Еще задолго до полустанка Виктор Нукеров собрал рюкзак. Дорога спускалась с водораздела. С одной стороны вблизи вагонных окон проносился каменистый срез железнодорожной выемки, с другой мелькали макушки лиственниц. Поезд разогнался под уклон, колеса едва успевали отсчитывать рельсовые стыки.

В тамбуре толпились пассажиры. Здесь сквозило, и табачный дым не скапливался. Среди курильщиков был и сосед Нукерова по купе. Виктор сыграл с ним несколько партий в шахматы — для мимолетного дорожного знакомства вполне достаточно.

— Уже сходите? — поинтересовался тот, помогая Виктору опустить на пол тяжелый рюкзак.

Вязаная шапочка с хвостиком (торчащим посередине) и очки в массивной оправе делали попутчика Нукерова похожим на научного работника. Во всяком случае, именно такое впечатление сложилось у Виктора с первого взгляда. Позже выяснилось, что он не ошибся. В поезде ехала группа геологов и геофизиков из московского научно-исследовательского института. Мельком Нукеров услыхал фамилию своего партнера по шахматам — Шкарупа. Фамилия довольно редкая, и Виктор не сомневался — это и был тот самый Шкарупа, кандидат геолого-минералогических наук, о семейных делах которого зимою шло много разговоров и перетолков в экспедиции. Женщины из отдела, где работал Виктор, Шкарупу ни в чем не винили: «Мужчине поволочиться за молоденькой греха нет». Ее же судили строго: «Они теперь совсем бесстыжие стали, чуть не нагишом ходят». Словно прежде, когда носили длинные платья, не было разводов.

Впрочем, до развода, кажется, не дошло. Вмешались профсоюз и партком, совместными усилиями отстояли семейное благополучие кандидата наук.

Нынешней весной молодая геологиня, виновница скандальной истории, перевелась в таежную экспедицию. До этого работала где-то на Южном Урале в разведочной партии. Сейчас она возглавляет поисковый отряд, тот самый, где три года назад начальником был Нукеров. Работая теперь в плановом отделе, Виктор продолжал интересоваться делами своей прежней партии. Если бы он захотел, то мог и увидеть новую геологиню в управлении — плановички специально ходили в библиотеку фондов взглянуть на нее, когда она перед выездом в поле рылась в старых отчетах. Вполне может случиться, что он еще встретит ее у источника: геологи непременно завернут туда опробовать минеральную воду.

Ничуть не удивила его и встреча со Шкарупою. Тот каждое лето появляется в здешних краях: институт, где он работает, с давних пор курирует таежную экспедицию. Оба они в разгар полевого сезона очутились на перекрестии дорог геологов и ученых. Чему тут удивляться? Скорее уж случайным можно признать то, что они не были знакомы прежде: как-никак в таежке Нукеров работал добрых четыре сезона.

Шкарупа нисколько не походил на сладострастного старикашку, каким Виктор представлял его себе. В ошибку ввела фраза, оброненная кем-то из женщин в отделе:

— А ей он, старый хрыч, нужен? Денежки его и звание!

Кем-кем, а старым хрычом Шкарупу не назовешь. Возраст — немного за сорок — выдавала только редкая седина да глубокие складки вдоль щек. Легко догадаться, что Шкарупа соблюдает режим, не распускает брюха — жилистый, подобранный. Наверное, до сих пор занимается спортом, скорей всего теннисом, волейболом, а зимою коньками или лыжами. Не так уж много физической мощи отпущено ему природой, но то, что дано, не транжирит попусту.

Пожелай этого Виктор, они могли бы познакомиться ближе — им нашлось бы о чем говорить помимо шахмат. Но у Нукерова были причины, почему он не захотел назвать место своей работы. Шкарупа непременно спросил бы, в какую партию Виктор едет, и пришлось бы объяснять, что он теперь не полевик, из-за болезни сидит в плановом отделе, крутит арифмометр и едет сейчас не на полевые работы, а в отпуск — лечиться. И тут уж само собою возникал вопрос: почему же он едет лечиться не в санаторий, как следует больному, а в тайгу! Что за блажь? Виктору теперь и самому эта затея представлялась неумной.

— Закурить не желаете? — предложил Шкарупа.

— Спасибо. Не курю.

— Виноват, вы же говорили. — Шкарупа произнес это таким тоном, словно и впрямь считал себя обязанным помнить, курит его сосед или не курит. — Подъезжаете?

— Два перегона осталось.

— Жаль. Сразились бы в шахматишки. Нам еще три часа париться в этой духотище.

У Шкарупы было мальчишеское пристрастие ко всяким эффектным безделушкам: на поясе он носил компас в кожаном чехле, из кармана куртки высовывалась эбонитовая ручка большой семикратной лупы, в боковом кармашке, какие обычно нашивают на ковбойских штанах, держал нож с разноцветной наборной рукояткой. Все эти вещи в поезде были не нужны, кроме ножа — им Шкарупа резал хлеб и колбасу. По тому, с какой любовью он обращался со всеми этими предметами, Виктор заподозрил, что в чемодане у Шкарупы должны лежать и бинокль, и пистолет, да мало ли еще какое снаряжение. Свою слабость Шкарупа даже подчеркивал, сам вслух подсмеивался над собою.

Между ними за все время не было сказано ничего значительного, но оба испытывали друг к другу симпатию. Пока они, стоя в тамбуре, перебрасывались ничего не значащими фразами, Виктор пытался сообразить, кого же напоминает ему Шкарупа. У кого из знакомых похожая, чуть ироническая и вместе с тем любезная улыбка? Но так и не вспомнил. Напоследок они пожелали друг другу счастья, обменялись рукопожатием, Виктор лишний раз убедился, что рука у Шкарупы крепкая. Едва ли столь уравновешенный человек способен увлечься юбкою до такой степени, чтобы поставить на кон свое доброе имя и благополучие семьи. Впрочем, и это заключение тоже было зыбким: нельзя же судить о человеке, с которым познакомился мимолетно за шахматной доской? Не может ведь приверженность к сицилианской защите свидетельствовать о порядочности или непорядочности человека. Да и как судить, кто в этой истории вел себя порядочно, кто не порядочно, если Виктор слышал о ней только пересуды плановичек. И не до этого сейчас было Нукерову. Едва за кандидатом наук закрылась дверь, Виктор позабыл про него. Другие курильщики не были знакомы ему, их присутствие не мешало думать. Виктора беспокоило только одно: ему поневоле приходилось вдыхать папиросный дым от чужих затяжек. Врач утверждал, что при его заболевании вредно даже и это.

— Облитерация сосудов, батенька, — процесс необратимый. Но страшного ничего нет. С вашим заболеванием жить да жить. Если, конечно, беречься. Не хотите попасть под нож — перемените работу и непременно бросьте курить. Иначе — лечение насмарку. Помните: ни папиросного дыма, ни долгой ходьбы, а главное, не охлаждать ноги — и проживете сто лет, — напутствовал хирург из поликлиники, где Нукеров проходил комиссию.

Разговор этот состоялся три года назад. Тогда Виктор не поверил врачу. Чушь! Не может быть, чтобы в его организме вдруг начался какой-то необратимый процесс. Но работу ему все же пришлось сменить. В медицинской справке, которую они выдали в поликлинике, было сказано: «Может быть использован на работе, не связанной с ходьбой и переохлаждениями». Для рядового геолога-поисковика, каким был Нукеров, такой работы по специальности не было. Его перевели в плановый отдел.

Он был уверен — временно. Иначе подыскал бы себе что-нибудь другое. Виктор был убежден, что стоит ему один-два сезона не съездить в поле, а подлечиться, и он опять станет стопроцентным полевиком. Знания и навыки за это время не растеряет. А чем заниматься во время вынужденного перерыва, ему безразлично. Нужен был человек в плановый отдел — и он согласился.

Советами врача он пренебрег. Жить сто лет с оглядкой: того не делай, другого не позволяй — не устраивало его.

Однако вскоре ему поневоле пришлось вспомнить напутственные слова хирурга. Боль в ногах обострилась. Он впервые поверил, что угроза была серьезной. Ложиться под нож не хотелось. Виктор бросил курить и начал лечиться всерьез. Прочитал несколько популярных брошюр и статей. Неожиданно для себя открыл, что его болезнь несмотря на трудно выговариваемое название — облитерирующий эндартериит, очень распространенная, в обиходе ее называют перемежающейся хромотой. О том, что облитерация сосудов — процесс необратимый, говорилось во всей медицинской литературе, какую он прочитал.

Но Виктор не поверил никому. Да и многие больные, с которыми он знакомился в санаториях и поликлиниках, тоже отрицали заключения медиков: по их рассказам случаев полного выздоровления сколько угодно. Нужно только суметь отыскать свое, единственно верное средство, и оно поможет, исцелит. А какое оно, это средство, не подскажет ни врач, ни знахарь — ищи сам.

Первые же радоновые ванны принесли Нукерову недолгое облегчение, и он поверил в целебную силу минеральной воды с одержимостью фанатика. Среди больных наибольшей славой пользовались малоизвестные «дикие» курорты.

Вот и сейчас. Виктору разумнее было ехать в Пятигорск или Цхалтубо — ему предлагали льготную путевку на выбор.

— Такого случая никогда больше не представится, — уверял председатель месткома. — Это просто из ряда вон счастливый случай.

Если бы Виктор поехал по льготной путевке, ему бы еще оплатили и по больничному листу, а так он ехал в отпуск за свой счет.

Но у него были особые надежды именно на этот источник. Нукеров сам открыл горячую воду три года назад, когда еще не был больным, а работал в поисковой партии начальником отряда. Вернее, первым минеральную воду обнаружил путевой обходчик Иннокентий Бакшеев. Зимою он белковал и случайно наткнулся на горячий ключ.

Летом он рассказал геологам про выход горячей воды с дурным запахом. По приметам, какие сообщил Бакшеев, Виктор легко отыскал источник. Воду опробовали, сделали химический анализ. Результаты Виктор занес в отчет и позабыл про источник.

Вспомнил про серную воду прошедшей зимой и написал Бакшееву письмо. Спросил, держит ли тот по-прежнему лошадь и согласен ли помочь Виктору.

Ответ пришел скоро. Бакшеев обещал дать хоть двух коней и порадовал Виктора: оказывается, лечебное свойство воды уже испытано, из Ксеньевки приезжали лечиться двое паровозников, знакомых Бакшеева. Какой-то Игнашка Пахомов «туда еле на карачках дополз — обратно козлом прискакал». Жаль, не написал Бакшеев, какою болезнью мучился этот Игнашка.

Из письма же Виктор узнал: палатка не потребуется — вблизи источника мужики срубили зимовейку. Так что жить будет где.

Люди из тамбура разбрелись. Виктор остался один и заранее открыл дверь. Дорога извивалась так, что одновременно можно было видеть и голову и хвост поезда. В глазах рябило от малиновых цветов кипрея, росшего вдоль насыпи. Рядом с вагоном беспрерывно тянулись телеграфные провода. За ними частили осиновые и березовые стволы. В прогалах открывалась даль — скудная лиственничная тайга, кочкарник, топи… Здесь была зона вечной мерзлоты. Железная дорога пересекала главный водораздел азиатского материка: на север реки текли в Ледовитый океан, на восток и юг — в Тихий.

Глядя на угнетенные кривостволые лиственницы, на пролетающие мимо высокие стебли иван-чая, Виктор подумал, что вряд ли кто приедет в эту глушь еще, кроме него. Мало ли что могли наобещать друг другу люди, которые ненадолго познакомились на курорте. Никого из них эти обещания ни к чему не обязывали. Скорее всего придется коротать месяц одному.

С этой мыслью он начал спускаться на нижнюю ступеньку. Поезд замедлял ход. Гулко прогромыхал мост через речушку. В ее верховье ненадолго распахнулась унылая даль сопок и вновь закрылась ближним лесом. Показался знакомый дом с пристройками и огородом. За три года тут ничего не изменилось, разве что покрашенные в коричневый цвет стены бакшеевской казенной избы выцвели еще больше. Жена Иннокентия Бакшеева со свернутым флажком в руке встречала поезд. Виктор помахал ей, она равнодушно скользнула по нему взглядом, наверно, не узнала — мало ли кто машет ей из вагонов. Виктор спрыгнул с подножки еще до полной остановки. Ее, впрочем, и не было: буфера продолжали лязгать от торможения, а поезд уже снова набирал скорость.

За спиною прогромыхали последние вагоны. Пропитанные мазутом шпалы маслянисто блестели на жаре — они были не черные, а радужные.

Виктор увидал спешащего к нему Путинцева. Тот приветливо улыбался, вытирая платком потные залысины.

— Не побывал бы сам, ни в жизнь не поверил, что в центре Сибири возможна этакая жарища. Туркестан! — воскликнул Путинцев, протягивая руку и порываясь отнять у Нукерова рюкзак.

«Так вот же на кого похож Шкарупа. Не хватает только очков и шапочки», — догадался Виктор.

Они познакомились прошлой зимой.

Про Зилову Пустынь Нукеров услыхал от знакомых геологов. Вкратце сведения были такими. Курорт — дикий. Содержание радона в источнике не ахти какое высокое, но вода славится лечебными свойствами. Людей не отпугивает ни дальняя дорога, ни кошмарные условия на полном самообслуживании. Действует всего семь ванн в двух хибарках. Начато строительство корпуса на двадцать ванн, но когда оно будет закончено, неизвестно. Жилье есть — различные предприятия и организации Иркутска и Улан-Удэ самостийно понастроили в ущелье домишки и бараки, питаться можно в столовой, но лучше готовить самому, иначе за полмесяца — обычный срок лечения — позабудешь настоящий вкус пищи.

В сказки про костыли, развешанные по кустам, и брошенные на дороге, Виктор не поверил, но испытать на себе действие зиловой воды все же решил. Вреда от нее, во всяком случае, не должно быть. Через знакомых раздобыл путевку на февраль. Стоила она всего пятнадцать рублей и давала ему право на жилье — постель в общей комнате.

В Зилову Пустынь ходил автобус — старенькая многострадальная развалюха с одной передней дверцей. Он совсем выбивался из сил, одолевая подъемы. Пассажиров набралось много, половина стояли в проходе. Дорога была запущенной, много лет не ремонтировалась, водителю часто приходилось переключать скорости, на выбоинах сильно подкидывало, так что вскоре все утряслось — люди поустраивались на узлах и чемоданах.

Виктору посчастливилось занять место на сидении у окна. Когда миновал перевал, спустились в долину Иркута, справа открылась гряда снежных вершин — Тункинские Альпы. Стекло было в куржаке. Виктор подышал на него, оттаял большую дыру, чтобы и сосед мог видеть горы.

— Кавказ! — восхитился тот. Виктор мельком взглянул на него. В попутчике нетрудно было угадать человека, никогда не видавшего гор вблизи.

Виктор глядел на врезанные в белесую голубизну неба ослепительные зубцы. Несмотря на свои устрашающие размеры, очертания гор представлялись непрочными: казалось, стоит на мгновение отвести взгляд, и они исчезнут, как мираж. У самого уха Виктор слышал неровное дыхание своего попутчика. Тот поверх плеча Нукерова смотрел на скалы.

Въехали в лес, и гор не стало.

— Тоже на воды едете? — полюбопытствовал сосед.

Виктор ответил. Выяснилось, что направления у них в один и тот же пансионат.

— Путинцев Игорь Алексеевич, — назвался сосед и подал руку. — В Зиловку еду впервые. Будем осваиваться вместе — вдвоем веселее.

Они разговорились. Путинцев сказал, откуда он, назвал место работы. Поинтересовался:

— Если не секрет, с чем едете на воды?

Виктор назвал болезнь.

— Понятия не имею. Слышал только — скверная штука. Бедное загнивающее человечество. Десять лет таскаюсь по разным курортам — сложилось впечатление, что здоровых людей вообще нет. Меня экзема замучила. Пожалуй, самая распространенная болезнь века. Человечество стало нервным и возбудимым. Аллергия. Не правда ли, красиво звучит? Аллергия — значит неприятие чего-либо. Во всяком случае, сам я именно так понимаю этот термин. Организм не переносит чего-нибудь, возникает раздражение, зуд, боли. А что именно не переносит, узнать не всегда удается. Знал, так хотя бы оберегался.

У Путинцева была располагающая манера иронизировать над самим собою. Устоять под напором его дружелюбной болтовни было невозможно, Нукеров разговорился, что редко с ним бывало, и поделился с Путинцевым своими планами на лето. Игорь Алексеевич тотчас напросился в компаньоны.

К Зиловой Пустыни подъезжали в полдень. В левом притоке Иркута между скалами дымилась наледь. В одном месте под утесом дорогу залило водой, и хотя к этому времени она уже застыла, водитель не рискнул ехать по непрочному льду. Последние три километра добирались пешком. Никаких костылей, развешанных на деревьях и брошенных у обочин, разумеется, не было.

Путинцев резвился и ребячился.

— Бог мой! — поминутно восклицал он. От искреннего восхищения у него дрожал голос и глаза наполнялись влагой. — Какая изумительная чистота! Да здесь одним воздухом и тишиною от любого недуга можно исцелиться.

Видимо, он все же преувеличивал — иначе зачем бы ему потребовалось снова ехать лечиться, да еще в такую глушь.

Они шагали рядом со шпалами. Виктор старался не глядеть на сверкающий под солнцем рельс — слепило глаза.

— В команде объявились маловеры: «Не приедет!» «Не паниковать, — успокаиваю. — Геолог не подведет. Геология — наука точная. Сказал: ждите пятнадцатого, значит, и приедет пятнадцатого, а не четырнадцатого». Они, видите ли, боялись опоздать и прибыли на сутки раньше срока. Операция под кодовым названием «Пустынники» состоится строго по плану.

— Кто еще приехал? — спросил он.

— Павел Ильич и Каберов. Да вот и они сами, — показал Путинцев на двоих мужчин, вышедших из-за дома, где они прятались от жары.

Павла Ступова, агронома из какого-то северного района, Виктор узнал — запомнил по Зиловой Пустыни. Второй, с усталым и недовольным лицом, в защитных очках и распахнутой рубахе, был незнаком. Виктор разглядывал его с пристрастием: он по опыту знал, как трудно уживаются люди в небольших отрядах, надолго оторванных от прочего мира. А жить им придется в тайге, как геологам или топографам. Беда, если попадается неуживчивый человек. А похоже было, что именно такой тип навязывался к ним в компанию.

— Вот, прошу любить и жаловать, — смущенно и виновато произнес Ступов, кивая на пожилого крепыша, — прекраснейший человек. Пожелал присоединиться к нам. Я сообщил ему координаты встречи. Итого, нас четверо.

— Каберов, — назвался крепыш, подавая руку. — Случайно услышал про ваше намерение лечиться здесь. В Зиловой Пустыни познакомились с Павлом Ильичом. Потом списался с ним.

— Надеюсь, вода поможет вам. Важно, чтобы не было противопоказаний — печень там или сердце не хандрили. — Виктор и сам поразился тому, что вступал вроде бы в роль врача, ответственного за лечение. Серьезное, неулыбающееся лицо Каберова невольно настраивало на официальный лад.

Но и помимо этого, Нукеров признавал себя ответственным за исход операции «Пустынники», как назвал эту затею Путинцев. Из всех четверых Виктор один представлял обстановку, в которой им придется жить. И сказывалась многолетняя привычка быть начальником отряда. Он придирчиво оглядел своих напарников. Ему не нравилось, как они одеты. Путинцев так и вовсе походил на дачника, только что сошедшего с пригородной электрички. У такого от любых, погодных и прочих, невзгод одно спасение — обратный билет в кармане.

— У вас есть что-нибудь, кроме этих плетенок? — спросил Виктор.

— Импортные босоножки, как раз на лето, — похвастался Путинцев и поднял ногу, чтобы все могли оценить.

Именно этого и боялся Виктор. Сколько он ни растолковывал в письмах про тайгу, ни напоминал, — в представлении горожан тайга так и осталась зоною пригородного отдыха. Босиком, что ли, он думает топать через болота? Босоножки, хоть они и заграничные, расползутся на первом же километре.

— Вам мало одной экземы, хотите ревматизм прибавить? — спросил он.

— Каюсь, опростоволосился, — охотно признался Путинцев.

— Какой у вас размер?

— Сорок второй.

— Пойдете в моих ботинках. У меня есть резиновые сапоги.

Мысленно Нукеров представил и все остальное: эти олухи навезли с собой уйму ненужного барахла, а вещей необходимых у них не окажется. Да еще этот брюзга пристал к ним. Виктор вряд ли бы сумел объяснить, почему его раздражал Каберов. Но преодолеть неприязнь не мог. Заодно разозлился и на Ступова: зачем было разбалтывать кому попало про источник.

Семья Бакшеевых занимала одну половину дома, вторая половина летом пустовала. Зимой в ней держали кур и телка. Застоялый запах куриного помета прочно впитался в половицы. Он и сейчас держался стойко, хотя все окна и дверь были распахнуты настежь и по комнате все время гулял сквозняк.

На пол настелили газет. Виктор принялся сортировать добро, привезенное остальными. Он не ошибся: лишнего набралось изрядно. Но особенно много было консервов в в стеклянных банках. Виктор отставил их в сторону.

— Битое стекло нам не понадобится.

Зато таких продуктов, как мука и сушеные овощи, никто не догадался взять.

Три года назад, когда геологов подвели вертолеты, отряд Нукерова выручал Иннокентий Бакшеев. Он закупал для них продукты в передвижной лавке-вагончике и отвозил в лагерь поисковиков. Виктор зачислил его в штат и платил ему ставку маршрутного рабочего. И сейчас надежда была на него же: оставят ему денег, он закупит, что надо, а старший бакшеевский парнишка подбросит им на лошади. Большого разнообразия в лавке не бывает: залежалые пряники, слипшиеся конфеты-подушечки, ржавая селедка, — но крупу и муку купить можно.

Куда хуже обстояло с постелями. Кроме Виктора, необходимое было только у Ступова. Остальные, должно быть, рассчитывали на гостиницу. Путинцев захватил, правда, две простыни и подушку-думку, а Каберов вовсе ничего не взял.

— Вы же писали: «Берите то, что взяли бы с собою, если бы собирались по ягоды с ночевкой», — оправдывался Путинцев. — Я однажды ходил.

— И брали простыни?

— Ничего не брал — прокоротал ночь у костра.

— Двадцать дней не прокоротаете.

Но этот хоть признавал себя виноватым, а Каберов тот даже возмутился:

— Что же я обязан был и тюфяк везти?

Виктор хотел уже вспылить, но вмешался Путинцев:

— Ничего не поделаешь: провинились, так сами будем и выпутываться… Может, у хозяина что-нибудь раздобудем.

Бакшеев выручил: выделил им старую медвежью шкуру и тулуп.

Виктор с хозяином зачем-то ненадолго вышли во двор. Ступов, понизив голос до шепота, предложил:

— Нужно отблагодарить хозяина. Как считаете: по гривне сложиться, не мало будет?

Путинцев вдруг растерялся, полез сразу же в карманы искать бумажник.

— А разве заранее не договорились? — поинтересовался Каберов. — Я во всем предпочитаю точность и ясность — десять, так десять. Чтобы потом вдвое не заломил. И не платить сразу — сначала задаток дадим. Так надежнее.

Путинцев извлек наконец бумажник. Похоже, он и не слышал того, что говорил Каберов.

— Полагаю — с меня больше всех причитается, — начал он.

— Это почему?

— Как бы сказать… — замялся Путинцев, неловко в вытянутых руках раскрывая бумажник. — Наполовину все лишние хлопоты из-за меня: я меньше всех полезных продуктов захватил, и постели у меня же не оказалось. Так что…

— Постель — мелочи, — сказал Каберов. — Этак мы сами балуем народ: за каждый пустяк платим.

— Ничего не попишешь — хозрасчет, — рассмеялся Ступов.

Каберов без улыбки, строго взглянул на него.

— Это не остроумно. Если мы сами будем надо всем иронизировать, что останется делать другим. Так любое полезное начинание можно опошлить.

— Помилуй бог, и в мыслях не имел насмехаться. Я к хозрасчету самые нежные симпатии питаю. Просто пошутил.

— Не всякая шутка уместна.

Нукеров возвратился в избу один.

— Виктор, мы тут без тебя толковали, как с хозяином будем рассчитываться?

— Рассчитываться? — недоуменно переспросил тот.

— Он нам лошадь дает, продукты будет покупать — не даром же.

— Об этом после. Что-нибудь придумаем. Сейчас не вздумайте с деньгами лезть — обидится.

— Странный человек, — пробормотал Каберов. — На что обижаться? Хуже бы не вышло.

Вечером затеяли ужин. На столе появились две бутылки: «Столичная» и «Московская». Одну выставил Путинцев, вторую — Ступов. У Виктора в рюкзаке лежала фляжка спирту, но он решил пока придержать ее. Спирт в тайге еще может понадобиться. Мало ли какой случай. Да и пить много не к чему: утром нужно выйти пораньше. Он по давней привычке думал и решал за всех, как будто и в самом деле был здесь ответственным.

Позвали хозяина с хозяйкой, но пришел один Иннокентий.

— Она у меня не охотница, — оправдывался он за жену. — Спать легла. Ей скоро подниматься, корову доить.

Вся бакшеевская орава давно улеглась спать, один старший парень крутился во дворе, заглядывал в сени, в избу, как будто нарочно попадался на глаза Виктору. Но тот, поглощенный своими заботами, не замечал парнишку. И только сейчас сообразил: это же и есть Гриша.

Три года назад в периоды коротких наездов на временную базу у Виктора завязалась дружба с тринадцатилетним хозяйским парнишкой. Тот буквально липнул к геологу, не отставая от него ни на шаг.

— Гриша! — позвал его Виктор.

Мальчишка расплылся в счастливой улыбке. В свои тринадцать лет он был куда бойчее: тогда бы он не стал ждать, пока Виктор вспомнит про него, — давно бы уже повис на шее.

— Тебя не узнать. — Виктору хотелось как-то загладить вину. Он за все время, когда переписывался с Бакшеевым, ни разу не вспомнил про мальчишку.

— Вытянулся, — сказал старший Бакшеев. — Все вас вспоминал: посоветоваться хочет, куда на будущий год поступать.

В чуточку раскосых чалдонских глазах шестнадцатилетнего парня светилось прежнее восхищение геологом. Ни в каком совете он не нуждался. Ждал одного, чтобы Виктор одобрил его выбор — только на геологический. Зато у самого Виктора не было теперь той убежденности. Одно дело советовать пацану, другое взрослому парню. А может быть, неуверенность возникла из-за болезни: сам на работе охромел, а другому советуешь.

Виктор смущенно развел руками.

— Никуда он не поступит — троек нахватал, — сказал Иннокентий.

— Подумаешь, тройки, — пробасил Гриша, — по немецкому, по литературе да по русскому. По остальным четверки, а по математике с физикой пятерки. На геологическом литература зачем?

— По-твоему, выходит: геологу можно быть неграмотному? — спросил Каберов.

— На сочинении срежешься, никуда не примут. Так что нажимай на грамматику — черт ее придумал, — посоветовал и Ступов, разливая водку.

— Ведущие — математика и физика, — защищался Гриша. — Ну, химия еще.

— Что верно, то верно: на математике с физикой любая профессия держится, — на этот раз поддержал его Каберов. — Но хороший специалист должен и писать грамотно.

Ступов всем придвинул налитые стаканы. Он сочно улыбался, причмокивал и потирал руки. Но заметно было, что делал это не столько от нетерпения, сколько по привычке.

При электрическом свете казалось, будто за окнами черным-черно. На самом деле ночь была светлая — в раскрытую дверь виднелся блеклый и чуточку розовый окоем.

— Но ведь образование нужно не за тем только, чтобы получить специальность.

— А для чего еще? — Каберов взглянул на Путинцева с неприязнью, словно вдруг узнал в нем своего давнишнего врага.

Гриша — он было уже вышел в сени — вновь заглянул в избу.

— Папка, куда опять старая подпруга запропастилась?

— Всегда у тебя так, утром запрягать, а он не знает, где сбруя. В стайке — где же еще быть.

Гришины шаги удалялись, донесся скрип отворяемой двери сарая. Все почему-то внимательно прислушивались к этим затихающим звукам, таким отчетливым в ночи.

— Худого про парня не скажу, — похвалился Иннокентий. — Боюсь, в городе не избаловался бы. И отпускать жалко от себя, а подумаешь, так не вековать же ему возле нас посреди болота.

— А у меня дочь кончила школу — не решила, куда поступать, — сказал Каберов. — Ей, видите ли, не специальность нужна — образование. — Он опять недружелюбно взглянул на Путинцева, словно заподозрил, не тот ли внушил его дочери эту мысль. — Чужих детей легко воспитывать. Свои-то есть?

Путинцев неожиданно растерялся.

— Как вам сказать… Дочь у меня растет. Тоже нынче должна поступать. Я ведь к тому… — он как будто оправдывался перед Каберовым, говорил с запинкой, — нельзя же так утилитарно смотреть на образование. Это в нашу пору со школы внушали: учиться необходимо потому, что в жизни потребуются знания — ремесло, специальность осваивать. Время другое было. А мы до сих пор этих же взглядов держимся. Образование должно еще и жизнь украшать, делать ее полнее, разнообразнее. Важнее привить детям тягу к знаниям, к искусствам. А научиться, чему необходимо, не так уж сложно.

— Пустые слова, — отмахнулся от него Каберов. — Окончит вуз, получит диплом, специальность, потом пускай развивается — никто не мешает.

Не будь Каберов так неприятен Виктору, он, скорее всего, поддержал бы его. Из институтов прежде всего должны выходить специалисты — тут и спорить не о чем. Но вызывающая манера Каберова говорить так, будто он один только и знает истину, невольно раздражала.

— Мы за разговором о деле забыли, — напомнил он.

Все разобрали стаканы.

Выехать рано, как наметили с вечера, не смогли — прособирались до обеда. Вовсю уже припекало, а они только уложили воз. Телега у Бакшеева самодельная — обычная деревянная рама, поставленная на баллоны от «Москвича». По хорошей дороге даже дряхлый Воронок повез бы на ней полторы тонны груза. Только хорошей дороги не ожидалось: половина пути — каменистый косогор, вторая половина — болота и старая гать. Последние тридцать километров — вьючная тропа.

Внутри ограды из земли там и сям выпирали гладкие валуны. К одному привалена колода, из которой поили скотину, на другом сложены для просушки расколотые лесины — заготовленные на тес подновить крышу сарая. Остальные камни в хозяйстве не использовались, разве что в ненастье по ним можно было скакать через лужи. Но только и луж во дворе никогда не скапливалось: почва была песчаная. Даже и в огороде картофельные гряды прорывались торчащими из земли камнями. У Бакшеева хватило сил очистить поле только от мелких обломков. А те, что остались, и трактор не выворотил бы.

Сейчас камни пригодились: на самом большом плоском валуне Виктор укладывал вьюки.

Гриша разложил во дворе дымокур и вывел Воронка запрягать. Воронок был старый и дошлый коняга. Уже тогда, три года назад, у него почти напрочь сгнили копыта — некуда было подковный гвоздь вогнать. А Бакшееву с его хозяйством без коня гиблое дело: ни на охоту сходить, ни за рыбой на заездок съездить, ни сено корове привезти.

Пашка — молодая чубарая кобыла, купленная прошлой весной, и должна была заменить отжившего свой век Воронка.

Старого мерина Виктор хорошо помнил. Сколько раз он выручал их в то лето. Конь был приметный: по темному боку, начиная от лопатки и вниз под брюхо, у него тянулась белая полоска, похожая на кварцевый прожилок. По этой примете бакшеевского мерина легко было узнать, окажись он даже среди табуна вороных коней.

Воронок сам наклонил свою умудренную голову, когда Гриша надевал на него хомут со шлеею. Пауты лезли даже в дым, мерин отчаянно мотал башкой, передергивал шкуру и беспощадно дубасил себя по брюху задними копытами — будто колотил в пустую бочку.

Видно, Иннокентий жалел молодую кобылу: первые два дня телегу будет тащить Воронок, а Пашка пойдет в поводу. Старого коня решил не щадить напоследок. Так подумал Виктор, но ошибся: если уж кого и не щадил Бакшеев, так это кобылу.

— Но, падла! Шевелись! — кричал Иннокентий на чубарую, выводя ее из сарая.

Виктор глянул на лошадь, и ему стало не по себе: кобыла ходила жеребая, должно быть, последние дни. Ступала лениво и осторожно, раздувшееся брюхо тяжело колыхалось в такт шагам. Продолговатые глаза затуманены сонной поволокой. Она апатично дожевывала клок сена, мимоходом выхваченный из яслей.

— Пашка попрет, — заверил Виктора Иннокентий. — Смело клади семь пудов и сам садись поверх вьюка. Музыку только громче поднимет, а потащит.

Показная грубость Бакшеева в обращении с кобылой не могла обмануть Нукерова: он достаточно хорошо знал Иннокентия. На самом деле тот на свой особый манер — по-хозяйски — влюблен в чубарую и дорожит ею, охотно оставил бы ее дома, если бы не пообещал Виктору в письме зимой. Не такой он человек, чтобы отказаться от своего слова. А предупреждать Виктора, чтобы он поаккуратнее обращался с жеребой кобылой, тоже не было нужды: в свою очередь Иннокентий достаточно изучил Нукерова и во всем полагался на него.

Сосны, из которых срублено зимовье, еще не побурели, потеки смолы светились на ошкуренных бревнах. Для четверых места с лихвою. Игнат с Николою сгрохали зимовье на совесть — если подновлять крышу, сто лет простоит. А в починке крыша нуждалась: за зиму лиственничное корье изрядно пострадало от ветров и снегопада. Ступов похвалился, что займется ремонтом. Отдохнет день-два и топор в руки.

Дальний угол нар заняли Путинцев с Каберовым: у них общая постель — медвежья шкура. Каберов накрывался тулупом, Путинцеву Виктор отдал свое одеяло. В спальном мешке он мог обойтись без него. Он и взял его из расчета, что кто-нибудь не привезет постели.

Неподалеку заржала Пашка, ей откликнулся жеребенок. И как будто только этих звуков не хватало — Виктор уловил свежий хвойный запах, который свободно проникал в распахнутую дверь. Сел на нарах, потряс головою, прогоняя остатки сонливости. На противоположную стену через оконный паз падал прямоугольник солнечного света. По тому, где расположен этот прямоугольник, легко было определить, что еще утро, солнце не поднялось высоко. Часы показывали начало восьмого.

Он свесил ноги, вытащил из-под нар рюкзак, извлек из него спидолу. Как был, в одних плавках вышел на крыльцо. Некоторое время стоял зажмурившись, ослепленный солнцем. На привязи у сосны с ноги на ногу переминался Воронок, возле другого дерева топталась Пашка. Жеребенка Виктор разглядел не сразу — тот будто затаился в тени. На таганке висели чайник и ведро, потрескивал костер.

Вот бы умилился сейчас Путинцев этой тишине и запахам, если бы не спал.

— Целительный воздух! — непременно воскликнул бы он.

Вчера и Ступов, и Каберов, когда все немного отдохнули после дороги, в один голос поддержали Путинцева: нет ничего целебнее утренней прохлады в сосновом лесу, и по утрам они непременно будут лечиться тишиною, воздухом и солнцем. А самих сейчас из пушки не поднимешь. И пользуется целебными благами спозаранку один Гриша, который и без того здоровее всех. А после, когда солнце поднимется выше, станет не лечение, а мука — от паутов негде будет спастись.

Виктор вытянул из корпуса спидолы антенну. Солнечный свет скользил по гибкому металлическому прутику. Передачу последних известий заканчивали, он захватил спортивный выпуск и сводку погоды. Про Восточную Сибирь не упомянули. Виктор переключил на другой диапазон, настроил приемник на знакомую волну. Он еще с вечера подумал: «Не проспать бы утром, когда выйдут на связь».

«Гранит, гранит! Я — рубин, я — рубин», — отчетливо раздалось из приемника.

Виктор сам не ожидал, что так разволнуется — сердце застучало внезапно сильно. Даже позывные не изменились. Похоже, и голос знакомый — Анатолия Карпунина. Три года назад Карпунин работал в отряде Нукерова коллектором и радистом. Радист он был липовый, как и большинство других радистов в отрядах, связь держал только открытым текстом, а если переходил на морзянку, безбожно врал и не успевал принимать то, что передавали ему.

На волну базовской рации Виктор не успел настроиться, вновь услышал Карпунина:

«Для вас ничего больше не имею. Связь кончаю».

Видимо, отряд, в котором теперь работает Карпунин, стоит где-то рядом: так отчетливо можно услышать только на близком расстоянии.

Виктор ясно представил себе, что сейчас происходит там, в лагере геологического отряда. Анатолий немного еще послушает, о чем разговаривают с базой другие отряды, потом настроится на волну «Маяка». Если передают классическую музыку, не станет выключать рацию — он меломан. Из спального мешка не вылезет, пока таборщица не загремит противнем, сзывая на завтрак. Карпунин выглянет из палатки, поведет носом.

«Опять вермишель с тушенкой».

«А чего я вам приготовлю? — обиженно накинется на него таборщица. — Чем дрыхнуть, пораньше встал бы, рыбки наловил».

«Завтра будет рыба», — пообещал Карпунин.

«Знаю я твои завтра».

Уж что верно, то верно: ни завтра, ни послезавтра Карпунин не поднимется рано. За все время, сколько работали вместе, Виктор не помнил случая, когда бы Анатолий принес хоть одного хариуса.

От костра нанесло знакомым запахом — тем самым, от которого в отряде воротил нос Карпунин. Честно говоря, вермишель и тушенка за лето приедались не одному коллектору — Виктор и сейчас еще не позабыл отвращение к этому запаху.

Гриша поел, напился чаю, Виктор помог ему оседлать коней. Недолго вразнобой слышался удаляющийся цокот копыт, изредка ржала Пашка. Потом и вовсе все стихло.

Налегке Гриша к вечеру доберется до балагана, где остался груз, в основном продукты. Два дня уйдет на обратную дорогу.

Воздух прогрелся, над камнями начало парить. Мошкариный рой столбом кружился над местом, где недавно топтались лошади.

— Завтракать! — крикнул Виктор.

Каберов в синем трико и красной майке вышел на зарядку. Он занимался каждое утро, упражнения выполнял старательно, неторопливо, вид при этом у него был важный и неприступный. Всякие шутки над собою он пресек в первое же утро, еще на полустанке. Впрочем, никто, кроме Ступова, и не пытался шутить. Место для зарядки он облюбовал в тени сосенок. Рядом с их тонкими вытянутыми стволами Каберов выглядел особенно грузным. Слышно было, как хрустели его суставы. Мошка и пауты донимали его, он беспощадно хлестал себя по голым плечам и шее.

После завтрака все направились осматривать «ванный корпус».

Горячая вода вытекала из расщелины под скалою, она била сильной пульсирующей струей. Зловонные пары клубились над источником. Здесь летали большие желтые комары. Они мгновенно облепили лицо и шею, будто специально подстерегали людей. Из выбоины в камнях вода растекалась несколькими ручейками. У подножья скалы образовалась трясина. Все подступы к ней были стоптаны сохатыми и оленями. Следы совсем свежие. Должно быть, имелось еще несколько выходов воды прямо в болоте — жирная черная грязь клокотала и пухла, то в одном, то в другом месте вскипали маслянистые пузыри и лопались, прибавляя вони. Правда, к запаху быстро придышались, и он уже не замечался. Да им всем и сама эта вонь казалась сладостной — сулила исцеление.

Игнат с Николою потрудились и здесь: настелили в болоте осинок, воздвигли невысокие прясла в две жердины, чтобы на них можно было сидеть, опустив ноги в нагретую солнцем лечебную грязь, насыщенную солями. Часть основного потока отвели по долбленой колодине. Сейчас устье ее было заперто дощатым вешняком. Виктор открыл его — желтовато-мутная вода хлынула в желоб, увлекая с собою мелкие песчинки. Она направлялась в бревенчатый сруб, на полметра врытый в землю. Вскоре он наполнился до краев. Из него вода самотеком уходила по отводной канавке и терялась в болоте. Сруб и служил ванной. На случай дождя над ним возведен навес из лиственничного корья. За год он сильно пострадал, нуждался в починке.

— Кто смелый — устраивайтесь, — предложил Виктор.

Все немного покуражились, уступая очередь друг другу.

— Итак: лечение начато, — объявил Ступов, поспешно сбрасывая с себя одежду. Потом с шумом рухнул в самодельную ванну — половина воды выплеснулась через верх. Он быстро окунул в воду и лицо. — Это чтобы комары не кусали, — пояснил он, — они на потное тело липнут.

Тишина убаюкивала. Издали приносились ленивые и смутные звуки не то бегущего ручья, не то шелеста осинок. В зимовье ни прохладно, ни жарко, все время немного сквозит в распахнутую дверь и ничем не заделанный оконный паз. Изредка залетит паут, потычется туда-сюда, наполняя зимовье металлическим гудом, потом стремглав вылетит в окно или же сядет на потолок и затихнет. И опять тишина. Виктор лежал на спальнике, расслабленный дремотою, которая была еще не сон, но уже и не явь. Отрадное чувство успокоения не покидало его — дорожные передряги остались позади и, видимо, сказывалось действие первой ванны.

Он уже засыпал, когда неожиданный звук, похожий на звон, встрепенул его. Отчетливо слышались удары молотка по камню.

«Вот и пожаловали «гости», — подумал Виктор, выглядывая в оконный паз.

Шагах в ста от зимовья на тропу вышли двое. У одного в руке молоток на длинном черенке, у другого гильза радиометра. И хотя оба одеты одинаково, ошибиться Виктор не мог; одним из маршрутчиков была женщина. Ее напарник — щуплый подросток. Он настороженно поглядывал в сторону избы. Женщина на ходу расстегнула полевую сумку, достала планшет. Оба остановились, разглядывая карту.

Виктор натянул брюки, рубашку и обулся. Каберов и Ступов мирно похрапывали. Путинцева не было в зимовье.

Он вышел на крыльцо и стал в тени, маршрутчики не сразу разглядели его. Они негромко переговаривались между собою, словно боялись кого вспугнуть. Виктор по опыту помнил неясное и тревожное чувство, какое всегда испытываешь, наткнувшись в маршруте на избу, не обозначенную на карте: бог ведает, кто построил ее в тайге и с какой целью.

— Похоже, тут есть живые, — сказала женщина, увидев наконец Виктора.

Голос прозвучал ровно и мягко, без испуга.

— Есть и живые, — сказал он громко.

Они подходили к зимовью, чуть замедлив шаги. На парне были залатанные штаны и вылинялая энцефалитка, распущенная поверх брючного ремня. Худощавое, мальчишеское лицо перепачкано голубичным соком и сажей: должно быть, на пути у них попадался ягодник и горелый лес. У женщины лицо было чистым — видимо, она недавно ополаскивалась в ручье. Выглядела она уставшей. Не дойдя нескольких шагов до крыльца, остановилась, обеими руками оперлась на молоток, словно на трость. Виктор и сам сотни раз точно так опирался на молоток, когда ненадолго останавливался в маршруте при случайной встрече с эвенками или топографами.

— Здравствуйте, — сказал парень. Поза у него настороженная, хоть он и старался не показать этого.

Женщина выжидающе поглядела на Виктора, вместо приветствия молча кивнула ему. Он заметил, что полевая сумка, оттягивающая ее плечо, расстегнута и правая рука женщины словно нацелена в нее. Виктор был уверен: в сумке лежит пистолет.

Он умышленно сделал резкое движение, широким и гостеприимным жестом приглашая геологов войти в зимовье.

— Милости прошу!

— У нас маршрут, — сказала она.

Хотя она и отказалась войти, явного испуга все же не выказала. Только правая рука так же настороженно лежала на раскрытой сумке. Он продолжал игру, теперь уже настойчивее жестом приглашал ее войти в зимовье. Она с недоверием смотрела ему в глаза. Тонкие пальцы нервно стучали по кирзовому верху сумки. Еще немного, и она выхватит пистолет. Ему зачем-то хотелось, чтобы она выхватила.

Все испортил Ступов. С заспанным, помятым лицом он появился в проеме двери.

— Добро пожаловать! — Его круглая физиономия с опухшими и разрумяненными щеками почему-то успокоила женщину — она застегнула сумку.

— Геологи-бродяги? — поинтересовался Ступов, жадным взглядом окидывая фигуру женщины.

— Геологи, — за них ответил Виктор. Ему вдруг стало стыдно за себя: зачем, собственно, ему понадобилось пугать ее. У него возникло странное чувство, что он давно знаком с нею. Она по-прежнему разглядывала его. Теперь уже без давешней подозрительности — можно подумать, что и она припоминала, не встречала ли его где-нибудь прежде.

— А вы — туристы? — спросил парень. Голос у него хриплый, простуженный.

— Можно назвать туристами. — Ступов весело подмигнул Виктору. — Гостям всегда рады.

Она откинула клапан сумки, достала планшет. Виктор не разглядел, был ли внутри пистолет. Карта была знакома ему до последнего штриха, он подался вперед и заглянул в нее. Планшет был изрядно потрепан и протерт на сгибах. Женщина машинально прикрыла от него карту, но тотчас устыдилась своего жеста.

— Километровка, — объяснила она. — Мы пришли горячий источник опробовать. А про зимовье ничего не слыхали.

Она карандашом легонько наметила крестик на планшете.

— Чуть выше, — подсказал Виктор, — ближе к обрывам.

Женщина быстро взглянула на него.

— А вы свободно ориентируетесь по карте.

— Еще бы, — не утерпел Ступов. — Ему тут каждая сосенка знакома: три года назад все здесь излазил.

— Три года назад на этой площади отряд Нукерова стоял. Они и открыли источник, — сказала она. — Вы не у Нукерова работали?

— А он и есть тот самый Нукеров, — опять не удержался Ступов.

Похоже было — женщина вновь насторожилась: очень все это показалось ей странным.

— Я думала…

— Вы думали: если Нукеров, так кавказец или татарин? Фамилия случайная — в детдоме наградили.

— В управлении слышала, что Нукеров не работает больше геологом. Случайно разговор зашел, когда с отчетом в фондах знакомилась. Странно, почему нас не предупредили, что рядом еще один отряд.

— А я не с отрядом — я в отпуске, — объяснил Виктор.

— В отпуске, — повторил парень и рассмеялся — решил, что это шутка.

— Да, да… — что-то припомнила женщина и смутилась. — Я слышала, в кадрах говорили. — Она прислонила молоток к стене и села на крыльце. — Досталось нам с Владиком сегодня. Полдня ломились через стланик. — Она бегло взглянула в лицо Виктору снизу вверх и улыбнулась доверчиво. — Вам не нужно рассказывать: сами знаете, какой тут стланик.

— Знаю, — сказал он. То, что ему теперь не нужно было продираться сквозь заросли и он уже никогда не испытает прежней усталости, как будто отдалило его от нее. — Где вы стоите? — спросил он.

— Там, — она махнула рукой в направлении устья распадка, — вертолетная площадка на косе.

Опасения Путинцева, что совместная жизнь под одною крышей четверых людей, мало схожих между собою, станет несносной из-за непримиримых стычек по любому поводу, не оправдались. Нельзя сказать, что зажили они дружно, но, по крайней мере, не мешали один другому.

В первые два вечера Ступов пробовал взять на себя привычную роль бесшабашного весельчака и всеобщего любимца: беспрерывно острил, вспоминал затасканные анекдоты, хохотал. Однако никто не поддержал его. На третий вечер он выдохся, примирился с молчанием и как-то завял. Видимо, подобное состояние было ему в тягость. По его просительному взгляду Путинцев угадывал желание пооткровенничать и старательно избегал оставаться наедине с агрономом. Меньше всего ему хотелось выслушивать чужую исповедь. А к Нукерову и Каберову Ступов и сам не рисковал подступиться: от них обоих веяло холодом за версту. А было похоже, Ступову есть в чем исповедаться: что-то мучило его и не давало покою. Вдруг он начинал прислушиваться и вскакивал с нар.

— Слышите?! Кто-то едет сюда. Может, это Гриша… Письма привезет.

Только тревога всякий раз бывала ложной.

И совсем уже терпимым оказался Каберов. Этот вообще способен молчать круглые сутки. Путинцева поражало и его спартанское пренебрежение к удобствам: ни одного худого слова не произнес он о тесноте зимовья. Совсем не увязывалось это с капризной требовательностью, какую он проявлял дорогой. А к пище так и вовсе был непривередлив — ел, что приготовят, с одинаковым аппетитом. Единственное, что соблюдал жестко, — режим. Весь день у него был расписан по минутам: зарядка, завтрак, отдых, ванна, снова отдых, прогулка, обед…

Забредать далеко в тайгу Путинцеву не требовалось: все, что он хотел увидеть, можно найти рядом с зимовьем. Да он не смог бы уйти далеко в своих босоножках. От резиновых сапог, которые предлагал Нукеров, он отказался: ходить в них тяжело и сильно преют ноги.

Начал взбираться по взлобку. На южном склоне было чисто, росли одни сосны, лишь кое-где в тени останцев да на дне сухих сейчас водомоин лепились осинки и ольха. Под ногами шуршал гравий, кожаные подошвы скользили по крутизне. Он не одолел еще и трети склона, как взмок. Мошка облепила лицо, лезла в глаза, виски и шея горели от укусов. Недвижимые облака, точно охапки ваты, сулили не прохладу, а душную истому и зной до самого заката.

На середине горы, среди леса возвышалась каменная баба, составленная из плоских и слоистых плит — будто кто нарочно сложил их здесь. Мох и трава росли в трещинах. Валунник у подножья бабы побурел, сплошь оброс сухим лишайником. Разделенные сквозными трещинами каменные блоки возвышались меж соснами с молчаливой выразительностью, точно живые. Вверху на них поселились молоденькие деревца, с теневой стороны камни облепила густая щетина багульника. Несколько поваленных стволов лежали на глыбовой осыпи, беспорядочно раскинув в стороны засохшие плети корней.

Путинцев долго сидел в тени. Он отдышался, пот на нем высох, мошка и пауты меньше досаждали ему. Он не отводил взгляда от обомшелых гнейсовых плит, почему-то они напоминали ему о вечности мира — волновали и успокаивали одновременно.

«Камни — это само время, — подумалось ему, — тысячелетия, спрессованные в сантиметры. Интересно, что сказал бы про это Нукеров, — он же геолог? Посмеялся бы надо мной».

Вырванные из каменистой почвы засохшие корни деревьев также не казались ему умершими. Их вид привлекал его даже больше, чем останки каменного надолба.

Его давно занимала одна мысль. Может быть, он близок к открытию чего-то необычайно интересного и важного — важного для себя: он вовсе не собирался поразить своим открытием мир. Ему хотелось для себя постигнуть, отчего так много выразительности в этих молчаливых изгибах омертвелой древесины. Или же все это видит один только он? Может быть, у него просто больное воображение?

Он мог часами рассматривать какой-нибудь вывороченный пень, и интерес у него не пропадал, ему не была скучно. Перед ним всего лишь дерево, рухнувшее от ветра. Откуда взялась выразительность у природы? Зачем она ей? Что и кому она хочет сказать? В нем ли самом скрыто это чувство или же оно действительно есть в извивах корней, а он только лучше других умеет разглядеть? Может быть, человек всегда подспудно ощущал родство со всею природой, а потом уже, когда у него появилось сознание, заново открыл в себе эту способность и нашел средства переносить свои чувства на полотно или на бумагу с помощью линий и красок?

Мысль, которую он никак не мог ухватить, давно мучила Путинцева. Каждому человеку свойственно желание видеть мир упорядоченным, лишенным бессмысленного хаоса. К этому же стремится все человечество: науки и философские системы позволяют находить связи между разрозненными явлениями. Отдельного человека могут удовлетворить примитивные представления, лишь бы они помогали ему считать окружающий мир подчиненным строгим закономерностям. У каждого свое житейское представление обо всем, и безразлично, что он скажет, сталкиваясь с непонятным: «Так создал бог» или «Такова диалектика развития». Спроси у него, что есть бог или та же диалектика, он и сам толком не знает. Ему просто необходимо верить, что есть сила, удерживающая порядок.

Здесь, на верху гнейсового останца, Путинцеву заметнее было, какие чудовищные усилия затрачены природой, чтобы отвоевать место у каменной тверди планеты. Выдранные из земли корни обхлестало ветром и ливнями, высушило зноем. Их рваные петли и скрюченные ростки еще недавно цеплялись за скудную почву. Может быть, все живое стихийно сознает цену недолгого утоления страстей. Поэтому и выразительность природы понятна человеку и впечатляет его — он и сам сотворен той же природой, маленький комочек общей ее плоти. Ее боль — его боль. Нужно ли удивляться, если линии и сочетания красок, какие известны природе, волнуют его, когда бывают перенесены на полотно. Для всего живого общи не только законы генетики, но и формы выразительности.

Рассуждения эти давно мучили его. Пробовал даже записать свои мысли. Ничего толкового не вышло: слишком много было неясного самому. Больше он не рисковал браться за перо, ждал, когда мысли оформятся сами собой, без усилий с его стороны. И называл это не ленью, а очень уважительно: поиском озарения. Но озарение почему-то не приходило.

Путинцев наконец оторвал взгляд от поваленного дерева. Топорик, пристегнутый на поясе, не снял. Пусть лесные скульптуры останутся такими, как есть. У него еще будет время выбрать то, что нужно. Вначале все осмотреть, ко всему приглядеться.

Внезапно — именно внезапно: его как будто кольнуло в грудь, едва он взглянул на нее — Путинцев увидел молоденькую сосенку, выросшую на краю отвеса. Тонкий ствол еще не зачерствел под грубыми наростами коры — весь светился и сиял смолистой желтизной. Корни распластались поверх камней, тугими жгутами оплели их, проникли в трещины. Самое начало ствола уродливо искривилось, огибая угол глыбы. Но дальше сосенка выпрямилась и как ни в чем не бывало выструнилась кверху. Как будто и не было на ее комле уродливого горба.

Точно так у иных бывает искалечено детство…

«Совсем как у Айки», — подумал он.

Девичья фамилия бывшей жены Путинцева почти историческая — Сусаннина. Всего одна лишняя буква «н» не позволяла ей ощутить полноту счастья. Со своей знаменитой фамилией она не рассталась и при замужестве. Под этой фамилией записали дочь — настояла жена. Велико было ее пристрастие и к редким именам. В пору, когда родиться дочери, Людмила ненадолго увлеклась оперой.

— Назовем Людмилой, как тебя, это тоже из оперы, — увещал ее Путинцев.

Но сбить ее было невозможно.

— Фи! Какая же это опера? Аида — это опера. Переупрямить супругу он не смог — в метрике записали Аида. Попросту девочку звали Айкой.

Потом он надолго потерял дочь из виду.

С Людмилой они прожили около четырех лет. А когда расстались, Путинцев с удивлением обнаружил, что у него не сохранилось почти никаких воспоминаний об этой поре. Он мог, конечно, принудить себя вспомнить о том, как они познакомились, как встречались, как проводили время, — но воспоминания эти не жили в нем, не волновали. В молодости он не походил на себя теперешнего. Жил с какой-то бесшабашной легкостью, ничего не принимая всерьез, будто и не жил еще, а только примеривался к жизни. Да и сама молодость у него изрядно затянулась: он и в тридцать лет сознавал себя чуть ли не подростком, будто для него все еще было впереди. Он и женился бездумно и беспечно, словно ставил опыт: хотел проверить, что из этого выйдет. С Людмилой их ничто не связывало, ни о каких общих интересах не было и речи. Слишком они были разные люди и по характеру, и по воспитанию. Женился он отчасти из благородных побуждений, считал, что так на его месте должен поступить порядочный человек. Не бросать же было ее с ребенком на руках.

Подавая на развод, был уверен, что именно ему предстоит воспитывать дочь, и он готов был взвалить на себя эту ношу, опять же из благородства. Как он справится с задачей, представлял себе довольно смутно. Никаких препятствий со стороны Людмилы не предполагал: она не раз заявляла, что не будь у нее на руках малолетней дочери, она в свои годы легко нашла бы себе достойного человека, не шалопая, вроде него.

Поведение Людмилы на суде ошарашило его. Едва он заикнулся, что готов взять дочь и полностью освободить жену от обязанностей материнства, как раздался истерический крик:

— Моя дочь! Не получишь!

Налитые яростью глаза и перекошенный рот жены долгое время спустя вспоминались Путинцеву. Выходит, и четырех лет совместной жизни мало, чтобы узнать друг друга. Он считал, что насквозь видит Людмилу: эгоистка, тряпочница, мечтающая о мещанском благополучии, о положении супруги значительного лица. Сколько она попрекала его тем, что у него мало честолюбия: «Тебя и старшим инженером никогда не поставят, а о месте главного даже не заикайся. Ты так и останешься ничтожеством!»

То, что дочь осталась с нею, даже обрадовало его, хоть он стыдился признаться в этом самому себе. Он твердо решил высылать Людмиле ежемесячно сверх того, что с него станут удерживать по исполнительному листу. Так он и делал. Дочь он не видел. После развода Людмила уехала жить к своей матери.

Через год получил от нее пространное письмо. Она написала, что «нашла свое счастье», выходит замуж, «за очень хорошего и серьезного человека с положением». Серьезный человек с положением непременно хотел удочерить Айку. На других условиях не соглашался вступить в брак.

Путинцев с непростительной легкостью написал заявление — отказался от своих отцовских прав. Такой исход даже обрадовал его, он внушал себе, что делает это в интересах дочери.

Вначале он пытался еще установить с ними связь: посылал поздравительные телеграммы, к Айкиному дню рождения отправил подарок, но посылку, не распечатав, возвратили по почте. На обратном извещении каллиграфическими буквами было написано: «Впредь просим не делать подарков. Родители Аиды».

Он не сильно огорчился — утешился тем, что дочь попала в заботливые руки. Почти девять лет не вспоминая про Айку. Жениться во второй раз так и не надумал, остался бобылем.

