сказать. Немало людей совершали эту ошибку и в конце концов сильно о ней пожалели — думаю, их было бы достаточно для большой встречи друзей по интернет-переписке.

— Не смешно.

— Ты же ловил раньше божью коровку? Я имею в виду настоящего жучка. И если ты поднимешь указательный палец, она заберется на самый верх, верно?

Мандарин не может точно сказать, как он относился к насекомым, когда был моложе. У него есть воспоминания о том, как он их мучил, а еще он помнит, как горько плакал над мертвыми жучками и устраивал для них миниатюрные похороны.

— И что происходит, когда милая маленькая божья коровка добирается до кончика твоего пальца?

Он вспоминает ощущение, когда крохотный жучок упорно взбирался по его детскому пальцу, — смесь страха чуждого прикосновения и щекотного удовольствия. «О, теперь вспомнил, я и вправду это делал». Забравшись на самый верх, жучок останавливался, как будто собираясь с силами, затем расправлял крылышки и улетал в бескрайнее небо.

— Она улетает прочь.

— Именно. Это и есть Нанао. Он улетает прочь.

Мандарин не знает, как на это реагировать.

— Разве бывают летающие люди?

— Конечно, не бывает. Мандарин, миленький, ты и правда слишком серьезный. Это же метафора, ме-та-фо-ра. Я имею в виду, что, если его загнать в угол, он улетит прочь. Если его поймать, он расправит крылья.

— Он что, впадает в безумие или что-то в этом роде?

— Скорее переключается в турборежим. Максимально сосредотачивается. Когда он прижат к стенке, скорость его реакции выходит за нормальные пределы, можно так сказать.

Мандарин поспешно заканчивает разговор и отключается. «Не может такого быть», — думает он, но по спине у него ползут мурашки. Он вдруг начинает беспокоиться, все ли в порядке с Лимоном. Едва ли не бегом возвращается в третий вагон. Двери открываются, и первое, что он видит, — это лицо Лимона, с закрытыми глазами сидящего на ряд дальше, чем он сидел до этого, прямо позади пустой телесной оболочки мелкого Минэгиси. Лимон не двигается. «Он проиграл. Неужели…» Мандарин садится на свободное место рядом с ним и прижимает пальцы к его шее. Пульс прощупывается. Лимон не спит: Мандарин открывает его глаза, но тот никак не реагирует. Он без сознания.

— Эй, Лимон! — Мандарин говорит ему прямо в ухо, но это не производит никакого эффекта.

Затем он похлопывает его по щекам тыльной стороной ладони. Ничего.

Он встает и осматривается. Никаких признаков присутствия Нанао.

Проводница катит мимо тележку с напитками. Мандарин останавливает ее:

— Будьте добры чего-нибудь холодного.

Он покупает банку газированной воды, стараясь говорить настолько спокойно, насколько может. Как только тележка покидает вагон, прижимает холодную банку к щеке Лимона. Потом к его шее. Он надеется, что холод приведет Лимона в чувство. Но все безрезультатно.

— Ну давай же. Это просто нелепо. Тебя даже близко нельзя назвать полезным поездом. Скорее уж ты совершенно бесполезный поезд, — тихо ворчит Мандарин и добавляет: — Начнем с того, что ты вообще даже не поезд.

Тело Лимона мгновенно выпрямляется на сиденье. Его глаза открыты, но, судя по всему, он ими ничего не видит. Хватает Мандарина за плечо.

— Кого ты назвал бесполезным поездом?! — Он выкрикивает это так громко, что Мандарину приходится поспешно зажать ему рот ладонью. Люди не должны орать в поездах, особенно насчет того, что они сами являются поездами. Но синкансэн как раз проезжает очередной тоннель, и глухого монотонного рева воздуха достаточно, чтобы заглушить вопли Лимона.

— Успокойся. Это я, — Мандарин прикладывает банку ко лбу Лимона.

— А? — Лимон приходит в себя. — А-а, холодно! — Он выхватывает банку из руки Мандарина, открывает ее и делает глоток.

— Что произошло?

— Что произошло? Я взял у тебя газировку. Теперь я ее пью.

— Нет, я имею в виду, что произошло до этого? Где наш знакомый? — Он понимает, что перешел на их условный код, и уточняет: — Где Нанао? Парень, который работает с Марией, куда он ушел?

— А-а, этот… — Лимон встает на ноги и пытается протиснуться мимо Мандарина в проход, но тот останавливает его и силой возвращает на его место.

— Погоди. Сначала расскажи мне, что случилось.

— Я отвлекся. Что со мной было?

— Был без сознания, как будто тебя из сети выключили. Он хорошо тебя отделал.

— Эй, он меня не отделал. Просто из сети выключил.

— Ты же не пытался его убить, верно? — Мандарин ожидал, что Лимон применит минимум насилия и просто свяжет Нанао.

— Слушай, ну я завелся… Мандарин, этот парень намно-о-го круче, чем я от него ожидал. А когда я встречаю кого-то крутого, я завожусь. Это все равно как Гордон — самый быстрый поезд на острове Содор; когда он встречает достойного соперника, то собирается с силами и мчит на полной скорости. Я прекрасно понимаю, что он при этом чувствует.

— Момо позвонила и немного о нем рассказала. Судя по всему, недооценивать этого парня может быть смертельно опасным.

— Да, думаю, что так. Я недооценил его. С чего бы это Мёрдоку здесь оказаться, верно? — Лимон на мгновение замолкает и оглядывается. — Эй, погоди-ка. Это не мое место.

Он встает и идет на свое место рядом с мелким Минэгиси, все еще нетвердо держась на ногах. Ясно, что он еще не окончательно пришел в себя.

— Побудь здесь и отдохни немного. Я пойду поищу его. Он где-то в поезде. Он знал, что я пошел в туалет в переднем конце вагона, так что наверняка ушел в сторону задних вагонов. Больше ему ничего не оставалось.

Мандарин встает и направляется по проходу. Перед ним открываются двери в тамбур между третьим и вторым вагонами. Там нет ни туалета, ни умывальника. Одного взгляда Мандарину достаточно, чтобы понять, что здесь никто не может прятаться.

Если Нанао пошел этим путем, то, как предполагает Мандарин, он сможет подкараулить его между тамбуром и задней частью первого вагона. Вариантов у Нанао немного: он может быть на сиденье, он может скорчиться где-нибудь в проходе или забиться на багажную полку — если же нет, то спрятаться в тамбуре, в туалете или возле умывальника. На этом всё. Мандарину нужно внимательно осмотреть второй и первый вагоны — и он его поймает.

Мандарин вспоминает, во что Нанао был одет, когда он его видел. Черные очки, джинсовая куртка, штаны цвета хаки.

Затем он входит во второй вагон. В вагоне заполнено не больше трети мест; все пассажиры сидят лицами к дверям, через которые заходит Мандарин.

Прежде чем внимательно проверить каждого, он оглядывает салон целиком, словно делая снимок крупным планом. Он хочет увидеть малейшие реакции на его появление. Если кто-нибудь неожиданно встанет со своего места, или отведет взгляд, или напряжется — он заметит. Мандарин идет по проходу. Стараясь не делать этого слишком явно, внимательно изучает каждого пассажира.

Первым он замечает мужчину на двойном ряде кресел примерно посередине вагона, спящего у окна. Спинка его кресла откинута назад. Лицо мужчины закрыто огромной ковбойской шляпой ярко-красного цвета, словно только что вытащенной из какого-то вестерна. Определенно подозрительно. Остальные сиденья на ряду пусты.

«Если это Нанао — он что, серьезно думает, что может спрятаться вот так? Или, может быть, он пытается заманить меня в ловушку?»

Мандарин подходит ближе — начеку и ожидая нападения в любой момент. Как только подозрительный пассажир оказывается на расстоянии вытянутой руки, он сдергивает с его головы ковбойскую шляпу, готовый к тому, что Нанао набросится на него, но ничего такого не происходит. Это просто какой-то крепко спящий человек. Совсем не похож на Нанао и гораздо его старше. Совсем не тот, кто ему нужен.

«Я слишком волнуюсь», — думает Мандарин, медленно делая выдох. Затем он замечает какую-то фигуру в зеленой одежде в окне двери, ведущей в тамбур первого вагона. Автоматические двери открываются при его приближении. В тамбуре стоит пассажир в зеленом облегающем топе, протянувший руку к двери туалета.

— Подожди, — слышит Мандарин свой собственный голос.

— Что такое? — Человек, повернувшийся к нему лицом, одет как женщина, но это, вне всяких сомнений, мужчина. Высокий, широкоплечий, с хорошо развитыми мускулистыми руками.

Мандарин не знает, кто этот человек, но это точно не Нанао.

— Ничего, — говорит он.

— А ты симпатичный. Хочешь уединиться со мной в кабинке? Развлеклись бы с тобой, а? — Голос звучит насмешливо.

Мандарин хочет ответить наряженному в женскую одежду мужчине ударом кулака, но сдерживается.

— Ты не видел молодого человека в очках в черной оправе?

Мужчина фыркает и ухмыляется. Ноздри у него немного расширяются, под носом заметна синева на месте сбритых усов.

— Ты имеешь в виду молодого человека, который схватил мой парик и удрал?

— Куда он побежал?

— Я не знаю. Если найдешь его, верни мне, пожалуйста, мой парик, ладно? Извини, не могу больше терпеть, сейчас описаюсь. — Он заходит в туалет и закрывает за собой дверь, оставляя Мандарина в неприятном изумлении от их встречи.

Щелкает дверной замок.

Есть второй туалет, он свободен. Мандарин заглядывает внутрь. Пусто. То же самое с закутком с умывальником и отдельной кабинкой с писсуаром.

Он думает о парике, который упомянул кроссдрессер. «Нанао украл его, чтобы использовать в качестве маскировки?» Даже если и так, мимо него никто не проходил. А это значит, что Нанао не может быть нигде, кроме как в первом вагоне.

Для очистки совести Мандарин проверяет багажное отделение. Там лежит чемодан, весь облепленный наклейками. Рядом с ним — открытая картонная коробка. Внутри ее Мандарин обнаруживает еще одну коробку, на этот раз из пластика. Она прозрачная, похожа на террариум, но внутри ничего нет. Он тянется к ней, чтобы ее поднять, но останавливается, когда ее верхняя часть вдруг открывается сама собой. Крышка не закреплена и съезжает из-за тряски поезда. Мандарин испытывает короткий приступ страха, что коробка может содержать какой-нибудь ядовитый газ, но он должен продолжать свои поиски, поэтому, не тратя времени на дальнейшее исследование, просто закрывает ее и идет дальше.

Перед ним открываются двери в первый вагон. Мандарин снова окидывает взглядом весь салон, сканируя сидящих перед ним пассажиров. Первое, что привлекает его внимание, — какой-то большой темный предмет на одном из тройных рядов кресел. На мгновение он теряется, принимая его за гигантский парик, но практически сразу же понимает, что это — раскрытый зонт компактных размеров, оставленный на пустом ряде сидений.

Через два ряда от зонта ближе к Мандарину кто-то спит, но это не Нанао. «Так что с этим зонтом? Едва ли под ним спрятана бомба. Скорее всего, это какой-то отвлекающий маневр», — решает Мандарин. Его взгляд осторожно рыщет вокруг — вверх, потом вниз. На полу лежит какая-то веревка. Он аккуратно переступает через нее и наклоняется, чтобы посмотреть. Это слегка потрепанная виниловая упаковочная лента, привязанная с обеих сторон от прохода к подлокотникам кресел — слева к центральному креслу тройного ряда, справа — к крайнему креслу двойного, — и проведенная под сиденьями на небольшом расстоянии от пола. Импровизированная растяжка.

«Теперь я понимаю. Он хотел отвлечь мое внимание с помощью зонта, чтобы я перестал смотреть под ноги, запнулся и упал».

Мандарин улыбается простоте замысла, но тотчас напоминает себе, что нельзя терять бдительность. Нанао думает быстро, когда он загнан в угол, — вот что сказала Момо. Возможно, он просто пробует все подряд, что приходит ему в голову. Прошло совсем немного времени с того момента, как Нанао вырубил Лимона. За это время он успел натянуть здесь веревку и, возможно, положить зонт. Вне всяких сомнений, он надеялся сбить Мандарина с ног. А что потом? Два варианта: либо напасть на своего преследователя, когда тот лежит на полу, либо попытаться убежать. В любом случае Нанао должен быть где-то поблизости. Мандарин быстро осматривается и замечает только двух нарядных девочек-подростков лет десяти и лысого мужчину, который ни разу не поднял головы от своего ноутбука. Девочки, кажется, тоже заметили Мандарина, но они не выглядят особенно обеспокоенными. Есть еще одна пара: мужчина средних лет и молодая женщина, у которых, вне всяких сомнений, тайное свидание. И никого, похожего на Нанао.

Возле окна на самом дальнем двойном ряде кресел сидит еще один человек, его голова низко опущена. Кто бы это ни был, сидит он так уже явно давно.

Мандарин быстрым шагом направляется вперед по проходу.

«Парик». Он замечает его на чьей-то голове в проеме между сиденьями. Парик неестественно поблескивает, отличаясь от обычных человеческих волос. Человек, почувствовав на себе взгляд Мандарина, попытался как можно скорее скрыться, что только привлекло еще больше внимания.

«Это он?» Мандарин оглядывает остальные места в салоне. Все пассажиры сидят к нему спиной, на ближайших к нему местах никого нет.

Он стремительно бросается к человеку в парике, готовый в любой момент нанести удар. В этот момент тот внезапно подскакивает. Мандарин мгновенно делает шаг назад. Человек в парике покорно поднимает обе руки и бормочет: «Не бейте меня!» Затем он поправляет парик, который начинает сползать.

Это не Нанао. Мужчина вообще на него ни капли не похож: круглое лицо, борода, глупая жалобная улыбка.

— Простите меня, я только делал то, что мне сказали! — Он сильно нервничает. Пальцы одной руки неуклюже шарят по кнопкам мобильного телефона.

— Кто сказал? — Мандарин оглядывается назад, затем сгребает мужчину за воротник и говорит тихим голосом: — Где парень, который сказал тебе сделать то, что ты должен сделать — что бы это ни было? Молодой человек в очках с черной оправой, верно? — Он тянет его за выглядящую довольно дешевой рубашку в полоску, слегка приподнимая его над сиденьем.

— Я не знаю, не знаю! — взвизгивает мужчина. Мандарин шипит на него, чтобы вел себя тихо. Однако не похоже на то, чтобы он врал.

— Он пытался украсть парик, я прикрикнул на него, чтобы он этого не делал, а он дал мне десять тысяч иен, — сбивчиво объясняет пассажир, пытаясь говорить спокойно. Тем не менее один из пассажиров в вагоне, потревоженный их перебранкой, привстает и поворачивает голову, чтобы посмотреть, что происходит. Мандарин тотчас отпускает воротник мужчины. Тот тяжело плюхается в свое кресло. Парик окончательно съезжает набекрень.

«Этот тип — просто еще один отвлекающий маневр».

Мандарин решает вернуться во второй вагон. На середине первого вагона он останавливается возле мужчины средних лет, сидящего со своей любовницей, и непринужденно хлопает его ладонью по плечу. Мужчина с перепугу едва не выпрыгивает из своей одежды.

— Ты видел, кто положил туда зонт? — Мандарин указывает на черный зонт, аккуратно уложенный на сиденья, как будто это произведение современного искусства.

Мужчина ничего не отвечает и только в ужасе таращит на Мандарина глаза. Его молодая спутница владеет собой гораздо лучше.

— Его оставил парень в черных очках.

— Зачем он это сделал?

— Не знаю. Возможно, хотел его высушить…

— И где он теперь?

— Я думаю, он пошел туда, — говорит она, указывая в сторону головы поезда, то есть в направлении второго вагона.

«Как я мог его пропустить?» Мандарин не видел никого между третьим и первым вагонами, кто хотя бы отдаленно напоминал Нанао.

Он оборачивается, чтобы посмотреть на двери в тамбур, и через окно видит мужчину в женском зеленом топе, только что вышедшего из туалета и направляющегося прямиком к нему в первый вагон, виляя бедрами. «О нет, только не этот тип снова», — думает Мандарин, и мужчина, как по команде, тут же подходит к нему и кладет свою ладонь ему на плечо.

— Милый, ты что же, ждал меня здесь все это время?

Мандарин отшатывается.

— Я надеюсь, ты хоть руки-то помыл?

Лицо мужчины совершенно безмятежно.

— Ой, я забыл.

Когда Нанао выходит из третьего вагона в тамбур, в его голове без остановки крутится рефрен: «Что делать? Что мне делать?» Он полагает, что Лимон будет еще некоторое время оставаться без сознания. Но в любую секунду из туалета вернется Мандарин, и для него не составит большого труда понять, что произошло. После этого он бросится за Нанао в погоню. Если б он только начал искать в другом направлении, пошел бы в четвертый вагон… это спасло бы Нанао. Но это маловероятно. Наверняка он догадается, что Нанао пошел в сторону хвоста поезда. «Он пойдет сюда».

В тамбуре между третьим и вторым вагонами нет ни туалета, ни умывальника. Нанао подходит к мусороприемнику и нажимает на кнопку, чтобы из стены выдвинулась ручка, после чего открывает панель. Там достаточно места, чтобы спрятать чемодан, но совершенно ясно, что человек там не поместится.

«Я не могу здесь спрятаться. Тогда где? Что делать, что мне делать?»

Нанао чувствует, что его поле зрения резко сужается. Его пульс убыстряется, дыхание становится поверхностным, в груди нарастает напряжение. Он встряхивает головой. Вслушивается в какофонию шепотов, наперебой спрашивающих, что ему теперь делать. Вода прибывает, выходит из берегов, смывает его лихорадочные размышления. В водовороте кружатся его мысли и эмоции — как в бешено крутящемся барабане стиральной машины на отжиме. Нанао отдается потоку. Поток мчится через его сознание, опустошая и очищая его. Все это происходит в считаные секунды, за несколько мгновений, и после Нанао чувствует себя обновленным. Путаница в его голове исчезает, и без малейшего промедления он начинает действовать. Его поле зрения открыто теперь на всю ширину.

Двери во второй вагон открываются перед ним с резким выдохом. Нанао видит, что все пассажиры сидят лицами к нему, и входит в вагон.

На двойном ряде кресел с правой стороны — спящий мужчина средних лет, волосы и брови с проседью. Спинка сиденья максимально откинута, рот широко открыт, и он слегка похрапывает. На сиденье рядом с ним лежит ковбойская шляпа цвета пожарного гидранта, сразу привлекающая внимание. Несомненно, она принадлежит спящему мужчине, хотя трудно сказать, насколько она ему подходит. Проходя мимо, Нанао подхватывает шляпу и кладет ее на лицо мужчины, надеясь, что это его не разбудит, но тот, должно быть, крепко спит, поскольку от действий Нанао даже не шевелится.

«Покажется ли это Мандарину подозрительным и задержится ли он, чтобы разобраться?» Нанао этого не знает, как не знает и того, что произойдет, если Мандарин купится на его уловку — и произойдет ли вообще хоть что-нибудь. Но даже если это не сработает, он знает, что нужно оставить как можно больше отвлекающих ловушек. Если Мандарин заметит их, заинтересуется и попробует выяснить, что к чему, — это его замедлит. А чем больше Нанао сможет замедлить своего противника, тем больше у него шансов выбраться отсюда живым.

Нанао входит в тамбур между вторым и первым вагонами и осматривается, ища что-нибудь, что может ему пригодиться. В багажном отделении лежит потрепанный чемодан весь в наклейках, который выглядит так, будто с ним объехали весь мир. Нанао хватается за его ручку и пытается стащить с полки, но он такой тяжелый, что едва сдвигается от его усилий, и Нанао решает оставить его на месте.

Рядом с чемоданом лежит картонная коробка, перевязанная виниловой упаковочной лентой. Нанао развязывает ленту, заглядывает внутрь и обнаруживает еще одну коробку. Это прозрачный пластиковый контейнер, в котором лежит еще одна свернутая черная лента или кусок веревки. «Зачем кому-то потребовалось перевозить веревку в пластиковом контейнере? Это что, террариум?..» Нанао наклоняется, чтобы рассмотреть получше, и коротко вскрикивает. То, что лежит в контейнере, — это вовсе не веревка. Это змея. Ее пятнистая кожа клейко поблескивает. Нанао отшатывается и, не удержав равновесия, падает на пол. «Что здесь делает змея?!!» Он приходит к печальному выводу, что это просто очередной символ его невезения. «Возможно, Неудача — любительница рептилий». Затем вдруг понимает, что, когда он пошевелил коробку, крышка пластикового контейнера открылась, и прежде чем он успевает сделать очередное движение, змея, как пружина, выпрыгивает наружу. Его удивление переходит в панику.

Нанао неотрывно смотрит, как змея скользит по полу в направлении передних вагонов, и его охватывает тягостное чувство, что он натворил что-то непоправимое. Но даже если б он мог это исправить, у него нет времени, чтобы тратить его на поимку змеи — не теперь, когда Мандарин его преследует. Нанао встает, возвращает крышку контейнера на место и поправляет коробку. Собирается снова перевязать ее упаковочной лентой, но тотчас передумывает, стаскивает ленту с коробки и сматывает ее в клубок, напоминающий змею, которая уже куда-то исчезла. Он пытается выбросить это из головы. Сейчас ему нужно найти выход.

Туалет свободен, но это плохое место для того, чтобы там спрятаться. Если Мандарин придет сюда и обнаружит туалет закрытым, он поймет, что его добыча внутри, и Нанао окажется в положении крысы, пойманной в ловушку. Он заходит в первый вагон и окидывает взглядом всех пассажиров, затем быстрым шагом идет вдоль прохода. На тройном ряде кресел с левой стороны спит мужчина. С багажной полки над его головой торчит небрежно засунутый туда компактный зонт. Нанао берет его с полки и открывает. Зонт открывается с хлопком, тут же закрывая ему обзор. Несколько пассажиров оборачиваются, но Нанао, не обращая на них внимания, ставит зонт на пустой ряд сидений на два ряда дальше места его владельца.

Затем он начинает привязывать один из концов упаковочной ленты к подлокотнику центрального кресла в тройном ряду. Опускается на одно колено, проводит ленту под сиденьями и поперек прохода, заводит ее под сиденье с противоположной стороны. Когда он натягивает ее, остается достаточно длины для того, чтобы привязать ее к подлокотнику кресла в двойном ряду. Теперь упаковочная лента превратилась в аккуратную растяжку.

Нанао осторожно переступает через нее. Учитывая его прошлый опыт, он бы не удивился, если б сам попался в собственную ловушку. Не оглядываясь назад, он направляется в конец вагона и выходит в тамбур. Там тоже негде спрятаться и нет ничего, что бы можно было использовать, так что Нанао возвращается в первый вагон. Пока что все, что он придумал, — это раскрытый зонт и растяжка. Нанао понимает, что этого недостаточно.

Он представляет себе, как Мандарин, засмотревшись на зонт, запинается об упаковочную ленту и падает. Тогда Нанао выпрыгивает с ближайшего ряда сидений, бросается на Мандарина и наносит ему сильный удар в лицо — если получится, то в нижнюю челюсть, — тот теряет сознание, и Нанао убегает через двери в переднем конце вагона. «Это возможно?» Он прекрасно знает, что ответ — «нет». «Мандарин никогда не купится на нечто настолько простое».

Нанао оглядывает салон первого вагона. Его взгляд на мгновение задерживается на электронном табло, висящем над задней дверью. Справа налево по нему ползет бегущая строка с кратким содержанием новостей из газет. Нанао невесело улыбается. «Все, что произойдет в этом поезде, мгновенно и гарантированно превратится в новости».

Как он и ожидал, нигде в салоне нет подходящего места, чтобы спрятаться.

«Ну что же…» Он выходит из первого вагона и направляется во второй. В его голове возникает сцена, произошедшая на станции Токио. Некто с густым макияжем жаловался, что не поедет в зеленом вагоне. Рассерженный мужчина в женской одежде. Его компаньон, маленький человечек с бородой, изо всех сил пытался его успокоить. «Зеленый вагон слишком дорогой, — сказал он. — Но посмотри, у нас второй вагон, второй ряд. Два-два, как второе февраля. Твой день рождения!»

Нанао проходит мимо туалетов и умывальника. Ищет глазами змею, но ее нигде не видно. «Может быть, она заползла в мусорное ведро…»

Он входит во второй вагон. Вон они, во втором ряду. Мужчина, переодетый женщиной, читает еженедельный журнал, а мужчина с бородой играет со своим мобильным телефоном. На багажной полке над их сиденьями лежит бумажный пакет — тот самый, который Нанао видел на станции Токио. Он знает, что внутри его ярко-красный пиджак и парик. «Может быть, я смогу использовать это как маскировку…» Ряд позади странной парочки пуст, так что Нанао садится туда, протягивает руку, аккуратно дотягивается до пакета, стаскивает его с полки и опускает на сиденье. Пакет издает при этом тихое шуршание, но парочка, судя по всему, ничего не замечает.

Нанао торопливо уходит в тамбур, подходит к двери и начинает рыться в пакете. Пиджак, платье, парик. Он вытаскивает парик. Красный пиджак будет слишком заметен. Нанао пытается оценить, насколько парик будет эффективен в качестве маскировки.

— Эй, воровать нехорошо!

Он подпрыгивает, услышав внезапный окрик. Резко оборачивается и видит кроссдрессера и мужчину с бородой, стоящих прямо позади него. Вид у обоих угрожающий. Видимо, они все-таки его заметили и прошли за ним следом.

Нанао понимает, что нельзя терять время. Он стремительно хватает мужчину за правое запястье, разворачивает его и заламывает ему руку за спину.

— Больно-больно! — жалобно вскрикивает мужчина.

— Пожалуйста, говорите тише, — шепчет Нанао ему в ухо. Он чувствует, как тикают часы, практически слышит приближающиеся шаги Мандарина. В любую минуту, в любую секунду он может войти сюда…

— Что ты делаешь, братишка? — спрашивает его хорошо сложенный мужчина в женской одежде.

— У меня нет времени. Пожалуйста, сделайте, как я попрошу, — говорит Нанао так быстро, как только может, затем пытается сказать снова, отбросив свой вежливый тон: — Делайте, как я говорю. Если сделаете, я дам вам денег. Если нет — сломаю ему шею. Я не шучу.

— О чем ты говоришь? — Мужчина в женской одежде не выглядит напуганным, скорее удивленным.

Нанао отпускает бородатого мужчину и снова разворачивает его к себе лицом. Затем нахлобучивает ему на голову парик.

— Иди обратно в первый вагон на свое место. Эту штуку не снимай. Скоро придет кое-кто. Когда он подойдет к тебе, позвони ей.

Нанао вдруг понимает, что обратился к переодетому мужчине в женском роде, но парочка, похоже, совершенно не возражает.

«Что дальше? Что делать дальше?» Его голова работает на максимальных оборотах, составляя планы, набрасывая чертежи, стирая их и пробуя заново.

— Зачем мне ей звонить?

— Просто набери ее номер, чтобы телефон зазвонил, потом сбрось.

— Набрать номер и сбросить?

— Вам не нужно будет разговаривать. Это просто условный сигнал. Скорее, времени совсем нет. Поторопитесь.

— Эй, значит, я просто должен делать то, что ты говоришь? Да кто ты такой вообще?

Вместо того чтобы спорить, Нанао достает свой кошелек и вытаскивает из него банкноту в десять тысяч иен, затем заталкивает ее мужчине в нагрудный карман рубашки.

— Это твое вознаграждение.

Глаза мужчины тотчас начинают блестеть, и Нанао чувствует облегчение. Если человека можно мотивировать деньгами, с ним просто иметь дело.

— Если все сделаешь правильно, дам тебе еще двадцать тысяч.

Еще мгновение назад испуганный, мужчина загорается энтузиазмом и спрашивает:

— Сколько времени мне там оставаться? И кто конкретно придет?

— Молодой человек, высокий и хорошо сложенный, — Нанао слегка подталкивает мужчину, чтобы тот уже начал двигаться.

— Хорошо, хорошо, я понял, — мужчина поворачивается и направляется в первый вагон. В парике он выглядит довольно нелепо. На полпути останавливается и оборачивается. — Послушай, это ведь не опасно, да?

— Совсем нет, — уверенно отвечает Нанао. — Абсолютно безопасно.

«Абсолютное вранье», — мысленно укоряет он себя, испытывая угрызения совести.

Мужчина все равно выглядит неуверенно, когда, шаркая ногами, уходит в первый вагон. Нанао чувствует примерно то же самое. Он поворачивается к кроссдрессеру:

— Ты пойдешь со мной.

К счастью, она не выказывает никакого желания сопротивляться Нанао — даже выглядит заинтересованной и покорно следует вместе с ним к двери туалета.

— Ты такой симпатичный… Я с удовольствием тебе помогу.

Нанао мгновение удивленно на нее смотрит, затем торопливо отвечает:

— Мужчина, который скоро сюда придет, еще симпатичнее. Слушай меня, он придет вот оттуда в любую минуту. Пока не придет, стой здесь.

— О, сюда направляется фотомодель?

— Когда он придет, иди в туалет. Убедись в том, что фотомодель заметил, что ты зашел в туалет.

— Зачем?

— Просто сделай это, — говорит Нанао с нажимом.

— А что потом?

— Я скажу тебе в туалете.

— В смысле, как это — в туалете?