Четыре года назад ему подвернулась командировка в Иркутск. У него выдался свободный день, и он решил повидать дочь. Айке к тому времени исполнилось двенадцать лет.

На прежней квартире ни Людмила, ни ее мать давно не жили. Он не знал ее новой фамилии и не был уверен, что разыщет ее. Выручило его то, что Людмила и при новом замужестве осталась Сусанниной. В адресном столе быстро отыскали ее новый адрес.

Дом выглядел внушительным и тяжеловесным.

— Айка! — расслышал Путинцев.

Он не сразу понял, какую из девочек назвали этим именем. Долго шел позади, приглядываясь. Желтые листья как-то нехотя осыпались с тополей, кружились в воздухе. Девочки ловили их на лету. Сестрами они показались только с первого взгляда: на всех была одинаковая форма. Айку он узнал сам. Ростом она выше подруг, голенастая, беспокойная и вертлявая — сразу видно, что непоседа. Она часто оглядывалась на него.

Он окликнул ее по имени. Она подошла к нему с доверчивой улыбкой. Видимо, ее сильно мучила загадка, кто же этот взрослый и что ему нужно? Он расспрашивал ее о разных пустяках: какие у нее отметки, чем она любит заниматься… Айкины ответы не доходили до сознания — он слышал только ее голос. Сам он был взволнован куда больше ее.

— В театр ты ходишь с подругами? С мамой? Может быть, с папой? — спрашивал он, жадно вглядываясь в ее лицо, совсем еще не знакомое ему.

— С Николаем Петровичем! — искренне удивилась Айка. — Он никогда не ходит на дневные.

До Путинцева вдруг дошло, что тот, кого она назвала Николаем Петровичем, и есть отчим. И когда он понял это, едва не задохнулся от радости: выходит, Айка не признает того человека своим отцом.

— А я, — сказал он. Дочь подняла на него округлившиеся глаза, ему почудились в них слезинки. — Ты знаешь, кто я?

— Нет, — прошептала Айка. От мучительного ожидания у нее побледнели губы.

Во рту у него пересохло, ему сделалось страшно, как было давным-давно, в седьмом или восьмом классе, когда он впервые осмелился признаться в любви.

— Я твой папа, — с трудом выговорил он.

«Эгоист! Себялюб! — костерил он себя, взад и вперед бегая по гостиничному номеру. — За восемь лет ни разу не вспомнил про дочь. Радовался! Освободил руки. А она все эти годы ждала, на каждого незнакомого мужчину смотрела: не мой ли папа. Тебе свобода нужна. Можно подумать: у тебя есть цель, для которой необходима свобода…»

И много еще других изобличительных слов произносил он мысленно, казня себя. Подобные приступы раскаяния бывали с ним и раньше. Он доводил себя чуть ли не до слез, искренних, всамделишных. Только кончались такие самоистязания всегда одинаково — милосердной жалостью к самому себе. Так случилось и теперь.

«С этого дня беру воспитание дочери в свои руки, — мысленно дал он зарок. — Страшно вообразить, среди какого беспросветного мещанства она растет».

Скоро он окончательно успокоился, перестал бегать из угла в угол, вспоминал подробности недавнего свидания.

Айка не хотела идти в школу, боясь потерять его. Она заставила его поклясться, что он никуда не исчезнет, дождется ее. «У нас всего четыре урока — это быстро».

Он едва уговорил ее пойти в класс, когда уже прозвенел звонок.

Потом они провели вместе их первые полтора часа. Ему ни о чем не нужно было расспрашивать ее — ей едва хватило времени выложить ему все, что накопилось. Оказывается, она давно знала, что Николай Петрович не отец ей. Он отец ее братишки и младшей сестры, а у нее есть другой, настоящий папа. Это было ее тайной. И в школе и во дворе все Айкины подруги считали Николая Петровича ее отцом. Одна она знала правду. И верила, всегда верила, что когда-нибудь встретит своего настоящего папу. И дождалась. Ей и на ум не пришло обвинить его в чем-либо. Она упрашивала об одном:

— Только теперь никому-никому ничего не скажем.

Год назад она как-то у родителей спросила: «Где мой папа?»

После этого Николай Петрович много дней сердился на маму, укорял ее, что она выдала дочери тайну. И если Николай Петрович узнает, что Айка виделась с настоящим отцом, неизвестно даже, какие неприятности ждут и ее, и маму. Лучше сохранить в тайне. Так даже интересное.

— У меня будет настоящая тайна, а не придуманная, как у других девочек. И у тебя тоже.

Он безоговорочно принял Айкины условия. Спросил, что ей подарить. Она сказала: ничего.

— У меня все есть.

Он даже огорчился: теперь, когда сам он не испытывал нужды, мог выбрать для нее любой подарок, дочь ни в чем не нуждалась. Айка чутьем уловила его состояние и утешила:

— Вот когда я вырасту и выйду замуж, ты подаришь мне щенка.

— Щенка? — удивился Путинцев.

Выяснилось, что это давняя Айкина мечта. Она готова убирать за щенком, ежедневно мыть полы, готовить еду, учить хорошим манерам. «Ведь я же не прошу овчарку, а маленькую собачку». Младшие брат и сестра молчаливо поддерживали Айку, им тоже хотелось, чтобы в доме жила собачка. Мать готова была уступить. Один Николай Петрович восстал.

«Зачем в квартире собака? Блох разводить? Лучше иди завтра с мамой в магазин в выбери себе куклу, какую захочешь».

От куклы Айка отказалась.

— Поклянись, что подаришь мне щенка, когда я вырасту.

— Клянусь, — почти серьезно заверил он.

Так он сразу был вовлечен в круг ее интересов и забот. Они как будто оба на равных участвовали в игре, которая хоть и была игрой, но шла всерьез.

С этой поры он зачастил в Иркутск: напрашивался в командировку по любому поводу или же просто покупал билет на самолет и летел на день, на два. Место свиданий у них было в скверике. Айка призналась, что приходит туда каждый день с надеждой застать его на скамейке.

Совесть немного мучила его: имеет ли он право встречаться с дочерью тайком от ее родителей? Юридически он посторонний человек. Да и не только юридически, — внутренне он признавал: на этот раз закон справедлив, винить ему нужно только самого себя. Не порядочнее ли явиться с повинной головой к Людмиле и Николаю Петровичу? И их добрая воля разрешить или запретить ему видеться с Айкою. Но поступить так он обязан был в первый день.

Он оправдывал себя тем, что совершает полезное дело. Как он и предполагал, ни Людмила, ни отчим духовным развитием Айки не занимались. Он взял на себя задачу научить ее любить искусство, музыку…

Из-за того, что самому многое пришлось постигать в зрелые годы, когда нелегко уже расставаться с привычными оценками и воззрениями, Путинцев держался твердого убеждения, что прививать и воспитывать художественный вкус необходимо в детстве и делать это не менее важно, чем обучать грамоте.

Нет. Вырастить свою дочь мещанкою он не позволит. Конечно же, в круг ее интересов и потребностей войдут и хорошо обставленная квартира, и любимая работа, и семья… Все это разумеется само собою, поэтому и не может стать целью жизни. Одного этого человеку слишком мало. Он позаботится, чтобы дочь выросла развитой всесторонне.

Ему казалось — он преуспел в роли воспитателя: по его совету Айка пристрастилась к хорошей музыке, начала ходить на концерты в филармонию, по его подсказке смотрела фильмы, читала книги. Они оживленно переписывались и виделись по нескольку раз в году. Тайком от ее родителей.

Почти три года те ничего не подозревали. Айка к этому времени сильно вытянулась и как-то незаметно больше стала походить на девушку, чем на подростка. Кто-то из соседей видел их вместе и передал Людмиле, что ее дочь встречается со взрослым мужчиной и даже целуется с ним. Айке учинили допрос, ей пришлось во всем сознаться.

Путинцев получил гневное письмо от своей бывшей жены:

Но одновременно ему написала и Айка:

Сквозь прозрачную зеленоватую воду собственные ноги выглядят короче, чем на самом деле. Капельные пузырьки воздуха сплошь покрыли тело. Ощущалось приятное жжение. От неподвижности Путинцев устал, но старался не шевелиться, чтобы пузырьки газа не отрывались, а продолжали свое целебное покалывание. Часы лежали на чурбаке рядом со срубом. Хоть для металла пары сероводорода вредны, но не беречь же часы. Как он без них узнает, сколько прошло времени. За двадцать дней он пробудет в ванне пять часов. Этих пяти часов ему должно хватить на год. Чаще чем через год врачи не советуют ездить на курорт. «Сердечко у вас пошаливает. Большие нагрузки вредны». Он настолько привык к своей болезни, что совсем перестал верить в полное выздоровление. Сейчас экзема не мучила его. Это случалось каждый раз на любом курорте: от одного лишь предчувствия скорого облегчения ему становилось лучше. И потом месяца два-три, иногда полгода, болезнь не напоминала о себе. Затем все повторялось: поликлиника, уколы, втирания…

Может быть, на этот раз ему повезет и он обойдется без помощи медицины дольше обычного. Лучшего курорта, чем здесь, не придумать — тишина и свежий воздух круглые сутки. Нужно больше ходить по лесу и дышать.

Его опасения, что, живя рядом с Каберовым, ему не миновать постоянных мелких стычек, не оправдались. Тот, похоже, и не замечал Путинцева — весь был поглощен лечением: ванны принимал по два раза на дню, утром после легкого завтрака и перед сном, а все остальное время либо спал, либо дышал хвойным воздухом. Он так и говорил:

— Пойду, воздухом подышу.

И точно: садился в тени, расправлял плечи и дышал, сосредоточенно и старательно, будто это и в самом деле была лечебная процедура.

Послышались чьи-то шаги. Путинцев взглянул на часы: ему оставалось лежать в воде около двух минут.

— Легкого парку! — издали крикнул ему Ступов.

Он пришел к источнику с эмалированной кружкой.

— Лечиться, так лечиться, — и снаружи и внутрь, — заявил он, наполняя кружку из желоба.

— Мы не знаем: можно ли пить эту воду, — предупредил его Путинцев.

— А что ванны можно принимать — знаем? Станет моей печени хуже — брошу пить.

Пил он небольшими глотками и поверх кружки разглядывал Путинцева, лежащего в ванне. Тому было не по себе от этого скучающе внимательного взгляда.

«Мог бы прийти, когда здесь никого нет», — подумал он и поднялся на ноги. Вода шумно стекала с него. Он убрал затвор — струя из желоба хлынула в сруб. Выпустить воду из ванны совсем нельзя, но сруб и так хорошо промывался потоком.

— Осторожнее, не переломайте ноги, — участливо воскликнул Ступов, — пригодятся еще — за девочками бегать. Видел, как вчера по камням прыгали — почище козла. Ну-ну, не обижайтесь, я ведь не осуждаю — сам бы летел сломя голову. Грешен. А женщина стоит того…

Он еще вчера надоел Путинцеву своими подковырками. Не то, чтобы его шуточки задевали Путинцева, — тошно было слушать одно и то же. А в навязчивости, с какою Ступов вспоминал о женщине, было что-то нездоровое. Когда вечером, ложась в постель, он со смехом восклицал: «Ух, и женщина!» — Путинцева просто коробило. Но он не подавал виду, ждал, когда тому самому надоест зубоскалить.

Пока он вытирал тело и одевался, Ступов беспрерывно подковыривал его и сам заливался восторженным смехом.

Путинцев наконец оделся. Ему еще долго было слышно, как Ступов насвистывал и разговаривал сам с собою, приготовляясь лечь в ванну.

Виктору снова померещился металлический звон. Вот уже два дня не дает он ему покоя. Перед тем как уйти от них, женщина проговорилась:

— Может быть, на днях еще раз завернем к вам в гости: маршрут рядом будет.

И вот теперь он все время прислушивается, не зазвенит ли молоток. Подобной сентиментальности он не ожидал от себя. Скорее бы уж Ступов должен был страдать Когда она ушла, агроном мечтательно причмокнул и заявил:

— Ваннщицею бы нам эту черноглазую устроить. Белый халатик на ней чтобы просвечивал.

Но Ступов почти все время дрыхнет — храп стоит в зимовье, а Виктор лежит и напрягает слух. А он даже и не заметил, какие у нее глаза, волосы, фигура… И переодеваться ей в халат, по его мнению, незачем; по стланику и ернику только в брюках и ходить. Не будь она геологом, он скорее бы взглянул на нее как на женщину. Молоток, рюкзак, полевая сумка и накомарник запечатлелись ему куда больше, чем ее фигура и лицо. Встретилась бы она ему хоть завтра, но в другом месте и одетая иначе, он, пожалуй, и не узнал бы.

Быт в зимовье, похоже, наладился. В таком вот тихом русле и протекут незаметно оставшиеся недели: двое будут отсыпаться — нужно только привыкнуть к их храпу, Путинцев будет шататься по окрестным сопкам, выискивая кривые, уродливые корни, напоминающие ему животных и людей. Как говорится: «Чем бы дитя ни тешилось…».

Беспокоило одно: почему задержался Гриша. По расчетам, он должен был возвратиться вчера вечером. Не стряслось ли чего. Будь ноги здоровыми, Виктор не утерпел — пошел бы встречать. Только, если бы у него не болели ноги, зачем бы он очутился здесь? И эти двое не храпели бы сейчас в зимовье — кто бы им сказал про источник? Стояла бы здесь глухая, нежилая тишина. Одни пауты влетали бы в оконный паз.

Начало клонить ко сну. От духоты и тишины создавалось впечатление, будто в ушах ватные тампоны. Он крепился, не давал себе задремать. Не было отдыха, и дневной сон не отдых — только разморишься.

Виктор приподнялся на локте и выглянул в оконце. Торная тропинка терялась в чаще. Густой брусничник покрывал гнилые валежины и валуны. Нигде ничто не шелохнется. Лишь в отдалении на частом осиннике беззвучно трепещется листва и по ней наплывами струится солнечный свет. На земле и на брусничнике — густые теневые слитки, разделенные нестерпимо яркими солнечными полосами и пятнами.

Если бы не тропа, ничто не напоминало бы о человеке. Да и ее в распадке проложили дикие олени и сохатые — потом уже по ней пришли люди. Бывало, в маршруте выйдешь на торный звериный след, сразу вдвое легче шагается — почти отдыхаешь. И так не хочется сворачивать с тропы, но приходится — маршрут есть маршрут.

Он сел, вытянул ноги на спальном мешке. После яркого света в глазах плавали и дробились многоцветные пятна, собирались в прямоугольники по форме оконного паза и снова рассыпались на радужные куски. Ничего другого вначале он не мог видеть. Потом разглядел бревенчатую стену, дырявую железную печку с трубой. По лицу и распахнутой груди Каберова катились градины пота. Ступов лежал ничком. Но и он тоже вспотел — мокрая рубаха облепила лопатки.

Неужели и он, Виктор, скоро вот так же опустится, будет дрыхнуть целыми днями, даст окончательно свалить себя какой-то нелепой случайной хвори?

Как все больные этой болезнью, он точно знал, где нужно прощупывать артерию — сверху стопы, между большим и вторым пальцем. Ему почудилось, будто он расслышал пульс. Сердце заколотилось так, что ничего больше он уже не мог различать. Он лег, чтобы успокоиться. «Скорее всего, показалось. Не может быть, чтобы каких-то три ванны сразу помогли. До этого три года лечился, а пульса на правой ноге не было».

И все же он не ошибся и артерия на правой стопе пульсировала. Вторично он не мог обмануться.

Сонливости — как не бывало. Не лежать бревном ему нужно, а тренировать ноги. Позапрошлой зимой на курорте в Пятигорске Виктору назначили курс специальной гимнастики. Врач, который занимался с их группой, был ярым сторонником лечебной физкультуры.

— Одни ванны не помогут, — внушал он Виктору. — У вас главная артерия ноги, говоря попросту, зашпаклевалась, стала узкой и нужного тока крови не пропускает. Необходимо развить периферические ответвления — они возьмут на себя роль пропускного канала, станут снабжать мышцы свежей кровью. Живой организм до конца не сдается, борется за себя, резервов у него много. Помогите ему. Не забывайте о тренировке. Пусть немного будет больно — терпите и тренируйте.

Лечащий врач, правда, не была столь восторженного мнения о гимнастике: «Соблюдайте умеренность, давайте ногам больше отдыха».

Но Виктор поверил физкультурнику.

В рюкзаке у него лежали рыболовные снасти и топорик в брезентовом чехле. С этим топором он не расставался в маршрутах. А в наружном кармане рюкзака еще с прежней поры хранился коробок спичек, обмотанный изоляционной лентой — на случай, если в маршруте застигнет ливень. Без топора и без спичек в ненастье — погибель. Сейчас все это было лишним — уходить далеко Виктор не собирался, — но выкладывать топорик не стал. Не велика тяжесть — не задавит.

Ручей местами пересох — можно было идти по руслу, как по дороге. Виктор прошел около полутора километров и, хотя ноги не дали еще о себе знать, сделал передышку. Невдалеке слышалось журчание воды. Чуть пониже находилось знакомое улово: три года назад он добыл из него около десятка хариусов за каких-нибудь полчаса — мимоходом в маршруте. К ямке подкрадывался осторожно, чтобы шумом или собственной тенью не вспугнуть рыбу. В заводи смутно темнели голыши, обвитые зеленой слизью. Виктор не понял, в самом деле он видит стайку хариусов или же это солнечный свет, попадая в воду через кусты, обманчиво струится в глубине. Достал из банки несколько заснувших паутов, кинул в улово. Тотчас все стало ясно: летучие серебристые полосы метнулись в разные стороны. Немного спустя рыбы успокоились и накинулись на корм.

Виктор добыл шесть черноспинных хариусов — один к одному, граммов по триста каждый. Возвращаться в зимовье уже не стыдно — уха есть. Но им овладел охотничий азарт. Он срезал тальниковый прут, нанизал на него пойманных рыб.

Ему виден был спуск к реке: до устья ручья, вдоль которого он шел, было недалеко. Русло притока врезалось в террасу реки, обнажая сланцевый утес. Виктор почти дословно помнил запись в своем геологическом дневнике, сделанную три года назад: «В правом берегу безымянного ручья…»

Вода под скалою вырыла яму, течение замедлялось и завихривалось. В прозрачной зеленоватой глубине светились уходящие книзу хвосты воронок. В них захватывало мелкие сучья, ощепки коры, хвою и подолгу кружило. Потом воронка внезапно гасла — мусор уносило течением, а где-нибудь невдалеке свивалась новая спираль.

Валун, на котором он сидел, еще не остыл: его недавно накрыло тенью от скалы. Виток воронки чуть заметно перемещался. Виктору видно было, как паута, насаженного на крючок, затянуло туда. Тонкая жилка лесы отливала синевой.

Он несколько раз машинально сменил положение ног. Боль в икрах внезапно напомнила о себе. Вернее, он испытал даже не саму боль, а ощутил только ее предвестие — ногам стало не по себе: как их ни положишь, им неловко. Странно, что боль возникла не при ходьбе, а когда он уже отдохнул.

Солнце стояло еще высоко, и зной был угарно-тяжелым — от него ломило виски. Над глыбовой осыпью струился горячий воздух. Сквозь него и кусты, и деревья казались зыбкими, точно мираж.

Боль в икрах предупреждала: пора возвращаться, но Виктор не послушался. «Часика два отдохну у геологов — это рядом», — подумал он неискренне: сам отлично знал, что совсем это не рядом и отдыхать ему не обязательно возле палаток.

Серые плиты сланцев нависли над рекой, нижние пласты тускнели, уходя вглубь. Тень от скалы закрыла реку до середины — четко отражались обрыв, повисшая вниз вершиной сухая сосенка, цепкий шиповник в расщелине. Глухое и угрюмое место. Виктор вспомнил даже чувство одиночества, охватившее его здесь три года назад.

Он достал рулетку, наудачу выбрал блесну. Ленок показал себя с первого разу — вынырнул откуда-то из непроницаемой глубины, едва услышал плеск. Стремительно описал круг, но стальную обманку не взял. Виктор закинул вторично. И опять ленок шел вслед за блесною почти до берега — и отвернул. Виктор сменил блесну. На этот раз ленок схватил ее далеко от берега. Руки почувствовали, как натянулась леска и рулетка начала стремительно раскручиваться, Виктор легонько притормаживал ее пальцами.

Дважды подводил рыбину к берегу, напрасно: ленок, напуганный человеком, уходил в глубину, таща за собою леску. Виктор изменил тактику — повел упрямую рыбу не к скалам, а вниз по реке, к отмели.

В азарте залез в воду, промочил ноги, но все же выкинул ленка на берег. Тот отчаянно бился на камнях, не желая даваться в руки.

Виктор выбрал гладкий валун, нагретый солнцем, разулся и расстелил мокрые носки на камне.

И опять, вторично, напомнили о себе икры, и снова боль возникла не при ходьбе а когда отдыхал.

«Похоже, к дождю ноют», — догадался он.

Виктор и прежде замечал, что ноги стали отзываться на перемену погоды. Он знал лишь одну надежную примету — «кошачьи хвосты» на небе. Обыкновенно они появляются за день или два перед ненастьем. И точно: на половине свода в вышине была размазана завихренная кисея прозрачных облаков.

Каменистое русло сухой протоки напоминало дно ущелья: темный пойменный лес высился по обеим сторонам. Оба берега подмыло, слой дерна свисал с обрыва, как рваная овчина. Под одинокими шагами Виктора шуршал и поскрипывал галечник, звуки эти наводили тоску.

Он хорошо знал, как неуютно выглядят с высоты и река, и сухая протока, и лесистый остров.

Три года назад их вертолет долго кружился здесь. Выбирать место для будущего лагеря Виктор всегда стремился сам. В этом деле положиться на пилота нельзя. Для того главное — безопасность взлета и посадки, а Виктору нужно еще позаботиться, чтобы недалеко было ходить на участок.

Виктор объяснялся с вертолетчиком жестами: чтобы услышать друг друга, приходилось чуть ли не кричать. Оба приметили длинную отмель позади острова. Слева находилась сухая протока, загроможденная валунами, наполовину перегороженная деревьями, наклоненными с подмытых берегов. (Как раз то место, где он сейчас шел.) В километре ниже острова реку сжимало скалистое горло, она делалась сплошь белесой от бурунов. Отвесные сланцевые щеки стискивали долину, сверху казалось: не хватит места размахнуться лопастям вертолета. Выше, примерно в десяти километрах, имелась удобная площадка, но Виктора она не устраивала — далеко от участка. Лучшего места, чем коса, которой заканчивался остров, не нашли. Пилота смущали две сушины на берегу. Виктор крикнул:

— Срублю. Зависай!

Сейчас он как бы увидел с высоты свою крохотную фигуру среди валунов — не вдруг поймешь: человек движется или козявка.

Нанесло дымом костра, и он приободрился по давней привычке. Сколько раз этот горьковатый смолевый запах встречал его вблизи палаток. Их еще не видать, а уже чувствуешь себя дома.

Большие и темные валуны перегородили протоку. Возле правого берега на них натащило поваленные деревья. Из залома торчал ошкуренный и отполированный ствол. Виктор запрыгнул на него — дерево туго спружинило. Балансируя в одной руке удилищем, в другой куканом с рыбою, пробежал по лесине, как по буму, и прыгнул на камень.

— Владька, ты? — услыхал рядом с собой женский голос.

На диабазовом валуне, подставляя вечернему солнцу лицо и грудь, загорала женщина в пестром купальнике. Ее глаза прятались за широкими стеклами защитных очков, голову прикрывала круглая шляпа накомарника, черная сетка, откинутая с лица, свисала на плечи.

— А, это вы, — сказала она, нисколько не удивившись, и села, подобрав колени к животу. Загар на ее теле был не сильный, но ровный, кожа шелковисто блестела.

Вся ее одежда была развешена на жердинке, торчащей из залома. Не вставая, она протянула руку и сняла кофту. Прежде, чем надеть, несколько раз сильно хлопнула ею, отряхивая насевших мошек. Она еще не застегнула всех пуговиц, когда увидела низку рыбы, которую держал Виктор.

— Вот это улов! — восхитилась она. — Вы, оказывается, мастер удить.

— Ну уж и мастер. Любитель, и то средний.

— Не скромничайте. Наши парни втроем ходят, но столько не приносят.

— Выходит, у вас в отряде нет рыболовов. Я случайно попал на удачливое место, — говорил он, не сводя глаз с ее рук. Она поднялась и стоя застегивала на груди кофточку.

— Откройте нам, где это место. Давно мечтаю настоящей ухи поесть.

Он поднял кукан над валуном и подал ей.

— Берите — на уху хватит.

— Не пожалеете? — она потянулась взять у него низку.

— Я донесу.

— Нет, теперь уж я не выпущу их, а то передумаете, — рассмеялась она, с усилием подняла кукан над головой и вдохнула запах свежей рыбы. — Такую тяжесть держать в руке одно наслаждение.

Брюки она не стала надевать, кинула их себе на плечо, не наклоняясь, попала ногами в босоножки, которые стояли тут же на камне.

— Идемте. Палатки там, — махнула свободной рукой в сторону острова.

— Вы затаборились на правом берегу? — удивился он. — Там же болото.

— Нет, мы на острове — у нас песочек.

Она легко прыгала с камня на камень. Полы ситцевой кофты, застегнутые не донизу, плескались вокруг бедер.

— Надумали отдых устроить сегодня, — сказала она, оглядываясь на ходу. Он заметил, как она перехватила его пристальный взгляд и сама тоже посмотрела на хвои голые ноги. — Третью неделю печет. Обычно в дождь отдыхаем. А тут подряд восемнадцать дней без передышки трубили. Канавщики, правда, шпарят и сегодня. Они, вообще-то, отделились — утащили свою палатку на участок — от зари до зари долбят.

Виктор не удивился этому, обычная история: у канавщиков сдельная оплата — если хотят заработать, в хорошую погоду отдыхать сами не станут. Это повременщикам все равно.

Она говорила, будто оправдывалась перед ним. Ему самому хорошо знакомо это состояние виноватости, если не пойдешь в маршрут в солнечный день. Как будто, если ты геолог, так не имеешь права отдохнуть по-человечески — только в дождь. Другой раз, правда, дождь зарядит на неделю — получай отгулы, геолог. Но и отдыхом это не назовешь — из палатки носа некуда высунуть. Преферанс, шахматы, домино — все осточертеет.

— Правильно сделали, — сказал он, глядя в непроницаемые стекла ее очков — в них отсвечивало солнце и отражался противоположный берег протоки, утонувший в густой тени. Интересно все-таки, какие у нее глаза? Прав или не прав Ступов, называя черноглазой?

— А раньше, когда сами работали начальником отряда, так же бы сказали? — спросила она.

— Не совсем, — признался он, и оба рассмеялись.

— Тяжка доля начальника, — произнесла она со вздохом. — Ребята обрадовались, когда объявила — отдыхаем, а сомнения гложут; такой день пропал. Вдруг завтра-послезавтра — дождь.

Виктор чуть было не поддакнул: дескать, точно будет ненастье — икры свербят, но вовремя удержался.

— Ничего, наверстаете, — утешил он. — Давно начальником?

— Первый сезон. Признаюсь честно: отнекивалась, как могла, до последнего. Раньше не приходилось командовать — работала геологом.

— Давно? — спросил он. Она удивленно взглянула на него; не поняла вопроса. — Я думал, вы только нынче закончили институт: не встречал вас в экспедиции, — солгал Виктор. Он отлично знал, с кем разговаривает.

— Ну, не настолько я молода, чтобы за дипломницу сойти, — не без кокетства возразила она. — На Южном Урале три года проработала.

Теперь он уже вовсе не сомневался — она и есть та самая геологиня, которая едва не стала виновницей семейной драмы Шкарупы.

Он немного отстал: внезапная боль скрутила икры, обожгла ступню. Он старался не морщиться, чтобы она, случайно оглянувшись, не увидела его лица. По-доброму ему следовало остановиться и посидеть — боль скоро прошла бы. Но он упрямо волочил ноги. Женщина свернула в чащу. Сквозь заросли шиповника и жимолости здесь прорублена свежая просека.

— Тут колючки, — предупредила она и взглянула на его ботинки. — Впрочем, вам не страшно.

Он совсем перестал ощущать под собою ноги и передвигался, как автомат, сам удивляясь, что еще держится на них, не падает.

Она вдруг остановилась.

— Мы забыли познакомиться, — перекинула кукан с рыбой в левую руку, правую подала ему. — Дора Башина.

— Виктор Нукеров.

— Предпочитаю, чтобы меня называли на ты.

— Я тоже.

— Прекрасно. Будешь нашим гостем.

Опять нанесло дымом. Сквозь еловые лапы видно стало костер, разложенный на галечнике. Возле тагана сидели двое: таборщица и коллектор Анатолий Карпунин. Виктор узнал его сразу, хотя тот сидел к ним боком и его лица не было видно. Поза у Анатолия приметная — присядет на корточки и может часами смотреть на костер, не шелохнувшись, будет только морщиться и жмуриться, когда его обдаст дымом, и будет держать руки ладонями к огню в жару или холод, безразлично, — будто они у него постоянно зябнут.

Дора взяла кукан с рыбою в обе руки и, держа его на весу перед собою, вышла из кустов. Карпунин первый увидел ее. Виктор заметил, как он взглянул на рыбу и покосился на Дорины бедра, не прикрытые кофтой.

До костра, где можно сесть на камень, оставалось несколько шагов. Их нужно было пройти и не подать виду, что ему невтерпеж. От напряжения в глазах потемнело, он смутно видел удивленные лица коллектора и таборщицы.

— Виктор Семенович! — поразился Карпунин.

Дора отдала рыбу таборщице и скрылась в ближней палатке. Виктор опустился на валежину и перекривился от боли — никто теперь не видел его лица: Карпунин с таборщицею увлеклись рыбой.

— Каким ветром к нам? — спросил Анатолий и мимо Виктора посмотрел на Дорину палатку — она ходила ходуном. Видимо, Дора переодевалась и в тесноте задевала брезент и стояки.

Виктор не ответил. Икры теперь ныли даже сильнее, чем при ходьбе. Он знал: нужно перетерпеть минуту-две — и полегчает. Все же он явно переборщил сегодня, не меньше четырех километров протопал.

Вблизи берега рос тальник. Сквозь него просматривалась, блеская на солнце, полоска воды. Всего в тридцати — сорока метрах отсюда начиналась галечниковая отмель. Три года назад она и служила вертолетной площадкой. Речка совсем обмелела. Несколько белых бурунов лениво бурлили между торчащими над водой гладкими валунами. Наискось по шивере легко перейти вброд — разве что в самом глубоком месте чуток зачерпнешь в сапоги.

Вышла Дора. Она надела брюки, на голову вместо накомарника повязала голубенькую косынку. Черные очки по-прежнему скрывали ее глаза.

Таборщица полусонными движениями ополаскивала вымытую посуду и составляла миски на камень.

— Толя, ты бы воды принес — ужин пора готовить, — напомнила Дора. Карпунин до сих пор сидел в том же положении на корточках, грел руки. Тихонько начал распрямляться, держась за поясницу.

— Радикулит, Дора Онисимовна. Щадить меня нужно, а не эксплуатировать. В отряде двое работяг — есть кому воду принести.

— Радикулит разминать нужно, — посоветовала она.

Анатолий нехотя взял ведро, зашагал к берегу.

— Бог мой! — в сердцах воскликнула Дора. — Трудно два захватить.

Карпунин не спеша возвратился к костру.

— Сказали бы сразу: два нужно, — обиженно произнес он.

— Вот всегда так, — пожаловалась Дора, когда Анатолий, звеня пустыми ведрами, скрылся в тальнике. — Сам ничего не сделает — приказа ждет.

— Лучше мне самой было идти. Его не дождешься, — сказала таборщица и подняла лицо, с улыбкой пристально разглядывая Виктора.

Ей было под тридцать. Она вовсе не была сонной, как показалось ему вначале, — скорее была неугомонной и подвижной. Такие, как она, обычно все успевают делать на лету. Таборщица явно не хотела проявлять усердия при начальнице. Похоже, что согласия между ними нет.

«Если и с другими у нее такие отношения, как с таборщицей и Карпуниным, — подумал Виктор, — роль начальницы явно ей не по плечу».

Впрочем, Анатолий всегда был лодырем. А в его показной радикулит Виктор не верил: очень уж у него приступы случались кстати, как по заказу: нужно ящики и сумы перетаскивать через болото от вертолетной площадки, Карпунин хватается за поясницу обеими руками и чуть не стонет — приступ радикулита. Попробуй проверь. Он и от армии на радикулите отвертелся — комиссия признала негодным. Возможно, у него и на самом деле радикулит, но еще больше он симулирует. Виктор был убежден в этом.

— Через полчаса вернется, будем считать: сбегал за водой, — пошутила Дора. — Истязает он меня, — призналась она. — Все ему напомни: «Толя, маршрут нанеси на карту. Толя, образцы упакуй. Толя, шлифы отбей». Так и подмывает сорваться. Или не в свое дело я впряглась, или в других отрядах коллектора послушней. Он ведь и при тебе работал. Если это не профессиональная тайна, скажи: тебе он беспрекословно подчинялся? Он нет-нет да и вспомнит: «Вот при Викторе Семеновиче…» Нарочно в пику мне говорит. — Она хотя и не очень старалась, чтобы таборщица по другую сторону костра не слышала ее, но говорила не в полный голос и при этом мельком взглядывала на таборщицу, которая уже вымыла посуду и теперь как бы примеривалась к рыбе — выбирала, которую начинать чистить.

— Карпунин — отпетый сачок. Тебе просто не повезло, — сказал Виктор.

— Знаешь, я на нем нервы укрепляю: стараюсь не выходить из себя, разговаривать по-хорошему.

— И помогает?

— Не очень, — призналась она с улыбкой. Эта улыбка — одними губами при глазах, заслоненных черными стеклами очков, показалась ему ущербной. — Честно говоря, после стычек с ним у меня появляются мужские наклонности: хочется выругаться, ударить. Просто руки чешутся.

— Считаешь это мужскими наклонностями?

— Во всяком случае, не женскими. — Она засучила рукава.

— Лиза, дай рыбу — пойду на реку чистить.

— Я бы сама сходила, — не очень настаивая, сказала таборщица и подала Доре низку рыбы и кухонный нож прямо над костром.

Хотя пламя было не сильное — большие чурки прогорели, — но все же на таком расстоянии должно обжигать. Дора как будто ничего не заметила, приняла рыбу и нож из рук таборщицы.

— Помоги тазик нести — рук не хватает, — пригласила она Виктора с собой.

По узкой тропке сквозь тальник шли гуськом, он вслед за нею.

— Ты Никитина знаешь? — говорила она. — Он дал мне универсальный совет: «Не будет слушаться — крой матом. Мат — великая сила!»

Виктор рассмеялся. Дора очень верно передразнила интонации начальника партии.

— Я по своей неопытности и по врожденной бабьей глупости заявила: «Докажу, что можно обойтись без ругани и без крика». Наивное и поспешное заявление.

Навстречу шел Карпунин. Полные ведра держал одно перед собою, другое позади — иначе было не пройти по тропе. Виктор и Дора посторонились, пропуская его. Анатолий невзначай зацепил дужкой ведра за ветку, немного воды плеснул себе на ноги и мельком покосил глазами на Дорину грудь.

Возле берега распластался валун, наполовину зарытый в песок и затопленный водой. На нем засохли кляксы зубной пасты и мыльные следы: по утрам здесь умывались. Рыбу, нанизанную на тальниковый прут, Дора окунула в воду. Ленок вяло заколыхал плавниками и задышал жабрами.

— Он живой! — воскликнула она. — Я не могу его чистить.

Виктор взял у нее нож, снял ленка с кукана и плюхнул на валун.

Солнце клонилось уже к закату, жара заметно спала. Но водная рябь все еще слепила глаза. Дора села на выступ камня и так же, как давеча, обняла колени руками.

— У тебя ловко получается, — похвалила она.

Он не заметил, когда она сняла очки. Мельком взглянув на нее, вдруг не узнал ее. Пока она была в очках, он замечал только ее бедра и фигуру, — а лица у нее словно не было. Ступов не прав: глаза у нее вовсе не черные. Не то зеленые, не то голубые. Неизвестно почему, это открытие обрадовало его.

Виктора так и подмывало задать ей вопрос: «Правда ли, что у тебя роман со Шкарупою?» Так просто и легко он мог бы спросить у кого-нибудь из девчат, с кем вместе учился.

— Дай нож, — попросила она. — Харирусов я очищу. За них не страшно браться — уснули. А то живого резать.

На тропу он вышел засветло. Солнце, правда, уже село, но потемки еще не наступили. Тропа уходила в сумрак тайги, терялась в ней. Можно было разглядеть только ближние стволы, а те, что дальше, слились в общую массу.

Здесь было сыро, мерзлотные воды текли по тропе, словно это было русло. Свежих лошадиных следов на грязи не заметно: стало быть, Гриша еще не возвратился.

Он давно перестал ощущать кончики пальцев. Потом онемела стопа и засвербило в икрах. Болела одна правая нога, левая просто отяжелела.

Он сошел с тропы и сел на глыбу. Она еще не остыла от дневного жара — хранила тепло. Сидеть удобно: под спину попадал окатый выступ камня, будто нарочно приспособленный для этого. Если бы и ночью было так же тепло, как сейчас, он тут бы и переночевал, а не тащился в зимовье. Но через час-полтора от реки потянет сыростью и холодом. Темнота вокруг медленно густела.

В лагере отряда он пробыл часа два, поужинал, познакомился с парнями. В первый раз он был гостем у геологов, а не хозяином. Его все угощали и развлекали: ясно было, что для него вспоминали забавные случаи и сами смеялись. Он тоже смеялся, но чувствовал себя неловко: ему казалось, что все догадываются, зачем он притащился.

«Огнеопасный остров», — подумал Виктор. Но тут же пришло на ум: «Не столько огнеопасный, сколько затопляемый. Нужно было все-таки предупредить ее о ненастье. Не обязательно же было ссылаться на боли в ногах».

«Ну что ж, так даже лучше, — решил он минуту спустя, — будет повод прийти к ним завтра».

Снова сидел на камне и смотрел, как медленно гаснет палевая полоска над ближнею сопкой, — нельзя уже разглядеть сосен, которые выстроились на вершине. В долине и вовсе смерклось. Тропа узкой лентой светилась вдоль склона. Еще немного, и ее не станет видно.

…На этот раз он не протащил ногу и двадцати шагов. Долго сидел, дожидаясь, когда полегчает. Но, едва поднялся на ноги, нестерпимая боль пронзила ступню и большой палец, принудила искать валежину или сухую глыбу, чтобы присесть. Тьма загустела, в вышине появились тусклые звезды.

Он подумал, что в лагере, наверное, улеглись спать Дора тоже забралась в спальник, наполнила его теплом своего тела. Сейчас он представлял ее той, которая была в очках и в кофте.

«Интересно: они живут с таборщицей в одной палатке или порознь? Похоже — порознь». В лагере на пятерых стояли две одноместных палатки и одна большая. Зачем бы им тесниться вдвоем? К тому же не ладят они между собою. А возможно, таборщица живет с кем-либо из рабочих. Обычная история. И почему только таборщица? Не ныряет ли сейчас кто-нибудь из троих в Дорину палатку, в нагретый ее шоколадным телом спальный мешок? Впрочем, двое маршрутных рабочих совсем еще желторотые салаги. Канавщики у себя на участке. Остается Карпунин.

«А как же Шкарупа? — вспомнил он. — Ведь и тот где-то тут близко, — может быть, в их партии на базе».

«Нет, так не годится, — одернул он себя. — Лечиться я приехал сюда или за юбкой бегать? Кстати, у нее и юбки нет — брюки. Платье и юбка не для тайги».

Пора было подумать о костре: до зимовья он все равно не дотащится.

Он собрался достать из рюкзака походный топорик, когда вдалеке послышалось лошадиное ржание и голоса людей. Сам с собою, что ли, разговаривает Гриша? Нет, один из голосов был звонкий, вроде девчоночий, никак не Гришин. Конские копыта почавкали по сырому, потом зацокали ближе по камням.

Немного спустя в отдалении возникли нечеткие силуэты лошадей, услышалось частое дыхание, нанесло запахом конского пота. Виктор поднялся — под ногою хрустнул сучок. Пашка всхрапнула и шарахнулась в сторону.

— Тпрру, дура! Кого испугалась? Не медведь — не задерет, не видишь — человек, — укорил ее Гриша.

— Пришли уже? — спросил тот же девчоночий голос из темноты.

Позади завьюченных коней маячили смутные фигуры.

— Километра полтора еще, — ответил Гриша. — Не разгляжу, кто тут в темноте бродит. Наши?

— Не пугайтесь — я, — подал голос Виктор.

— Меня потеряли? — всполошился Гриша. — Вот, говорил, беспокоиться будут, — пояснил он кому-то, шедшему сзади, — теперь уже хорошо было видно, что там — человек пять или шесть.

— Не мог я не прийти сегодня, кровь из носу.

Он поравнялся с Виктором и остановился. Пашкин глаз перламутрово искрился в темноте. Она храпела и мотала башкой, озираясь. Жеребенок мимо тропы обогнал Воронка и приник к горячему телу матери — Пашка мгновенно успокоилась. Остановились и шедшие за лошадьми — у каждого за плечами горбатился рюкзак. Видимо, все выбились из сил: кто сел прямо на обочину, кто привалился спиной к дереву. Разговаривать никому не хотелось, кроме той же девчонки, чей голос Виктор услышал первым.

— Славненький мой! — осторожно, пугаясь Пашкиных копыт, она потянулась погладить жеребенка.

Виктор не видел ее лица, различил только силуэт. Девочка была в брюках и, должно быть, от этого выглядела особенно тонкой и долговязой.

— Не пугайся — Пашка не тронет, — сказал ей Гриша. В его голосе прозвучали совершенно новые нотки, каких до этого не было. — Туристы, вчера на тропе встретились, — объяснил он Виктору. — Просили показать горячий источник. — Гриша говорил так, будто опасался, что Виктор осудит его за самовольство.

— Ключ не наш — пусть смотрят. Ты очень устал?

— Я?! — изумился Гриша.

— Сбросишь вьюки — приезжай за мной.

— Мигом.

Виктор насчитал пятерых. Туристы гуськом молча прошагали по тропе мимо него. Из парней выделялся один — ростом под два метра.

Сквозь сон Путинцеву слышался не то гулкий стук сваленного с телеги горбыля, не то лошадиный топот. И еще что-то — он не мог уже вспомнить, что именно, когда пробудился окончательно. Лошади прошагали мимо зимовья, остановились на поляне. Гриша негромко на них покрикивал. Тяжелой массой ухнули сброшенные наземь вьюки. Кто-то подошел к двери, стрельнул внутрь зимовья лучом фонарика и тотчас погасил.

— Занято. Ставим палатки, — произнес чей-то молодой незнакомый голос.

Ненадолго в зимовье завернул Гриша.

— Что там за люди? — спросил Каберов.

— Туристы. Я за Виктором Семеновичем съезжу — он на тропе ждет.

Парнишка торопился, голос у него был возбужденный и счастливый. Вскоре опять раздался конский топот, Гриша нетерпеливо понукал Воронка.

Путинцев долго прислушивался к неясным голосам за избою и все не мог взять в толк, отчего ему сделалось отрадно, словно туристы принесли свежести. Видимо, снилось что-то приятное, он и сейчас все еще воспринимал действительность как продолжение сна.

В отдалении негромко переговаривались, потрескивал костер, отблески пламени изредка попадали в распахнутую дверь зимовья.

— Мальчишки, ищите свою палатку — эта наша!

В ответ рассмеялись, что-то ответили — не разобрать. Да Путинцеву и не было дела до других голосов. Теперь уж он не заснет больше, пока не убедится: ошибся он или в самом деле услышал Айкин голос.

Сколько он ни напрягал слух, ничего больше не мог различить. Не одеваясь, босиком дошел до двери. Костер погасал. На поляне, под соснами, стояли две палатки — он увидел их, когда ветром ненадолго раздуло гаснущие головешки. Должно быть, туристы так умаялись, что и ужинать не захотели.

Невдалеке заржал Воронок. Возвращались Гриша и Виктор. Геолог ехал верхом, парнишка рысцою трусил вслед за ним и оживленно рассказывал что-то. Виктор не отзывался. Подъехав к самому крыльцу, соскочил с лошади, бросил повод в руки мальчику. Путинцев посторонился. Виктор молча прошел мимо, раскинул на нарах спальник и лег поверх, не раздеваясь. По тому, как геолог сосредоточенно молчал, как будто даже дыхание затаивал, Путинцев догадывался, что ноги у него болят нестерпимо, и он долго не сможет уснуть. Будет лежать на спальнике, свесив с нар натруженную ногу. Зимою в Зиловке он насмотрелся, как Нукеров перемогал боль, свешивая ногу с кровати. Непонятно, куда его леший носил? Неужели не набродился еще по тайге.

Путинцев отыскал у себя в изголовье папиросы, оделся и вышел за дверь курить. Стало свежо, и он направился к потухающему костру: если подбросить сушняка, огонь быстро займется. Ему встретился Гриша.

— Стреножил Пашку, — сказал он Путинцеву. — Вчера она, стервоза, поперлась домой, а Воронок за нею. Едва настиг их. Там и туристов встретил. Они специально горячий ключ шли посмотреть.

Мальчик явно был взбудоражен чем-то, искал в собеседники хоть кого-нибудь. Но Путинцеву было сейчас не до него.

Костра почти не заметно, тускло мерцал всего один уголек. Поблизости Путинцев нашарил немного заготовленного хвороста, положил на угли.

— Кто-то ходит, — услышал он встревоженный голос из ближней палатки.

— Медведь. Ой и трусиха же ты, Лялька.

У Путинцева даже в ушах зазвенело — Айка! Ошибки не было: ее голос. Он хотел окликнуть, позвать ее, но сдержался, представил себе, какой бы она сейчас подняла переполох, если бы услышала его. Пусть спит. Завтра ей будет сюрприз.

— Эй, девчонки! — крикнули из другой палатки — она стояла дальше от костра, как раз на том месте, где Каберов по утрам занимался зарядкой. — Завтра дрыхнем от пуза. Сунетесь будить — швыряем кедами.

— Есть дрыхнуть, капитан, — отозвалась Айка.

Путинцев опять едва удержался, чтобы не позвать ее. Ему было почти сладостно истязать себя, откладывая встречу на утро. Одной папиросой он не накурился. Вернулся в зимовье, на цыпочках прокрался к своему месту, нашарил в изголовье пачку. В избе стояла кромешная тьма и только по затаенному дыханию Нукерова он понял, что тот все еще не уснул, лежит в прежней позе, ждет, когда уймется боль.

В девичьей палатке негромко разговаривали. Когда он возвратился к костру, расслышал слова, сказанные через зевоту:

— Это тебе-то не повезло с родителями? А сама хвасталась: «Два отца и мать».

— Не повезло, — упрямо произнесла Айка. — Про маму ничего не скажу, мамочка как мамочка, — что отчим скажет, то она и повторяет. Иногда переврет, так не нарочно — сама не все понимает. Да и кто его поймет. Моего отчима пять минут послушаешь — скулы судорогой сведет от тоски. Он все как есть знает, всему может научить и вразумить. Тошно! Не только в тайгу, на Северный полюс убежала бы от него.

— Беги. Папа вышлет денег на билет. Говоришь: он тебе ни в чем не откажет.

— Деньги — муть.

— А ты попробуй без них.

Путинцев внезапно ощутил тяжесть своего тела, сидеть на корточках было неудобно, но он боялся пошевелиться. В костре светился последний уголек, но и он постепенно гаснул под слоем малинового пепла.

— …Они с отчимом одного поля ягодка, — доносились до него беспощадные Айкины слова. Ему казалось, что говорит вовсе не она — кто-то другой, ее голосом. — Оба они лгуны. Но отчим хоть верит в собственную ложь… Сколько они мне жизни отравили! Ненавижу. А деньги верну, раз уж это мой долг.

— Вернула. Прыткая какая. Будешь еще пять лет сидеть на шее у того или у другого, пока институт не кончишь.

— Не буду сидеть пять лет. Пропадай пропадом все институты. Работать пойду, на стройку.

— Иди работай, глупая. Только замолчи, не мешай спать. Больше не слушаю — уши заткнула.

Теперь пробудились Ступов с Каберовым, курили и разговаривали. При папиросных затяжках видно было бревенчатую стену и развешанную на гвоздях одежду. Нукеров все еще лежал поверх спальника. Дышал ровно, и нельзя было понять, спит он или еще мучается от боли.

— Туристов нам только и не хватало, — говорил Каберов, когда Путинцев вошел.

— Расплодилось шпаны. Делать им нечего, — вторил Ступов.

— Прежде этого не было. Люди полезным делом занимались, а не бродяжничали. Да хоть бы ездили по таким местам, где пользу можно получить. Дочь вон все Кижами бредила: «В Кижи хочу! В Кижи». А кому они нужны, деревянные церкви? Не понимаю я этого — зачем их еще поощряют, туристов.

— Чтобы поменьше безобразничали, — спортом и туризмом отвлекают. Молодежь избалованная пошла.

— Распустили их. Пятнадцать лет назад этого не было. Тогда не развлечений искали…

Ступов заворочался на своем месте, зашарил руками, слышно стало, как он встряхивал спичечный коробок, проверяя, есть ли в нем спички. Вспыхнул огонек. Непогашенную спичку он кинул на земляной пол.

— У нас в колхозе самый острый вопрос — кадры. Сколько было семей сначала, на них и держимся. Попервости, когда молодежь хлынула, обрадовались. А их единицы осели. Да и те бегут. А чего не хватает? Теперь и заработать можно стало, и жильем обеспечиваем. Клуб какой сгрохали… А он пустует, город переманил.

— Город? — повторил Каберов. — Как бы не так, у нас тоже проходной двор, не производство.

Путинцев не уловил момента, когда Каберов и Ступов замолчали — говорили, говорили и вдруг захрапели. Чернота за стенками зимовья и даль, которая отделяла их от остального мира, давили Путинцева. Как будто на самом деле можно было ощутить гнет пространства. У него было такое впечатление, что изба, где они собрались, опущена на дно чертовой прорвы, до краев наполненной ночным простором. Изредка оттуда приносит запахи, в них невозможно различить что-нибудь отдельно — пахнет тайгою вообще. И эти запахи да еще прохлада, идущая в растворенную дверь, напомнили ему, что за бревенчатыми стенами не пустота, а затаился и притих весь мир.

Потом встал Нукеров, вышел из зимовья. И хотя Путинцев не видел его, слышал только шаги, он догадался, что ноги у геолога перестали ныть. В последние годы, с тех пор, когда Путинцев стал бывать в санаториях, он подметил за собою новую черту: у него развилось чутье угадывать чужую боль. Нукеров вскоре вернулся, расправил спальный мешок и затих.

И как будто только этого он и ждал — геолог со своей болью мешал ему думать, — Путинцев по порядку стал вспоминать весь случайно подслушанный разговор Айки с подружкой.

Чего он совсем не ожидал, это услышать в Айкином голосе хорошо знакомые ему Людмилины интонации, когда та готова была сорваться на истерический крик. Значит, Айке тоже хотелось кричать. Почему? За что она назвала его лгуном. Когда, где он солгал ей? Дети в ее возрасте строгие и непримиримые судьи. Может быть, она неверно поняла его: спрашивала о чем-нибудь важном для нее и он отшутился, а она приняла его слова всерьез. Нужно вспомнить все как есть по порядку, все их последние встречи.

В Хосте он поселился дикарем, занял одну из трех коек в застекленной веранде, увитой виноградом. Двое других квартирантов были такими же бедолагами, как и он, приехали на серные ванны без путевок. Оба, по обыкновению большинства курортников, скоро завели легкие интрижки, сколотили компанию, развлекались как умели: днем на пляже играли в подкидного или в акулину, вечером шли в кино, на танцы, изредка в ресторан. Путинцев держался особняком. Женщины, с которыми водились его соседи, проявляли к нему бескорыстное участие, подбивали на знакомство со своими незанятыми подружками, с которыми сами познакомились здесь же на курорте. В прежние годы Путинцев никогда не избегал случайных знакомств, а тут вдруг сделался разборчив — ему стала претить эта чуть ли не принужденная, от скуки, скоротечная интрижка с женщиной, которую он позабудет, едва распрощается, как и она его. Другое дело, если бы он увлекся всерьез. Но этого не случилось.

Женщины, в отместку, прозвали его затворником и оставили в покое. Отчасти причиной его монашеского поведения была Айка: он ждал скорой встречи с нею и не скучал. В конце июля она приедет в Артек. Он нарочно подгадал свой отпуск и лечение так, чтобы осталось несколько свободных дней. У него было забронировано место на теплоход.

В Симферополь Айка прилетела иркутским рейсом. Она первая разглядела его с высоты самолетного трапа. С визгливым, радостным воплем:

— Папка! — кинулась к нему, проталкиваясь сквозь толпу пассажиров.

От волнения он не мог говорить. Но этого и не требовалось: Айка восторгалась и восклицала за десятерых. В Артек приехали на такси. Он повидался с воспитателями, вожатыми лагеря. Айке разрешили один день провести с ним. Она заявила, что давно хочет посмотреть Херсонес. Они пробыли там полдня: бродили среди старых крепостных стен, смотрели остатки мраморных колонн, базилику, греческие дворики, каменные ямы для засолки хамсы… Потом купались в море.

Возвратились за полтора часа до отхода «кометы». Оба вспомнили, что с утра не ели. На их счастье нашелся свободный столик в ресторане, и не в душном зале, а на веранде. Они сидели у самой стенки, свитой из виноградных лоз. В просветы между листьями видны были люди, которые шли по аллее, не замечая их, — хотя можно было рукой дотянуться. Заказали по рыбной солянке и по шашлыку. Себе он попросил бокал сухого вина. Айка упросила его дать ей попробовать один глоточек. Видно было по ее лицу: ей в самом деле любопытно узнать, что же это такое. Он разрешил. Она пригубила чуть-чуть и сморщилась.

— Гадость.

Он невольно рассмеялся, так искренне у нее получилось. А вино было чудесное, грузинское, одно из его любимых вин.

— Про это вино есть какая-то старая песня, — сказала Айка.

И он подумал: «Вот, для нее песня уже старая, а давно ли ее исполняли по радио чуть ли не ежедневно: «Пейте больше цинандали…» Еще и сейчас изредка передают в записи. А для нее песня старая». Ему стало немного грустно. Но даже и грусть его в тот день была светлой и радостной. Пусть состарилась одна из песен его молодости — он-то еще не старый. Правда, у него почти взрослая дочь. Нужно внимательно приглядеться, чтобы увидать ее детское лицо. Он нет-нет да и замечал, как на нее взглядывают мужчины.

— Я уже Николая Петровича переросла, — похвалилась как-то она.

Он тогда подумал еще, что она скоро догонит и его. И еще подумал, что он не ошибался, когда представлял Айкиного отчима невысоким, солидным и плотным, с короткою шеей и брюшком, не сказать, чтобы безобразно толстого, ожиревшего, но и не худощавого, каким был сам.

Сейчас Путинцев необыкновенно отчетливо представил себе тот день: веранду, занавешенную зеленью, и прохладный воздух в тени, пахнувший морским прибоем и шашлыком. Шашлык лежал на длинной тарелке, снятый с шампура, на каждом куске мяса видны обжаренные проколы. Он поливал его соусом из маленькой соусницы в форме уточки. Цвет соуса в тени напоминал спекшуюся кровь. Сквозь листву прорывались редкие солнечные пятна. Густые виноградные плети позади Айкиного стула образовывали причудливую сетку, сквозь них он видел дальний конец аллеи и скамейку, испятнанную солнечными бликами, и двоих, мужчину с женщиной, сидящих там. Еще вспомнил официантку. У нее было вызывающе красивое лицо, немного надменное от уверенности в своей неотразимости. Он вспомнил и то, как Айка взглянула на нее, когда официантка записывала заказ. Но Айку заинтересовала совсем не официантка, а то, что он засмотрелся на нее. И, как только он уловил это, он перестал обращать внимание на официантку. Он находился тогда, не только в этот день, а более месяца, в странном, возбужденном и вместе с тем умиротворенном состоянии, на все — даже на собственные чувства — способен был смотреть со стороны.

Потом он и в самом деле забыл про официантку. Во всяком случае, не мог ее сейчас вспомнить, когда она вторично подходила к их столику и когда он расплачивался с нею. Помнил одну Айку.

У них, у него и у Айки, было отличное настроение, оба сознавали это и были счастливы, что провели вместе весь день и еще несколько часов пробудут вдвоем: вначале на «комете» приедут в Ялту, оттуда на катере прокатятся в Алушту, а потом на такси возвратятся в Артек. Весь маршрут был заранее продуман и спланирован. И сознавали, что таких дней впереди еще не один, и вся их дружба тоже еще впереди. Скорее это были не мысли, а ощущения, смутные, но приятные.

— Папка, вот ты большой и умный, — она подняла на него доверчивые влюбленные глаза. Он отметил, что у нее появилась слабая косинка и догадался: это вовсе не дефект, а безотчетная форма кокетства. Манеру Айка переняла у кого-нибудь из взрослых или подруг, в ее возрасте это обычная вещь. Айка ухитрялась смотреть ему в лицо и одновременно замечать, кто проходит по аллее мимо веранды. Он улыбнулся своему открытию нового в ней, и Айка тоже улыбнулась ему. — Папка, ответь на один малюсенький вопрос: что такое счастье?

— О-о! Как говорят студенты, спроси что-нибудь полегче. На этом малюсеньком вопросе срезались многие философы — большие умы, не мне чета.

— Николай Петрович — его приглашали выступать у нас в школе на вечере — сказал: «Счастье в труде, в том, чтобы найти себя, свое место и всего отдать полезному делу». Точно не запомнила, но примерно так. Только это я знаю и без него. Мне интересно, как ты скажешь.

— Счастье… — начал он, любуясь ее горячностью. — Ох, если бы на этот вопрос было так просто ответить, как он думает…

Айка поняла, кого он имел в виду.

— Он искренне считает, верит всему, что говорит. Но… Как-то очень скучно. А вообще-то он хороший, — сказала Айка, и Путинцеву понравилось, что она так отозвалась об отчиме. — Он хороший, но какой-то чересчур правильный. С него хоть жизнь делай. Это наша литераторша любит спрашивать: «С кого вы собираетесь жизнь делать?» Потребовалось, он на фронт добровольно пошел, брал Берлин, наград у него куча… Он благородный, может, даже возвышенный. Только подражать ему все равно не охота — скучно.

Путинцев всегда гордился своим умением делаться собранным. В школе, а позднее в институте он ни разу не срезался на экзаменах. И вовсе не потому, что был усидчивым и хорошо знал материал — учился он скорее беспечно, чем старательно, пробелов у него было не меньше, чем у любого. Зато с ним не случалось, чтобы он что-то знал и растерялся, позабыл на экзамене, — напротив, вспоминал даже и то, что давно было забыто. И главное, вовремя вспоминал или же догадывался, как нужно отвечать.

Вот и тогда, за ресторанным столиком, сидя на хлипком плетеном стуле, внутренне он весь напружинился, как на экзамене. Нужно было не ошибиться, понять, чего от него ждет Айка. Собственно, догадаться было не так уж трудно: дочь спрашивала о счастье, потому что у нее не хватило духу произнести «любовь». Он про себя улыбнулся своей прозорливости. Начал издалека, чтобы получилось, будто к главному вопросу он подошел невзначай.

— Наверно, счастье зависит все-таки от самого человека — от того, какой он, какие у него интересы, — говорил он неторопливо, подыскивая слова. — Счастье не может заключаться в чем-то одном, определенном: скажем, в хорошей квартире, в новой машине, в нарядах, в мебели… и даже в любви.

При последнем слове Айка чуть вздрогнула и щеки у нее порозовели.

— Счастье не должно быть чем-то вроде пряника или выигрышного билета. Человек сам должен постоянно повышать требование к тому, что считает счастьем для себя. Как только он скажет себе, что достиг всего, о чем мечтал, — стал счастлив, — тут уже всему конец. Такой человек никому не интересен, он просто…

— Труп, — подсказала Айка. — Если он думает, что достиг всего, значит, ни на что больше не способен. Правда ведь? — Он кивнул ей, и Айка от волнения не смогла даже улыбнуться ему — у нее не хватило времени, так она торопилась досказать: — Он только и может служить примером. Как Николай Петрович. Если бы лучшие люди все были такие, мы бы так и остались в пещерах. Правда ведь?

— Правда! — чистосердечно восхитился он. — Неутолимость человеческих желаний — главная пружина развития. Тебе понятно, что я говорю? Не слишком заумно?

— Нет-нет, папка, я тебя отлично понимаю и со всем, как есть со всем, согласна. А теперь скажи еще: может так быть или не может?.. Это в одной книге было… забыла как называется. Ну все равно. У нас в классе спор зашел. Двое полюбили друг друга, потом расстались, надолго-надолго… Она ждала его двадцать лет. Девочки считают: верность можно от силы два года хранить — кому нужна верная старуха. — Айка раскраснелась, позабыла про шашлык, во все глаза смотрела ему в лицо.

Он не знал, что ей ответить. Понял: для нее это не отвлеченный вопрос.

— Верность — это ведь условие не столько любви, сколько веры в человека и в самого себя, — сказал он. — Человек, который не верит в себя, не верит в других…

— Ну, вот ты бы смог, папка, ждать двадцать лет? — перебила она его.

— Может, и смог бы, но я не проживу столько, — попытался отшутиться он, но Айка даже не улыбнулась, не уловила шутки.

— Ну, а если бы ты молодой был, — не отставала она, — тогда бы смог ждать? Представь, что у тебя большая-большая любовь, самая настоящая!

— Говоришь, самая настоящая?

Айка кивком подтвердила; да, самая настоящая.

— Тогда бы стал, — твердо произнес он, а сам в это время вспомнил старинную шкатулку — в ней еще его мать хранила старые письма и квитанции об уплате за квартиру и электричество. После он складывал в нее любовные письма. В шкатулку он не заглядывал лет десять. А когда-то каждое из писем волновало его, он помнил даже запах бумаги и конвертов…

Неужели вот в этой маленькой лжи и уличила его Айка? Но как она могла угадать, что он солгал? Ей же ничего неизвестно про шкатулку. Впрочем, дети в ее возрасте о многом догадываются.

Путинцев вспомнил, как они расстались в тот вечер. Подъехали на такси к самому зданию, где ее поселили. Пахло морем и соснами — в тот вечер запах был особенно густым. Он что-то говорил ей, наказывал быть осторожной в море, не заплывать далеко… Она не слушала его, на ее губах была отсутствующая улыбка. Неожиданно она перебила его:

— Я очень-очень горжусь тобой, папка!

Он смотрел, как она взбегала по ступенькам, и едва сдержался, чтобы не кинуться за нею, спросить: согласна ли она перейти жить к нему? У нее скоро совершеннолетие, и она получит право решать собственную судьбу сама.

В чем она уловила фальшь? В интонации голоса, во взгляде?.. Он ведь солгал не ради того, чтобы услышать от нее признание: «Я горжусь тобой, папка!» — нужно было укрепить в ней веру в людей, в себя. Так ведь и всех можно назвать лгунами.

«Нет! — решительно отверг он. — До этого она не могла додуматься — слишком сложно и сплошь общие слова. Было что-то конкретное».

И еще один Айкин вопрос особенно поразил его:

— Папка, я не кажусь тебе бездарностью? Только честно.

Что-то он ответил ей тогда, не очень серьезное.

— Самое страшное — посредственность, — заявила Айка. — Лучше уж повеситься.

На кокетство это не походило. В ее возрасте рано еще напрашиваться на комплименты.

Начало светать, обозначился дверной проем — до этого его вовсе не было заметно, как ни напрягай зрение. А уж что там за распахнутой дверью, можно только догадываться: вдоль прибрежного тальника и ольшаника ползет туман, закутывает долину, взбирается по распадкам. В зимовье стало прохладно и сыро.

Каберов храпел над ухом, переворачивался с боку на бок, каждый раз спихивая Путинцева на край шкуры.

Как быстро Айка взрослела. Последний раз он виделся с ней полгода спустя после встречи в Крыму. В Иркутске задержался на несколько часов. Был будний день, и, оформив билет, он схватил такси и поехал к школе, чтобы застать Айку на уроках. Зашел в учительскую, попросил, чтобы ее вызвали.

Ожидал ее в школьной ограде, расхаживая по свежевыпавшему снегу. Снег валил густыми хлопьями. «Новогодний снег, — подумал он. — Еще чего доброго застряну, не выпустят самолет. Тогда можно будет дольше побыть с Айкой». Но ему не хотелось мучить ее, держать подле себя в аэропорту. На свежем снегу оставался четкий рисунок его подошв. На ногах у него были теплые меховые ботинки, недавно купленные, и Путинцеву приятно было видеть их следы. Он сознавал себя влюбленным подростком. Когда со школьного крыльца торопливо сбегала разрумяненная девушка в распахнутой шубке, застегивая ее на ходу, он решил — учительница или студентка на практике, и готов был влюбиться в нее, хоть на несколько минут. И вдруг узнал в рослой девушке Айку.

— Бог мой, ты совсем взрослая! — воскликнул он.

Айка обрадовалась ему и особенно тому, что он назвал ее взрослой. А он все приглядывался к ней и не переставал поражаться. Летом еще выглядела долговязой девчонкой, а теперь он чуть не принял ее за учительницу. И одеваться стала не как школьница. Правда, под модной шубкой на ней были форменное платье и передник. Но главное, изменилось что-то в ее осанке, в манере держаться.

Они уехали в аэропорт. Было тепло. Сели на скамейку в парке. Снег все падал и падал, на Айкиной шапочке скопился сугробик. Она волновалась и часто взглядывала на часы. У нее было что-то свое, тайное от него. Вначале он ждал, что она откроется ему, что именно ее тревожит, но Айка говорила о пустяках.

— Есть хочу, папочка! — неожиданно заявила она, когда узнала от него, что времени у них много, — самолет будет только в пять.

Едва они заняли столик, ресторан закрыли на перерыв, не стали никого впускать. Он радовался, наблюдая, как Айка расправилась с харчо, потом с бифштексом — у нее превосходный аппетит. Сам он есть не хотел, попросил бокал вина и заливную рыбу.

Он был совершенно счастлив и только немножечко огорчался тем, что у дочери появилась своя, тайная от него радость. Он уловил это еще там, в школьном дворе, когда видел ее, сбегающей с крыльца.

Айкины глаза косили больше обычного, она вздрагивала всякий раз, когда кто-нибудь проходил позади него. Ее состояние, беспричинная радость тревожила его. Он, конечно, догадывался о причине: Айка влюблена. Понять было не так уж трудно. Но радоваться вместе с него не мог — ему делалось страшно за нее. Он боялся оставлять ее одну.

— Твой рейс, объявили посадку! — воскликнула она. Сам он пропустил объявление мимо ушей.

Странно, что самолет не задержали. Пока они шли к выходу, Айка мешала ему шагать, висла на нем и ласкалась, как кошка, смеялась и плакала. В ней было столько неудержимой порывистости, что ему опять стало боязно за нее.

— Непременно напиши мне. Пиши обо всем, как можно чаще, — настаивал он. — Понадобится помощь, поддержка, дай телеграмму — прилечу немедленно. Помни: я могу помочь и там, где ты не ожидаешь. Только ничего не скрывай от меня.

Чуткая Айка видела, что он страдает, мучается из-за нее, еще больше ласкалась и заверяла:

— Обязательно буду писать. Надоем письмами.

Он знал, что этого не будет — хорошо если напишет одно-два письма в месяц, но все равно порадовался ее обещанию.

Писала она даже реже, чем он думал, — два письма за полгода и поздравительная телеграмма в день его рождения. Но главное, тон писем стал не доверительный — так пишут не друзьям, а по обязанности: одна-две незначительные подробности о себе, добрые пожелания и дежурные вопросы о его здоровье. После ее прежних писем, восторженных, нетерпеливых: «Папка, немедленно ответь, как ты считаешь, права я или нет?» — эти были слишком холодными.

Но вряд ли это было потому, что изменилось Айкино отношение к нему, — просто у нее появились собственные радости и боли, которыми она не хотела ни с кем делиться.

Он решительно ничего не припомнил такого, что бы могло изменить ее отношение к нему. И все-таки что-то произошло. Иначе откуда взялась эта горечь, почти ненависть: «Оба они лгут!»?

Он поймал себя на том, что изо всей мочи яростно скребет правое запястье. Зуд был мучительный, невыносимый. Похоже — лечение пошло насмарку.

«Ну и шут с ним, — с какою-то мстительной злостью подумал он. — Зачем мне здоровье?!»

Интересно, почему он копается только в событиях последнего года. Разве Айка не способна осмыслить все прошедшее? Нужен был всего лишь толчок, который заставил бы ее задуматься.

В зимовье стало прохладно. Он тихонько поднялся, пошел затворить дверь. Брезжил рассвет. На другом берегу ручья закутанные в туман и сумрак сиротливо жались друг к другу молоденькие лиственницы. На этой стороне, под соснами, тоже тихо. Палатки, натянутые между стволами, провисли и осели — впопыхах их растянули небрежно. Ближняя из палаток непривычного цвета: не табачного и не защитного, а оранжевая.

Он прошел немного по тропе в низ распадка. В обрывистом борту ручья недавно вымытые из почвы сгустками и желваками выпирали корни старого дерева. Пока они еще удерживали лесину, она слегка только накренилась, но все равно была обречена: хороший ливень — и дерево рухнет, давя и круша молоденькие деревца, окружившие его. Похоже, корни лиственницы знали о скором конце и напрягались из последних сил.

Утром все пробудилось от безобразного шума, поднятого туристами. Сразу невозможно было разобрать, поют они или подрались между собою и кричат.

Первым поднялся Каберов. Распахнул дверь. Он был в трусах и майке. Спиною заслонил дверной проем. Даже по его затылку видно было, до чего ему мерзко смотреть и слушать то, что творилось на улице.

— Полюбуйтесь на них!

Заспанный Путинцев выглянул из-за спины Каберова. На поляне возле палаток, в том месте, где по утрам занимался зарядкою Каберов, трое парней и две девушки откалывали нечто похожее на твист или еще на какой-то новый танец. На камне под деревом поблескивал портативный магнитофон.

Вторая девушка была постарше Айки, хоть и меньше ростом, но не такая тонюсенькая и хрупкая.

Сзади на Путинцева навалился Ступов, дыша в затылок.

— Вот она молодежь! — Каберов обернулся за поддержкою.

— Чудненько! Выставка-продажа последних моделей пляжного сезона — зарубежные моды, — в обычной своей манере прокомментировал Ступов.

На Айке был пестренький купальник, в котором прошлым летом она загорала на каменистом берегу у Херсонеса. Она упоенно извивалась, двое парней не отступали от нее. Один, тощий, рыжий и конопатый — даже грудь и спина сплошь в веснушках, — беспрерывно улыбался вымученной и застылой улыбкой, оголяя щербатые и редкие зубы. Ноги у него дрыгались словно на шарнирах. Другой, долговязый парень с гитарой, только делал вид, что танцует — чуть-чуть приседал, все время тренькал и невпопад подпевал голосу из магнитофона. И парни, и девчата устали, но продолжали танцевать теперь уже на публику.

В отдалении Путинцев заметил еще одного зрителя — Гришу. С плеча у мальчика свисала уздечка, он направился искать коней. Парнишка несмело улыбался, чалдонское лицо выражало недоумение.

Солнце наискось через хвойные макушки сосен падало на загорелые тела. От утреннего света и чистого воздуха было радостно. Путинцев, будь он немного помоложе, сам охотно пустился бы в пляс. Туристы продолжали топтаться под музыку. Они еще больше оживились и прибавили пылу. Путинцев расслышал и слова, которые неслись из магнитофона:

«И мостовые подо мной скрипят, как тротуары…» — пел один из новомодных бардов.

— Тротуары! — гитарист уже не топтался, а только слегка приседал и выпрямлялся и с усмешкой поглядывал на самодеятельность своей труппы. Остальные трудились остервенело, в поте лица. У гитариста было довольно симпатичное и умное лицо, он посмотрел на Путинцева и улыбнулся иронично, словно бы хотел сказать: «Вот она молодежь. Как вам это нравится?»

Айка бегло взглянула на Путинцева. Потом взглянула еще раз и, словно испугалась, — перестала танцевать, тяжело дыша, уставилась на него. Прекратили танец и остальные. Гитарист оставил в покое струны. Один магнитофон продолжал надсаживаться вхолостую.

Айка прищурилась. У него заныло в груди — это был знакомый прищур, за ним последует взрыв.

— Папка!

Она повисла у него на шее. Он поразился, какая она легкая. У него едва не брызнуло из глаз. Он закружил ее в воздухе. Айка визжала по-детски, смеялась и не скрывала ни от кого счастливых слез.

— Папка! Милый папка!

У него закружилась голова, и он опустил ее на землю. Даже в кедах она была не намного ниже его, но казалась ему сейчас совсем хрупкой и беззащитной. Долговязый выключил магнитофон — в наступившей тишине слышался Айкин голос.

— Как чудно, что мы встретились!

С полотенцем на шее, в помятых брюках и красной майке, к ручью направлялся Каберов. Он пристально смотрел на Путинцева и Айку. Остановился, протер очки.

— Аида!

Айка вздрогнула, повернула к нему удивленное лицо. Счастливая улыбка медленно потухала на ее губах.

— Николай Петрович… — поразилась она.

— Ты могла бы не впутывать нас в свои семейные дела. «Я слышала, там открыли горячий источник, про него еще никто не знает. Охота вам тащиться по тропе, где на каждом дереве написано, кто побывал раньше?» Вот вам источник, про который никто не знает, — тут обосновался коллектив морально здоровых пенсионеров. Развлекаться им нечем — станут нас перевоспитывать. Интереснее ничего нельзя придумать. — Рыжий мальчишка — он был не намного старше Айки — говорил все это язвительно, с обидою в голосе и очень похоже передразнивал Айку. Веснушки ядовитыми кляксами пылали на его разгоряченном лице. Он сидел на пеньке и пытался распутать шнурки на кедах. Вечером поленился развязать, стащил с ног и бросил, а теперь они засохли и не поддавались.

Путинцев только что принял ванну и возвращался в зимовье. За кустами мальчишки не видели его. Айка, виновато понурив голову, стояла в окружении их и наблюдала, как рыженький мучается со шнурком.

— Дай сюда, — сказала она и вырвала кед у мальчишки.

Путинцева неприятно передернуло, когда она начала распутывать узел, помогая зубами.

— Возьми! — Айка швырнула кед в руки рыжему. — И, пожалуйста, не ной: никого я не тащила — сами выбрали маршрут.

— По шее тебе следует надавать.

— Попробуй.

— Сейчас получишь, — пообещал мальчишка, поднимаясь на ноги.

— Витяня, остынь, — осадил рыжего гитарист. — Малолеток не обижать.

— Ее обидишь. А дать ей раз — вовсе бы не лишнее.

— Правильно давеча говорил этот солидный товарищ в красной майке: «Невоспитанная молодежь растет», — долговязый парень с иронической улыбкой сверху вниз глядел на Витяню и на Айку. — За обман выносим ей общественное порицание. Это первое, — он загнул на руке один палец. — А второе: разберем, что случилось? Стоит ли ломать копья?

От зимовья шел Гриша. Увидев туристов в сборе, остановился в нерешительности.

— Наш спаситель, Дерсу Узала! — увидел его долговязый. — Подходи ближе — секретов нет. Проводим летучку, разбираем персональное дело Аиды Сусанниной — Он добродушно и гостеприимно улыбался Грише.

— Персональное?.. — спросил Гриша с натянутой улыбкой, он не знал: всерьез говорит долговязый или разыгрывает.

— Именно: персональное, — пояснил парень. — Сия особа, при рождении нареченная Аидой, изволила надуть нас. Когда решали вопрос, куда пойти, — а нам, заметь, решительно все равно — куда, — она подсказала один глухой разъезд, сказала, что по пути увидим источник. Побудем на нем день-два, и дальше. Главная наша задача впереди — спускаемся по реке на плотах. Водный туризм называется. Предложение гражданки Сусанниной выглядело бескорыстным. А теперь выяснилось: она знала, что именно здесь, на этом источнике, именно в это время будет находиться ее папаша. Ей взбрело в голову повидаться с ним. Ты человек посторонний, ты и рассуди: правильно она поступила или нет и какое наказание должна понести.

Путинцев тихонько по-за кустами обошел палатки, так и не узнал, как выпутался из затруднения Гриша.

Айка ничего не планировала заранее: все вышло неожиданно для нее самой. Правда, она знала, где будет отдыхать отец, — спрашивала у него в письме об этом, — и хотела повидать его для серьезного разговора, но не была уверена, что они найдут источник. Кроме названия разъезда и фамилии путевого обходчика, ей ничего не было известно.

И хотя она готовилась к серьезному разговору и знала почти наверняка, что увидит отца, Айка с первого же мгновения повела себя совсем не так, как хотела, — поддалась внезапному порыву и теперь боялась, что все испортила, серьезного разговора не состоится. Да еще Николай Петрович очутился тут, совсем уже некстати. Айка знала, что отчим тоже едет куда-то лечиться, — он каждый год бывает на курорте, — но никак не думала застать их вместе.

Там, в аэропорту, Путинцев не ошибся: ожидая, когда на его рейс объявят посадку, Айка не находила себе места. Она, конечно, была рада увидеться с отцом, но боялась опоздать на другое, очень для нее важное, свидание. И хотя время еще было, ей казалось, что Генка Селегин давно прохаживается возле парковой скамейки — обычного места их встреч, и нетерпеливо поглядывает на часы. Тот самый загадочный Селегин, который, если захочет, в два счета станет отличником — ему это ничего не стоит; Селегин, который учится в параллельном классе, хоть он и на два года старше Айки; Селегин — единственный парень из всех десятиклассников, кто в Айкином представлении не был «замухрышкой и желторотиком». А тут еще этот снегопад — не отложили бы рейс. Но обошлось: посадку объявили вовремя. Айка успела забежать домой, швырнула портфель и предупредила младшую сестренку:

— Скажешь маме — пусть меня не теряет.

В центре сквера находился круглый бассейн, огороженный невысоким цементным парапетом. Летом здесь бил фонтан. Сейчас все утопало в снегу. Фигура, сложенная из камней, залитых цементом, — в ней прятались водопроводные трубы, — напоминала сталагмит, изваянный на дне пещеры. Пещерою казался и весь сквер, придавленный сплошными низкими облаками. Из них не переставая сыпало и сыпало. Неясно проглядывали обнаженные тополя, фанерные теремки, построенные еще к Новому году, снежная баба с пухлыми нашлепками на голове и на плечах.

Генкино лицо Айка хорошо видела в полутьме. Точнее, не видела, а как бы ощущала — особенно его улыбку. Ей воображалось, что и у нее на губах точно такая же загадочная улыбка. Она старалась не улыбаться, но у нее не получалось этого.

Вначале они попрыгали на одной ножке, чтобы согреться, Генка посадил ее в снег на скамейку, она тоже столкнула его в сугроб.

— Ничья, — сказал он и хотел поймать Айку, но она выскользнула. Они покружились вокруг молчаливого фонтана, потом Айка повернула в аллею и выбежала на улицу. Генка не отставал. Их обошел автобус. Они кинулись вдогонку.

Айка с разгону подлетела к автобусу, ухватилась за поручни, сзади напер Генка, и они втиснулись. Дверца медленно закрылась позади них.

Смеясь сами над собою, стали шарить по карманам, искать мелочь. Обоим было смешно от того, что они не знали даже, на какой рейс попали и куда едут. Остановки объявляли неразборчиво.

Автобус наполовину опустел, они тоже вышли — и очутились в студгородке. Прежде Айка была здесь только один раз — приходила в день открытых дверей посмотреть, что за институт. Поступать учиться сюда она не собиралась — только в университет.

До вокзала решили идти пешком, там можно сесть на автобус или на трамвай и приехать назад в центр. Свернули в сторону от асфальтированной улицы и попали в тихие кварталы, застроенные одноэтажными домишками — совсем, как в деревне. На город тут нисколько не походило, особенно сейчас — стояла глухая тишина, и все было запорошено рыхлым снегом. Суметы свисали в улицу со всех крыш. Идти можно только по узкой тропке — под нею, кажется, был дощатый тротуар, да и то не везде. Они, не переставая, смеялись, толкали друг друга, играли в снежки. На всех калитках висели жестяные таблички:

«Осторожно, во дворе злая собака!»

— Так уж и злые все, — усомнился Генка.

Тотчас на них заворчал и сипло залаял пес и зазвенел кольцом по натянутой проволоке, запрыгивая на будку позади забора.

Потом они шли через пустынную рощу. Меж редких, сосен и берез вилась тропинка, наверху светились электрические лампочки. Снегопад только что прекратился, небо было затянуто облаками — ни одной звезды. Едва они вошли в рощу, Айку охватило смутное предчувствие чего-то необычайного, захватывающего, что непременно должно произойти здесь, под этими высокими и прямыми соснами, вершины которых прятались в сумраке. Они перестали дурачиться, притихли.

Генка положил руку на ее плечо, и дальше они шли в обнимку, часто заступая в снег. Оба старались попасть в ногу, но все время сбивались: тропа была слишком узкой. Через овраг перешли по деревянному мостику с накренившимися перилами. Мост скрипел и качался. Дальше тропинки расходились под углом. Они повернули влево.

Тропа наискось взбиралась по отлогому склону. Электрический свет падал на нее сверху из мглистой и хвойной вышины. Раскиданные через неравные промежутки лампы будто нарочно были укрыты в сосновых ветвях. Над ними смыкалась темнота. Прямые тени стволов, пересекающие тропу темно-синими полосами, выглядели сочными и плотными — через них невольно хотелось перешагнуть. Рядом с тропою тянулась лыжня. Кто-то совсем недавно прошел по ней: вмятины были свежие и темнели зияюще глубоко. Скоро послышались частые и неровные хлопки. Из темноты возникла фигура лыжника. Это был грузный пожилой мужчина в меховой шапке с распущенными ушами, в толстом свитере и просторных шароварах с резинками внизу. На спуске он упал, но сразу вскочил и побежал дальше, даже не отряхнув снег. Возможно, лыжные прогулки перед сном ему прописал врач. Кто еще станет бегать по роще в такую пору? «Совсем, как Николай Петрович», — подумала Айка. Утреннюю зарядку и прогулку перед сном отчим делал ежедневно.

«Если бы не гимнастика и не режим, давно бы на операционный стол попал», — утверждал он.

— Рекордсмен на тренировке, — бросил Генка вслед лыжнику, и они рассмеялись, будто он в самом деле сказал остроумное.

Шли медленно.

— Смотри, ведьмин нос! — воскликнул Генка. А она уже раньше его увидела тень от сучка, похожую на крючковатый старушечий нос.

Потом Генка вдруг сделался настороженным, стал подозрительно оглядываться. И она тоже озиралась, с беспокойством, непонятным самой, хотя ничего тревожного поблизости не замечала.

Чуть в стороне из свежего сугроба поднималась толстенная сосна — не меньше чем в полтора охвата. У нее было две вершины. А скорее всего, это были две сосны, сросшиеся в комле. Кто-то уже до них побывал здесь: верхний чистый снег из развилки стряхнули наземь, под ним обнажился слежалый за зиму тугой и грязный пласт.

Генка воровато оглянулся и обнял Айку, придавив со к шершавому стволу. Они поцеловались и сразу же испуганно отпрянули друг от друга. Она даже не разобрала, хорошо ей было или плохо. От Генки пахло табаком и верхняя губа у него была колючей.

В роще под редкими соснами было все так же пустынно, на голубом и зеленом снегу поперек тропы чернели тени стволов.

А дальше, куда уже не достигал электрический свет, виднелись колонны других сосен, а за ними в глубине прогалов затаилась совсем темная глушь. В ней таинственно вспыхивали и гасли далекие и смутные огоньки — сквозь завесу речного тумана пробивался свет в окнах на той стороне реки. Из мглы доносился гул идущего поезда и сиплый гудок электрички.

Опять завернули морозы, вторую неделю держалось под минус сорок. По вечерам воздух становился наждачно острым. Отогреваться они заходили в чужие подъезды.

В тот вечер их занесло далеко от дома. Шли в обнимку по дороге, которая отвернула на пустырь перед каменного оградой бывшего монастыря. Впереди семенили две старушки.

— Погреемся и мы в церкви, — озорно прошептал Генка.

Вслед за старушками поднялись на паперть. Айка сбросила Генкину руку со своего плеча. Из двери дохнуло теплом, донеслось тихое пение хора. Возле стен толпилось несколько хилых и седовласых старичков-нищих. Они неодобрительно — так показалось Айке — глядели на вошедших. Генка оробел, снял с головы шапку.

Вошли в сумрак церкви, незнакомо пахнущий ладаном и восковыми свечами. Народу, не сказать чтобы битком, но стояли тесно: пройти вперед можно было только бочком. Невидимо откуда раздавалось пение. Хор понравился Айке, она не ожидала, что в церкви могут петь так слаженно и красиво. Вначале она не замечала ничего по отдельности — схватила лишь общее роскошное и торжественное великолепие сплошь расписанных и увешанных иконами стен и перекрытий. А где-то дальше, в глубине храма, над всеми собравшимися нависала жуткая и беспредельная подкупольная пустота. Айка почти ощутила ее, хотя отлично сознавала, что никакой беспредельности не может быть: это был тот самый купол, который они только что видели с улицы, увенчанный крестом.

Генка подталкивал ее сзади. Пробрались ближе к иконостасу, где священнослужители, наряженные в светло-желтые золотистые ризы с громадными, рельефно выделенными крестами во всю спину, сосредоточенно погруженные в таинство службы, входили и выходили из алтаря, размахивали кадилами, плавно осеняли крестом собравшихся в церкви, пели и читали молитвы. А запах, который запомнился ей, как только они вошли в дверь, стал заметнее, будто это пахло от самого иконостаса и полутемной пустоты, разверстой вверх. Оттуда, как раз в центре купола, свисала тяжелая люстра с множеством светящихся электрических лампочек в форме свечей.

Айка не рассмотрела все иконы — ими в несколько рядов был увешан тяжелый иконостас и стены. Обратила внимание на одну: очень уж современным показалось ей изображение. Вначале она подумала, что нарисован обелиск, похожий на памятник космонавтам в Москве. Потом догадалась, что это вовсе не обелиск, а луч от звезды, падающий в колыбель новорожденного Христа.

Генка теребил ее за рукав, но ей жаль было уходить, потому что хор снова запел. Среди богомольцев появились двое служителей с медными подносами. «На ремонт храма», — прочитала Айка слова, написанные на белой полоске бумаги. На подносе было уже порядочно набросано мелочи, лежало несколько бумажек. Слышалось, как тихонько звякали монеты. Айка тоже полезла в карман, нащупала двугривенный.

Генка почти силком утащил ее к выходу. В притворе пение едва доносилось.

— Красота! — восхитилась Айка, когда они сбежали с крыльца. — Будем приходить слушать, как поют.

Генка хмыкнул, продолжая тянуть ее за рукав. Они выбежали из ограды, свернули в проходной двор. Остановились в глухом закутке между одноэтажными домишками и дощатым забором. Генка молчаливо кинулся целовать Айку. Он вовсе не походил на одержимого, действовал как будто с расчетом — видимо, давно настраивался. Айка отпихнула его. В Генкиной исступленности было что-то, насторожившее ее.

— Пусти! — рванулась она.

Затрещал шов на рукаве. Генка поскользнулся, не устоял на ногах. Айка выскочила на улицу, помчалась к автобусной остановке. Генка не стал догонять ее.

— Понимаешь, это был порыв, — оправдывался он назавтра.

Но Айка не поверила ему: ей казалось, у Генки был какой-то, непонятный для нее, свой расчет — очень уж ее настроение в тот вечер не совпало с Генкиным.

Все последние месяцы Айка находилась в тревожном ожидании необыкновенного, а все обычное оставляла без внимания, и оно слилось в памяти, как давнишнее. Сейчас, чтобы вспомнить, когда именно что было: когда они были в мебельном магазине, когда смотрели новые фильмы, когда она уговаривала Генку пойти в филармонию на камерный концерт — у нее заранее были взяты билеты, а он заупрямился, — Айке приходилось вспоминать, было в тот день холодно или капало с крыш и в чем она была: в пальто или в плаще…

Был весенний день, должно быть, во второй половине мая. Айке запомнился запах смолевой клейковины молодых тополиных листьев, терпкий и волнующий. На ней был новый драповый костюм — как раз для весны, когда настоящее тепло еще не наступило, но ходить в пальто уже тяжело и жарко.

Айка была недовольна собою и злилась на Генку. Три дня назад она категорически заявила:

— В другой раз будет от тебя пахнуть вином, никуда не пойду.

— Ну, что ты, Айка, сразу в пузырь. Случайно вышло — с ребятами встретился. Раз ты против, больше не буду.

А сегодня от Генки снова пахло вином. И заметила это не только Айка. Женщина, которая стояла рядом с ними на передней площадке трамвая, брезгливо поморщилась и укоризненно поглядела на Генку.

За трамвайными окнами быстро потемнело, сверкнула молния, и пророкотал первый в этом году гром. Дружно и весело хлынул ливень, заблестел смоченный асфальт. С тополей посыпались коричневые стрелки — чехлы недавних почек. В трамвае все оживились, повеселели.

Пока переезжали мост, гроза отгремела: туча ненадолго поглотила телевизионную вышку, а потом выпустила ее, омытую и сверкающую.

Кажется, один Генка и не заметил грозы. Они стояли в тесноте, прижавшись к окошку, Генка все время нудил ей на ухо одно и то же:

— Ну, пойдем. Охота тебе в рощу ехать? Чего мы там не видели.

Генка уговаривал ее вернуться назад, пойти к ним. Сказал, что его «предки смылись на дачу». Кроме них с Айкой, будут еще Генкины приятели, тоже со своими девчатами.

— Покрутим магнитофон — слух соседям потерзаем. Пошоркаемся и тэ дэ и тэ пэ… — многозначительно намекнул Генка.

— Никуда я с тобой не пойду — ты пьяный.

— Подумаешь, выпил стакан. Ты скоро, как Брюква, ханжою станешь. Кстати, у нас будет красненькое.

То, что Генка сравнил ее с Брюквой, задело Айку. Брюквой в школе прозвали физичку. Она в самом деле была ханжою и казалась им старухой, хотя ей было всего двадцать пять или двадцать шесть лет. Она даже состояла на учете в школьной комсомольской организации. Дисциплинированней ее никого не было: она не пропускала ни одного собрания и каждый раз выступала. Больше всего от нее доставалось девчонкам за прически и короткие платья. Вне школы ей лучше не попадаться на глаза. На кого другого, а на Брюкву Айка не хотела походить.

— Пойдем, — канючил Генка. — Все же свои будут: Толик с Зойкой, Серега с Нелей, Боб с Наткой и мы.

— Я их никого не знаю, ни Боба, ни Зойку.

— Познакомишься. В общем, как знаешь, уламывать надоело. Хочешь дружить, будем, как все. Надо мной и так ребята смеются: «Девчонка за нос водит, динаму крутит». Если такая гордая, оставайся при своей гордости. Найду другую.

— Отстань!

Айка оттолкнула его и начала протискиваться к выходу. Ей запомнился осуждающий взгляд пожилой женщины и растерянная Генкина ухмылка.

Под ноги попадало много сброшенных ветром клейких коричневых капюшонов от почек. Они прилипали к подошвам. По-особенному шелестели колеса легковых машин на мокром асфальте. От него всюду поднимался пар, и пахло тополиной смолой.

Айка досыта наревелась в подушку. Потом ей сделалось стыдно, что она расплакалась из-за пустяков.

«С Генкою кончено. Может искать себе другую, какую хочет».

Но это не успокоило. До слез было жалко себя, и не столько за сегодняшний случай — ведь нужно было вычеркнуть из памяти все последние месяцы.

Возможно, они и помирились бы вскоре, Айка склонна была уже многое простить и оправдать. Но чего она совсем не ожидала от Генки, так это подлости. И какой подлости.

После уроков Айку вызвали в учительскую. Там собрались трое ребят из комитета комсомола и с ними Мария Валентиновна — Брюква.

Все четверо только что оживленно разговаривали — еще за дверью были слышны их голоса, — а когда вошла Айка, замолчали.

— Проходите, Сусан-н-нина, мы вас ждем, — сказала Мария Валентиновна.

Обычно Айкину фамилию все произносили так, что слышалось просто Сусанина. Одна Мария Валентиновна выговаривала четко, до того четко, что даже не два «н» слышалось, а чуть ли не дюжина.

Айка села на стул, чинно положила руки на колени. Интонации в голосе Марии Валентиновны не предвещали ничего хорошего, но Айка не помнила за собой никакой провинности и смотрела в глаза учительницы безмятежно. Брюкву раздражал этот взгляд. Она поджала губы и требовательно взглянула на ребят, которые держались неловко, будто не они были членами комитета, а их самих вызвали сюда для разноса.

— Что же вы молчите?

Коротышка Вася Филимонов, Айкин одноклассник, встал, возвел глаза кверху, словно его вызвали отвечать, а он не знал вопроса. Вообще-то, такого с ним никогда не случалось — Вася был отличником. Айка ждала.

— Тут у нас… Мы обсуждали… — замямлил Филимонов, отводя глаза от вопрошающего Айкиного взгляда. — Одним словом, на тебя поступил сигнал, что ты в церковь ходишь, — выпалил Вася и сам отчаянно покраснел.

Теперь все смотрели на Айку, казалось, перестали дышать.

— Что же вы молчите, Сусаннина? — не вытерпела Мария Валентиновна.

— А что я должна говорить? — спросила Айка. — Почему вызвали меня, а не доносчика?

— Что?! — поразилась учительница.

— Ну, ты не права… — через стол по-свойски обратился к Айке Филимонов. — Никто не доносил. Просто, он разговаривал в коридоре, а Мария Валентиновна услыхала и спросила, правда ли это, — то есть, правда ли, что ты ходишь в церковь? — и он подтвердил. Он ведь и сам один раз был с тобой. Так что ты зря…

— Вот как! — Мария Валентиновна смерила Васю Филимонова уничтожающим взглядом. — Не хватало, чтобы мы перед ней оправдывались. Если бы Селегин пришел в комитет и сказал об этом прямо, я назвала бы его поступок благородным. Вы в самом деле посещаете церковь? — Мария Валентиновна впилась в Айку.

— Посещаю, — вызывающе сказала Айка. — И никому до этого нет дела. А подслушивать чужие разговоры грязно, — выпалила она в лицо учительнице и вскочила.

— Сусаннина! Немедленно вернитесь, — вслед ей крикнула учительница.

На улице Айку догнал Вася.

— Ну, ты и даешь! — набросился он. — Тебя за язык дергали. Брюкве грубить. Ты что не знаешь ее… Ну покаялась бы, сказала бы, что больше не будешь. Или отперлась. Знаешь, какую историю она поднимет. И какого черта тебе понадобилось в церкви! Ты что в бога веришь? Нам прикажешь в самом деле вопрос о тебе на собрании ставить, как Брюква настаивает. Добьешься.

— Ставьте — ваше дело.

— Думаешь нам охота?

— Тогда не ставьте.

— А Брюква…

— Плевала я на Брюкву. Тебе не кажется, что Селегин все-таки доносчик? По-твоему, он случайно завел разговор, когда поблизости, тоже случайно, очутилась Брюква?

— Ты думаешь, что говоришь? Генка не такой.

— Ты хорошо его знаешь?

— Это же была бы подлость, если бы он ее видел.

— Ему и скажи. А будет собрание — я скажу. Хорошо еще, хоть ты не считаешь донос благородным поступком. И отстань от меня — ни во что я больше не верю.

Назавтра Мария Валентиновна нагрянула к Айкиным родителям. Об этом Айку предупредила младшая сестренка, Маришка. Специально подкараулила ее и выскочила на площадку.

— Там, — Маришка скосила глаза на дверь квартиры, — учительница. Вот такая, — Маришка смешно стиснула губы и опустила глаза, изображая Брюкву.

Мария Валентиновна сидела за столом. Пили чай. Николай Петрович осуждающе взглянул на падчерицу.

«Эти спелись, — подумала Айка. — Кто-кто, а Николай Петрович поддержит Брюкву. Сейчас станет нотацию читать. Скука!»

— Самое печальное, что ваша дочь не раскаялась в поступке. Она даже не отрицала факта, что была в церкви.

— А вам нужно было, чтобы я отрицала факт?

— Аида, не смей грубить старшим! — оборвал ее отчим.

Айка ушла в другую комнату, заткнула уши, чтобы не слышать голосов за стенкой.

Нравоучения она не избежала. Николай Петрович, при молчаливой поддержке матери, упрекал Айку в отсутствии идеалов. Не упомяни он этого слова, наверное, все обошлось бы. Нужно было дать отчиму выговориться до конца — на этом бы все и кончилось. Но после того, как он сказал про идеалы, Айку взорвало:

— Если у Марии Валентиновны и у вас есть идеалы, я лучше останусь без них. Ваши идеалы мне не нужны — обойдусь!

И тут неожиданно на нее накинулась мать:

— А какие тебе идеалы нужны?

— Такие, как у папы. Уж он не стал бы оправдывать доносчика, — с вызовом выпалила Айка.

— Так вот откуда все это? Ты смеешь ставить отцу в пример человека, который обманул всех нас, хочет отнять у нас дочь. Ты называешь его «папой», а сказать «папа» отцу, который вырастил и воспитал тебя, язык не поворачивается. Хочешь знать правду — тот человек не смеет называть тебя дочерью. Он отказался от тебя!

— Как отказался?

Наскок матери был таким внезапным и горячим, что Айка растерялась.

— А вот так, — мстительно сказала мать, — чтобы не платить алиментов. Написал заявление: «Прошу не считать меня отцом». А теперь, под старость лет, захотел потешить себя за чужой счет. Вот кто тебя вырастил, — ткнула она пальцем в Николая Петровича. — Тот человек лжец! Он не стоит и подметки твоего настоящего отца. Ты хотела правды — так получи ее! Может быть, я зря раньше молчала… Что с ней? Коля, воды!..

Очнулась Айка в постели. Рядом сидела Маришка, испуганно и жалостливо смотрела на нее, готовая побежать за водой или позвать на помощь маму.

Изредка Айка и раньше задавала концерты, когда ей хотелось пронять родителей: закатывала глаза, кричала, повышая голос до истерического визга, падала навзничь и в воздухе сучила ногами. Своего она добивалась: мать ссорилась с отчимом и дня два-три во всем потакала Айке. Николай Петрович, хоть и косился подозрительно на Айкины фокусы, вслух сомнений не высказывал.

После самой бывало стыдно, но мучилась она недолго — давала клятву не повторять ничего подобного.

На этот раз Айка не притворялась — все случилось неожиданно для нее самой. И теперь, лежа в постели, не могла понять, на самом деле она больна или понарошке.

— Тебе сильно-сильно больно? — спросила Маришка, увидев, что Айка открыла глаза.

«Чем бы таким отравиться, чтобы не долго мучиться, — подумала Айка, задыхаясь от нестерпимой жалости к самой себе. — Значит, вот как было: отказался!»

Выходит, никому она не нужна. Все предали ее.

«Чем он лучше Николая Петровича? Написал заявление. Высплюсь хорошенько — и отравлюсь».

В зимовье остались Виктор и Каберов, остальные разбрелись кто куда. С приходом туристов весь распорядок перевернулся.

Подобно многим геологам, Виктор недолюбливал туристов. Какого лешего нужно им в тайге? В последние годы, работая полевиком, он часто встречался с бродячими группами в такой глухомани, куда совсем еще недавно проникали только хорошо оснащенные экспедиции. Самолеты и вертолеты сделали доступной любую глушь. Еще возмущало, когда туристы заявляли, что были в нехоженых местах. Он-то хорошо знал, что таких мест давным-давно нет: в геологических архивах по любому району лежат горы печатных и рукописных работ. А помимо геологов, там же побывали топографы, изыскатели, не говоря уже о местном населении.

В зимовье неслышно появился Ступов, начал копошиться в своих вещах.

Каберов приподнялся на нарах.

— Не спите, — обрадовался Ступов. — Родилась чудненькая идея — не знаю, как вы отнесетесь к ней, — вечерком сообразить общий ужин. — Видимо, он и не рассчитывал на активную поддержку, пытался собственным энтузиазмом заразить Виктора и Каберова. «Чудненькая идея», конечно же, в его голове и зародилась. — Пообщаемся с молодежью — это всегда освежает. Прелесть, какая компания составится. А то кто к нам еще нагрянет сюда? Геологам недосуг — у них планы. Одни мы тут вовсе закиснем. Хоть немного расшевелимся. Медицина признает это полезным…

— Они от какой организации? — перебил его Каберов.

— Организации? — переспросил Ступов. — Ни от какой, сами по себе.

— Как это сами по себе? — не поверил Каберов. — Кто-то же должен быть ответственным.

— Так они дикари.

— Дикари?

— Такие же, как и мы, — пояснил Ступов. — Мы ведь тоже не от организации — на свой риск забрались.

— Это не одно и то же. Мы не развлекаться приехали.

— Ну так как: вы не возражаете, если поужинаем вместе?

— Меня ваш ужин не интересует, — отрезал Каберов. — Не за этим собрались.

Ступов повернулся к Виктору, ожидая, что тот скажет.

— Я не помешаю. Организуйте.

— Вот и прекрасненько, — и таким ответом удовлетворился Ступов. — Парни рыбы наудят, то да се соберем на стол. После хоть будет что вспомнить.

Цель, с какою Ступов затевал ужин, Виктору была очевидна. Не с молодежью хотел он пообщаться, а только с одною из прибывших. На что он, собственно, рассчитывал, не понятно. Такова уж натура этого человека: покоя ему все равно не будет. Что уж тут у них получится, когда соберутся вместе, неизвестно. На сегодняшний вечер у Виктора составлен другой план.

Он прошел не больше ста метров — если оглянуться, сквозь осинник видно было зимовье, — а нога налилась такой нестерпимой болью, хоть зубами скрипи. Задуманный план срывался.

Его обогнали трое туристов и Гриша.

— Идем рыбачить. — У Гриши стало правилом отчитываться перед геологом.

Виктор ничего не сказал, только кивнул: идите.

В зимовье было тихо. Снаружи доносился утробный хохоток Ступова. Тот ни на минуту не отходил от чужого костра — развлекал девочек.

Виктор устроился на своем месте. Ему еще долго придется отлеживаться. Едва ли вообще удастся побывать на острове вторично: геологи долго не задержатся там.

Путинцев штурмовал сопку по крутяку, по голой и каменистой земле. В босоножках на кожаной подошве он часто поскальзывался и падал. Но продолжал упорствовать, карабкался на четвереньках. Ему совершенно необходимо было привести в порядок мысли, наметить план действий. Серьезный разговор с Айкой он отложил на вечер. Приставать к ней сейчас было бы ошибкой. Давешний мгновенный порыв, когда она бросилась к нему на шею, не восстановил прежних доверительных отношений. Нужно дать ей время поразмыслить. Раз уж дочь здесь, разговор все равно состоится, но пусть она сама захочет этого. Видимо, отчим и Людмила что-то наговорили ей про него. Хорошо бы разгадать, что именно. Если они сказали Айке, что он непрактичен, не умеет постоять за себя, ничего не достиг в жизни, это бы не унизило его в глазах дочери. Лишь по их обывательским оценкам он ничего не достиг. Айка измеряет людские поступки по другой шкале. Вот если они смогли убедить ее, что он совершил бесчестный поступок, тут уж ему не будет прощения. Но для этого должна же быть хоть какая-нибудь зацепка. Где, когда он дал повод обвинить себя в бесчестии? Такого Путинцев не помнил.

Давно ли она восклицала: «Я горжусь тобой, папка!»

Правда, если оценивать себя по гамбургскому счету, гордиться особенно нечем — в этом он давал себе отчет. Кто он, собственно, есть?

«Дон-Кихот — подвижник искусства». Так бы определил он себя. Не такими, конечно, словами. Фразу эту он мысленно произнес с оттенком иронии. «Подвижник» — слово сейчас только для фельетона. Да и слишком скромны его заслуги, даже до смешного скромны, не только, чтобы назвать себя подвижником, но даже и просто причислять к деятелям искусства. «Всего лишь любитель и ценитель искусства», — мысленно поправился он.

Главное, чего он добивался, — внушить Айке любовь к искусству.

Он о многом еще говорил с нею. От сказанного тогда он не отрекся бы и теперь.

На вершине было свежо от ветра и не было мошки. Вдоль отрога распластались гранитные валуны, наполовину погребенные в сухой почве. Солнце нажгло их. Путинцев выбрал место в тени. Перед ним на южном склоне, круто бегущем вниз, вровень с каменистым гребнем поднимались вершины сосен. Сверху хвоя, залитая светом, казалась не зеленой, а дымчато-желтой. На другой стороне пади темнел лиственничный лес, смешанный с осинником и низкорослым березовым ерником. У вершины лес сменялся хвойным кустарником, сквозь зеленую гущу едва проглядывала глыбовая россыпь. Ни зимовья, ни палаток сверху не видно, как будто и не осталось их там — одни сопки вокруг и блеклое небо, и по нему от края до края две размазанные белые полосы, оставленные реактивными самолетами. На востоке в сизой дали несмело выпучивались темные облака, да кое-где чистоту свода застилало прозрачной кисеей.

«А что, если не было никакого оговора? — подумалось Путинцеву. — Айка сама, своим судом осудила его…»

От этой мысли стало не по себе.

«Да о чем это я? О чем я думал перед этим? Что-то ведь уже нащупывалось. Да, об искусстве», — вспомнил он, и обрадовался тому, что можно направить мысли в другое русло.

«Интересно, что он сам сделал своим «искусством», чтобы помочь другим осознать себя личностью?» — мысленно задал он вопрос, словно речь шла о ком-то другом, а вовсе не о нем.

Когда он произносил монологи в защиту искусства, просвещая Айку, разве не подразумевалось само собою, что и он в меру собственных сил тоже служит искусству. Тому самому искусству, которое «помогает человеку осознать себя личностью». Вот уже, где заключалась ложь. Чем же это он служит? Своими лесными статуэтками. Вздор!»

«Впрочем, и все, что я сейчас думаю, — вздор. На деле окажется какая-нибудь чепуха. Напрасно я мучаюсь. Вот даже зуд опять возобновился. Этого только и не хватало. Способна ли Айка задавать себе такие вопросы про искусство, про то, лгал он ей или не лгал, причисляя себя к подвижникам искусства? Да еще и не на словах причислял, а в мыслях, да и то с иронией. Слишком я мнительный. Вздор, вздор, вздор…» — твердил он, потеряв ход мыслей. «О чем это я? Что вздор? Да, о лесной скульптуре, — вспомнил он. — Служит она великим целям или нет. Какая наивность! Неужели я в самом деле думал это?..

А так ли уж непременно искусство должно служить большим целям? Разве мне самому не нравится многое просто потому, что развлекает меня, пусть даже ненадолго? Не сами ли мы навязываем искусству цели, которых и не могло быть? А возникло оно из каких-нибудь навозных потребностей нашей натуры. Ведь утверждать, что цель была с самого начала, все равно, что говорит, будто тот первый неандерталец или питекантроп взял в руку палку не просто затем, чтобы сбить с дерева кокосовый орех, а мечтал в будущем создать циклотрон и космическую ракету…»

Он сам не заметил, как поднялся с камня, перевалил через отрог и вышел на каменную россыпь. Идти, прыгая с глыбы на глыбу, легко, даже весело — приятно ощущать свое ловкое и сильное тело. Он не испытывал ни одышки, ни усталости.

Посреди каменного развала выросло несколько ольшин и кривая лиственница — нижние ветки ее почти лежали на глыбах, ствол покрывали шишковатые наросты. За этими наростами он сейчас и охотился.

Лучшей своей находкой он считал «Домового» — тугой желвак плотно свитой древесины, из которого на боку торчал обломленный сучок. Путинцев подобрал его в городской роще. Там взялись наводить порядок: спиливали старые деревья, а на их месте подсаживали молодняк. Сухой шишковатый нарост, должно быть, отломился, когда дерево рухнуло, и закатился в траву. Путинцев очистил начавшее гнить дупло и запломбировал дыру. Долго мучился, придумывая название. Выручила Айка. Он давно обещал ей подарить что-нибудь из своей коллекции. Кстати, выдалась командировка в Иркутск. Чемодан укладывал в спешке, выбирать было некогда, наудачу сунул несколько скульптур и эту шишку — она, все еще не названная, лежала на его письменном столе — пусть Айка сама выберет, что ей понравится.

Встретились они, как обычно, на скамейке в сквере. О и расстегнул портфель, выложил перед нею свои сокровища. На остальные фигуры Айка взглянула мельком — сграбастала именно эту уродливую шишку.

— Хочу домового — он такой милый!

«В самом деле, как я не видел: это же Домовой!» — поразился он, и обрадовался: у Айки прекрасное художественное чутье.

Домовой был не страшным, скорее добродушным, хотя и старался изо всех сил напутать — хмуро свел брови, оскалил рот. У злодея не могло быть такого комического носа, как у него — этот нос обезоруживал.

Путинцев жалел только, что «Домовой» не попал на выставку — уж его-то бы заметили непременно. Тогда это немного даже огорчило Путинцева: как-никак за бортом осталась лучшая вещь. Можно было ненадолго взять «Домового» у Айки, а потом вернуть. И она была бы довольна, увидав в журнале фотографию «Домового». Сейчас ему было смешно и стыдно вспоминать собственное волнение и озабоченность, охватившие его перед выставкою лесной скульптуры. Последнюю ночь он даже спать не мог — так его лихорадило.

«Ну неужели же я всерьез тогда верил, что это искусство?!» Увлечение искусством у него началось не с пней и коряжин. Рисовал, и не плохо, он еще в школе. Потом немного занимался в художественной студии. Но все это было не всерьез, между прочим — такое же увлечение, как шахматы или акробатика. В пятнадцать лет он мечтал, например, стать цирковым акробатом. Нельзя же принимать детские увлечения всерьез. Тем же для него было и рисование. Конечно, приятно сознавать, что в тебе заложен нераскрытый талант, — по крайней мере, так утверждал школьный учитель рисования, — но и только. По сути дела, Путинцев даже и живописи толком не знал, вкус у него был не развит, воспринимал он именно то и только так, как воспринимали почти все его сверстники — не бог весть как много знаний тогда давала им школа: несколько репродукций картин, которые висели в зале, использовались вместо наглядного пособия по истории. С этой же целью их водили на экскурсию в музей — поглядеть на картинах и сравнить, как жили раньше и теперь.

Живопись для себя он открыл уже на четвертом десятке лет. Тогда же и взялся вновь за кисти и карандаш. Но лучшее время было упущено безвозвратно — в руках не сохранилось прежней легкости, каждый штрих и мазок давался с мучениями. И выходило не то, что он хотел и что мысленно представлял себе. Пробовал копировать картины, которые ему нравились. Знакомые и друзья смотрели на его потуги, как на чудачество, хотя все сходились в одном: талант есть.

Вскоре он забросил рисование. Но все же именно это пристрастие к живописи и повернуло его судьбу. Неизвестно, как бы сложилась его инженерная карьера, — скорее всего он так бы и прозябал «никем», как говорила Людмила, — если бы ему не предложили возглавить отдел. На завод пришла инструкция внедрить в цехах производственную эстетику. Что это такое, Путинцев представлял себе смутно, но от назначения не отказался.

За прошедшие двенадцать лет он полностью переквалифицировался и считался сейчас неплохим специалистом. Да и сделано было уже не мало, и сам он изучил опыт своих и зарубежных коллег.

Он все еще продолжал мысленно костерить себя и свою никчемную страсть, а сам впился глазами в поваленную лиственницу. Оголенный ствол зеркально сверкал и переливался отраженным солнечным светом — так его отполировало ветром и зноем. Древесина сухая и звонкая. Путинцева привлекло корявое вздутие, висевшее на ветках отдельно от ствола. Как, почему угораздило сростись двум древесным сучкам, но только они срослись, образовав слоистое вздутие. Что-то удивительно знакомое увиделось Путинцеву в сучковатом нарыве.

На северном склоне не было ветра, и гнус вился вокруг него, мешая сосредоточиться. Путинцев хлестал себя по щекам, по шее. Он пожалел, что не прихватил для защиты лосьона.

Под глыбами чуть слышно журчала вода. Если умыться, мошка меньше будет досаждать.

Добраться до воды не удалось — она журчала под камнями, Путинцев не нашел места даже просунуть голову. А рука только ощущала холод и сырость, словно в глубине деревенского колодца.

Он снова возвратился к древесной шишке. Она походила на голову человека: нависающий бугристый лоб, глазные впадины, широкий, немного вздернутый кверху нос — было даже два гнезда, и в них торчали мелкие отростки, будто заросшие волосами ноздри. И складка, похожая на стиснутые губы. Самоуверенное и грубое лицо. Настолько природа угадала подлинное выражение физиономии Каберова, что Путинцев поразился. Чуть-чуть только подправить — и портрет готов.

Затею Ступова устроить общий ужин все же поддержали — в основном туристы и Гриша. Каберов с Нукеровым, хоть и косились недовольно, решительного протеста не высказывали. Для десятерых зимовье было тесновато. Никола с Игнатом, строившие избу, не предполагали такого сборища. Не было ни стола, ни скамеек. Выход из затруднения нашел Гриша: на время сняли с нар крайние тесины, вместо ножек в земляной пол вбили колья — получился стол. Со скамейками обошлось еще проще: по одну сторону стола можно сидеть на нарах, по другую — натаскали чурбаков.

К тому времени, когда Путинцев спустился с горы, приготовления шли полным ходом. Готовили ужин Айка с Ольгой. Им помогал Ступов. Кухарничать он взялся охотно и никого из парней не подпускал к костру. Правда, никто и не порывался ему в помощники. Парни устали после рыбалки, лежали в палатке и балагурили, ждали, когда позовут к столу.

Путинцева удивила Айка. Никак он не ожидал, что она мастерица готовить. Ольга и Ступов находились у нее на подхвате. От костра несло жареной рыбой, тушенкой, лавровым листом… Айка все знала: сколько нужно соли, сколько перцу. Ольга обо всем справлялась у нее.

На Айке цветастый фартук с двумя просторными карманами — их оттопыривали бумажные кулечки и пакеты. Лицо деловое, озабоченное. Он со стороны любовался ею. Очень она была мила сейчас, разрумяненная возле костра.

Невольно Путинцев заметил и еще одни глаза, исподтишка следившие за Айкой, — Гришины.

Стол накрывала тоже Айка. Ничего особенного в ее распоряжении не было — несколько сортов консервов, жареная рыба, зеленый горошек, — но стол и впрямь получился праздничным.

У кого и где она этому научилась? За Людмилой такой страсти не водилось. Стряпню и кухарничество она презирала. Питались они по-холостяцки, в столовых и ресторанах.

— Готово! — Айка еще раз придирчиво оглядела стол. — Зовите, — сказала она Ступову. — Мы с Олей переоденемся.

Ступов сложил ладони рупором.

— Господа, прошу!

Вторично звать не понадобилось. Парни явились все разом. С магнитофоном и гитарой они, должно быть, никогда не расставались — принесли с собой.

— «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал», — дружно, словно гимн, пропели они у порога.