Нанао уже открыл дверь туалета и стоит там одной ногой.

— Я буду ждать тебя здесь. Как только увидишь этого мужчину, сразу заходи. И ни в коем случае не позволь ему понять, что я здесь.

Кроссдрессер вовсе не выглядит так, будто он вполне уяснил, что от него требуется, но слишком рискованно тратить время на дальнейшие объяснения.

— Просто сделай, как я сказал. И если по какой-то причине он не появится в течение ближайших десяти минут, тоже заходи внутрь.

Нанао заходит в кабинку, закрывает за собой дверь и встает рядом с унитазом. Нельзя быть уверенным, сработает это или нет, так что ему нужно занять наиболее выгодную позицию, чтобы броситься на Мандарина, если тот войдет. Он прижимается спиной к стене.

Через некоторое время дверь открывается. Нанао напрягается, готовый защищаться.

— …Сейчас описаюсь, — говорит мужчина в женской одежде, заходя внутрь, затем закрывает дверь и защелкивает замок.

— Он пришел?

— Да, очень симпатичный. Он правда мог бы работать фотомоделью, с такими-то длинными ногами…

«Мандарин». Несмотря на то что Нанао ждал своего преследователя, его желудок болезненно сжимается.

— Ну вот мы и одни, и в таком тесном пространстве… — говорит кроссдрессер и подходит к нему ближе, покачивая бедрами и сложив губы для поцелуя.

— Веди себя тихо, — жестко говорит Нанао, стараясь быть настолько угрожающим, насколько может. Он никогда не был хорош по части устрашения, к тому же не может точно сказать, действительно ли она пристает к нему или просто шутит, но в любом случае нужно заставить ее вести себя тихо. Кто-нибудь снаружи может их услышать.

Нанао пытается представить, что сейчас делает Мандарин. Возможно, осматривает тамбур, а потом пойдет в первый вагон… Нанао нужно, чтобы тот прошел до самого дальнего конца вагона, иначе его план не сработает. Он уверен, что Мандарин проверил бы оба туалета, но готов побиться об заклад, что после того, как он увидел, что в этот зашел кроссдрессер, он его пропустит. Лимон сказал, что Мандарин знает, как выглядит Нанао. А это значит, что он сразу поймет, что переодетый женщиной мужчина не является Нанао. И едва ли сразу догадается, что в туалете могут быть два человека.

«Сейчас он должен как раз входить в первый вагон». Нанао проигрывает в голове сцену: Мандарин останавливается, чтобы осмотреть зонт. Затем подходит к растяжке. «Заметит ли он ее?.. Да, конечно. Он ее обязательно заметит». Затем придет к заключению, что ее установил Нанао, а это значит, что Нанао пошел дальше. Так что он пойдет вперед по проходу в другой конец вагона.

Дальнейшее зависит от того, насколько точно бородатый мужчина последует его инструкциям. Он должен будет спрятаться на последнем ряду и позвонить, как только приблизится Мандарин. «Пожалуйста, борода, сделай все так, как я тебя попросил». Едва Нанао произносит про себя эту импровизированную молитву, сумочка кроссдрессера начинает тихонько вибрировать из-за входящего звонка на мобильный. Он обрывается почти тотчас после того, как начался. «Точно вовремя».

— Теперь идем, — говорит Нанао. У него нет времени на раздумья, так что он полагается на свои инстинкты. — Выходи из туалета и иди в первый вагон.

— Что?

— Выйди из туалета и иди прямо в первый вагон.

— А дальше что?

— Возможно, человек, которого ты только что видела, попытается заговорить с тобой. Просто скажи ему, что ты ничего не знаешь. Скажи, что я угрожал тебе и ты просто сделала все так, как я сказал.

— А что ты собираешься делать?

— Лучше тебе этого не знать. Когда он тебя спросит, а ты ответишь, что ничего не знаешь, ты не соврешь ему.

Нанао знает, что у него есть единственный шанс. Он должен будет выйти из туалета одновременно с ней и пойти в противоположном направлении, в сторону головы поезда. Тогда даже если Мандарин будет смотреть в его сторону, ее тело должно оказаться прямо на линии его взгляда, и у Нанао будет хоть какое-то прикрытие. «По крайней мере, я на это надеюсь».

— Подожди, — говорит он, вытаскивая из кармана мобильный телефон и вкладывая ей в руку. Это телефон, который он забрал у Волка. — Отдай ему это.

— А про мои деньги ты забыл?

Нанао действительно об этом совсем забыл, но он тотчас вытаскивает две десятитысячных банкноты из кошелька и отдает ей.

— Теперь идем.

Он открывает дверь. Она поворачивается налево и направляется в первый вагон, Нанао поворачивается направо и идет в другую сторону спокойным шагом, не оглядываясь.

Принц уходит в задние двери вагона, катя за собой чемодан.

Кимура приближает лицо к стеклу окна и смотрит наружу. Вид за окном напоминает ему о том, как быстро они мчатся. Каждое здание или клочок земли, едва на них успевает сфокусироваться его взгляд, тотчас пропадают из виду. Со связанными запястьями и лодыжками он никак не может устроиться на сиденье так, чтобы ему было удобно. Синкансэн въезжает в тоннель. Ревущее эхо заполняет поезд, от него дрожат окна. В его голове сам собой возникает вопрос: «Есть ли свет в конце тоннеля?» Ему кажется, что для Ватару, лежащего сейчас в больнице в коме, все вокруг представляется таким же черным и беспросветным, как этот тоннель. Все погружено в темноту и неизвестность. Мысль об этом заставляет его сердце сжиматься.

Он думает о том, куда пошел Принц, чтобы оставить там чемодан. «Надеюсь, он наткнется на его владельцев». Кимура улыбается этой мысли. Какие-нибудь крутые парни прижимают мальчишку к стенке: «Эй, что ты делаешь с нашим чемоданом, маленький паршивец?» Кимура надеется, что они его хорошенько отделают. Но тотчас вспоминает, что, если что-нибудь случится с Принцем, Ватару тоже окажется в опасности.

«Но правда ли это? Действительно ли кто-то ждет в больнице зеленый свет?» Он начинает задаваться вопросами. «А не может ли это быть блефом?» Может быть, Принц это просто выдумал, чтобы запугать его? Может быть, в этот самый момент он смеется над ним?

Это возможно. Но невозможно узнать это наверняка. И пока существует хотя бы крошечная вероятность того, что это правда, Принц должен быть жив. Едва подумав это, Кимура готов вскипеть от ярости, ему хочется вскочить и разнести все вокруг своими связанными руками. Ему стоит огромного усилия выровнять свое участившееся дыхание.

«Я не должен был оставлять Ватару одного». Его захлестывает раскаянье.

Кимура практически не покидал больницу в течение полутора месяцев с того для, как Ватару впал в кому. Мальчик ни на что не реагировал, так что они не могли поговорить, и Кимура никак не мог подбодрить его, но он делал все, что было в его силах. Менял ему одежду, переворачивал его на кровати, все… В больнице было трудно нормально выспаться, так что у Кимуры постепенно накапливалась усталость. В палате были и другие пациенты, шестеро одновременно, все — маленькие мальчики и девочки, и их родители тоже там оставались, делая все то же самое, что делал для Ватару он. Никто из них не пытался заговорить с мрачным и грубоватым Кимурой, но в то же время никто не пытался отстраниться от него или продемонстрировать свое нежелание общаться. Видя, как он сидит подле Ватару, вполголоса разговаривая сам с собой и с бесчувственным сыном, они могли легко предположить, через что ему приходится проходить, потому что сами проходили через нечто подобное, и смотрели на него с симпатией и сочувствием. В каком-то смысле все они бились в одной битве. Что же до самого Кимуры, то он делил всех людей в своей жизни на своих врагов и на тех, кто держался от него подальше, так что поначалу не мог определиться, как относиться к этим другим родителям. Но в конце концов тоже решил, что если представлять жизнь как спортивное соревнование, то все они в одной команде — игроки, сидящие на одной скамейке с одной стороны поля.

— Завтра мне нужно быть весь день на работе. Если что-нибудь случится с Ватару, не могли бы вы мне, пожалуйста, позвонить?

Вчера, поставив медсестер в известность о том, что он будет целый день отсутствовать, Кимура попросил других родителей, находившихся в палате, приглядеть за Ватару. Ему было несвойственно просить в столь вежливой манере.

Он не хотел ничего сообщать своим родителям, дедушке и бабушке Ватару. Вне всяких сомнений, думал Кимура, они начнут обвинять его: «Как ты можешь оставить Ватару, о чем ты только думаешь, куда ты вообще собрался…» И что он тогда должен был бы им сказать? Что он собирается отомстить за Ватару, убив ученика средней школы? Это точно ввело бы стариков в ступор.

— Конечно, не волнуйтесь, обязательно позвоним, — с готовностью отозвались другие родители. Они никогда не видели, чтобы Кимура покидал больницу, так что не представляли себе, на какие средства он живет: возможно, он взял длинный отпуск за свой счет или был сказочно богатым финансистом — но если так, то почему он не оплатил своему сыну отдельную палату? Они строили самые разнообразные предположения, так что даже испытали некоторое облегчение, когда он сказал им, что ему нужно на работу. Это было свидетельством того, что Кимура был нормальным работающим человеком. Конечно же, он знал, что персонал больницы позаботится о Ватару, но хотел быть уверенным, что его мальчик максимально защищен, поэтому должен был попросить их приглядеть за ним. И другие родители были счастливы ему помочь.

— Последние полтора месяца он спит, и я не думаю, что завтра могут возникнуть какие-то проблемы.

— Может быть, именно в тот день, когда его папы не будет рядом, он проснется! — пошутила одна из мам. Однако Кимура сразу понял, что она не насмехается над ним. В ее голосе была настоящая надежда.

— Конечно. Может быть и так.

— Конечно, может, — сказала она. — И если вы не будете успевать справиться с вашей работой за один день, просто позвоните. Мы сделаем всё, что потребуется.

— Я справлюсь за один день, — мгновенно ответил Кимура. То, что ему предстояло сделать, не требовало больше времени. Сесть на синкансэн, приставить дуло пистолета к голове этого самодовольного школьника и нажать на спусковой крючок. Затем вернуться в больницу. И всего-то.

Так он думал. Он никогда не смог бы предположить, что все повернется таким образом. Кимура смотрит на свои связанные руки и ноги. Пытается вспомнить, как друг его отца по имени Сигэру выпутывался из веревки, но невозможно вспомнить то, чего ты никогда не знал.

«Неважно, что происходит в этом поезде, Ватару остался там один, спящий и беспомощный. Он ждет меня». Кимура внезапно чувствует, что ему невыносимо находиться здесь. Прежде чем осознает, что делает, он уже стоит на ногах. У него нет плана, но он знает, что должен что-то сделать — хоть что-нибудь, — и ковыляет в проход вагона. «Нужно вернуться в больницу».

Он думает о том, что должен кому-нибудь позвонить, и пытается добраться до своего заднего кармана рукой, но из-за связанных запястий теряет равновесие и падает, сильно ударяясь поясницей о подлокотник крайнего кресла. Боль прошивает его насквозь — согнувшись, он в ярости щелкает языком.

Кто-то подходит сзади. Молодая женщина, которая выглядит одновременно раздраженной тем, что Кимура мешает ей пройти, и расстроенной мыслью о том, что ей придется с ним разговаривать.

— Извините… — говорит она неуверенно.

— А, прости, сестренка, — Кимура заставляет свое тело упасть на сиденье у прохода, затем ему в голову приходит идея: — Слушай, сестренка, не дашь мне свой телефон позвонить?

Она ошеломленно моргает. Совершенно ясно, что он кажется ей каким-то странным. Он сидит, неестественно согнувшись и спрятав руки между коленями, чтобы скрыть, что они связаны.

— Мне нужно позвонить. Это срочно. Мой телефон разрядился.

— Куда вам нужно позвонить?

Кимура колеблется. Он не знает новый номер своих родителей: несколько лет назад они сменили свой тарифный план на более дешевый, и их домашний номер поменялся. Из-за этого Кимура не знает, на какой номер он мог бы позвонить. Все они сохранены в его телефоне.

— Ну, в больницу, — говорит он и называет место, где находится Ватару. — Мой мальчик лежит там.

— Извините?

— Мой сын в опасности, понимаешь? Мне нужно позвонить в больницу.

— Ах да, конечно… какой телефон у больницы? — Чувствуя нервозность в голосе Кимуры, она тоже начинает нервничать, достает свой телефон и подходит ближе. Затем смотрит на него так, будто он сам нуждается в медицинской помощи. — Вы в порядке?

Кимура в ответ кривится и буквально выплевывает:

— Я не знаю телефон этой проклятой больницы!

— Ах, ну… тогда, думаю… извините меня.

Она так поспешно уходит, что это больше похоже на побег.

Кимуру просто трясет от ярости, но он решает не идти за ней. Он едва не кричит ей вслед, что нужно позвонить в полицию и сказать им защитить Ватару, хотя это, скорее всего, не имело бы никакого смысла. У него нет никакой информации о человеке, который получает приказы от Принца, — он даже не знает, является ли этот человек тоже школьником, или медицинским работником, или даже сотрудником полиции, что уж совсем маловероятно. Но если Принц узнает, что Кимура пытался связаться с представителями власти, легко себе представить, каким будет за это наказание.

— Куда это ты собрался, дедуля? В туалет? — Вернувшийся Принц смотрит на Кимуру, сидящего у прохода. — Или задумал какую-нибудь шалость?

— В туалет.

— Со связанными руками и ногами? Уверен, ты сможешь потерпеть еще немного. Давай-ка, возвращайся на свое место. — Принц заставляет Кимуру подвинуться с места у прохода и садится.

— Что ты сделал с чемоданом?

— Положил его на место. На багажную полку, где он лежал изначально.

— Тебя долго не было.

— Мне позвонили.

— Кто?

— Я говорил тебе. Мой друг ждет неподалеку от больницы, где находится твой сын. И он звонит мне для проверки. Он уже звонил мне после того, как мы выехали из Омия, как мы и договаривались, так что я думал, что могло произойти, когда он позвонил снова. «Когда мне уже можно будет это сделать? — спросил он. — Сколько еще я должен ждать? Дай мне уже наконец сделать это, дай мне отключить этому ребенку кислород». Кажется, он действительно очень хочет выполнить эту работу. Не волнуйся, я сказал ему не делать этого. Но если скажу ему, что пора, или не отвечу на его звонок…

— Тогда он навредит Ватару.

— Он не просто навредит ему, — смеется Принц. — Маленький Ватару — все, что он может сейчас делать, это только дышать, и он больше не сможет дышать. Если ты подумаешь о том, что все, что он сейчас делает, — это выдыхает в атмосферу углекислый газ, то можно сказать, что мы принесем пользу экологии. Убийство маленького Ватару — не грех, а защита окружающей среды. — Он преувеличенно смеется.

«Он пытается вывести меня из себя, — думает Кимура, контролируя свой гнев. — Выбирает слова, чтобы меня выбесить». Он стал замечать, что иногда Принц говорит «твой сын», а иногда — «маленький Ватару»; это какой-то его метод, чтобы давить на нужные кнопки. «Не позволяй ему тебя достать», — предупреждает себя Кимура.

— Что у тебя там за человек, такой усердный, а? Ему-то какое дело?

— Не сомневаюсь, что тебе хотелось бы это узнать, дедуля. Но, по правде, я тоже знаю о нем совсем немного. Знаю только, что он согласился выполнить эту работу за деньги. Насколько мне известно, он уже может быть в больнице в белом халате. Если он одет как сотрудник медицинского персонала и ведет себя так, будто он там работает, едва ли кто-то начнет задавать ему вопросы. Все, что ему требуется, — это вести себя естественно, и тогда никто ничего не заподозрит. Но правда, не волнуйся. Сейчас всё в порядке. Я сказал ему не делать ничего твоему сыну. Я сказал ему: «Сиди спокойно и оставайся там, где ты есть. Пока что не убивай этого ребенка. Следуй правилам».

— Хорошо, ладно, только сделай мне одолжение — не дай своему телефону разрядиться. — Кимура говорит беззаботно, но в глубине души он смертельно серьезен. Он даже не может допустить мысли о том, что произойдет, если подручный Принца попытается позвонить и не дождется ответа.

Кимура устремляет на Принца долгий взгляд, как будто внимательно рассматривая нечто отвратительное.

— Скажи, какая у тебя цель в жизни?

— Зачем ты спрашиваешь? Я и сам этого не знаю.

— Мне трудно представить, что у тебя нет какой-нибудь цели.

Принц улыбается — так беззаботно и невинно, что на какую-то долю секунды омерзение Кимуры сменяется желанием заботиться о нем и защищать его.

— Ты меня переоцениваешь, дедуля. Я не настолько сложен. Я просто хочу испробовать в жизни как можно больше.

— Ты имеешь в виду жизненные впечатления?

— У меня только одна жизнь. — На этот раз его слова не звучат фальшиво. Он совершенно искренен.

— Продолжай в том же духе, и твоя драгоценная единственная жизнь может закончиться раньше, чем тебе этого хотелось бы.

— Ты можешь быть прав. — Снова этот вид чистой невинности. — Но у меня хорошее предчувствие, что ты ошибаешься.

«И что же придает тебе такую уверенность?» — хочет спросить Кимура, но сдерживается. Он знает, что ответом будет не какой-нибудь детский лепет. Совершенно ясно, что Принц родился с врожденным чувством превосходства над другими людьми, с ощущением того, что у него есть право решать, кому жить, а кому умереть, и что у него не возникает ни тени сомнения относительно своей избранности. Удача благоволит Принцу больше, чем обыкновенным людям, потому что он сам пишет для нее правила.

— Послушай, дедуля, ты ведь знаешь, как аплодируют после концерта в филармонии?

— Ты бывал в филармонии?

— Конечно. Слушатели не начинают аплодировать все одновременно: несколько человек начинают, а потом присоединяются остальные. Аплодисменты нарастают, достигают пика и затем стихают, потому что все меньше и меньше людей продолжают хлопать.

— Я похож на того, кто ходит на концерты классической музыки?

— Если построить график звука аплодисментов, кривая будет напоминать маленькую гору, верно? Вначале хлопают только несколько людей, потом больше, и после того, как проходит пик, аплодисменты начинают стихать.

— Я похож на того, кого интересуют графики?

— А если построить график чего угодно еще — например, покупок определенной модели мобильных телефонов, он будет выглядеть точно так же, как график аплодисментов в филармонии.

— И что я должен тебе на это ответить? Что твое открытие обладает огромной научной ценностью и ты должен обязательно сообщить о нем миру?

— Смысл сказанного мной в том, что люди действуют, основываясь на влиянии, которое оказывают на них окружающие. Человеческие существа в первую очередь полагаются не на свой рассудок, а на свои инстинкты. Поэтому, даже когда кажется, что кто-то делает что-то по своей собственной воле, он всегда делает это, подчиняясь внешнему импульсу, исходящему от окружающих. Люди могут считать, что они независимы, что каждый из них — уникальная личность, но если разместить их на графике, они становятся просто цифрами данных. Понимаешь, о чем я? Например, если сказать кому-нибудь, что он может делать все, что ему заблагорассудится, что он, по-твоему, сделает первым?

— Понятия не имею.

— Он посмотрит вокруг, чтобы понять, что делают остальные. — Принц, судя по всему, крайне доволен этим своим заявлением. — Даже если человеку было сказано, что он может делать все, что захочет! Представь себе: людям предоставлена полная свобода действий, они могут делать всё, что им нравится, — а они беспокоятся о том, чем занимаются другие. И больше всего люди склонны подражать другим, когда им нужно решить важный вопрос, на который нет очевидного ответа. Странно ведь, правда? Но люди так устроены.

— Ну и хорошо, — рассеянно отвечает Кимура, который уже потерял нить рассуждений Принца.

— Меня завораживает то, как все это работает, как людьми управляет столь мощная сила, а они даже не подозревают об этом. Они попадают в ловушки рациональных объяснений и самооправданий, по своей природе всегда действуя в соответствии с тем, что делают другие. За этим так весело наблюдать… А если ты можешь использовать это, чтобы контролировать людей, становится еще веселее. Ты так не думаешь? И если так рассуждать, то спровоцировать геноцид в Руанде не сложнее, чем подстроить дорожную аварию.

— Каким образом? Взяв под контроль информацию?

— Неплохо, дедуля, — произносит Принц с великодушной улыбкой. — Но одного этого недостаточно. Речь идет не только об информации. Управление человеческими отношениями похоже на игру в бильярд: если правильным образом заставить кого-нибудь нервничать, или напугать, или разозлить, затем легко заставить их напасть на кого-то другого, или возвести кого-то на пьедестал, или отвернуться от кого-то, оставив того в социальной изоляции.

— То, что ты везешь меня в Мориока, — это часть твоего независимого исследования?

— Именно так, — уверенно отвечает Принц.

— И кого именно я должен там буду убить? — Едва он произносит эти слова, как что-то всплывает в памяти Кимуры, что-то такое, что он настолько хорошо забыл, что теперь это кажется воспоминанием о какой-то старой истории, слышанной в далеком детстве. — Много лет назад в Токио был один человек, очень серьезный человек, который внезапно уехал в провинцию…

— О, ты определенно рассуждаешь в правильном направлении, дедуля. Продолжай. — Голос Принца звучит так, будто все это для него только развлечение, но лицо Кимуры становится напряженным и мрачным. У него возникает ощущение, будто кто-то насильно заставляет его произнести следующие слова.

— Только не говори мне, что ты едешь за господином Минэгиси.

Лицо Принца медленно, но верно расплывается в счастливой улыбке.

— Он что, и правда такой серьезный человек?

— Мы тут с тобой не о какой-нибудь знаменитости разговариваем. Он крутой босс огромной организации, состоящей сплошь из опасных людей. Ты и представить себе не можешь, сколько у него денег и насколько он плевать хотел на все законы и правила.

Кимура, конечно, никогда не встречался с Минэгиси, и когда еще был в деле, тот никогда не нанимал его на работу лично. Но в те старые злые деньки Ёсио Минэгиси держал весь преступный мир в такой железной хватке, что практически любая работа была тем или иным образом связана с ним — по крайней мере, так все говорили. Так что Кимура знал, что с высокой вероятностью бо́льшая часть работы, которую он выполнял, была заказана ему разными подручными Минэгиси.

— А до него был человек по имени Тэрахара, верно, дедуля? — Голос Принца звучит как голос маленького ребенка, который просит рассказать ему сказку, как будто истории о боссах преступного мира ничем не отличаются от истории его бабушки о том, как в молодости она ходила на реку стирать белье.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Получить информацию проще простого. Только глупые старики думают, что они могут сохранить свои секреты, если фрагментами какой-то информации владеют разные люди, и что в таком случае ее нельзя собрать в единое целое. Невозможно предотвратить распространение информации. Если мне захочется, я могу собрать любую информацию — хоть по крупицам, хоть принудив кого-нибудь выдать мне все свои секреты.

— Ты собираешь свою информацию в интернете?

В улыбке Принца сквозит разочарование.

— Конечно, я пользуюсь интернетом, но это только один из способов. У стариков всегда такое категоричное мышление… Они либо презирают интернет, либо боятся его. Наклеив на что-нибудь ярлык, они чувствуют себя лучше. Неважно, откуда ты получаешь информацию — из Сети или из другого источника, — важно, как ты ее используешь. Есть молодые люди, которые говорят, что нельзя доверять ничему, что показывают по телевизору или пишут в газетах, и что взрослые, которые всему этому верят, — полные придурки. Но я думаю, что придурки как раз таки они, поскольку верят категоричному утверждению, что все, что попадает в телевизор или на страницы газет, автоматически является ложью. Это же очевидно, что абсолютно любой источник информации содержит смесь правды и неправды, но каждый хочет сказать, что один источник лучше другого. При этом никто не хочет самостоятельно попытаться отделить правду от лжи.

— А ваше высочество, конечно, обладает магической силой отделять правду от лжи, я правильно понимаю?

— Ничего подобного. Просто нужно брать информацию из нескольких источников, выделять из нее относящуюся к делу и максимально тщательно ее проверять.

— Так какие проблемы у тебя с Минэгиси?

— Я бы не назвал это «проблемами», — Принц по-детски надувает губы. — Есть один одноклассник, который мне не нравится. Ты его знаешь; он был одним из тех, с кем мы в тот раз играли в парке. Мальчик с собакой.

— А, этот… — Кимура хмурится, пытаясь вспомнить имя. — Томоясу, верно? Ты называешь это «игрой»? Скорее было похоже на то, что вы пытали его. — Он уже собирается спросить, почему они заговорили о Томоясу, как вдруг еще одна деталь приходит ему на ум: — Погоди-ка, а это не он говорил, что у его отца есть какой-то опасный друг, который может отомстить за него?

— Я думал, он просто хвастается, так что не обратил на это особенного внимания, но, похоже, он действительно пожаловался своему папочке. Это просто смешно — пойти и нажаловаться родителям… В общем, его отец разозлился. Разве это не глупо со стороны родителей — так сильно беспокоиться за своих детей? Глупый адвокат думает, что он важная птица…

— Да, я никогда не хотел быть таким отцом, — хрипло отвечает Кимура. — Так, и что же он сделал?

— Он пошел и рассказал обо мне.

— Кому?

— Господину Минэгиси.

Когда Принц произносит эти слова, Кимуру на мгновение берет оторопь, но затем все встает на свои места, и он понимает, каким образом Принц связан с Минэгиси.

— Выходит, что «опасный друг» его отца действительно опасный.

— Я гораздо больше уважаю людей вроде тебя, дедуля, которые сами разбираются со своими делами. Отец Томоясу — никчемный человек. Я был очень разочарован. — Не похоже, чтобы Принц строил из себя крутого. Он говорит скорее как ребенок, удрученный открытием, что Санта-Клаусом все эти годы был его собственный папа. — Но еще больше меня разочаровало то, что этот дедуля Минэгиси не воспринял меня всерьез.

— Что ты имеешь в виду? — Кимуре с трудом верится, что он только что услышал, как кто-то спокойно назвал Ёсио Минэгиси «дедулей Минэгиси». И более того, это спокойствие было следствием уверенности, а не незнания.

— Он просто позвонил мне по телефону. Позвонил мне домой и сказал: «Оставь Томоясу в покое и перестань над ним издеваться; если не перестанешь — я рассержусь, и ты об этом пожалеешь». Как будто ругал ребенка.

— Ты и есть ребенок! — Кимура не удерживается от смеха, но он сам слишком хорошо знает, что Принц — вовсе не обычный ребенок.

— Я решил, что самое лучшее, что я мог сделать, — это притвориться, будто я очень напуган. «Простите меня, — сказал я, — я больше никогда не буду так делать». Я постарался, чтобы мой голос звучал так, будто я вот-вот расплачусь. И всё.

— Тогда ты легко отделался. Минэгиси не стал бы терять время на возню с учеником средней школы. Если б он действительно пришел к тебе, ты не отделался бы фальшивыми слезами. Все могло бы обернуться для тебя гораздо хуже.

— Это правда? — Принц, похоже, искренне сомневается. Этот мальчик-подросток с шелковистыми волосами и изящным стройным телом выглядит как живое воплощение классических представлений об усердном и примерном ученике. Он кажется настолько чистоплотным, что трудно представить, как он крадет в магазине — даже просто берет, не расплатившись, пачку печенья — по дороге домой из школы. Кимуре внезапно приходит в голову мысль, что он действительно едет в однодневную поездку в Тохоку со своим благовоспитанным племянником. — Минэгиси и правда такой страшный?

— Он чертовски ужасный.

— Мне кажется, просто все так думают. Как те американские солдаты в фильме, которые были уверены, что радиация не может им навредить. Может быть так, что все просто считают, что все эти слухи о Минэгиси — правда? Это как пожилые люди всегда говорят, что телевизионные программы и игроки в бейсбол были в прошлые дни гораздо лучше. Но это не более чем ностальгия.

— Если ты недооценишь его, это будет стоить тебе жизни.

— Вот видишь, я говорю, что это похоже на суеверие. Опасно недооценивать дедулю Минэгиси. Если перейдешь дорогу дедуле Минэгиси, то умрешь. Можно сказать, что извращенное предубеждение породило массовое заблуждение, которое, в свою очередь, еще больше исказило реальность.

— Разговаривай как нормальный подросток.

— Когда людям говорят, что кто-то опасен, они просто принимают это как данность и боятся этого человека. То же самое с терроризмом, то же самое с заболеваниями. Ни у кого нет времени и сил на составление собственного мнения. Я готов поспорить, что у дедули Минэгиси нет ничего, кроме денег, угроз, жестокости и превосходящего числа людей.

— Этого достаточно, чтобы напугать меня.

— И поэтому он не воспринял меня всерьез. Просто потому, что я школьник.

— И что же вы задумали, ваше высочество?

Принц уверенно указывает пальцем в направлении головы синкансэна и их пункта назначения.

— Я еду в Мориока, чтобы встретиться с дедулей Минэгиси. Тебе известно, что раз в месяц он отправляется повидаться с дочерью от своей любовницы? Еще у него есть сын от его жены, его наследник, но, судя по всему, он глупый, эгоистичный и никчемный. Возможно, поэтому Минэгиси так обожает свою милую маленькую дочурку. Она еще учится в младшей школе.

— Признаю, ты хорошо выполнил свое домашнее задание. Ты заслуживаешь похвалы.