Расселись кто на нары, кто на сосновые чурки. Рыженький Витяня потирал руки над столом, оглядывая расставленную еду. От мисок с рыбой валил пар.

— Заморила нас Айка — еле живы. Ух и навалимся на жратву.

Солнце обошло вокруг зимовья и падало сейчас как раз в раскрытую дверь. По горизонту над низкими сопками темнели слоистые облака, ослепительный шар висел чуть выше. Несмотря на поздний час, сильно калило. В природе чувствовалось состояние тревожного затишья.

Ольга принарядилась и сейчас в короткой юбке и кофте-матроске выглядела чуть ли не моложе Айки. Тем более, что и ростом она ниже. Айка сняла передник и переодела рубаху. В брюках и ковбойке с засученными рукавами вовсе стала походить на мальчишку. Она сама выбрала место рядом с Путинцевым. Каберов ревниво покосился на них, но ничего не сказал.

Ступов устроился в торце стола, ближнем от двери, между Путинцевым и Ольгой.

Ужин начался шумно и бестолково.

— Парни, навалились, — скомандовал Антон. Пока он примащивался на чурбаке, вытягивал под столом длинные ноги, гитара у него на коленях тихонько погромыхивала.

— Чур, по два куска не лапать, — воскликнул рыжий Витяня, протягиваясь к миске с жареной рыбой.

Парни засмеялись и загалдели, преодолевая неловкость, которая все же чуточку сковывала их поначалу.

Третий из парней — его звали Геркой — смеялся как-то удивительно по-детски, при этом вроде бы всхлипывал и закатывал глаза. У него сильно обветрились губы, нижняя даже треснула. Он все время притрагивался к ней, словно боялся, не разъехалась бы она надвое.

Ступов, стуча ложкою по столу, добивался тишины, хотел что-то объявить. На него не обращали внимания. Он махнул рукой и тоже полез в миску, выудил по куску жареной рыбы себе и Ольге. Его вполне устраивала обстановка: они с Ольгой как бы отделились от остальных.

Ольга слушала его болтовню с интересом, даже с восхищением. Ступов, несомненно, находился в своей тарелке, именно таким и запомнил его Путинцев по Зиловой Пустыни — безумолчным остряком.

— …Ни-ни, Оленька, не верьте никому, — говорил он. — Героями становятся одни неудачники, которых женщины не замечают. А если к кому со вниманием относятся, зачем же ему рисковать собой. Героизм дело хлопотное и небезопасное. Вот я, к примеру, отчего всю жизнь подвиги совершал? Из-за женщин — не хотят меня замечать.

— Какие же вы подвиги совершили?

— Пока никаких. Но я все время мечтаю совершить. Разве этого мало?

Ольга охотно смеялась вместе с ним. На них сейчас никто не обращал внимания, кроме Путинцева. На том конце стола все слушали Витяню — он вдруг начал громко ораторствовать. Обращался почему-то к Каберову — видимо, тот все же дал зацепку. Каберов, не мигая, очень серьезно смотрел в лицо рыжему, словно пересчитывал веснушки. Айка тоже заинтересованно навострила уши. Невольно прислушался и Путинцев.

— Говорите «беззаботная молодежь»? Это мы-то беззаботная! Да заботливее нас не было еще, — говорил Витяня, все время накаливая голос. — Я под столом пешочком ходил — бабушка поручала мне папочку домой привести. «А то он пьяненький под забором уснет и ручки обморозит. Ты же не хочешь, чтобы твой папочка калекой стал». Потом помогал матери разыскивать папаню уже не в ближней пивной, а по всей стране. Только исполнительный лист отправят, а он уже где-нибудь на другом конце.

— Отлично, подкидыш, — согласился Антон.

— На судьбу жалуются только плаксы, — произнес геолог.

С разгоряченного лица Витяни мгновенно схлынула кровь — одни веснушки продолжали пылать. Он хотел что-то сказать, даже привстал. Антон силою усадил его на место.

Нукеров не взглянул на рыженького.

— Очень верное замечание, — поддержал геолога Каберов. Этот поглядывал на парней с вызовом. Давешней усталости и страдальческого выражения не осталось и в помине — их сменил воинственный задор. — Можно подумать, нам легче приходилось? Не у всех же родители подлецы — таких ничтожный процент.

— Видишь, Витяня, ты не тот номер вытянул: в дурной процент угадал. — Гитара, лежащая на коленях у Антона, опять негромко простонала. — А представьте себе, — повернулся он к Каберову, — его это не утешает. Он считает себя Витяней Гординым, а не процентом.

— Напрасно иронизируете, — упрекнул Антона Каберов.

Ступов, как будто сторожил момент, воспользовался минутной паузой.

— Прошу внимания, — он выждал, когда все повернутся к нему. Изображая циркового фокусника, засучил рукава, продемонстрировал свои оголенные руки, таинственно манипулируя ими над столом. Все молчаливо ожидали. — Опля! — негромко вскрикнул Ступов и, в самом деле, очень быстро и ловко извлек из-под стола бутылку разведенного спирта.

Парни зааплодировали. Антон рванул струны — гитара восторженно громыхнула, дребезжащим звоном отозвалась железная печка.

— Приготовьте посуду. — Ступов потянулся с бутылкой в дальний конец стола.

Каберов ладонью отстранил горлышко поллитровки от своей кружки.

— Либо лечиться, либо пить водку. И вам не советую: не за этим ехали.

— Ради воскресенья можно нарушить режим, — пытался уговорить Ступов.

— По воскресеньям Николай Петрович перечитывает газеты за всю неделю и делает вырезки, — неожиданно объявила Айка.

— Похвальное занятие. Тебе есть с кого пример брать, — сразу же вставил Витяня.

— У Николая Петровича целая библиотека накопилась, — продолжала Айка, не обращая внимания на рыженького. — Он их переплетает, как книги.

— Хватит вам! — осадил Антон свою дружину.

С минуту длилась процедура разливания. Кроме Каберова, от выпивки отказались Нукеров и Айка. Хотела пожеманничать Ольга, но Ступов легко уговорил ее:

— Не следуйте дурному примеру, княгинюшка. — Он шутливо обнял ее за плечи. — Позвольте тост, — попросил он.

— Позволяем, — буркнул Витяня.

— Выпьем за необыкновенную встречу. Человек никогда заранее не знает, где найдет свое счастье. А оно, может быть, здесь, — Ступов обвел вокруг рукой, в которой сжимал кружку. — Именно здесь, в жалком бревенчатом домишке среди глухомани.

— Впечатляющий тост, — усмехнулся Антон. Он глядел на волосатую руку Ступова, будто невзначай позабытую на Ольгиной матроске. — А лапу надо убрать.

— О-о, — Ступов сделал вид, будто только что спохватился. — У нас с княгиней чисто братские отношения. Верно, Оля?

— Угу, братские, — за нее подтвердил Витяня.

Герка снова рассмеялся и от боли в губе зажал рот ладошкой.

Подняли кружки.

— Минуточку, — остановил Антон свою братию.

— Знаю, — махнул на него рукой Витяня, — про сухой закон вспомнил. А мы не нарушили: по условию было — не брать с собой. А раз уж появилась…

Антон, видимо, не хотел ронять авторитета — запрети он сейчас пить, его бы не послушались — смилостивился:

— Ну что ж, такова наша планида. Только без самодеятельности, — жестом удержал он Витяню с Геркой, готовых выпить. — Употребляем зеленого змия по команде. Четыре… три… два… один… старт!

Свободной рукой он ударил по струнам.

Парни враз опустошили посуду. Ступов зачерпывал из ведра воду и наливал в придвинутые кружки — все торопились запить.

Каберов осуждающе качал головой.

— Вы и это одобряете? — обратился он к Путинцеву. — Счастье, что они не прошли мимо. Дальше моя дочь не пойдет. Чему они могут научить? Пить водку.

Едва Каберов заговорил, Айка распрямила плечи и отстранилась от Путинцева — он почувствовал, как напружинилось ее тело. Глядя в лицо отчиму, она схватила кружку Путинцева — тот еще не притронулся к своей доле — и выпила залпом.

Она не представляла себе крепости разбавленного спирта — задохнулась и вытаращила глаза. Ступов зачерпнул воды. Айка сделала несколько судорожных глотков, отшвырнула кружку и, зажав рот ладошкой, выбежала за дверь. Вслед за ней выскочила Ольга.

Путинцев не мог сдержать злости.

— Из вас получился бы хороший воспитатель, — бросил он Каберову.

— Тут скорее ваше влияние, — парировал тот. — Из-за вас она во всем поступает наперекор родителям.

— Не кипятитесь, с ребенком ничего не случится, — утешил их Витяня. — Спиртом Айку не отравишь.

Путинцев прислушался к голосам из-за двери. Ольга что-то настойчиво советовала Айке. Вскоре они появились. Айка притихла, смущенно потупившись, села на прежнее место. Путинцев ощутил ее теплое плечо.

Поведение Айки настораживало Путинцева. Хоть она и сидела рядом, прежней внутренней близости между ними не возникло. Она явно все делала в пику отчиму. Сильно беспокоил его нездоровый румянец на ее лице. Путинцев заметил, как у нее вздрагивают руки.

— Тут душно. Выйдем на улицу, — прошептал он ей на ухо, — нужно поговорить.

Айка не ответила, судорожно передернула плечами, будто хотела сбросить его руку. Непроизвольный жест этот вовсе обескуражил Путинцева. Ничего подобного он не ожидал.

Скорей бы заканчивалась эта дурацкая вечеринка. Он надеялся все же поговорить с Айкой. Нужно лишь немного подождать, пусть она успокоится.

Но парни вроде и не собирались покидать зимовья. Антон взял в руки гитару, пощупал струны и неожиданно загорланил:

«Лучше гор могут быть только горы!..»

— У тебя вовсе нет слуха, — через стол сказал ему Нукеров.

— Нет, так нет, — не обиделся тот.

— Для чувствительных ушей имеется настоящая музыка — классика, — сказал Витяня и занялся магнитофоном.

Слышно стало, как вхолостую прокручивалась лента, раздался щелчок, — зашипело и затрескало в динамике, хриплый голос под гитару запел ту самую песню, которую начинал Антон:

— Булат Окуджава, — сказал Ступов.

Витяня презрительно сощурил глаза.

— Отстаешь, дядя.

Каберов весь подался вперед, вслушиваясь в хриплый, невнятный голос. В оконном пазу за его спиной четко виднелся прямоугольник остывшего, бледного неба, надвое перечеркнутый омертвелой вершиной лиственницы.

— Даже и песен хороших не стало, — неожиданно заявил Каберов.

— У вас были другие, — согласился Антон, — лучше.

— Лучше, — воинственно подтвердил Каберов.

— Перестаньте. Есть из-за чего спорить, — примирительным тоном сказал Ступов.

Все же он молодец: вовремя заметил, что назревает новая вспышка. Путинцев взглянул на него с благодарностью. Меньше всего сейчас хотелось, чтобы завязался новый спор.

— Лучше объясните, — продолжал Ступов, обращаясь к Антону, — зачем в тайгу притащились? Должна же быть какая-нибудь цель.

— Зачем? — Антон повернулся к нему, быстрым взглядом уловил все: и позу, в какой тот сидел, полуобняв Ольгу, и то, что Ольга уже осоловела. — Слышали песенку: «На десять девчонок по статистике девять ребят»?

— Выходит, от девчонок бежали, — сострил Ступов.

— От них, — подтвердил Витяня.

— Не от всех, а только от десятой, — уточнил Антон.

Похоже — он передумал, не захотел объяснять Ступову. Должно быть, слова песенки были намеком. При случае надо спросить, решил Путинцев. Долговязый парень нравился ему все больше.

Каберов порывался что-то сказать, но в это время Витяня запустил магнитофон на полную громкость.

надсадливо пропел женский голос.

Лента вдруг оборвалась, ненадолго установилась тишина — слышно было, как нудил залетевший в зимовье комар.

Айка поднялась. Ольга раскрыла рот, хотела удержать Айку, но не успела.

— Папа, — Путинцев невольно вздрогнул — Айкин голос прозвучал подозрительно сдержанно. Она побледнела, губы у нее болезненно перекривились. — Правда, что ты отказался от меня? Написал заявление, чтобы не платить алиментов, — закончила она внезапно потухшим голосам. Последние слова только он и расслышал.

Шел двенадцатый час ночи. К этому времени солнце обычно закатывалось, но долго еще на западе светились малиновые и розовые облака, медленно потухала светлая кайма над крутым провалом между сопками. Сегодня смеркалось раньше — вечернюю зарю поглотили тучи. На востоке было даже светлее, чем на западе, словно уже занималось утро. Звезды светились совсем близко.

В палатке держался полумрак. Айка успокоилась и затихла на спальном мешке. Нельзя сказать, спит она или затаилась. С нею остались Путинцев и Каберов. Ольга, которая помогала им приводить Айку в чувство, возвратилась в зимовье. Там по-прежнему шумели, разговаривали, бренчали на гитаре и пели. Каберов дышал с хрипом, из-за этого Путинцев не мог расслышать Айкиного дыхания, и он опять испугался за нее. Взял ее безвольную вялую руку в свою. Навыка прослушивать пульс у него не было. Ему показалось, что толчки слабые и чередуются неровно. Было страшно своими пальцами ощущать такие ненадежные, едва уловимые признаки жизни в ее теле. В ушах не остывал ее надрывный выкрик:

— Оставьте меня! Не прикасайтесь!

Неузнаваемые, обезображенные злостью Айкины черты, обескровленные губы — будто и не ее лицо. Почти такое же было у Людмилы на суде.

Страх за Айку и вместе с ним сомнения — не обман ли все это? — мучили Путинцева. Он давал себе отчет: причины для истерики у Айки серьезные; и у него нет никакого повода подозревать ее в притворстве. Но очень уж чем-то Айкино поведение напомнило ему кликушеские припадки, какие в давнюю пору закатывала ему Людмила. Возможно, Айка переняла дурную манеру у матери? Очень уж это не по-современному — падать в обморок.

«Господи, да какое имею я право подозревать ее! — воскликнул он про себя. — Если она и притворяется, все равно она права».

Все что угодно готовился он услышать от Айки, только не этот самый простой вопрос: «Правда, что ты отказался от меня?» До чего же пустые и глупые мысли занимали его всю прошедшую ночь и весь день.

Тяжелое и шумное дыхание Каберова раздражало, и хоть Путинцев сознавал, что тот дышит так не нарочно — тоже волнуется, все равно злился на него. Их молчание становилось тягостным. Пока Айка нуждалась в помощи, ничего странного в их близости не было.

Они сидели на Ольгиной постели, почти касаясь друг друга, оба ощущали неловкость. Кто-то из них должен заговорить первым — нельзя же молчать все время.

— Я требую, чтобы вы оставили нашу дочь в покое, — неожиданно произнес Каберов. Его голос на удивление Путинцеву был спокоен и ровен. — С тех пор как вы напомнили о себе, она стала нервной и своенравной. Чем дальше, тем хуже. Мы испробовали все, пытались образумить ее и добром и принуждением…

— Принуждением? — спросил Путинцев.

— Лишали ее развлечений: не позволяли ходить на концерты, в кино, приводить домой подруг…

«Почему же она ни разу не сказала про это?» — подумал Путинцев.

— Наши меры ничего не дали, — продолжал Каберов, — она ожесточилась. Тогда мы попытались воздействовать на нее по другому: старались проявлять к ней чуткость, потакали ее капризам. Но она слушала не нас и не педагогов, а то, что внушали ей вы.

— И тогда вы решили раскрыть ей глаза — сказали правду обо мне.

— По-вашему, мы солгали. Рано или поздно она сама узнала бы все.

— Но вы-то отлично знали, что я вовсе не потому написал заявление, чтобы не платить алиментов. Вы же сами отвергли всякую помощь от меня. Когда я писал заявление, я думал, так будет лучше для нее.

Он вспомнил: именно этой мыслью он и утешался — «так будет лучше для нее». На самом же деле ему было безразлично. Конечно, он хотел, чтобы дочери было хорошо, если потребуется, готов был пожертвовать для нее чем угодно, но более всего ему хотелось, чтобы все уладилось само по себе, без его участия. Вспомнив все это сейчас, мучительно покраснел — ему казалось, что Каберов по голосу должен понять, что он лжет, напускает туман из красивых слов.

— Тогда вы поступили благородно, — сказал тот. В его интонации не слышалось насмешки, как ожидал Путинцев.

По слабому движению Айкиных пальцев он догадался: она пришла в себя и сейчас слушает их разговор. Ему почудилось даже, что под ресницами осмысленно блеснули зрачки, хотя разглядеть этого в палатке было невозможно.

— По-вашему, мы вправе решать ее судьбу? — спросил он.

— Мы обратимся в суд, — пригрозил Каберов. — Решение суда будет в нашу пользу.

Упоминать о суде было смешно: обратиться в суд можно только в городе. Здесь судить их будет Айка. Теперь, когда Путинцев знал, что она слышит разговор, все сознает и взвешивает, у него появилось как бы превосходство над Каберовым: он мог направить разговор с выгодой для себя — например, заставить Айкиного отчима угрожать судом. Но тут же устыдился своего намерения.

Не следует сейчас мучить Айку разговорами. Больше всего ей нужен покой, главное для нее — хорошенько выспаться, отдохнуть.

— Оставим ее. Она хорошо дышит, ровно, — сказал он и осторожно положил теплую руку на спальник. Они вышли из палатки. Разговор у них не возобновился — у обоих не было настроения.

На западе вздыбились темные облака. Различить, где проходит грань неба и сопок, невозможно — все слилось. В другой стороне сквозь угольно-темные вершины лиственниц гляделось поблекшее небо. В раскрытой двери зимовья светился огонь свечи, доносился шумный и бестолковый разговор.

Возвращаться в зимовье не хотелось. Хотя тропа на источник была ему хорошо знакома, в темноте он сбивался, забредал, в кусты. Каменная стена тяжелым черным массивом нависала над источником. Кто-то оставил желоб незакрытым, вода переполнила самодельную ванну и шумела беспрерывно, выливаясь через край. За ночь в срубе может накопиться много илу. Путинцев отыскал вешняк и остановил поток. Плеск воды скоро затих.

Шум из зимовья сюда не достигал — было совсем беззвучно и как-то по особенному глухо. Он шел назад, опять терял тропу, попадая в чащу. Неподалеку раздались тихие голоса — Ольги и Ступова.

— Никто за нами не подсматривает — тебе показалось. Кому до нас дело? — напористым шепотом убеждал Ступов.

— А я слышала, кто-то вышел следом. — Ольга тихонько хихикнула.

Путинцев не знал, как поступить: незаметно уйти или вмешаться, не позволить Ступову соблазнить захмелевшую Ольгу. Со стороны зимовья в самом деле раздались твердые шаги.

— Т-сс, — прошептал Ступов, но Ольга опять хихикнула.

— Лелька! — властно окрикнул Антон.

— Чего?

Антон приблизился. По тихому дзиньканью Путинцев понял, что с гитарой он так и не расстался, и она звенит, задевая кусты.

— Ты не одна? — спросил Антон.

— Воздухом вышли подышать, — подал голос Ступов.

— Подышали?.. Можете уматывать!

— Не нужно повышать голос, — с угрозой проговорил Ступов.

— Вот что, дядя, — Антон говорил тихо и сдержанно. — Во мне восемьдесят два кило. У меня первый разряд. В левой руке гитара. Я на ней играть не научился, а расколоть о твою голову распрекрасно сумею. Уразумел?

— Не надо запугивать. Твоя девчонка — так и скажи.

— Твоя — моя… Пошел отсюда!

— Потише, потише, парень. Без оскорблений. — Но уже по голосу ясно было, что Ступов сдает позиции — драться он не намерен. Хочет лишь сохранить достоинство. — Спокойной ночи, Оля.

Шаги Ступова стихли в отдалении.

— Марш спать! — распорядился Антон.

— Спать, спать! — по-детски закапризничала Ольга. — Ты-то чего лезешь! Тебе я, что ли, нужна?

— Никому ты, кроме себя, не нужна сейчас. Да и себе не очень нужна. Увижу еще рядом с тобой этого типа, морду ему начищу — блестеть будет. Так и знай.

— Мальчишка! — выкрикнула Ольга.

Она все же послушалась — отправилась в палатку.

Путинцев негромко кашлянул и вышел из кустов.

— Это вы, — разглядел его Антон. — Как Айка?

— Спит.

— Ну и отлично. До утра отоспится. Завтра выходим.

— Пугает меня ваша затея. Не нравятся мне плоты.

— Нам нравятся. А неволить никого не станем. Отговорите Айку — пусть остается. Только, опасного ничего нет, зря боитесь.

— Да, пожалуй, в городе опасностей для нее не меньше, — признался Путинцев. Долговязый парень был явно симпатичен ему. — Неужели так заманчиво бродяжить по тайге? — спросил он.

— Кому не нравится — сидит у телевизора.

— Но, чтобы бродяжничать, нужны средства.

— На билеты да на жратву. Не так много. Возвращаемся отсюда — подаемся с Витяней месяца на два на заработки. Есть места, где не худо платят. Работа обыкновенная: бревенчатые дома ставить. Там скоро затопление и деревни переносят. Мы с Витяней три года ездим.

— Почему же не поехали сразу на стройку?

— Так надо же чего-то и для души. Не хлебом единым… Хочется, чтобы ни прораба над тобою, ни ректора. Захотели остановились, надоело — пошли дальше.

— Так уж вас угнетают прораб и ректор?

Антон рассмеялся.

— Нет, конечно. С ректором я всего раза три встречался. А прораба в прошлый сезон в глаза не видел — бригадир заправлял. А все равно тяжко, — усмехнулся он. — Условности разные. Поучать и наставлять много охотников.

— Все-таки непонятно мне это стремление. Сколько себя помню, всегда кто-нибудь был надо мной старшим: в школе учителя, комсорг, родители, в армии — отделенный и помкомвзвода, потом — батальонный и командир полка, на производстве тоже начальство. Без этого и общество не может быть. И нисколько меня это не угнетало. Разве звания и должности непременно должны мешать людям понять друг друга? Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Вы правы, — согласился Антон. — В конце концов, что мне прораб: не сошлись характерами — плюнул и ушел.

— Да, сейчас это просто делается.

— А вы сказали так, будто позавидовали.

— Немножко, — признался Путинцев. — Ваша беспечность меня больше пугает.

— Наша — это, значит, молодежи, — уточнил Антон. — Одни эту самую молодежь захваливают, другие — бранят. Когда вы были молоды — вас тоже всех под одну гребенку: молодежь. Поштучно не признавали?

— Понятия: «молодежь», «поколение», «народ» — абстрактны.

— Вот-вот. Но, скажем, Айка — для вас не молодежь, а Айка. Почему-то сейчас многие любят употреблять абстрактные слова вместо конкретных.

— Привычка обращаться к массе, может быть?

— Может быть. Только почему эта привычка такая заразительная? Вы не задумывались?

— Нет. Просто я не замечал этого — привык, если не произносить, то слушать. А вы как считаете?

— Статистика подсказывает.

— Статистика? — удивился Путинцев. Он не уловил по интонации, шутит Антон или говорит всерьез.

— Она подлая, — подтвердил парень. — Теперь ведь все знают, что «на десять девчонок по статистике девять ребят».

— Что из этого? Соотношение всегда было сдвинуто, один к одному никогда не было.

— Вы меня не так поняли. Не думайте, что меня беспокоит судьба этой десятой девчонки? Она ведь, эта самая девчонка, тоже абстрактная — статистическая. Какое мне до нее дело? Как-нибудь сама извернется.

— Но при чем же все-таки статистика?

— А при том… Мне, например, не улыбается быть молекулой в мешке с газом.

— Вы любите говорить загадками.

— Вовсе нет. Очень все просто, — Антон заговорил вдруг быстро, путанно, перекидываясь с одного на другое. Видно было, что ясности в мыслях у самого нет.

Но Путинцев понял главное: мы живем в такое время, когда не замечать друг друга стало невозможно, как пассажирам в переполненном вагоне. И вдруг мы открыли, что наша жизнь подчинена законам больших масс. Ты хоть лоб расшиби, все равно твоя судьба будет в какой-то клеточке или графе, где все судьбы расписаны. Ты можешь влюбиться, мучиться, сгорать от страсти, быть счастливым или несчастливым, решать мировые проблемы, а все равно на каждую тысячу населения будет столько-то свадеб, столько-то разводов, столько-то смертей, столько-то рождений… Это не столько открытие науки, сколько самой жизни. В переполненном вагоне не обязательно считать, сколько пассажиров на квадратном метре, чтобы заметить тесноту.

— Песчинка, захваченная лавиной, будь она наделена сознанием, даже не подозревая о законах тяготения, все равно ощутила бы неизбежность своего падения. Ни журнальные статьи, ни глупые песенки здесь ни при чем.

— Так что же ваш этот поход расценивать, как стремление вырваться из потока?

— Хотя бы почувствовать, что ты все-таки не совсем песчинка или молекула.

Они тихонько шли по тропе. Скоро им стали слышны голоса Ольги и Айки из палатки. У Путинцева сразу отлегло на душе: если Айка разговаривает, значит, все в порядке.

— Вы слышали про разбегание галактик? — Антон одной рукой, словно на трость, опирался на гитару, по глухому звону слышно было, как напряглись деревянные щеки ее корпуса, — и, задрав голову, смотрел вверх.

— Разбегание галактик? — машинально повторил Путинцев. Он решил, что за этими словами скрыт какой-то другой смысл. С чего вдруг пришло ему в голову спрашивать про галактики?

— Если верить астрономам и физикам, мы живем в расширяющейся Вселенной, — Антон говорил не опуская головы, поэтому голос его звучал так, словно удалялся от Путинцева. — Галактики разбегаются. Самые дальние от нас — несутся с субсветовою скоростью, этого даже и вообразить немыслимо.

— Вас в самом деле тревожит разбегание галактик? — спросил Путинцев, все еще подозревая в словах Антона какое-то иное содержание.

— Пройдет еще много веков, — опять заговорил Антон, — человечество освоит космос — изучит свою галактику до последнего астероида. И вдруг выяснит, что самые ближние братья по разуму подают сигналы из другой галактики. Люди снарядят корабль, который разовьет субсветовую скорость. Экипаж погрузится в анабиоз или еще что-нибудь придумают. Корабль вырвется из нашей галактики и… навсегда повиснет в пространстве. Галактика, куда он стремится, — удаляется от него все быстрее, в конце концов их скорости сравняются. Но и своя галактика будет убегать от него в противоположную сторону. И так они вечно будут удаляться друг от друга. И корабль никуда не прилетит.

— Но если пространство в самом деле обладает такими свойствами, к тому времени люди узнают это, наверное, и не станут снаряжать корабля.

— Значит, не снаряжать? — спросил Антон.

— Но если в этом не будет никакого смысла…

— А я бы все равно полетел. Ведь люди все равно не примирятся с тем, что нельзя достигнуть других миров. Благоразумные с места не тронутся и других попытаются удержать. Но безумцы всегда найдутся. Уж один-то экипаж снарядят.

— Пожалуй, — согласился Путинцев. — Но ведь то, что вы говорите, фантазия. Еще и не установлено точно, что Вселенная расширяется. Как знать, может быть, красное смещение объясняется иначе. Мы пока не знаем всех свойств пространства и времени.

— Фантазия, — признался Антон. — На земле и без галактик забот хватает.

Они направились к зимовью. Навстречу молча прошел геолог — они уступили ему дорогу. На плече у Виктора белело полотенце. В освещенном проеме двери возникла фигура — человек входил в зимовье с улицы. Со спины Путинцев узнал Ступова.

— У вас в самом деле первый разряд? — спросил он у Антона.

— Даже два, — рассмеялся тот, — шахматы и баскетбол. Боксом никогда не увлекался. Играть в баскетбол рост обязывает. Зато насчет восьмидесяти двух килограммов святая правда.

— Ну, в том битюге, пожалуй, все сто.

— Не в килограммах дело. Килограммы — всего лишь масса.

Космический корабль повис в расширяющейся Вселенной. Он летит с чудовищной скоростью, но никуда не приближается. Вокруг пустота черная и густая, как туча. Не страх, а ужас, невместимый в человеческую плоть, придавил Путинцева, до боли стиснул сердце. Последнее разрушительное усилие — и лопнули швы, соединяющие отсеки корабля. Путинцев остался один, замурованный в душной кабине. Совсем один! Раньше он знал, что за стальными перегородками рядом с ним находятся люди, остальные члены космического экипажа. Он не видел никого из них, но знал: они здесь — позови, и тебя услышат. Теперь звать некого. Все они, каждый в своей коробке, летят в разные стороны с субсветовой скоростью. Летящие каюты мгновенно превращаются в капли звездного света и рассеиваются в пространстве. Дышать нечем. Он хватает воздух раскрытым ртом, но заглатывает отравленный и горький чад. Он обречен. Мысль о скорой смерти принесла утешение: скорее бы уже задохнуться и не мучиться.

И вдруг — внезапная мысль: «Что с Айкой? Где она затерялась в этой пустоте?» возвратила ему боль в сердце и вместе с болью судорожное желание спастись.

Жгучей рези в груди не было, но там еще сохранялось воспоминание о недавних жестоких спазмах. Дышать в самом деле тяжело, душный воздух не приносил облегчения. На лице и на груди выступил пот. Вокруг плотная чернота. Такой ночи никогда до этого не было. Он и раньше часто просыпался и подолгу лежал на нарах, мучаясь от бессонницы. Как бы темно ни бывало, а дверной проем и прямоугольник оконного паза всегда можно было различить. И между ветвями виднелись одна-две подмигивающих звезды. И еще одна странность — ни звука снаружи. Глухота, слитная, однотонная. Ни шороха ветра, ни тихого говора ручья, ни жалобного стона какой-нибудь омертвелой лесины — совсем ничего.

Дышать стало легче. Понемногу он приходил в себя. Стал даже улавливать какой-то однотонный звук за стеною. Шумел дождь. Вдалеке блеснула молния. Даже не блеснула — зимовья достиг лишь отсвет: на миг обозначился распахнутый проем двери, и опять сомкнулась темнота. Внутри зимовья появились отдельные звуки: изредка капало на железную печку, сдавленно хрипел сонный Каберов, шелестело что-то невидимое в углу. Опять, как накануне, не спал геолог. Путинцев не мог бы сказать, почему был уверен в этом — с места на нарах, где лежал Нукеров, ничего не доносилось. Но Путинцев точно знал, что лежит сейчас он с открытыми глазами и слушает ровный и тихий шелест дождя.

«Мы и впрямь словно пассажиры космического корабля, затерянного в пространстве», — подумалось ему. Он отчетливо вспомнил недавний кошмар. «Перед каждым из нас недостижимая цель, — продолжал думать он. — У Нукерова — вылечить ноги, чтобы снова ходить по тайге и сопкам. Только к ней, к этой цели, он теперь и будет стремиться. Но никогда не достигнет. Немногое, чего добьется, отнимет возраст. И так без конца: он будет лечиться, а годы делать свое — сводить на нет достигнутое.

То же самое и у Каберова. Правда, того мучает не столько болезнь: он ведь уже и не рассчитывает вылечиться, хочет только поддерживать себя, чтобы хуже не стало. Может быть, для него сейчас важнее добиться Айкиной любви. Если так, этот тоже обречен: все, что он уже сделал и будет делать, — отодвигает цель».

Он долго еще лежал с открытыми глазами и думал, как вдруг неожиданно поймал себя на том, что ему совершенно безразлична судьба пассажиров фантастического корабля — он сколько угодно может думать о них, представляя все это одним рассудком. А ведь во сне были встревожены его чувства. Снам он придавал большое значение. Не в том смысле, что они могут оказываться вещими — в это он не очень верил, — а вот узнать кое-что о самом себе по ним можно. Он хорошо помнил, как у него началась экзема. Он ничего еще не подозревал, не замечал никаких признаков болезни, а во сне уже несколько раз видел свое тело, покрытое язвами. И зуд у него начался именно в тех местах, где ему снились болячки. Ничего таинственного он не находил в этом. Объяснял просто: болезнь уже началась, где-то в его клетках совершались роковые изменения, но днем, занятый делами, он ничего не замечал. Во сне же организм подавал тревожные сигналы. А он попросту отмахивался от них, старался поскорее забыть. И напрасно. Первый раз болячки приснились ему за год до появления самых начальных признаков экземы. Начни он лечиться раньше, его судьба обернулась бы иначе.

А теперь тревожный знак подало сердце. О том, что у него сердечная недостаточность, его предупреждали врачи, советовали остерегаться, не злоупотреблять серными ваннами. Не то чтобы он не поверил заключениям медиков, но выбора у него не было — экзема для него была мучительней, во всяком случае, много реальнее отдаленной угрозы сердцу. Сегодняшний сон напомнил: опасность не так уж и далека. Правда, внешних причин набралось много: и резкая смена погоды, и то, что он был сильно расстроен накануне, и продолжительные серные ванны, изнуряющие организм, — они были много горячее, чем ему обычно назначали, и он с первого же дня лежал в воде не шесть — восемь минут, как ему всегда прописывали на курорте, а сразу по двадцать. Впредь нужно остерегаться. Так в самом деле можно надсадить сердце, а потом ему вовсе запретят ванны. Чем он тогда станет спасаться от экземы?

Но даже и не это было сейчас главным. В конце концов с экземою он почти смирился. Вынужденно, но смирился. Сильно взволновало то, что он увидел себя пассажиром космического корабля, летящего никуда. Конечно, на него повлиял вчерашний разговор с Антоном. Но разговор дал всего лишь толчок, подсказал тему сна, потому что основная мысль совпадала с его собственным настроением. Он ведь и сам, подобно пассажиру фантастического корабля, не приближается, а удаляется от цели. Меньше чем через год ему стукнет пятьдесят. Начинать что-нибудь заново — поздно. Остается признать горькую правду. Нельзя же всерьез принимать коллекцию древесных корней и чурок, которую он собрал в квартире, — захламил комнату и коридор.

«А не все ли равно, — мысленно махнул он рукой. — Может, у меня и не было никакого таланта отродясь».

Сейчас он и с этой мыслью готов примириться, если бы… Если бы уверен был, что Айка станет любить его и таким — «развенчанным». «А любопытно все-таки, каким она меня считала?»

Все, что он думал сейчас, было почти правдой. Во всяком случае, он не лгал самому себе умышленно.

Утро начиналось хмурое и ненастное, определить, который час, невозможно. Лишь по тому, что никто еще не поднялся, Путинцев решил — рано. Дождь перестал, но в раскрытую дверь тащило сыростью. Той неподвижности воздуха, какая угнетала его ночью, не было. Где-то совсем близко, похоже за окном зимовья, разговаривали. Разговор шел как-то странно, с протокольной последовательностью: сначала говорил один, а через короткую паузу другой, голоса ни разу не сбились. Путинцев огляделся. Каберов и Ступов спали. Нукеров лежал поверх мешка навзничь, на груди держал спидолу. Вытянутый на всю длину прутик антенны тускло поблескивал, почти касаясь потолочин. Геолог слушал, прислоня ухо к приемнику, — не прибавлял громкость, чтобы не разбудить остальных. Мужской голос размеренно диктовал:

— …Тушенки — два ящика… перец фаршированный, болгарский, — ящик… лопат совковых — четыре… одеколону по пять восемьдесят семь — три флакона… Как понял? Прием.

Минуту спустя говорил уже другой голос, но почти все повторялось: тушенка, перец, совковые лопаты, крупа, макароны, какой-то одеколон по пять восемьдесят семь…

Вдруг из приемника раздался взволнованный женский голос:

— Алешенька, милый, ты меня слышишь? Я очень-очень скучаю без тебя. Слава, передай ему трубку — так хочу услышать его голос. Прием.

Послышался несмелый детский голос, видимо, говоривший по подсказке, с запинкою:

— Мамочка, мы с тетей Верой живем хорошо. Ждем тебя…

Потом, через паузу, снова мужской голос:

— Алеша растерялся. Спрашивает: а где мама? У вас есть еще что-нибудь? Прием.

На этот раз ответил мужчина:

— У нас порядок, Слава. Связь кончаю.

Лица геолога Путинцеву не видно, но по тому, как тот приник к динамику, можно судить, что и его этот разговор тоже взволновал. Пока передавали заявки на тушенку, крупу, совковые лопаты, все эти люди, чьи голоса разносились в эфире, оставались безразличны Путинцеву — люди вообще. А теперь его внезапно поразило простое открытие: все они существуют, живут, каждый сам по себе. Он почти видел женщину, сидящую в палатке возле рации. Она только что услыхала голос сына и от волнения не смогла отвечать, передала трубку радисту.

А ведь Нукеров, даже слушая про ящики с тушенкой и совковые лопаты, представляет их всех живыми.

Крышу так и не починили, поговорили в первый день, — тем и обошлось. Под утро начало течь не только над печкой — частый стукоток капели раздавался по всему зимовью. Первым заворочался Ступов, перетаскивая свою постель. За бревенчатыми стенами полосовал ливень, особенно грозный и страшный из-за непрерывного грохота. Порывы ветра стегали по стенам и крыше зимовья, точно гигантской плетью. Обыкновенно Виктор любил слушать этот первобытный разгул стихии. В такую погоду спится безмятежно и крепко, на душе спокойно — завтра не нужно идти в маршрут: отдых отпущен всевышним. Виктор подвел мерина к двери зимовья, бросил повод на шею. Конь спокойно ждал. Виктор вынес седло и потник. Гриша еще с вечера предусмотрительно затащил сбрую в избу.

Мокрые ветки больно стегали по коленям. Полы плаща скоробились, громко шуршали о кусты. Возле россыпи Виктор спешился и привязал Воронка к дереву. Мерин проводил его тоскливым и покорным взглядом.

Уже издали сквозь кусты Виктор разглядел белые гребни на том месте, где недавно еще было сухое русло. Оставалась последняя надежда: накануне Дора сама догадалась об опасности и распорядилась перетащить табор на левый берег. Мог бы и Карпунин подсказать. Если палатки геологов стоят на берегу, Виктор повернет назад, не заходя в лагерь. Никто и не узнает о том, что он приходил. Но отлогий берег был совершенно пустынен. Монотонно шумел дождь. Виктор спустился под обрыв.

Лохматые клочья облаков почти цеплялись за макушки деревьев. Водяная картечь беспрерывно лупила по реке неровными нахлестами. Воздушные пузыри едва успевали вздуваться и тут же лопались. Валун, на котором он два дня назад застал Дору, залило — поверх катился тяжелый вал, судорожно трепыхалась над волной вершина упавшей сосны. Вниз по течению смотреть и вовсе жутко: из мутной пелены угрожающе проступали темные скалистые отвесы. Ущелья Виктору не видно — оно скрыто во мгле, — но по тому как бешено стремились туда волны, можно представить, какой грохот стоит сейчас в каменной теснине.

Остров выглядел затопленным, но Виктор знал: за лесом есть небольшое возвышение, куда вода не должна еще подняться. Только там и могли отсиживаться геологи.

Если бы знать, что ливень скоро утихнет, за них можно не волноваться. Чтобы остров затопило совсем, уровень в реке должен намного повыситься. Только бы прекратился дождь. Вода спадает здесь так же быстро, как и приходит.

Но по известной Виктору примете — середина потока вспучивалась горбом — нужно было ждать прибыли. К тому же дождь полосовал не затихая — без примет ясно.

На том берегу показался человек в плаще. Хоть расстояние было большим и скрадывала завеса дождя, он узнал Дору. Она бежала вдоль берега, продиралась сквозь кусты и не смотрела в его сторону.

— Дора!!!

Перекричать рев потока он не смог, но видел, как она достигла головы острова, взобралась на залом, который уже подпирала вода, и долго стояла наверху, глядя на реку.

Если у них и есть резиновая лодка, воспользоваться ею уже поздно. Самый лучший гребец не осилит протоку, не сумеет причалить выше скал, а ниже порожистое ущелье. По сравнению с надувной лодкой сырое бревно и то быстроходнее. Даже если среди них и отыщется смельчак, который возьмется провести резиновую лодку по каньону, все равно спастись могут лишь трое.

По-хорошему, Никитин должен был поинтересоваться, где затаборился отряд, коли уж поставил в начальники неопытную женщину. Случись ЧП, ему тоже несдобровать. Существовала бы телепатия, так не заснуть бы ему в сегодняшнюю ночь.

Вряд ли на базе партии подозревают, какая угроза нависла над отрядом. А если и знают, помочь все равно не могут.

Гриша пробудился раньше всех и сразу заметил пустой спальный мешок Нукерова. Он подумал, что Виктор вышел ненадолго. Но того все не было. Мальчик накинул плащ, пробежал по тропе до ванны, потом в другую сторону, порыскал в кустах.

Через пятнадцать минут поднял на ноги всех. Явились из своих палаток и туристы в полном составе. Все были возбуждены, как будто обрадовались чему-то. Больше других горячилась Айка:

— Разделимся на группы и обыщем все вокруг. Может, с ним плохо!

Собрались выходить под дождь.

— Стойте! — Вид у Гриши был смущенный и виноватый. — Седла нет.

Сразу никто не понял, какая связь между исчезновением геолога и пропажей седла.

— Вчера я оба заносил — теперь, одно. И Воронка не видно… Я еще подумал: куда он запропастился?

— Самое удачное время для верховой прогулки выбрал, — Антон смекнул в чем дело.

— Безобразие! — кипятился Каберов. — Он обязан был предупредить.

— Виктор Семенович зря не стал бы, — вступился за Нукерова Гриша. — Значит, нужно.

— Глупости! В такую погоду.

— А чем плоха погода? — Антон миролюбиво посмотрел на разгневанного Каберова. — Мы бы с превеликим удовольствием побродили в лесу. Для здоровья полезно.

— Вас и теперь никто не держит.

— Вот что, Николай Петрович, давайте мириться. Я не хочу, чтобы вы на меня зло хранили. Вчера мы оба погорячились. Если вы считаете: я виноват, — прошу прощения.

— Отстаньте от меня!

— Примирение не состоялось — тогда дуэль, — прокомментировал Витяня. — Иду заряжать пистолеты. Буду ждать вашего секунданта, — повернулся он к Каберову.

— Не паясничай! — одернул его Антон.

Витяня обиженно надулся.

Для Путинцева ливень был кстати: чем больше он пробудет вместе с Айкой, тем меньше недоразумений останется между ними. Ему нужно было время, оно появилось: дождь, похоже, зарядил надолго.

За Нукерова он не волновался, хотя и не мог взять в толк, куда того понесло в непогоду. Но геолог и раньше казался ему человеком со странностями. Захотелось прокатиться верхом, отправился с утра пораньше. Но с другими он все же должен был считаться. Не обнаружь мальчик пропажу седла, сейчас бы девять человек мокли под дождем из-за чужой прихоти.

Каберов надел плащ, напялив на лоб брезентовый капюшон, выглянул в дверь. Он намерен бежать в ванну. Может он и прав: прерывать лечение из-за погоды не резон. Лежать в горячей воде можно ведь и под дождем. Нужно только беречься, чтобы после не застудиться.

Ступов давно уже пытался растопить печь, из дверцы валил пока один чад. Наконец дрова разгорелись, напущенный в избу дым потянуло в печную дверцу.

— Победа! — объявил Ступов. Он весь перемазался в саже, но был доволен. — Позову бродяг — пусть чаю себе вскипятят.

Он накинул плащ и ненадолго остановился у двери рядом с Каберовым.

— Вот чертяги! — изумился он. — Как им удалось?

Путинцев выглянул из зимовья: под соснами возле палаток полыхал кострище. На тагане висели ведро и чайник. Под натянутым тентом стояла Айка с половником в руке.

— Фокусники! — восхитился он.

Путинцев сам намеревался идти звать их в зимовье. У него и в мыслях не было, что под этаким ливнем можно разжечь костер. И Айка стоит там как ни в чем не бывало и черпаком помешивает в ведре.

«Может, дождь и не остановит их!» — встревожился он.

Каберов втянул голову в плечи, решительно шагнул под ливень.

— С богом, — напутствовал его Ступов и сам тоже припустил к палаткам туристов.

Возвратился Виктор. Глухой стук копыт Путинцев услышал, когда Воронок был уже рядом с зимовьем. Старый мерин дышал тяжело, и в его утробе звучно екало. Геолог проехал мимо, даже не взглянув на Путинцева, осадил коня возле костра и спешился. Туристы высыпали их палаток, сгрудились вокруг, оживленно заговорили чуть ли не все разом. Ни одного слова Путинцеву не было слышно. Он видел только возбужденно вспыхнувшие Айкины глаза.

Печка растопилась и сильно гудела, один бок у нее накалился. В избе потеплело, стало уютно.

Прибежал Ступов, у порога скинул плащ.

— Наш Ромео, — он кивнул на место, где лежал скрученный спальный мешок Виктора, — организует спасательную экспедицию. Геологов наводнением отрезало.

Затопленный остров Путинцев представлял себе смутно. Не очень ему верилось в опасность. Речки, которые встречались им в пути, были мелководны и совершенно безобидны — курица перебредет.

Антон и Виктор молчаливо поделили между собою право распоряжаться. Все обращались только к ним.

Для Виктора мальчик оседлал Пашку. Кобыла недовольно мотала башкой. Гладкий и мокрый жеребенок боязливо топтался возле нее. Себе Гриша взял Воронка, он собрался выезжать раньше всех.

— Кровь из носу — возвращайся к вечеру, — наказал ему Виктор.

— Вернусь! — пообещал Гриша и огрел Воронка плетью.

Похоже, дождь понемногу стихал. Но просвета в тучах по-прежнему не было.

На Пашку навьючили обе палатки. В них завернули топор. Виктор забрался поверх вьюка. Пятеро туристов вскинули рюкзаки, помогая друг другу.

Жизнь входила совсем в другой ритм, будто подстраивалась под размеренные налеты дождя.

— Подождите! — Путинцев только сейчас вышел из оцепенения. — А мы? Разве мы не можем быть полезны? Если там действительно опасность.

Виктор с высоты седла посмотрел на него.

— Дайте топор, — потребовал он.

Путинцев кинулся к печке — топор лежал на обычном месте — и с крыльца подал топорище в нетерпеливо протянутую руку геолога.

— Э-э! — запротестовал Ступов. — А как же мы без топора? У нас даже дров на растопку нету.

— Насушите, пока печь топится.

Виктор выдернул из кармана плаща накомарник — обернул лезвие. Остальные ждали, когда он тронется.

По тропе из ванны возвращался Каберов. Под капюшоном, надвинутым на глаза, он ничего не видел и не слышал. Почти наткнулся на Айку, которая с рюкзаком за спиною стояла позади ребят. Каберов откинул капюшон.

— Аида!

Айка оглянулась на отчима, движением плеч подкинула рюкзак — он качнулся и едва не повалил ее с ног.

— Куда это снарядилась в дождь? Отвечай!

— Людей спасать — ордена зарабатывать, — сказал Витяня. По его веснушкам катились дождевые капли, по-мальчишески озорно сверкала улыбка.

Каберов, ничего не поняв, смотрел на него, видимо ожидая пояснений.

— Геологи попали в переплет — на острове затопило, — сказал Ступов.

— Можно обойтись без детей! — повернулся Каберов к Антону.

— Резон, — поддержал Виктор. — Пусть она остается. Помощи от нее все равно никакой — лишняя морока.

— Айка, что там у тебя общего в рюкзаке? Выкладывай! — распорядился Антон.

Айкины глаза наполнились слезами.

— Паразиты вы все! — выкрикнула она сорвавшимся голосом. — Когда звали, говорили — равенство!

— Айка! Мы идем не развлекаться. Из-за слез она уже не могла говорить — показала Антону язык, как тогда отчиму.

— Ну!.. Бить тебя, что ли… — Антон взглянул на Виктора.

— Некогда, поехали, — решил тот, трогая повод. — Будет кашу варить.

Айка, все еще хлюпая носом, пристроилась в хвосте каравана. Рюкзак возвышался над нею и покачивался в такт шагам.

Путинцев обогнал туристов, поравнялся с Пашкой, которая шарахнулась было от него, но геолог удержал ее на тропе.

— Где этот остров находится? Как вас найти? — спросил Путинцев.

— По тропе до ручья — два километра, потом налево и вниз по россыпи. Заблудиться негде.

Все прошагали мимо Путинцева. Айка глядела под ноги и все еще дулась. На него не взглянула. Дождь шумно хлестал по брезентовому клапану рюкзака. По тропе катился ручей. Айка, не выбирая дороги, ступала по воде. Кожаные задники ботинок, и без того отмытые дочиста, янтарно блестели.

Надраенные ваксой ботинки геолога выглядывали из-под нар. Путинцев скинул босоножки, начал переобуваться.

— Спасать утопающих? — поинтересовался Ступов.

— Глупости! — возмутился Каберов. — Мы приехали лечиться. Должны быть люди, которые несут ответственность.

— Все дело проще пареной репы, — высказал Ступов. — Наш командарм втюрился в прелестную незнакомку с острова. Затея ради нее.

— За такие вещи нужно судить!

— Ну, это вы зря, — рассмеялся Ступов. — Вкус у него есть. Я его прекрасно понимаю.

— Шел бы один, не смущал детей!

Скорее всего Ступов с Каберовым правы. На этот раз Путинцев был согласен с ними. Хотя дождь и лил вовсю, навряд ли за короткое время могла возникнуть опасность настолько серьезная, чтобы нужно было спешить на выручку очертя голову. Можно было переждать ливень.

В погоню за туристами он пустился ради Айки. Он правильно сделал, что не пытался удержать ее. Мог только сильнее ожесточить ее против себя. Теперь же у него появился лишний козырь: Айка, конечно же, оценит его преданность. Мысленно он благословлял непогоду. Обстоятельства складывались к его выгоде. Каберов пытался действовать решительно, но ничего не достиг.

Порывы ветра окатывали водою с кустов. Она сразу заливалась за воротник. Капюшона у плаща не было. И вообще эта болоньевая обдергайка хороша лишь в городе, перебежать через улицу. Путинцев расстегнул пуговицы, натянул плащ на голову. Пусть хоть под рубаху вода не льется.

Схватка со стихией — именно так он и называл это — по-доброму должна бы вызвать в нем прилив энергии и решимость. Но этого не случилось — дождь и холод лишь угнетали его. Видимо, для того, чтобы испытать прилив сил, нужно быть все-таки сильным. И молодым. Он мечтал поскорее настичь туристов и припариться к ним, чтобы не испытывать одиночества. Он спохватился, что не имеет представления, сколько прошел: два километра, больше, меньше? Попробуй разберись, где тут ручей: вода текла повсюду. Да и сама тропа больше походила на ручей, чем на тропу, — местами воды было по колено. Он прошел еще немного и невдалеке увидел свежий затес на лиственнице. Зарубленная стрела показывала налево, это взбодрило его: все же о нем позаботились.

Еще немного, и он окончательно выбьется из сил. Не столько даже от усталости, сколько от сознания своей беспомощности и обреченности. Что если он не отыщет туристов, заблудится?.. Выходит, Каберов прав. Следовало удержать Айку силой, а не разыгрывать из себя героя.

Дождь припустил сильнее. Путинцев обеими руками держал плащ, чтобы не сорвало ветром. Вперед он уже не смотрел — только под ноги.

Внезапно он ступил в пустоту — в обрыв. Мокрые камни с грохотом летели через него, колотили по лопаткам и затылку. Он боялся пошевелиться. Мутный водяной вал катился прямо на него. Скользкий галечник-плывун, на котором он распластался, таял под ним, уползая в реку. Еще немного и его слизнет водою, точно букашку.

Полноводная река, вдруг возникшая перед ним, с ревом и бешенством неслась мимо. Этот рев он слышал давно, но не выделял его из дождевого шквала. Он даже позабыл, что должна быть река. Во всяком случае, никак не ожидал, что она окажется такой грозной и реальной.

Нечто похожее он наблюдал однажды в Сочи. Но тогда он смотрел на взбесившуюся реку, отделенный от нее надежным парапетом. Стихия, закованная в бетон, хотя и выглядела устрашающей, никакой опасности не представляла. Правда, отвести глаза от реки было невозможно — она вызывала смутный восторг и ужас.

Но волнение, которое он пережил тогда, ни в какое сравнение не шло с тем, что испытал он сейчас. Он охватил взглядом всю ширину реки. Противоположный берег едва проглядывался сквозь частую завесу дождя. Тяжелые капли шумно барабанили по воде. Там, куда стремился поток, сшибались и взлетали белые волны.

Теперь, когда первый испуг прошел и он убедился в своей безопасности, Путинцева охватил восторг.

«Наверное, именно в таких случаях первобытные издавали ликующий крик. Можно подумать, что я одержал победу».

Даже ливень перестал казаться ему холодным. Он совсем сбросил плащ, подставил лицо дождю.

«Господи, ну как я не понимал раньше, зачем именно тащатся в тайгу люди! Разве подобное испытаешь в городе?»

Теперь он был уверен, что поход его закончится успешно.

По опыту Путинцев знал, что его оптимизм призрачен, недолог: малейший срыв, неудача опять приведут его в отчаяние, но верить в это сейчас не хотел, мысленно видел себя отважным и неустрашимым.

Немного ниже места, где он сорвался в обрыв, можно было без риска подняться на террасу — нужно только пробежать шагов десять по скользкому и плывущему из-под ног галечнику. Путинцев сам подивился своей ловкости: всего дважды зачерпнул в ботинки.

Определить, где расположен остров, он не мог. Наугад прошел немного вниз по течению. Река отвернула вправо и виднелась призрачно, сквозь сеть дождинок. Но победный рев ее достигал и сюда.

Дикая пустынность берега исключала любую встречу. Ему пришло даже на ум, что он прошел много дальше, чем нужно, и очутился где-то совсем на другой реке. И неизвестно теперь, отыщет ли дорогу назад. Судить, сколько прошло времени, он тоже не мог, когда выходил из зимовья, не поглядел на часы.

И так же внезапно, как речку, он увидел под соснами красные языки пламени и натянутый над костром тент, две палатки и Ольгу с Айкой, которые хлопотали возле тагана. Жаркий костер и две палатки преобразили все — дикий берег сразу стал обитаем.

Пашка, привязанная возле сосны, подозрительно косилась на приближающегося Путинцева: ее пугал плащ, в который он кутался с головой. Она всхрапнула и закружилась у дерева, едва не подмяв жеребенка. Ольга первая заметила подходившего Путинцева. Ее лицо даже под капюшоном было омыто дождем и выглядело по-детски свежим. Айка, увидав его, кинулась навстречу.

— Папа, ты совсем промок. Иди в палатку, разденься. Одежду выбрось, я высушу.

— Где остальные? — спросил он. Сухой жар костра приятно охватил его, едва он приблизился к огню.

— Там, — Айка показала на реку. — Плот рубят.

Остров, густо заросший ельником, виднелся смутно. Страшно было подумать, что где-то за непролазной темной чащей ельника со всех сторон окруженные яростными волнами отсиживаются люди. Он пытался разглядеть хоть какое-нибудь движение на той стороне. Ничего.

Над огнем висели ведро и чайник, тоже чуть ли не ведерный. Под навесом из брезента распяленные на палках сушились брюки и рубашки. Путинцев узнал среди них Айкину, клетчатую.

Он не стал засиживаться у тепла. Выше острова берег отлого спускался к воде, образуя далеко выдвинутый закругленный мыс. Его наполовину затопило. Могучая, в два обхвата, лиственница стояла в воде. За нею рос тальник. Сейчас об этом можно было судить только по веткам, которые трепыхались среди волн на одном месте. Виктор и Антон по колено в воде бродили вокруг лиственницы. Невдалеке вразнобой стучали топоры.

До вечера Путинцев посменно с Витяней валил сушины. Топор затупился и не столько рубил, сколько крошил древесину. Щепа из-под него вылетала зазубренная. Оказывается, рубить сухое дерево много труднее, чем сырое. Витяня подолгу затачивал лезвие на камне, но толку от этого было мало, после нескольких ударов острие вновь походило на пилу.

Мокрое топорище скользило в руках. Путинцев обмотал ладонь носовым платком, но и это не помогло: быстро набухли и полопались водяные мозоли. Пока он махал топором, боль не была сильной, но в передышках руки нестерпимо саднило. Витяня волчком прыгал вокруг сухостоины, приседал, ухал и поглядывал на своего напарника, взблескивая редкозубой мальчишеской улыбкой. Сейчас он не казался Путинцеву задиристым.

Дождь сыпал и сыпал, ровно и монотонно, и тучи беспрерывно тащились по низкому небу, ограничивая горизонт, — можно подумать, что в мире ничего не осталось больше, кроме этой теснины. Антон и Виктор ходили вдоль берега, высматривали стройные и тонкие березки — ими они намеревались связывать плот.

Теперь, когда шум ливня не заглушал всех звуков, яснее раздавался надсадный рев потока. Путинцеву он напоминал нудный скрежет трамвая на поворотном кольце — если этот скрежет многократно усилить.

Бревна на бечеве сплавляли к одному месту. Виктор и Антон вязали плот на залитом берегу подле толстенной лиственницы. Течения здесь почти не ощущалось и заготовленные бревна не уносило.

Айка с Ольгой несколько раз попеременно прибегали звать на обед.

— У нас все готово!

— Принесли бы лучше сюда пожевать, — подсказал Витяня.

Айка убежала и через минуту возвратилась с буханкой хлеба.

Плот связали к шести часам, когда уже стало по-вечернему сумеречно. Хотя и до этого не было светло, но все же сквозь тучи пробивался рассеянный свет. Теперь же стало вовсе мрачно, и заметнее выделялось пламя под соснами.

На том берегу появились трое, что-то покричали, размахивая руками. Ничего невозможно было расслышать. С ними долго перекликались. Один только геолог не проявлял интереса. Он сидел на валежине, вытянув ноги к теплу. По выражению его лица Путинцев догадался, что Нукеров пересиливает боль — ждет, когда ноги отойдут.

Прошел еще час. Все обсохли, наелись и нетерпеливо ждали. Изредка кто-нибудь из парней выбегал на россыпь посмотреть, не показался ли Гриша. Успех всей спасательной экспедиции зависел теперь от него.