— Суть не в этом. Важно, что здесь замешан ребенок.

— И что это значит? — Кимура хмурится.

— В детских фильмах и передачах, которые показывают по телевизору, даже у самых страшных злодеев есть слабое место. В бытность свою ребенком я всегда думал, что это слишком удобно.

— Но ты все еще ребенок.

— Но получается, что это правда. У каждого есть слабое место — неважно, кто он, — и обычно это его семья или его дети.

— Это само собой разумеется, разве нет?

— Ведь поэтому ты за мной пришел, разве нет? Из-за твоего сына. Люди становятся невероятно слабы, когда речь заходит об их детях. У дедули Минэгиси тоже есть ребенок, которого он любит. Если я смогу надавить на это, то быстро доберусь до его слабого места.

— Ты собираешься причинить вред дочери Минэгиси? — Кимура испытывает целый вихрь разных эмоций. Одна из них — гнев из-за того, что Принц хочет причинить вред невинной маленькой девочке, сделав ее очередной своей игрушкой. Другая — сомнение, что Минэгиси действительно проявит слабость ради своей дочери. — Ты правда думаешь, что это сработает?

— Я не собираюсь этого делать.

— Нет?

— Пока нет. Сегодня будет только первый шаг. Вступление, или, лучше сказать, предварительный осмотр.

— Ты думаешь, что Минэгиси с тобой встретится?

— Я слышал, что его любовница с дочерью приехали вчера в префектуру Иватэ. Они остановились в его загородном доме в окружении фермерских полей.

Брови Кимуры сами собой ползут вверх от удивления.

— Как ты узнал, где он находится?

— Не то чтобы он держал это в секрете. Он же ни от кого не прячется. Просто вокруг его дома столько систем безопасности, что никто не может попасть внутрь.

— Тогда что ты собираешься делать?

— Как я и сказал, произвести предварительный осмотр. Хотя я подумал, что было бы глупо вообще ничего не сделать. Именно поэтому и везу с собой тебя, дедуля. Хочу, чтобы ты немного поработал.

«Вот как», — Кимура вновь вспоминает о главной цели их путешествия: Принц хочет, чтобы он убил Ёсио Минэгиси.

— Это никакой не предварительный осмотр. Больше похоже на главное событие.

— Мы отправимся в его поместье, и я выведу из строя системы наблюдения, так что ты сможешь проникнуть внутрь и убить дедулю Минэгиси.

— И ты думаешь, что это получится?

— Я бы сказал, что вероятность успеха примерно двадцать процентов. С гораздо большей вероятностью ты провалишься. Но это тоже нормально.

— Черта с два это нормально.

— Шансы на победу возрастают, если я использую против него его дочь. Если ее безопасность будет под угрозой, я сомневаюсь, что он решится на резкие действия.

— Я был бы на твоем месте осторожнее. Никогда нельзя сказать, на что решится разгневанный родитель ради своего ребенка.

— Ты себя сейчас имеешь в виду? Ты готов умереть за своего ребенка? И даже если умрешь, ты будешь так беспокоиться за него, что вернешься с того света?

— Может быть, и так, — в голове у Кимуры возникает картина: мертвые матери выбираются из своих могил. Судя по его родительским чувствам, это почти не кажется невозможным.

— Люди не настолько сильны, — смеется Принц. — Но Минэгиси на все готов ради своей дочери, я уверен. И что бы ни случилось с тобой, со мной все будет в порядке. Я просто скажу, что ты, дедуля, втянул меня в это.

— Я не облажаюсь, — отвечает Кимура с преувеличенной уверенностью.

— Ты знаешь, я слышал одну сплетню. Говорят, что дедуля Минэгиси не умрет, даже если в него выстрелить, — говорит Принц с насмешкой. — Что он бессмертен.

— Звучит как полный бред.

— Ну да. Видимо, просто однажды он выжил, когда в него выстрелили из пистолета. Должно быть, он настоящий счастливчик.

— Если все обстоит так, как ты говоришь, то я тоже был счастливчиком в те дни, когда занимался работой, — жестко говорит Кимура. Это правда. Было два случая, когда все пошло не так и он уже был уверен, что с ним покончено, но оба раза он был спасен в последнюю минуту: один раз своим товарищем, а второй — вовремя подоспевшей полицией. — Но трудно сказать, кто более удачлив — Минэгиси или ваше высочество.

— Именно это я и хочу выяснить. — Глаза Принца сияют, как у спортсмена, который наконец встретил достойного противника. — Так что сегодня я пошлю за Минэгиси тебя, дедуля. Небольшая проверка, чтобы оценить, насколько он удачлив. Что бы ни случилось, я что-то о нем узнаю. По меньшей мере, я смогу подобраться близко к его дому и выяснить, что у него там за системы безопасности. Я смогу понять, как там все устроено. Неплохо для предварительного осмотра.

— А что ты будешь делать, если я предам тебя?

— Ты будешь стараться изо всех сил и не подведешь меня, ради своего сына. В конце концов, ты его отец.

Кимура сжимает зубы до скрипа. Он просто не может выносить этого ребенка, у которого на все есть подходящие логичные ответы.

— Ну ладно, скажем, ты ввяжешься в эту историю с господином Минэгиси и все пройдет хорошо, хотя я до сих пор не вполне уверен, что для тебя значит «пройти хорошо»; но, допустим, все пройдет согласно твоему плану и ты посрамишь взрослых…

— Я не пытаюсь посрамить их. Это гораздо большее. Это как… сейчас сформулирую. Я хочу, чтобы они почувствовали отчаяние.

«Это довольно расплывчато», — думает Кимура.

— Что бы ты ни сделал — ты просто маленькая шавка, которая пытается прибиться к стае больших собак.

— Вот именно, дедуля, — Принц приоткрывает рот, демонстрируя свои идеально ровные белые зубы. — Я хочу показать всем, кто считает меня маленькой шавкой, насколько они беспомощны передо мной. Вот что я имею в виду, когда говорю отчаяние. Я хочу, чтобы они поняли, насколько никчемными были их жизни. Хочу, чтобы они полностью сдались и утратили смысл жизни.

В голове у Лимона все еще довольно мутно. Он смотрит в окно. Глядя на проносящиеся мимо здания, задумчиво прикасается пальцами к своему подбородку. Когда это случилось, боли не было, он просто мгновенно отключился. «Нельзя было недооценивать его лишь потому, что он носит очки и выглядит как ботаник».

— Это было близко, знаешь ли, я мог закончить так же, как ты, — говорит он мелкому Минэгиси. — Ну и что, теперь ты меня игнорируешь?

Внезапная догадка приходит ему в голову, и он хлопает себя ладонью по боку. Его пистолет пропал. Лимон хмурится. «Нехорошо брать чужие вещи, Мёрдок».

Затем он вспоминает, что сказал ему Нанао, — что тоже работает на Минэгиси. Но после того, как он украл у них чемодан, кто-то еще украл чемодан у него. «Так, и где чемодан теперь?»

Лимон встает, думая проверить, как там Мандарин, и уже собирается пойти в сторону последних вагонов, но передумывает. «Лучше я отдохну здесь еще немного». Он протягивает руку за своим мобильным телефоном, решив вместо этого позвонить Мандарину, и обнаруживает, что телефон тоже пропал.

«И телефон мой стащил, очкарик!» Лимону особенно жаль брелка с Паровозиком Томасом, который был прицеплен к его телефону.

Он наконец обращает внимание на звук, который слышится уже некоторое время, — электронный писк, настойчиво пробивающийся сквозь вибрации поезда. Сначала Лимон решает, что это звонит чей-то телефон. «Ну давай, чей там это телефон, ответь уже!» — произносит он вслух. Но мелодия не прекращается. Затем, изо всех сил сосредоточившись на назойливом писке, он понимает, что источник звука находится где-то поблизости, и начинает осматриваться, пытаясь его обнаружить.

«Внизу».

Лимон слышит, что звук исходит как будто из-под его сиденья и немного позади него. Он наклоняется, не вставая с кресла, но обзор из такого положения плохой. Лимон не в восторге от мысли, что ему придется ползать по полу и пачкать одежду, но настойчивый звук уже сильно действует ему на нервы, так что он становится на колени и сгибается пополам, вглядываясь в пространство между нижней стороной сиденья и полом. Там ничего нет. Такое ощущение, что звук исходит с заднего ряда, так что Лимон встает, переходит туда и снова опускается на колени.

Теперь звук становится гораздо громче, и вскоре он находит его источник.

Маленькие дешевые электронные наручные часы с черным ремешком. Дисплей мигает. Лимон думает, что кто-то, по-видимому, случайно их обронил. «Люди, присматривайте за своими вещами получше», — тихо ворчит себе под нос Лимон. Затем он застывает, пораженный внезапной догадкой. «Это что, какая-то уловка»? На бомбу не похоже, но нетрудно себе представить, что будильник — это сигнал, после которого может произойти что-то непредвиденное. Лучше не оставлять его здесь. Лимон не без труда заставляет свое долговязое тело занять правильное положение, чтобы запустить руку под сиденье и взять с пола часы. Некоторое время ему приходится повозиться, но в конце концов он до них добирается. Затем встает и возвращается на свое место.

— Эй, богатенький мальчик, — говорит он, поднося часы к мертвому лицу мелкого Минэгиси. — Ты когда-нибудь видел в своей жизни такую дешевку?

Писк сигнала прекращается сразу же, как только он нажимает на кнопку. Выглядят как обычные часы, ничего особенного. «Может быть, там жучок?» Лимон переворачивает их, подносит к уху и вслушивается. Нет, действительно самые обыкновенные наручные часы.

Пока он раздумывает, не стоит ли их просто выбросить, со стороны второго вагона входит Мандарин.

— Ты нашел очкарика? — спрашивает у него Лимон. Но он уже знает ответ, едва только взглянув на строгое лицо Мандарина.

— Он сбежал.

— Он что, пошел в противоположном направлении? К голове поезда? — Лимон показывает пальцем на двери, ведущие в четвертый вагон.

— Нет, без сомнения, он был в первом вагоне. Но в какой-то момент ему удалось сбежать.

— В какой-то момент? Ты что, отвлекся? — Лимон чувствует, как углы его рта сами собой ползут вверх. Мысль о том, что его хладнокровный, рассудительный и методичный партнер мог напортачить, доставляет ему удовольствие. — Я хочу сказать, что это ведь было совсем не сложно. Тебе нужно было пойти отсюда в первый вагон. Очкарик находился где-то по пути из одной точки в другую, так что ему некуда было бежать, как крысе из ловушки. Ты должен был просто где-нибудь с ним столкнуться. Его было труднее пропустить, чем найти, разве нет? Что с тобой случилось, Мандаринчик, ты что, опять засиделся в туалете? Или, когда моргнул, ты просто очень надолго закрыл глаза и он успел убежать?

— Я не был в туалете, и моргаю я быстро. Но ему помогли, — Мандарин хмурится и поджимает губы.

«Ох, он и вправду ужасно расстроен, — думает Лимон, испытывая по этому поводу некоторое напряжение. — Когда наш господин Серьезность так расстроен, он может легко рассердиться, а это уже опасно».

— Тогда хорошо бы порасспросить его помощников…

— Видимо, он заставил их себе помочь. Их было двое: переодетый женщиной парень и мужчина постарше, одетый обычно.

— Думаешь, это правда, что он заставил их?

— Мне показалось, они совсем не понимали, что происходит. Не думаю, что они врали, — Мандарин с досадой потирает костяшки правой руки. «Наверное, он их немного припугнул».

— Тогда это значит, что очкарик сбежал и пошел в другую сторону, — взгляд Лимона направлен в сторону передних вагонов. — Но я не видел, чтобы кто-нибудь проходил мимо.

— Может быть, ты просто моргнул и надолго закрыл глаза?

— Ну уж нет. В младшей школе я выиграл общешкольное соревнование — кто дольше всех продержится, не моргая.

— Я рад, что ходил в другую младшую школу… Ты уверен, что никто не проходил мимо? Вообще никто?

— Ну, один или два человека прошли, конечно. Пассажиры же ходят по поезду, и еще есть девушка с тележкой. Но никого, кто был бы похож на нашего очкарика.

— И ты сидел на своем месте все это время, глядя только вперед?

— Ну конечно. Я же не ребенок, чтобы смотреть всю дорогу в окно. — Едва сказав это, Лимон вспоминает о часах, которые держит в руке. — Ну во-от, — он вздыхает. — Я наклонялся, чтобы поднять эту штуку.

На лице Мандарина мгновенно отражается подозрение. Лимон протягивает ему часы.

— На них был включен будильник. Они лежали на полу, вон там, — говорит он, указывая на сиденье позади него, — так что я их поднял.

Взгляд Мандарина становится жестче, и Лимон торопливо добавляет:

— Но это был единственный раз, когда я не смотрел!

— Так вот оно что…

— «Вот оно что» — это что?

— Видимо, это он их туда положил. Очкарик же быстро соображает, помнишь? Он что-то задумал.

— А что он мог задумать?

— Ему нравится использовать разные инструменты и устройства. Вот, смотри, — Мандарин показывает ему мобильный телефон.

— У тебя новый телефон?

— Он мне его дал. Вернее, она. Мужчина в женской одежде. Сказала, что это от Нанао.

— И что он собирается делать? Может быть, хочет позвонить нам в слезах и попросить прощения?

Лимон просто шутит, но как только он это произносит, жидкокристаллический экран телефона загорается, и тот издает приятную мелодию.

— Похоже, что ты прав, — Мандарин пожимает плечами.

Ускользнув от Мандарина в тамбуре между первым и вторым вагонами, Нанао добрался до входа в третий вагон. Он пытается заглянуть в окно двери, но датчик движения реагирует на него, и двери разъезжаются в стороны. «Опять мне не везет». По своему прошлому опыту Нанао знает, что лучше не сопротивляться потоку своей судьбы. Вместо этого он делает шаг в третий вагон. Первый ряд свободен, так что Нанао тихонько присаживается на него, чтобы скрыться из виду.

Стараясь не высовываться, он смотрит в промежуток между спинками сидений и видит Лимона, стоящего возле своего места.

«Он не спит». Ясно, что Лимон не пил из бутылки со снотворным порошком. Это все упростило бы, но Нанао действительно на это особенно не рассчитывал. Это была всего лишь одна из маленьких ловушек, которые он в спешке расставил повсюду, где только мог. Не стоит расстраиваться, если одна из них не сработала.

Нанао решается взглянуть еще раз.

Судя по всему, Лимон ищет часы с пищащим будильником. Он говорит с досадой: «Ну давай, чей там это телефон, ответь уже!» «Он мой, — думает Нанао. — Это мои часы, которые я специально положил на пол».

Уже привыкнув к своему невезению, он ожидал, что будильник не сработает, или что в часах сядет батарейка, хотя у этих часов практически никогда не садятся батарейки, или что кто-нибудь поднимет их прежде, чем Лимон сможет их найти, — но, к счастью, ничего из этого не случилось.

Нанао рассчитывает время: момент, когда нужно встать, момент, когда нужно двигаться. Он беспокоится, что Мандарин может внезапно появиться позади него.

Медленно приподнимается с сиденья, готовый бежать в любую минуту, и слегка высовывается из-за подголовника переднего кресла, чтобы посмотреть…

Будильник продолжает надрывно пищать. «Что будет делать Лимон? Скорее всего, попробует его найти». И точно, Лимон выходит из своего ряда, переходит на предыдущий, наклоняется и исчезает из виду.

«Сейчас».

Нанао подчиняется команде, прозвучавшей в его голове, и выпрямляется как на пружине. Он идет прямо по проходу, ни на мгновение не задерживаясь, двигаясь торопливо, но стараясь не привлекать к себе внимания. Все происходит будто во сне. Пока Лимон занят, ползая по полу, Нанао проскальзывает мимо, задержав дыхание.

Он позволяет себе выдохнуть, только когда за ним закрываются двери в тамбур. «Нельзя сейчас останавливаться. Продолжай идти».

Четвертый вагон, затем пятый. Выйдя из пятого вагона, Нанао достает свой телефон и начинает листать список контактов, пока не находит номер, который внес в него последним, — телефон Волка, — и нажимает на кнопку вызова. В тамбуре шум поезда больше напоминает рев бурной реки, но Нанао прижимает телефон к уху так сильно, что слышит гудки на линии. Он прислоняется к стеклу окна, когда Мандарин отвечает на его вызов.

— Где ты? — требовательно спрашивает голос на другом конце линии. — Чего ты хочешь?

— Пожалуйста, успокойся, выслушай меня. Я тебе не враг, — не тратя времени на приветствие, начинает объяснять Нанао. Главное для него сейчас — отговорить Мандарина преследовать его. — Я взял ваш чемодан, но я только следовал приказам Минэгиси.

— Минэгиси? — Голос Мандарина звучит подозрительно.

Нанао слышит, как на заднем плане Лимон что-то произносит. По всей видимости, он говорит Мандарину, что раньше слышал от Нанао то же самое. Значит, они снова вдвоем.

— Я думаю, что столкнуть нас друг с другом — это именно то, чего хочет Минэгиси.

— Где чемодан?

— Я тоже его ищу.

— Ты ждешь, что я в это поверю?

— Если б он был у меня, я вышел бы из синкансэна в Омия. У меня не было бы абсолютно никаких причин пытаться связаться с вами. Я решил связаться с вами, несмотря на то, насколько это опасно, потому что у меня просто нет другого выхода.

— Мой отец сказал мне кое-что перед тем, как умер. — Голос Мандарина холодный и спокойный, совершенная противоположность легкомысленной болтовне Лимона. По его голосу можно сказать, что он осторожный и осмотрительный человек, который тщательно взвешивает каждое свое решение. — Он сказал: «Никогда не доверяй авторам, в чьих текстах слишком много неполных предложений, и собеседникам, которые используют слова “несмотря на…”». Знаешь, что еще я думаю? Я думаю, что, возможно, тебя наняли не только украсть у нас чемодан, но и убить нас. Ты пытаешься связаться с нами, несмотря на то что знаешь, что это будет опасно, — только потому, что тебе нужно подобраться к нам достаточно близко, чтобы нас убить. И ты нервничаешь, потому что твоя работа все еще не закончена.

— Но если б меня наняли, чтобы убить вас, я убил бы Лимона, когда у меня была такая возможность, — когда он был без сознания.

— Возможно, ты подумал о том, что, если так сделаешь, со мной тебе придется гораздо труднее. Тебе проще покончить с обоими одновременно — и с Лимоном, и с Мандарином. Разве это не так?

— Скажи, какой смысл в такой твоей недоверчивости?

— Смысл в том, что я до сих пор жив. Итак, где ты? В каком вагоне?

— Я в другом поезде, — в отчаянии говорит Нанао. — Я вышел из «Хаятэ» и теперь в «Комати».

Он и сам прекрасно знает, что между двумя поездами, из которых состоит синкансэн «Тохоку», нет прямого перехода.

— Этим даже дошкольника не одурачить. Ты не можешь пересесть с «Хаятэ» на «Комати».

— Иногда ложь, в которую не поверил бы и дошкольник, срабатывает на взрослых. — Тряска поезда усиливается. Нанао еще крепче прижимает телефон к уху и старается удержать равновесие. — Но послушай. Какой у тебя план? У всех нас не так уж много вариантов.

— Верно, как ты и сказал, вариантов не много. Поэтому мы собираемся сдать тебя Минэгиси. Мы скажем, что это ты во всем виноват.

— Вы собираетесь обвинить меня в пропаже чемодана?

— А также в смерти его драгоценного отпрыска. Мы скажем, что это ты убил его.

Нанао ошеломлен. Он слышал что-то в этом роде, когда подслушал ранее их разговор, но теперь, когда он знает, что это правда, ему требуется некоторое время, чтобы осмыслить это кошмарное сообщение.

— Полагаю, я забыл об этом упомянуть. Сын Минэгиси был с нами, но он умер.

— Что ты имеешь в виду под словом «умер»? — Нанао вспоминает тело молодого человека, сидевшего рядом с Мандарином и Лимоном. Он не дышал, не двигался и совершенно определенно был мертв. «Так это был сын Минэгиси. Что он делал на этом поезде? Что с ним случилось? Почему все это происходит со мной?» Нанао хочется кричать от досады и бессильной злости. — Это… это нехорошо.

— Нет, совсем нехорошо, — голос Мандарина звучит безразлично.

«Идиот!» — хочет заорать на него Нанао. Любой, каким бы человеком он ни был, сойдет с ума от горя, потеряв своего ребенка. И если он найдет виноватого, его горе обратится адской яростью. Нанао даже не хочет представлять себе высоту пламени этой ярости, если ее источником будет Ёсио Минэгиси. Сама мысль об этом заставляет его чувствовать жар, от которого уже обугливается его плоть.

— Зачем вы убили его?

В это мгновение поезд сильно накреняется. Нанао напрягает мышцы ног, чтобы не упасть, и слегка наклоняется к дверям, прижимаясь лбом к стеклу окна. Из ниоткуда снаружи в стекло окна влетает что-то мокрое и размазывается по стеклу прямо напротив его лица. Нанао не понимает, что это — птичье дерьмо или просто какой-то комок грязи, но от неожиданности он шарахается назад, тут же теряет равновесие и больно приземляется на пятую точку.

«Опять мое проклятое невезение», — вздыхает он. Боль от удара беспокоит его гораздо меньше, чем его постоянные неудачи.

Падая, он уронил телефон.

Мимо проходит мужчина. Он останавливается, чтобы поднять телефон. Это человек, которого Нанао уже встречал раньше, — учитель с подготовительных курсов со спокойным, но каким-то безжизненным лицом.

— О, привет, учитель, — неожиданно для самого себя произносит Нанао, сидя на полу.

Мужчина смотрит на телефон в своей руке. Услышав раздающийся из него голос, инстинктивно подносит его к своему уху.

Нанао торопливо встает и протягивает руку за телефоном.

— Надеюсь, ты не ушибся, — добродушно говорит мужчина, возвращая ему телефон. Затем он исчезает за дверью туалета.

— Алло? — говорит Нанао в трубку. — Я уронил телефон. Что ты говорил?

Он слышит раздраженный щелчок языком.

— Мы не убивали сына Минэгиси. Он просто сидел там, и в какой-то момент мы обнаружили, что он мертв. Мы подумали, что, возможно, парень умер от шока или чего-то в этом роде. Но это были не мы.

— Сомневаюсь, что Минэгиси вам поверит.

«Вы же оба — убийцы. Услышав такое объяснение, я на его месте тоже вам не поверил бы».

— Вот почему мы собираемся сказать, что это сделал ты. Это достаточно правдоподобно, нет?

— Совсем нет.

— Все же лучше, чем ничего.

Нанао снова вздыхает. Он надеялся объединить силы с Мандарином и Лимоном, но теперь, когда знает, что они собираются повесить на него смерть сына Минэгиси в дополнение к потере чемодана, он сожалеет, что связался с ними. Он понимает, что это была глупая идея — все равно как, пытаясь избегнуть наказания за кражу в магазине, объединиться с убийцами и попросить их помочь разобраться с полицией. Намного больше вреда, чем пользы.

— Эй, куда ты пропал?

— Нет, я просто удивлен, что вы двое оказались в такой ужасной ситуации. Никогда бы не подумал, что такое может произойти.

— Не мы двое. Это все на тебе, очкарик. — Судя во всему, Мандарин не шутит. — Ты потерял чемодан, и ты убил старшего сына Минэгиси. Так что мы убьем тебя. Конечно, Минэгиси будет в ярости, но его ярость будет направлена на тебя. Может быть, он даже похвалит нас за хорошо выполненную работу.

«Что делать? Что мне делать?!» Голова Нанао работает на максимальных оборотах.

— Но это же неправда. В любом случае, — говорит он, глядя на размазанную снаружи окна кляксу грязи, из-за стремительного движения синкансэна постепенно меняющую очертания и растекающуюся по стеклу, — в любом случае, если мы попытаемся убить друг друга в поезде, ни для кого из нас это не закончится ничем хорошим. Ты с этим согласен?

Мандарин не отвечает.

Кто-то стоит за спиной у Нанао. Это учитель с подготовительных курсов, вернувшийся из туалета. Он неотрывно смотрит на Нанао с непроницаемым и загадочным выражением лица.

— Если вы не хотите сотрудничать, давайте, по крайней мере, договоримся о временном перемирии, — мягко говорит Нанао, стараясь не выдать себя в присутствии учителя. — Я тоже не могу сойти с синкансэна. Давайте просто будем вести себя тихо, пока не прибудем в Мориока. Как только приедем, мы сможем все уладить. У нас все еще будет на это время.

Поезд резко дергается.

— Две вещи, — произносит голос Мандарина в ухо Нанао. — Первое — когда ты говоришь, что мы все уладим в Мориока, это звучит так, будто ты уверен, что победишь.

— Почему ты так говоришь? У вас по меньшей мере численное превосходство. Двое против одного.

— Несмотря на это.

— Ой, ты только что сказал «несмотря на…».

Нанао чувствует, что Мандарин улыбается.

— Второе — мы не можем ждать прибытия в Мориока. Мы должны сдать тебя в Сэндае.

— Почему в Сэндае?

— Люди Минэгиси будут ждать нас с проверкой в Сэндае.

— Зачем?

— Чтобы убедиться в том, что с сыном Минэгиси всё в порядке.

— Но ведь это не так.

— Вот поэтому-то нам и нужно поймать тебя к тому времени, как мы прибудем в Сэндай, очкарик.

— Но это… — Нанао понимает, что преподаватель с курсов все еще стоит прямо рядом с ним, как будто поймал детей за шалостью. И он явно не собирается никуда уходить. — Послушай, ты не будешь против, если я ненадолго отключусь? Я сейчас тебе перезвоню.

— Конечно, мы будем просто наслаждаться пейзажем за окном, ожидая твоего звонка — ты это хочешь от меня услышать? Как только ты отключишься, мы придем за тобой, очкарик. — Голос у Мандарина острый, как лезвие ножа, но Нанао слышит, как Лимон говорит на заднем плане: «Отличная идея! Давай наслаждаться пейзажем!»

— Мы все на одном поезде, так что некуда торопиться. До прибытия в Сэндай еще больше получаса.

— Мы не можем ждать так долго, — говорит Мандарин, но Лимон снова встревает: «Да ладно тебе, расслабься, отключайся уже».

Затем в трубке действительно воцаряется тишина.

В отчаянии из-за такого провала переговоров Нанао едва не перезванивает, но затем вспоминает, что Мандарин — не тот человек, который будет действовать опрометчиво. Возможно, нет никаких причин для паники. «Сохраняй спокойствие, — убеждает он себя. — Не пытайся решить несколько вопросов одновременно, действуй последовательно». И смотрит на учителя:

— В чем дело?

— А, нет-нет, ничего, — говорит мужчина, словно только что обнаружив, где он находится. Он кланяется, извиняясь — быстрое механическое движение — как игрушка, которой только что поменяли батарейки. — Когда поднял телефон, я услышал, что человек, с которым ты разговаривал, сказал нечто весьма тревожное, — и задумался.

— Тревожное?

— Да, что кого-то убили. Мне стало так страшно…

Несомненно, он говорит про сына Минэгиси.

— Ты не выглядишь особенно испуганным, учитель.

— Но кого убили? Где?

— Это случилось в нашем поезде.

— Что?

— А что бы ты сделал, если б это было правдой? Возможно, лучше всего было бы побежать к проводнику и рассказать ему об этом. Или воспользоваться системой внутренней связи. Сделать объявление: «Не могли бы подойти сюда присутствующие в поезде сотрудники полиции?»

— Но в таком случае… — отвечает мужчина с тусклой улыбкой — будто исчезающая линия, прочерченная пальцем по поверхности воды. — В таком случае я мог бы также сказать: «Не могли бы подойти сюда присутствующие в поезде убийцы?»

Нанао смеется, услышав этот неожиданный ответ. «Да, это гораздо больше соответствует действительности».

— В любом случае я просто шучу. Если б я узнал, что в синкансэне произошло убийство, я не был бы так спокоен, разве нет? Скорее всего, я заперся бы в туалете и сидел бы там всю дорогу, пока поезд не приедет на остановку. Или упал бы в ноги проводнику и умолял его защитить меня. Если бы в таком замкнутом пространстве случилось что-то подобное, это наделало бы шума.

Нанао и сам понимает, что все его слова от первого до последнего — чистая ложь. Он только что убил Волка и подрался с Лимоном, не наделав вообще никакого шума.

— Но раньше ты говорил, что тебя постоянно преследуют неудачи. Так что я не очень удивился, когда поднял твой телефон и услышал, как кто-то говорит про убийство. Закон Мерфи, верно? Каждый раз, когда едешь на синкансэне, ты оказываешься втянутым в какие-то неприятности, за исключением тех случаев, когда ищешь неприятности специально.

Он подходит на шаг ближе. В его глазах вдруг вспыхивает искра какой-то странной принуждающей силы. Эти глаза похожи на два черных дупла в старом дереве[97] — как будто между двумя мужчинами внезапно появилось огромное дерево — невидимое, за исключением двух черных провалов ровно напротив глаз учителя, источающих смутное сияние. Нанао не отрываясь смотрит в них, чувствуя, что в любой момент может провалиться и раствориться в клубящейся там темноте. Охваченный страхом, он отшатывается назад. Эти глаза кажутся ему дурным знаком, но, сколько ни пытается, Нанао не может отвести от них взгляд, и от этого ему делается еще страшнее.