На острове опять кто-то появился. На этот раз один. Он не кричал, медленно брел вдоль берега и скрылся в сумрачном ельнике.

Путинцев отчетливо — так отчетливо, будто сам находился на острове, отрезанный водою от берега, — представил себе этого человека. Не вообще человека, а конкретного, живого, ждущего выручки от них. Так, как вчера утром представил себе женщину, которая разговаривала с сыном.

С россыпи возвратился Витяня.

— Наверное, не придет, — предположил он. — Сил не хватит туда и назад за день.

— Придет, — сказал Виктор, и все поверили — так убежденно произнес он «придет», будто знал точно.

И верно, скоро показался мальчик. Он брел пешком, ведя в поводу Воронка. У мерина в кровь были сбиты бабки, он сильно припадал на одну ногу. Гриша, не дойдя нескольких шагов до костра, бросил повод. Воронок замер на месте. Тусклые глаза мерина глядели измученно. На негромкое Пашкино приветствие он не откликнулся. От усталости его шатало.

Гриша выглядел немногим бодрее. Сделал несколько шагов и кинул с плеча тяжело бухнувший круг.

Дора засыпала под нарастающий шум ливня. Спальный мешок, согретый ее телом, создал крохотный островок тепла и уюта. Млея в полусне, она слушала неистовый барабанный треск, который обрушился на звучный брезентовый верх палатки — будто над головою у нее безостановочно громыхал товарный состав.

Проснулась внезапно: сознание опасности пришло во сне и разбудило ее. К привычному уже грохоту ливня добавилось что-то новое — тревожное. Одеваться не стала, на голые плечи набросила холодный, точно из жести, плащ, на босу ногу обула резиновые сапоги. Долго не могла расстегнуть палатку: мокрые петли сделались неподатливыми, деревяшки-пуговицы выскальзывали из пальцев. Она все прислушивалась и никак не могла понять, что же прибавилось к неутихающему треску и гулу ненастья. Похоже — шум стал ровнее, в нем не было вчерашнего ожесточения.

Наконец она совладала с застежками. Ближние кусты, всегда тихие и сонные в эту пору, ошалело бились под налетами ветра. Водяные струи повсюду хлестали с одинаковой силой. Под их ударами тонкий болоньевый плащ мгновенно облепил плечи. Две другие палатки под косыми порывами дождя выглядели необитаемыми. Дождь бил по натянутому брезенту. Это была настоящая осада. Но даже и сквозь оглушительный вал ливня со стороны реки доносился однотонный и мощный рев.

Тропу, по которой ходили умываться, залило. Дора брела, едва не зачерпывая в сапоги, и никак не могла взять в толк, почему же вода не просачивается в песок. Густой ивняк жил своей суматошной жизнью. Мокрые ветки стегали по лицу, мешали идти.

Дора еще не выбралась из кустов, когда увидела реку. Не было ничего похожего на привычный каменистый берег — перед нею катилась полноводная река. За частой сетью дождя противоположный берег скрыло, и от этого мутный поток выглядел еще страшнее. Она побежала вперед. Зачем-то ей непременно хотелось увидеть другой берег, убедиться, что он никуда не исчез. Но только она миновала кустарник, течение налегло на нее с такой беспощадной силой, что она едва устояла на ногах. До валуна, с которого всегда умывались, было еще не меньше двадцати метров. Над тем местом не опадал гребень волны. Она захлестывалась так высоко и с таким бешенством, что с ее макушки постоянно срывались белые клочья. Заряды дождевой шрапнели лупили по телу до боли хлестко, словно она была нагишом. На миг она вообразила себя со стороны — свою одинокую и жалкую фигуру посреди волн. Острый холод пронизал ее всю от окоченелых ног до затылка. Мысленно она даже услышала свой напрасный вопль — мышиный писк в мятежном реве ненастья.

Паниковать у нее не было времени. По залитой тропе, мимо палаток, сквозь кусты кинулась к протоке: может быть, остров не отрезало еще от левого берега. Но уже в ельнике под ногами захлюпало. Здесь под навесом тугих еловых лап ливень шумел по-иному, беспощадная сила ветра гасилась хвойным заслоном. Зато отчетливее слышался непрерывный вой реки. Левая протока выглядела еще страшнее: вздыбленные валы шли по ней сплошь во всю ширину.

Пока Дора бегала, вода подобралась вплотную к палаткам.

Разбудить парней было нелегко: такую рань в отряде никогда не поднимались, тем более в ненастье.

Ближе к оголовью остров чуть возвышался — здесь было нагромождение из валунов и глыб, облепленных стлаником, завоеванное десятком лиственниц. Место для палаток неудобное, но выбора не было.

За два часа, пока перетаскивались и натягивали палатки, все промокли, устали и окоченели. Но эти два часа для Доры были последними, когда она могла забыться, не думать об опасности.

Ребята взялись разводить костер — пора было готовить завтрак. Дора еще раз побежала вокруг острова проверить, насколько прибыла вода, можно ли рассчитывать, что их не затопит на новом месте. Поляну, где недавно стояли палатки, залило. Из воды торчали колья и таган. Угли и золу унесло водой. Длинный галечниковый хвост острова скрыло целиком. Пять дней назад здесь опускался вертолет. Тогда по шивере можно было еще проследить подводный хрящ отмели. По нему реку легко было перебрести, нигде не зачерпнув в сапоги. Дождь ненадолго поредел, сквозь туманную пелену виделись буруны, вскачь бегущие в сумрачный зев ущелья. Туда же, в каменную прорву, стремились низкие клочковые тучи.

Дождь опять усилился, и все растворилось в нем. Будто нарочно устроил короткий перерыв, чтобы запугать Дору видом ущелья, показать ей, что их ждет, если поток слизнет палатки.

Песчаную, заросшую мелкими кустами отмель в голове острова тоже покрыло водой. На волнах кое-где еще трепыхались ветки, как подраненные птицы. Течение пригнуло и распластало их, а они все старались распрямиться. Высоченный залом, в давние паводки нагроможденный у основания богатырской лиственницы, разделял течение на два рукава. Граница раздела уходила далеко кверху и легко прослеживалась по воображаемой стрелке, от которой волны поворачивали вправо и влево. Могучее дерево слегка качалось от ветра — ощутимы были тугие рывки корней в глубине почвы. Дора со страхом прислушалась к натужному скрипу и глухим подземным толчкам. Из двух вершин дерева одна давно омертвела и оголилась. Если лесина рухнет, вода, подпруженная заломом, хлынет поверх острова.

Только сейчас Дора всею силой воображения и рассудка поняла опасность. Река почти поглотила остров, а дождь хлещет и хлещет, и не предвидится ему конца. Низкие беспросветные тучи стремятся на северо-восток, в сторону ущелья. А где-то, примерно в ста километрах отсюда, в верховье реки дождь зарядил еще раньше. Метеосводку они слушали позавчера.

— Давайте перетащимся на берег, — предложила она в то утро.

— Стоит ли день терять, Дора Онисимовна.

Не стало видно и ближнего леса за протокой. Река казалась безбрежной.

Единственным утешением была мысль об Алешке. Хорошо, хоть он в безопасности. Спасибо тете Вере — отговорила. Дора хотела на неделю — работы на участке ожидалось немного — привезти сына в отряд, чтобы он пожил с нею, посмотрел тайгу. Днем оставляла бы сына под надзором таборщицы, а вечером после маршрута встречалась бы с ним. Потом возле костра нагревала бы спальный мешок и укладывала Алешку. Ночью он лежал бы рядом — теплый, доверчивый, пахнущий парным молоком, соленый и сладкий на вкус, когда его целуешь. От одной только мысли, что, не послушай она тетю Веру, Алешка был бы сейчас на затопленном острове, отнялись ноги. Она даже присела на валежину, чтобы прийти в себя.

Полы плаща разошлись, по голым коленкам катились дождевые струи. Стащила сапоги, вылила из них воду. Обулась, и ноги сразу закоченели. Вода, зачерпнутая давно, нагрелась и, когда она ее вылила, резиновые сапоги стали холоднее.

Еще за палаткой Дора расслышала голос:

— А на фига антенна? Дорофее Анисимовне с хахалем разговаривать?

Она почувствовала, как кровь хлынула ей в лицо. Немного подождала у входа, надеялась, что кто-нибудь одернет Карпунина. Но все промолчали.

В палатке Дора не могла разглядеть, где кто пристроился. Место еще не обжили: на самой середине из-под мха выпирал плоский валун — на нем Лиза расставила посуду, разложила хлеб, соль, масло, — повсюду топорщились непримятые кусты, был среди них и колючий шиповник с твердыми, почти зелеными плодами, брусничник, торчали корни наспех вырубленного стланика. Все было мокрое, и спальные мешки, на которых все расселись, тоже сырые.

— Садитесь, Дора Онисимовна. — Владик подвинулся, уступая ей место на скрученном спальнике.

Есть не хотелось. Запах тушенки вызывал тошноту. Села осторожно, придерживая полы плаща, чтобы не оголить коленок. Лиза подала ей наполненную миску, Дора машинально взяла.

— Антенну все же натянем, — сказала она. — Вечером нас будут ждать.

Карпунин сидел напротив нее по другую сторону валуна, разделившего палатку. Он примостил миску на коленях и ел, как обычно торопливо и сосредоточенно, словно боялся, как бы у него не отняли, если он промедлит. Должно быть, он почувствовал ее пристальный взгляд — поднял лицо. Разогретый едою и паром, который валил из миски, он раскраснелся и вспотел.

— Подождут, — сказал он, — SOS, что ли, подавать вечером собираетесь?

— Думаю — паниковать рано. — Она нарочно сдержала себя, старалась говорить спокойно.

— Не рано, а поздно!

Все взглянули на него, и опять никто не возразил. Выходит, и у них на уме то же самое: SOS и то подавать поздно. Как только они могут жевать и проглатывать эту вермишель и перепревшую тушенку? Ей она в глотку не лезла.

— А что — вызовем вертолет, — предложил Владик.

— В ненастье вертолеты летают только в кино. Запомни это, — повернулся к нему Карпунин с такой злостью, будто именно Владик и был виноват в несовершенстве вертолетов, которым непременно подавай хорошую погоду.

Нестерпимо долго длилось молчание, надоедливо звякали ложки. Запах тушенки стал совсем непереносим. Дора испугалась, что ее стошнит, отставила миску.

— Ты чересчур мрачно настроен, — сказала она. — По-твоему, мы погибаем?

— Нет! — Он вскинул на нее колючие и злые глаза. У него были косматые и щетинистые брови, слегка рыжеватые.

Она отвела взгляд, не потому, что испугалась, — просто не хотела поддаться настроению, чтобы самой не взвинтиться, не закричать.

— И я считаю: нет. Гибнет тот, кто раскисает и паникует, теряет мужество. — Эти слова ей самой показались напыщенными. Чтобы загладить впечатление, она прибавила: — Пока тушенку не съедим, не погибнем.

— Кстати, — напомнила Лиза. — Вечером, когда свяжитесь с базой, — закажите тушенку и крупу. Ничего не осталось.

Почему-то напоминание о продуктах, о том, что они кончаются и нужно заказывать на базу, — всех обрадовало.

— Слопаем последнюю банку, кинем жребий, с кого начинать, — предложил Владька.

Все рассмеялись, кроме Карпунина.

— Не нужно жребий — я больше всех виновата, с меня и начнете. — Дора сказала это, глядя на склоненную голову Карпунина, но тот промолчал, не поднял глаз.

— Вас жалко, — сказал Владька. У него получилось так искренне, что ей сразу сделалось легче, словно ее судьба решалась всерьез.

— Ну, коли жалко, пару дней побудем вегетарьянцами, — сказала она. — Сгущенка и сухари у нас есть — перезимуем. Завтракаем — и перетаскиваем антенну.

Хоть разговор и закончился мирно — немного еще позубоскалили насчет жребия, — на душе у Доры было гадко, ей было вовсе не до шуток. Она и сама не видела никакого толку в антенне. Сообщить на базу о бедственном положении? А чем база поможет? Зря переполошишь людей. Что вертолеты при обложном дожде летают только в кино, она знала не хуже Карпунина.

Насчет разговора с «хахалем» ложь — попросту сплетня. Повод дало появление на базе партии кандидата наук Андрея Николаевича Шкарупы. Тот вызывал ее на связь еще четыре дня назад. Но весь разговор между ними — Карпунин при этом находился в палатке и все слышал — был не личный, а служебный. Шкарупа интересовался положением дел на участке, спрашивал, сколько времени они еще пробудут здесь, и обещал вскоре навестить их, посмотреть документацию. Запретить ему прилетать в отряд она не могла.

Со Шкарупою Дора познакомилась позапрошлой зимой на спартакиаде геологов. Для нее поездка на соревнования была неожиданной.

В институте Дора имела первый разряд по лыжам. Потом появился Алешка, и спорт пришлось надолго забросить — она уже считала, навсегда. Изредка Дора еще становилась на лыжи, но ни о каких соревнованиях не помышляла. На их факультете лыжниц хватало без нее.

Вот уж не думала она, что Алешка так крепко свяжет ее по рукам — от многих привычек пришлось отказаться.

«Несчастненький мой, — осиротел раньше, чем родился!» — горевала она над ним. И хоть восклицала это не всерьез — на самом деле так почти и было.

Семью им расстроили родители Петра. Впрочем, так убеждена она была тогда. Теперь думала иначе: не одни свекор со свекровью виноваты — разлад и без них наступил бы.

Вначале Петр не возражал ей.

— Сами еще молодые будем, Алешка школу кончит, — убеждала она. Что первенец будет мальчиком, она не сомневалась, и что назовут его Алешкой, тоже было оговорено. — Немного помаемся сейчас, зато после будем самыми счастливыми родителями. Главное — угол найти.

Петр соглашался с нею. Правда, без энтузиазма. Очень уж это их будущее счастье рисовалось ему в отдаленной перспективе. А угол нужен был немедленно. Обещал поговорить с родителями.

— Может, отделят нам полкомнаты. Можно перегородить шифоньером и книжным шкафом. Ничего, что будет темно. Не навек.

Однако результат разговора получился иным.

— Знаешь, Дор, я согласен со стариками. Все-таки они жизнь прожили, опыта набрались. С Алешкой можно подождать. Вначале институт кончим.

— Как знаешь. Хочу Алешку! Ничего не стану делать.

Это была их первая серьезная размолвка. Она же стала последней.

— Одним словом, семья не состоялась. Все вроде бы у нас по-прежнему, только он избегает меня. Находит разные отговорки. А я тоже гордая, — исповедовалась Дора своей многоопытной подруге Зине, самой старшей на курсе: та уже в институт поступала с пискуном на руках — и ничего, тянула.

В ту пору Зина казалась многоопытной и мудрой: не одна Дора, все остальные девчата советовались с нею. А теперь Дора сама дожила до ее лет — а намного ли помудрела?

Был у нее другой выход: отвезти Алешку в деревню к матери — растить внука. Но это значило — надолго расстаться с сыном, видеть его урывками. Жуткая сцена воображалась ей; в каникулы она приезжает навестить сына, спешит, рвется к нему, а он не узнает ее, прячется от нее за бабкину юбку, как от буки.

Как ей удалось тогда на лето пристроить сына к чужой старушке и вырваться на дипломную практику, сама она отыскала эту бабку или кто подсказал — Дора позабыла. Да и какая это была практика? Мучение. Тему она выбрала; «Особенности мелководных отложений девона…» Но до «особенностей» ли ей было — из ума Алешка не выходил. В середине сезона выплакала у начальника партии недельный отпуск за свой счет, истратила на поездку половину летнего заработка, повидала Алешку, еще больше расстроилась, наревелась и опять вернулась к своим мелководным отложениям.

Диплом все же защитила, Алешка подрос, начал ходить, лепетать, но забот с ним не убавилось: то ясли закроют на карантин, то сам Алешка простудится, заболеет — бюллетень, беготня в детскую консультацию, в поликлинику, в аптеку. Самой не верилось, что находилось когда-то время для танцев, для спорта, да еще и девонскими отложениями могла интересоваться. Даже когда у нее все шло удачно, она заранее начинала бояться — не к худу ли. По-глупому стала суеверной, бывало, сама молила: «Хоть бы на работе какая неприятность случилась». Верила: если неприятность произойдет на службе, дома будет благополучно. Из двух зол выбирала меньшее. Но только и это не помогало: неудачи случались одновременно и дома и в экспедиции.

Самой большой мечтой стало найти няньку. Квартиру — однокомнатную секцию — ей дали. Сказал бы ей кто в школе или на первом курсе, о чем она станет мечтать, — рассмеялась бы.

Найти няню помогли лыжи. На работе узнали, что она была разрядницей, пристали: «Будешь защищать честь экспедиции — поедешь на соревнование в Сибирь».

— Помогите найти няньку и посылайте хоть в Гренобль.

Сказала просто так, чтобы отвязались. Но слух прошел, кто-то разузнавал, расспрашивал, и наконец ее свели с одинокой пенсионеркой Верой Игнатьевной, попросту тетей Верой. Не подозревала тогда Дора, что щуплая старушка с близоруко прищуренными и поразительно ясными для ее возраста глазами была не иначе как наградою за все выстраданное прежде. Вначале Дора боялась поверить в удачу, думала: Вера Игнатьевна побудет у нее временно, пока она бегает на тренировки, ездит на соревнования, потом уйдет. И начнется привычная маета: беготня на рынок, по магазинам, каждодневные постирушки, аптека, поликлиника. Одним словом — чистилище. От недавней мечты: жить независимо, вольно, иметь свои интересы, увлечения, помимо домашних, — этим она тешилась на первых порах, когда порвала с Петром и ждала Алешку, — остался дым. Даже в кино не было времени сходить. Если и выпадал свободный час — сломя голову носилась по магазинам в поисках одного, другого — искать приходилось все, от докторской колбасы до детских колготок.

И вдруг чуть ли не от всех этих хлопот освободилась. Тетя Вера без подсказки закупала продукты, готовила, обстирывала. Мало этого — рассчитывала за нее, как лучше распределить деньги, чтобы хватило до зарплаты.

Сразу Дора и не оценила всех благ — некогда было: по три раза в неделю ездила на тренировки, подгоняла запущенное по работе. И сильно ревновала Алешку к новой няне: очень уж он скоро к ней привязался.

А перед самым отъездом Доры на соревнования тетя Вера заявила:

— Вот что, милая, полюбила я твоего Алешку. Ты уж не обижайся на меня, как-нибудь поделимся — обеим хватит. Останусь я у тебя, пока на ноги не подниму. А второго надумаешь, так и его выращу.

С чувством нежданной удачи она и поехала на соревнования, освобожденная от забот и сразу помолодевшая, — вспомнила, что ей всего двадцать пять.

Утром мороз держался на тридцати градусах. Дора испугалась, не отменили бы соревнования, — она уже настроилась на дистанцию. Но по прогнозу днем ожидалось потепление, и все шло по плану. К гостинице подошел автобус: в нем ехала местная команда — главные претенденты на первое место. Нашлись свободные сидения, и Дора поторопилась влезть. Потом пожалела: очутилась одна среди незнакомых. Из-за куржака на окнах ничего не было видно. Сидеть было неловко, мешали собственные лыжи и палки. Кроме нее все были знакомы между собою, разговаривали оживленно, громко. Как обычно перед стартом, все были возбуждены. Неизвестно чему смеялись, говорили о мазях, мечтали об удачной жеребьевке.

— Главное — расклад, — громче других кричал плотный, для лыжника, пожалуй, излишне толстоватый парень в спортивном трико и летной куртке. В автобусе было довольно прохладно — изо рта крикуна вырывался пар.

Произносил он в общем-то банальные истины: про скольжение, про отдачу — все то, что известно любому лыжнику. Видимо, он просто волновался перед стартом и пытался хоть как-то перебороть волнение.

Дора слушала невнимательно, и, когда все смеялись, ей не было смешно. На нее давно уже поглядывали. В своей дошке, рыжей лисьей шапке с распущенными ушами и камысах — она была приметной. Дора об этом знала сама.

— Осторожно: в автобус проникли лазутчики! — воскликнул парень в летной куртке.

Все посмотрели на Дору.

— Надо приглядеться: нет ли еще кого?

И сразу обнаружили еще одного. Он сидел впереди Доры. До этого она видела его вязаный берет и лохматый шарф, вылезший из-под воротника. Но этого человека все знали, называли по имени, Андрей Николаевич, и обращались к нему, хотя и шутливо, но уважительно, даже с какой-то почтительностью. Он повернул к Доре смеющееся лицо.

— Будем союзниками. Согласны?

Она радостно кивнула.

— Я не состязаться еду, а на прогулку, — пояснил он. — Буду вашим яростным болельщиком, — хотите?

— Андрей Николаевич, вы уже изменили нам, — лукаво пропищала одна из женщин — Дора не заметила которая.

Когда выходили из автобуса, новый знакомый помог ей вытаскивать лыжи и предупредительно держал ее под локоть, чтобы не поскользнулась на оледенелых ступеньках. Хоть она и не нуждалась в этом, все равно было приятно — Дора уже не чувствовала себя одинокой среди чужих.

Он был в темных защитных очках, и когда обращался к Доре, должно быть из вежливости, снимал их, и голубые глаза его прищуривались и делались сразу удивленными и беззащитными.

Вскоре подошел второй автобус, приехала команда из Дориной экспедиции.

— Знаешь, кого ты подцепила, — тихонько заговорщически сообщила ей напарница по команде, — кандидат наук Шкарупа. Между прочим, женатый, семья в Москве.

— Отобью. Государство ничего не потеряет: одна семья разрушится, вторая создастся — в итоге баланс, — отшутилась Дора.

— Смотри не обожгись. Не первая будешь.

Дора рассмеялась. На самом деле внимание немолодого кандидата наук — с виду ему было за сорок — просто развлекало ее, искренняя озабоченность подруги казалась несуразной.

До старта время еще было, Дора вышла из теплой избы, куда поначалу ввалились все участники, болельщики и судьи, надела лыжи. Мороз чувствовался. Пока возилась с креплениями, пальцы окоченели. Вразмашку похлопала себя по плечам, разогрелась и взяла палки. К ней легким, видно что привычным, шагом подбежал Шкарупа, уже надевший лыжи, разгоряченный морозом, порозовевший.

— Разминка перед стартом?

Дора кивнула, оттолкнулась палками и плавным ровным накатом побежала по лыжне, медленно набирая скорость. Позади слышались шлепки чужих лыж — Шкарупа не отставал от нее. Флажки показывали поворот вправо. Кто-то уже прошел до нее, прибил порошу и четко отпечатал следы от продольных желобков. На первых порах от колкого воздуха захватывало дыхание. Потом она разогрелась и осязала только приятную морозную свежесть, вся переполнилась ощущением легкости и силы — свободно могла прибавить скорость. Она и прибавляла понемногу, несмотря на подъем. Решила проверить, где кончится тянигус, чтобы после рассчитать силы, не сорвать дыхание на первых же километрах. Подъем оказался короче, чем она ожидала, судя по высоте окрестных сопок, — на половине склона лыжня круто повернула, начался пологий, извилистый спуск. Впереди темнел молодой сосняк. Дальше Дора не пошла. С горы спускался Шкарупа. Синяя куртка мелькала среди частых берез и осинок. Он разогнался, присел на корточки, скрестив палки позади.

В первый день женщины бегали эстафету — три по пять. Результат засчитывался и в личном зачете. Дора стартовала на последнем этапе, когда их команду оттеснили уже на пятое место.

Двоих она обошла легко, на первом километре. Потом началась настоящая гонка. Одна из соперниц на крутом вираже залетела в сугроб и сорвала лыжу. Дора пришла второй, а в личном зачете показала даже лучшее время.

Ее обнимали, целовали напарницы, поздравляли, и она в самом деле чувствовала себя счастливой. Начало сделано: она считала себя обязанной привезти в экспедицию хотя бы грамоту за призовое место.

Ночью Дора в полусне слышала, как за окнами гостиничного номера тонко и протяжно завывала февральская метель. Раздавались гулкие хлопки полотнища — сорванного рекламного плаката. Под эти выстрелы она и заснула. Утром вскочила в тревоге: не помешает ли пурга? Крохотный гостиничный номер был залит слепящим сиянием утреннего солнца. Ветер затих, по асфальту тихо гнало бесшумную поземку. Ей не терпелось скорее встать на лыжи, почувствовать под ногами их пружинящую легкость, ощутить резвую быстроту собственного тела.

В лесу было ослепительно солнечно, верховик раскачивал макушки сосен, сбрасывал с веток остатки слежалого снега. Радужная пыль сыпалась вниз, орошая и холодя щеки. Дора бежала, внутренне ликуя, но без вчерашней спортивной злости, удивительно ясно воспринимая окружающий лес и мерный шум качающихся сосен. Там, где лыжня пересекала открытое поле, ее перемело за ночь. По уплотненному снегу лыжи скользили особенно ходко. Лес на другой стороне пади дрожал и шумел, просветы между деревьями открывались вдаль, как освещенные коридоры.

«Февраль, февраль, февраль…» — повторяла она в такт шагам.

Ее результат был вторым, но по сумме дистанций она заняла первое место, так что главной цели достигла — приз взяла.

Назад ехали в автобусе. Окна оттаяли, и Дора впервые увидела город — он показался ей праздничным, не похожим на все другие: деревянные, провинциально тихие и пустынные улочки окраины, потом небольшой пестрый от афиш и реклам, сутолочный и людный центр. И это близкое соседство окраин и центра было ей притягательно мило. Впереди был целый день, она заранее мысленно наслаждалась состоянием свободы и беспечности, с каким будет завтра бродить по чужому незнакомому городу, просто так, без цели, куда глаза глядят.

Но свободного дня не получилось: в команде неожиданно заболела первая женская ракетка, и на Дору свалилась дополнительная спортивная нагрузка — в тот же вечер играть в настольный теннис. Но противница попалась слабая, — а Дора когда-то играла неплохо, — партия с самого начала сложилась для нее удачно, и она не подвела команду.

После них играли другие. От усталости Доре не хотелось даже двигаться, идти на автобусную остановку, ехать в гостиницу, она сидела на скамье и, не вникая в счет, бессмысленно наблюдала чужую игру, не понимая, кому аплодируют, кто выигрывает.

— Вы, оказывается, универсальная спортсменка. И всюду побеждаете, — услышала она и не сразу сообразила, что мужчина обращается к ней. Вначале даже не узнала его. А узнав, улыбнулась ему расслабленной улыбкой, не пряча усталости.

— Мне просто повезло, — сказала она, — незаслуженно и сказочно повезло. — Она подразумевала вовсе не спортивное достижение, а то, что может быть сейчас беззаботной, зная, что дома все благополучно, Алешка находится в добрых, участливых руках, и через день она встретит его, сытого, чистого.

Шкарупа вызвался проводить. Они жили в одной гостинице. Пока она переодевалась, он ждал ее в вестибюле, держа в руке дошку и лисью шапку.

Потом они вместе ужинали в ресторане. От вина Дора отказалась.

— Завтра выступать за команду.

Он расспрашивал ее, где училась, когда кончила. Неожиданно предложил:

— По-моему, вам пора подумать о кандидатской.

Вначале она приняла это за шутку.

— Непременно подумаю.

— Я серьезно.

Он обещал помочь выбрать тему, брался руководить, если она не возражает. Дора подумала: «В самом деле, почему бы не защитить!» Где-то мелькнула мысль: тем самым она утрет нос Петру. Он, хотя и в другом городе, в другой экспедиции, но слухи до него дойдут.

Шкарупа весь был начинен идеями и замыслами, слушать его в самом деле было интересно, она и про усталость забыла.

К их столику подсаживались новые знакомые — почти все они хорошо знали Шкарупу, — поздравляли Дору с двойным успехом: на лыжах и за теннисным столом, желали на завтра «ни пуха ни пера», все были настроены весело, даже празднично, и Дора была вполне счастлива, разве только чуточку грустила, сознавая, что празднество скоро кончится и о нем у нее останутся только светлое воспоминание да грамота за первое место, может быть, приз. Она сидела усталая, счастливая и грустная и всем улыбалась благодушно, доброжелательно.

Она не заметила, когда за их столиком вспыхнул спор.

— Пари! Держу пари, — настаивал плотный лыжник — он запомнился Доре после вчерашней поездки в автобусе.

— Хорошо, пари, — принял вызов Шкарупа. — Дора, разнимите.

— С удовольствием. Только я прослушала, о чем спор.

Ей охотно растолковал лыжник:

— Андрею Николаевичу предлагают место начальника экспедиции. Он говорит: никогда. А я говорю — примет.

Дора разняла.

— Через год, максимум полтора, будем пить шампанское вместе с вами, за его счет, — заверил лыжник, подмигивая Доре.

Шкарупу подозвали к соседнему столику.

— Извините, Дора, я ненадолго, — предупредил он.

Она осталась между двумя мужчинами, которые продолжали шумно и возбужденно говорить, почти не замечая ее.

— Проиграешь, — уверял лыжника второй — его все называли не по имени, а боссом. Дора догадалась, что он был председателем месткома экспедиции.

— Выиграю, — настаивал лыжник. — Шкарупе нужна докторская. Один раз он срезался на защите, вторично не захочет — будет действовать наверняка. В партии у Селиванова клюет, пахнет жареным. На таком месторождении можно целых три докторских защитить. Сейчас Шкарупа никакого отношения не имеет к Селиванову, а станет начальником экспедиции — совсем другой расклад.

Потом, когда они со Шкарупою снова остались одни, Дора спросила:

— Быть начальником экспедиции очень сложно?

— Начальником? — удивился Шкарупа. — Почему вас это интересует?

— Мне предлагали небольшую должность — отряд. Я отказалась.

— Правильно поступили, — похвалил он. — В вашем характере нет кой-каких черт, необходимых начальнику. Мне так кажется.

— Каких же?

— Настороженности и подозрительности, — рассмеялся Шкарупа. — Начальник обязан не доверять подчиненным. Показывать, что доверяет, а про себя не доверять.

— Положим, я не очень доверчивая, — в шутку заверила Дора.

— Сейчас быть начальником становится все труднее, — Шкарупа говорил уже серьезно, не шутил. — Производство требует руководителей нового типа. На первом плане должны стать не отношения начальника с подчиненными, а отношения между производством и исполнителями. Начальнику требуется непреклонный характер, он не должен поддаваться эмоциям. Эмоции штука ненадежная — они-то чаще всего и подводят. Хочется быть хорошим для каждого человека в отдельности, а это недостижимо. Гораздо проще, всегда защищать производство — выгадают все. А значит, и каждый в отдельности.

— Очень мудрено.

— Господи, куда это нас повело, — усмехнулся Шкарупа. — Подобные вывихи возможны с человеком только в мои годы: сидеть за столом рядом с восхитительной женщиной, а рассуждать о скучнейших материях.

— Мне вовсе не скучно, — с улыбкой протестовала Дора. — Наверное, я тоже становлюсь старухой. Но мне пора, — поспешила она оговориться. — А вот вы на себя наговариваете.

— Благодарю за комплимент, — рассмеялся Шкарупа.

И следующий вечер они провели вместе. Побродили немного по освещенным улицам. Дора пожалела, что не взяла с собою пальто и нового платья — собралась в дорогу, словно в полевую партию. В городской толчее ее меховой наряд выглядел излишне экзотичным, на нее оглядывались.

Говорили обо всем. Она вспоминала Алешку, Шкарупа тоже рассказал про своего старшего сына, который заканчивает школу. Он не захотел повторять отца — выбрал медицинский институт.

Ей было приятно, что между ними сложились такие, ни к чему не обязывающие отношения.

Когда вручали призы, Доре пришлось дважды подниматься на трибуну. Аплодировали ей дружно. Она знала, что выглядит по спортивному собранно, и чувствовала себя уверенно, легко.

На банкете она сидела рядом со Шкарупою весь вечер. Потом он проводил ее в гостиницу и утром пришел проститься. Они всей командой вывалили вниз ловить свободные такси. Он подержал ее мерзнувшие пальцы в своих теплых и мягких ладонях, приятно пахнущих дорогим одеколоном. На прощание поцеловал ей руку и напомнил:

— Так мы договорились: я ваш руководитель. Чур, не изменять.

Она кивнула, просто так, бездумно — в мыслях была уже дома, с Алешкой.

Ничего больше между ними тогда не было, однако сплетни по экспедиции пошли.

А летом в середине сезона он нагрянул в их партию.

— Официально пришлось выискивать повод для командировки, — признался он. — Урал не моя вотчина.

Не то эта преданность слову — она ведь про диссертацию не всерьез говорила, — не то тоска и жажда искреннего внимания, овладевшая ею, покорили ее.

Дора и в самом деле взялась было собирать материалы для будущей кандидатской диссертации, но занималась этим без увлеченности, просто ради того только, чтобы оправдать свою связь хотя бы в собственных глазах.

Зимою он снова добился командировки в их экспедицию. Позвонил ей.

— Здравствуй, пташка. Несказанно рад слышать твой милый щебет. Нет, это не шутка. Пытаюсь выразить свои чувства. Согласен: банально… Ты этого не сказала? Но все равно подумала. Должна была подумать… Хорошо. Не буду отвлекаться… Да, я из гостиницы… Нет. Сюда по приглашаю. Есть гнездышко уютнее и уединеннее. Не на глазах…

Кто-то из знакомых геологов, работающих в круглогодичной партии, доверил Шкарупе ключ от своей холостяцкой квартиры, которая, хотя и была полностью обставлена, все равно пустовала. Так что никого они не стеснят. Вот это-то уютное гнездышко и станет местом их тайных свиданий. Квартира находилась не в ведомственном доме, никто из соседей не будет знать их, никому не будет до них дела. Не то, что в гостинице, где все на виду.

Дора почти осязаемо представила себе Шкарупу. Он свободно устроился в крутящемся кресле — почему-то непременно в крутящемся — и говорит с нею в этаком счастливо-приподнятом настроении. Через плечо поглядывает на дверь, готовый в любой момент прервать разговор: в номер может нагрянуть кто-нибудь из геологов — их общих знакомых.

И вдруг этот его тон, в меру интимный, с осторожными, ничуть не обидными намеками на их близость — именно так и должны разговаривать между собой все понимающие, взрослые люди в подобных обстоятельствах, — внутренне покоробил ее.

— Нам лучше не встречаться нигде, — неожиданно сказала она.

Некоторое время в трубке слышалось одно только притаенное дыхание. Доре вообразилось, что он остановил кресло, перестал крутиться.

— Не понимаю. — Голос изменился и потускнел.

— Нам лучше не встречаться, — повторила она.

— Но почему?!

— Так лучше.

— До-га-ды-ва-юсь!

Дора положила трубку. Конечно же, ничего другого он и не мог подумать — заподозрил новое увлечение. Пытался несколько раз возобновить разговор.

Дора упорствовала на своем:

— Нам лучше не встречаться.

Для нее самой многое было зыбко, неясно, как будто не она руководила своими поступками, а, напротив, ей приходилось объяснять себе же, почему она поступает так, и не иначе. Изрядно покопалась в собственных чувствах и мыслях. Итог для нее был не радостным.

«Ты ли это, Дорка? Независимая, самостоятельная, гордая?»

В зеркале видела свое растерянное лицо, мелкие завитушки на висках, капельки пота, чуточку раскосые глаза, что-то спрашивающие.

«Ей еще не ясно! Гордой и независимой никто не предложит уютного гнездышка для свиданий. Предлагают только… Ну-ка, ну-ка произнеси словечко. Что, духу не хватает?»

Дора невесело усмехнулась своему отражению.

Слухи о шалостях Шкарупы, хотя и с опозданием, все же достигли цели. Письмо от его жены пришло в профком экспедиции. Дору вызвали для разговора. Это письмо окончательно добило ее. В нем были подробности, поразившие Дору, — информация была исчерпывающе полной. Содержалась всего лишь одна неточность: про ключ от чужой квартиры говорилось так, будто Шкарупе удалось воспользоваться им.

Как только защитили отчет, Дора перевелась в сибирскую экспедицию. «В ссылку, на исправление». Думала, удастся убежать от сплетен. Не учла, что имя Шкарупы известно во всем главке, в Сибири о нем знают ничуть не меньше, чем у них. И о ней тоже. Даже в отряде известно. Гораздо больше известно, чем она предполагала.

Дождь временами немного затихал, потом снова принимался лупцевать по верху палаток с бессмысленным ожесточением. Теперь Дора уже не воспринимала его как живое существо, и она острее сознавала свою вину. В конечном счете, она должна была раскинуть мозгами и не ставить отряд в безвыходное положение. На острове не осталось ни одной сушины. Не из чего связать плот.

Молодчина Владька, надоумил строить помост.

Выбрали четыре лиственницы, росшие на возвышении, рядом с новым лагерем. Опилили их примерно на высоте трех метров — уж выше этого уровня вода не поднимется: прежде чем она зальет широкую пойму на правой стороне, еще вдвое нужно увеличить приток воды. Правда, для этого ливень не обязательно должен усилиться. Мысленно Дора воображала себе такую картину: в тесном ущелье нагородило залом, подпрудило воду, как плотиной. Поток не может прорваться, и приносит в залом новые поваленные деревья с подмытых берегов, и громоздит их выше и выше. Река вспухает на глазах — и вот уже всего острова не видно.

Хотя Дора и не верила, что сваи спасут их, если затопит остров, но она охотно до устали трудилась вместе со всеми: на худой конец лучше уж бессмысленная работа, чем сидеть сложа руки — по крайней мере забыться можно.

Наверх затащили большую палатку и натянули основательно на каркас, сбитый из жердей. Сколотили времянку, чтобы взбираться на помост. Одно было плохо: брезент начал протекать. Пришлось сверху укреплять тент. Истратили все веревки, зато в палатке перестало течь. Со стороны сооружение выглядело непривычно — первобытная свайная постройка. Настил был надежным, и в палатке хватило бы места всем, но Лиза и Дора не захотели к парням.

— Начнет топить — прибегу, — обещала Лиза.

В своей палатке она соорудила нары из тонких осинок. Дора тоже взялась стелить под спальный мешок жердочки: почва была мшистая и сырая, так что нары были нужны. К тому же работа еще на час-полтора отвлекала ее. Владик помогал ей, рубил и подтаскивал жерди. Потом они наломали стланиковых веток.

Она не знала, чем еще занять себя. Сидеть в палатке одной и слушать дождь? С ума сойдешь.

За нею пришел Владик.

— Взгляните как у нас. Радио послушаем.

Карпунин не заметил вошедшей Доры, сидел в наушниках на своем спальнике, возился с рацией. Раздавался суматошный треск, писк — никаких упорядоченных звуков. Хотя бы поскорее настроился да поймал какую-нибудь метеостанцию, чтобы услышать сводку погоды: есть или нет надежда, что этот потоп кончится? Здесь, на возвышении, шум ливня казался более гулким, сливался с ревом потока. Непрерывная дождевая дробь над головой угнетала. Дору охватило безразличие ко всему, к своей судьбе тоже. Может, ей разумнее залезть в спальник, уснуть и не высовывать носа из тепла, ждать когда ливень затихнет и все войдет в норму, настанут обычные маршрутные дни. Похоже, что и ребята точно так настроились: лежат, даже не разговаривают. И с тем, что в палатке почти все сырое, смирились. Можно было одежду высушить у костра, но никому не хочется. За этот день — Дора чуть не подумала за эти дни: невозможно представить себе, что с момента, когда она проснулась, не прошло и суток, — столько перетаскано и переделано, не мудрено умаяться.

— Что с рацией? — спросила Дора.

Карпунин поднял голову и посмотрел на нее странным взглядом — точнее, не на нее, а как будто сквозь нее, в точку, которая находилась позади Доры. Она невольно оглянулась: Лиза там, что ли, появилась неслышно за ее спиною?

— С рацией? — повторил Карпунин. Он только сейчас разглядел свою начальницу. Но тут же и позабыл про нее — уткнулся в рацию, по тестеру проверял исправность соединений.

— Наверное, и вечернего сеанса не будет, — предположил Владька.

Карпунин вскинул голову. Дора поразилась внезапному выражению его лица. Она и не подозревала, что оно способно в мгновение стать таким бескровным и серым.

— Если бы только вечернего… — загадочно произнес он. У него и голос изменился. Кажется, он не договорил чего-то.

«Ну вот, то ему связь не нужна, то расстроился, что ее нету», — беспокойно подумала Дора.

Не нравилось ей настроение Карпунина: нельзя же кидаться в панику. Мало ли что могло случиться с рацией, когда перетаскивали.

Говорить что-нибудь, подбадривать ребят не хотелось: не натурально будет это. Прежде всего им отдохнуть нужно. Лучше пойти помочь Лизе ужин готовить. До темноты не так уж много времени осталось. Поесть горячего — и спать. Главное, дождаться завтрашнего утра. Должно же оно принести какие-то перемены.

Один Владька, как всегда, был неугомонен, поминутно бегал смотреть, прибывает ли вода. Каждый раз приносил утешительную новость: вода не прибывает. Дора ему не очень верила, а самой не хотелось идти к берегу, лишний раз расстраиваться. Владька обманывал ее из добрых побуждений. Он вообще был удивительный, этот мальчишка. Сейчас бы ей следовало подбадривать его — в отряде он младше всех, самый щуплый и малорослый, — а Владька тревожится за нее, взваливает на себя роль защитника.

В начале сезона, когда они разделились на маршрутные пары, Дора выбрала Владьку именно потому, что боялась за него — совсем ведь еще мальчишка. А получилось так, что не она его опекает, а он ее. В маршруте он не тащился за нею по пятам, как обычно другие рабочие, а лез вперед, особенно там, где хоть немного опасно.

Владик принес новость: за протокою появились люди. Смотреть отправились все. Пробраться к берегу было уже не просто: через ельник чуть не сплошь шла вода, местами выше колен.

Сквозь дождь, слегка поредевший, на другом берегу виднелся костер и несколько человек. На той стороне тоже увидали геологов, выбежали на берег. Затеяли было перекличку, но расслышать друг друга не смогли.

— Из партии пришли, нас спасать, — предположил Владик. — Мы же не выходили на связь.

Если на базе и заподозрили неладное, никто за такой малый срок не мог появиться. Но огорчать Владьку не хотелось.

— Пожалуй, из партии, — согласилась она, продолжая вглядываться в крохотные фигурки на том берегу.

— Перестаньте вы голову морочить себе и другим! — неожиданно рассвирепел Карпунин. — Кому мы нужны? Спасать нас прибежали — дожидайтесь.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — беззлобно напомнил Минька — второй маршрутный рабочий, напарник Карпунина.

— Нужно было раньше думать, когда затаборились на острове, — голос Карпунина накалился, щеки налились кровью — кажется, ткни пальцем — и брызнет настолько он был зол.

— Сам первый против был: «зачем перетаскиваться — проживем», — напомнила Дора и подумала, что напрасно вступает в спор: доказать все равно ничего не докажет, только обозлит.

— Мало кто что говорит — решает начальник. Виктор Семенович в таких случаях никого не слушал — приказывал!

— Ничего страшного, не тонем же, — вступился Владька.

— Молчи, подпевало!

— Кто подпевало? — Владька сжал кулаки.

Карпунин сверху вниз смотрел на щуплого Владьку, по яростно сжатому рту и по злобному блеску его почти ослепших глаз Дора поняла: он только и ждет, чтобы Владька первым замахнулся на него — станет бить зверски, беспощадно.

— Оставь его! — она поймала Владьку за рукав, и тот подчинился.

Они возвращались к палаткам. Карпунин, высоко задирая ноги, шагал впереди, несколько раз вызывающе оглянулся на них. Дора судорожно вцепилась во Владькину руку, боясь отпустить его. Вот когда она по-настоящему пожалела, что не имеет мужской силы. Если завяжется потасовка, она ничем не поможет Владьке. Никто из них не послушает ее приказа. Что-то непонятное произошло с Карпуниным — как будто внутри у него сорвало какой-то запор. Никогда раньше не подозревала она, что этот человек может стать опасным. А считала, что знает его уже насквозь — изучила за два месяца. Боялась она не за себя: случись что-нибудь, прежде всех пострадает ни в чем не повинный Владька — он первый кинется защищать ее. Непонятно, чем только она заслужила такую преданность?

В прежней экспедиции, где работала Дора, не было маленьких отрядов, обыкновенно жили в деревнях или в поселке — по нескольку сот человек. А здесь они уже третий месяц одни, никого больше не видят. Да еще этот чертов потоп!

Нелады с Карпуниным у нее начались на базе, когда отряды только снаряжались в поле. Она тогда еще и в лицо толком не запомнила его, путала с другим коллектором, тоже рослым и рыжеватым парнем лет двадцати шести. Чуть ли не все коллектора и операторы, человек двенадцать, поместились в одной половине пятистенного дома, снятого под камералку. Раскладушки наставлены были впритык. Заходить к ним надобности у Доры не возникало — мимоходом видела в раскрытую дверь, какой там кавардак и дым коромыслом. Жили временно: через два-три дня ждали вертолет, который начнет выбрасывать отряды по участкам.

Днем Дора разрывалась между бухгалтерией, складом, плановым отделом и камералкой: нужно было не позабыть выписать все необходимое из снаряжения, продукты, запастись формами отчетности, табелями, нормами и расценками, получить дневники, карты, сделать выписки и выкопировки из старых отчетов… Да еще не упустить тысячи мелочей, таких, как школьные резинки, карандаши, соляную кислоту, лупы… Отряд маленький, а барахла накапливалось столько, что не помещалось во вьючниках и баулах. Начальник партии велел ей прикинуть, сколько весу, а когда Дора сказала, напустился на нее:

— Куда набираете столько? На два рейса «МИ-4».

Принялся сам вместе с нею выверять по накладным, что наполучали. Лишнего ничего не обнаружил, кроме резиновой лодки. Заставил сдать ее на склад.

— С этими надувнушками только ЧП может быть.

После Доре объяснили, что и всю-то инспекцию Никитин учинил ради этой злополучной лодки. Вначале задал нагоняй кладовщику, который раздал в отряды все новые лодки, ни одной не оставил на базе. Отнять лодку у других начальников даже самому Никитину было не просто — без скандала не обошлось бы.

— Зачем ему лодка на базе?

— На рыбалку гонять. Рыбалка у Никитина — первая страсть.

О лодке Дора не жалела. Бог с нею, с лодкой, — обойдемся.

Так она погружена была с головой в эту суматоху — «предстартовую», как она называла про себя, — что и с Алешкой некогда было повидаться. Поздно вечером только, когда ему уже спать пора ложиться, и удавалось побыть с сыном. Сама понимала: упускает последние дни перед долгой разлукой, потом жалеть будет, но пренебречь сборами тоже не могла.

А помощи от Карпунина было немного. Тот ссылался, что у него по горло возни с аппаратурой. Она довольна была и тем, что он управляется с приборами и рацией.

Карпунин окончил геологический техникум и уже в партии приобрел навыки оператора, считался ценным работником — коллектор, оператор и радист в одном лице. Плюс ко всему имел еще права на взрывные работы. В сезоне все может понадобиться. Правда, в партии о нем утвердилось нелестное мнение — лодырь. Сам Никитин предупредил Дору.

— Этого гуся держите в узде. Дело он знает, но сачок, каких поискать. Будет отлынивать, понукайте матом, не жеманьтесь. Другого языка он все равно не поймет.

Тогда-то она и заявила:

— Надеюсь, в нашем отряде обойдется без ругани.

Никитин только усмехнулся.

Собственно, к начальнику Дора не имела претензий: он не меньше ее заинтересован, чтобы работа в отряде ладилась, а наставлял тому, что сам постиг в совершенстве. Мог бы, конечно, ей, как новенькой, назначить оператора, которого не нужно понукать. «Ну да, бог ему судья». Никитин подкупил ее искреннею заботой об Алешке. Она и не просила ничего, сам подсказал:

— Няньку вашу с пацаном поселим дальше от базы. Машины тут будут постоянно сновать, свои и чужие. Я подсмотрел хатенку, хозяева хорошие, тихие, корову держат — свежее молоко будет.

Он сам проводил ее, сам обо всем договорился и в тот же день распорядился выделить машину, чтобы они могли переехать. Да еще пообещал:

— Буду заглядывать, вашего сына проведывать.

За одно это она простила бы ему куда больший грех, чем подвох с резиновой лодкой. Да еще тетя Вера писала ей: «Приходил ваш начальник, занес для Алеши свежих хариусов. Алеше уха очень понравилась».

Первое столкновение с Карпуниным — его даже и столкновением нельзя назвать — произошло так. Доре понадобилось переписать заявку, она на минуту заскочила в пустующее помещение будущей химлаборатории — пока здесь находился только грубый деревенский стол и лавка, на окнах жужжали мухи. За дощатой перегородкой шумели операторы. Дора не прислушивалась к разговору операторов, хотя голоса слышала отчетливо — фанерная переборка, воздвигнутая наспех, не изолировала звуков. Но одну фразу невольно услышала:

— Первый раз тебе ходить под бабой.

— Посмотрим еще, кто под кем окажется. Только меня, честно сказать, — с расстановкой произнес второй, — не очень манит легкая добыча.

Дора так и не поняла, о ком шла речь, кто был «легкой добычей», и не заинтересовалась — строчила заявку. И только вечером, когда встретила Карпунина, и он заговорил с нею:

— Дора Онисимовна, нужно будет еще пять килограммов шнура выписать, на растяжки для антенны, пока другие отряды не расхватали. — Дора сообразила, что и днем за фанерной перегородкой слышала этот же голос.

Он говорил ей еще что-то о батареях, о резиновых шлангах и гильзах — она не слушала, смотрела на его губы, как он складывал их, когда произносил фразу, как ожидал каждый раз, не спросит ли она что-нибудь, не захочет ли уточнить. У него было массивное и грубое, настоящее мужицкое лицо, но с такой нежной и холеной кожей, словно он только что вышел от массажиста. И это так не увязывалось одно с другим, что раздражало ее и подмывало спросить: «Чем это нежишь свою кожу?»

В самом деле холил он свое лицо или же эта нежность кожи у него от природы, как у всех рыжих? Комары на него должны липнуть, как мухи на мед. И волдыри от укусов на таком лице заметнее. Это она знала. Самой ей повезло: родилась смуглой. По семейному преданию в роду у нее есть даже восточная кровь — прабабка была не то узбечка, не то калмычка. Пока она это все думала, Карпунин продолжал говорить — он немного гнусавил, заметила она — и смотрел ей в лицо открыто и прямо. Глаза у него светлые, чуточку кошачьи, с рыжими крапинками по голубому. В общем, красивые глаза — большие и ясные.

Тогда она не подозревала, как возненавидит вскоре эти красивые глаза и холеное мужицкое лицо. Случайно услышанную о себе фразу простила ему. Обычная мальчишеская бравада. Правда, для мальчишки Карпунин староват — ему уже под тридцать. В свое время Зина точно определила: «Теперь мужают к сорока. А некоторые вообще не успевают возмужать: ходят в мальчиках, бравируют — и сразу в пенсионеры».

Сибирскую тайгу Дора представляла себе другой. Неужели этот вот чахлый лес, наполовину мертвый, и мерзлое болото под ногами и есть тайга, про которую столько говорят? Она, правда, еще до выезда в поле, читая старые отчеты, могла бы усвоить, что мест более унылых, чем те, где ей предстояло работать, отыскать трудно, — нагорье в зоне вечной мерзлоты. Еще в поезде ее поразила скудность природы, которая окружала дорогу: печальное небо, редколесые сопки, никому не нужные обширные мари с окостенелыми и нагими деревьями. Но Дора усвоила уже давно — человеческое сердце способно полюбить и судорожно привязаться даже и к такой пустынной и неосвоенной земле. Знала, что после будет вспоминать эти пустынные мари с щемящей тоскою. Оттого и смотрела на них с пристрастием.

Но даже и здесь природа бывала кое-где щедрой. На таликах по южным склонам, где солнце прогревало почву, вместо обреченных, убогих лиственниц вырастали мачтовые сосны. Но все равно, и самые богатые здешние урочища по густоте и разнообразию леса не выдерживали сравнения с любым подмосковным бором.

Им с Владькою случалось целиком весь маршрут идти посреди угнетенных лиственниц, раскиданных так редко, что тени в лесу почти не было. Земля под ягелем лежала, точно под снегом. Его алюминиевый блеск слепил глаза. Мох был сухой и хрупкий, вспыхивал от одной искры и горел с яростным шипением и треском, как порох. А в десяти сантиметрах под ягелем лежал нерастаявший лед и мерзлотная вода.

Но чаще им приходилось одолевать каменистые склоны в стланике. Такие маршруты изматывали больше всего.

От вершины сопки начинался снежник. Наст показался надежным, и они решили скатиться по нему вниз. Не один раз уже делали так. Снежная поверхность была неровной, ноздреватой, вытаины источили ее вдоль и поперек. Дора притормаживала, бороздя молотком по шершавому насту, ледяные иглы царапали и больно жгли руки. Она развивала уже опасную скорость — внизу, где кончался снежник, была глыбовая россыпь. Дора с маху вонзила молоток в оледенелый слой — наст проломился под нею, и она ухнула в снежную глубину, в холодную влажную пыль. Владька с разгону наехал ей на загорбок. Освобожденные от тяжести снега стланиковые ветки распрямились — Владька и Дора очутились в ловушке. Стланик поднимался выше человеческого роста. Выбраться наверх из хвойного плена, из тугих и гибких веток они не смогли — кромка наста обрушилась, едва они пытались выползти на нее. Добрых полтораста метров лезли напролом по снегу и стланику, который, будто в сказке, вставал перед ними из сугроба. Это чертово растение приспособилось зимовать под снегом. Каждый метр они брали приступом. Мерзли и потели одновременно. Измотались так, что, когда выбрались, целый час отдыхали, ни рукой, ни ногой не хотелось шевелить.

Поднялись на другую сопку. Дора описала обнажение, положила в сумку дневник, а вставать, идти дальше не хотелось: им предстояло спуститься в верховье пади и взобраться на противоположный склон. Туда и смотреть жутко — сплошной стланик.

— Дора Онисимовна, посидите здесь. Я сбегаю с прибором и камней принесу. Вы потом опишите. А то лето пройдет, я ничему не научусь. Минька давно по компасу сам ходит.

— Компас я тебе доверяю — веди.

— Не то. Минька один ходит.

— Как это один?!

Но Владька уже сообразил, что сболтнул лишнее.

— Я не знаю… Может, он сам придумал.

— Вот как, — Дора обо всем догадалась. — Анатолий Владимирович отпускает рабочего одного, а маршрут описывает по образцам, какие ему Минька приносит?

— Я ничего такого не говорил.

— Хорошо, Владик, я не выдам тебя, — успокоила она его. — Но понимаешь: мало того, что это обман, это еще и подлость — отпускать одного… человека. — Она чуть было не брякнула «мальчишку», но во время спохватилась — могла обидеть Владика: он еще младше Миньки.

Дора решила не впутывать в это дело ребят. Карпунин, наверное, предупреждал Миньку, чтобы тот помалкивал.

Из маршрута они с Владиком вернулись раньше второй пары. Дора вытащила из вьючника бинокль — он лежал там без употребления, она и позабыла о нем, — нарочно повесила на шею и села у костра. Вскоре появился Карпунин с Минькой. Она придирчиво оглядела коллектора. Теперь ей понятно было, отчего у него вид свежее, чем у напарника, хотя Минька моложе. Вначале она думала: Карпунина выручает закалка, он не первый сезон работает в Сибири. Вот как он работает! Посиживает возле дымокура, пока Минька ломится по стланику. Мальчишке небось лестно такое доверие.

— Анатолий Владимирович, — позвала Дора.

Карпунин подошел. Бодрый вид коллектора еще больше озлил ее.

— Вы даже не устали сегодня, — сдерживая себя, сказала она.

Карпунин не заподозрил подвоха.

— Привычка, — скромно объяснил он, присаживаясь на валежину. По своему обыкновению протянул ладони к огню.

— Что-то не видела я вас сегодня в конце маршрута — одного Миньку, — сказала она и демонстративно поправила висевший на груди бинокль.

Карпунин взглянул на ее руки, и глаза у него заметались по сторонам. Ловушка сработала.

«Хоть краснеть не разучился», — подумала Дора.

— Ногу стер, невозможно было идти, — наспех придумал он и начал было разуваться. — Вот посмотрите.

— Не надо, — остановила она его. — Как вы могли отпустить одного мальчишку?

Дора выкрикнула эти слова негромко, никто кроме них двоих не слышал, тем более, что Лиза как раз загремела противнем, сзывая на ужин.

Злость и раздражение у Доры не перегорели. Она быстро покончила с едой и ждала, когда поужинает Карпунин. Ел он, как обычно, долго, расправился с первой миской, попросил добавки… Сейчас Дора особенно остро ненавидела его криволапое, отлично функционирующее тело — желудок, во всяком случае, работал у него отменно.

— Поужинайте, зайдете в мою палатку, — сказала она.

К ее удивлению, он не был растерян. Завалился к ней с полной кружкой чая, ломтем хлеба, намазанным маслом, и стограммовым кусищем сахара. Сел напротив нее на вьючник и, медленно припивая небольшими глотками горячий чай, спокойно ждал, что она скажет. Самоуверенность коллектора озадачила Дору. Она была убеждена, что Карпунин чувствует себя виноватым, начнет оправдываться. Первым заговорил он:

— Дора Онисимовна, вы, конечно, думаете обо мне сейчас не очень лестно: «Негодяй, втирает очки и не раскаивается!»

— Вы просто читаете мои мысли.

— Ответьте, только положа руку на сердце, вы сами верите, что в этой сопке скрыто месторождение? Вам не кажется, что мы целую неделю потратили впустую?

— Причем здесь: верю я или не верю?

— Если так говорите, значит — не верите.

— Пусть «не верю»! Что из этого?

— Тогда в чем я провинился?

— Еще и это нужно объяснять.