— Ты ведь… ты ведь тоже… — заикается он. — Я хочу сказать… ты тоже из тех людей, которые занимаются опасной работой?

— Какой забавный вопрос. Конечно же, нет. — Мужчина слабо улыбается.

— Твое место — в самом конце четвертого вагона. Ты мог пойти в туалет между четвертым и третьим вагонами. Почему ты пошел сюда? — Нанао изучающе смотрит на своего собеседника.

— Я просто ошибся, вот и всё. Пошел в сторону передних вагонов, но, когда понял, что иду не туда, уже прошел бо́льшую часть пути, так что не было смысла возвращаться.

— Ах, вот как… — с облегчением произносит Нанао, однако все еще не до конца убежденный его словами.

— Но в прошлом я попадал в опасные ситуации.

— Я попал в одну прямо сейчас, — отвечает Нанао, не успев подумать. Слова сами собой непрошено выпрыгивают из его рта. — Сын одного ужасного человека убит. Я не видел, как это произошло. На самом деле никто не видел, как это произошло, но он мертв.

— Сын одного ужасного человека, — задумчиво повторяет учитель, как будто обращаясь к самому себе.

— Да, верно. Сначала он был жив, а теперь мертв.

Нанао сам не может поверить, что говорит об этом, хотя он ни в коем случае не должен об этом говорить, — но не может остановиться. «Этот человек каким-то образом вызывает желание рассказать ему все до единого слова, — думает он. — Как будто у него какая-то особенная аура. Как будто пространство вокруг него — это исповедальня». Он хочет заставить себя больше ничего не рассказывать этому человеку, но в его сознании словно появляется прозрачная непроницаемая мембрана, ограждающая его от его же собственных предостережений. «Все дело в его глазах», — думает Нанао, но эта мысль тоже остается по ту сторону мембраны.

— Раз уж ты об этом упомянул… в те дни, когда я имел некоторое отношение к опасной работе, был другой ужасный человек, чьего сына убили. На самом деле сам ужасный человек тоже был убит.

— О ком ты говоришь?

— Я не думаю, что ты знаешь его имя. Хотя он был весьма известен в определенных кругах. — Впервые за все их общение на лице мужчины вдруг появляется страдальческая улыбка.

— Не могу сказать наверняка, о каких «определенных кругах» ты говоришь, но что-то мне подсказывает, что я знаю его имя.

— Его звали Тэрахара.

— Тэрахара, — повторяет Нанао. — Он был очень известен. Его отравили. — Он не собирался этого говорить — и, едва произнеся эти слова, тотчас о них жалеет.

Но учителя это, похоже, нисколько не смущает.

— Да, все верно. Отец был отравлен. Сына сбила машина.

Слово «отравлен» запускает в голове Нанао цепочку ассоциаций.

— Яд, — бормочет он себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь, и имя профессионала, убившего Тэрахару, само собой появляется среди его мыслей. — Шершень?

— Что? — Мужчина слегка склоняет набок голову.

— Я думаю, что сына Минэгиси тоже убил Шершень, — произносит Нанао и, уже не в силах остановиться, показывает на своего собеседника пальцем. — Ты… ты — Шершень?

— Посмотри на меня хорошенько. Я разве похож на шершня? — Мужчина слегка повышает голос. — Я всего лишь учитель на подготовительных курсах. Мое имя Судзуки, — говорит он с оттенком самоуничижения. — Я человек. А шершень — это насекомое.

— Я вижу, что ты не насекомое, — серьезно отвечает Нанао. — Но все же думаю, что ты — натуральный священник.

Нанао совершенно не представляет, как выглядит наемный убийца с кодовым именем «Шершень», каковы его особые приметы, и вообще не знает о нем ничего конкретного. «Уверен, что Мария в курсе», — думает он, начиная искать в телефоне ее номер. Но когда поднимает глаза, мужчины уже нет. Нанао снова испытывает приступ страха от мысли, что, возможно, он только что разговаривал с привидением. Нажав на кнопку вызова на телефоне, он смотрит через окно двери, ведущей в пятый вагон, и видит спину уходящего от него учителя. Он успокаивающе проводит ладонью по груди, где как бешеное колотится его сердце. «По крайней мере, он не призрак».

Возвращаясь к дверям поезда, за окнами которых проносится пейзаж, Нанао подносит телефон к уху. Грязь на стекле почти стерлась, превратившись в крохотные разрозненные капельки.

Вызов идет, но Мария не снимает трубку. Нанао беспокоится все больше, боясь, что в любую минуту в тамбуре могут появиться Мандарин и Лимон. Соединение двух вагонов, прикрытое металлическими пластинами, извивается, как тело рептилии.

— Где ты? — наконец он слышит в своем ухе голос Марии.

— Что это?! — вдруг удивленно вскрикивает Нанао.

— Что случилось?

— Он здесь, — говорит Нанао, совершенно сбитый с толку.

— Что здесь?

Нанао сам позвонил Марии, но теперь он совершенно забыл, о чем хотел ее спросить. Он ошеломленно таращится на черный чемодан. Вот он — здесь, лежит прямо на багажной полке, где он в первый раз нашел его. Как будто тот изначально никуда не пропадал.

— Чемодан.

Неожиданное появление этой вещи, которую он так искал, кажется Нанао не вполне реальным.

— Под «чемоданом» ты подразумеваешь тот самый, который тебя наняли украсть? Это он? Ты все-таки его нашел?

— На самом деле я его не находил; я просто позвонил тебе и вдруг его увидел. На багажной полке.

— Там, где ты в последний раз его потерял?

— Нет, там, где я в первый раз его забрал.

— Что ты имеешь в виду?

— Он вернулся.

— Как собака, которая возвращается к своему хозяину? Как трогательно…

— Возможно, кто-то забрал его у меня случайно, понял это и вернул на место?

— Или, возможно, они украли у тебя чемодан, но слишком испугались оставлять его у себя и потому вернули?

— Испугались иметь дело с Минэгиси?

— Или испугались иметь дело с тобой. Например, они могли подумать так: «Тут замешан Нанао, это слишком опасно. Он ведь вроде волшебного глиняного горшка, в котором хранится все невезение мира». В любом случае нам повезло, верно? Больше не теряй его. И обязательно выйди в Сэндае. — Мария с облегчением вздыхает. — Я беспокоилась, что всё может быть очень плохо, но теперь всё в порядке. Теперь у меня чувство, что все закончится хорошо.

Лицо Нанао искажается кислой гримасой.

— Возможно, но остаются еще Мандарин и Лимон.

— Ты все-таки с ними столкнулся?

— Это ты мне сказала, что я должен набраться мужества и пойти в третий вагон!

— Я этого не помню.

— А я помню это очень отчетливо.

— Хорошо, допустим, я сказала тебе, что нужно пойти в третий вагон, но разве я говорила, что тебе нужно с ними связываться? Нет, не думаю, что я могла это сказать.

— Нет, сказала, — парирует Нанао, уверенный в своей правоте. — Я это очень хорошо помню.

Мария снисходительно смеется.

— Ну, что сделано, то сделано. Думаю, тебе всего лишь нужно придумать, как от них ускользнуть.

— Как?

— Как-нибудь.

— Тебе легко говорить, что я должен сбежать от них, но в поезде, знаешь ли, не так много мест, где можно надежно спрятаться. Может быть, мне просто запереться в туалете?

— Как вариант.

— Но если они будут тщательно искать, то рано или поздно найдут меня. Это только вопрос времени.

— Да, но открыть дверь туалета снаружи довольно трудно. По меньшей мере, ты сможешь выиграть немного времени. Не успеешь оглянуться, как будешь в Сэндае.

— Но если я выйду из туалета в Сэндае, а они будут ждать меня под дверью, тогда мне конец.

— Ну, тогда… тогда примени силу.

«Довольно-таки расплывчато, вообще не похоже на стратегию», — думает Нанао. Но он признаёт, что это не совсем уж бессмысленно. Замок в туалете действительно хороший, так что, если они придут за ним и он будет готов отразить их нападение, это может сработать. Вне зависимости от того, будет ли он использовать нож или попытается сломать им шеи, его шансы против них двоих будут выше, если они окажутся зажаты в узкой кабинке, а не на открытом пространстве. С другой стороны, когда поезд прибудет в Сэндай, у него, возможно, получится проложить себе путь силой, резко открыв дверь и внезапно атаковав их. Возможно…

— К тому же заняты могут быть сразу несколько туалетов, так что им потребуется некоторое время, чтобы проверить их все. Если тебе повезет, то бо́льшая часть туалетов окажутся заняты, и Мандарину и Лимону придется потрудиться, выясняя, где же ты находишься. Поезд может приехать в Сэндай раньше, чем они найдут тебя.

— Если мне повезет? Ты, наверное, шутишь, — Нанао почти смеется. — Ты же знаешь, с кем разговариваешь, верно? Сказать мне «если тебе повезет» — это все равно что сказать «если случится невозможное».

— Да, ты прав, — соглашается Мария. — А, кстати, ты еще можешь воспользоваться комнатой для персонала.

— Комнатой для персонала?

— Или универсальной комнатой в конце зеленого вагона. Зеленый вагон под номером девять, так что это в тамбуре между девятым и десятым вагонами. Мамочки используют ее для кормления грудью.

— А я ее как должен использовать?

— Ну, если тебе вдруг захочется покормить грудью…

— Если захочется, обязательно буду иметь ее в виду.

— А, и еще, если вдруг не знал: ты не можешь перейти из «Хаятэ» в «Комати» во время движения поезда. Они связаны снаружи, но внутри между ними нет сквозного прохода, так что не пытайся спрятаться в «Комати».

— Даже дошкольники это знают.

— Дошкольники иногда знают вещи, которых не знают взрослые. Кстати, чего ты хотел? Это ведь ты мне позвонил.

— Верно. Я совсем забыл. В последний раз, когда мы с тобой разговаривали, ты упомянула Шершня. Не насекомое. Профессионала, который использовал отравленные иглы.

— И который убил Тэрахару. Хотя некоторые говорят, что Шершень, Кит и Цикада работали вместе.

— А какой он, Шершень? Какие у него особые приметы?

— Я не уверена… Думаю, это мужчина, но я также слышала, что с ним работала женщина. То ли профессионал-одиночка, то ли пара. В любом случае не думаю, что они сильно выделялись бы из толпы.

«Нет, скорее всего, нет», — думает Нанао. Едва ли они выглядят или одеваются так, что по ним сразу ясно, что они наемные убийцы.

— Я думаю, что Шершень находится в этом поезде.

Мария некоторое время молчит.

— О чем ты?

— Я не уверен на сто процентов. Но в поезде мертвый человек без каких-либо внешних повреждений.

— Ну да, Волк, и убил его ты.

— Нет, не Волк. Кое-кто другой.

— В каком смысле — «кое-кто другой»?

— В буквальном смысле. В поезде был убит еще один человек — возможно, с помощью отравленной иглы. Здесь еще один труп.

Нанао не может заставить себя сказать ей, что это сын Минэгиси. В то же время упоминание о Волке заставляет его вспомнить еще кое о чем.

— У меня нет слов, — говорит Мария немного раздраженно. — Я не знаю, что происходит, но с этим поездом что-то явно не так. Сплошные неприятности.

Нанао не возражает. Он думает абсолютно так же. Мандарин и Лимон, труп сына Минэгиси, труп Волка… Поезд просто набит персонажами из преступного мира.

— Поезд ни в чем не виноват. Это все моя вина.

— Подозреваю, что это недалеко от истины.

— Мария, что мне делать, если Шершень действительно здесь?

— Я уже очень давно ничего о нем не слышала. Думаю, он отошел от дел.

Эти слова заставляют Нанао предположить, что, возможно, Шершень хочет восстановить свое имя, убив сына Минэгиси тем же способом, которым он убил Тэрахару. В рассуждения Нанао вмешиваются мысли о Волке. Разве Волк не был шестеркой Тэрахары?

— Могу себе представить, как ты напуган. Иглы — страшная вещь. Думаю, ты расплакался бы от страха, если б увидел одну из них.

— Вообще-то я помогал одной пожилой соседке с инсулиновыми уколами. Так что постоянно имел с ними дело.

— Это медицинская процедура. Если ты делал это не кому-то из членов своей семьи, это было незаконно.

— Правда?

— Ага.

— Кстати, кажется, что Мандарин и Лимон тоже работают на Минэгиси.

— Как это так?

— Они должны были привезти чемодан Минэгиси. — Спеша поделиться своей теорией, Нанао начинает говорить быстрее. — Возможно, Минэгиси никому не доверяет. Так что он нанял для одной работы несколько профессионалов, чтобы они помешали друг другу выполнять задание, все провалились, и никто не вышел бы победителем. Может быть, он просто не хочет никому платить либо планирует от всех нас избавиться.

Мария некоторое время обдумывает его слова.

— Послушай, если окажется, что это именно так и есть, не пытайся быть героем. Ты всегда можешь сдаться.

— Сдаться?

— Да. Ну, можно назвать это «отменой задания». Забудь об этом чемодане, просто отдай его Мандарину и Лимону в обмен на твою жизнь. Уверена, что они будут удовлетворены, получив его обратно, и если Минэгиси не планирует ничего более серьезного, то какая разница, закончим мы эту работу или нет? Мы вернем оплату и принесем извинения. Может быть, в конце концов все уладится.

— Что это на тебя вдруг нашло? На тебя совсем не похоже.

— Я просто думаю, если это действительно настолько сложно, насколько начинает казаться, выход из игры может быть наилучшим решением.

Ну конечно, проблема ведь не только в чемодане. Есть еще одна немаловажная деталь — смерть сына Минэгиси, но Нанао не знает, как сообщить об этом Марии. Это ее еще больше расстроит.

— Не могу поверить в то, что я слышу. Ты говоришь, что работа на втором месте, а моя безопасность — на первом?

— Я говорю о самом худшем варианте развития событий. Если ты почувствуешь, что оказался в безвыходном положении, выходи из игры. Работа, вне всяких сомнений, не может быть на втором месте. Она для нас всегда на первом месте. Но иногда ее просто невозможно выполнить.

— Хорошо. Я понял тебя.

— Ты меня понял? Тогда в первую очередь попытайся сойти с этим чемоданом с поезда. Сделай все, что в твоих силах. Но если ты все перепробуешь и у тебя ничего не получится, используй план Б.

— Понял. — Нанао отключается.

«Сделать все, что в моих силах? Ну уж нет, спасибо. Я сдаюсь».

Дверь позади них открывается, и кто-то входит в вагон. Принц спокойно откидывается в своем кресле.

По проходу идет человек с чемоданом. Мужчина в черных очках. Он не замедляет шаг и не оглядывается, просто быстро проходит к дальней двери. Судя по всему, Кимура его тоже заметил, но он просто молча наблюдает.

Затем мужчина в очках покидает седьмой вагон, и двери за ним закрываются, как будто спрятав его от посторонних глаз.

— Это он, — тихо говорит Кимура.

— Да, это он. Держу пари, он очень рад тому, что нашел чемодан. И есть еще двое, которые его ищут. Они его преследуют. А он от них убегает. Интересно, не правда ли?

— Что ты собираешься делать?

— Посмотрим… — Принц и сам об этом размышлял. — Как бы мы могли сделать все еще интереснее?

— Когда школьник вроде тебя сует нос во взрослые дела, рано или поздно его поймают и накажут.

В рюкзаке у Принца начинает звонить телефон.

— Это твой телефон, дедуля, — говорит он, вытаскивая мобильник из рюкзака. На экране высвечивается имя звонящего — Сигэру Кимура. — Кто это? — спрашивает Принц, поднося телефон к лицу своего пленника.

— Понятия не имею.

— Это твой родственник? Может быть, твой отец? — По тому, как по лицу Кимуры быстро пробегает нервная судорога, Принц понимает, что его догадка оказалась правильной. — Интересно, чего он хочет?

— Возможно, просто поинтересоваться состоянием Ватару.

Принц задумчиво смотрит на продолжающий звонить телефон.

— У меня появилась идея. Давай сыграем с тобой в игру.

— В игру? На моем телефоне нет никаких игр.

— Давай посмотрим, насколько твой папочка тебе доверяет.

— О чем ты говоришь?

— Ответь на звонок и попроси его о помощи. Скажи ему, что тебя насильно удерживают и тебе требуется помощь.

— Ты серьезно?.. — Кимура выглядит неуверенно.

— Разумеется, ты не должен ничего говорить о своем сыне. Дедушка сразу размякнет, едва подумав, что с его внуком может что-то случиться.

Принц думает о своей собственной бабушке, уже покойной. Его семья не поддерживала близких отношений с родственниками, и оба его дедушки и бабушка с маминой стороны умерли, когда он был еще совсем маленьким, так что мать его отца была самым старшим членом семьи, которого он знал. Она была так же слепа в отношении Принца, как и все остальные. С ней он вел себя послушно и мило, а когда она ему что-нибудь покупала, делал вид, что счастлив. «Ты мой хороший мальчик, — всегда говорила она ему с улыбкой. — Ты уже такой большой». И ее глаза светились от счастья, что ее уходящая жизнь будет продолжаться в нем.

Во время летних каникул в последний год его учебы в младшей школе Принц, как-то раз оставшись с бабушкой дома наедине, спросил ее:

— Почему нельзя убивать людей?

Он пробовал задавать этот вопрос и другим взрослым, но те даже не пытались дать ему какой-либо осмысленный ответ — а возможно, просто не могли дать ему никакого осмысленного ответа, — так что он не ждал от своей бабушки ничего особенного.

— Сатоши, ты не должен говорить такие вещи, — сказала она обеспокоенно. — Убийство — это ужасная вещь.

«Ничего нового, все они говорят одно и то же», — подумал он разочарованно.

— А что насчет войны? Все говорят, что убивать нельзя, но люди же ведут войны, верно?

— Войны — тоже ужасная вещь. А убийства противозаконны.

— Но то же самое правительство, которое издает законы против убийств, вступает в войны и узаконивает смертную казнь. Тебе это не кажется странным?

— Ты поймешь, когда станешь старше.

Ее нежелание продолжать беседу только рассердило его.

— Да, конечно, — сказал Принц. — Нельзя причинять людям боль.

Он нажимает кнопку ответа на вызов. В телефоне раздается голос пожилого мужчины:

— Привет, как там Ватару?

Принц прикрывает микрофон и торопливо говорит:

— Ну давай, дедуля. И помни — ни слова о твоем сыне. Нарушишь правила — и твой маленький Ватару никогда не проснется.

Затем он прижимает телефон к левому уху Кимуры.

Тот искоса смотрит на Принца, пытаясь понять, что он должен делать. Наконец говорит в трубку:

— Ватару в порядке. Пап, мне нужно, чтобы ты выслушал, что я тебе сейчас скажу.

Принц сидит рядом, внимательно слушая, и на его лице появляется сардоническая ухмылка. Самым разумным было бы оценить ситуацию и ее возможные последствия прежде, чем начинать действовать, но Кимура просто бездумно бросается вперед. Принц сказал, что они сыграют в игру, но не объяснил правила. А Кимура даже не спросил его ни о каких вводных, прежде чем начать играть. Принц ему почти сочувствует. Люди хотят действовать по собственной воле, но в конце концов они подпадают под чужой контроль. Если на станции вдруг останавливается скорый поезд и кто-то хочет на него сесть, было бы неплохо для начала узнать, куда этот поезд едет, чтобы оценить все риски. Но человек вроде Кимуры просто входит в этот поезд и едет на нем. Какое поразительное легкомыслие…

— Пап, я на синкансэне, — продолжает Кимура. — Он едет в Мориока. Что? Нет, это не имеет отношения к Ватару. Сказал же тебе, с ним всё в порядке. Я попросил людей в больнице приглядеть за ним.

Судя по всему, отец Кимуры сердится, что мальчик остался один. Кимура пытается успокоить отца, объясняя ситуацию:

— Просто выслушай меня. Меня насильно удерживают. Плохой человек. Да, верно. Что? Правда ли это? Конечно, правда. Зачем бы мне было тебе врать?

Принц вынужден закусить губу, чтобы удержаться от смеха. Кимура все делает неправильно. Его отец никогда ему не поверит, если он будет продолжать в том же духе. Чтобы заставить кого-то тебе поверить, нужно действовать по заранее продуманному плану. Нужно следить за своим тоном и за тем, что именно ты говоришь, чтобы дать своему собеседнику основания тебе верить. Нужно убедить его. Кимура не делает ничего из этого — он, не раздумывая, вываливает все на своего отца, просто требуя поверить в то, что он говорит.

Принц подвигается поближе и прислушивается. «Ты опять пьешь, да?» — слышит он голос отца Кимуры.

— Нет, нет! Говорю же тебе, меня удерживают!

— Кто? Полиция?

«Ну конечно, когда кто-то говорит, что его удерживают, большинство людей автоматически думают, что речь идет о полиции», — мысленно соглашается Принц.

— Нет, не полиция.

— Тогда кто? Ты чем там занимаешься? — говорит отец Кимуры с отвращением.

— Чем я тут занимаюсь? Да что ты вообще имеешь в виду? Ты что, не хочешь мне помочь?

— Ты просишь помощи у старого человека, который всю жизнь проработал на складе супермаркета и живет на одну пенсию? Или у твоей матери с ее больными коленями, которая с трудом забирается в ванну? Как мы можем помочь тебе, если ты находишься в синкансэне? Хотя бы скажи, в каком ты синкансэне!

— Тохоку-синкансэн. Через двадцать минут я буду в Сэндае. И когда я спрашиваю, не хочешь ли ты мне помочь, я не прошу тебя немедленно примчаться сюда. Это вопрос твоего отношения.

— Послушай, я не знаю, чем ты там занимаешься. Но о чем ты думал, когда оставил Ватару одного и сел на синкансэн? Я твой отец, и я совсем тебя не понимаю.

— Говорю же тебе, меня удерживают!

— Да кому могло понадобиться тебя удерживать? Какая от этого может быть выгода? Что за игру ты затеял?

— Очень проницательно со стороны твоего папы, дедуля, — тихо комментирует Принц. — Все это — всего лишь игра, не более чем обычное развлечение.

Лицо Кимуры перекашивается.

— Я же тебе сказал…

— Допустим, тебя удерживают. Не представляю, почему тебя могут удерживать в поезде. Если это вообще правда. А если да, то ты сам во всем виноват. И если тебя удерживают, почему твой похититель вдруг позволил тебе ответить на телефонный звонок?

Принц видит, что Кимура не знает, что еще сказать. С торжествующей улыбкой он забирает у него телефон и подносит к своему уху.

— Здравствуйте. Я сижу рядом с господином Кимурой. Я являюсь учеником средней школы. — Несмотря на безупречную вежливость, его голос звучит нарочито по-детски.

— Средняя школа? — Отец Кимуры удивлен, услышав другого собеседника.

— Так уж получилось, что мы с господином Кимурой сидим по соседству. Я полагаю, что господин Кимура просто развлекается. Когда вы позвонили, он сказал: «Давай-ка разыграем стариков, будто я попал в беду; вот они перепугаются!»

Старик в ответ тяжело вздыхает — кажется, будто телефон на мгновение оживает и сам издает этот печальный вздох.

— Ясно. Несмотря на то что он мой сын, я, наверное, никогда не смогу понять, почему он делает то, что делает. Прости, если он доставляет тебе беспокойство. Он любит устраивать злые розыгрыши.

— Я думаю, что он хороший человек.

— Хорошие люди не пьют, разве нет? Если увидишь, что он собирается напиться, сделай мне одолжение — попробуй его остановить.

— Конечно, я постараюсь сделать все, что в моих силах, — вежливо отвечает Принц тем самым тоном, который так любят взрослые.

Отключившись, он хватает Кимуру за запястье.

— Очень плохо, дедуля. Ты проиграл. Твой отец не поверил ни единому твоему слову. Хотя я не виню его, учитывая, как ты с ним разговаривал. — Говоря это, свободной рукой он достает небольшой мешочек из своего рюкзака и вытаскивает оттуда швейную иглу.

— Что еще ты задумал?

— Ты проиграл в моей игре, дедуля. Теперь ты должен понести наказание. Штрафной удар.

— Вообще-то игра была не совсем честная.

Принц зажимает иглу в пальцах покрепче и наклоняется к нему. Людей можно контролировать с помощью боли и страданий. Он не может рисковать и повторно использовать в поезде электрический шок, но игла тоже вполне сгодится. Самостоятельно устанавливая правила и заставляя кого-либо им следовать, он утверждает их различное положение в иерархии. Пока Кимура сидит на своем месте в растерянности, Принц загоняет иглу ему под ноготь.

— Больно! — вскрикивает Кимура.

Принц шикает на него, как будто ругая ребенка.

— Веди себя тихо, дедуля. Чем больше ты будешь шуметь, тем глубже я ее тебе воткну.

— Отвали от меня, гаденыш!

— Если ты снова закричишь, я воткну иголку куда-нибудь, где будет еще больнее. Потерпи, и все закончится быстро, — Принц вытаскивает иглу из-под его ногтя и медленно проводит ее острием под ногтем другого пальца. Ноздри Кимуры раздуваются от ужаса, глаза широко распахнуты. Он едва удерживается от того, чтобы не закричать. Принц вздыхает:

— Если ты еще раз закричишь, я воткну эту иглу под ноготь маленькому Ватару. — Он дышит Кимуре в ухо. — Я сделаю звонок. Я серьезно.

Лицо Кимуры становится свекольно-красным от гнева. Но затем он вспоминает, что Принц не из тех, кто блефует, тотчас бледнеет и изо всех сил сжимает челюсти. Он делает все, чтобы держать в узде свою ярость и приготовиться к приближающейся боли.

«Он полностью под моим контролем», — ликует Принц. Этот человек уже некоторое время беспрекословно следует его приказам. Когда кто-то подчиняется одному приказу — это все равно что он спускается на одну ступеньку по лестнице, и чем больше подчиняется, тем больше спускается вниз, пока не начинает делать все, что ему говорят. А подняться обратно наверх непросто.

— Ну что же, продолжим. — Принц медленно заводит иглу глубже, входя между пластиной ногтя и плотью и испытывая при этом наслаждение, похожее на смешанное с неприязнью удовольствие, когда отдираешь корочку от заживающей раны.

Кимура тихо всхлипывает. Принцу он кажется похожим на младшеклассника, пытающегося сдержать слезы, и это просто уморительно. «Почему, — размышляет он с недоумением, — почему люди так стремятся страдать ради кого-то другого? Даже если это их собственный ребенок… Ведь забрать чью-то чужую боль гораздо труднее, чем отдать кому-то свою».

Неожиданный сильный удар сотрясает его тело, и в глазах у Принца мгновенно становится темно. Игла выпадает из его руки на пол.

Принц падает обратно на свое место.

Не в силах больше выносить боль, Кимура одновременно ударил коленом и локтем по голове Принца. Теперь на его лице написано одновременно «Я это сделал!» и «Что я натворил?!» — смесь триумфа и ужаса от своего поступка.

Голова Принца наполняется пульсирующей болью, шея тоже болит, но он не теряет самообладания. Вместо этого улыбается с притворным сочувствием.

— Ах, я что, сделал тебе слишком больно? — говорит он издевательским тоном. — Тебе повезло, что это я, а не кто-нибудь другой. Моя классная руководительница всегда хвалит меня за то, что я самый терпеливый и спокойный ученик во всем классе. Кто-нибудь более вспыльчивый мог бы уже набирать номер, чтобы послать убийцу за твоим мальчиком.

Кимура резко выдыхает через нос. Судя по его виду, он не знает, что делать дальше.

Дверь позади них вновь открывается. Принц поворачивается посмотреть и видит, как мимо них проходят двое мужчин, оба высокие и худощавые. На ходу они внимательно осматривают внутренность вагона. Вдруг один из них — тот, у которого взгляд более агрессивный, — замечает Принца и заговаривает с ним:

— А-а, это опять ты, Перси… Я уже встречал тебя раньше.

Его волосы напоминают львиную гриву и выглядят так, будто, проснувшись утром, он не удосужился причесаться. Принц его помнит.

— Вы всё еще что-то ищете? Что это, кстати, было?

— Чемодан. Да, мы все еще его ищем. — Он наклоняется, приближая свое лицо прямо к Принцу, и тот начинает беспокоиться, что он заметит связанные руки и ноги Кимуры. Он быстро встает, чтобы отвлечь этих двоих.

— Я только что видел мужчину с чемоданом, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более простодушно. — На нем были очки.

— На этот раз ты мне не врешь?

— Я не соврал вам и в прошлый раз.

Второй мужчина оборачивается к своему растрепанному напарнику.

— Пойдем уже, — произносит он полушепотом.

— Интересно, что там происходит впереди? — говорит львиная грива.

— Возможно, разборка.

— Разборка? Какая разборка? — Принц сгорает от любопытства.

— Мёрдок против Шершня. О, я могу называть Шершня Джеймсом.

— По-твоему, у всех должны быть имена из «Паровозика Томаса»?

— Джеймс знаменит тем, что его в нос ужалила огромная пчела.

— Наверное, он все-таки недостаточно знаменит, потому что я о нем никогда не слышал.

С этими словами они уходят. Принц не понял ни слова из того, что они сказали. От этого ему еще интереснее.

Он поворачивается к Кимуре:

— Пройдем вперед, дедуля?

Кимура молча смотрит на него.

— Кажется, все собираются вместе.

— Что, если и так?

— Пойдем посмотрим.

— Я тоже?