— Я убежден: вы умная женщина и знающий геолог, не чета Никитину, тот не геолог — начальник. Не станете же вы обманывать себя, что верите в перспективы этого болота. — Карпунин кивком показал в направлении участка, где проводили поиски.

— У нас пока нет другого объекта, — возразила Дора.

— Правильно! Поэтому и топчемся здесь — план выжимаем.

После Дора кляла себя, что позволила ему увести разговор в сторону. Зачем было вспоминать, что другого объекта для поисков пока нет? Она и сама была против работы на участке, говорила об этом еще на базе, когда получала задание.

«Не можем мы сидеть сложа руки и ждать, когда дядя поднесет нам рудопроявление. С нас план спросят. А потом, никто не может быть уверен, что у вас там не окажется месторождение», — заявил ей Никитин.

Спорить она не стала: не вправе они сидеть сложа руки и никто не может поручиться, что руды нет даже и на том участке, где ее не ждут. Бо́льшую часть месторождений, в общем-то, именно так и открывают, не по прогнозам. Это уже после подтасовывают, будто все шло по расписанному плану.

Об этом она тоже упомянула в разговоре с Карпуниным.

— Методика Никитина, — усмехнулся он. — Однажды ему повезло.

В этом бессмысленном споре они и увязли. И уже только потом она сообразила, что говорить должна была вовсе не про это. Не имеет права Карпунин посылать в маршрут одного мальчишку. Что тому интересно и он сам напрашивается — не оправдание.

В общем, Карпунин взял ее на испытанную наживу — лесть. «Умная женщина, не чета Никитину». Ничем она себя решительно не проявила, чтобы так говорить о ней. Да и вовсе не соблазняло ее прослыть умной женщиной.

Утром она все же напомнила Карпунину:

— Больше чтобы этого не повторялось.

— Какие могут быть разговоры, Дора Онисимовна, — заверил он. — Раз вы сказали…

Сказал не всерьез, как будто молчаливо предполагалось, что отныне они союзники: сообща будут делать вид, что добросовестно выполняют явно бессмысленное задание. Да при этом он еще окинул ее с головы до ног таким взглядом, словно приценивался.

Среди ночи Дору разбудил подозрительный шорох: ей почудилось, кто-то лезет в палатку — даже колья зашатались. Про случаи, когда в лагерь к геологам заявлялись медведи, она была наслышана.

— Кто там? — вскрикнула Дора. Впопыхах не могла отыскать фонарик, не помнила, где положила.

— Не пугайтесь, это я, — услышала она шепот Карпунина. — У вас нету соды? — спросил он дрожащим голосом. — Изжога замучила.

— Соды у меня не бывает. Ложитесь спать — изжога во сне проходит.

В мужской палатке кто-то раскашлялся спросонья. Карпунин демонстративно побренчал посудою возле тагана, пробормотал:

— Черт, куда у нас сода подевалась?

Потом все утихло. На востоке занимался рассвет — алую полоску зари Дора видела в расстегнутый вход палатки. Она поленилась вылезти из спального мешка, чтобы застегнуть пуговицы.

— Опять у тебя изжога? — спросила таборщица у Карпунина, когда сели завтракать.

Дора не ожидала, что он способен так сильно краснеть — даже руки ниже засученных рукавов налились кровью.

— В прошлом году в моей палатке искал соду… С вечера запасайся, чтобы ночью никого не будить, — посоветовала Лиза.

С той поры круглый фонарик Дора на всякий случай держала под рукой, в изголовье.

Темнота наступила раньше обычного. Дождь немного ослабел. Природа как будто нашла норму, при которой сохранялось достигнутое равновесие.

Лиза хлопотала у костра под тентом. Ребята забрались в палатку на сваях, их не было слышно. Один только неугомонный Владик каждые четверть часа бегал смотреть: не пошла ли вода на убыль. Приносил одну и ту же весть:

— Больше не прибывает!

Доре выходить из палатки не хотелось. Спать ложиться было еще рано. Да и боялась она чего-то сегодня. Непонятно даже чего. Пожалуй, на ночь не станет забираться в спальник — просидит у костра. Дождется, когда все уснут, выйдет из палатки и будет потихоньку подшуровывать костер до утра. Возле огня спокойнее. Наступающая темнота пугала ее. Отчего-то ей страшно делалось, когда она мысленно представляла тех троих в верхней палатке. Ей все чудилось, как они лежат в сырых мешках и молча прислушиваются к шуму дождя. А в тишине, из темных углов, выползает страх. Пойти к ним, расшевелить, чтобы не молчали — это же так жутко, когда все молчат и думают об одном, — у нее не было мужества. Ей самой было страшно.

Кто-то подошел к палатке — от неожиданности она вздрогнула. Походка тяжелая, не Владькина.

«Нервной я стала. Нужно взять себя в руки», — подумала она.

— Можно? — спросил Карпунин.

— Входи.

«Зачем его принесло», — мелькнула тревожная мысль. Дора невольно напружинилась и подобралась.

Он расстегнул только нижние пуговица, как в ту ночь, когда пытался залезть к ней, и вполз в палатку на карачках, громко шурша мокрым плащом. Без спроса сел на спальник.

— Что собираешься делать? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Раньше он всегда обращался к ней на «вы».

— Ничего. Спать, — сказала она, стараясь не выдать тревоги.

— Ночью вода прорвет залом — остров затопит. Нужно поставить кого-нибудь дежурить. Распорядись. Меня не послушают.

— Зачем? Дежурный не удержит воду, если прорвет. Зря только вымокнет.

— Должны же мы что-то делать! Не хочу, как баран, дожидаться своей участи.

— Я тоже не хочу быть овцою. Что предлагаешь?

— Ты обязана была раньше подумать. Только круглый идиот мог поставить лагерь на острове.

— Почему же не подсказал?

— Не нужно было лезть в начальницы! Нашлось бы кого поставить без тебя.

— Ну, хорошо, — я виновата.

— Кому от этого легче?

В палатке слышалось его тяжелое громкое дыхание. На месте лица в сумраке виднелось размазанное светлое пятно — выделялись одни белки. Выражение его лица не было видно, и она не могла представить себе, какое оно сейчас. Опять она куда-то засунула фонарик — под рукой не оказалось.

— Иди спать, — сказала она. — К утру дождь перестанет.

— Не перестанет! Ты все еще ничего не поняла? — яростно прошептал он, вплотную придвигаясь к ней.

Злости к нему она не испытывала. Он просто был противен ей — мужик, потерявший голову со страху. Он продолжал говорить и надвигаться на нее. Ей уже некуда было отступать — она и так навалилась на заднюю стенку палатки и спиною ощущала не прекращающиеся шквальные удары дождевых капель, которые ветром сбрасывало с деревьев.

— У нас ни один прибор не работает. И рация молчит, — исступленно бормотал он.

— Дождь прекратится — высушим и приборы и рацию, будут работать.

— Дура! — в его надрывном крике послышались слезы. — Несчастная дура! Ничего не поняла.

— Отстань! — Она уперлась ладошками ему в грудь. Плащ был мокрый и теплый от его тела. — Что я должна понять?!

— Дур-р-р-а! — раскатисто выкрикнул он. — Что понять? Этот дождь — радиоактивный! Поэтому и рация молчит и приборы не работают. Началась война — и ливень никогда не перестанет! Мы подохнем! Люди на том берегу — это же те, кто бежал из города в тайгу. Они думают спастись. Идиоты!

Он грубо и злобно поймал ее за плечи.

«Он сошел с ума», — подумала она.

— Убирайся вон!

В его руках была звериная сила, она чувствовала, что ей не справиться. Он может задушить ее. Он выкручивал ей запястья, от боли она чуть не потеряла сознание.

— Отстань! — Дора вырвала руки и без разбору стала молотить по его груди и по лицу, и от этого ей было еще противнее. Только однажды она испытывала нечто похожее, да и то во сне, когда вот так же отбивалась от злобной крысы, которая кидалась на нее.

— Ура! Ур-ра!!! — кричал Владик, просунув голову в палатку. В темноте он не видел их, думал, она одна. — Дора Онисимовна, они переправляются к нам, на плоту!

Пробираясь сквозь ельник, Дора увидела пламя большого костра на другом берегу. Сначала она не подумала, что это костер за протокою, — огонь казался таким далеким и светил посреди ливня и мрака, словно из глубины подземелья. Потом она разглядела нескольких человек вблизи костра, и чувство расстояния возвратилось к ней.

Костер освещал только тот берег, и на его фоне видно было, как падает дождь, — частые и косые следы дождинок рассекали воздух, стучали по бегущей воде. Сквозь эту беспрерывную сеть Дора внезапно увидела человека, который возвышался да гребне волны.

«Не сплю ли я?» — подумала она, но тут же догадалась — человек стоит на плоту. Всею силой навалился на большое рулевое весло и не может сдвинуть его. И все равно пока ничего не соображала: чудом было, что плот остановился на одном месте и его не уносит течением. И только когда в блеске далекого костра разглядела позади плота взлетевший над водой трос — он немного ослаб и провис, а потом наотмашь стеганул по реке и скрылся, — поняла все.

Ребята притащили бересты, зажгли самодельные факелы. Шипучее пламя взвивалось позади Доры. На воду легла черная тень, окруженная капелью дождинок.

Плот приближался медленно, рывками. Ей не видно было лица плывущего к ним — силуэт и то не четкий, но она невольно напряглась всеми мышцами, как будто усилия, которые затрачивал человек на плоту, передавались ей. У нее обрывалось сердце и холодела спина, когда плот исчезал в провале волн.

Слезы катились по ее лицу, ее трясло, и она ничего не могла поделать с собою, хотела лишь одного, чтобы никто из ребят не заметил, не догадался, что она плачет.

Виктор, еще когда сидел у костра в ожидании Гриши, настраивал себя к переправе. О том, как он поведет плот через буруны и гребни, он не думал — сама эта операция не беспокоила его. Провести плот он сумеет. Не подвели бы ноги. Когда он станет ворочать веслом, нагрузка на них будет немалая, а расслабиться, дать себе короткую передышку, об уже не выберет времени. Поэтому он и сидел развалившись, так, чтобы ногам было как можно удобнее, старался просто ни о чем не думать и злился, когда у него спрашивали про Гришу: успеет тот прийти засветло или не успеет.

— Придет! — Виктор и в самом деле не допускал мысли, как это Гриша может не прийти. — Придет.

Спускаться на плоту по горной речке ему приходилось, правда в межень. Но большая вода для сплава не помеха: легче проскочить опасные перекаты и камни, только не зевай, шевелись. Как поведет себя на быстрине самодельный паром, Виктор представлял себе смутно, но в удаче не сомневался. И в том, что он управится и с паромом и с рекой, тоже не сомневался. И никому другому переправу не доверил бы. Да никто и не напрашивался. Один только долговязый, когда они вдвоем крутили березки, сказал:

— Могу я попытаться.

Но сказал так, между прочим, не настаивая на своем.

Парней в заплатанных штанах Виктор все еще не хотел принимать всерьез, хотя сознавал, что без их помощи весь его план сорвался бы в самом начале.

Что плот связан надежно, сомнений не было: выдержит даже лобовой удар по валуну. На плот выбирали сосновые сухостоины — ни одной трухлявой. Бревна связывали молоденькими, длинными и гибкими березками, какие обычно вырастают в густом мелколесье. Деревья, выросшие на просторе, меньше тянутся в вышину, бывают нестройными и кривыми, древесина у них не гибкая, а ломкая. Для страховки Виктор велел перевязать бревна еще концом троса.

— Может, на завтра отложим переправу — темно, — сказал Антон.

Разумнее было так и поступить. Сумерки и наступающая ночь сильно усложняли переправу.

Виктор не ответил Антону. Какое-то беспокойство, непонятное самому, подсказывало ему: медлить нельзя. Он обязан находиться там — на затопленном острове. Он настолько забылся, что думал об отряде, как о своем, словно он по-прежнему был начальником и отвечал за всех.

Четыре года назад в конце полевого сезона начальников отряда вызвали на базу с девятимесячным отчетом. Возвратиться в лагерь через два-три дня, как предполагалось, Виктор не смог: повалил снег, вертолеты стали на прикол. Пилоты в ожидании летной погоды резались в преферанс. Трое начальников отрядов, в том числе и Виктор, бездельничали на базе. Они вправе были проводить это время беззаботно, играть в тот же преферанс или шахматы, но какая-то смутная тревога подталкивала Виктора. Скорой перемены погоды не ожидалось, и он решился. Снарядил рюкзачишко с продуктами, прихватил топор, тент — ночевать рассчитывал в тайге у костра.

Но даже не остановился на ночевку — за день протопал все шестьдесят километров с гаком, без тропы, напрямую через сопки и пади. Предчувствие не обмануло его — торопился он не зря. Трое рабочих — молодых парней, первый сезон работающих в тайге, непривычных к заброшенности и одиночеству, не вынесли тоски, которая в ненастье гнетет особенно сильно, — собрались дать тягу. Рассчитывали прямиком идти в поселок на базу. Карпунин, который оставался за него, не пытался отговаривать их. Если бы Виктор не пришел вовремя, вряд ли бы эта история кончилась благополучно: новички не представляли себе, что значит пройти сквозь заснеженную тайгу шестьдесят километров.

Точно такое же беспокойство охватило его сейчас.

Если бы можно было разорваться надвое, Виктор никому бы не доверил травить трос. Но быть одновременно на плоту и возле лиственницы на берегу ей не мог.

Плот, хоть и стоял на воде, от русла находился далеко, волочили его через кусты и валежины. Трос и березовая вязь цеплялись за скрытые под водой коряжины, бревна буровили по галечнику. Виктор сам не впрягался — берег силы, плот тянули парни. Он брел рядом, хлюпая по воде, проваливаясь в ямы. Ботинки промокли, едва он отошел от костра, и теперь уже не имело значения, идти по берегу в обход или по воде — мокрее ноги не станут. Дождь все сыпал и сыпал, хоть и не лил, как утром. Брезентовый капюшон Виктор откинул: беспрерывный шум мешал сосредоточиться, — и теперь холодные струйки бежали по спине под свитером и плащом. Виктор поеживался, но терпел — знал, что терпеть осталось недолго: как только он встанет на плот и оттолкнется от берега, ни дождя, ни холода уже не будет замечать. Под береговым откосом светило яркое пламя. Там загодя натаскали сушняку. Костер поддерживал Путинцев, ему помогали обе девчонки. Свет нужен был Виктору, чтобы видеть хотя бы самые высокие буруны на середине протоки.

На излучине течение было не сильным, и ребята легко удерживали плот. Виктор заскочил на бревна. Взял шест. Мокрое древко было скользким и холодным. Он потоптался, выбирая поудобнее позу, слушая всем телом, как ходят под ногами счаленные бревна.

Виктор подал знак, и парни отпустили трос. Плот тихонько потащило мимо полузатопленных кустов, упругие ветки елозили по низу, толчки передавались бревнам. Потом днище заскребло по галечнику. Виктор налег на шест — плот отошел от берега, течение подхватило его. Виктор удерживал, не давал ему ходу, плыл медленно, вблизи береговой кромки, ожидая, когда трос выструнится на всю длину. Он ощущал редкие слабые толчки и мысленно представлял себе Антона, который травил канат, дважды обвитый вокруг лиственницы. Он почти видел, как трос впился в кору, продирая ее до живой древесины. Костер приближался, в его свете поверхность воды металлически сверкала, густо чернели тени волн. Плот сильно рвануло. Даже сквозь шум реки и ливня послышался хлесткий щелчок — это выструненный канат стегнул по воде. Виктор положил шест в заранее приготовленные укрючины, которые не позволят волнам смыть его. Неторопливо снял рулевое весло с упора, погрузил в воду. Немного выждал, не пуская плот от берега. Нужно было убедиться, что там, вверху, Антон закрепил канат надежно. Виктору все еще казалось, что трос туго скользит по лиственнице, врезаясь в древесину. Если сейчас пустить плот в быстрину, Антон может не удержать канат.

Но, похоже, что парень знал свое дело. Плот держался на месте. Виктор налег на весло. Сразу ему не удалось тронуться с места — вода бурлила между бревнами, готова была поставить плот креном, но уйти от берега не давала. Свет близкого костра пробивался сквозь косую завесу дождя. На миг Виктор увидал свою тень — густую и черную, отпечатанную на бронзовой поверхности воды. Он навалился на весло всей тяжестью, и вдруг тень разорвало — верхнюю половину туловища точно срезало. Виктор невольно крепче вцепился в оструганную шероховатую рукоятку весла, ожидая толчка. Но рывок получился слабее, чем он рассчитывал. Огненные блики от костра скользили по макушкам волн. Позади изредка постреливал натянутый трос.

Виктор держал весло под одним углом — напором воды плот медленно относило к другому берегу. Слабо вырисовывались очертания островного леса, еще более черного, чем окружающая ночь. Свет костра уже не достигал сюда, на волнах мерцали слабые отблески.

Внезапно он увидел тусклый огонек, на этот раз впереди, и на мгновение оцепенел, решил, что плот оторвало и уносит в ущелье. Но тут же ощутил рывок каната и понял: геологи разожгли огонь на острове. А потом разглядел, что это вовсе и не костер, а береста, поднятая на палке, и увидел человека, держащего у себя над головою берестяной факел. Остров был совсем близко.

Но ликовал он раньше времени. Плот посадило на валун. Клокочущая вода с ревом неслась поверх бревен, которые ходуном ходили у Виктора под ногами. Ярость потока нарастала.

Плот сорвало с камня. Виктора садануло веслом и едва не сбросило в воду. Он ухитрился нырнуть вниз и очутился по другую сторону весла. Паром уносило в обратную сторону, видны стали костер на левом берегу и люди возле него. Виктор налег на весло сверху — вырвал лопасть из воды. Плот держался посередине протоки. Виктор поверху завел лопасть и осторожно опустил в воду, опять перебрался на свою сторону, дал рулевой лопасти нужный угол. Плот вторично стал приближаться к острову. Теперь главное — не упустить момент, не завязать лопасть между валунами, иначе весло не выдержит и треснет. Если бы Антон догадался немного потравить канат. Но как ему сообщить? На берегу вряд ли поняли, что случилось, почему плот вдруг потащило назад.

Виктор не завязил весла, вовремя поднял лопасть над водою — проскочил через валуны. За ними сразу стало спокойнее, не так сильно стегало по воде тросом. Внезапно он почувствовал такую усталость, что ему захотелось лечь и задрать ноги. Не было даже сил завести весло, и плот долго держало на одном месте. Потом Виктор собрался с духом, налег. Плот медленно прибило к берегу. Кто-то, смутно различимый в темноте, забрел в воду, помог затащить его на отмель.

Береста горела неровно и сильно чадила. Все же света хватало, чтобы разглядеть лица. Одна только Дора не кинулась навстречу. Огонь слабо освещал ее неподвижную фигуру. Она улыбнулась, но ее улыбка напоминала гримасу плачущего ребенка. Он подошел ближе и увидел, что Дора в самом деле плачет. Она не могла произнести ни слова, слезы душили ее.

Кроме Виктора, никто не замечал этого. Парни орали и прыгали от радости.

— Палатки у вас на сухом? — сказал он.

Дора молча кивнула.

— Будем ждать до утра, — сказал он.

Парни, держа над головами тухнущие факелы, направились к палаткам. Дора и Виктор отстали. В наступившей темноте шум ливня стал отчетливее. По залитой отмели хлестало порывами, ветром стряхивало воду с ближних елей. Поднимать капюшон на голову смысла уже не было: одежда промокла насквозь. В плаще и мокром свитере, Виктору было жарко и душно. На том берегу пламя костра взлетело высоко. Кто-то размахивал головнею. Подать ответный сигнал было нечем.

— Не нужно плакать, — сказал он. — Завтра переберемся.

Внезапно она прильнула к нему, ее трясло, словно в лихорадке.

— Сейчас пройдет, — сказала она. — Со мной еще никогда такого не было.

От боли в ногах он закусывал губы. Ему хотелось лечь в воду: казалось, если он ляжет и ноги на весу будет болтать течением, боль утихнет.

— Вот и все. Пойдем, — сказала она.

В кромешной темноте они натыкались на деревья, нижние ветки мокрыми лапами хватали за лицо, сверху обрушивалась вода. Дора не выпускала руки Виктора, словно боялась потерять его. Он ощущал цепкую силу ее пальцев.

Парни не стали экономить хворост — развели громадный костер.

Пробиваясь сквозь ельник, Виктор и Дора увидели пламя, взлетевшее в вышину. В его свете позади костра фантастически громоздился помост и поставленная наверху палатка.

— Последние известия слышали? — Карпунин был возбужден и нетерпеливо смотрел в лицо Виктору.

Виктор недоуменно пожал плечами.

— Что тебе за дело до известий?

— Он думает, атомная война началась, от этого и ливень, — пояснил Владька.

— Не сходи с ума.

Виктор не заметил, когда исчез Карпунин. Возле костра его не было. Виктору освободили место под навесом. Он разулся и вытянул ноги к теплу. Боль все еще не отпускала. Есть не хотелось, но от горячего чая и сахара он не отказался. Нужно хорошенько согреться и отдохнуть — утром понадобятся силы.

Парни не расходились, похоже, намеревались проторчать всю ночь у костра.

— Пусть ложатся спать, — сказал Виктор.

— Всем спать, — распорядилась Дора.

Из темноты опять появился Карпунин. В подпоясанном плаще и спущенном на лоб брезентовом капюшоне он походил на монаха-францисканца. Глаза у него были воспалены.

— Там, — Карпунин показал рукой в темень, — может прорвать. Нас затопит. Снесет!

— Не трусь, не снесет. На тебя противно смотреть.

— Ерунда! Какое это имеет значение! Кому мой вид нужен? Вы можете разыгрывать из себя героев — мне наплевать.

— Не паникуй! Ложись в мешок. Проспись.

Виктор не утерпел, пошел взглянуть, надежно ли причален плот. Дора направилась вместе с ним. Они пробирались на ощупь посреди сырого и вязкого мрака. Виктор поднял капюшон на голову и не слышал теперь ничего, кроме барабанного треска, и от этого совсем потерял ориентировку: ему казалось — они никогда не выберутся из ельника, всю ночь будут брести, натыкаясь на сучья и мокрые ветки. Под ногами хлюпала вода. Вдалеке блеснул огонь — нечетко обозначились ближние стволы, и хвойная чаща. Лес поредел, они вышли на берег. Дальний свет костра на той стороне помогал ориентироваться. Плот надежно сидел на мели. Но Виктор не поленился оттащить его еще немного и заново причалил к дереву потолще.

Дора помогала ему. Они не переговаривались, все равно не услышали бы друг друга в надвинутых капюшонах. В темноте он натыкался на ее плечи и руки. Ладони и пальцы у нее были мокрыми и холодными.

— Ты совсем озябла, — он обнял ее за плечи. Она подалась к нему. Под тонкою пленкой болоньи он ощутил ее тело. Она громко что-то говорила.

— Не слышу! — крикнул он и откинул капюшон.

— Идем назад! Тебе нужно отдохнуть!

Возвращались, держась за руки, как дети. Фантастическое свайное сооружение громоздилось позади костра. Сильного пламени не было — только в самом центре ровно горели сложенные друг на друга лиственничные пни. От них пахнуло таким жаром, что невозможно было стоять поблизости. Наверху в палатке переговаривались: доносились голоса, но слов разобрать было невозможно.

Валежина возле костра нагрелась и высохла. Они сели на нее. Дора понемногу приходила в себя. Неожиданно ей захотелось рассказать ему все, что случилось с нею за этот невообразимо долгий день, все по порядку, начиная с той минуты, когда она пробудилась и выскочила из палатки под ливень и пыталась сквозь дождь разглядеть правый берег, а течение едва не сбило ее с ног. Она говорила и говорила беспрерывно, пока не добралась до последних мгновений, которые все еще представлялись ей кошмаром.

— Этот Карпунин… Кажется, я способна была его убить. Окажись под рукой пистолет, наверняка пристрелила бы.

— Правильно, — сказал Виктор.

Дора замолчала и посмотрела на него.

— Наверное, за это тебя и уважали — за решительность. Или боялись… Хочешь знать, ты для меня был легендой. От кого только не слышала: «Нукеров! Вот при Нукерове…» Одно твое имя и зависть и восхищение вызывали, а иногда и злобу. Раньше я не подозревала, что можно ненавидеть даже легендарных героев. А я ведь заочно почти возненавидела тебя. Была просто поражена, когда встретила. Герои — они обычно на постаменте, недосягаемые, а тут — живой.

— И ты, конечно, разочаровалась. Всегда так бывает. Только героем я никогда не был.

— Я бы очень хотела, чтобы Алешка вырос мужественным, только… Не хочу, чтобы он стал жестоким и очень уж твердым.

Он вспомнил, что слышал, как она разговаривала с сыном по рации. Хотел сказать ей об этом, но раздумал.

Немного помолчали в тишине, которая вовсе не была тишиной, а однотонным гулом реки и беспрерывным хлестом дождинок.

— Тебе нужно выспаться, — сказал она. — Завтра предстоит трудный день, если…

Она не договорила, но он понял ее: «Если вода не придет ночью и не придется начинать переправу в темноте».

Они пришли в ее палатку.

— Ложись в мой спальник.

— А ты?

— Сначала ложись ты.

Пока он раздевался и укладывался, она сбегала к залому, и послушала, как в глубине от напряжения утробно похрустывали корни и шевелили грунт.

«Хотя бы до утра простояло, не рухнуло», — подумала она про дерево.

Когда возвращалась назад, издали увидела возле костра чей-то силуэт и догадалась: Владька сторожил ее.

— Дора Онисимовна, ложитесь в мой спальник. Вкладыш чистый — сегодня сменил. Я не хочу спать, подежурю.

— Не выдумывай. Сейчас же поднимайся наверх и ложись. Обойдусь без сторожа.

Владька упрямо молчал. Ясно было — с места не тронется.

— Ну! — прикрикнула Дора. — Повторять нужно?

Владька набычился, уставился на огонь.

Как это ни казалось ей смешным, но идти в свою палатку при нем она не могла.

«Господи, этак я поневоле праведницей стану, — подумала она. — Ну чего я такого сделала для него, что он самым настоящим образом готов пожертвовать жизнью за меня. Мальчик ведь еще».

Немного еще посидели в молчании. Потом она решительно поднялась и, чувствуя на себе Владькин взгляд, направилась в палатку. Туда проникали отсветы пламени. Виктор спал. Стараясь не потревожить его, Дора отыскала рюкзак, вытащила теплую куртку и свитер.

Возвратилась к огню. Владька обрадованно кинулся ломать стланик. Ни слова не сказав, принес ей большую охапку.

«Паразитик», — подумала она и начала отряхивать с веток воду.

Владька приволок сверху свой спальник. Спать они устроились по разные стороны костра.

Лишь под утро Дора немного заснула.

Путинцев уткнулся лицом в пахучую хвою. Воздух, которым он дышал, процеживался через нее. Сверху по брезенту неутомимо молотил дождь, в отдалении басовито рокотала река. Настолько эти звуки стали привычными, что, проснувшись, Путинцев попросту не слышал их.

Тело еще не отдохнуло — ныли все мышцы, даже шевелиться не хотелось. Но первый сон он уже сбил — в голову лезли мысли, мешая уснуть. Жар от затухающего костра не проникал глубоко в палатку. Голые пятки, выставленные наружу, еще грелись, и от них по телу расходилось тепло, но открытую спину начало холодить. Если костер не подправить, можно окоченеть. По стенкам палатки елозили красноватые отсветы, такие слабые, что нельзя было разобрать, кто лежит рядом — хотя тот спал лицом к Путинцеву.

Вблизи костра было еще жарко. Бревна, хоть и раскатились, продолжали гореть ровно и сильно, и в центре держался прозрачный синеватый зной. Сразу за палаткой смыкалась плотная чернота, даже не верилось, есть ли там еще пространство или вселенная сомкнулась — остался только костер, две палатки и таган.

Он поворошил угли, пододвинул прогоревшие комли сушин друг к другу, и выросшее пламя осветило искристую сеть дождя. Редкие капли, да и то по краю костра, достигали углей, обозначались на них мгновенно исчезающими темными оспинами, а на середине жар был сильным и дождь испарялся на лету.

Как случилось, что он очутился здесь? Никогда в жизни, если не считать детства, не было у него никаких приключений, помимо самых обычных — городских. Собственно, их паломничество к целебному источнику, про который никому почти еще не известно, с самого начала рисовалось Путинцеву как нескончаемое приключение. Затея отчасти тем и привлекала его еще там, в Зиловой Пустыни, когда они вдвоем с Нукеровым, после ванн, лежа в постелях, обсуждали предстоящую поездку. И он не ошибся: необычное для него началось в первый же день, как только они уселись в телегу и коричневая крыша бакшеевской избы скрылась за поворотом дороги. Ничего подобного в его жизни не случалось давно: он жил в мире, огражденном от любых невзгод каким ни на есть, но сервисом. А в тайге весь сервис приходилось создавать своими руками. К этому он был готов и даже радовался, что хоть три недели побудет в мире не совсем иждивенцем — испытает на себе, что это такое.

Но в такой переплет, в каком они очутились, он не рассчитывал попасть. Слишком уж исключительными были обстоятельства и «декорации», — как он мысленно называл не только костер и палатку, но и ненастье, и реку, и остров, на котором застряли люди. Их спасли бы и без него. Если бы он остался в зимовье, с Каберовым и Ступовым, никто бы даже не осудил его. Но Путинцев не жалел, что пришел, и был вполне доволен собою, и охотно примирился с второстепенной ролью исполнителя.

Можно сказать, что первый бой за Айку он выиграл. Позавчера, когда она помогала Каберову подняться с земли и провожала его в зимовье, заботливо придерживая сбоку, у Путинцева дрогнуло сердце. Он вполне отдавал себе отчет, что Айка поступает благородно, но заглушить рассудком вспышку ревности не мог. Он не осудил бы Айку, если бы она и не протянула руки своему отчиму. А когда они вдвоем скрылись в избе, у него возникло такое чувство, будто он окончательно потерял дочь. Путинцев не жалел о пропущенных ваннах, пусть Каберов и Ступов лечатся за всех — его место здесь, возле дочери. Он должен сохранить ее привязанность. Хоть вчера они почти и не были вместе, и ни о чем не говорили, он сознавал, что между ними почти восстановились прежние отношения. А не будь ливня, не организуй Нукеров спасательную экспедицию, потребовались бы месяцы, а может быть, годы, чтобы вернуть Айкино доверие. И дождь, и темень, и костер — все имело для него особый смысл лишь по одной причине: в соседней палатке находилась Айка. Если бы ее не было там — тогда первобытный неуют, промозглая сырость и боль натруженных мышц, кровавые ссадины на ладонях сделали бы эту ночь несносной для него. Вряд ли бы ему показались, как сейчас, интересными переливы синих, зеленых и малиновых оттенков пламени, скользящего по пышущей головне. Цветов и оттенков было даже много больше, и они были такими чистыми и прозрачными, что ему чудилось, будто они звенят, и он отчетливо слышит этот звон. Последний раз он грелся возле костра на фронте в начале сорок пятого. Но то был особый костер — горели не дрова, а опрокинутая взрывом машина на обочине проселка. Черная копоть и смоль от сгорающей краски и резиновых покрышек клубились над пламенем и оседали на снег, и без того грязный, перемешанный с бурой и рыжей землей. В том пламени не могло быть чистых красок — оно было дымным и чадным. А здесь даже темнота над костром отливала синевою.

И вдруг Путинцев ясно представил себе, что в темноте, в каких-нибудь ста метрах отсюда, прячется высокий островной лес, и за ним тоже стоят палатки, и так жо горит костер, и возле него кто-нибудь сидит.

Скорее всего сидит Нукеров.

Зимой они прожили в одной комнате две недели, но сосед по койке остался для Путинцева загадкой. То, что именно он возглавил спасательные работы и ему все подчинились, не удивило — таким Путинцев и представлял Виктора. Загадка в другом. Почему, что бы ни делал геолог, он всегда уверен в собственной правоте? Именно это свойство натуры и дает ему право распоряжаться другими. И все признают это безропотно, никому в голову не пришло оспорить самозваную власть геолога. Напротив, парни даже с охотою приняли ее. Одной физической силы для этого мало. Да и физической силы у Нукерова не больше, чем у других. Нет, сила тут ни при чем.

Внезапный звук — Путинцев не сразу разобрал, что это было, — насторожил его. Тревогу он уловил не рассудком, а каким-то первобытным чутьем. Он озирался, не различая ничего, кроме синей тьмы вокруг.

Тревожный звук повторился. На этот раз Путинцев разглядел невдалеке от костра лошадиную морду. Должно быть, Пашка все это время так и стояла возле костра, неразличимая в темноте. Жеребенка рядом с ней, сколько Путинцев ни напрягал зрение, он так и не увидел. В той стороне, куда косилась Пашка, ничего подозрительного не видно — по-прежнему полосовал ливень. Возможно, она учуяла Воронка? Старый мерин с вечера куда-то запропал. Большой глаз чубарой кобылы светился отраженным огнем костра.

Негромко хрустнула ветка. Путинцев невольно вздрогнул и уставился в темень. Кобыла опять всхрапнула, усиливая состояние безотчетной тревоги.

Немного спустя, из промозглого мрака выткалась невнятная фигура идущего человека, в плаще, с поднятым капюшоном. Лица не разглядеть, на свету поблескивают одни глаза. Пашка шумно переступила с ноги на ногу. Появился и жеребенок — он все время находился рядом с матерью, но лишь теперь, когда она со страху едва не запихнула его в костер, подал обиженный голос и шарахнулся от пламени.

Человек подошел вплотную к огню и устало рухнул на валежину. У него не хватило сил сделать еще четыре шага под навес, где стоял Путинцев.

— Тьфу. Думал околеем.

Путинцев узнал Ступова.

— С Каберовым что-нибудь? — спросил он. Не ради же моциона притащился сюда Ступов среди ночи.

— Ни хрена с ним. Из-за этого праведного идиота чуть оба дуба не дали. «Не имеем права оставаться в стороне», — Ступов очень неплохо передразнил интонации Каберова. — Помощничек выискался — половину дороги тащил его на горбу. Он же еще и командовал, куда идти. Не увидели бы костра, так…

— Где Каберов? — перебил Путинцев. — Вы его бросили?

— Надо было бросить. — Ступов через силу поднялся на ноги и перебрался под навес. Скинул плащ, который лег коробом, сохраняя форму человеческого тела. Рубаха и куртка под плащом тоже промокли, но у Ступова не было сил снять их. — Там ваш Каберов, — махнул он рукой. — На камне сидит.

— Далеко?

— Рядом. Оттуда уже костер видно. Ни хрена с ним не случится: не захочет околевать, приползет.

От боли в ноге Каберов скрипел зубами и мычал. Путинцев и Антон вдвоем приволокли его к костру, посадили под навес к теплу. Антон подправил костер, пламя почти лизало щеки и лоб Каберова, но он, похоже, не ощущал жара. Видимо, так натрудил ногу, что слышал сейчас одну только боль застарелой раны.

Антон повесил на таган чайник, и вода скоро начала клокотать. Сухари и заварка находились в палатке у девчат.

— Айка, — тихонько позвал Антон.

Айка, как будто и не спала, в ту же секунду высунулась из палатки, и только по ее глазам видно было, что она спросонья — даже раскрыть их как следует не может.

— Уже вставать? — она жмурилась и заслонялась ладошкой от яркого пламени.

— Гости у нас. Дай сахару, сухарей и заварки — и можешь дрыхнуть.

Путинцев видел, как Айка копошилась в рюкзаке, по ее движениям было понятно, что она так и не проснулась окончательно.

— Дай мне, — потребовал Антон. Айка машинально отдала ему рюкзак и тут же уткнулась на стланиковую постель. Она лежала поверх спальника в брюках а рубашке.

Путинцев умилился и позавидовал ей. Если бы он умел вот так спать! Теперь небось до утра не пошевелится.

Но он ошибся. Минуту спустя Айка уже сидела и, моргая глазами изумленно, но вполне осмысленно, смотрела на Каберова и Ступова, нежданно появившихся среди ночи.

Антон заварил чай и налил в четыре кружки. Ступов пил и ел не просто с аппетитом, а как человек, который спасался от голодной смерти. Каберов не притронулся к чаю, но уже отогрелся, понемногу приходил в себя. От одежды валил пар, ему нажгло ноги — кончиками пальцев он оттянул штанины, чтобы они не касались тела.

— Сбросьте брюки, — предложил Антон. — Моментально высохнут.

— Это точно, — подтвердил Ступов и первым стал раздеваться.

Подумав немного, разделся и Каберов.

Еще десять дней назад Путинцев не мог бы себе вообразить подобной сцены: Каберов и Ступов сидят под тентом, грея у костра волосатые ноги. Сейчас не находил в этом ничего особенного.

Из палатки вылез заспанный Витяня.

— Чай будешь пить? — спросил Антон.

Витяня отмахнулся от него и торопливо убежал под дождь — фигура его моментально размазалась в темноте. Он был босиком, в трусах. Назад возвратился так же, прыгая на худых розовых ногах.

— Бр-рр!!! Когда эта падла кончится? Чтоб ей пусто было, — выругал Витяня погоду.

Антон подал ему кружку чая. Витяня взял кусок сахару и сухарь.

— Сплю и во сне кошмары вижу. Чего человеку не хватало? — сказал он. — Оказывается, горячего чая. Это ты здорово придумал, Антон.

Он только сейчас заметил Каберова и Ступова.

— Антон, только честно, я проснулся или дрыхну?

— Дрыхнешь. Тебе привидения снятся.

— Привидения, — подтвердил Ступов. Он отогрелся, после первой кружки налил вторую и уже благодушно смотрел на происходящее, давешней злости и раздражения не было и в помине.

Из палаток на голоса повылазили остальные, все продрогли, озябли и спешили согреться горячим чаем.

По-прежнему была темень, шумела река и дождь неутомимо барабанил по тенту. Брезент провис, в нем скапливалась вода. То и дело она с шумом обрушивалась на угли. Головешки шипели и потрескивали, огонь вновь понемногу набирал силу. А наверху, в брезенте, опять собиралась вода.

Неожиданно все оживились, разговорились, перебивая друг друга, вспоминали забавные подробности, которых Путинцев либо вовсе не замечал, либо в свое время они не казались смешными. Когда толкали плот, Витяня оступился в яму и его накрыло бревнами, он даже нахлебаться успел, пока выбрался: У Герки с топорища слетел плохо насаженный топор и самого же обухом огрел по загорку. Все хохотали друг над другом. Придумывали такое, чего и не могло быть. Айка, сидя по-турецки у входа в палатку, заливалась смехом и нисколько не выглядела заспанной. Да и у остальных сон перебило. Может быть, эта разрядка была необходима им больше, чем отдых.

Посмеялись над Гришей: очень у него был забавный и очумелый вид, когда он скинул с плеча трос и рухнул на валежину возле костра. За ужином у него не хватило сил разжевать сухарь.

Отдохнувший Ступов тоже всех рассмешил, изображая, как они с Каберовым ползли по скользким глыбам и как он молил всевышнего, чтобы их утопило в ливне, раз уж они настолько глупые, что в этакую падеру оставили зимовье с печкой и нагретыми парами и потащились неведомо куда, неведомо зачем…

Оказывается, они вышли из зимовья вслед за Путинцевым, рассчитывали догнать его. Но у Каберова вскоре отказала нога. Возвращаться назад было поздно: они сбились с тропы, не знали, в какой стороне осталось зимовье, и брели наугад, без всякой надежды. Шли и ползли затем только, чтобы не окоченеть. Если бы случайно не увидели костер, неизвестно чем бы для них закончилась эта ночь.

Невольно все обратили внимание на изуродованную ногу Каберова: осколок двадцатипятилетней давности, располосовавший голень и колено, оставил глубокий шрам. Чудом было, что такая рана срослась и зажила.

В общем разговоре один лишь Каберов не участвовал, удивленно смотрел на всех, по-видимому, хотел понять причину веселья. Он часто поглядывал на Айку, которая точно приросла к месту.

Беспричинное веселье понемногу угасало.

— Куда геолог девался? — спохватился Ступов.

— Виктор Семенович переправился на остров, — сказал Гриша.

— Выходит, есть и утопающие и остров, — удивился Ступов.

— Выходит так, — подтвердил Антон.

Ступов посмотрел в темноту, откуда приносился неумолкающий рев.

— Бр-р! — он передернул плечами. — Под пулеметом не поплыл бы.

— Не всякий отважится, — согласился Антон.

Гриша радостно кивнул, точно его самого похвалил Антон.

— Я бы не испугалась — поплыла, — неожиданно подала голос Айка. Да так задиристо, что все повернулись к ней.

— Ты бы, — передразнил ее Витяня. — У самой каша пригорела. Шею тебе накостылять нужно было.

— Все бы костылял.

— Заработаешь — получишь.

— Цыц, петухи, — одернул их Антон. — Вот ведь, — обратился он ко всем, — за неделю подружились — водой не разольешь. Жить друг без друга не могут.

— В цинковом ящике видела я такого друга.

— Айка! — Антон лениво погрозил пальцем. — Надоело вас разнимать. Ты тоже не рыпайся, — повернулся он к рыжему.

— Я рыпаюсь? — надулся Витяня. — Сама заедается. Хвастуша! То ей медведь нипочем, то на плоту не испугалась бы…

— Ты скорей испугаешься.

— Айка, — слегка повысил голос Антон. — Учти, всем уже надоело твое хвастовство. Не испытывай наше терпение.

— Хвастовство? — обиделась Айка. — Сами вы… — Глаза у нее наполнились слезами.

Насколько все же она еще ребенок. До последнего момента Путинцев подозревал, что Айка разыгрывает Витяню, нарочно подзадоривает.

— У геолога цель была, — сказал Ступов. — Зря не полез бы в реку.

— Цель? — спросил Антон, недоуменно взглянув на Ступова, который все еще сидел у костра в трусах.

— Еще какая. — Ступов прищелкнул языком. — Одна фигурка чего стоит. Ради такой цели можно через Тихий океан переплыть. Сейчас у них там форменный балет — Ромео и Джульетта.

— Никаких Ромео и Джульетт, — отрезал Витяня, — Время отошло — отбалетились. Это им в своих средневековых замках нечем было заниматься — на шпагах фехтовались да влюблялись. Любовь — муть, — изрек Витяня. Он давно уже заметил недобро устремленные на них глаза Каберова. Тот сидел вполоборота к костру а внимательно прислушивался к разговору. И взгляд этот подстегивал рыженького — он явно хотел вызвать Каберова на спор. И добился своего.

— Циники вы, — заявил Каберов. — Не понимаю, откуда это берется.

— От сырости, — Витяня беззлобно ухмыльнулся. — Такая уж погода.

Ссоры, какая вспыхнула между Каберовым и парнями в зимовье за столом, повториться не могло — обстановка не располагала. Путинцева больше беспокоила Айка. Похоже — у нее выработалась реакция неприязни на голос отчима.

— Николай Петрович лучше тебя знает откуда, — встряла она, — от сырости или еще от чего. Он все знает.

— Аида! — нетерпеливо повысил голос Каберов. — Научись сдерживаться.

— Во! — обрадованно подхватил Витяня. — Я ей тоже самое твержу, воспитываю.

— Не лезь, — осадил его Антон. — Давайте-ка лучше дрыхнуть. Завтра работенка предстоит не из легких, скажу вам.

— Спать, спать, — поддержал Ступов. — Досушу штаны и завалюсь — никакая бомбежка не поднимет.

— Что еще за работа? — поинтересовался Каберов.

Витяня не дал Антону раскрыть рта.

— Никому не известно. Любая, — выпалил он.

— Почему не известно? — Задиристого Витяню Каберов упорно не хотел признавать, обращался только к Антону. — Зачем же тогда заманивали сюда всех?

— Вот те раз! — поразился Антон. — Кого это мы заманивали?

— Не нужно было их завлекать, — Каберов кивком показал на Айку с Ольгой.

— Никто нас не завлекал. Николай Петрович вечно фантазирует.

— Аида! — впервые в голосе Каберова Путинцеву почудились нотки бессилия, почти страдания.

Выходит, Айка тоже научилась истязать его. Очень непонятные отношения сложились у них. Со стороны не разобраться, кто из них кого больше изводит. Характер у Айки явно не шелковый.

— Интересно, чего вы тут не видели? — пояснил Ступов. — Должна же быть какая-то цель.

— А кто знал про этот ливень, — сказал Герка. — По прогнозу: переменная облачность, временами осадки.

— Тут и без дождя не курорт.

— Непоседливых влечет неведомое и чудесное. На волю, в пампасы! — произнес Витяня с наигранным пафосом.

— Можно было придумать что-нибудь полезное, — сказал Каберов. — Мы тоже устраивали походы, антирелигиозную пропаганду вели по деревням.

— Теперь в деревнях некого распропагандировать.

— Другое что-нибудь придумать. Нельзя же без цели. У нас всегда была цель.

— Вы были святые. — Витяня молитвенно сложил руки, делая вид, что собирается стать на колени перед Каберовым.

Тот, не скрывая неприязни, выжидающе смотрел на рыженького. Витяня раздумал, не стал падать на колени, отряхнул со штанов налипшие хвоинки.

— Хорошо быть голодным, — сказал Антон. — Всегда есть цель. Не нужно выискивать.

— Глупое рассуждение, — не признал шутки Каберов.

— А что? Точно, — подхватил Витяня. — Сытому думать лень.

— Другой цели, кроме как поесть, не можете придумать?

— А вот тут вы, Николай Петрович, заблуждаетесь, — Антон впервые назвал Каберова по имени-отчеству. — Цель у нас есть. И в общем, одинаковая с вашей — нам тоже интересной жизни хочется. Трудностей ищем.

— Интересная жизнь — это ваш идеал, — не согласился тот. — Мы считали иначе. А трудностей нам искать не нужно было. Вы и половины не испытали того, что нам выпало.

— Кто виноват? Вы же добивались для нас легкой жизни. Теперь упрекаете. Да вовсе и не в трудностях дело, а в том, ради чего стоит их переносить.

— Теперь все расчеты на личной выгоде строятся, — вступил в разговор Ступов. — Верный стимул — личная выгода. На этом мир стоит.

— Вы все огрубляете и упрощаете, — не согласился и с ним Каберов. — Личную выгоду нужно правильно понимать: чтобы не только себе пользу иметь, но и для общества было выгодно.

Незаметно разговор всех завлек. Путинцев тоже с интересом ждал, что ответит Каберов.

— Положим, не мальчишки должны решать, — начал тот.

— Это вы, конечно, про нас с Витяней, — усмехнулся Антон. — Но учтите, мы совершеннолетние. У нас одна Айка не имеет права голоса. А вопрос серьезный: «кто решает?» Здесь, обычно, и начинается разнобой. Хотите задачу? Философскую. — Глаза у него азартно вспыхнули. — На факультете кто-то придумал.

— Годится, — подбодрил Ступов Антона. — Страсть, люблю головоломки. — Он перевернул брюки, лежащие на коленях, приготовился слушать.

Путинцев тоже навострил уши, на досуге он любил поупражнять мозги. Разговор, слава богу, ушел от серьезного. Не хотелось ему сейчас, чтобы вновь вспыхнули страсти. Лучше уж задачку решать.

— Валяй, Антон, не тяни, — поторопил своего вожака Витяня. — Опять про Карфаген, поди? Сам и придумал задачу.

— Про Карфаген, — признался Антон. — Представьте на минуту: вы живете в древнем Карфагене, когда он еще не был древним. Снарядились в поход на Рим.

Путинцев перекинул взгляд на Каберова, тот напряг слух и, сильно морща лоб, внимательно слушал. Выглядел он утомленным, даже измученным.

«Все же у него на редкость твердый характер, надо отдать ему должное, — про себя восхитился Путинцев. — Интересно, ради чего он здесь? Тоже из-за Айки?»

— И вот вообразите себе — конечно, чистейшая фантастика, — продолжал Антон, — вы, древний карфагенянин, можете узнать будущее. Скажем, встретили волшебника-прорицателя или же вам явился человек из двадцать второго века на машине времени. Не важно. Вначале хотели узнать свою судьбу, но отбросили это — неинтересно станет жить. Решили взглянуть, каким будет Карфаген через две тысячи лет. И увидели…

— Развалины, — не утерпел Витяня, прерывая паузу.

— Бессмысленное фантазирование. — На этот раз Катеров обращался к Путинцеву. За поддержкой.

— И в чем задача? — недоумевал Ступов.

— А в том. Что делать вам — карфагенянину? Древнему. Идти в поход на римлян или… или, скажем, повеситься с отчаяния?

— Я думал, в самом деле задача, — разочаровался Ступов.

— Для кого, может быть, и задача, — сказал Антон, поднимаясь с валежины и разминая плечи.

Путинцев с Антоном ушли от костра, посмотреть, не прибывает ли вода. Ливень безжалостно стегал в лицо, насквозь пробивал одежду. Позади за спиною слабо трепыхались красные отсветы, как будто костер мгновенно растворился в темноте, отступил куда-то вдаль, хотя удалились они не больше, чем на двадцать шагов. Внизу грозно ревела невидимая река.

Бегом возвратились к теплу. Теперь нужно было снова сушиться. У костра никого не осталось, все разбрелись по палаткам.

— А как насчет Карфагена? — спросил Путинцев. — Как вы для себя отвечаете на вопрос?

— Я оптимист: верю, что Карфаген можно спасти.

— Согласен. Но как же все-таки можно спасти Карфаген?

— А чего им, в сущности, не хватило? Не военной мощи или денег — этого добра у них было навалом.

— Чего же?

— Кабы я знал.

— Так нечестно: заинтриговать и отделаться шуткой.

— Есть один ответ. Только он никого не удовлетворит, — сказал Антон. — По-моему, и карфагеняне, и римляне тоже рано стали заботиться об одном хлебе насущном. Про остальное забыли.

— Ну, это какой-никакой, а ответ, — признал Путинцев.

— Хватит вам умничать, — высунулся из палатки Витяня. — Останетесь без места.

— М-да, тесновато, — сказал Антон.

— А если двое перекочуют к девчатам? — предложил Витяня. — Жребий кинем, или добровольцы будут?

— К девчатам, так к девчатам, — вызвался Ступов.

Антон удержал его.

— Вам отдыхать нужно, а не бередить сердце. Потопали, Витяня. Не бойся — ляжешь с краю. Айка глаза не выцарапает.

— Тебе выцарапает.

— Ему не посмеет, — хихикнул Герка.

Путинцев снова, как в зимовье, очутился между Ступовым и Каберовым. Он еще ворочался, укладываясь поудобнее на ветках, а справа и слева от него уже храпели.

Мерно и неумолчно барабанил дождь. Такое впечатление, что прошла, по крайней мере, вечность с тех пор, как он начался. Этот беспрерывный грохот угнетал. В городе ненастье не так назойливо, от него можно укрыться, не слышать за толстыми стенами. А тут свихнуться недолго. Правильно Витяня сказал: от сырости дурные мысли заводятся. Нечто похожее Путинцев испытывал в сорок втором, когда сидел в окопах на Брянском фронте. Под ногами беспрерывно чавкала непросыхающая грязь. Кирзовые сапоги разбухли, портянки хоть поминутно выжимай, кожа на ногах сделалась точно вареная, по телу пошли чирьи… Но не столько от чирьев страдал он, сколько от невозможности изменить что-нибудь в своей судьбе — обречен был сидеть и гнить заживо. Иногда у него возникало желание выскочить на бруствер и с матюками, очертя голову, ринуться навстречу автоматной очереди.

Это знакомое состояние испытывал он и сейчас — бессильную злость на обстоятельства, от тебя не зависящие.

Тогда, в сорок втором, он не бросился под пули. Ждал приказа. Собственно, возможность выбора у него была ограниченной: он вынужден был сидеть в окопах и ждать. Как и все те, кто был рядом с ним.

«Вполне возможно, что где-нибудь неподалеку, в окопах соседнего батальона сидел и Каберов», — неожиданно пришло на ум. Почему бы нет? Тот ведь тоже был на фронте. Трудно, конечно, допустить, что они были в одной части. Слишком мала вероятность совпадения. Но какое это имеет значение? В одной части они служили ила нет? Скорее всего даже на разных фронтах и не в одно время. Главное, что оба подчинялись примерно одинаковым обстоятельствам. И выбор у обоих был одинаково ограничен. По существу, никакого выбора не было. Ни себя, ни Каберова представить в роли дезертира Путинцев не мог.

Но то была война, которая создавала обстоятельства равные, если и не для всех, то для большинства. А в другое время?

Путинцеву показалось, что он верно понял задачу Антона. Решать вопрос о смысле жизни каждый должен самостоятельно. Не принимать готового решения.

Послышался истошный крик, заглушенный грохотом обвала. Виктор вскочил и сразу понял: произошло что-то исключительное, внезапное. В палатке вровень с настилом стояла вода. В ней плавали одежда и ботинки. Панический вопль и шум, разбудившие его, затихали в отдалении. Явственно стало слышно реку — ее однотонный торжествующий рев. Мысленно Виктор отметил, что барабанный треск по верху палатки был мягче, дождь колотил по брезенту без прежней неутомимости. Обрывая застежки, расстегнул вход. В тусклой рассветной мути виднелись ближние кусты, увешанные дождинками, — дальше все было таинственное, неразличимое. Костер почти погас, по краям чернели омытые дождем головешки. Свайный помост с палаткою возвышался на прежнем месте. Там тихо, никаких признаков тревоги. Может быть, шум и крик приснились ему? И только вода, хлюпающая под ногами, свидетельствовала: что-то произошло.

Под навесом Виктор увидел Дору. Спросонья она смотрела на него непонимающими глазами. Потом в них сверкнула догадка.

— Лиственница!

Они побежали к оголовью острова. На том месте, где накануне стояла лиственница, топорщились корни с вывороченным пластом каменистой почвы. Ошкуренные стволы, из которых был нагроможден залом, растащило вдоль берега. Одну лесину поставило комлем вверх, она держалась ненадежно, опираясь на две молоденькие елки. Гигантская лесина, падая, придавила и поломала множество осин и елей. В том месте, где она лежала теперь, образовался коридор, точно просека.

Следы погрома, произведенного водой, хлынувшей через остров, успокоили Дору. Самого страшного, чего она опасалась — паники, — не случилось. Ребята в верхней палатке попросту ничего не услышали — спят, как сурки. Пора будить и начинать переправу. Теперь, когда она знала причину тревоги, мир снова стал прост: идешь сквозь туман и дождь, и перед тобой отступает неизвестность, появляются глыбы, колдобины, кусты, валежник…

И вдруг Дора вспомнила про Владьку — куда он исчез, почему его не было возле костра?

— Бежим! — Она схватила Виктора за руку.

Они достигли палаток, когда в кустах послышался шум, кто-то ломился навстречу им сквозь частый ельник. Оказалось — Владька. Лицо у него было в крови.

— Что случилось?!

— Плот… Карпунин… — сказал тот.

Виктор через кусты кинулся к берегу, он все понял. Вода в ельнике поднялась выше колен, не давала бежать.

Карпунин уже отчалил плот, взялся за кормовое весло.

Виктор полез было в реку, но его сбило течением.

— Назад! Назад!!! Сволочь!

Карпунин находился всего в десяти метрах, но был недосягаем. Виктор хорошо видел лицо коллектора под брезентовым капюшоном — без единой кровинки, ошалелый, растерянный взгляд.

Карпунин то хватался за шест, то опять за весло — плот рывками бросало в стороны. Один раз поставило почти на попа, и Карпунин едва не соскользнул с бревен. Потом у него пошло на лад — плот начал удаляться.

Дора стояла на полшага сзади Виктора.

— Пистолет! — он протянул руку так уверенно, словно ждал, что она немедленно вложит в его ладонь оружие. Сам не сводил глаз с Карпунина.

— Пистолет! — нетерпеливо повторил он.

— Какой пистолет? У меня нет пистолета.

— Неси из палатки!

— И в палатке нет.

Плот уносило все дальше и дальше к тому берегу, в дождевой пелене размазалась фигура Карпунина.

Позади Виктора и Доры появились остальные, молча наблюдали за поединком на воде. Плот посадило на валун — Карпунин выпустил весло, ничком распластался на бревнах. Рывком каната плот сорвало с камня. Некоторое время нельзя было понять, невредим Карпунин или же его смыло волной. Потом он опять появился у весла. Плот уверенно приближался к противоположному берегу. Там появились люди, кто-то забрел в воду, бросил Карпунину конец веревки.

— Почему у тебя нет оружия? — спросил Виктор. — Ты начальник отряда — тебе положено.

— Я не стала брать. Зачем?

Руки у него тряслись, горячий чай выплескивался на колени, но он не замечал этого. Так и не смог сделать ни одного глотка — зубы стучали по эмалированной кружке. Он все время улыбался и бессмысленно смотрел на костер и на людей, окруживших его.

— Что там произошло?

Видимо, вопрос не доходил до сознания.

Путинцев раскупорил фляжку, выплеснул из кружки чай и налил коньяку. Карпунин проглотил двумя глотками, несколько капель повисли на небритом подбородке. С ним началась истерика, лающий идиотский смех тряс его. Бессмысленное смеющееся лицо выглядело диким. Он медленно приходил в себя, и судороги смеха стирались с лица.

— Что там произошло?!

— Они утонули! Я всю ночь не спал, дежурил. Вода хлынула валом — все смыло. Я успел…

— Но там же люди на берегу. Кто утонул?

— Все. — Карпунин потерянно улыбнулся, но посмотрел вокруг уже осмысленно, будто заподозрил неладное. — Я кричал, чтобы спасались…

— Там сейчас пятеро, — сказал Антон. — А сколько было в отряде?! — прокричал он Карпунину, как глухому. — Кто утонул?! — Антон схватил его за грудки и тряс изо всей силы, так, что у Карпунина голова металась из стороны в сторону. Но он молчал, непонимающе хлопая глазами.