— Ты ведь не хочешь, чтобы со мной что-нибудь случилось, верно? Ты должен защищать меня. Защищать меня так же, как ты защищаешь своего сына, дедуля. В каком-то смысле я — единственный, благодаря кому Ватару все еще жив. Думай обо мне как о его спасителе.

Немного раньше: перед тем, как Мандарин и Лимон встретили Принца в седьмом вагоне.

Когда они выходят из пятого вагона, Лимон бросает взгляд на свои наручные часы.

— До Сэндая остается всего тридцать минут.

Они останавливаются в тамбуре.

— Очкарик сказал, что остается больше тридцати минут, — говорит Мандарин.

Маленький красный прямоугольник возле ручки двери женского туалета говорит о том, что туалет занят. Все остальные кабинки свободны. Они проверяют — там никого нет.

— Какова вероятность того, что он прячется в кабинке для девочек? — со скучающим видом интересуется Лимон.

— Откуда мне знать вероятность? Вне всяких сомнений, он может быть там. Наш очкастый друг в отчаянии, и я сомневаюсь, что он проявит особенную щепетильность при выборе кабинки, так что какая разница, для девочек она или для мальчиков… — Некоторое время Мандарин молчит. — В каком бы туалете он ни спрятался, мы его скоро найдем.

Чуть раньше после звонка Нанао Лимон сказал:

— В поезде не так много мест, куда он может пойти. Так что наш талантливый друг не сможет прятаться вечно. Мы его скоро найдем.

— Что будем делать, когда его найдем?

— Он забрал мою пушку, так что ты его пристрелишь.

— Стрельба из пистолета в поезде привлечет внимание.

— Тогда, может быть, нам нужно затащить его в туалет и убить там без лишнего шума.

— Надо было мне взять глушитель… — Мандарин мрачно представляет себе маленький, плотно пригнанный к дулу глушитель — он пригодился бы им теперь, чтобы устроить все тихо и аккуратно. Но он не подумал, что в этот раз для работы может понадобиться глушитель.

— Может быть, сможем его где-нибудь здесь найти?

— О, ну конечно, может быть, таких, как он, продают вместе с закусками… Или можно попросить Санту подарить его нам.

Лимон складывает вместе ладони:

— Пожалуйста, Санта-Клаус, на это Рождество я хочу получить глушитель для моей пушки.

— Прекращай свои шутки. Нам нужно решить, что делать. Во-первых, мы должны предъявить Минэгиси убийцу его сына.

— То есть очкарика.

— Но если мы его убьем, нам придется тащить на себе его мертвое тело и каким-то образом не попасться. Привести его к Минэгиси живым будет гораздо проще. А если мы его убьем — это все усложнит.

— Да, но, если мы приведем его к Минэгиси, скорее всего он просто расплачется и скажет: «Я ничего не делал, меня оговорили!»

— Всякий в подобной ситуации скажет, что его оговорили. Не о чем беспокоиться.

В итоге они решили тщательно обыскать каждый сантиметр поезда. Если проверят каждое сиденье, все багажные отделения, все туалеты и умывальники, они его обязательно найдут. А если обнаружат, что туалет занят, — просто подождут, чтобы увидеть, кто из него выйдет.

Теперь же, когда они стоят возле занятого туалета, Лимон говорит:

— Я займусь этой кабинкой. А ты иди дальше. — Он показывает пальцем в сторону головы поезда, но потом вдруг неожиданно добавляет: — Нет, у меня есть идея получше — мы поступим наоборот!

— Что значит, что мы поступим наоборот? — Мандарин не ожидает от Лимона какой-то особенно хорошей идеи, но все равно спрашивает.

— Я могу пройти вперед и запереть все открытые кабинки. Так, даже если я его не найду, у него будет оставаться все меньше и меньше мест, где он сможет спрятаться!

Всего несколько минут назад они спрятали тело мелкого Минэгиси в туалете между третьим и четвертым вагонами — решили, что лучше не оставлять его на сиденье, пока их обоих не будет. Они запихнули его в кабинку, а затем Лимон использовал петлю из медной проволоки, чтобы закрыть туалет снаружи. Нужно было только зацепить проволоку за выступ защелки с внутренней стороны и потянуть за нее, закрывая дверь — и та оказалась заперта. Правильный угол рассчитать не так просто, и нужно дернуть за проволоку именно в тот момент, когда дверь закрывается, но Лимон ловко с этим справился.

— Ну вот, одно убийство в запертой комнате готово, — сообщил он с гордостью. — Слушай, а был ведь такой старый фильм, где они использовали огромный магнит, чтобы снаружи открыть запертую дверь?

— Конечно, это был «Полицейский»[98]. — Мандарин вспомнил, с каким интересом он смотрел сцену, где под действием гигантского подковообразного магнита двигалась цепь замка. Она показалась ему тогда забавной и чудно́й одновременно.

— Со Стивеном Сигалом?

— С Аленом Делоном.

— Да? Ты уверен, что это был не «В осаде-2?»[99]

— Это был не «В осаде-2».

Спустя всего несколько мгновений дверь женского туалета открывается, и оттуда выходит стройная женщина. На ней молодежная белая блузка, но густой макияж и морщины на лице выдают ее истинный возраст. Она напоминает Мандарину увядающее растение. Он провожает ее взглядом, когда она уходит в сторону задних вагонов.

— Определенно, это не Божья Коровка. По крайней мере, это было просто.

Они входят в шестой вагон и одного за другим проверяют сидящих там пассажиров, убеждаясь, что ни один из них не является Нанао; затем двигаются дальше. Проверяют пространства под сиденьями и багажные полки, хотя сомневаются, что найдут там скорчившуюся человеческую фигуру или пропавший чемодан. К счастью, с первого взгляда можно сказать, что никого из пассажиров нельзя принять за переодетого Нанао: все они либо другого пола, либо неподходящего возраста.

— Когда я говорил по телефону с Момо, она сказала мне, что Минэгиси собирает людей на станции Сэндай.

— То есть, когда мы приедем, на платформе нас будет ждать целая куча плохих парней? Мне это что-то не нравится.

— Едва ли он сможет собрать такое количество людей за столь короткое время, — размышляет Мандарин, когда они выходят из шестого вагона. — И потом, у всех, на кого можно положиться, дела обычно расписаны заранее.

— Да, но кого бы он ни собрал, они придут и без разговоров начнут стрелять в нас. Они не станут слушать наши объяснения.

— Не спорю, такое может случиться, но я в этом сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что мы — единственные, у кого могут быть хоть какие-то соображения относительно того, что случилось с сыном Минэгиси. Ты и я. Они не могут просто взять и убить нас.

— Точно, ты прав. Мы — полезные поезда, — Лимон кивает. — Нет, погоди!

— Что такое?

— Если б это был я, я убил бы либо себя, либо тебя.

— Не понимаю, кто, что и с кем делает в этом предложении. Звучит как отрывок из плохого романа.

— Я хочу сказать, что людям Минэгиси нужно будет привести к нему только одного из нас, если он хочет узнать, что случилось с его сыном, правильно? А попытаться привести к нему нас обоих будет также более опасно. Лучше взять одного из нас. Этому поезду нужен только один вагон.

Раздается входящий вызов. Мандарин протягивает руку к своему телефону, но это звонит телефон, который он получил от кроссдрессера. Входящий номер ему неизвестен. Он отвечает и слышит голос Нанао.

— Мандарин-сан? Лимон-сан?

— Это Мандарин, — говорит он. Лимон делает вопросительное лицо, и он рисует пальцем круги вокруг глаз: очкарик. — Где ты?

— На синкансэне.

— Ты не поверишь, мы тоже. Зачем ты мне звонишь? Мы не собираемся заключать с тобой никаких сделок.

— Я не хочу предлагать вам сделку. Я сдаюсь.

Мандарин отчетливо слышит напряжение в голосе Нанао.

Шум в тамбуре гораздо сильнее, чем в вагонах: сейчас рев стоит такой, что возникает ощущение, будто они стоят на движущемся поезде на открытом воздухе.

— Ты сдаешься? — Мандарин не уверен, что он правильно расслышал. Он повторяет еще раз, громче: — Ты сдаешься?!

Глаза Лимона сужаются, их взгляд делается колючим.

— И я нашел чемодан.

— Где?

— На багажной полке в тамбуре. Он просто появился там, как из ниоткуда. Раньше его там не было.

Мандарину это кажется подозрительным.

— Почему он вдруг появился? Ты не подумал, что это может быть чьей-то ловушкой?

Нанао некоторое время молчит.

— Я не могу с уверенностью утверждать, что это не так. Все, что я могу сказать, — это то, что чемодан был там.

— А его содержимое?

— Насчет содержимого тоже ничего не могу сказать. Я не знаю комбинацию замка и изначально не был в курсе, что там внутри. Но в любом случае я подумал, что чемодан принадлежит вам двоим, так что решил его вам вернуть.

— Вернуть его нам? Но зачем ты хочешь это сделать?

— Не думаю, что я и дальше смогу прятаться от вас в поезде, так что, чем бояться, что вы попытаетесь меня убить, решил, что лучше для моих нервов будет выйти из игры. Я отдал чемодан проводнику. Скоро будет объявление по громкой связи, и я правда не пытаюсь вас обмануть. Это ваш чемодан. Вы заберете его, а потом пойдете в хвост поезда, хорошо? Я выйду в Сэндае, и вы от меня избавитесь. А я избавлюсь от этой работы.

— Но, если не закончишь работу, ты рассердишь Марию. И, могу предположить, ваш клиент Минэгиси еще больше рассердится.

— Лучше уж это, чем иметь дело с вами двумя.

Мандарин опускает телефон и говорит Лимону:

— Очкарик сдается.

— Умный ход, — удовлетворенно замечает Лимон. — Он понял, какие мы крутые.

— Но это не решает нашу проблему с мелким Минэгиси… — Мандарин снова подносит трубку к уху. — Согласно нашему сценарию, ты — убийца.

— Будет гораздо правдоподобнее, если вы приведете к Минэгиси настоящего убийцу.

— Настоящего? — Услышав такие неожиданные слова, Мандарин немного повышает голос.

— Именно. Вы знаете, кто такой Шершень? — спрашивает Нанао.

Лимон тянется к телефону:

— Что говорит очкарик?

— Спрашивает, знаем ли мы, что такое шершень.

— Он спрашивает, знаю ли я о шершнях? Еще как знаю! — Лимон выхватывает трубку из руки Мандарина. — Когда я был маленьким и ходил собирать жуков-носорогов[100], на меня все время нападали шершни! Они потом всю дорогу меня преследовали! Шершни — это действительно страшно! — Из его рта вылетают капельки слюны. Затем его брови удивленно приподнимаются, когда он слышит ответ Нанао. — Что значит «это настоящие шершни»? А ты что, говоришь об искусственном шершне? Они что, искусственные бывают?

Мандарин уже все понял. Он делает знак Лимону, чтобы тот вернул ему телефон.

— Ты имеешь в виду профессионала, который использует яд? Этого Шершня?

— Именно этого, — подтверждает Нанао.

— И что я получу за правильный ответ?

— Получишь убийцу.

Сначала Мандарин не вполне понимает, что имеет в виду Нанао, и уже собирается рассердиться на него за трату их времени, но почти сразу же его осеняет догадка.

— Ты хочешь сказать, что Шершень находится в этом поезде?

— Где? Где?! Ненавижу шершней! — Лимон тотчас начинает закрывать голову руками и бешено озираться вокруг.

— Я думаю, что Шершень мог отравить сына Минэгиси, — продолжает Нанао. — Это объясняет, почему на теле парня нет видимых повреждений.

Мандарин не знает в точности, как работает наемный убийца по имени Шершень, но, судя по слухам, он использует отравленные иглы, чтобы вызвать анафилактический шок. Первый укол не убивает, только лишь активирует иммунную систему, но следующий вызывает мощную системную аллергическую реакцию, и жертва умирает от шока. Говорят, таков метод Шершня. Мандарин рассказывает об этом Нанао.

— Так, значит, второй укол Шершня — смертельный?

— Судя по всему, да. Где он?

— Я не знаю. Я не знаю ничего о том, как выглядит Шершень… но думаю, что это она. Возможно, есть ее фотография.

— Что? Что значит «ее фотография»? И что значит «возможно»? — Не понимая, что имеет в виду Нанао, Мандарин опять начинает раздражаться. — Выражайся яснее и переходи к сути дела.

— В самом конце шестого вагона, со стороны Токио, ты найдешь мужчину постарше нас, сидящего у окна. Во внутреннем кармане его джинсовой куртки лежит фотография.

— И это фотография Шершня, верно? А кто этот парень постарше нас? — Мандарин резко разворачивается, чтобы пойти в шестой вагон. Ему кажется, что он помнит, что видел там спящего мужчину средних лет.

— Он тоже занимается опасной работой. Мерзкий тип. Он сказал, что девушка на фотографии — его цель. Затем я подумал, что, значит, она должна быть в поезде.

— Почему ты думаешь, что она — Шершень?

— У меня нет веских доказательств. Только то, что этот человек с фотографией был одним из шестерок Тэрахары. Обожал хвастаться тем, как босс любил его. А Тэрахара…

— …Был убит Шершнем.

— Верно. И мужчина из шестого вагона говорил, что он на этом синкансэне для свершения мести. Он назвал это «кровной местью». Я в тот раз не придал его словам значения, но, возможно, он говорил о мести Шершню.

— Но это только домысел, основанный на других домыслах.

— Да, и он упомянул что-то про Акэти Мицухидэ. Уверен, что он имел в виду, что Шершень убил Тэрахару так же, как Акэти убил Нобунагу.

— Ну, я не могу сказать, что ты меня полностью убедил, но, думаю, мы пойдем, возьмем фотографию у старшего парня и послушаем, что он скажет.

— Ой, вы точно из него много не вытянете, — торопливо говорит Нанао, но Мандарин его перебивает:

— Подожди. Я посмотрю на фотографию и перезвоню тебе.

Он отключается. Лимон подходит ближе.

— Ну, что там?

— Судя по всему, я был прав.

— Ты был прав? О чем ты, Мандарин?

— Я предположил, что мелкий Минэгиси умер от аллергической реакции, помнишь? Получается, я мог оказаться прав.

Они входят в шестой вагон и спешат по проходу. Несколько пассажиров пристально на них смотрят, удивленные тем, что двое высоких мужчин все время ходят туда-обратно вдоль вагона. Однако те игнорируют повышенное к себе внимание и проходят к дальнему ряду.

Мужчина средних лет сидит у окна на двойном ряде кресел, привалившись к стене. Плоская кепка низко надвинута на его лицо.

— И что не так с этим спящим дядькой? — недовольно хмурится Лимон. — Это же не наш очкарик.

— Спит как мертвый. — Едва Мандарин это произносит, он понимает, что мужчина действительно мертв. Садится рядом с трупом и ощупывает карманы его куртки. Она не выглядит особенно грязной, но у Мандарина все равно возникает ощущение какой-то нечистоты, и он старается дотрагиваться до нее только кончиками пальцев. Он брезгливо расстегивает ее, чтобы осмотреть изнутри. Действительно, во внутреннем кармане обнаруживается фотография. Он вытаскивает ее. Голова мужчины, прижатая к стеклу окна, соскальзывает и беспомощно свешивается вперед. Шея сломана. Мандарин аккуратно устраивает голову обратно.

— Ты просто вот так взял и обыскал его карманы? — шепчет Лимон. — А дядька даже не проснулся!

— Потому что он мертв, — говорит Мандарин, указывая на голову.

— Опасно спать в неудобной позе. Вот так люди и умирают.

Мандарин выходит через задние двери вагона в тамбур, открывает историю вызовов в телефоне и звонит на последний номер.

— Алло, — говорит Нанао.

Грохот поезда отдается у Мандарина в ушах.

— Я нашел фотографию.

Из вагона в тамбур заходит Лимон.

— Что с тем дядькой? Сломанные шеи в моде в этом сезоне? — интересуется Мандарин.

— Так уж с ним вышло, — мрачно говорит Нанао, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

Мандарин не спрашивает Нанао, он ли это сделал. Вместо этого смотрит на фотографию.

— Так, значит, это и есть Шершень?

— Ну, я не вижу фото, но, я бы сказал, что, скорее всего, да. Если увидишь в поезде кого-нибудь похожего на нее, будь осторожен.

Мандарин никогда раньше не видел изображенную на фотографии девушку. Лимон наклоняется, чтобы посмотреть. Затем он взволнованно спрашивает:

— И как нам убить Шершня? Спреем от насекомых?

— В романе Вирджинии Вулф «На маяк» персонаж убил осу с помощью ложки.

— Ложки? Как ему это удалось?

— Сам каждый раз себя спрашиваю, когда перечитываю этот эпизод. — Затем Мандарин слышит, как Нанао произносит что-то неразборчивое. — Что ты сказал?

Нет ответа. Он спрашивает еще раз, и спустя мгновение Нанао отвечает:

— Извини, я покупал себе чай. Мимо ехала тележка, а я очень хотел пить.

— Даже когда тебя преследуют, ты находишь на это время?

— Нужно правильно питаться и употреблять достаточно жидкости, когда представляется возможность. И вовремя ходить в туалет.

— Ладно, — говорит Мандарин. — Я не могу сказать, что абсолютно тебе поверил, но мы попробуем выяснить, есть ли в поезде эта девушка. Потребуется еще некоторое время, чтобы проверить каждого пассажира, но это не невозможно.

Затем Мандарину приходит в голову мысль, что, возможно, у Нанао есть план и он пытается выиграть себе еще немного времени до прибытия поезда в Сэндай.

— Э-э-э-эй, — протягивает вдруг осененный внезапной догадкой Лимон, тыча пальцем в лицо девушки на фотографии. — Да это же она!

— Кто?

Лимон, кажется, удивлен, что Мандарин не узнает это лицо.

— Проводница. Девушка, которая возит тележку с напитками и закусками. Она же все это время ходит взад-вперед по всему синкансэну.

Еще немного раньше: Нанао собирается передать чемодан проводнику.

С правой стороны тамбура между восьмым и девятым вагонами находится узкая дверь с табличкой «Комната для персонала». Едва Нанао подходит к ней, как дверь открывается и в тамбур выходит проводник, так что они едва не сталкиваются друг с другом.

— Ой, прошу прощения, — извиняется Нанао.

«Я искал проводника и едва не сбил его с ног. Как всегда, невезение».

Пока он пребывает в растерянности от смущения, молодой проводник в аккуратном форменном двубортном костюме спокойно спрашивает его:

— Чем я могу вам помочь?

Ни секунды не раздумывая, Нанао протягивает ему чемодан.

— Могу я отдать вам это?

На лице проводника отражается недоумение. Форменная фуражка ему великовата, и из-за этого он выглядит как маленький мальчик, который любит поезда и каким-то образом устроился работать в синкансэне. Несмотря на официальный вид его униформы, он выглядит очень участливым. Мягко уточняет:

— Вы хотите, чтобы я взял ваш чемодан?

— Я нашел его в туалете, — на ходу врет Нанао. — В тамбуре между пятым и шестым вагонами.

— Вот как, — отвечает молодой проводник, не выказывая ни тени подозрительности. Он осматривает чемодан, поворачивая его вправо и влево, пробует открыть замок и обнаруживает, что тот закрыт на код. — Я обязательно сделаю об этом объявление.

Нанао благодарит его и идет в зеленый вагон, затем — в тамбур за ним, соединяющий зеленый вагон с десятым. Здесь заканчивается синкансэн «Хаятэ». Нанао думает о Волке, о Шершне и о существующей между ними возможной связи. Затем достает свой телефон и набирает номер.

Мандарин отвечает, и Нанао излагает ему ситуацию так быстро, как только может, стараясь не сбиваться. Он говорит о том, что готов сдаться, что отдал чемодан проводнику, и рассказывает свою теорию, что сына Минэгиси мог убить Шершень и что фотография Шершня находится в кармане мужчины, сидящего в конце шестого вагона. Затем Мандарин отключается.

Нанао прислоняется к стеклу окна и смотрит наружу, сжимая в пальцах телефон, словно ожидая звонка от любимой девушки. Поезд въезжает в тоннель. Когда все вокруг погружается в темноту, Нанао кажется, будто он оказался глубоко под водой, и он инстинктивно задерживает дыхание. За окнами вновь появляется пейзаж, и у Нанао возникает ощущение, будто он снова может дышать, как раньше. Но почти сразу же начинается следующий тоннель. Погружение, возвращение на поверхность, снова погружение, снова возвращение, тьма, свет, тьма, свет, невезение, везение, неудача, удача… Он вспоминает старую пословицу, в которой говорится, что счастье и несчастье переплетены, подобно нитям в веревке. «Вот только в моем случае это в основном несчастье», — с грустью думает Нанао.

В этот момент в тамбуре появляется проводница со своей тележкой. Тележка наполнена закусками и напитками, сверху на ней возвышается небольшая башенка из сложенных стопкой бумажных стаканчиков.

Нанао покупает бутылку чая как раз в тот самый момент, когда ему перезванивает Мандарин. Он зажимает телефон между плечом и ухом, расплачиваясь с девушкой. Мандарин спрашивает, что происходит, и Нанао объясняет ему, что покупал себе чай.

— Даже когда тебя преследуют, ты находишь на это время?

— Нужно правильно питаться и употреблять достаточно жидкости, когда представляется возможность. И вовремя ходить в туалет.

— Большое вам спасибо, — вежливо благодарит его проводница и направляется со своей тележкой в десятый вагон.

— Послушай, Нанао, — вдруг взволнованно говорит Мандарин. — У меня для тебя хорошие новости. Похоже, что девушка с тележкой — это и есть Шершень.

— Что?! — Это сообщение застает Нанао настолько врасплох, что он неожиданно для самого себя произносит это гораздо громче, чем собирался.

Тележка с напитками останавливается.

Проводница все еще стоит к нему спиной, но она поворачивает голову, чтобы посмотреть на него через плечо. На ее молодом миловидном лице с округлыми щеками приветливая улыбка, как будто она хочет спросить его: «У вас все в порядке? Я могу вам чем-нибудь помочь?» Она выглядит совершенно естественно.

Нанао нажимает на кнопку завершения вызова и пристально смотрит на нее. «Неужели она и есть Шершень?» В это трудно поверить. Он внимательно оглядывает ее с ног до головы.

— Что-то не так? — Девушка медленно к нему поворачивается. Одетая в униформу персонала синкансэна и передник работницы торговли, она выглядит так, будто не может быть никем, кроме как девушкой-с-тележкой-с-напитками.

Нанао кладет свой телефон в задний карман.

— Нет-нет, всё в порядке. — Он старается скрыть от нее свою нервозность. — Скажите, кто угодно может воспользоваться этой комнатой? — Показывает на дверь слева, табличка на которой гласит «Универсальная комната».

Рядом с дверью на стене находится еще одна табличка, на которой написано, что пассажиры должны информировать сотрудников персонала, если хотят воспользоваться помещением. «Видимо, именно об этой комнате говорила Мария, и упомянула еще про кормление грудью…» Нанао дергает ручку и обнаруживает, что дверь не заперта. Внутри находится тускло освещенное пространство — самая обыкновенная пустая комната с единственным сиденьем.

— Большинство пассажиров используют ее для ухода за детьми, — отвечает проводница. — Однако необходимо ставить в известность сотрудников персонала.

Теперь ее улыбка кажется словно искусственной, нарисованной на ее лице. Он не может сказать, что это в действительности — дежурная улыбка сотрудницы персонала, обслуживающей клиента, или свидетельство сильного внутреннего напряжения.

Напротив универсальной комнаты справа располагается туалет — больше, чем те, что находятся в других тамбурах. На стене рядом с ним — крупная круглая кнопка для открытия двери, без сомнения, предназначенная для пассажиров в инвалидных колясках.

Проводница продолжает улыбаться. «Что мне делать, что же мне делать? — снова рефреном крутится в голове у Нанао. — Должен ли я попробовать выяснить, что это действительно она? А если да — тогда что делать?»

Слышится тихий звук, как будто что-то рвется. Это этикетка на бутылке чая, которую Нанао держит в руке. Все это время он бессознательно теребит ее.

— Простите, в этом поезде, случайно, нет шершней? — Нанао старается говорить самым обычным тоном, как будто это только что пришло ему в голову. Отступая в сторону от двери в универсальную комнату, он окончательно отрывает этикетку от бутылки.

— Извините? — Девушка выглядит растерянной. — Ш… шершня?

— Ну, знаете, японский гигантский шершень. С ядовитым жалом, — с нажимом говорит Нанао. — Мне кажется, в поезде есть один.

— Вы видели, как он летал по салону? Должно быть, он попал в синкансэн на одной из станций, где мы останавливались… Это может быть очень опасно. Я проинформирую проводника.

Он опять не может сказать, специально ли проводница уходит от ответа или действительно не понимает, куда он клонит. Ничто в поведении ее не выдает.

Девушка снова мило улыбается и поворачивается в сторону десятого вагона.

— А, нет, я лучше сам скажу проводнику. — Нанао тоже поворачивается и делает вид, что собирается обратно в зеленый вагон. Все его внимание сосредоточено на том, что происходит за его спиной — он старается почувствовать любое движение.

Поднимает пластиковую бутылку перед глазами, чтобы использовать жидкость в качестве зеркала. В бултыхающемся в бутылке чае отражается нечеткий силуэт женщины — она бесшумно приближается к нему.

Нанао мгновенно разворачивается.

Она стоит прямо перед ним.

Он швыряет бутылку ей в лицо. Проводница отражает удар, но в этот момент открывается, и Нанао обеими руками изо всех сил толкает ее. Она отшатывается и с размаха врезается в тележку: раздается громкий звук столкновения, башня из бумажных стаканчиков опрокидывается, по полу разлетаются упаковки с сувенирами и закусками. Прижимаясь спиной к тележке, девушка сползает вниз и садится на пол.

Нанао замечает еще кое-что: нечто, выглядящее как кусок толстой веревки, извиваясь, выползает из-под тележки. «Змея». Та самая, которую он видел выпрыгивающей из террариума в хвосте поезда. Видимо, она спряталась среди картонных коробок с закусками внизу тележки. Змея скользит вдоль стены тамбура, и в мгновение ока Нанао теряет ее из виду.

Женщина берется за ручку тележки и поднимается на ноги. В ее правой руке что-то поблескивает. Игла.

Ее подогнанная по фигуре светло-синяя форменная рубашка с пуговицами и передник цвета индиго явно не предназначены для занятий спортом, но это нисколько не замедляет ее движений. Проводница не колеблясь бросается вперед. По ее движениям невозможно понять, как она собирается атаковать: вонзить иглу в противника или швырнуть ее.

Она приближается.

Нанао ударяет раскрытой ладонью правой руки по большой кнопке рядом с туалетом для людей с ограниченными возможностями. Дверь отъезжает в сторону.

Женщина отвлекается и бросает мимолетный взгляд на дверь.

Нанао не упускает свой шанс. Он уворачивается от ее удара, отклоняется влево, оказывается позади нее и пинает ее изо всей силы, чтобы затолкать в туалет. Не имеет значения, кто твой противник — мужчина, женщина или ребенок; если это профессионал, то нельзя поддаваться жалости.

Покачнувшись, женщина скрывается в кабинке. Нанао бросается за ней. Там едва ли достаточно места для них двоих; прямо перед ними стоит унитаз. Он бьет ее левым кулаком в лицо, но она блокирует удар предплечьем, и Нанао быстро наносит удар правым, целясь в ее ребра. Но когда его кулак уже практически достигает своей цели, девушка уворачивается, и Нанао вновь промахивается.

Она проворна. Он изо всех сил пытается достать ее, нанося удары один за другим, но девушка справляется с его атаками.

Он чувствует, что в любой момент может появиться нацеленная в него игла.

Автоматическая дверь начинает закрываться, но Нанао нажимает кнопку внутри кабинки, и она снова открывается. Он выпрыгивает в тамбур, разворачивается, пытаясь удержать равновесие, и сильно ударяется спиной о дверь универсальной комнаты. Вспышка боли прошивает его руку в том месте, где ранее его порезал ножом Лимон.

Из кармана его пояса выпадает пистолет, который он забрал у Лимона, — и со стуком ударяется об пол. Нанао кидается вниз, чтобы поднять его, и в этот момент слышит резкий металлический щелчок о дверь позади него. Что-то ударяется в нее и падает. Игла, брошенная как метательный снаряд.

Женщина выскакивает в тамбур. Пинком ноги она отшвыривает пистолет от протянутой к нему руки Нанао, и тот, крутясь по полу, улетает прочь.

Нанао бросается к тележке и подхватывает с пола одну из валяющихся там коробок с сувенирами в подарочной упаковке. Он выставляет ее перед собой как щит, чтобы закрыться от женщины. В то мгновение, когда он начинает выпрямляться, коробку насквозь пробивает игла. Будь он на долю секунды медленнее… Девушка отдергивает руку: игла зажата между пальцами ее кулака. Она снова наносит удар. Нанао еще раз отражает его коробкой. Резко дергает коробку в сторону — игла все еще воткнута в картон, — отводя вместе с ней правую руку женщины.

Он еще раз пытается ее пнуть, на этот раз метя носком правого ботинка в ее солнечное сплетение. Она пропускает удар, обхватывает себя обеими руками за талию и падает, корчась от боли и откатываясь по полу назад.

«Получилось», — думает Нанао, приближаясь к ней, чтобы закрепить свое преимущество.