— Да никто там не утонул, — изумленно расширив глаза, сказала Айка. — Он же струсил. Неужели не ясно? Сбежал!

Карпунин вымученно улыбнулся, будто ему от боли свело губы. Но все же это была улыбка.

— Неправда. Я не струсил. Я предупреждал, чтобы не раздевались на ночь. Не послушались. Когда хлынула вода, никто не успел. Один я…

Больше всего ему хотелось сейчас, чтобы все так и было, как вообразилось ему: остальные погибли, он один спасся.

— Судить его надо — он товарищей бросил, — Айка по-прежнему смотрела на Карпунина выкругленными глазами.

— Я предупреждал…

Но Карпунина уже не слушали, все побежали на берег, где остался плот. Кому-то нужно было переправляться на остров.

Дождь заметно поредел. Плот достиг середины протоки, а хорошо видно было, как напрягается Антон, удерживая весло под нужным углом. Трос точно выравнивал волны, срезая макушки. Сейчас, при утреннем свете, все выглядело куда проще, чем вчерашняя переправа. И только взбешенные буруны над затопленными камнями вблизи противоположного берега пугали: не опрокинулся бы на них плот.

Айка стояла у самого берега. От напряжения перестала дышать. Путинцев руками обхватил ее за плечи: боялся как бы она не бросилась в реку. Но она даже не шелохнулась. Когда плот проскочил через опасные гребни, Айка облегченно вздохнула и улыбнулась Путинцеву такой измученной улыбкой, точно это она переправлялась.

Дора не удивилась, словно заранее знала, что незнакомый, невесть откуда явившийся долговязый парень переплывет через протоку. Сейчас он стоял на берегу по колено в воде. Фасонная брезентовая курточка с узкими наплечниками-погонами облепила лопатки. Капюшон откинут, дождь сыпался на растрепанные волосы, прилипшие ко лбу и вискам.

«Красивый парень», — подумала она.

Таборщица и Владька с Минькой стояли в ожидании и попеременно смотрели на Дору, на Виктора и Антона, не зная, кто из них теперь примет команду на себя. Виктор сидел в стороне на вывороченной коряге, она чуть возвышалась над водой.

— Ты, — указал Виктор на Владьку, — и они обе, — кивнул на Дору и таборщицу.

Лиза собралась ступить на плот и съежилась, боязливо глядя на кипящие буруны — через них предстояло плыть.

— Назад! — остановил ее Виктор. — Соберите веревки, все, какие есть, нужно привязаться, иначе смоет.

Все побежали к палаткам, на берегу остались Антон и Виктор.

— Что тут произошло? — спросил Антон.

— А-а, — махнул рукою Виктор.

— Он до сих пор в себя не пришел. Кричит — все погибли.

Возвратились отрядники с обрывками веревок, притащили рацию и приборы — самое дорогое из отрядного имущества. Виктор прикрепил концы веревок за бревна, показал, как делать петлю вокруг пояса. Ящик с рацией тоже привязали.

Таборщицу трясло, руки не слушались ее. Виктор помог ей привязаться.

— Вы чего ждете?! — спросил Владьку и Дору. Они не тронулись с места. — Живо!

Дора отрицательно мотала головой.

— Я — после.

— Садись. — Виктор насильно подтолкнул ее к плоту.

— Не командуй! — Она вырвала руку.

— Садись — ты и ты, — попеременно показала на Владьку и Миньку.

Минька вскочил на плот, торопливо стал обвязывать веревку вокруг пояса. Владька не двинулся с места, стоял набычившись.

— Ну! — Дора вышла из терпения. — Тебя еще будем ждать.

Владька с неохотою покорился.

Виктор и Дора помогли Антону отчалить от берега.

Дора забрела в воду до затопленной береговой кромки. За ней начиналась быстрина, идти дальше опасно. Дождь мешал разглядеть, что происходит на том берегу. Почему не отчаливают? Видимо, Антон не отваживался идти во второй рейс без передышки — собирался с духом. Мысленно Дора посочувствовала ему: ее продирал нервный озноб, когда она смотрела на пенистые буруны. Если бы выбор зависел от нее, Дора предпочла бы остаться на острове, ждать, когда погода наладится и вода спадет. Но со вчерашнего вечера, с тех пор, как к ним переправился Виктор, она уже ничего не решала. Оставалось только надеяться, что переправа на плоту и на этот раз пройдет удачно.

За последние полчаса-час — она не знала — Дора издергалась, изнервничалась, не было сил поднимать ноги, волочила их, превозмогая пудовую тяжесть сапог и упругую силу течения.

«Наладим связь с базой — подам рапорт. Пусть Никитин ставит начальником кого хочет. Хоть Карпунина, — подумала она. — Скорее бы только все кончилось».

Что именно «все», она и сама толком не знала — ливень, наводнение, страхи, заботы об отряде.

— Сильно устал? — Дора опустилась на валежину рядом с Виктором.

Оба молчали, вглядываясь в противоположный берег.

— Какого дьявола копошатся там! — сказал он.

— Успеют. Теперь успеют. Не бросят же нас на острове.

«Теперь» для нее означало — после того, как перевезли остальных. Что там ни говори, а заботы об отряде лежали на ней тяжким грузом. За себя хотя и страшно, но это уже совсем другой страх.

«А Виктор, — подумалось ей, — что он чувствует сейчас? Почему, собственно, он должен расплачиваться за мое головотяпство?»

Машинально взглянула на свои и его ноги почти в одинаковых резиновых сапогах, — ее были на три размера больше чем нужно, — одинаково погруженные в воду. Холода она не замечала. Вода в сапоги начерпалась давно. Да ей просто не до того было, чтобы еще и холод замечать. На самом деле ноги сильно остыли. Это она ощутила сейчас, когда вспомнила про них. Хорошо бы переобуться, выжать носки, но ей не хотелось даже шевелиться.

Виктор сидел, как-то странно опершись рукой на валежину, откинув корпус и распрямив ноги, будто стремился вытянуть их на всю длину. Он не спускал глаз с той стороны. Только навряд ли мог что-либо видеть сейчас: дождь внезапно усилился, в нем размазались очертания берега.

— Наверное, пережидают, — предположила Дора. — Должно же когда-нибудь затихнуть.

Виктор не шелохнулся, не изменил неловкой позы, видимо, не расслышал ее. Только вовсе он никуда не вглядывается — глаза зажмурены. Дождь хлещет по его открытому лицу. И вдруг совершенно отчетливо, будто она побывала в его шкуре, Дора представила себе нестерпимую звериную боль, которую он испытывает сейчас, пытается скрыть от нее. Она совсем позабыла, что он болен. Зачем-то нужны же ему горячие ванны?

Боязливо, легонько притронулась к его плечу — он вздрогнул, открыл глаза. Улыбнулся ей. Но его улыбка уже не могла обмануть ее.

— Подожди. Я сбегаю — в аптечке должен быть анальгин.

— Анальгин? К дьяволу анальгин!

— Тебе же больно.

— Некогда бегать — плывут, — кивнул Виктор в сторону реки.

В самом деле, плот достиг уже середины протоки. Он едва виднелся в густой пелене дождя. Невозможно разглядеть, кто управлял веслом, только не Антон: того ни с кем невозможно было спутать.

«Господи! Не Владька ли», — напугалась она.

Виктор тоже увидел, что на плоту стоит кто-то другой, и встревожился. Когда паром еще немного приблизился, узнал своего тезку — задиру Витяню. Неужели Антон струсил? Не похоже — тот из самолюбия превозможет себя, но страху не покажет. У Виктора сжалось сердце от недоброго предчувствия. На Витяню он не надеялся. У мальчишки и силенки не хватит, как-никак весло пудовое.

Плот приближался к опасному месту. Однако Витяня не спасовал. По-кошачьи подпрыгнул, налег на весло сверху всей тяжестью — вырвал лопасть из воды. Плот по инерции соскользнул с валуна.

У Виктора даже пот выступил от напряжения. Промедли Витяня секунду, толстенное весло разнесло бы в щепы. Да и самого Витяню могло зашвырнуть в волны.

Стальной трос несколько раз взмыл над водой и наотмашь стеганул, брызгами обозначая прямизну выструненного каната. Витяня потоптался на ходких бревнах, не сразу отыскав опору ногам. Налег на весло, заводя лопасть. Теперь можно было разглядеть, каких усилий стоило ему это. Он что-то крикнул — голос утонул в реве переката и барабанном треске ливня. Плот наконец вырвался из стремнины. Сквозь частую дождевую вязь посверкивала редкозубая Витянина улыбка. Теперь ему уже не нужно было напрягаться.

Виктор на лету поймал конец причальной веревки, брошенной Витяней. Вдвоем с Дорой завели плот на отмель.

— Карета подана, — отрапортовал Витяня, тяжело дыша и продолжая улыбаться.

— Что с Антоном? — спросил Виктор.

— Пальцы тиснуло в бревнах. Витяня потряс рукой, мимикой изобразил, как должно быть больно Антону и какой беспомощной стала его рука.

Представить это было не сложно: если Антон поскользнулся, упал и пальцы сдавило бревнами — с такой рукой плот уже не поведешь.

— Как в самолете, — сказала Дора, обвязывая вокруг пояса мокрую веревку.

Ее знобило, она старалась скрыть страх.

Витяня скинул с пояса веревочную петлю, помог Виктору столкнуть плот. Потом они оба обвязались веревками. Заплатанные мокрые джинсы, облепившие тощий Витянин зад, вызывающе поблескивали металлическими заклепками. Дора с изумлением смотрела на это странное украшение.

Когда отчаливали, у нее возникло такое чувство, будто не они поплыли, а течением разворачивало и уносило от них весь остров вместе с затопленными елками и коряжиной, на которой они только что сидели с Виктором. Страха не было: она просто уже не в состоянии была бояться за себя. Даже когда на валунах ходуном заходили бревна и казалось, что плот не выдержит, рассыпется, она испугалась лишь одного: как бы ей не прищемило ногу.

Все толпились на берегу, ожидая их. Дора увидела озабоченное и посвежевшее Владькино лицо, Антона с забинтованной и подвязанной рукой, незнакомую рослую девчушку, которая по-детски прыгала с ноги на ногу и что-то выкрикивала. И сразу же пережитое за эти два мучительных дня представилось Доре незначительным. Ей захотелось плакать.

Дора испытывала какое-то необычное состояние — ничего похожего прежде с нею не бывало. «Душевная невесомость» — так она мысленно окрестила свои теперешние чувства, вернее, полное отсутствие каких бы то ни было чувств. Как будто она вдруг разучилась чувствовать. С той самой минуты, как она ступила на безопасный берег, она утратила способность волноваться и переживать. Наверное, так перестает ощущать собственный вес космонавт, попав за пределы тяготения.

Поскольку вокруг все ликовали, она старательно улыбкой изображала радость, которой на самом деле не испытывала. Но даже и улыбка у нее выходила натужной. Дора сама чувствовала это. Кожа на лице сделалась неподатливой, точно дубленой, — с такой кожей, огрубевшей внезапно, не просто выдавить улыбку. Ей все время приходилось контролировать себя, делать над собою усилие, чтобы никто ничего не заподозрил.

Все поднялись наверх. Ей уступили место вблизи костра под тентом. Со спины ветром захлестывало дождевые брызги, но было тепло, даже жарко. Дора не сразу это почувствовала — лишь когда начало прижигать колени. От брюк и свитера валил пар. Она передвинулась подальше от огня, осторожно пальцами оттягивая на коленях штанины. Они обжигали тело, как раскаленная жесть.

К ней мгновенно возвратилась способность осознавать окружающее и чувствовать. Она встревоженно озиралась, не находя взглядом Виктора. Рядом с нею под защитою тента устроился Карпунин, сушил батареи и пульт рации. По другую сторону костра расположились Владька с Минькою, давешняя восторженная девчушка и еще несколько незнакомых лиц, там же, держа на коленях забинтованную руку, сидел Антон и рядом конопатый Витяня. Слева от нее были трое пожилых — лишь одного из них, простолицего, улыбчивого и губастого Дора видела в прошлый раз у зимовья. Двое других незнакомы ей. Один худощавый, лысеющий, с малозаметной физиономией — с первого взгляда такие обычно не запоминаются. Второй, напротив, почти монументальный, с броскими чертами лица, в которых остановлено выражение одного чувства — какой-то внутренней твердости. Вряд ли такой человек способен испытывать душевную боль.

Справа у входа в палатку сидели Лиза и еще одна незнакомая девушка. Виктора нигде не было видно. За общим разговором с перебивами и выкриками, за общей суетой и возбужденностью никто не замечал его отсутствия.

Дора заглянула в большую палатку. Виктор ничком лежал на стланиковых ветках, подставляя теплу разутые ноги — жар огромного костра достигал даже сюда. Виктор должен был слышать, когда она вошла: стланиковые ветки пружинили под ее шагами, — но он не шелохнулся. Ее охватило странное чувство, на какое-то мгновение она будто проникла в его состояние, испытала то же, что должен испытывать сейчас он: стремление в одиночестве перетерпеть боль. Точно так поступает раненый зверь.

Дора опустилась на корточки, боязливо, как давеча на острове, прикоснулась к его плечу. Свитер был мокрый и холодный.

Виктор рывком перевернулся на спину.

— Нужно переодеться. Нельзя лежать в мокром.

Взгляд у него непонимающий, точно спросонья.

— Нужно переодеться, — повторила она.

— Не во что, все в зимовье. Ерунда. Не привыкать.

— Конечно, не привыкать. Но так и простыть не долго, все сырое, — она говорила с ним, словно с ребенком, которому необходимо доказывать и объяснять. — Сядь к костру, там тепло. Обязательно выпей горячего чая. С сахаром. Как можно больше сахару.

Вместе вышли из палатки. У костра ненадолго затихли, перестали кричать и спорить, пока Виктор и Дора усаживались. Карпунин, уступая место, оттащил немного ящик, на котором разместил рацию. Он весь как-то сник, втянул голову, будто стремился стать как можно менее заметным. Таким Дора никогда раньше не видела его и не представляла. Злости к нему у нее не было — сейчас он вызывал одну жалость. Она испугалась, как бы Виктор не вздумал сводить с ним счеты немедленно. Но тот, словно и не заметил Карпунина.

Она признавала себя ответственной за все, что может произойти, и готова была вступиться, удержать их, если потребуется. Но как бы не поступил Виктор, она заранее принимала его сторону. И тревожилась лишь за него. Дора была уверена, что сумеет удержать Виктора. И это сознание своей власти над ним делало ее почти счастливой.

«Господи, какие глупости приходят ей в голову, — пристыдила она себя, мысленно произнеся фразу голосом Зины. — Эта дура вообразила себе бог знает что. Ничего хорошего у вас не получится. Обожжешься еще раз, и только».

В костер бросили стланиковую ветку. На мгновение огонь вокруг нее опал. Зеленые иглы скорчились от нестерпимого жара. Потом также, внезапно распрямились, ожили и все разом вспыхнули. Пламя охватило ветку со всех сторон, кружилось и взвивалось над нею, почти не прикасаясь к хвое. Некоторое время длинные иглы выглядели совсем невредимыми. Потом пламя враз улеглось, и хвоинки рассыпались в алый пепел — остался остов из обугленных сучьев.

Завораживающая сила огня приковала внимание. Дора не заметила, когда вспыхнул спор. В нем участвовали чуть ли не все, говорили и кричали, перебивая друг друга. По тому, как оживился Виктор и еще сильнее поник Карпунин, уткнулся в рацию, она сразу догадалась о чем речь.

— Зато он на языке удал. — Лиза поверх костра хищно глядела на Карпунина.

Тот склонился над пультом, делал вид, что не слышит.

— Минуту. — Дора подняла руку, призывая к тишине.

Момент выбран был удачно. Все затихли, глядя на нее. Слышались только потрескивание костра да размеренные накаты дождевого шквала.

— Повременим, отложим суд, — улыбнулась она, чувствуя, что взяла верный тон, сумеет утихомирить страсти. Взглянула на часы. — Через пятнадцать минут сеанс связи. На базе ждут, а мы еще антенну не поставили.

Все сгрудились в палатке у приемника, слушали голоса дикторов, перебиваемые писком морзянки и треском. И хотя толком невозможно было разобрать ни одного слова, испытывали облегчение: выходит, остальной мир никуда не исчез, его не смыло ливнем, не испепелило войной…

Ничего страшного с рацией не случилось — в пульт налилась вода и подсели батареи. Когда все просохло у костра, приемник заработал.

Карпунин настроился на рабочую частоту, и тотчас раздался знакомый голос: «Рубин, рубин, рубин…» За двое суток базовский радист осип, видимо, уже не надеялся услышать ответ. «Перехожу на прием», — закончил он.

Если какой-нибудь отряд дважды подряд не выходил в эфир, сеансы повторялись в начале каждого часа.

Карпунин переключил рацию на передатчик.

— Я рубин, я рубин. Настраивайтесь на меня. Один, два, три, четыре…

— Рубин, рубин, слышу хорошо, — обрадовался радист. — Почему не отзывались? С вами будет говорить начальник партии.

По рации голос Никитина показался незнакомым — глухим и невнятным, хотя на самом деле у него баритон, которому может позавидовать не один эстрадный певец.

— Вы всех поставили на ноги. Вчера к вам направили вертолет. Из-за дождя он не пробился. Сейчас находится на разъезде неподалеку от вас. Держим с ним постоянную связь. Если у вас разъяснило — вылетит немедленно.

— У нас площадка затоплена, — сообщила Дора.

— Метеорологи предсказывают сильный паводок. Так что остерегайтесь — переносите лагерь дальше от реки.

— Мы так и поступим, — грустно усмехнулась Дора. — Спасибо за предупреждение.

— Подготовьте документацию — в отряд нагрянет Шкарупа. Он на разъезде с вертолетчиками. Недавно приказом по главку Шкарупа утвержден начальником экспедиции. Имейте это в виду, — предупредил Никитин. — Готовьтесь к перебазировке: появились интересные точки.

После разговора с базой их недавнее бедственное положение не представлялось уже таким безвыходным, как вчера. Будто ничего и не было. Дора не стала даже объяснять Никитину, почему не выходили на связь, сказала: «Переставляли антенну».

— В следующий раз предупреждайте заранее. Вы тут всех переполошили, — укорил ее Никитин.

Под конец Дора вспомнила о продуктах. Лиза пролезла поближе к рации, подсказала ей, что нужно.

— Как же вы допустили? Заявку нужно давать своевременно, — отчитал ее Никитин.

— У нас очень много пострадало из-за дождя, — оправдалась Дора.

— Постараюсь что-нибудь сделать, — обещал Никитин. — Попрошу вертолетчиков, чтобы закупили для вас в дорожной лавке. Сегодня будем держать связь в начале каждого часа.

Погода менялась на глазах. Временами дождь совсем затихал. Мир словно увеличился в размерах, стал не таким тесным, на той стороне долины можно было разглядеть гряду сопок. А гул, идущий от реки, усилился, воздух сделался менее вязким, лучше проводил звук. Примета хорошая. Только уловить ее трудно, легко ошибиться. Так что Виктор не слишком полагался на примету. Но оставаться на берегу дальше необходимости не было, пора возвращаться в зимовье. Продолжать лечение. У него было такое ощущение, что само тело стосковалось по целительному теплу серных ванн. Казалось, стоит на несколько минут погрузиться в воду, дождаться, когда кожу начнут пощипывать пузырьки газа, как сразу же наступит облегчение. Если выйти сейчас, вечером можно принять ванну.

— Приведи Воронка, — велел он Грише.

Мальчик забрал уздечку, отправился искать мерина. Удивительно, что Пашка с жеребенком все время бродила недалеко от костра, а старого Воронка не видно. Куда он запропастился?

Теперь предстояло главное. Виктор еще вчера решил: если переплава пройдет удачно, разговор с Дорой состоится. Собственно, особого разговора не будет, чисто деловое предложение.

«По-моему, я влюблен, — скажет он. — Кажется, первый раз в жизни. По-настоящему — первый раз», — уточнит он.

Если она перебьет его, вздумает благодарить, остановить ее.

«К счастью, благодарить не за что. И так бы все закончилось благополучно — пересидели бы на острове. Паника была напрасной. Каюсь: моя вина. Ты не должна считать себя обязанной ни за что. Никому. Если бы ничего не было, я все равно пришел бы сказать тебе то же самое…»

Наверное, она попросит время, чтобы обдумать ответ.

И тогда он может спокойно идти в зимовье, занимать свое место на нарах. Время ей потребуется, чтобы хоть как-то смягчить отказ, постараться не обидеть его, не затронуть самолюбия.

«Навряд ли это повысит лечебный эффект серных ванн, — усмехнулся он. — Но все же лучше получить отказ, чем быть в неизвестности. По крайней мере, не буду строить глупых планов».

Обстановка для серьезного разговора была неподходящей. Опять усилился дождь, и все сбились вокруг костра. В палатке возле рации остался Карпунин. Он пока еще чувствует себя подавленным, ищет одиночества. Удивительно, что ненависти к нему Виктор совсем не испытывал, просто не замечал его. Если бы тот сейчас не мешал планам Виктора, так пусть бы и сидел в палатке, пока не соберется с духом глядеть людям в глаза.

Девчата наварили макарон с тушенкой, на пальцах уточняли, сколько теперь стало иждивенцев. На всех не хватало посуды — ложки и миски при себе были лишь у туристов.

— Как раз в три смены, — подсчитала Айка.

— Сначала перевозчики, — сказала Дора. — К тому же они тут хозяева.

— А коли хозяева, — не согласился Антон, — первыми обедают спасенные.

— Дамы должны быть первыми, — подсказал Ступов.

— Не будем рядиться. Все хотят жрать. Вы тоже, — Витяня по очереди показал на Дору, Антона и Ступова, — Судьбу решит жребий.

— Жребий, так жребий, — согласился Антон. Не спорили и другие.

Виктор и Дора попали в третью смену. В первую — парни: трое туристов, Минька и Гриша.

— Гриша еще не вернулся. Пусть вместо него он идет, — Виктор показал на палатку, где скрывался Карпунин. — Ему скоро на связь.

Дождь затих, но ветром сбрасывало тяжелые капли, они наплывами шумно колотили по брезенту. От костра доносились голоса и бряканье ложек.

Дора и Виктор поневоле пригнулись, чтобы не затрагивать мокрого брезента. Нельзя было начинать серьезный разговор, стоя в неудобной позе.

— Присядем, — сказал Виктор.

Громко зашуршали стланиковые ветки. Сели на чей-то раскинутый спальник. Дора машинально расправила и застегнула чехол.

— Я должен сказать… — нарочито сухим, деловым тоном заговорил Виктор. Дора выжидающе смотрела на него. В сумраке палатки ее глаза выглядели необыкновенно большими, глубокими и настороженными. — Мне кажется, я влюблен, — сказал он, с трудом преодолевая неприятную сухость во рту. Той непринужденной, полушутливой интонации, какую он мысленно отрепетировал, не получилось. Поэтому слова, произнесенные им, должны показаться ей смешными и жалкими. — Короче — я люблю тебя.

Дальнейшее происходило тоже совсем не так, как рисовалось ему. Внезапно Дора прильнула к его груди, пряча от него лицо, дыша в не просохший еще свитер и энцефалитку. Что-то сказала, — он не разобрал. Он трогал ее волосы, поражаясь их упругой густоте и мягкости и тому, что они были влажными, хотя решительно ничего удивительного в этом не было.

— Как бы я хотела сейчас очутиться в городе, — сказала она, — и чтобы вы оба были рядом, Алешка и ты. Смешно. До конца сезона почти три месяца.

— Чуть меньше. Снег здесь выпадет в половине октября.

— Это хорошо, — прошептала она и сама рассмеялась. — Вот так всегда: в августе мечтаю о снеге.

— Все геологи мечтают.

— И ты? Вот бы не поверила.

— Почему?

— Мне казалось, что ты из другого теста — как начальство мечтаешь пораньше в поле, попозднее вернуться.

— Я такой же начальник был, как и ты — отрядом командовал.

— Ну я-то по ошибке командую. Кажется, уже откомандовала, — усмехнулась она. — Снимут.

— Не снимут. Заменить все равно некем.

— Комплиментик.

Оба рассмеялись.

— Я так боялась тебя. Просто дрожала от страха, — призналась Дора.

— А я тебя.

— Ты?! — не поверила она.

— Угу, — подтвердил он.

— Господи, я-то считала его бесстрашным.

У входа появился Гриша. В руке у него позванивали удила. Он щурился, разглядывая их в затененной глубине палатки.

Дора было отпрянула от Виктора, но тотчас еще крепче прильнула — зачем им скрывать от кого-то?

— Виктор Семенович, Воронок пропал, — объявил Гриша.

— Потерялся? — спросила Дора.

— Совсем пропал. Видать, надсадился вчера. В такую чащобу залез, ни за что не найти, кабы не воронье. Думаю: не спроста раскаркались — падаль чуют.

Разговор услышали и те, кто был у костра. Больше других взволновалась Айка. Начала упрашивать парней:

— Нужно похоронить Воронка.

Витяня, выразительно глядя на Айку, покрутил пальцем у виска.

— Сам ненормальный, — не осталась в долгу Айка. — Половцы и те хоронили коней. Антон, скажи ему.

— Хоронили, — мрачно подтвердил Антон, и все засмеялись.

— Бесчувственные вы, — надулась Айка. — Гриша, сходим вдвоем. Ну их.

По внезапной растерянности мальчика, по его вспыхнувшим глазам Виктор понял, что Айка не так уж и беспомощна, как можно подумать, — по крайней мере один защитник у нее есть.

— Там воронье со всей тайги собралось, — пробормотал Гриша. — Уздечка вот осталась, — зачем-то протянул он Айке стальные удила. — Воронок их без малого двадцать лет мусолил.

Айка взяла уздечку, некоторое время молчаливо рассматривала.

— Зачем это? — показала она на удила.

— А как же, — удивился Гриша ее невежеству. — Чтобы не уросил. Правда, Воронка давно не зануздывали. Смирный был.

— Вот и надо… — Айка сама не знала, что именно «надо». — Проститься надо с ним. Все же он умный был и добрый.

Возражать ей Гриша не осмелился. Виновато улыбнулся Виктору.

— Мы быстро, — пообещал он.

Парни тоже не усидели, доскоблили миски, сорвались следом за Гришей и Айкой.

— Славный мальчишка, — прошептала Дора. — Он тут в десять раз мудрее всех. А все же пошел, хотя считает блажью, капризом. Сходим и мы, — предложила она. — Дождь перестал.

Гриша с Айкой шагали по глыбам далеко впереди, но в редком лесу их хорошо было видно на россыпи. Пятеро парней гуськом тянулись позади. Был среди них и Владька. Он подозрительно оглядывался на Дору и Виктора, очень неумело делал вид, будто нисколько не интересуется ими.

— Мой преданный оруженосец, — тихо сказала Дора. — Удивительный и славный.

— К тому же влюбленный в тебя.

— Глупости. Он совсем мальчишка, — возразила она.

— По-настоящему только, мальчишки и бывают влюбленными.

— Выходит…

— Ничего не выходит. Я тоже чувствую себя мальчишкой. Глупым и наивным. Твой оруженосец заподозрил неладное, на меня смотрит косо, ревнует, а я…

— Не нужно! Сейчас не нужно, — удержала она его. — Ты веришь мне?

— В-верю, — с запинкой произнес он.

— Ты не уверен.

— Не то. Мне подумалось, что мы оба говорим глупости. Как дети.

Она неслышно рассмеялась.

— Это и хорошо. Не помню уже, когда я была так счастлива. Наверное, в детстве. Оттого и ребячимся. Смотри, смотри, — вскричала она, — солнце.

И верно: в тучах возникли первые окна. Сквозь них косыми столбами падал свет, быстро бегущий по соснам. Вспыхивали золоченые стволы, сверкали дождевые капли, повисшие на хвое.

— Как мираж. Даже не верится, что где-то наверху всегда было солнце, — призналась Дора.

Одолели крутую россыпь. Виктор легко прыгал с глыбы на глыбу. По-хорошему ему не следовало идти сюда — сегодня ему предстоял еще длинный путь. Теперь, когда Воронка не стало, придется идти пешком не только по россыпи, но и по тропе, до самого зимовья.

За камневалом начиналась логотина, непролазная чаща — ольшаник и березовый ерник росли стеною. Виктор и Дора догнали остальных. С десяток ворон беспокойно кружились над головами парней, другие каркали в отдалении. Ерник поредел, среди чащи открылась небольшая россыпь. Воронок лежал на боку у края прогалины, протянув широко раскинутые копыта в кусты. Его разбарабанило, вороны успели выклевать один глаз. Никто не стал приближаться к мертвому коню, держались в отдалении.

— Айка, толкни речу, — предложил Витяня. — Скажи, что смирный был, про трудовые заслуги, еще что-нибудь…

— Тебе бы только зубы скалить. А не Воронок, чтобы делали? Кто трос на себе тащил?

— Он, — кивнул Витяня на Гришу.

— Я под конец. По глыбам Воронку трудно было: он подкову потерял, — защитил тот погибшего мерина.

Порывом ветра колыхнуло воздух, в нос шибануло смрадом. Первой не вынесла Айка — опрометью бросилась сквозь ерник. Обнаглевшая ворона пронеслась у нее над головой, слышно было шелест крыльев. Такое впечатление, будто именно от нее и убегала Айка. Вслед за девочкой пустился Витяня, выкрикивая известное каждому с детства заклинание:

— Чур не моя пропастина — старого хозяина.

Им встретился Путинцев. Может быть, он тоже хотел посмотреть на Воронка, но не полез в чащу, остановился на каменной россыпи.

— Тебе не кажется — он на кого-то похож? — спросил Виктор.

— Н-нет, — Дора недоуменно посмотрела вслед Путинцеву. — Он похож на старинного интеллигента. Этакого либерала из прошлого века, — определила она, — человека не от мира сего, непрактичного. Возможно, я ошибаюсь: сужу по беглому впечатлению.

— Нисколько не ошибаешься! Видела бы, как он снарядился в тайгу…

Он рассказал ей про босоножки. Вместе посмеялись.

— Знаешь, кого он мне напомнил? — решился Виктор.

— Нет. — Дора выжидающе глядела ему в глаза. Они стояли на краю россыпи. Поблизости никого не было. Вдалеке маячил Владькин накомарник с выцветшим оранжевым верхом. Остальных парней не было видно.

— Шкарупу… Правда, с тем я мало знаком. В одном купе ехали от Читы. В шахматы играли.

Молчание затянулось. Отчетливо слышался рев переката, похожий на металлический скрежет. В прогалы деревьев виднелась речная рябь далеко выше острова. По ней быстро неслись переменчивые солнечные пятна. Белые гребни волн зеркально вспыхивали, попадая на свет. Издали совсем не было заметно, что вода мутная.

Он смотрел на ее лицо сверху. Сведенные у переносицы брови и чуточку выпяченная нижняя губа — можно подумать, что она решала трудную задачу.

— Да, да… — Она опустила голову: неудобно было смотреть снизу вверх, напрягая шею. — Ты прав.

— Знаешь что… — начал он. Она исподлобья подняла на него взгляд. В суженных от яркого света глазах сверкнули настороженные искры. Смолистая чернота зрачка заполнила все, голубой овал радужной оболочки совсем вытонился. Ступов не зря назвал ее черноглазой. — В общем, я не должен был говорить это, — сказал он, собираясь с мыслями.

— Но раз уж мы заговорили…

— Да, я должен закончить, — согласился он. — Твое прошлое меня не касается. У каждого человека есть прошлое.

— Ты решил пощадить меня? Не ворошить прошлого?

— Нет. Не в этом дело. Твое прошлое — это твое.

— Мое, — признала она. — Ты хочешь быть великодушным… Впрочем, извини. Я совсем не собиралась говорить с тобой в этаком тоне. Он мне самой противен. Я сама противна себе.

— Я вовсе не думал обидеть тебя.

— Ты и не обидел. И никто не обижал — сама. И вот что: дай мне, пожалуйста, подумать, собраться с мыслями. У нас еще будет время. Я хочу, чтобы ты все знал.

— Это не обязательно. Мне не нужно…

— Мне нужно! — Она смотрела на него почти с ненавистью. — Иначе я не могу, — она немного смягчила тон, — понимаешь? Не могу. Ты еще не знаешь, какая я… дура.

Костер, как это всегда бывает в тайге в ненастье, собрал всех. Больше деваться все равно некуда. Еще и ночь предстояло коротать у огня. Хорошо, если одну ночь. В другое время, при другом настроении Дора, пожалуй, пришла бы в отчаяние. Отряд остался без жилья, без имущества, без продуктов. Когда установится погода, неизвестно. Месячный план, конечно, сорвется. Ей даже рапорт не нужно будет подавать — без того снимут с должности.

Но все эти мысли нисколько не огорчали ее. Снимут, так снимут. Может, и не снимут. Виктор прав: замены нет. Да если подойти трезво, то ничего особенного не произошло. До конца месяца время остается, по-доброму можно даже и план наверстать. Ну, потеряют еще от силы три-четыре дня. Ни один полевой сезон не проходит без этого. Так что паниковать рано.

Дождь временами припускал с внезапной силой, гулко барабанил по высохшему верху палатки, по земле. Но так же быстро и затихал. И сразу делалось видно, что шел он неширокой полосой. Позади вспыхивало солнце, искрились летящие книзу дождевые нити.

Обнадеживала и почасовая метеосводка. Ее недавно перехватил Карпунин и оповестил:

— С восьми ноль-ноль Москвы обещают летную погоду.

В двенадцать часов все сгрудились в палатку, даже девчата побросали недомытую посуду. Карпунин настроил приемник на рабочую частоту.

Не успели переговорить с базой, в связь вклинился Шкарупа.

— Дора Онисимовна, — он и раньше всегда называл ее полным именем, — вы уже слышали: держим курс к вам. Намереваюсь побывать во всех отрядах, ознакомиться с обстановкой. — Последняя фраза явно рассчитана на посторонних, на тех, кто сейчас мог слушать их разговор на базе или в отрядах. — Скоро появимся.

Дора не взяла трубку, ответ настрочила на листке:

Передала Карпунину.

Разговор так и продолжался: Шкарупа говорил в микрофон, Дора отвечала официальными записками и в конце непременно ставила: «Нач. отр. Башина».

Шкарупа, видимо, начал злиться. Он тоже не обращался больше к ней прямо, говорил радисту:

— Передайте начальнику отряда: пришло разрешение на вылет.

На этом связь прекратили.

Не ожидала Дора, что разговор со Шкарупою так подействует на нее. Она и сама не взялась бы определить свое состояние — испытывала нервное возбуждение, похожее на то, какое охватывало ее перед стартом: есть как будто и доля страха, растерянности, но куда больше нетерпения — поскорее очутиться на дистанции, войти в ритм бега.

Сейчас Дора была недовольна собой. Глупо она вела себя, наивно, по-детски. Демонстрировала свою непричастность к появлению Шкарупы у них в партии. Как будто могла этим кого-то обмануть. Если бы так просто было перечеркнуть прошлое? Там уже ничего не изменишь: прошлое не подчиняется нашим желаниям и воле.

«Боже мой, какие банальные мысли приходят мне на ум! — воскликнула она про себя. — Можно подумать — будущее подчиняется моим желаниям».

А главное, все напрасно: Виктор не слышал ее разговора со Шкарупой. Он один не заглянул в палатку, по-прежнему сидел возле костра. Никто больше не подкладывал дров, но вблизи от огня еще жгло. Обугленные головни прогорали медленно, не давая сильного пламени — только жар.

После давешней недоговоренности между ними возникло отчуждение. Он как будто отдалился от нее.

«Черт подсунул еще этого Шкарупу не ко времени», — с неприязнью подумала Дора, мысленно ненавидя сейчас самоуверенные интонации его голоса, все еще звучавшие в памяти, точно наяву.

— Можно вас? — подле нее, смущенно улыбаясь, стояла Айка. — Нужно поговорить.

— Пожалуйста.

— По секрету. Ребята не должны знать, — прошептала девочка, озираясь на парней.

К их разговору никто не прислушивался.

— Обещаю не выдать тайн, — улыбнулась Дора.

— Это в самом деле очень серьезно, — заверила ее Айка и, схватив за руку, увлекла за собою.

«Интересно, о чем она собирается говорить?» — гадала Дора.

Еще утром, едва ступив на берег, она заметила на себе восторженный Айкин взгляд. Можно подумать, что девочка влюбилась в нее. Влюбилась, конечно, не так, как Владька. Того легче понять. У многих мальчишек в его возрасте состояние бескорыстной влюбленности, чуть ли не потребность. Просто Владьке не повезло — у него не было выбора. Влюбиться он мог либо в свою начальницу, либо в таборщицу. Но Лиза занята, и ничего другого ему не оставалось. Кстати, сейчас он искоса нет-нет да и взглянет на Айку. Мальчишка, разумеется, по-прежнему верен Доре, но совсем подавить интерес к новой симпатии ему не просто.

Наверное, в Айкиных глазах Дора была чуть ли не героиней: последней покидала затопленный остров, как капитан тонущего корабля. Тайга, геологи — все это в Айкином возрасте выглядит романтично, заманчиво. А тут ей еще в роли начальницы предстала молодая женщина. Девочка ведь не знает, в какой растерянности, даже в отчаянии находилась Дора вчера. Влюбленными глазами ловила одни красочные, внешние приметы: откинутую на плечи сетку накомарника, брезентовую штормовку, полевую сумку, чехол с компасом, пристегнутый на поясе… Эффектно. Не так уж трудно ввести в заблуждение подростков. А случайная эта встреча может определить Айкину судьбу: скорее всего девочка надумала поступить на геологический, хочет узнать подробности. За тем и отозвала Дору.

С места, где они остановились, хорошо просматривался остров. Ельник по-прежнему стоял в воде. Дождь не мешал, и сейчас можно было рассмотреть натащенные течением ветки и травяную ветошь. Уровень воды не изменился. Теперь уж вряд ли будет прибывать. Так что палатки не затопит. Это порадовало Дору. Как-никак, а на острове осталось отрядное имущество: спальные мешки, часть аппаратуры, снаряжения… Небось там сейчас рыскают ошалелые бурундуки, подбирают хлебные крошки.

Айка, похоже, не решалась перебить ее мысли. Дора поощрительно улыбнулась.

— Один малюсенький вопрос, — начала Айка и недовольно перебила себя: — Не малюсенький, а очень серьезный. Всегда я глупости горожу.

Дора невольно рассмеялась. Очень уж забавно у нее получилось, как будто и впрямь спорили двое: начала одна, а вторая не согласилась, перебила.

— Оля, моя подружка, которая в матроске, — пояснила Айка. — Мы вместе учились. Потом она вышла замуж. Вообще-то в школе мы не дружили, а теперь… Мне ее жалко.

— Почему?

— Не везет ей. По-глупому замуж выскочила — через полгода разошлась. Теперь снова собралась.

— Замуж?

— Угу, — грустно подтвердила Айка.

— Возможно, на этот раз она будет удачливей, — сказала Дора, не зная, куда клонит Айка и что еще тут можно посоветовать. — Она ведь старше тебя.

— На два года. Только она глупая. Вы, пожалуйста, не смейтесь. Это правда.

— Не обращай внимания. Я не над тобой смеюсь и не над Олей. В жизни многое кажется забавным со стороны.

— Понимаете, он ей предложение сделал. Она и растерялась. Сама заверяла: «Ни за что больше. Хватит — поумнела», — а от первого комплимента растаяла. Он же не всерьез, я вижу его насквозь. У него семья, двое детей, — выпалила Айка.

— Серьезное препятствие, — согласилась Дора. — Но мне кажется, у Оли будет время самой подумать и взвесить.

— В том-то и дело — нужно немедленно решать.

— Вот как! Выходит, и жених здесь же?

— Жених, — по-взрослому скорбно усмехнулась Айка. — Он же просто обманывает. Встретилась дура, он и обрадовался. Он и на вас смотрит так… Противно! Обыкновенный пошляк и прилипала.

Теперь Дора догадалась, о ком идет речь. Айка верно определила: «прилипала». Именно к этому сорту мужчин Дора и отнесла бы Ступова за прилипчивый паточный взгляд. Может, она и несправедлива к нему. Нельзя судить о человеке по беглому впечатлению. Но очень оно совпало с Айкиным мнением.

— Ты считаешь: я могу помочь Оле?

— Вас она послушает, — убежденно заверила Айка. — Со мной разговаривать не хочет. Я позову ее.

— Так сразу? Но я совершенно не знаю, что сказать.

— Ну, пожалуйста, придумайте что-нибудь, — умоляла Айка, влюбленно глядя в лицо Доры. — Вы такая…

— Какая? — поинтересовалась Дора.

Девочка на секунду замялась. Доре казалось: чуть-чуть напрячься и можно по Айкиному лицу разгадать все ее мысли — так выразительно наморщила она лоб и сжала губы.

— Вы все умеете. Вас рабочие слушают. Они за вас…

— Ты преувеличиваешь. Слушают потому, что я у них начальник. Тебя бы назначили…

— Я бы не смогла. Никто бы меня не послушал. Да и мужчина не каждый сможет. Я позову ее. Вы побудьте.

Дора не успела рта раскрыть — Айка уже мчалась к костру.

На редкость глупое положение. Дора решительно не представляла себе, как она должна поступать. Что она может сказать Ольге? Не спешить замуж. Смешно. В конце концов Ступова она тоже не знает. Может, он вовсе не такой, каким его считает Айка и каким он показался Доре.

Айка за руку тащила упирающуюся Ольгу. Та все же шла за ней, ее лицо выглядело по-детски испуганным и встревоженным. На Дору она смотрела глазами провинившейся школьницы. Не очень-то ей хотелось выслушивать чьи-то наставления. Наконец она вырвала руку, поправила воротник кофты.

— Вот. — Айка с надеждою уставилась на Дору, будто уже достигла цели — одного появления Ольги перед Дорой достаточно, чтобы образумиться.

— Что ты молчишь? — накинулась Айка на подругу. — Выкладывай.

— Что выкладывать? — замутненные тревогой голубые глаза смотрели на Дору доверчиво, но с опаской. — Ты затеяла, сама и выкладывай.

— А я уже все рассказала.

— Оля, ты серьезно выходишь замуж… за него?

— Не знаю, — растерялась та. — Он…

— Сделал предложение, — фыркнула Айка. — Граф, барон. Она и растаяла.

— Я же тебе по секрету, — укорила Ольга. — А ты…

— Я обещала не говорить ребятам, — оправдалась Айка. — Они посулили морду начистить жениху, если будет приставать, — объяснила она Доре.

— Мальчишки! — презрительно бросила Ольга. — Им какое дело?

— А ты сама подумай: за кого идти? У него семья.

— Он разведется.

— А дети?

— Ну и что? У нас тоже будут дети, — Ольга внезапно покраснела, отвела взгляд.

— Сколько тебе лет? — спросила Дора.

— Девятнадцать.

— О! Я думала меньше.

— Мне всегда меньше дают. А я уже была замужем.

— Была, — подтвердила Айка. — И тоже по-глупому. Не представляю, как можно втюриться с одного взгляда. Он же на пятнадцать лет старше.

— На тринадцать, — уточнила Ольга.

— Он противный. Он обманывает. Ты совсем не знаешь его.

— А сама? — внезапно перешла в атаку Ольга. — Думаешь, никто не видит?

— Ну и что? — Айка даже язык прикусила — спохватилась: так можно было и выдать себя. — Это неправда.

— Правда! Мне-то все равно. Теперь все равно. Вначале я посматривала на него, — призналась Ольга. — А он обыкновенный мальчишка. Только очень длинный.

— Никакой он не мальчишка, — возмутилась Айка. — Видела, как он на плоту переплывал.

— Витяня тоже переплыл. Его ты считаешь мальчишкой.

— Витяня совсем другое.

— У тебя глаза на Витяню другие. Оба они мальчишки. У обоих одни плоты на уме. По-моему, даже лучше, когда мужчина старше жены. Когда оба дети, ничего путнего не выйдет. Поверь мне.

Чувствовалось, что Ольга повторяет слышанные от кого-то зазубренные истины. Не столько уже для Айки и Доры говорит, сколько внушает самой себе.

Весь Айкин замысел провалился. Напомнив про Антона, Ольга выбила козыри у нее из рук. Сама перешла в наступление, принудив Айку защищаться.

— Других учишь жить, а сама…

— Что сама?

— А то. В одного влипла, а двоим головы закружила.

— Кому еще?

— Кому, — передразнила Ольга. — Будто не знаешь.

— Очень нужно было.

— Витяня, тот гордый, виду не покажет: он видит, на кого ты лупишься. А этот, конюх, совсем малявка. Смешно. Взглянуть на нее не смеет. Она и рада.

— Ты сочиняешь. — Айка окончательно растерялась, не знала, куда девать глаза.

«По умишку обеим вам в куклы еще играть, — подумала Дора. — Хотя у Оли и есть кой-какой житейский опыт».

И еще Дора поняла, что хотя Оля и не принимает всерьез этих «мальчишек» и «малявок», но ревность к Айке мучает ее. Обе они сейчас за спором позабыли про Дору.

— Ничего не сочиняю. Ты это прекрасно знаешь.

— Все же ты не спеши, Оля, подумай, — прервала Дора их затянувшуюся перебранку.

— А я и не спешу. Айка взбаламутила.

Не сговариваясь, медленно пошли к костру. Айка доверчиво висла на Дорином плече, ласкаясь к ней по-кошачьи.

— Вы, пожалуйста, не верьте ей. Оля с досады наговорила, — нашептывала она. — Все как есть навыдумывала.

— И про Антона тоже? — шепотом же спросила Дора. — В него не грех влюбиться, мне кажется, он славный парень.

— Правда?! — зарделась Айка.

— Конечно.

— Я тоже так считаю, — доверчиво призналась девочка. — Только он… — Она понурила голову. — Просто я глупая. Хочу быть умной, а все время срываюсь.

Вертолет появился внезапно: когда его увидели, он шел на бреющем полете уже над протокой. Овальная застекленная кабина, напоминающая стрекозиную голову, взблескивала разноцветными отражениями. Никому не удалось разглядеть пилота и пассажира, сидящих внутри. А еще через мгновение вертолет заслонили сосны. И только тут из надсадного речного гула отчетливо выделился новый звук — рев авиационного мотора. Но он быстро растворился в общем шуме.

Все помчались на берег. На фоне сопок не просто было различить крохотную козявку с мельтешащими лопастями. Возле ущелья «МИ-1» начал разворот, временами сливаясь с затененными скалами. Назад он прошел по створу главного русла, вовсе неслышимый и скрытый от глаз высоченными елями. Из кабины должны были хорошо видеть палатку, поднятую на сваях. Видимо, они сейчас недоумевали, куда подевались люди?

Потом вертолет так же внезапно, как и в первый раз, возник в створе левой протоки. Шел совсем низко, воздушный вихрь от лопастей срывал макушки волн. Однако ни пилот, ни Шкарупа, сидящий позади, не замечали людей, прыгающих и размахивающих руками на берегу — оба напряженно всматривались в другую сторону.

Людей на берегу с вертолета увидели только на третьем заходе. Да и то лишь потому, что Виктор, который остался у костра, дал сигнал. Черный смолистый дым столбом взвился над лесом и привлек внимание. Вертолет сделал еще несколько кругов. Видно было, как от него отделилась длинная бумажная лента. Ветром ее немного отнесло, и она повисла на дереве. Парни полезли за нею. Вертолет еще раз прошелся над лагерем — пилот и Шкарупа хотели убедиться, что ленту подобрали, — и, набрав высоту, удалился. Потерялся из глаз на фоне дальних сопок.

Бумажную ленту принесли Доре. На одном ее краю крупными неровными буквами было нацарапано:

— Ур-ра!!! — дружно закричали парни, когда Дора вслух прочитала записку Шкарупы.

— С голоду теперь не околеем.

Радовались не столько самим продуктам — голод пока и не угрожал им по-настоящему, небольшие запасы у туристов еще были, да и в зимовье кое-что осталось, — сколько ожидаемому приключению.

Вскоре вертолет появился снова, сделал несколько кругов. Пилот высматривал удобное место. Облюбовал небольшую прогалину среди леса, примерно в двухстах метрах от палаток, выше острова. Склон здесь положе и незаметно переходил в пойму. Но и тут зависнуть можно было только над лесными макушками. Опуститься ниже пилот не рискнул. Стоило чуть колыхнуться, и можно рубануть хвостовой лопастью по веткам.

Вертолет убавил скорость и ненадолго завис, слегка покачиваясь на одном месте, будто балансируя на невидимой опоре. Снизу было видно, как пилот, ни на секунду не выпуская рычагов управления, что-то говорил Шкарупе и сам беспокойно покашивал глазами в стороны — не зацепить бы лопастью острую сушину. Справа открылась дверца, из нее вывалился сначала мешок, потом ящик. Остальное Шкарупа не успел сбросить — вертолет, накренив нос, рванулся вниз по долине. Казалось, неподвижное шасси вот-вот коснется макушек сосен.

Наблюдая за пилотом и Шкарупой, Дора лишь краем глаза видела, как туго наполненный мешок шмякнулся о каменистую землю, подпрыгнул точно мячик, лопнул по шву — из него по сторонам разлетелись хлебные буханки. Вслед за ним грохнулся тяжелый ящик — шрапнелью посыпались консервные банки. Резко запахло мясной тушенкой. Дощатый каркас, накрепко перевитый проволокой, бесформенной грудой полетел вдогонку за банками.

Во второй заход сбросили остальное: два брезентовых мешка и еще один ящик. На этот раз байки были поменьше. К терпкому тушеночному аромату примешался слабый запах сгущенного молока.

Убытки получились не столь уж велики, как думала Дора. Полопались далеко не все банки — большей частью только помялись. Да и в тех, что разорвались при ударе не вся тушенка погибла. Выскребли в миски.

— Хватит на ужин и на утро, — прикинула Лиза.

— За одну ночь не испортится.

Еще меньше пострадало сгущенное молоко. Разорвались всего шесть банок из сорока восьми.

«Хоть туристы не пострадают из-за нас», — подумала Дора.

— Что-то шуршит, — из мешка с вермишелью Владик извлек стопку бумаги, перевязанную шпагатом.

— Должна быть накладная, — сказала Дора.

Накладной не оказалось — была очередная почта: газеты и письма. Газеты сразу же расхватали. Дора раздавала письма. Два пришло на имя Карпунина, по одному Владику и Миньке. Пятое сунули в кипу, должно быть, впопыхах — чужое.

— И адрес не наш. Какой-то разъезд, — удивилась Дора. — Ошиблись.

— Никакой ошибки, — Ступов выхватил письмо у нее из рук. — Кажется, вам — сказал он разочарованно, отдавая мятый конверт Путинцеву. — Там еще телеграмма — кому?

— Тоже на разъезд, — поразилась Дора.

— Мне! — через ее плечо нетерпеливо заглянул Ступов.

Руки у него тряслись, он не вдруг развернул бланк. Текст был написан от руки чернилами — на разъезд телеграмму передавали по железнодорожному телефону — буквы сильно размазались и отлиняли. Невольно все притихли. Ступов долго бессмысленными глазами глядел на бланк, будто разучился читать. Потом его словно взорвало — облапил ручищами Дору, громко чмокнул в щеку.

— Спасительница! — воскликнул он.

Сграбастал Ольгу и закружил у костра. Та в упор смотрела на него удивленными и счастливыми глазами. Парни расступились, освободили место, начали в такт похлопывать ладошками. Одна Айка смотрела на танцующих неприязненно. Витяня метнулся в палатку.

— Гитару принесу!

Но гитара не понадобилась. Ступов запыхался, упал на валежину. Лицо у него совершенно размякло в блаженнейшей улыбке.

— Кончилась музыка, — объявил Витяня, показывая гитару. Гриф у нее отклеился и держался на одних струнах.

Витяня пробарабанил костяшками пальцев по корпусу — звук получился глухим, надтреснутым и печальным.

— Отмучилась, — сказал Антон.

— Эх, братва! — Ступов не совсем еще отдышался, и голос у него сорвался, закончил он негромко и сипло: — В ресторан бы сейчас завалиться — всех бы вас упоил.

— Сын? Дочь? — поинтересовался Путинцев. Сам он все еще с недоумением разглядывал конверт, не решаясь вскрыть.

Ольга перестала улыбаться, ожидая ответ Ступова.

— Ни! — протестующе поднял руку тот. — Пацанов хватит — двое есть. Читайте, — сунул он телеграмму Путинцеву. — Читайте!

— Отпуск кончился, здоровье прекрасное. Ильин, — прочитал тот.

— Что, задал загадку? — торжествовал Ступов, обращаясь к парням. — А то выдумали — Карфаген.

— Шифровочка, — первым сообразил Антон.

— Вот именно, — поддакнул Ступов.

— Пришла желанная весточка — так надо понимать?

— Точно так. Кончилась моя ссылка.

— А как же лечение? — спросил Каберов.

— Дома баба долечит.

Ольга насупила брови, впилась взглядом в Ступова. Тот ничего не замечал.

— Климат и у нас, дай боже. Меня из Сибири надо калачом выманивать. Развернуться мы и у себя сумеем. Руки бы только не были связаны. Плюнь-ка вы, братцы, на свои плоты — идите к нам, — неожиданно обратился он к Антону и Витяне. — Всех возьмем. Хоть на два месяца, хоть на год.

Витяня от неожиданности развел руками.

— Вот уж где не думали вербовщика встретить.

— Вы спрашивали, в чем смысл жизни? — разулыбался Ступов.

— Витяня, уши топориком, — воскликнул Антон. — Сейчас узнаем.

— Нет, братцы. Чего не знаю, того не знаю, — признался Ступов. — Такой вопрос — почешется и перестанет, с годами. Размышлять некогда — жить надо. Обо всем думать, извилин не хватит…

— Выходит, вопрос все-таки был?

— А у кого их не было — проклятых вопросов? Нам ведь тоже когда-то было по двадцать лет, как и вам. Пустое все это. Вопрос пусть остается на повестке — когда захочется, думайте. А сейчас решайте дело: я серьезно говорю. Обстановка такая: всемирных масштабов не будет, у нас дело конкретное — скотный двор расширяем. Работы не на один год. Мир будете перекраивать на досуге. Это не по моей части. Мне бы хозяйство перестроить.

— И ничего в этом зазорного нету, — поддержал Каберов. — Хозяйство начинается с простого.

Неожиданный поворот разговора завлек всех. Доре ясно было одно: все они продолжали спор, начатый раньше. Необычная для серьезного диспута балаганная обстановка позволяла высказывать мысли как угодно, с иронической усмешечкой, с ухмылкой. Один только Путинцев незаметно удалился в сторону со своим письмом.

— А на кой ляд городить огород, если Карфаген все равно будет разрушен? — насел на Каберова Витяня.

— Так рассуждать — ничего не нужно делать. Сидеть сложа руки?

— Зачем же, — видимо, Антон не был таким максималистом, как рыженький. — Тот, древний карфагенянин, чем-то же еще связан с жизнью. Для него она не стала прошлой — была настоящей. Он узнал, что через тысячу лет про него забудут. Но через десять, через двадцать будут помнить. Если он предаст своих, имя его проклянут. Наверное, для него это страшнее. В то, что Карфаген будет разрушен, он все равно не поверит.

— Выходит, согласны, — по-своему истолковал Ступов. — С утра двигаем на разъезд. Аванс обещаю твердо, но только на месте, когда приедем: проезд и всякие там командировочные. А завтра ноги в руки — и пошли километры считать.

Голос прозвучал неожиданно. Все обернулись.

За общим разговором никто не услышал, когда человек подошел к костру. Это был Шкарупа.

При всеобщем молчании набил трубку, выхватил из костра уголек и раскурил. Парни внимательно изучали амуницию, навешанную на него. Кожаную куртку перекрещивали ремни от бинокля, планшетки и фотоаппарата. Слева на брючном ремне висели охотничий нож в добротных ножнах и горный компас в кожаном чехле, правое бедро внушительно оттопыривала пистолетная кобура.

— Нам бы это добро. На всех хватит, — позавидовал Витяня.

— Никитин докладывал, что у вас небольшой отряд, — повернулся Шкарупа к Доре.

Витянина манера насмехаться не понравилась ему, он торопился внести ясность, дать понять, что шутки не очень-то и уместны: как-никак появился начальник экспедиции.

— Нас пятеро. Здесь туристы и… — замялась Дора, не зная, как определить остальных.

— Отпускники, — подсказал Антон.

— И прочие ветераны, — добавил Витяня.

— Не ожидал застать такой компании.

— Вас тоже не ждали, — сказала Дора. — Я думала, вы уже к базе подлетаете.

— Так бы и было. Сделали последний заход — присмотрели площадку. В километре отсюда. Сесть, правда, нельзя — зависли над отмелью. Пришлось выпрыгивать в воду.

Дора невольно посмотрела на добротные кожаные сапоги, туго облегающие ноги Шкарупы по самые бедра. Представила, как вертолет снизился над залитой поймой, как Шкарупа на глаз оценивал глубину и силу течения. Все же это чуть ли не подвиг — выпрыгнуть с подвеса в незнакомом месте. Не всякий рискнет.

— Чаю не хотите? — спросила Лиза.

— Спасибо. — Шкарупа мельком взглянул на таборщицу, снова повернулся к Доре. — Вертолет пошел на заправку. Вернется часа через два. Готовьтесь — полетим на базу.

— На базу? — опешила Дора. — Но…

Всех причин, почему она не может так вот, вдруг, бросить отряд и улететь, все равно было не объяснить. Во-первых, на острове остались палатки и прочее отрядное имущество, во-вторых, двое рабочих сидят на другом берегу, на участке — там несколько шурфов и канав не задокументировано. Но главное, отчего она не готова была к столь внезапному исходу, — это неопределенность, недоговоренность в их отношениях с Виктором. Если она сейчас улетит со Шкарупою… Но вместе с тревогой и нерешительностью ее захлестывала радость: через несколько часов она может увидеть Алешку. От нетерпения заныло в груди. Непроизвольно поглядела на часы, засекая время.