Но в тот самый момент, когда он перешагивает через соединение вагонов, поезд дергается. Это длится не больше секунды, но толчок довольно сильный — как будто огромное животное отряхивается от воды. Если б Нанао был божьей коровкой, сидящей на шерсти животного, он мог бы с легкостью взлететь, чтобы избежать этого землетрясения, но для Нанао-человека, который находится в синкансэне, это невозможно. Не успев как следует сгруппироваться, он теряет равновесие и растягивается на полу.

— Почему именно сейчас? — то ли про себя, то ли вслух думает Нанао. — Ну конечно. Падение в самый разгар драки. Еще одно доказательство любви богини Неудачи.

Он начинает подниматься на ноги. Женщина все еще держится за живот и стонет.

Когда Нанао пытается опереться на руки, чтобы встать, то неожиданно ощущает пронзающую боль. «Что?» Затем он чувствует, что у него течет кровь. В панике поднимает руку и видит, что из ребра ладони торчит игла. Его глаза расширяются от ужаса, а волоски на шее поднимаются дыбом. Игла, которую женщина до этого швырнула в него, погнулась, ударившись о дверь, и ее кончик стал напоминать рыболовный крючок. Вставая, Нанао опустил руку прямо на него. И ему прекрасно известно, что это не обычный укол. Игла отравлена.

В следующую секунду голову Нанао заполняет кружащаяся метель слов и обрывков мыслей. «Невезение. Шершень. Яд. Смерть. Всегда такой невезучий». И затем: «Неужели это все? Я умру?» На него как будто опускается огромная тяжесть, придавливающая его к земле. «Вот так просто?»

И в то же время в его голове безостановочно крутится привычное: «Что мне делать, что же мне делать?» Он чувствует, что поле его зрения стремительно сужается, и озирается вокруг, стараясь не потерять контроль над ситуацией. Проводница, скорчившаяся на полу. Тележка. Разбросанные товары. Яд распространяется по его телу. «Насколько быстро он действует?» Затем вода прибывает, кружится в водовороте, захлестывает его сознание. «Что мне делать, что же мне делать?» Умноженный в бесконечных отражениях, этот вопрос заполняет его сознание.

В мгновение ока все кончено. Вода отступает, и его поле зрения вновь широко распахнуто. В голове снова ясно. Он точно знает, что именно и в какой последовательности ему делать.

Сначала он выдергивает иглу из своей ладони.

«Нельзя терять время».

Еще одна игла лежит на полу рядом с женщиной. Нанао вскакивает на ноги и идет к ней. Она наконец находит в себе силы сесть, хотя все еще прижимает одну руку к солнечному сплетению; другой рукой пытается нашарить пистолет, который уронил Нанао.

Не раздумывая, Нанао подбегает к ней. Первым делом он поднимает с пола пистолет. Затем хватает лежащую рядом с ней иглу и без колебаний вонзает в ее плечо — так же естественно, как если бы он хлопнул ее по плечу, желая подбодрить. Ее рот открывается, как у птенца в гнезде, ожидающего, когда птица его покормит. Затем она замечает торчащую из ее плеча иглу, и ее глаза широко распахиваются.

Нанао делает шаг назад, затем еще один.

Она сбита с толку тем, что он только что уколол ее одной из ее собственных отравленных игл.

Нанао не знает, сколько времени требуется яду для того, чтобы подействовать, и какие симптомы он вызывает. Он начинает представлять себе, как его дыхание становится прерывистым, сознание ускользает, жизнь вытекает из него по капле, он растворяется в вечности, и его охватывает ужас. Он думает о смерти — быстрой и внезапной, как будто электрическую вилку выдернут из розетки; его ноги сами собой начинают подгибаться, и он едва не падает. Холодный пот выступает из всех пор его кожи. «Пожалуйста, прошу тебя, поторопись». Словно услышав его мысленную мольбу, женщина начинает водить руками по своему переднику, ища карман. Нащупав его, вытаскивает что-то, похожее на фломастер. Она явно вне себя от страха. Сдергивает колпачок с фломастера, сгибает ногу в колене и поднимает подол, оголяя бедро. Затем подносит фломастер к коже.

Нанао бросается вперед, наклоняется и одним движением ломает ей шею.

Затем забирает из ее руки похожее на фломастер устройство. Судя по всему, оно было разработано для инъекций — наподобие тех, которые использовал он сам, в детстве помогая своей пожилой соседке делать инсулиновые уколы. В обычной ситуации Нанао внимательно осмотрел бы его, чтобы выяснить, работает ли оно так же, как те, которые были ему знакомы, но прямо сейчас у него нет на это времени. Он просовывает палец в дырочку на левом колене в его брюках-карго и с силой разрывает плотную ткань, оголяя ногу. Как только видит кожу бедра, прижимает к ней кончик фломастера-инжектора, лихорадочно раздумывая, действительно ли тот сработает как противоядие, правильно ли он его использует и не слишком ли уже поздно. Страхи и сомнения бурлящей пеной поднимаются в его голове, но он их отбрасывает.

Укол оказывается не таким болезненным, как ожидал Нанао. Он удерживает «фломастер» прижатым к коже в течение нескольких секунд, затем убирает. Когда пытается встать, ему кажется, что его сердце бьется как-то затрудненно, но, возможно, это просто нервы.

Он поднимает женщину со сломанной шеей, заносит ее в универсальную комнату и там прислоняет к стене с вытянутыми на полу ногами — таким образом, чтобы ее ноги препятствовали полному открытию двери. Затем протискивается мимо нее наружу.

Может быть, это и не идеальное решение, но Нанао рассуждает так: если какой-нибудь пассажир попробует открыть дверь и она не откроется полностью, то он решит, что либо дверь сломана, либо комнату кто-то использует, и вряд ли попытается выяснить, в чем дело. Нанао также меняет на двери табличку со «Свободно» на «Занято».

Затем он собирает все упавшие с тележки товары и возвращает их на место. Он не хочет оставлять никаких следов борьбы. После уборки задвигает тележку в дальний угол тамбура.

Вынимает из пистолета обойму и бросает ее в мусорное ведро. С его везучестью он с большей вероятностью потеряет пистолет, чем воспользуется им, и это приведет к очередным неприятностям. Уже чуть было не привело в случае с этой девушкой. Он решает, что безопаснее для него не носить с собой заряженное оружие. Теперь незаряженный пистолет возвращается в кобуру на его поясе. Даже без патронов его можно использовать для того, чтобы кому-нибудь пригрозить.

Нанао прижимается спиной к стене рядом с мусорным ведром и медленно сползает вниз. Сидя, делает глубокий вдох, затем выдох. Потом смотрит на свою руку, в которую воткнулась игла.

Из десятого вагона в тамбур заходит мужчина средних лет. Обычный пассажир. Он бросает взгляд на стоящую в стороне тележку, но, судя по всему, не обращает никакого внимания на то, что она оставлена без присмотра, и скрывается за дверью туалета. «Это было близко. Если б он пришел минутой раньше, то стал бы свидетелем всего произошедшего». Нанао продолжает задаваться вопросом, невезучий он или все-таки везучий, делая размеренные вдохи и выдохи, чтобы удостовериться, что он все еще здесь. «Все еще жив. Я все еще жив, разве нет?» — повторяет он про себя.

Дрожь синкансэна снизу вверх пронизывает его тело.

— Пойдем скорее, дедуля. Я уверен, что там происходит что-то очень интересное.

Принц подталкивает Кимуру в спину. Руки и ноги свободны от веревок и скотча, но Кимура себя свободным не чувствует. Ненависть к Принцу прямо-таки переполняет все его существо, но он знает, что не может позволить себе взорваться. Та его часть, которая дрожит от ярости и безостановочно повторяет: «Я убью тебя, тварь!», кажется туманной и нечеткой, как будто он смотрит на нее сквозь затемненное стекло, как будто это кто-то другой, кто только выглядит как Кимура, и вся боль и враждебность принадлежат этому незнакомцу, а настоящий Кимура является лишь наблюдателем.

Они идут по проходу седьмого вагона. Он знает, что человек за его спиной — всего лишь школьник, всего лишь ученик средней школы, но его не оставляет тревожное чувство, будто его преследует чудовище, готовое сожрать его в любой момент. «Я что, боюсь этого ребенка?» Этот вопрос тоже кажется ему подернутым туманом и расплывчатым. «Неужели обыкновенный школьник действительно может обладать силой, которая позволяет ему угрожать другим людям — взрослым людям, заставлять их бояться его?» Кимура встряхивает головой, прогоняя от себя эту мысль.

Когда они входят в тамбур, то обнаруживают там высокого человека, который стоит, прислонившись к стене сбоку от двери. Его руки сложены на груди, он выглядит скучающим. Глаза у него жесткие и злые, но голова окружена ореолом волос, похожих на солнечные лучи, нарисованные маленьким ребенком.

Кимура узнает его — это один из двоих молодых людей, которые только что прошли через седьмой вагон.

— Никак это Перси… — произносит парень бесцветным голосом.

Кимура никогда не слышал о Перси, но он догадывается, что это персонаж какого-то шоу.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает Принц.

— Я? Жду, когда освободится туалет, — отвечает мужчина, указывая на закрытую дверь общего туалета для мужчин и женщин. Они стоят слишком далеко, чтобы увидеть цвет индикатора на замке, но туалет, должно быть, занят. — Я жду, когда человек, который там находится, выйдет.

— Там ваш друг?

— Мандарин ушел вперед.

— Мандарин?

— Ага, — с гордостью отвечает парень. — Я — Лимон, а он — Мандарин. Кислый и сладкий. Какой тебе больше нравится?

Судя по всему, Принц не понимает вопроса и только молча пожимает плечами.

— А ты что, всегда ходишь в туалет вместе со своим отцом?

«А ведь верно, — вдруг понимает Кимура, — должно быть, со стороны выглядит так, будто этот отвратительный ребенок — мой сын». Затем он ловит себя на мысли, что пытается представить себе это, как если бы это было правдой.

Синкансэн дрожит и раскачивается из стороны в сторону. Кажется, будто поезд со всех сторон терзает яростный ветер. Это ощущение напоминает Кимуре о времени, когда он бросал пить и ему требовалась каждая капля его воли, чтобы бороться с желанием напиться. В те дни сурового воздержания его трясло еще сильнее, чем сейчас трясет синкансэн.

— Этот человек не мой отец, — говорит Принц. — Я скоро вернусь, дедуля.

Направляясь в кабинку с писсуаром, он одаривает Кимуру такой невинной и очаровательной улыбкой, что в груди теплеет от одного взгляда на нее. Кимура знает, что эта реакция инстинктивна и лишена какой-либо разумной основы, но это заставляет его хотеть простить Принца за все.

— Подожди меня здесь, дедуля.

Кимура знает, что Принц действительно имеет в виду, что он должен ждать его здесь и не говорить ничего, чего он не должен говорить. Он неожиданно чувствует себя неловко под пристальным и раздраженным взглядом парня с взъерошенными волосами.

— Эй, старик, — говорит Лимон без предисловий. — Ты ведь алкаш, верно?

Кимура отводит взгляд.

— Я угадал, да? Я знал много алкашей, так что обычно сразу могу сказать. Мои мать и отец оба были алкашами. Оба родителя с одинаковой зависимостью, ни один не сдерживал другого, некому было нажать на тормоза, так что все становилось только хуже и хуже с каждым днем. Как в «Томасе и его друзьях», когда Дака толкнул товарный поезд и тот не смог остановиться и врезался в парикмахерскую. Точно так же. «Спаси-и-те, я не могу-у-у останови-и-ться!» Вся жизнь катится по наклонной. Я ничего не мог с этим поделать, так что просто старался соблюдать безопасную дистанцию и прятался в углу. Мой приятель Томас спасал меня от отчаяния и помог мне выжить.

Кимура не понимает половины из того, что говорит ему Лимон, но он угрюмо ему отвечает:

— Я больше не пью.

— Ну да, конечно. Но когда алкаш делает глоток, это всё. Я хочу сказать, посмотри на меня. Невозможно сопротивляться собственным генам, так что я вообще никогда не пью. Только воду. Забавно, да, алкоголь и вода — и то, и другое мокрое и прозрачное, но при этом они совершенно разные. — Он приподнимает бутылку с минеральной водой, которую держит в руке, откручивает крышку, делает глоток и весело добавляет: — От алкоголя в голове становится мутно, а от воды ровно наоборот, вода помогает тебе мыслить яснее.

Сначала Кимура сам этого не осознает, но чем больше он смотрит на жидкость в бутылке у Лимона, тем больше она напоминает ему бренди, сладкий и вкусный, который исчезает у Лимона в горле. Кимура сглатывает.

Движение и тряска поезда не ощущаются как ритмичные и механические — он мчится вперед как громадное живое существо, время от времени будто приподнимаясь над землей и плывя в воздухе. Ощущение краткого полета, за которым следует внезапный толчок, кажется Кимуре ирреальным.

— Я вернулся, прости за ожидание, дедуля, — говорит вновь появившийся в тамбуре Принц. — Пойдем посмотрим зеленый вагон, — предлагает он Кимуре ни слишком робко, ни излишне фамильярно, лишь идеально спокойно. — Там наверняка много богатых людей! — Его голос звучит как у обыкновенного любопытного школьника, путешествующего во время каникул.

— Не настолько богатых, — отвечает Лимон. — Ну, может быть, у них просто есть немного лишних денег, чтобы прокатиться в зеленом вагоне.

Дверь туалета открывается, и оттуда выходит мужчина в костюме. Он оглядывает Кимуру и остальных, но не обращает на них особенного внимания, моет руки и возвращается в седьмой вагон.

— Это точно не наш малыш Нанао, — говорит Лимон.

— Малыш Нанао? — переспрашивает Кимура. Он понятия не имеет, кто бы это мог быть.

— Ладно, думаю, мне пора. — Лимон вздыхает и направляется в сторону передних вагонов.

Принц бросает на Кимуру взгляд, который говорит ему, что они пойдут за Лимоном. Затем он окликает его:

— Я помогу вам искать чемодан!

— В этом нет необходимости, Перси. Я уже знаю, где он.

— Где?

Лимон закрывает рот и внимательно смотрит на Принца. Его холодный взгляд светится подозрением. Он не похож на человека, который будет делать какие-то скидки на то, что имеет дело с учеником средней школы. Как хищник в дикой природе, которому все равно, какого возраста его добыча.

— А почему я должен тебе об этом говорить? Ты тоже хочешь получить этот чемодан?

Принц не выглядит встревоженным.

— Нет, совсем нет. Это просто похоже на поиск сокровищ. Так интересно!

Лимон все еще сомневается. Его взгляд пронзительный и острый, как бритва, словно он пытается увидеть Принца насквозь, рассмотреть за внешностью его психику.

— Ну и ладно, — Принц обиженно надувает губы. — Дедуля и я сами его поищем.

Кимура знает — он просто прикидывается, изображая детскую непосредственность, чтобы показать, что он ничего не замышляет.

— Ты будешь мне только мешать. Когда Перси пробует что-то сделать, из этого никогда не получается ничего хорошего. Как в тот раз, когда он размазал по всему своему лицу шоколад, чтобы не испачкаться углем. Он все время что-нибудь придумывает, но ничем хорошим это не заканчивается. — Лимон снова поворачивается, собираясь уходить.

— Ну тогда, надеюсь, вы нас похвалите, когда мы найдем его первыми! — Принц ведет себя так дерзко, как только может. — Верно ведь, дедуля Кимура?

Кимура отвечает не раздумывая:

— Да, я тоже хочу долю от этих наличных.

В действительности он даже не имел этого в виду — просто сказал первое, что взбрело ему в голову, когда Принц к нему обратился. Он не вкладывал в эти слова никакого особенного смысла. Просто в его памяти все еще оставалась яркая картина всех этих аккуратно уложенных пачек денег и спрятанных в карман крышки дебетовых пластиковых карт.

— Откуда ты знаешь, что там, внутри? — Лимон мгновенно разворачивается, его взгляд буквально каменеет. Кимура чувствует, как воздух в тамбуре начинает потрескивать от напряжения.

Но даже сейчас Принц сохраняет полное спокойствие. Он бросает на Кимуру колючий взгляд, полный презрения к его оплошности, но в остальном не выглядит особенно взволнованным и говорит Лимону простодушным тоном:

— Ого, так, значит, чемодан полон денег?

Наступает тишина, в которой раздаются только вибрации несущегося на полной скорости синкансэна.

Лимон смотрит на Кимуру, затем переводит взгляд на Принца:

— Я не знаю, что там внутри.

— Так, значит, ценно не то, что внутри чемодана, а чемодан сам по себе! Вот почему все его ищут! — с энтузиазмом восклицает Принц.

Стоя в стороне и слушая, Кимура не может не восхищаться его мужеством и сообразительностью. Их допрашивают, но этот мальчик мало-помалу отвлекает от них внимание. Не каждый смог бы это сделать — надеть маску ничего не подозревающей невинности, чтобы ослабить защиту противника.

Но рассеять подозрительность Лимона гораздо труднее, чем подозрительность других людей.

— Все его ищут? Что ты хочешь этим сказать? — требовательно спрашивает он, не спуская глаз с Принца.

Лицо Принца застывает от напряжения, но только лишь на долю секунды. Однако это впервые, когда Кимура видит его таким.

— Но ведь, кажется, вы сами сказали это в нашу первую встречу, — говорит Принц, вновь превратившись в беззаботного школьника. — Вы сказали, что все его ищут.

— Не говорил я ничего подобного, — Лимон фыркает, выдвигая вперед подбородок. — Ты мне не нравишься. — Он раздраженно взъерошивает волосы.

Кимура не знает, как ему реагировать. Если б он только мог сказать: «Этот мальчишка опасен; избавься от него прежде, чем он доберется до тебя!» Но он не может этого сделать. Если Принц свяжется со своим подручным, это может стоить жизни Ватару. Кимура даже не знает наверняка, правда ли это, но каким-то образом чувствует, что правда.

— Дедуля, — говорит Принц, но Кимура все еще пребывает в оцепенении. — Дедуля, дедуля Кимура!

— А, что?

— Я думаю, мы сказали что-то нехорошее. Мне кажется, Лимон-сан сердится на нас.

— Извините. Мы не хотели вас рассердить. — Кимура виновато склоняет голову.

— Дедуля Кимура, — резко говорит Лимон. — Мне кажется, ты не похож на законопослушного гражданина с обычной работой.

— Ну да, я же алкаш.

Кимура начинает беспокоиться о том, что будет дальше. Он чувствует, как капельки пота стекают по его спине. В те времена, когда он был в деле, неоднократно оказывался участником подобных стычек. Кимура знает это ощущение — когда стоишь лицом к лицу с противником, который пытается прощупать твои слабые стороны. Он почти физически чувствует протянутый между ним и Лимоном канат напряжения, с каждым мгновением свивающийся все туже.

— Один вопрос, дедуля. Ты ненавидишь, когда тебя будят?

— Что? — Кимура теряется, услышав неожиданный вопрос.

— Ты впадаешь в ярость, если ты спишь, а кто-то тебя будит?

— Что это вообще значит? Я не понимаю…

— То есть тебе нравится, когда тебя будят?

— Да кто угодно рассердится, если его разбудить!

Перед глазами Кимуры рассыпается сноп искр. Его голова откидывается назад.

Удар был направлен прямо ему в рот. Он даже не видел, как двигалась рука и как кулак летел ему в лицо. Кимура чувствует какой-то маленький твердый предмет у себя во рту. Он ощупывает его языком: это выбитый передний зуб. Он подносит ладонь ко рту и тыльной стороной вытирает кровь. Затем достает изо рта зуб и прячет его в карман.

— Зачем вы это сделали? Дедуля Кимура, ты в порядке? — Принц продолжает изображать из себя обычного наивного школьника. — Пожалуйста, прекратите! Зачем вы его ударили? Я вызову полицию!

— Я подумал, если ты крутой профессионал, то с легкостью отразишь мой удар. Но достать тебя оказалось так просто… Видимо, я ошибся.

— Конечно, вы ошиблись! Мой дедуля — обыкновенный человек! Самый обыкновенный дедушка!

— Вот как… — Глядя на кровь, капающую изо рта Кимуры, Лимон внезапно смущается. — Но интуиция подсказывала мне, что этот мужик в деле — занимается той же работой, что и мы.

— Твоя интуиция тебя не обманула, — честно отвечает ему Кимура. — Раньше я занимался кое-какой опасной работой, но уже многие годы как отошел от дел. Теперь я работаю охранником в больнице, и это абсолютно легально. Честно говоря, я уже порядком заржавел.

— Да ну, это же все равно как кататься на велосипеде. Даже после нескольких лет перерыва твое тело само знает, что делать.

«Чушь собачья», — хочет возразить Кимура, но сдерживается.

— Ты говорил, что собираешься пойти вперед поезда? — Вместе со словами из его рта выливается еще больше крови.

— Дедуля, ты в порядке? — Принц сбрасывает с плеч свой рюкзак, вытаскивает из внешнего кармана бумажные платочки и предлагает Кимуре.

— Надо же, сразу подает носовой платок, какой воспитанный мальчик… — говорит Лимон с кривой усмешкой.

Принц снова надевает свой рюкзак. В этот момент Кимура вспоминает, что там лежит принесенный им автоматический пистолет. Он может просто протянуть руку, расстегнуть молнию — только и всего — и достать его. «Только и всего», — думает Кимура.

Затем в его голове возникают два вопроса.

Первый: что он будет делать, когда достанет пушку. Угрожать? Или стрелять? И если стрелять, то в кого — в Лимона или в Принца? Конечно же, больше всего на свете он хочет направить дуло пистолета на этого бессердечного подростка и нажать на спусковой крючок — и именно это он и сделал бы без малейшего колебания, если б только мог. Но в ситуации с Ватару ничего не поменялось. Его жизнь все еще висит на волоске. «Не думай об этом. Просто сделай». Каждый крохотный толчок поезда как будто подталкивает его, мало-помалу лишая самообладания. «Ты всегда выполнял работу чисто и аккуратно. Если хочешь что-то сделать, просто сделай это. Жизнь становится короче с каждым днем. Зачем сдерживаться? Заставь эту ненавистную тварь страдать. Он заслуживает этого. В любом случае он просто блефует. Никто не ждет его звонка в больнице, Ватару ничто не угрожает». Все это время Кимура прилагал огромные усилия, чтобы держать взаперти ту часть себя, которая хотела воспользоваться самым простым выходом из положения, но теперь он чувствует, что печать на этой двери начинает мало-помалу ослабевать.

И второй вопрос: «Может быть, я просто играю ему на руку?»

Рюкзак прямо перед его глазами. Каждый взгляд на него напоминает Кимуре о пистолете, лежащем внутри. «Мог ли Принц спланировать все это? Может быть, он надеется, что сейчас я достану пистолет и убью Лимона? Может быть, он просто контролирует меня?»

Чем больше он об этом думает, тем больше погружается в трясину. Сомнения порождают сомнения. Он как будто хватается за лежащую поблизости длинную палку, чтобы выбраться из болота, но не знает, куда ему воткнуть эту палку, чтобы получить хоть какую-то опору. А потом появляется другой Кимура, который хочет действовать, не заботясь о последствиях. Он все больше и больше приоткрывает плотно закрытую дверь в его голове. Кимуре кажется, что он вот-вот разорвется на части.

— Ладненько, а теперь осмотрим груз в товарном вагоне!

Лимон произносит это на манер персонажа детского мультика, и прежде, чем Кимура успевает что-либо понять, он срывает с Принца рюкзак. Принц только растерянно таращит на него глаза. Он тоже не видел его движения. Рука просто появилась как из ниоткуда, прочертила в воздухе плавную линию и отобрала у него рюкзак.

Кимура чувствует, как кровь отливает от его лица. Даже Принц выглядит потрясенным.

— Ну что же, Перси и дедуля, слушайте меня внимательно. Я пока не знаю, что в этом рюкзаке, но по тому, как дедуля Кимура внимательно на него смотрел, я предположил, что тут спрятано что-то, что может дать вам преимущество в сложившейся ситуации. — Лимон приподнимает рюкзак, расстегивает молнию и заглядывает внутрь. — О! — радостно восклицает он. — Какую хорошую штуку я нашел!

Он вытаскивает пистолет, и Кимуре остается только беспомощно смотреть на это.

— Если бы мне нужно было описать мои чувства в четырех словах, то я бы сказал: «Папа, Санта-Клаус существует!» Эй, погоди, или это три слова?

Кимура не уверен, обращается ли Лимон к ним или разговаривает сам с собой. Он оценивающе вертит в руках пистолет с прикрученным к дулу глушителем.

— Если стрелять из пистолета в поезде, это будет так громко, что все услышат. Именно в этом и была наша проблема. А теперь глядите-ка! Я был прав, очень даже можно найти глушитель в синкансэне! И мне даже не пришлось просить Санту!

Взгляд Принца прикован к пистолету. Их ситуация ухудшается так быстро, что Кимура даже не успевает этого осознать и среагировать.

— А теперь слушай, у меня к тебе вопрос, дедуля. — Лимон снимает пистолет с предохранителя и направляет его на Кимуру.

— Ко мне?.. — начинает Кимура, но не может произнести остального: «Не стреляй в меня, плохой парень — этот мальчишка, он намного хуже меня».

Низкий гул синкансэна усиливает его беспокойство.

— Итак, у вас двоих есть пушка. Пушка с глушителем, так что я не думаю, что вы просто любители. Я никогда не слышал о команде, в которой были бы старик и мальчишка, но это не так уж невероятно. В нашем деле можно встретить самые разные странные группы. Что я хочу узнать, так это зачем вы двое здесь? Это была ваша идея или кто-то вас послал? Какова ваша цель? И какое отношение вы имеете ко мне и моему партнеру?

Правда в том, что нет никакой прямой связи между Кимурой и Лимоном или Мандарином. Кимура принес в поезд пистолет, чтобы убить Принца, а ввязаться в авантюру с чемоданом было целиком идеей Принца. Но даже если Кимура и попытается ему все это объяснить, он уверен, что Лимон ему не поверит.

Принц обращается к Кимуре:

— Дедуля, что происходит? Мне страшно! — Он делает такое лицо, будто вот-вот расплачется.

Чувство долга Кимуры тотчас просыпается в нем и требует защитить этого слабого ребенка, но он тотчас мысленно одергивает себя: «Не дай ему себя одурачить. Он строит из себя испуганного невинного малыша, но на самом деле просто умелый притворщик. Хитрая скользкая тварь, прикидывающаяся маленьким школьником».

— Интересно, вы тоже работаете на Минэгиси? — спрашивает Лимон. — Так, да?

— Минэгиси? — Кимура бросает нервный взгляд на Принца. «Почему он тоже говорит о Минэгиси?»

— Вот что. Я собираюсь сейчас пристрелить одного из вас. Тебя или тебя. Если вам интересно, почему я не буду убивать вас обоих, то это потому, что Мандарин рассердится. Он обычно сердится, когда я убиваю кого-нибудь, от кого мы могли бы получить информацию. Он такой щепетильный по этой части… Типичный представитель второй группы крови. Но я же не могу оставить вас обоих в живых, верно? Это слишком опасно. Придется одного пристрелить, ничего не поделаешь. Так что вот. У меня к вам еще один вопрос.

Затем Лимон опускает пистолет, сгибает одну ногу и немного сутулится, принимая более удобную позу.

— Кто из вас главный? Учтите, меня не обманешь внешностью или возрастом. Так что я не исключаю возможности, что главный в группе — мальчишка. Короче, на счет три — лидер группы поднимает руку, а другой показывает на него пальцем. Если ваши ответы не сойдутся, то есть вы, например, оба поднимете руку или покажете друг на друга, я сразу пойму, что вы врете, и просто пристрелю обоих.

Кимура чувствует напряжение, переходящее в отчаяние.

— Я думал, у тебя будут неприятности, если ты убьешь нас обоих.

— Э-э, а у тебя что, тоже вторая группа крови, старик? Тоже щепетильный… Ладно, конечно, я не люблю, когда Мандарин на меня бесится, но он же не убьет меня. Так что для меня важнее хорошенько развлечься.

— Это для тебя развлечение? — морщится Кимура. Чуть раньше Принц сказал: «Давай сыграем в игру», а теперь Лимон говорит, что просто развлекается и отлично проводит время. «Что не так с этими людьми?» Он чувствует себя здесь самым нормальным человеком, который способен просто тихо и мирно получать удовольствие от выпивки.

— Ну хорошо, поехали. Отвечаем честно, — говорит Лимон, по-детски надувая губы.

В этот самый момент в тамбуре появляется молодая мамочка со своим трехлетним ребенком. Лимон тут же замолкает, Кимура с Принцем тоже не говорят ни слова. «Мама, бежим быстре-е-е!» — радостно кричит мальчик, пробегая мимо Кимуры. Это заставляет того снова подумать о Ватару. Женщина внимательно смотрит на них троих, стоящих в проходе, и определенно чувствует, что здесь что-то не так, но продолжает быстро идти вслед за своим сыном.

Голос мальчика что-то переключает в голове у Кимуры. «Я должен жить. Должен выбраться из всего этого ради Ватару. Что бы ни случилось, я не могу умереть». Он повторяет это снова и снова, как будто пытаясь загипнотизировать сам себя.

Молодая женщина и ее ребенок проходят в открытые двери тамбура: двери еще некоторое время остаются в таком положении, затем медленно закрываются.

Лимон немного наклоняется, пристально глядя на Кимуру и Принца.

— Кто из вас лидер? — Он широко улыбается. — Ну… Раз, два, три-и-и!

Кимура мгновенно принимает решение. Он сгибает правую руку в локте и поднимает ее. Бросив взгляд в сторону, видит, как Принц показывает на него — его указательный палец направлен прямо в грудь Кимуры, — и снова поворачивается к Лимону. На него смотрит дуло пистолета.

В задернутом занавеской закутке с умывальником раздается звук включенной сушилки для рук. Кто-то стоял там все это время. Тихий шум горячего воздуха из сушилки заставляет Кимуру отвернуться в сторону слегка покачивающейся занавески.

Выстрела все нет. Раздается только тихое «ка-чча», как будто ключ поворачивают в замке. Сушилка продолжает работать. «Ка-чча, ка-чча» — снова поворачивается ключ. Кимуре требуется некоторое время, чтобы осознать, что это был звук выстрела пистолета с глушителем. Так тихо — никогда бы не догадался, что его пристрелили. Затем он чувствует тепло в своей груди. Боли нет, только ощущение вытекающей из пулевого отверстия жидкости. Его зрение начинает затуманиваться.

— Старик, прости, что я тебя застрелил. — Извиняясь, Лимон все еще улыбается. — Ну, вот и всё.

Когда его слова достигают ушей Кимуры, он уже ничего не видит. Он чувствует что-то твердое под своим затылком. «Я на полу?»

Боль растекается в его голове. Затем все, что он может чувствовать, — это только тряска синкансэна. Нет ощущения пространства, нет верха и низа, нет близко и далеко. Все погружается в темноту. У этой пропасти нет дна.

Его сознание ускользает.

Спустя мгновение он чувствует, будто плывет в космической пустоте. Или его куда-то тащат?

Он не знает, что происходит и сколько времени прошло с тех пор, как его застрелили.

Это совсем не похоже на падение в глубокий сон. Это гораздо более одинокое чувство.

Он как будто заперт в тесном темном пространстве.

— Дедуля, дедуля! — зовет его кто-то… где-то…

Сознание Кимуры растворяется в тумане, чтобы исчезнуть навсегда, но его разум все еще продолжает размышлять. Он думает о том, что ему хочется выпить. Его чувства исчезают, ощущение собственного тела исчезает. Страх и неуверенность сжимают его сердце — все сильнее, все мучительнее. Но остается одна последняя вещь. Его родительские чувства поднимаются из глубины его существа, подобно раскаленной магме.

Все ли в порядке с Ватару?

Конечно, должно быть.

С ним все должно быть хорошо.

«В обмен на мою смерть — мой сын будет жить. Вот и хорошо».

Откуда-то очень издалека его зовет голос Принца — как ветер, завывающий снаружи закрытого дома.

— Дедуля Кимура, ты умираешь! Тебе грустно? Тебе страшно?

«Что с Ватару?» — хочет спросить Кимура, но он не может сделать вдох.

— Твой сын тоже умрет. Я скоро сделаю звонок. Это значит, что ты умер зря, дедуля. Ты не спас его. Ты разочарован?

Кимура не знает, что происходит. Все, что он знает, — это что он услышал, что его сын умрет.

Он пытается сказать: «Сохрани ему жизнь, спаси его», но его губы не двигаются. Его кровь уже практически застыла в сосудах.

— Что такое, дедуля? Ты что-то хочешь сказать? — Голос Принца звучит беззаботно и где-то далеко-далеко.

— Ватару… — пытается сказать Кимура. — Ты ведь можешь его спасти — просто скажи, чтобы мой сын жил, и тогда я…

— Дедуля, постарайся хорошенько. Если ты скажешь, как следует — «Спаси моего сына», — обещаю тебе, я его спасу.

У Кимуры больше не остается гнева на Принца, только горечь. Если он согласится сохранить Ватару жизнь, Кимура согласен его умолять. Он пытается вернуть свое уходящее сознание. Но все как в плотном тумане.

Он пытается разлепить спекшиеся губы. Его рот полон крови, и когда она вытекает наружу, ему кажется, будто его рвет. Дыхание прерывается. «Ватару…» — шепчет Кимура, но кровь уже вся вытекла, он опустошен, и у него не получается даже шепота.

— Извини, дедуля, что ты пытаешься сказать? Я не слышу тебя. Эй. Дедуля?..

Кимура уже не знает, кто с ним говорит. Извини я отвечу я скажу тебе как только смогу правда просто пожалуйста помоги моему сыну.

— Какой позор, дедуля Кимура. Маленький Ватару умрет. Это твоя вина, — голос звучит радостно.

Кимура чувствует, что погружается в бездну. Его душа пытается кричать, но ее мольбы не достигают реальности.

— Готово, — говорит Лимон.

Принц смотрит, как он снова выпрямляется.

— Теперь она заперта?

После того как они запихнули едва дышавшего Кимуру в кабинку туалета, Лимон снова использовал тонкую медную проволоку, чтобы запереть дверь снаружи. Он резко дернул за проволоку в тот самый момент, когда дверь закрывалась. В первый раз у него не получилось, но со второй попытки замок защелкнулся в нужное положение. Техника поразила Принца своей примитивностью. Теперь кусок проволоки торчит из дверной щели.

— А что делать с этой торчащей проволокой?

— Это нормально, пусть торчит. Никто ее не заметит, и с ее помощью я смогу снова открыть дверь, просто потянув за хвостик. Давай ее сюда, — он протягивает руку. Принц возвращает ему бутылку с минеральной водой. Лимон тут же откручивает крышку и делает большой глоток. Затем смотрит на Принца колючим взглядом, пригвождая того к месту. — Я вот все думаю, что ты ему там бормотал, а?

Когда они тащили Кимуру в туалет, Принц попросил разрешения сказать последние слова умирающему и, склонившись над ним, что-то ему шептал.

— Ничего особенно важного. У дедули есть сын, я просто говорил с ним о его сыне. И мне показалось, что он хотел мне что-то сказать, так что я ждал, чтобы услышать это.

— И что, услышал?

— Он не мог выговорить ни слова. — Принц возвращает в памяти сцену, произошедшую всего несколько мгновений назад, когда он сказал Кимуре, что маленький Ватару умрет. Вид бледного, теряющего сознание Кимуры, когда при словах о сыне на его лице отразилось еще большее отчаяние, чем он испытывал до этого, — то самое мгновение, когда Принц произнес эти слова, — приносит ему полное удовлетворение.

Принц гордится собой. «Я заставил человека, который уже был на пороге смерти, испытывать еще бо́льшую безнадежность, — думает он. — Не каждый способен на такое». То, как Кимура пытался высказать слова мольбы о жизни своего сына, как он старался изо всех сил заставить свои губы двигаться, но не мог произнести ни единого слова, было просто уморительно.

Это напомнило ему об одном случае, о котором он читал в книге про геноцид в Руанде. Большинство убитых тутси были зарублены с помощью мачете. Многих зарубили самым жестоким образом, и это была невероятно мучительная смерть. Боясь такой судьбы, один человек предложил своим убийцам все, что у него было, только за то, чтобы они просто застрелили его. Он предлагал им взятку не за то, чтобы они его не убивали, а за то, чтобы убили его безболезненно. Отдать все свое состояние лишь за то, чтобы тебя пристрелили! Ничтожество этого поступка поразило Принца. Но мысль о том, что кто-то мог пасть настолько низко, также взволновала его. Смерть обрывает человеческую жизнь, но это еще не самое страшное, что можно сделать с человеком. Можно погрузить его в самое безнадежное отчаяние непосредственно перед смертью. Как только Принц это понял, он решил, что должен обязательно попробовать сделать это. Его подход напоминал отношение музыканта, пытающегося сыграть сложный фрагмент.

С этой точки зрения то, что произошло с Кимурой, не могло сложиться лучшим образом. Ему все еще хочется смеяться, когда он думает о том, что даже в момент собственной смерти Кимура продолжал беспокоиться о своем ребенке — о другом человеческом существе. Это натолкнуло его на еще одну идею: возможно, ему удастся причинить страдания другим людям и исковеркать им жизнь, используя для этого смерть Кимуры. Например, сыну Кимуры или его родителям.

— Ладно, идем. Следуй за мной, — Лимон дергает головой в сторону передних вагонов.

Должно быть, он знает, как выполнять работу чисто, потому что на пол почти не пролилось крови. Когда они тащили Кимуру к туалету, его тело оставило бледный след, как будто по полу прополз красный слизень, но Лимон протер его влажной салфеткой, и он исчез.

— Почему я должен идти с вами? — Принц пытается изобразить страх, но не перестараться в этом, чтобы не выглядело неестественно. — Я просто делал то, что мне говорил тот старик. Он мне вовсе не дедуля. Я ничего не знаю. Я даже не знаю, как обращаться с его пистолетом.

После выстрела Лимон засунул пистолет обратно в рюкзак Принца.

— Я тебе все еще не верю. Думаю, ты можешь быть одним из профессионалов.

— Профессионалов?

— Человеком, который берет деньги за свою работу. За опасную работу, такую, которой занимаемся я и Мандарин.

— Я? Я просто школьник.

— Школьники бывают разные. Не хочу хвастаться, но я убил нескольких человек, когда учился в средней школе.

Принц прикрывает рот руками и делает удивленное лицо. Но в глубине души он разочарован. Он убивал людей еще в младшей школе. Он надеялся, что Лимон его действительно удивит, но теперь эта надежда потихоньку тает. Еще одна проверка:

— Скажите, а почему нельзя убивать людей? — задает он неожиданный вопрос.

Лимон уже начал идти, но теперь останавливается. Другой пассажир идет через тамбур, и Лимон отступает к двери поезда, чтобы пропустить его.

— Подойди сюда, Перси.

Там, где они стоят, относительно просторно.

— Почему нельзя убивать людей? Перси никогда не задал бы такой мерзкий вопрос, — Лимон недобро сощуривается. — За это дети и любят Перси.

— Меня это всегда волновало. Я хочу сказать, мы ведь убиваем людей на войне, и есть смертная казнь. Так почему же мы говорим, что убивать людей неправильно?

— Я только что при тебе застрелил человека, так что забавно, что ты меня об этом спрашиваешь, — говорит Лимон, но по его лицу не скажешь, что ему и вправду весело. — Ну хорошо, вот что я тебе скажу: люди, которые не хотят, чтобы их убили, придумали правило, что убивать людей нельзя. Они ничего не могут сделать, чтобы защитить себя, но им хочется чувствовать себя в безопасности. Если ты спросишь меня, то я отвечу — если не хочешь, чтобы тебя убили, ты должен вести себя так, чтобы тебя не убили. Не обижай других или стань сильным, или придумай что-нибудь еще. Есть законы мирного сосуществования. И тебе стоило бы им следовать.

Принц вовсе не находит этот ответ глубоким, и едва не разражается презрительным смехом. Этот человек может вести себя необычно, но на самом деле он просто выполняет криминальную работу, потому что это для него — единственный способ выжить. Есть множество подобных ему людей, и у них нет никакой философии. Принц даже злится на Лимона за то, что тот не оправдал его ожиданий. Если кто-то обращается к насилию после длительных размышлений, что он представляет собой как личность, — это может вызывать уважение; но если кто-то творит жестокости без всякого смысла, не задумываясь о собственных мотивах и последствиях, это так поверхностно…

— Чему это ты улыбаешься? — Вопрос Лимона звучит как пощечина.

— Нет-нет, ничему. — Принц испуганно встряхивает головой. — Просто я чувствую такое облегчение, — добавляет он.

Логика и построение сложных запутанных объяснений для Принца — основная методика, которую он использует для осуществления контроля над людьми. Объяснять причины, утаивать причины, разъяснять правила или держать их в тайне — все эти инструменты позволяют с поразительной легкостью управлять людьми или дурачить их.

— Тот старик все время угрожал мне, я так боялся его…

— Но ты не испугался, когда я его застрелил.

— После всего, что он со мной сделал…

— Он действительно был таким плохим?

Принц старается изобразить испуг.

— Он был страшным и жестоким человеком. Просто ужасным.

Лимон смотрит на него. Его острый взгляд проникает под поверхность, как будто срезает один слой за другим — как будто чистит плод цитруса. Принц беспокоится, что его истинная сущность может отразиться на его лице, и он пытается запрятать ее поглубже в свое сердце.

— То, что ты говоришь, довольно подозрительно.

Разум Принца работает изо всех сил, пытаясь придумать, что на это ответить. Он жалобно качает головой.

— А знаешь, это напоминает мне одну историю. — В сощуренных глазах Лимона вдруг вспыхивают веселые огоньки, а углы рта ползут вверх в улыбке.

— Какую историю?

— Историю, в которой черный поезд Дизель приехал на остров Содор. Дизелю не нравился Дак, зеленый паровозик. Он подумал, что сможет избавиться от него, обвинив его в распространении скверных сплетен.

— Я не видел эту серию. — Принц внимательно наблюдает за оживившимся Лимоном, продолжая раздумывать над планом.

— Подлый старый Дизель начал всем рассказывать, что Дак распространяет скверные слухи обо всех остальных поездах! Паровозы на острове Содор довольно доверчивы, так что все они поверили, что Дак говорил про них всякие гадости, и страшно на него разозлились. В общем, Дизель его оговорил.

Лимон рассказывает с воодушевлением, как будто выступая перед большой аудиторией. Даже Принц увлекается. В то же время от него не ускользает, что в одной руке у Лимона пистолет, а в другой — глушитель, который он раньше снял, и что, говоря, он накручивает его на ствол, как будто повар, который делает суши. Вся эта последовательная серия движений выглядит как подготовка к церемонии — выверенная и неоднократно отработанная. «Когда он успел?..» Принц осознаёт, что даже не может сказать, когда Лимон снова вытащил пистолет из его рюкзака.

— Дак был потрясен. Он даже не заметил, как все вокруг возненавидели его. Когда он наконец выяснил, что его обвиняли в распространении лживых сплетен, знаешь, что он сказал? — Лимон вопросительно смотрит на Принца, как учитель, спрашивающий у ученика урок. Он последний раз поворачивает глушитель, устанавливая его на место, и направляет дуло вниз. Затем отодвигает затвор, чтобы проверить патронник.

Принц не может двинуться с места. Вся эта ситуация — этот человек, рассказывающий детскую историю, одновременно готовясь убить кого-то, — кажется нереальной.

— Я скажу тебе, что сказал Дак. Он сказал: «Мне бы такое никогда не пришло в голову!» И это правда. Все эти гадкие сплетни были слишком умными, чтобы Дак мог их придумать.

Правая рука Лимона дергается, в пальцах зажат пистолет. Пистолет как будто говорит: «Я готов, я могу выстрелить в любой момент».

— А потом? — спрашивает Принц, не глядя на пистолет и смотря прямо в глаза Лимону. — Что произошло потом?

— Потом Дак сказал кое-что очень трогательное. Кое-что, что тебе следует запомнить.

— И что же он сказал?

— «Паровоз никогда не поступил бы так подло!»

Перед Принцем появляется дуло пистолета. Рука Лимона вытянута, и пистолет направлен Принцу прямо в лоб. Из-за того, что всего ствола не видно, накрученный на него глушитель как будто плывет в воздухе.

— Почему? — спрашивает Принц. Он лихорадочно размышляет, что бы он мог сейчас сделать. «Это плохо», — в конце концов признает он про себя.

Он решает снова прикинуться невинным ребенком. Контроль над человеческими эмоциями во многом основан на внешних признаках. Если б дети не были такими милыми, если б они одним своим видом не нажимали на кнопки нужных эмоций, никто не стал бы заботиться о них. Коалы — жестокие создания, но даже если это знать, трудно испытывать страх перед очаровательной коалой с милым медвежонком на спине. Обратное тоже верно: если нечто выглядит ужасно, то не имеет значения, насколько оно дружественно — оно всегда будет вызывать инстинктивное отвращение. Это не более чем животная реакция, и это делает ее еще более легко управляемой.

Люди принимают решения, исходя из своих инстинктов, а не из доводов рассудка.

Инстинктивные реакции — рычаг для осуществления контроля над эмоциями.

— Зачем ты хочешь застрелить меня? Раньше ты сказал, что тебе нужно оставить одного из нас в живых, — для начала говорит Принц.

Лимон мог забыть, что он говорил раньше, и кажется разумным попробовать ему об этом напомнить.

— Да, но потом я понял.

— Понял что?

— Что ты — злобный старый Дизель.

— Что ты имеешь в виду? Почему я — дизель?

— Ну, это… — Лимон начинает цитировать наизусть. — Дизель — это тепловоз, который приехал помогать на железной дороге сэра Топхэма Хэтта. Он противный, сварливый и тщеславный. Он насмехается над другими паровозами и делает только то, что ему выгодно. Но в конце концов его гадкие планы оказываются раскрыты и его наказывают… Вот он какой, Дизель. Такой же, как ты. Я ведь прав? — Лимон больше не улыбается. — Ты сказал, что твой дедуля был ужасным человеком, но я думаю, он был больше похож на Дака. Ему бы такое никогда не пришло в голову. Верно? Он не выглядел особенно умным. Он был никчемным алкашом, это верно, но я не думаю, что он был жестоким человеком.

— Я не понимаю, — Принц пытается собраться с мыслями. Он отводит взгляд от ствола пистолета. «Это черное дуло хотя и страшное, у меня нет времени его бояться. Чем тратить свое внимание на пистолет, я должен использовать оставшуюся мне жизнь на размышления и придумать выход из этой ситуации. Паникуешь — значит проигрываешь». Принц мысленно перебирает варианты: сделка, мольбы, угрозы, искушение. «Сначала я должен выиграть немного времени. Что может отвлечь его внимание?» Он пытается представить то, что больше всего хочет получить этот человек.

— Я хотел сказать насчет чемодана…

— Но, опять же, — говорит Лимон, не обращая внимания на Принца. — Я не думаю, что этот старик был таким же хорошим парнем, как Дак. Однако их обоих оговорили, и это делает их похожими.

Пистолет указывает на Принца, как длинный металлический палец. Дуло смотрит на него не мигая.

— Подожди немного! Я не понимаю, что ты имеешь в виду. И… и я хотел сказать насчет чемодана.

— Ты не Перси, ты подлый гадкий Дизель. Мне просто потребовалось некоторое время, чтобы это понять.

«Он меня застрелил». Принц ничего не видит. Потом он понимает, что просто закрыл глаза, плотно зажмурив веки. Он вновь поспешно их открывает. «Если я умру здесь, я хочу увидеть, как это произойдет. Закрывать глаза перед страхом и опасностью — для слабых».

Принц не испытывает страха, и это хорошо. Все, что он чувствует, — это слабое разочарование из-за того, что все произойдет так быстро. Как будто кто-то выключит телевизор прямо посреди программы, сказав, что там все равно не показывали ничего интересного, — таким будет финал его жизни. Но даже это его не слишком сильно беспокоит. Он горд тем, что встретит свою смерть бесстрашно.

— Да, ты — Дизель, — говорит Лимон.

Принц пристально смотрит на направленное на него дуло. «Пуля, которая оборвет мою жизнь, вылетит из этого отверстия». Он не хочет отворачиваться.

Проходит несколько мгновений, и Принц начинает задаваться вопросом, почему он все еще жив.

Затем замечает, что рука, держащая пистолет, начинает опускаться.

Он переводит взгляд на Лимона, который моргает и хмурится, трогая свое лицо и пытаясь потереть глаза свободной левой рукой. Совершенно очевидно, что с ним что-то не так. Он встряхивает головой, затем дважды широко зевает.

«Он засыпает? Но этого не может быть». Принц делает шаг в сторону, затем другой, подальше от пистолета.

— Что случилось? — спрашивает Принц.

Затем его внезапно осеняет догадка. «Лекарство». Однажды ему нужно было подставить одноклассницу, и он использовал сильные снотворные таблетки. Это выглядело очень похоже.

— Дерьмо… — Лимон встряхивает пистолет. Он чувствует опасность — он должен убить Принца прежде, чем отключится. — Я что-то какой-то сонный…

Принц хватает руку Лимона обеими руками, используя свой шанс, пока противник дезориентирован, и одним рывком отнимает у него пистолет. Лимон рычит и взмахивает левой рукой, пытаясь его достать, но Принц уворачивается, затем отбегает к дальней стене тамбура.

Колени Лимона подгибаются, и он приваливается к дверям. Он борется с демоном сна, но проигрывает. Его руки слабо скользят по стенам, пытаясь найти опору, и вот он уже лежит на полу, как марионетка с перерезанными нитями.

Принц кладет пистолет в свой рюкзак, не тратя время на то, чтобы открутить глушитель. У ног Лимона валяется пластиковая бутылка. Он осторожно подходит и поднимает ее. Самая обычная бутылка минеральной воды… «Может быть, лекарство было здесь?» Он пристально вглядывается в остатки жидкости. «Кто мог его сюда подсыпать?» Едва этот вопрос возникает в его голове, как другая мысль полностью заслоняет его.

«Мне повезло. Мне так повезло…»

Ему самому с трудом в это верится. Когда казалось, что он уже ничего не сможет сделать, когда он был на волосок от гибели, вдруг происходит такой изумительный поворот!

Принц обходит Лимона и берет его под мышки. Когда он пытается его поднять, чувствует, что это тяжело, но не настолько, чтобы он не мог сдвинуть мужчину и немного его протащить. «Отлично». Он оставляет Лимона и подходит к двери туалета, куда они раньше спрятали Кимуру. Осторожно, чтобы не порезаться, берется за торчащий кончик медной проволоки и дергает ее вверх. Дверь открывается.

Принц возвращается к Лимону, снова заходит сзади, чтобы приподнять его и оттащить в туалет.

В это мгновение Лимон набрасывается на него.

Кажется, будто он крепко спит, но его руки взлетают, хватают Принца за лацканы пиджака и с силой дергают вниз. Принц падает головой вперед и ударяется об пол. Все перевернулось, он утратил контроль над ситуацией. Он вскакивает на ноги, его волосы встают дыбом при мысли о следующей атаке Лимона, которая прикончит его.

— Эй… — Лимон все еще сидит на полу. Его взгляд расфокусирован, руки беспомощно блуждают в воздухе, как у пьяного. Он с трудом выговаривает: — Скажи… скажи Мандарину…

Лекарство, должно быть, очень сильное, если Лимон не может проснуться, несмотря на то, как отчаянно он борется. Принцу эта его борьба кажется невыносимо комичной — все равно как наблюдать за кем-то, кто пытается устоять одной ногой на берегу, когда его вторая нога стоит на лодке, уплывающей вместе с приливом. Видимо, это было не обычное снотворное, а что-то гораздо более действенное. Сжимая в руке пистолет, Принц подходит к Лимону. Он наклоняется, приближая к нему свое лицо.

Лимон сжимает зубы, пытаясь не поддаваться сну.

— Мандарин… скажи ему, что вещь, которую он ищет… нет, что ключ, который он ищет, находится в камере хранения на станции Мориока, скажи ему…

Затем его голова свешивается на грудь, и он больше ничего не говорит.

Лимон выглядит как мертвый, но Принц видит, что тот все еще дышит.

Когда он в очередной раз пытается поднять его, замечает какую-то маленькую картинку под рукой Лимона.

Это наклейка, прилипшая к полу.

Маленький зеленый паровозик с улыбающимся лицом. Персонаж из детского мультфильма. «Он действительно любит все это», — с изумлением думает Принц, но потом ему приходит в голову, что это может быть каким-то условным знаком для партнера Лимона — Мандарина. Он отдирает наклейку от пола и сминает, затем швыряет ее в мусор. Сделав это, затаскивает Лимона в кабинку туалета. Там на полу лежит Кимура. Из его тела все еще течет черно-красная струйка крови, смешивающаяся с лужицами мочи на полу. Принц чувствует накатывающее на него отвращение и слышит свой собственный шепот: «Какая мерзость, Кимура-сан».

Если кто-нибудь будет идти мимо и увидит, что здесь происходит, у Принца будут неприятности, так что он закрывает за собой дверь и поворачивает защелку замка, затем с трудом приподнимает бессознательное тело Лимона и усаживает его на унитаз. Потом вытаскивает пистолет из своего рюкзака и без колебаний приставляет дуло ко лбу Лимона. Он боится, что на него полетят брызги крови, поэтому отходит подальше и встает вплотную к двери.

Он занимает правильную позицию, целится и нажимает на спусковой крючок — «ка-чча» — звук похож на тихий шепот. Благодаря глушителю и грохоту синкансэна никто не мог услышать выстрел. Голова Лимона запрокидывается. Кровь толчками выливается из пулевого отверстия.

Быть застреленным во сне — здесь как будто чего-то не хватает. «Наверное, ему совсем не было больно».

Теперь кровь течет совсем тонкой струйкой, едва-едва. Принц не может сдержать улыбку. Игрушка, у которой сели батарейки, умирает более достойной смертью.

«Я не хочу уйти вот так, это отвратительно».

Подумав несколько мгновений, Принц решает оставить пистолет в туалете. Сначала он собирался сохранить его при себе, но риск показался ему слишком высоким. Про свой самодельный электрошокер он еще может сказать, что это для самозащиты, но это не сработает в случае настоящего пистолета. А учитывая то, что Кимура и Лимон были оба застрелены, присутствие здесь пистолета будет легко объяснить.

Принц возвращается в тамбур и использует медную проволоку, чтобы запереть дверь.

Он делает несколько шагов в сторону восьмого вагона и снова останавливается. Ему в голову пришла идея. Принц достает телефон из внешнего кармана своего рюкзака. Это телефон Кимуры. Он находит последний номер в истории вызовов и нажимает на него.

— Да, — спустя некоторое время отвечает грубый мужской голос.

— Я говорю с отцом господина Кимуры? — Из-за шума поезда плохо слышно, но Принцу это и не важно.

— Да? — Мужчина задумывается на мгновение, затем вспоминает: — А, это тот школьник, с которым я разговаривал раньше? — Его голос смягчается.

Принц представляет себе умиротворенную сцену — чай на столе, работающий телевизор — и ему хочется расхохотаться. «Твоего сына убили, пока ты пил свой чай!»

— Я хотел сообщить вам, что все, что сказал вам раньше господин Кимура, было правдой.

Отец Кимуры не отвечает, но Принц чувствует, как его постепенно охватывает волнение.

— Господин Кимура впутался в опасную ситуацию. Его сын тоже, судя по всему, в опасности.

— Извини, что ты сказал? Ватару в больнице.

— Я не знаю подробностей.

— Где Юити? Дай мне поговорить с ним.

— Дедуля больше не может подойти к телефону.

— Что ты имеешь в виду? Что значит «больше не может»? Он в синкансэне?

— Вы и ваша жена, наверное, сейчас отдыхаете, и мне не стоило звонить. — Его голос звучит ровно и бесцветно, словно он лишь излагает факты. — И я думаю, что будет лучше, если вы не станете обращаться в полицию.

— Что все это значит?

— Извините, это все, что я могу сказать. Я отключаюсь, — и Принц нажимает на кнопку завершения вызова.

«Этого достаточно», — думает он. Должно быть, сейчас родители Кимуры ужасно беспокоятся. Они не знают, что случилось с их сыном и внуком, и мучаются от неизвестности. Все, что они могут сделать, — это позвонить в больницу. Да, но на данный момент еще ничего не произошло, так что когда они позвонят, персонал больницы сообщит им, что всё в порядке и беспокоиться не о чем. Кроме этого, родители Кимуры ничего не могут сделать. Принц не думает, что они пойдут в полицию. А если и пойдут, то там все это, скорее всего, расценят как чью-то глупую шутку.

А когда все выяснится, они испытают настоящее отчаяние. Пожилая пара, доживающая свои последние годы в мире и тишине, — все оставшееся им краткое время будет наполнено яростью и сожалением. Принц просто дождаться не может наступления этого момента. Как будто, когда он раздавливает человеческие жизни, из них вытекает драгоценный нектар, и для Принца во всем мире нет ничего более сладкого.

Он направляется в восьмой вагон. «В конце концов, даже вы оказались не таким уж крутым, Лимон-сан. Никто ничего не стоит. Дети, взрослые, животные — все слабы, все ничтожны».

Поездка на такси была такая короткая, что счетчик почти не сдвинулся с места.

Он оплачивает проезд, высаживается, провожает взглядом удаляющееся такси. Напротив него через префектурное шоссе — по две полосы в каждом направлении — то самое здание. Высокое, выглядит новым.

Посредник уже здесь? Он администратор, сидит на телефоне за стойкой регистрации, и мысль о том, что сейчас он, весь на нервах, должен выйти в поле, вызывает у Асагао улыбку. Может быть, это и забавно, но вызывает больше симпатии, чем попытки других найти оправдания, чтобы спрятаться.

Он делает звонок. Посредник не отвечает. Несмотря на то что это он сказал, что нужно быть здесь. Гнева нет, только ощущение потерянного времени. Асагао решает отправиться домой. Но он уже переходит дорогу, направляясь к зданию…

Он ждет на середине дороги, когда включится зеленый сигнал светофора. Он наблюдает за дорогой. Она кажется ему похожей на реку. Его поле зрения сужается, и цвета пропадают. Река мчится прямо перед ним справа налево, неравномерные волны то поднимаются, то опадают. Ограждение у тротуара похоже на ограду набережной, не позволяющую журчащей воде захлестнуть берег. Иногда над водой проносится буря, вспенивая ее, но все остальное время поверхность едва подернута рябью.

Его зрение вновь становится нормальным. Река пропадает, и появляется дорога. Цвета возвращаются, и мир обретает прочность и осязаемость.

Среди низкорослого кустарника, высаженного вдоль разделительной полосы, установлен флажок безопасности и алюминиевая урна. Асагао смотрит вниз. У корней кустарника виднеются несколько одуванчиков. Их маленькие желтые цветки наполнены жизненной силой — они похожи на детей, которые спят, когда им хочется спать, и играют, когда им хочется играть. Их бледно-зеленые стебли нежно раскачиваются.

Под ярко-желтыми лепестками виднеются свисающие вниз оборки чашелистиков. Обыкновенные одуванчики. Обыкновенный одуванчик — вид-космополит, не являющийся эндемичным, который вытеснил произраставший здесь раньше корейский одуванчик, в Японии называемый одуванчиком региона Канто.

Он когда-то слышал об этом.

Но в действительности это не так.

Корейский одуванчик исчезает, потому что люди вторгаются в его среду обитания.

А обыкновенный одуванчик просто занимает освободившееся место, где раньше росли другие одуванчики.

Асагао думает, что это очень интересно.

Люди винят в исчезновении корейского одуванчика обыкновенный одуванчик, прикидываясь лишь свидетелями, но в действительности виноваты именно они. А обыкновенные одуванчики просто оказались достаточно стойкими, чтобы жить бок о бок с людьми. Поэтому их так много. Но даже если б обыкновенных одуванчиков не было, корейские одуванчики все равно исчезли бы.

Рядом с одним из желтых цветков виднеется красное пятнышко. Размером не больше ногтя, идеальная красная капля. Божья коровка. На ее спинке аккуратные черные пятнышки, как будто нарисованные кончиком тончайшей кисти. Асагао сощуривается, чтобы получше ее рассмотреть.

Кто придумал дизайн этого насекомого?

Это не кажется адаптацией к условиям среды. Какое эволюционное преимущество дает ярко-красное тело с черными пятнышками? Божья коровка не выглядит гротескно или странно, как некоторые другие насекомые, но ее внешний вид кажется не соответствующим законам природы. Он не должен был по- явиться.

Асагао смотрит, как божья коровка деловито карабкается вверх по листу. Он протягивает к ней палец, и насекомое прячется за стеблем.

Когда он поднимает взгляд, сигнал светофора уже зеленый. Асагао собирается сделать шаг на перекресток.

Входящий вызов. Посредник.

Мандарин начинает задаваться вопросом, что могло задержать Лимона, но он тотчас забывает об этом, когда выходит из зеленого вагона в расположенный за ним тамбур и видит парня в очках, сидящего на полу.

Поезд въезжает в очередной тоннель, и звук стука колес по рельсам меняется. Все погружается в темноту. Поезд как будто ныряет глубоко под воду, и со всех сторон его окружает давление.

Нанао сидит у стены рядом с дверями, глядя в сторону задних вагонов, его колени согнуты. Сначала Мандарину кажется, что он без сознания. Его глаза открыты, но их взгляд бессмыслен.

Мандарин сует руку в карман куртки, чтобы достать пистолет, но прежде чем он успевает это сделать, Нанао уже целится в него.

— Не двигайся. — Он все еще сидит на полу, но пистолет в его руке неподвижен. — Я выстрелю.

Синкансэн как пуля вылетает из тоннеля. В окне двери проносятся заливные рисовые поля, готовые к сбору урожая. Почти сразу же поезд погружается в темноту следующего тоннеля.

Мандарин слегка приподнимает обе руки.

— Не пытайся сделать какую-нибудь глупость. Я очень устал, я правда тотчас в тебя выстрелю. — Нанао все еще держит Мандарина на прицеле. — Чтобы сразу ввести тебя в курс дела — я нашел убийцу сына Минэгиси. Шершня.

Боковым зрением Мандарин замечает тележку с товарами. Девушки-проводницы нигде не видно.

— Это была легкая победа? Где она?

— В универсальной комнате. Это была трудная победа, — говорит Нанао. — Тебе ведь теперь не нужно избавляться от меня, правильно? У тебя нет причин на меня нападать.

— Вот как, — Мандарин пристально смотрит на Нанао. «Я мог бы его обойти — он открыт. Если получится, смогу отобрать у него пистолет». Он проигрывает эту сцену в голове.

— Как я и говорил раньше, нам лучше объединить усилия и работать вместе. Не будет ничего хорошего, если мы поубиваем друг друга. Это лишь обрадует кого-то другого.

— Кого?

— Я не знаю. Кого-то.

Мандарин продолжает стоять неподвижно, внимательно глядя на Нанао. Он раздумывает. Затем кивает.

— Ладно, я понял тебя. Убери пушку. Давай заключим перемирие.

— Я ведь и не объявлял вам войны. — Нанао медленно встает на одно колено и облокачивается рукой о стену. Другую руку он прижимает к груди и делает несколько глубоких вдохов. Драка с той женщиной порядком измотала его. Он осторожно осматривает себя. В штанине его брюк огромная дыра. На полу валяется что-то, похожее на игрушечный шприц. Заметив, что Мандарин с интересом рассматривает его, Нанао поспешно подбирает шприц с пола и швыряет в мусорное ведро. Затем убирает пистолет в кобуру на поясе.

— Это было какое-то лекарство?

— Она была профессионалом, так что я был уверен, что у нее есть антидот… Я едва не умер. Я рассчитывал на то, что она достанет антидот, если уколоть ее. Но я не был уверен.

— Почему?

— Я не знал… может быть, было уже слишком поздно… — Нанао несколько раз сгибает и разгибает руки, чтобы убедиться, что все действительно в порядке. Затем он наклоняется и пытается как-то подвязать порванную ткань своих штанов.

В кармане Мандарина раздается вибровызов телефона. Он достает его и смотрит на имя звонящего. Его тотчас охватывает тяжелое чувство.

— Это наш общий клиент.

— Минэгиси? — Глаза Нанао расширяются. Едва он начал возвращаться к жизни, как произнесение этого имени вновь лишает его сил. Он чувствует, как кровь отливает от его лица.

— Мы почти прибыли в Сэндай. Он звонит, чтобы в последний раз проверить.

— Что проверить?

— Чтобы дать мне понять, что, если я не скажу ему правду, он рассердится.

— Но что ты можешь ему сказать?

— Может быть, мне дать телефон тебе и ты сам все ему скажешь?

Мандарин отвечает.

Минэгиси не тратит времени на то, чтобы представиться:

— У меня к тебе один вопрос.

— Да?

— Мой сын в порядке?

Мандарин не знает, как отвечать на столь прямо поставленный вопрос.

— Мне недавно позвонил мой человек, — говорит Минэгиси. — И сказал, что с моим мальчиком в поезде было что-то не так. Он сказал: «Ваш сын выглядел странно; возможно, вам захочется проверить, всё ли с ним в порядке». Я ответил, что мой сын едет не один. Я нанял двоих людей, которым доверяю, чтобы сопровождать его. Не о чем беспокоиться. Но потом он сказал: «Возможно, вам следует быть осмотрительнее по части доверия этим людям. Возможно, они сейчас с ним, но ваш сын не двигался, и я не уверен, дышал ли он или нет».

Мандарин вымученно улыбается.

— Ваш человек, ждавший нас в Омия, ошибся, господин Минэгиси. Ваш сын просто спал. Возможно, из-за этого ему показалось, что он не дышит.

Он вздрагивает от мысли, что сейчас Минэгиси потребует позвать своего сына к телефону.

Нанао стоит рядом, слушая их разговор. Он явно нервничает.

— Мне только что пришло в голову, что один из иероглифов в слове «сын» — это иероглиф «дыхание»[101]. Ваш сын, несомненно, дышит, господин Минэгиси.

Минэгиси не слушает Мандарина. Он привык отдавать приказания и ставить условия. Советы и объяснения других, возможно, вообще не достигают его ушей. Все, что ему нужно от других людей, — это отчеты о выполненной работе.

— И потому, — продолжает Минэгиси, — просто чтобы удостовериться, что всё в порядке, вас для проверки будут ждать несколько моих людей на станции Сэндай.

«Так, значит, Момо была права». Мандарин слегка поеживается.

— Синкансэн там долго стоять не будет. Этого времени может не хватить для проверки.

— Тогда просто сойдите. Вы оба можете выйти в Сэндае вместе с моим сыном и моим чемоданом. Мои люди ждут вас на платформе. Я также нанял несколько ваших товарищей-профессионалов.

— Люди на платформе удивятся, увидев столько красивых молодых мужчин, выстроившихся в ряд, господин Минэгиси.

Начинает играть музыка, извещающая о прибытии на следующую станцию. Легкая и прихотливая короткая мелодия. Мандарин вновь натянуто улыбается.

— Если все идет так, как должно, то все это, конечно, излишне, но иногда подобных вещей просто не избежать. Так что я спрошу еще раз. Всё ли в порядке с моим сыном? И у вас ли чемодан?

— Да, конечно, — отвечает Мандарин.

— Тогда проверка закончится быстро. Все, что вам нужно будет сделать, — это показать моим людям моего сына и чемодан, и вы сможете сесть обратно в поезд.

— Что ваш сын дышит… да, я понял, господин Минэгиси.

После автоматического оповещения о прибытии по громкой связи раздается голос проводника, информирующий пассажиров, что поезд уже подъезжает к платформе Сэндай.

— Ты замолчал, — говорит Минэгиси на другом конце линии. — Что случилось?

— Объявление о прибытии на станцию было слишком громким. Мы подъезжаем к Сэндаю.

— Вы в третьем вагоне, верно? Мои люди ждут вас у выхода из третьего вагона. Когда поезд остановится в Сэндае, вы выходите, понятно?

— Ваш сын… в настоящий момент он в туалете, — быстро произносит Мандарин, не успев подумать, и тотчас неприязненно морщится. «Какое жалкое оправдание. Неужели у тебя не хватило ума на большее?»

— Еще раз — ваши инструкции: выйти из третьего вагона и показать моего сына и чемодан моим людям. Это всё.

— На самом деле у нас вышло недопонимание с одним из проводников, — торопливо говорит Мандарин. — И мы перешли в девятый вагон. Мы не успеем вернуться в третий вагон вовремя.

— Тогда в шестой вагон. Он прямо посередине между девятым и третьим. Вы же успеете вовремя, верно? Я скажу моим людям ждать вас у шестого. Выйдите из шестого вагона. С моим сыном.

— Хочу спросить просто из чистого любопытства, господин Минэгиси, — говорит Мандарин, стараясь заставить свой голос звучать как обычно. — Что случится, если ваши уважаемые люди решат, что с нами что-то не так? Я не могу себе представить, что они просто начнут стрелять…

— С моим сыном и чемоданом всё в порядке? Если да, то вам не о чем беспокоиться.

— Но ваши люди могут что-то неправильно понять… Если завяжется спор и мы начнем выяснять отношения прямо на платформе, это может привести к неприятностям.

— Для кого?

Мандарин не знает, как ему лучше ответить, и слова «Как быть с обычными горожанами?» застревают у него в горле. Он понимает, что не сможет сделать ничего для ни в чем не повинных свидетелей.

— В поезде много людей; может начаться паника, если люди услышат выстрелы.

— В поезде не так уж много людей, — просто отвечает Минэгиси.

— На самом деле, господин Минэгиси, практически все места заняты, — без колебаний лжет Мандарин. Он не думает, что есть какой-то способ, которым Минэгиси мог бы узнать, сколько человек сейчас едет на поезде.

— Они не заняты. Я скупил бо́льшую часть билетов.

— Вы… скупили их?

— Как только я узнал, на каком поезде поедет мой сын, я забронировал все доступные места.

— Все?.. — голос Мандарина срывается, когда он слышит эту неожиданную новость. Но затем к нему возвращается его обычный скептицизм. «Это не невозможно, конечно, но зачем ему могло понадобиться это делать?»

— Я хотел избавиться от как можно большего числа переменных. Понизить свои риски. Кто знает, что может произойти в синкансэне… Чем меньше в нем пассажиров, тем проще вам двоим довезти моего сына в безопасности. Разве я не прав?

«Совершенно не прав. Ты думал, так нам будет легче его защитить, но вместо этого он мертв». Мандарин борется с желанием рассказать Минэгиси правду. И, помимо прочего, среди небольшого количества обычных пассажиров в поезде едут несколько профессионалов. Стратегия выкупа свободных билетов, кажется, не принесла Минэгиси никакой пользы, и его сын поплатился за его предусмотрительность.

— Сколько же это стоило? — вместо этого спрашивает Мандарин.

— Не так уж много. В каждом вагоне по сто мест, так что получилось меньше тысячи билетов.

Мандарин хмурится. Его не удивляет, что финансовые стандарты у Минэгиси иные, нежели у него, — у большинства людей, которые нанимают его и Лимона, совсем другой уровень жизни, — но то, как он потратил деньги в данном случае, кажется ему глупым. Чего он этим добился? И почему не подумал о том, что проводникам может показаться странным, что большинство мест забронированы, но в действительности в поезде так мало пассажиров?

В телефоне раздается звенящий смех маленькой девочки. Скорее всего, это дочь Минэгиси от его любовницы. Мандарин не может увязать в голове мирную домашнюю сцену, которую он себе представляет, с кровавыми событиями, которые происходят сейчас в синкансэне. «Как может Минэгиси весело проводить время со своей дочерью, одновременно беспокоясь о том, что его сын и наследник в опасности? Единственное объяснение этому — то, что его система ценностей совершенно иная, нежели у обыкновенного человека, или же у него искажены понятия о душевных связях между людьми».

— Тем не менее ты сказал мне, что в поезде все места заняты, а это неправда. Ведь так? Синкансэн не заполнен. Лучше завязывай с ложью и преувеличениями. Я всегда тебя поймаю. И когда я это сделаю, тебе будет только хуже. Но я правда не хочу тебя пугать. Если в Сэндае не возникнет никаких проблем, все будет в порядке. Так что расслабься.

На линии воцаряется молчание.

Синкансэн начинает сбрасывать скорость, одновременно совершая плавный поворот.

Нет времени на раздумья. Мандарин быстрым шагом проходит через девятый вагон и входит в восьмой.

— В чем дело? — спрашивает идущий за ним следом Нанао, но Мандарин не отвечает. Он спешит вперед, время от времени кладя ладонь на подголовники сидений, чтобы не потерять равновесие из-за тряски замедляющегося поезда.

Несколько пассажиров снимают свои сумки с багажных полок под потолком, собираясь выходить в Сэндае. Когда Мандарин доходит до дальних дверей, из них появляется мальчик и делает шаг ему навстречу. «Уйди с дороги». Мандарин хочет проскользнуть мимо преграждающего ему путь ребенка, как вдруг тот обращается к нему:

— Вы ведь Мандарин-сан, верно? Лимон-сан искал вас.

«Ох, верно». Как он мог забыть про Лимона? Впрочем, сейчас нет времени на сожаления.

— Где он?

— Он сказал, что ему нужно срочно что-то уладить, и пошел в сторону задних вагонов.

Мандарин окидывает мальчика внимательным взглядом. Черные блестящие волосы, не разделенные на пробор, большие глаза, напоминающие кошачьи, правильный нос. «Еще один богатенький мальчишка».

Нет времени. Мандарин проходит через двери в тамбур. Он чувствует, как включаются тормоза синкансэна.

— Что ты собираешься делать? Куда идешь? Какой у тебя план? — тараторит Нанао.

Группа пассажиров стоит в тамбуре, ожидая остановки поезда. Они с удивленным недоверием смотрят вслед Мандарину и Нанао, когда те проносятся мимо.

Мандарин бросает взгляд на багажное отделение и хватает первый попавшийся черный чемодан — прочную крупногабаритную модель для заграничных путешествий, — гораздо больше того чемодана, который был у него и Лимона.

— Что ты собираешься с этим делать? — интересуется Нанао.

— У нас нет времени. Воспользуемся этим в качестве замены. — Мандарин приподнимает чемодан и, обойдя ожидающих высадки пассажиров, входит в седьмой вагон. Судя по всему, чемодан довольно тяжелый.

Мандарин проталкивается среди пассажиров, стоящих в проходе, — они бросают на него раздраженные взгляды.

Наконец они оказываются в следующем тамбуре. Там тоже стоит очередь из людей, которые собираются выходить. Здесь они и должны быть, между седьмым и шестым вагонами. Мандарин встает в небольшом отдалении от очереди. Нанао встает рядом с ним. Мальчик тоже не отстает от них.

— Слушай, — Мандарин поворачивается к Нанао и быстро объясняет ему: — Когда поезд остановится, нам нужно будет выйти на минуту на платформу.

— Это Минэгиси так сказал?

— Его люди ждут на станции. Я должен выйти на платформу с его сыном и его чемоданом. Его люди проверят, всё ли в порядке.

— Но это, — Нанао показывает пальцем, — другой чемодан.

— Верно. А ты — не сын Минэгиси.

— Что?

— Все, что нам остается, — это попробовать соврать, чтобы выпутаться из всего этого. И чемодан, и сын — фальшивки. Просто веди себя тихо, слышишь меня, просто стой рядом и ничего не делай.

Нанао и так стоит рядом, не в состоянии осознать, что ему говорит Мандарин.

— Я?

Замедляясь, синкансэн дергается, так что они все едва не падают вперед, затем назад. Мандарин не может удержать равновесие, опираясь только на ноги, и хватается за стену рукой.

— Ты прикинешься сыном Минэгиси, понял меня?

Поезд продолжает сбрасывать скорость, уже двигаясь вдоль платформы станции Сэндай.

— Но ведь… — Нанао начинает нервно озираться. — Что же я должен…

— Просто пойдешь со мной.

В их разговор неожиданно вмешивается мальчик:

— Разве не лучше было бы просто проигнорировать инструкции? Если вы не выйдете из поезда, эти люди не смогут понять, что с вами происходит, верно? А пока они не владеют ситуацией, полагаю, они ничего не станут предпринимать. Вы просто скроете истинное положение дел, оставшись внутри, и они ничего не успеют сделать до того, как синкансэн отправится.

«Разве ребенок мог бы сказать что-то подобное?» Мандарину это не нравится. В предложении мальчишки, конечно, есть смысл, но он не хочет сейчас менять свой план.

— Если мы не выйдем на платформу, эти люди войдут в поезд. Все они. Мы не хотим, чтобы это произошло.

Дверь открывается. Пассажиры начинают один за другим выходить из поезда.

— Идем, — говорит Мандарин Нанао.

Над платформой станции Сэндай раздается объявление о скором отправлении поезда, и в синкансэн заходят несколько новых пассажиров с багажом. Нанао следит за их движением боковым зрением, стоя рядом с Мандарином на платформе. Перед ними трое мужчин в костюмах. «Нас двое, их трое!» — в панике кричит его внутренний голос. Немного поодаль от них стоит мужчина с бритой головой, а за его спиной — еще двое мускулистых ребят, которые выглядят как борцы. Все они не спускают глаз с него и Мандарина.

— Похоже на штрафной удар в футболе. Несколько человек выстроились живой стеной. — Мандарин совершенно спокоен. Или, по крайней мере, он так выглядит. Его речь размеренна, а дыхание ровное.

— Вы, должно быть, Мандарин-сан, — говорит средний костюм; у него почти нет бровей и узкие глаза. — Много слышал о вас и вашем партнере. Нам поступил срочный звонок от господина Минэгиси. Он сказал, что мы должны приехать и проверить вас.

Несмотря на слова, произносимые мужчиной в костюме, его тон вежлив.

Нанао немного поднимает глаза и замечает проводника, стоящего чуть дальше на платформе. Молодой человек настороженно смотрит в их сторону, что нисколько не удивляет Нанао — конечно, происходящее совсем не похоже на обычную встречу. Точно не любовное свидание и явно не проводы друзей. Но проводник каким-то образом чувствует, что для него безопаснее соблюдать дистанцию.

— Ну что же, вот сын господина Минэгиси, вот его чемодан. Можете проверить. Синкансэн скоро отправляется. Мы можем уже вернуться? — нетерпеливо говорит Мандарин.

Обмануть людей Минэгиси насчет чемодана должно быть довольно просто. Мандарин просто должен утверждать, что это тот самый черный чемодан, и они, скорее всего, поверят ему. «Проблема во мне», — думает Нанао, не поднимая головы и разглядывая землю перед носками своих ботинок. «Сделай вид, будто ты — сын Минэгиси», — сказал ему Мандарин, но Нанао не представляет, как это сделать. Да и откуда ему представлять?

— Вы не будете против открыть чемодан?

— Он не откроется, — отвечает Мандарин. — Мы не знаем, как его открыть. Может быть, вы знаете, что там внутри? Тогда вы сделаете мне одолжение, сами его открыв.

Мужчина в костюме и без бровей ничего не говорит; вместо этого делает шаг к чемодану и наклоняется, чтобы его осмотреть. Его рука тянется к ручке и ощупывает кодовый замок. Он осматривает чемодан, как коллекционер осматривает редкую вазу, но, насколько может судить Нанао, не понимает, что это фальшивка.

— Что это за инициалы? — Оставаясь в полусогнутом положении, подручный Минэгиси поворачивает голову и поднимает взгляд на Мандарина.

На дне чемодана две наклейки с английскими буквами «ММ». Глянцевые, ярко-розового цвета. Выглядят так, будто могли бы принадлежать десятилетней девочке.

— Возможно, «М» — значит «Минэгиси», — голос Мандарина спокоен.

— А почему здесь две «М»? Господина Минэгиси зовут Ёсио.

— Я же говорю, «М», наверное, значит «Минэгиси».

— Нет, я про вторую «М».

— Вторая тоже означает «Минэгиси». Может быть, это какая-то шутка. Я хочу сказать, то, что имя Минэгиси — Ёсио — означает «хороший человек», тоже ведь можно принять за шутку. В любом случае это не я прилепил туда эти наклейки. Так что не спрашивай меня. Синкансэн скоро отправляется. Мы можем вернуться?

Из поезда больше никто не выходит, и никто в него больше не садится. На платформе остались только люди, которые ждут следующего синкансэна.

Костюм отрывается от изучения чемодана, выпрямляется, подходит прямо к Нанао и сосредоточенно его рассматривает.

— Он всегда носил очки?

От этого вопроса Нанао едва не выпрыгивает из собственной кожи. Он хочет сорвать с себя очки и с трудом подавляет это желание.

— Я попросил его надеть их, — отвечает Мандарин. — Я не знаю, какой информацией ты владеешь, но мелкий Минэгиси, — когда безбровый это слышит, его лицо слегка напрягается, — то есть сын господина Минэгиси, — поправляет себя Мандарин, — был в плену у очень опасных людей. А это значит, что он является мишенью. С высокой вероятностью в синкансэне присутствует кто-нибудь, кто попробует убить или похитить его. Так что я решил, что ему нужна маскировка.

— И вы придумали надеть на него очки?

— Именно. И некоторые другие мелочи. Он выглядит не так, как обычно, верно? — Мандарин кажется совершенно невозмутимым.

— Думаю, что да, — вежливо отвечает мужчина в костюме. Затем он достает свой телефон. — Он прислал мне фотографию своего сына.

На экране лицо сына Минэгиси. Костюм приподнимает телефон, чтобы сравнить его с лицом Нанао.

— Давай побыстрее, поезд отправляется. — Мандарин раздраженно взмахивает рукой.

— Он не очень похож на фотографию.

— Конечно, не похож. Мы ведь так над ним поработали, чтобы его никто не мог узнать. Волосы, очки… Ладно, нам пора. Скажи господину Минэгиси, что всё в порядке. — Мандарин кладет руку на плечо Нанао и тянет его в сторону поезда. — Пойдем.

Нанао кивает. «Не могу дождаться окончания этого спектакля». Он изо всех сил старается сохранять самоуверенный вид, чтобы не выдать своего облегчения.

Вдруг безбровый человек произносит неизвестное имя. Нанао едва не пропускает его слова мимо ушей, думая, что он обращается к кому-то другому, когда его вдруг осеняет, что это может быть именем сына Минэгиси, и он поднимает глаза. Судя по всему, его догадка оказалась правильной.

— Полагаю, только твой отец знает, как его открыть, верно? — спрашивает его мужчина.

Нанао делает глупое лицо и кивает.

— Да, я вообще понятия не имею.

Но затем он чувствует, что должен сделать что-то, кроме как просто стоять. Его беспокойство возвращается. Особенно не раздумывая, Нанао протягивает руки к чемодану и начинает крутить колесики кодового замка.

— Если б его можно было открыть, просто поиграв с цифрами…

Колесики с цифрами кода щелкают, когда он лихорадочно их поворачивает. Почему-то ему кажется, что эта демонстрация сделает его неведение более правдоподобным. Классический случай: когда кто-то хочет вести себя как обычно, он ведет себя неловко и неестественно.

Нанао не думает, что есть хотя бы малейший шанс, что его возня с замком может привести к правильной комбинации. «Никто бы не сумел случайно набрать верную комбинацию, и я — в последнюю очередь, с моей-то удачливостью». Но он совсем забыл про закон Мерфи: проверка случайных комбинаций не разблокирует замок, только если ты не хочешь, чтобы замок не открывался.

Чемодан распахивается.

Из-за того, что Нанао слишком резко поворачивал колесики, едва они встают в правильное положение, как крышка чемодана буквально отлетает, и из него извергается лавина женского белья.

Безбровый подручный Минэгиси застывает, как и другие парни в костюмах, бритый налысо мужчина и двое борцов. Неожиданное зрелище не укладывается у них в головах. Но они, по крайней мере, сразу понимают, что этот чемодан, полный нижнего белья, принадлежит не Минэгиси.

Даже Мандарин выглядит ошеломленным. Относительное спокойствие сохраняет только Нанао. Он уже давно привык к таким внезапным ударам судьбы. Он, конечно, немного удивлен, но в большей степени его чувства могут быть описаны удрученным «ну вот, опять», или лучше — «я так и знал». Нанао вскакивает с платформы и запрыгивает в поезд, Мандарин бросается за ним. Едва они оказываются в тамбуре, как дверь за их спинами закрывается, и синкансэн начинает движение.

В окне они видят, как безбровый мужчина в костюме подносит к уху телефон.

— Ну вот, — говорит Нанао, глядя на Мандарина, который с силой выдыхает. — Что нам теперь делать?

Синкансэн постепенно набирает скорость, не обращая никакого внимания на учиненный ими беспорядок на платформе и на их взволнованное состояние.

— Зачем ты открыл чемодан? — Мандарин смотрит на него с недоверием. Возможно, он думает, что у Нанао был в голове какой-то план и он что-то замышляет, но по его холодному взгляду и смертельно бледному лицу трудно что-либо прочесть.

— Мне просто показалось, что будет более убедительно, если я попробую открыть замок.

— Ты думал, что это будет убедительно?

— Если б я не смог набрать правильную комбинацию, они мне поверили бы.

— Но ты смог набрать правильную комбинацию.

— Так само получилось. Наверное, я просто везучий… — Нанао усмехается своей шутке. — Ну что ж, теперь они, наверное, подозревают, что что-то не так. По меньшей мере — что чемодан поддельный.

— Это вне всяких сомнений. С того момента как мы покинули Омия, градус доверия к нам начал падать. Сейчас он падает стремительно.

— Но поезд не останавливается до Мориока, так что сейчас мы в безопасности, — замечает Нанао. Он пытается отыскать луч надежды в окружающем их мраке, и хотя знает, что эта надежда иллюзорна, все равно отчаянно цепляется за нее.

— Лимон сказал бы то же самое. — Едва он произносит эти слова, как тотчас добавляет: — Кстати, где Лимон? — Оглядывается и показывает пальцем на стоящего в тамбуре школьника. — Эй ты, ты сказал, что Лимон пошел в сторону задних вагонов.

«Он все еще здесь?» — удивленно думает Нанао. Мальчик все это время слушал его и Мандарина и был свидетелем того, что только что случилось на платформе в Сэндае. Он должен понимать, что происходит что-то опасное, — но не убегает и не сообщает никому из взрослых. Кажется, он просто крутится возле них. «Где его родители?» Мальчик выглядит как опрятный, хорошо воспитанный школьник, но, возможно, у него есть какая-то подростковая беспокойность, из-за которой он испытывает тягу ко всему неправильному. Нанао пытается представить себе, что бы это могло быть. Или, может, ребенок просто хочет похвастаться своим друзьям безумными вещами, которые он видел в поездке на синкансэне?

— Да, — мальчик кивает. — Ваш друг побежал туда, — он показывает в сторону шестого вагона, — как будто что-то забыл.

— Может быть, он вышел в Сэндае? — говорит Нанао первое, что приходит ему на ум.

— Зачем бы он стал это делать?

— Я не знаю, может быть, ему все это надоело и он решил выйти из игры?

— Он бы так никогда не поступил, — тихо отвечает Мандарин. — Он хочет быть полезным поездом.

— Дедуля, с которым я ехал, тоже пропал, — говорит школьник, по очереди переводя взгляд на Нанао и на Мандарина. — Что здесь происходит?

Мальчик похож на старосту класса или капитана команды, оценивающего настроение группы, прежде чем отдавать распоряжения и делегировать ответственность.

— А, и еще… — Он слегка поднимает руку, привлекая их внимание.

— Что еще?

— Насчет того, что вы сказали минуту назад: следующая остановка не Мориока.

«Что?!» Услышав это, Нанао едва не вскрикивает.