— Собираем всех начальников отрядов, — объяснил Шкарупа. — На совещание. Часть людей от вас передадим Селиванову.

Он пристально глядел в Дорино лицо, видимо не понимая ее состояния:

— Похоже, вы не очень обрадовались встрече?

В словах и в тоне, каким он спросил, ей послышались растерянность и беззащитность. Дора удивилась: блистательный внешний вид Шкарупы не соответствовал этому новому представлению о нем.

— Вы очень неожиданно появились, — сказала она.

— И всех заинтриговали. Я насчет аванса, — пояснил Антон. — У вас есть деловые предложения?

— Есть, — бодро воскликнул Шкарупа, изучающе оглядывая парней. — Работа рядом — вертолет доставит к месту за полтора часа. Если не ошибся, вас вербуют в колхоз на стройку. Дело стоящее. Но и у нас работа настоящая.

— Небось золотишко добывать, — предположил Витяня.

— Ну, золото, не золото, а металл тоже ценный. Пока не добывать — только разведывать. Да вам это ни к чему знать. Работа не сложная. А в людях нуждаемся — вертолета не пожалеем. Если свяжемся с базой партии, можно заказать большой вертолет — к вечеру будете на месте. Сколько их тут? — опять обернулся к Доре.

— Трое парней, две девушки.

— Вот так да! — Антон даже прицокнул. Больную руку он держал в кармане, бинтов не было видно.

— А что? Мне это начинает нравиться, — высказался Витяня. — Люблю, когда есть выбор.

— Думайте, решайте.

— А чего думать. Я согласен. — Герка набычившись смотрел на Витяню и Антона. — Все равно поход вверх тормашками. А где вкалывать, мне безразлично, платили бы гроши.

— Гроши будут, — поощрительно улыбнулся Шкарупа. — У нас прогрессивка. В партии у Селиванова, — пояснил он для одной Доры. — Будет работа — будут и гроши.

— Работы не испугаюсь, — заверил Герка, глядя на свои руки.

И сразу все невольно обратили внимание: парень он коренастый, крепкий для своих лет, мускулатурой не обижен.

— К вам, товарищ начальник, один вопрос.

— Хоть два, — разрешил Шкарупа.

— Какая у вас работа? У геологов мне не приходилось.

— Работа? Землю ворочать, вгрызаться в недра. Канавы, шурфы копать. Дело нехитрое. Инструмент, проще не бывает — лопата и кайла. В партии есть и механизмы, но рабочие нужны на дальнем участке. Науки большой не потребуется. Сила и сноровка. Ну, а этого вам не занимать, — подольстил Шкарупа. — Сейчас, правда, ручная работа не всех прельщает. Не каждый способен пойти в рукопашный бой.

— И у вас тоже бои? — спросил Антон.

— Точно. Ближний бой, рукопашный. Смело можно называть себя солдатом.

— Лестно.

Шкарупа не уловил иронии.

— Разведочный участок — та же передовая, — продолжал соблазнять он. — Даже и внешнее сходство есть. И, как на фронте, выдерживают и побеждают только те, у кого колени не трясутся. — Он посмотрел на часы. — Рация у вас где? Скоро сеанс. Нужно связаться с Никитиным.

— Анатолий! — позвала Дора.

Карпунин вскочил с усердием и поспешностью новобранца, довольного своей ролью.

— Прошу, — жестом пригласил он начальника экспедиции в палатку. — Рация здесь.

— Дора Онисимовна, вы тоже будете нужны, — сказал Шкарупа.

Дора неохотно прошла вслед за ним. Карпунин приготовился включить приемник, Шкарупа удержал его.

— До начала сеанса время есть. Мне нужно поговорить с Дорой Онисимовной наедине. С рацией обращаться умею, если она исправна. Оставьте нас.

Путинцев ушел от костра сразу, как только появился Шкарупа: хотел без свидетелей вскрыть и прочитать письмо. На конверте он узнал Людмилин почерк. В почтовом отделении не позабыли про заявление — переадресовали письмо на разъезд, как он просил.

Это лишь сидя у костра воображалось, будто в лесу уже сухо. Правда, на склоне под соснами, где не росло кустарника и высокой травы, можно было идти, не промочив ботинок. Но в тенистой чаще на траве и листьях столько еще держалось воды — чуть шевельни ветку, окатывало холодным душем. Солнце то выглядывало, то скрывалось, но голубизны среди туч возникло много. Путинцев был уверен: ненастье закончилось. Все предыдущие дни он задыхался, потел, постоянно испытывал беспричинный страх и гнет. Теперь дышалось легко. До того легко, что невольно манило припустить бегом. А он уже и не помнит, когда бегал в последний раз, если не брать в расчет коротких пробежек к автобусной остановке.

Мысль о предстоящем завтра походе тоже радовала. Он решил присоединиться к туристам. Лечение все равно не пойдет ему впрок. А о том, что парни с утра хотят идти на разъезд, он слышал из разговора.

Конверт вскрывал с невольным страхом: ничего хорошего он не ждал от Людмилиного письма. И не ошибся.

Путинцев невольно схватился за грудь. В ушах раздался нудный, тягучий звон, к горлу подкатила тошнота. Скоро он оправился, взял себя в руки.

«Ложь, ложь, ложь! — мысленно повторял он. — Этого не было».

Два раза перечитал письмо. Людмила сообщала подробности своей давней измены. Кое-что совпадало. Помнится, он уезжал в командировку, а у соседей — он и Людмила жили тогда в коммунальной квартире — проездом не то с Камчатки, не то с Сахалина останавливался родственник, долгорукий верзила, кажется, механик или радист с краболовного судна, шумливый, общительный, напичканный всевозможными морскими байками. Но чем пристальнее вчитывался Путинцев, тем больше убеждался: историю Людмила сочинила наспех. Очень уж она переусердствовала в подробностях — было их чересчур много. Видимо, она не очень надеялась, что он поверит ей на слово. Приплела даже черную кошку, которую морячок будто бы любил нежить у себя на коленях. А никакой черной кошки в коммунальной квартире они не держали. Вовсе не кошку, а кота завели, получив однокомнатную секцию. Взяли его небольшим котенком специально, «чтобы в доме водилось счастье» и забава для подрастающей Айки. Так что с кошкой Людмила дала осечку, память подвела ее. Даже, если у нее и был роман с кем-то, кто любил ласкать черного кота, повлиять на Айкино происхождение это обстоятельство никак не могло — та уже ползала по квартире на четвереньках. А скорее всего и не было никакого романа.

Да и походила Айка не на случайного проходимца с длинными и нескладными руками, а на него, на Путинцева. Это подтверждали все, кто видел их вместе.

У Людмилы хватит ума преподнести свою пошлую выдумку Айке. Людмила сама может поверить в ею же сочиненную историю — фантазерка она отчаянная. Хорошо, что письмо не затерялось, попало к нему. Теперь Путинцеву предстояло чертовски щекотливое дело — подготовить Айку. Нельзя допустить, чтобы «новость» обрушилась на нее вдруг. Чего доброго, Айка поверит. Лучше, конечно, но вовлекать ее в эту грязь, а написать Людмиле, растолковать, что нельзя шутить подобными «откровениями» — для Айки история может обернуться трагедией. Но разве Людмила поймет.

Письмо тут не поможет. Путинцев даже хлопнул себя ладонью по лбу: как он мог подумать такое? Единственная возможность достичь чего-то — самому встретиться с Людмилой и попытаться убедить ее. Не очень хотелось ему вступать в переговоры со своей бывшей женой, но другого выхода он не видел. А за то время, пока он будет находиться рядом с дочерью, исподволь намекнуть Айке, предостеречь ее, чтобы она не сделала опрометчивого шага — от нее ведь тоже всего можно ждать. Но сделать это нужно как можно деликатнее, не говоря ни одного худого слова о матери. Задачка!

И вообще, за эти три-четыре дня, пока он будет рядом с дочерью — пока будут идти по тропе, ехать в поезде, — нужно вернуть Айкино расположение. Если это еще возможно… Она ведь уже никогда не посмотрит на него прежними, наивными глазами. Интересно, каким она воображала его? Этаким мудрым вдохновенным подвижником. Подвижником чего? Ну хотя бы искусства, и вообще, добра, справедливости… Разве этого мало? Что же ему Эверест было штурмовать? Разве в его привязанности, в его любви к ней была хоть капля корысти? Не ради же себя старался он развить ее вкус, пробудить любознательность? Дело в том, что он прекрасно знал Людмилу, догадывался, каков отчим, — и всего лишь исправлял ошибки в ее воспитании. Все же он не чужой ей.

Конечно, он появился перед Айкой в выигрышной роли, в этаком романтическом ореоле. Она была в таком возрасте, когда детей манит все таинственное, необычное. Она уже прослышала о том, что где-то существует ее другой, настоящий отец, ничуть не похожий на Николая Петровича. И еще не зная, не видя его, представляла его себе человеком исключительным, необыкновенным. Ослепить ее было не так уж трудно. Но он же ничего, решительно ничего не хотел для себя. Просто не мешал ей сотворить из себя кумира. В чем его можно упрекнуть? При чем здесь суд? За что его можно судить?

«И верно, почему это я все время оправдываюсь? Перед кем? Кто и в чем может обвинить меня? Не преступник же я на самом-то деле!»

В пустой палатке было просторно. Шкарупа оседлал длинный зеленый ящик из-под рации, поудобней переместил у себя на боку бинокль и планшетку. Дора устроилась на чьем-то скатанном спальнике. Крепкий запах стланиковой хвои заполнял палатку. От него вначале даже душно показалось.

— Все разрешилось наилучшим образом. — В сумраке плохо видно лицо Шкарупы, можно только догадаться по голосу, что он улыбается. — Так сказать, незапланированная удача: крохотная, но все же удача. Представляете: у Селиванова дым коромыслом, а работать некому. Умудрились растерять лучших горняков. В начале сезона заработков не было — народ разбежался. Банальная история: хороший геолог — липовый организатор. В няньке нуждается. Приходится вербовать хоть кого-нибудь на первый случай.

— Вы превосходно разрешаете любые затруднения.

— Ценю вашу иронию. Разумеется, не дело начальника экспедиции вербовать канавщиков. Но если подвернулся случай — грех было упускать. Да, честно говоря, не освоился я еще в новой роли. Трудновато с непривычки — все время срываюсь.

— Освоитесь. Только насчет этих парней вы рано поверили в успех. — Дора, как и Шкарупа, говорила вполголоса, так, чтобы за палаткою их не могли слышать.

Оба ненадолго затихли. У костра продолжали громко разговаривать.

— Я на него не в обиде, — говорил Ступов. — Вертолетом кого хошь можно соблазнить.

— Я по-русски сказал: ни к вам ни к нему не собираюсь.

— Почему?

— Партизан он, — определил Витяня.

— Почему партизан? — удивился Герка.

— Ремней понавешал на себя, как на сцене.

— Ишь, критиканы, — прошептал Шкарупа. — Уже и осудили.

— Брось ты, — пробасил Герка. — Пускай обвешивается чем хочет. У него — прогрессивка.

— У нас почище прогрессивки — аккордная плата, — посулил Ступов.

— Как хочешь, — Витяня, должно быть, обращался к Герке. — Хватай прогрессивку. Мне тошно стало, когда он про рукопашную загнул. Дешевка. Он бы еще про фашистов вспомнил: удар кайлой — убитый фашист. Не забыл, Антон?

— Удалого? Еще бы. Впечатлительные речи держал, большой мастер был. «Перетащите бревно — считайте фашиста уничтожили». «Война давно кончилась», — напоминаем. «Фашисты остались», — подбадривает.

— Кто это? — рассмеялся Ступов. — Грешен: было время и я тоже напоминал про фашистов, даром что войны не нюхал. Надо же было чем-то работяг подбадривать. Теперь другое дело, теперь стимул — денежки.

— Вы опять про стимул, — вступил в разговор Каберов. — Для вас тоже деньги главное?

— Да уж не липовые фашисты, — не дал ответить Ступову Витяня. — Это, когда мне было одиннадцать лет, я мог палкой хлестать крапиву, а воображать себя кавалеристом. В двадцать лет в куклы не играю. Увольте.

— А те самые бревна, которые были фашистами, — пояснил Антон, — но его же головотяпству не на том месте сгрузили — пришлось на себе перетаскивать.

— Вы только плохое во всем ищете, — укорил Каберов. — Мы так не рассуждали. Приказано — делали.

— Похвально.

— Нечего ухмыляться. Когда нужно было рассуждать, умели и рассуждать. Глубже смотрели: не только виноватых искали, но исправляли ошибки, если кто допускал.

— Мы тоже исправили: перетаскали бревна. Противно только, когда тебя за недоумка принимают.

— Каюсь, недооценил я этих туристов, — шепотом признался Шкарупа. — Тут другой подход нужен, а я на старую, испытанную терминологию налег. Принял их за романтиков.

— Романтики тоже не все дураки, — заметила Дора.

— Согласен. Ну да бог с ними. У меня к вам серьезный разговор.

— Я слушаю вас.

— Что-то очень уж мы официальны.

— Наверное, так лучше.

— Вы перестали доверять мне. Не понимаю: почему?

— Вы теперь начальник экспедиции.

— Это ничего не меняет. Вы давно изменились. Я так и не понял, какая кошка пробежала между нами. Вы даже не захотели увидеться.

— Считайте это женским капризом, — подсказала Дора.

— Вы и теперь не хотите объяснить.

— Нечего объяснять, поверьте. Вы давно с базы?

Она нарочно задала этот вопрос: надеялась, что он вспомнит про Алешку. Слышал же он о нем на базе. Не мог не слышать. Ей не терпелось узнать хоть что-нибудь о сыне. Но Шкарупа не вспомнил.

— Вчера. Рассчитывал увидеть вас еще вечером — погода помешала. Ночевали на разъезде.

Он немного помолчал, ожидая, не скажет ли она чего-нибудь. Дора тоже молчала.

— Я к вам не с пустыми руками, — сказал он. — Хочу предложить перевестись к Селиванову, возглавить тематическую группу. Интересное, нужное дело, к тому же соберете материал для кандидатской.

— Обойдусь без ученой степени.

— Нет-нет! Вначале подумайте. Я не тороплю. Это вы говорите в запальчивости. Ученая степень никому не повредит.

Помешал Карпунин — появился у входа в палатку. Подошло время выходить на связь.

О чем говорил Шкарупа с Никитиным, Дора не слышала.

— Буду нужна, позовешь, — сказала Дора Карпунину и вышла из палатки.

Последние полчаса, с тех пор как появился Шкарупа, Дора находилась в постоянном внутреннем напряжении. Редко еще когда приходилось ей, как сейчас, придирчиво контролировать себя, свои поступки, каждый жест, каждое слово. Точно она вдруг попала на освещенную сцену и обязана играть роль, которой, совсем не знает.

Виктор сидел у костра на старом месте. Голоса из палатки не достигали. Да он и не стал бы подслушивать — в этом она была уверена. Но пока она была наедине со Шкарупой, она ни на миг не забывала про Виктора, любое свое слово могла повторить при нем. Но это ровно ничего не меняло.

«Леший его принес, — подумала про Шкарупу. — Сидел бы на участке у Селиванова».

Дора собралась сесть рядом с Виктором, сказать ему что-нибудь значимое, обязывающее ее.

Не дал Каберов.

— Мне необходимо поговорить с вами. — Он решительно заступил ей дорогу.

Его лицо находилось почти вплотную перед глазами. Невольно она заметила, какие у него грузные, тяжелые на вид щеки. Да и вообще все лицо массивное и внушительное. Глубоко сидящие глаза смотрят требовательно, в упор.

«Интересно, этому что от меня нужно? Надеюсь, он не станет предлагать мне теплое местечко с видами на кандидатскую степень».

Они отошли немного, но ребячьих голосов у костра не стало слышно. Отсюда видно было скрытую под водой шиверу, наискось пересекающую реку выше острова. Она выделялась полосою белесых волн, рисующих кривой зигзаг от одного берега к другому. Дальний излом этого зигзага заслонял остров. Даже издали ясно было, что глубина там сейчас порядочная — вброд даже и верхом на лошади не перейти. Дождь перестал, а уровень реки не меняется — никакого спада.

— Могу я рассчитывать на вашу помощь?

— Помощь? — переспросила Дора.

— Вы одни можете повлиять на мою дочь Аиду. Вас она послушает.

— Ничего не понимаю. — Она с трудом заставила себя думать о том, что он говорил: — Какая дочь?

— Аида — моя дочь.

«Вот оно что: выходит эта девочка его дочь. Никогда бы не подумала — ни малейшего сходства».

Каберов сосредоточенно молчал, собираясь с мыслями. В любой момент Дору могли позвать к рации.

— Почему вы уверены, что она послушает меня? — поторопила она Каберова вопросом.

— Послушает, — произнес он с какой-то странной интонацией в голосе — словно бы сам удивлялся этому. — Я вижу, какими глазами она смотрит на вас.

— Какими?!

Каберов замялся, придумывая определение. Вопрос поставил его в тупик.

— Она доверяет вам.

— Возможно, — согласилась Дора. — Не знаю только почему.

— Она избалована и чересчур своенравна, — пожаловался Каберов. — Слово отца и матери для нее не авторитет, а какой-нибудь проходимец…

Дора с непроизвольным интересом наблюдала за переменой лица Каберова. Все же первое впечатление о нем, сложившееся у нее, было неверным; на самом деле он способен испытывать и боль, и страдание, и не только физически. Просто он привык владеть собою, только сейчас ему не удавалось это.

Вблизи возле берегового обрыва Дора увидела девчушку, сидящую на валуне. К ней подошел мужчина, сел рядом. Они о чем-то говорили. Расстояние было большим, и Дора не столько узнала их, сколько догадалась, кто они.

— Вы хотите с дочерью улететь на разъезд? Так я поняла? — спросила она, и нарочно отвела взгляд от сидящих вдалеке Путинцева и Айки — ей почему-то не хотелось, чтобы и Каберов увидал их вместе. Он и без того взвинчен. — К сожалению, вертолетом не распоряжаюсь. Поговорите с начальником экспедиции. Возможно он…

— Если вы замолвите…

— Нет. Этого я не сделаю, — с излишней горячностью поспешила Дора, как будто Каберов мог принудить ее. — Вы чересчур полагаетесь на мое влияние. Боюсь, что не смогу помочь вам ничем.

— Хорошо. Насчет вертолета поговорю сам, — отступился Каберов.

— А что касается вашей дочери, я тем более не стану вмешиваться. Если даже вы не ошиблись и она в самом деле послушается меня, — как я могу лезть в чужую судьбу? Я решительно ничего не знаю ни о том человеке, ни о вас.

Каберов недоуменно посмотрел на нее.

— Нынче Аиде исполняется семнадцать лет, почти четырнадцать лет фактически…

— Нет, нет, — прервала его Дора. — Я внимательно слушала вас. Но то, что вы говорите, это… это всего лишь юридическая сторона дела. Видимо, закон будет на вашей стороне. Этого я толком не знаю. Но ведь сейчас важно совсем другое. Вас тревожит ее привязанность к другому… — Дора все же не решилась сказать: «к другому отцу» — такая фраза самой ей показалась странной.

— Этот человек не брезгует ничем. Он встречается с нашей дочерью тайком, проявляет к ней всяческое внимание.

— Но разве можно осудить его за то, что он проявляет внимание к ней. Все же он не чужой ей.

— Чужой! Воспитали и вырастили Аиду мы. Он явился на готовое. Она во всем слушается его. Отец с матерью для нее не авторитет — только он.

— По-вашему, он дурно влияет на нее?

— Он мошенник! — лицо Каберова накалилось. Но даже и сквозь эту жесткую неприязнь к Путинцеву заметно было выражение растерянности — почти панической.

— Об этом не мне судить. Я ведь не знаю, почему ваша дочь слушает и признает его, а не считается с вами. Об этом вам, наверное, и следует задуматься.

— Я заставлю ее силой. Она полетит вместе со мной.

Словам Каберова не хватало убежденности: навряд ли он сам представлял, как можно заставить Айку улететь силой. И что это даст?

И вдруг, совсем на мгновение мелькнула жуткая мысль: «А что если и с Алешкой повторится то же: вырастет и потянется к… отцу?» И ей самой придется бороться за сына, остерегать его от чужой, немилосердной для нее любви. Мимолетная жалость к несчастному, страдающему Каберову кольнула ее.

— Но отчего… отчего вы сами не смогли влиять на дочь так, как влияют на нее другие?

Вопрос поставил Каберова в тупик.

— Мы подадим в суд, — сказал он.

Дора еще больше пожалела его.

— Насчет вертолета попросите начальника. Андрей Николаевич его имя, — подсказала она. — Извините. Мое срочно.

Дора внезапно сорвалась с места. Каберов изумленно посмотрел ей вслед.

— Закончили связь?

Шкарупа и Карпунин повернулись на голос.

Дора не ошиблась: Карпунин уже выключил рацию.

— Мне очень, очень нужно. — Дора умоляюще смотрела на Карпунина, пока тот настраивал приемник на волну, будто от него что-то зависело. В наушниках послышался голос Никитина — он разговаривал с другими отрядами.

Дора облегченно вздохнула. Едва Карпунин переключился на передатчик, выхватила у него трубку. От волнения забыла позывной партии.

— База, база! Пожалуйста, начальника партии. Очень прошу.

— Прием, — подсказал Карпунин. — Скажите: прием.

— Прием, — повторила Дора в микрофон.

Никитин отозвался сразу.

— Очень прошу вас, когда вы последний раз видели Алешку? Как у них?

— Только что встретил вашего сына с няней. Он молодчага — здоров и не унывает, — заверил Никитин. — Ему подарили щенка. Они теперь не расстаются — спят в обнимку. Алешка боится одного — захочет ли мама взять собачку в город. Говорит, что не бросит щенка, останется жить здесь.

— Большущее вам спасибо, — от волнения Дора едва могла говорить, боялась расплакаться. — Передайте Алеше: пусть не тревожится — собачку не бросим. Спасибо вам, — совсем уже еле слышно прошептала Дора и возвратила трубку Карпунину.

Тот выключил рацию. В палатке наступила тишина.

— Скоро вы увидите своего сына, — напомнил Шкарупа. — Полетим прямо на базу.

— Увы, без меня. — Волнение у нее еще не улеглось.

— Почему?

— Мне, даже когда вертолет прочно стоит на земле, страшно садиться. С подвеса я не решусь.

— Никогда бы не подумал. Вы же спортсменка.

— Что поделаешь.

— Я помогу. И вот он, — показал Шкарупа на Карпунина. Тот кивком подтвердил: да, он охотно поможет.

— Я не хочу, чтобы меня доставили на базу мертвой. Спросите у Анатолия, — сослалась она на Карпунина, — не даст соврать. Я и после обычного полета не человек, а труп. А тут с подвеса. Что же ты молчишь? — насела она. — Скажи Андрею Николаевичу, как я переношу полеты. Разве неправда?

— Правда, — подтвердил тот.

И хоть ей было совсем не до этого, про себя Дора потешалась над озадаченным Карпуниным. На самом деле полеты она переносила легко.

— Жаль, — огорчился Шкарупа. — Но отмель, где можно сесть, затоплена. Придется ждать.

— Вода спадет быстро.

— Не раньше, чем через двое суток, а то и через трое. Другого места для площадки поблизости не видно. Я внимательно осмотрел долину. Очень жаль, — повторил он.

Одержанная победа не радовала ее: встреча с Алешкой откладывалась теперь на неопределенный срок. Но не могла же она улететь так вдруг, не переговорив, не выяснив отношений с Виктором. Да еще улететь вместе со Шкарупой одним рейсом. Она нарочно пошла на эту небольшую ложь, чтобы ей вовсе не осталось выбора.

— Андрей Николаевич… — Карпунин немного замялся, перебирая в руках листок бумаги. Шкарупа выжидающе поглядел на него. — Заявление, — объяснил Карпунин. — Прошу, чтобы меня перевели в партию к Селиванову. — Торопливо, точно боясь, как бы его не перебили, продолжал: — Я специально готовился работать на разведке: умею документировать горные выработки как оператор и как коллектор; могу вести взрывные работы…

— Есть права?

— Есть! — Карпунин полез в карман энцефалитки.

— Не нужно. Я вам верю. Ваше мнение? — повернулся Шкарупа к Доре. — Не станете возражать, если вам дадут замену.

— Не стану.

— В таком случае напишите характеристику. Вообще, приготовьте все, что нужно. Сумму, какую он должен за питание, можете сообщить после. В бухгалтерии удержат. Как это обычно делается. Селиванову на участке позарез нужны коллектора, умеющие взрывать. Такой специалист для него просто клад.

— Хорошо. Характеристику я напишу.

Внезапно Путинцев увидел Айку. Она направлялась к берегу. Лицо у нее было заплаканно. Его она не заметила, хотя прошла всего в десяти шагах. Возле обрыва села на камень.

Осторожно приблизился к ней сзади. Айка выколупывала из земли камни и, по-мальчишечьи размахиваясь, швыряла в реку. Мутная волна мгновенно проглатывала гальку, кругов от камней не расходилось — течение мгновенно гасило их.

Лишь когда он подошел вплотную, Айка оглянулась и посмотрела на него с таким выражением, будто не узнала сразу, ей нужно было припомнить, кто это. Он молча сел рядом. Валун успел высохнуть и нагреться. Айка перестала швырять голыши, застылыми и влажными глазами уставилась вдаль, в верховье реки, где не заметно было, что вода мутная, волны сливались в сплошную рябь и сверкали на солнце ослепительно. От этого блеска небо над сопками выглядело темнее и гуще. По его плотному синему грунту сочно белели рваные облака, тающие на глазах.

Неожиданно Айка повернулась к нему. Слезинки мешали ей смотреть. Кулаками потерла глаза.

— Папа, я очень-очень люблю, — она побледнела, совсем как в тот давний осенний день, когда он открыл ей тайну: «Я твой папа».

— Это хорошо, моя девочка.

Углы ее губ болезненно вздрогнули.

— Он не любит меня, — чуть слышно выговорила она. — И никогда не полюбит — я дура и психопатка. Кто такую полюбит?

— Еще как полюбят!

— Правда? — вспыхнула Айка.

— Правда, — заверил он. — У тебя все впереди.

— Не хочу впереди, хочу — сейчас.

— Наши желания редко исполняются сразу. Нужно учиться ждать.

— Ты много ждал?

— Увы, очень.

— И всегда дожидался, что задумывал?

— Нет. Это случалось крайне редко.

— Зачем же тогда учиться ждать?

— Ты права, — согласился он. — Я сказал неточно. Нужно не ждать, а добиваться. Но прежде необходимо научиться оценивать свои силы. Потом ставить перед собой цель — и добиваться.

— А если сил мало? Если… — Айка невольно всхлипнула, но через силу удержалась, не заплакала. — Если… я все равно никогда не понравлюсь ему? Выходит, нужно оценивать себя и добиваться, чтобы полюбил кто-то другой — Витяня или Гриша?

— Но я же не об этом.

— А я об этом. Других целей у меня нет. Зачем они?

Она не удержалась, расплакалась. Он тихонько гладил ее по голове, едва притрагиваясь к пышным шелковистым волосам.

Минуту спустя Айка порывисто вскочила.

Он изумленно смотрел, как она вприпрыжку возвращалась к костру, напрочь позабыв о нем.

Впервые ему пришла ясная и трезвая мысль: Айка легко обойдется без него. Вовсе не он ей нужен, а она ему.

Это была первая характеристика, которую пришлось сочинять Доре. Неделей раньше она не задумываясь воспользовалась бы обычным трафаретом, по которому пишутся производственные характеристики: «Такой-то тогда-то окончил геологоразведочный техникум, тогда-то курсы радистов, курсы взрывников, с такого-то времени работает в партии, с обязанностями справляется, морально устойчив». Но теперь писать заведомую ложь у нее не поднималась рука. Да и сосредоточиться не давали: у костра беспрерывно шумели, разговаривали. Похоже, Шкарупа брал реванш, исправлял свой давешний промах.

— Что, други, переиграли? — обратился он к парням. — В колхоз решили. Не осуждаю, — остановил он Витяню, хотевшего что-то сказать. — Право выбора за вами. На чужую свободу не посягаю. Сам не терплю, когда мне диктуют. — Он компанейски рассмеялся. — Все мы таковы. А насчет «рукопашного боя», — с понимающей улыбкой повернулся к Антону, — согласен с вами: отжившая терминология, рассчитанная на инфантильных романтиков. Но кое на кого еще действует. Вот и прибегаем иногда.

Должно быть, Шкарупа решил не уступать парней Ступову, хотел подкупить их доверительной откровенностью. Это он умеет. Сейчас, поражаясь своей прозорливости, Дора легко разгадала его замысел. Заблуждаться Шкарупа не мог. Не такой уж ценный клад представляли собой эти трое парней для разведочной партии — одного опытного горняка не заменят. Просто хотел преподать наглядный урок тому же Селиванову. При случае сказать:

«Жалуетесь: нет рабочих? Плохо ищете».

И конечно же, не обойдется без того, чтобы кто-нибудь не подольстил начальнику:

«С вами, Андрей Николаевич, невозможно сравняться: вы в тайге не только руду находите — даже рабочих».

Шкарупа благодушно усмехнется, но, отметая шутки в сторону, скажет:

«Командируйте на вербовку изворотливых, умных людей. Не может быть, чтобы в здешних краях не найти горняков. Нужно искать. Под лежачий камень вода не течет».

Хотя сам он, конечно, отдает отчет, как не просто в середине полевого сезона найти хороших рабочих. Одни только бичи и болтаются без дела.

Из-под горы примчалась Айка. Внезапная блажь возникла у нее: накормить Пашку хлебом с солью. Чубарая охотно угощалась прямо с Ладони. Дымчатый жеребенок тоже доверчиво тыкался губами в Айкины руки. Хлеб пока еще не интересовал его он норовил поймать теплый палец.

— У вас, оказывается, лошади, — поразился Шкарупа. — Никитин не упоминал.

— Не у нас, — объяснила Дора, — у туристов.

— Вовсе не у туристов, а у них, — показала Айка на Виктора.

— У вас тут довольно пестрая компания. — Шкарупа ненадолго задержал взгляд на Викторе, будто силился что-то припомнить. Но так и не вспомнил.

— Это верно — пестрая, — подхватил Ступов. — Инвалиды, туристы и геологи.

— Вы-то какой же инвалид, — напомнил Антон. — Весточки дождались — здоровье вернулось.

— Весточка, весточкой, а подлечиться никогда не вредно. Про запас. В другой раз времени не будет.

— Насчет времени, у вас тоже горячая пора, — заметил Шкарупа.

— Особенно нынче. Строимся вовсю — небу жарко. Жаль вертолетов нету. Пригодились бы. Вертолетом вы меня доконали, — признался Ступов. — На их месте и я бы соблазнился.

— На вертолете шибко охота слетать, — сказал Витяня.

— Предатель! — Айка забыла про жеребенка, жгучим взглядом уперлась в рыжего, — Можете катить на своем вертолете.

— Айка! — чуточку повысил голос Антон. — Не кипятись. Кто вас бросил? Витяню не знаешь.

— Вон как обернулось. Выходит, один остался? — спросил Шкарупа. — А я думал: с серьезными людьми дело имею. Нет-нет, — поспешил он смягчить. — Мне вы тоже ничего не обещали, так что винить вас ни в чем не могу. Просто я посчитал: парни взрослые, самостоятельные, баловство небось надоело — захотят настоящей жизни испытать.

— Настоящая, это какая? — невинным тоном поинтересовался Антон. — Шурфы копать?

— И шурфы тоже. Только не в одних шурфах суть. Делом стоящим, полезным заняться — это и есть настоящая жизнь. Сколько можно баклуши бить? Вам просто нечаянно повезло: с настоящей жизнью нос к носу столкнулись.

— Повезло не им, а нам, — неожиданно вставила Дора.

— Нам? — переспросил Шкарупа удивленно.

— Вас я не включаю, говорю про отряд. Нас только утром на плоту переправили. До сих пор отсиживались бы на затопленном острове, если бы не ребята и не…

Дора недоуменно огляделась вокруг: Виктор куда-то исчез, его нигде не было видно.

— Затопленный остров? — Шкарупа запустил большие пальцы рук под ремень. Жест этот получился непроизвольно. — Ни о каком затопленном острове на базе мне не сообщили.

— Там никто не знал.

— Поэтому и связи с вами не было?

— Поэтому.

Шкарупа хотел спросить еще что-то — помешал Каберов.

— Я хотел бы поговорить с вами.

Шкарупа, как на назойливого просителя, недовольно взглянул на Каберова, но очень быстро сделал переоценку: на просителя этот человек нисколько не походил.

— Слушаю вас.

Каберов увлек его в сторону.

О чем они говорили, Дора не слышала, их голоса не доносились. Она уткнулась в бумагу. Писать у себя на коленях было неловко. Раз или два она невольно оторвалась — поймала на себе пристальный взгляд Шкарупы. Он внимательно слушал Каберова, не перебивая, лишь изредка произносил одно-два слова: не то вежливо поддакивал, не то уточнял, переспрашивал.

Дора перешла в палатку, чтобы не отвлекаться. Эта чертова характеристика никак не получалась у нее: сама чувствовала — пишет не то.

Шкарупа разыскал ее в палатке.

— Так-так, — загадочно произнес он, опять присаживаясь на длинный ящик из-под рации. — Кое-что для меня прояснилось. Этот странный товарищ сообщил много любопытного. Я совершенно не представлял, что тут происходило, насколько ваше положение было серьезным. Вы много пережили.

— Пустяки, — отмахнулась Дора. — Теперь уже не имеет значения — переживания в прошлом.

— А вы легко разделываетесь со своим прошлым. Завидую.

— Напрасно. Что же он вам рассказал? — На самом деле ее ничуть не интересовало это — спросила, чтобы перебить разговор: вовсе не хотелось ей перемывать их прошлое.

— Дал повод кое над чем поразмыслить, — усмехнулся Шкарупа. — У вас тут настоящая героическая эпопея совершалась. Соревнование в мужестве и подвигах. Так во всяком случае он расписал. Знаете, он чуть ли не с поясом к горлу пристал — требовал, чтобы об этом случае написали в газету.

— Вы согласились?

— Нельзя было не согласиться. Товарищ из тех, что берут за грудки. С ними лучше не спорить. — Шкарупа подозрительно оглянулся, понизил голос. — Нам еще не хватало в газете прославиться.

— Лучше без газеты, — согласилась Дора.

— И вы не хотите? А вас он, между прочим, назвал героиней. В этом я ему охотно верю. Но поскольку газетная слава ни вам, ни экспедиции — тем более! — не желательна, обойдемся внутренним приказом. Вас можно будет отметить.

— Пожалуйста, не делайте этого, — взмолилась Дора.

— Странно. Вы как будто боитесь славы?

— Хватит с меня славы. Ради бога, не упоминайте моего имени.

— Перед столь искренней и горячей просьбой не могу устоять. Обещаю.

— Он бы не вздумал написать.

— Без подтверждения газета не напечатает. Запросят у нас.

— Очень хорошо, — успокоилась Дора.

Вышла из палатки. Виктора по-прежнему не было видно. Вообще все разбрелись кто куда. Туристы, сбившись в кружок, обсуждали что-то свое. Следом за ней вышел и Шкарупа. Дора делала вид, что не замечает его.

В ближнюю возле костра сосну, с опаленной и пожелтевшей на нижних ветках хвоей, всажены два топора: один глубоко, другой только верхним углом лезвия — едва держался. Сейчас, глядя на топоры, Дора отчетливо представила себе, как много пришлось потрудиться парням вчера. Мысленно увидела их в тот момент, когда они возвращались от реки, уже связав плот. Насквозь промокшие под холодным дождем, но еще разгоряченные недавней работой, усталые и голодные. Один из них — скорее всего крепыш Герка — коротким ударом с маху глубоко вонзил топор в сочную древесину, второй — пожалуй, Витяня — мимоходом издали небрежно метнул свой топор. Вероятно, для них заметка в газете была бы наградой.

— Кстати, он сказал, что главным героем был наш же геолог, который тут случайно. Геолога он особенно превозносил. Хоть сейчас к ордену представляй.

Шкарупа подозрительно глядел на нее.

«Интересно, удается ему что-нибудь читать на моем лицо?» — подумалось Доре.

Самой ей казалось, что выглядеть она должна сейчас совершенно непроницаемой — никаких чувств не показывает.

— Орден мы, разумеется, не можем, — усмехнулся Шкарупа. — А благодарность в приказе…

— Думаю, что ему это совсем не нужно.

— Вы и за него решаете?

— Просто я немного знаю его.

— Удивительные герои пошли — от славы сами отказываются. Что ж, говорят, скромность тоже похвальное качество.

— Скромность ни при чем.

— Мне, я вижу, остается одно: объявить в приказе выговор Никитину.

— Никитину?! Странная у вас логика.

— Ничего странного. В партии вопиющее пренебрежение к элементарным правилам безопасности. Вы человек новый, неопытный, но Никитин-то стреляный волк. А он даже не подозревает ничего.

— Это моя вина. Очень вас прошу, — Дора на самом деле сильно расстроилась, — не трогайте Никитина. Во всем я одна виновата. Если уж ему выговор, тогда и мне. Пожалуйста.

— Славы не хотите, а выговор выпрашиваете. Поразительная ситуация. Хорошо. Замнем эту историю. Не могу не уважить вашей просьбы. Кстати, какое у вас мнение о своем начальнике?

— Он отзывчивый человек.

— Я имею в виду деловые качества.

— Не берусь судить. Слишком мало знаю его.

— А мне сдается, он и с людьми не умеет ладить. У него совершенно не дифференцированный подход к работникам.

— Возможно, — согласилась Дора. — Только я бы не ставила ему этого в упрек.

— Если бы он был частным лицом. Но в его подчинении находятся люди.

— В прежней партии досыта нагляделась на дифференциацию, как вы называете. Начальник к каждому имел особый подход. На производственных совещаниях других наставлял, как этого достигать. Он даже специально велел, чтобы ему докладывали о всевозможных семейных событиях, особенно у горняков и младших ИТР: у кого свадьба, у кого именины, у кого родины… Сам не гнушался, приходил поздравить.

— Что же в этом плохого? В наш век автоматики просто необходимо поддерживать человеческие отношения с людьми.

— Человеческие?.. Если бы человеческие.

— Мне кажется, он такой. Я действительно мало его знаю. Догадаться не трудно. Этот ваш камешек, а точнее целая глыба, брошен в мой огород.

— Вот уж… Почему вы решили?

— Сам прикидываю: когда я дал такой повод?

— Да вы и не должны дифференцировать. Вразрез с вашей же установкой шло бы.

— Установкой?

— Ну да. Прежде всего — забота о производстве. «А хорошо производству, хорошо и людям». Ваши слова.

— Одно другому не противоречит. Впрочем, не будем об этом.

Шкарупа через очки посмотрел вдаль на реку. Этот его пристальный взгляд напомнил ей, что прилетел он сюда ради нее — побывать в отряде всего лишь предлог, не очень даже и удачный. Видимо, и Шкарупа сейчас тоже прикидывал все это в уме — так, во всяком случае, подумалось Доре.

— У нас в запасе минут пятнадцать, — он поглядел на часы. — А мы так и не…

— Да, чуть не забыла, — прервала она его. — Вот характеристика.

Шкарупа машинально взял у нее исписанный листок. Бегло просмотрел и неожиданно заинтересовался.

— Придется переписать.

— Не по форме?

— Все-таки характеристика — деловой документ. Домыслов не должно быть. Как понимать: «В характера Карпунина не хватает каких-то черт… Он не способен сознавать свою ответственность перед товарищами… Повода для формальных придирок не дает, но работу выполняет недобросовестно?» И потом это самокритичное: «Работать Карпунин, конечно, может, но под обязательным контролем строгого и внимательного начальника. Такового у нас в отряде не оказалось».

Сейчас, когда Шкарупа вслух читал написанное ею, Доре было не по себе: в самом деле наивно и глупо.

— Перепишите. Потом отправите. Это не спешно. Только поменьше эмоций.

— Иначе не смогу. Пусть напишет Никитин. Он давно мечтает избавиться от Карпунина — даст хорошую характеристику.

— Хорошо. Не настаиваю. Напишет Никитин. — Шкарупа медленно разорвал листок на тонкие полосы. — Вряд ли Карпунин и может уехать сейчас из отряда. На нем, наверное, аппаратура числится?

— Да, конечно, — спохватилась Дора. — Об этом я не подумала.

— И я упустил из виду. На днях вам пришлют другого оператора. Если вы и правы насчет Карпунина, не страшно. В партии у Селиванова обстановка другая. Коллектив огромный. Строгий начальник для одного строптивого найдется.

Дора не ошиблась, на этот раз в интонациях Шкарупы звучала ирония. В долгу не хотелось оставаться.

— Вы помните пари в ресторане? — спросила она.

— Пари?

— Прошлой зимой, во время соревнований, когда мы вместе ужинали, — напомнила Дора.

— За кого вы меня принимаете, — в шутку обиделся Шкарупа. — Не в пример другим, я помню все. Не только ужин в ресторане.

— Не об этом речь, — Дора непроизвольно покраснела. Совсем ей не хотелось возвращаться к старой теме. — Вы тогда поспорили с одним геологом — помнится, на шампанское, — что никогда не примете экспедицию.

Он смотрел как будто мимо нее — может быть, так казалось из-за очков, — ничуть не склонный сейчас шутить. Ей даже неловко стало за свое неуместное напоминание. Но отступать было поздно.

— Вы поставили ему проспоренное?

Дора мельком уловила на себе жесткий и сухой взгляд. Перед нею на миг только промелькнуло выражение лица, которого человек обычно не показывает. Однако Шкарупа взял себя в руки. Благодушно улыбнулся.

— Я не имел права ставить шампанское без вас — вы разнимали. Так что у вас еще будет случай торжествовать над поверженным. Долг за мной.

Заминка, вызванная ее молчанием, невольно оборвала эту сцену. Шкарупа снова взглянул на часы, на небо, четким фоном заполнившее прогалы среди сосен.

— У нас совсем мало времени. Я рассчитывал обо всем переговорить на базе. Жаль, не получится. Почему бы нам пять минут — всего только пять минут — не поговорить откровенно?

Он немного подождал. Дора ничего не сказала. Выходит, и он тоже признает, что весь их предыдущий разговор, если и не совсем игра, то наполовину. Пожалуй, он еще и не освоился вполне со своей новой ролью — начальника экспедиции, допускает просчеты, сбивается. А может, другое: в этой неожиданной балаганной обстановке он и не чувствует себя начальником. Ведь если бы не рация, по которой он может отдать распоряжение Никитину или вертолетчику, так какой он начальник? Такой же как и все здесь.

— Что ж, молчание принимаю за согласие. — Он половчее переступил с ноги на ногу — шумно хрустнули новые сапоги. — У меня, собственно, два вопроса. Начну с первого: зимой я не понял, что случилось. Признайтесь, ваше поведение было ребяческим. Может, я вас обидел чем-нибудь?

— Обидели? Меня? — Дора сардонически усмехнулась — самой показалось фальшиво, ненатурально. — Таким заманчивым предложением.

— Ну, видит бог, этого я даже не предполагал. Все что угодно, только не это.

— Признаюсь — глупо с моей стороны. Ничего дурного вы не имели в виду. Гнездышко для свиданий: уют, комфорт, главное — уединение.

— Но признайтесь: в самом деле — пусть не глупо — но наивно. Мы же взрослые. Это вон ей простительно было обижаться, — кивнул он на Айку. — У нее о жизни еще книжные представления.

Дора тоже взглянула на Айку и неожиданно до боли закусила губу. Вот бы ей сейчас возвратиться в тот возраст, когда книжные представления о жизни и в самом деле еще не развеялись у нее.

— И второй вопрос. — Шкарупа сделал паузу, ожидая от нее хоть кивка. Дора промолчала. — Хорошо, признаю: предложение насчет квартиры было бестактным, — уступил он. — Хоть я не имел в мыслях ничего дурного, обидного для вас. Но… это единственное недоразумение между нами? Или было еще что-то? Или… теперь появилось?

Молчание затянулось. Дора увидела наконец Виктора. Он и Гриша появились откуда-то снизу. Позади них в поводу брела оседланная кобыла и суетился длинноногий жеребенок. Неужели Виктор уйдет не простившись?

— Вы не хотите отвечать.

— Пять минут истекли, — сказала Дора. — Потом мне нужно…

Шкарупа поймал ее за руку.

— Всего минуту. Что бы между нами ни было, давешнее предложение остается в силе. Своего слова я не нарушу. Вы возглавите тематический отряд. Будете заниматься структурами рудного поля и околорудными процессами. Тема благодатная — не вам объяснять это. От вас решительно никаких обязательств. Только согласие. За вами полная свобода действий. План работ будет только в общих чертах. Совсем без плана невозможно, вы это понимаете, — деньги нам отпустят лишь под конкретное задание, у нас не научный институт. Направление работ определите сами. Можете рассчитывать на мою помощь. Всяческую. Если потребуется. Вы должны решите это в течение трех дней. — Он поднял руку, как бы остерегая ее от опрометчивости. — Подумайте еще.

К их разговору Путинцев не прислушивался, хоть находился близко. Лишь когда Дора упомянула о программе для автомата, невольно заинтересовался. Ему показалось странным, что они говорят об этом — и удивило совпадение: женщина почти повторила мысль Антона. Впрочем, ничего особенного — мысль не такая уж оригинальная. Как и задача с Карфагеном.

Однако ему самому в двадцать лет ничего подобного не приходило на ум. Сам он в ту пору мыслил куда скованнее, чем эти мальчишки в заплатанных штанах. Трудные вопросы, какие вставали перед ним в институтские годы, кроме сугубо личных, были общими для всех и поставлены были не им, а другими. Да если бы он, к примеру, задался судьбой древнего Карфагена, его бы тут же одернули, обозвали беспочвенным идеалистом, а то и похуже. «Думай, как повысить успеваемость».

Конечно, сегодняшним парням несравнимо легче. Навряд ли кому из них приходилось на выпускном школьном вечере прятаться в темный угол, чтобы не щеголять заплатанными штанами. Они-то как раз щеголяют заплатами, а не стыдятся их. Стало быть, заплаты не от бедности — бедность никто напоказ не выставляет. Если бы тогда, в довоенную пору, Игорю Путинцеву подвернулся какой-нибудь старик Хоттабыч, первое что он потребовал бы у джина — новые шевиотовые брюки. О большем не мечтал. Где уж было задумываться о смысле жизни.

В сущности, и Антон не открыл Америки. Вопрос, которым он задался, стар, как мир. Но все же долговязый сам поставил его. Одно дело зубрить чьи-то готовые выводы, другое — пытаться думать самостоятельно. Сам-то Путинцев начал уже после сорока. Поздновато.

Все последние дни, с той самой ночи, когда его разбудил услышанный спросонья Айкин голос, ему, как некогда раньше, много пришлось копаться в себе, в своем прошлом, многое переоценить. Несколько лет он занимался лесною скульптурой и относился к своему увлечению серьезно. Сейчас стыдно было вспоминать. Вся его коллекция — корни и сучковатые кривулины — годна разве что на растопку.

В своей родне Путинцев был первым, кто смог получить образование. Родители начинали жить еще до революции, были неграмотными, с четырнадцати лет пошли работать на завод. Ничего завидного в собственной доле сами они не находили.

— Будешь плохо учиться, пойдешь мантулить, как мы, — стращали маленького Игоря.

Изо всех сил тянулись, чтобы только выучить его. Казалось, достаточно окончить институт и никакой другой цели не нужно. Институт и есть цель. Для них, пожалуй, — да. Они и добились своего — выучили, поставили на ноги. А сам-то он стремился к чему-нибудь настоящему? К цели, заданной не родителями, не кем-то еще, а самим?

Очень важная, необходимая ему сейчас мысль почти нащупывалась. Чуточку напрячь мозги — и вспыхнет.

Увы, боль в ладонях, не затихшая еще, отвлекала, мешала сосредоточиться. Он и не помнит, когда у него последний раз так же вот нестерпимо саднило ладони от простой работы. Пожалуй, когда он еще в школе учился.

В летние каникулы тетка устроила Игоря на сенокос подзаработать деньжат — она служила в конторе конного парка. Деньги ему нужны были как раз на новые брюки. В восьмом классе он сильно вытянулся, вся одежда стала не впору. Работа не сказать чтобы очень тяжелая, но изнурительная, особенно с непривычки. С утра в охотку, правда, ничего, но к концу дня он буквально тупел от усталости, проклинал и себя, и добродетельную тетку, а пуще всего свои разнесчастные штаны. Мелькала даже мысль — бежать. Плюнуть на все и задать тягу. Тошнее всего ему было слушать чужие покрики и насмешки. Все остальные в бригаде — и мужики, и парни, и мальцы-копновозы — были деревенскими, им было странно, что он не умеет запрячь коня, хомут то так, то эдак повернет, со шлеей не разберется… Хорошо запомнились ему те первые трудовые мозоли. Каким же беспомощным и не приспособленным к обычной жизни казался он сам себе.

То же самое чувство неприспособленности испытывал он сейчас. И, как тогда, завидовал деревенским мальчишкам, их особой сноровке и привычке к тяготам сенокосных будней, так теперь позавидовал дерзкой беззаботности туристов, которые укладывали свои пожитки, которым совершенно безразлично было, куда идти. Впереди у них уйма времени — итог им подводить еще рано.

«А может быть, они были правы, — подумал он о своих родителях. — Многого не загадывали, зато цели достигли — сына поставили на ноги. Так-то и ему следует ограничиться малым».

Не ново, зато всегда справедливо: «Наше будущее — наши дети».

Выходит — Айка! Все для него сходилось на ней.

Ступов буквально сторожил, когда Шкарупа и Дора закончат разговор, даже сидел по-особенному беспокойно и навостренно. Путинцев и не представлял его таким устремленным. Чуть у них подольше затянулась пауза, Ступов тут как тут — к Шкарупе.

— Андрей Николаевич… — Улыбка на лице — сочнее не бывает.

Зато и Шкарупа не устоял, улыбнулся ответно.

— В должники к вам набиваюсь.

— Что такое? — не понял тот.

— Подбросьте меня на разъезд вертолетом. Одно-единственное, крохотное местечко. — Он весь как-то ужался в плечах, наглядно давая понять, как мало места займет он в вертолете. — Пешком — три дня. Мне вот этак необходимо. — Для убедительности Ступов ногтем большого пальца чиркнул себя по горлу.

— Увы. Лишних мест не предвидится. Я, верно, заказал большой вертолет, думал троих рабочих прихватить. Два места остались, так я посулил их больному товарищу с дочерью.

Путинцев и не заметил, как подошел к ним вплотную, — оба посмотрели на него выжидающе.

— Нет-нет, — пробормотал он. — Я так.

Спрашивать ему не нужно — так ясно, кто этот товарищ с дочерью. Выходит, Каберов не терял времени даром.

— Превосходно! — Ступов явно был чем-то доволен. — А если все-таки одно место освободится, только одно, — для ясности он поднял указательный палец кверху, — вы не откажете?

— Если освободится, пожалуйста.

— Освободится. Одно освободится, — заверил Ступов.

— Пора выходить, — предупредил Шкарупа. — Нужно еще костер разжечь на берегу.

— Как пионер — всегда готов.

— Им скажите, — попросил Шкарупа.

— Николай Петрович, — громко позвал Ступов. — Приглашают на посадку.

Каберов давно ждал зова. Выл решителен и собран. Путинцев невольно почувствовал, как и у него самого напряглись мышцы, пересохло во рту.

— Аида! — прозвучал властный оклик.

Айка удивленно взглянула на отчима. Она помогала Витяне снимать палатку, распутывала засохшие веревочные узлы на колышках.

— Чего? — недовольно протянула она.

— Собирайся — полетим на разъезд.

— На вертолете?!

У Путинцева внезапно одеревенели ноги, когда он увидел восторженно вспыхнувшие Айкины глаза.

Она поглядела на ребят. На время все прервали сборы.

— Дуй. На разъезде встретимся, — сказал Витяня.

Антон и Ольга молчали. Герка навьючивал на себя рюкзак, торопился не опоздать, не отстать от Шкарупы.

— Никуда я не полечу, — Айка присела возле очередного колышка.

Путинцев перевел дух. Ступов обрадованно кинулся помогать Герке — тому никак не удавалось попасть рукой в лямку рюкзака. Вдвоем у них сразу получилось.

Каберов решительно встал позади Айки. Витяня тоже, сидя на корточках, исподлобья косил настороженный взгляд. Каберов молчал, наблюдая, как Айка мучается с неподатливым узлом.

— Аида! Я что сказал. Повторять нужно?

Айка упрямо пригнула голову, ногтями впилась в заскорузлую веревку. Каберов одной рукой за шиворот поднял ее на ноги. Веревку она не выпустила: так крепко держалась за узел, что вырвала из земли кол.

— Брось сейчас же!

— Вот еще. Не командуйте.

К удивлению Путинцева, Айка не завизжала, не закричала — выговорила спокойно, как будто и не чувствовала на себе жесткой руки отчима.

— Оставьте ее! Не смейте! — голос Путинцева сорвался на крик.

Он пытался силою оторвать руку Каберова, ощутил твердость чужих мускулов.

— Прочь! — Каберов произнес, точно выстрелил.

— Отпустите! — потребовал Путинцев сквозь стиснутые зубы. Подобной злости он и не ожидал от себя.

Кожаная куртка Шкарупы, перекрещенная ремнями, поблескивала уже вдалеке. Ступов едва поспевал за ним. Герка с рюкзаком за спиной вприпрыжку настигал их.

Айка спокойно, будто ничего не было, расправляла воротник рубашки.

— Подождите!

На таком расстоянии голос Каберова не мог быть услышан, а все же Шкарупа остановился. Замерли возле него Ступов и Герка. Путинцев подумал: услышали вертолет.

Неожиданно тревожно заряжала Пашка, сильно выгнув шею, и затопталась вокруг сосенки на короткой привязи.

И тотчас все различили устрашающий гул, который лавиной катился на них откуда-то с верховий реки.

Вешняк, запирающий створ желоба, должно быть, вышибло ливнем. Горячая вода беспрерывно текла через сруб. Пазы между бревнами на дне забило гравием. В одном углу его нанесло особенно много, точно сугроб намело. Виктор очистил сруб и долго ждал, когда пронесет взмученную воду. Было позднее утро, время на переломе между прохладой и жарой. Лесной воздух еще не напитался испарениями, не потерял кристальной прозрачности. От тишины неумолчно звенело в ушах.

Впереди был целый месяц этакой тишины. И одиночества. Месяц. Срок Виктор установил себе сам. Прежде всего восстановить то, что уже было достигнуто. Попринимать ванны, совсем не натруживая ног. Ходить только по тропе между зимовьем и источником. А когда боли затихнут, начинать понемногу тренировки. Нагрузку дозировать самому. Икры подадут сигнал. Можно будет взбираться на южный склон — под соснами всегда сухо и чисто. Кстати, вдоль опушки и на проплешинах должны появиться маслята. Хоть и не велико подспорье, но брезговать Виктору ничем нельзя. Из продуктов до конца срока едва ли хватит даже муки и соли.

На Гришу Виктор не надеялся. Тот, правда, обещал скоренько вернуться, привезти продуктов, но говорил об этом уже сидя на Пашке, готовый понукать и погонять ее нещадно, чтобы догнать туристов, с которыми ушла Айка. Вряд ли он и дома задержится, постарается сесть в один поезд с ребятами. После в городе поостынет, но сейчас ему ни до кого нет дела. Про обещание не вспомнит. Виктор и не осуждал его.

Иннокентий тоже не скоро выберет время, у него горячая пора: пока держится погода, сено заготавливает на зиму. В одном Виктор уверен: ровно через месяц Бакшеев приедет за ним. Человек он обязательный, слова не нарушит. Он бы и теперь отложил свои дела, если бы считал положение Виктора отчаянным. Соль, мука есть — живой человек в тайге прокормится. Сам Виктор того же мнения — паниковать не собирается. Немного поутихнут боли в икрах, начнет промышлять хариусов в ручье, грибы собирать, жимолость… Одного-то себя уж как-нибудь пропитает, даже и без ружья.

С тем, что жить ему предстоит в одиночестве, Виктор смирился. Но пока не привык, все чудится, будто неподалеку кто-то есть. Лежа на нарах в зимовье, он почти ощущал чье-то близкое присутствие, ничуть не тревожившее его.

Стал не спеша раздеваться. Не нагибаясь, сбросил с ног босоножки. Путинцев оставил его без ботинок, утопал в них на разъезд. А позабытые им шлепанцы годны лишь ходить по сухой тропе. Хорошо, что сапоги целы. В первое мгновение вода обожгла, показалась горячее, чем прежде. Выбрал удобную позу и затих, прислушиваясь, как тело медленно наполняется целебным теплом. Лежал не шевелясь, наблюдал за крохотными пузырьками газа, сплошь облепившими кожу.

Позавчерашний день закончился суматошно. С Дорой не успели поговорить как следует.

Глухой, быстро нарастающий лавинный рокот, шедший от реки, всполошил всех. Насколько уж за эти дни Виктор привык к реву и шуму воды, а все равно в первое мгновение оцепенел. В этом новом гуле не было зычности — он точно подминал под себя прочие звуки. Не один Виктор — все примолкли и переглянулись.

— Сверху вал идет! — догадался Гриша.

Видимо, где-то там в узкой горловине реки прорвало залом. Подпруженная вода хлынула вниз.

Кинулись на берег. Зрелище невольно захватило всех. С кручи видно было, как мутная вода накрыла остров, пошла в протоку, выравнивая недавно еще грозные буруны. Казалось, вал движется медленно, перед ним успевают еще бежать волны помельче. Он не спеша настигает их. И такая в нем жуткая уверенность в собственной силе, — ему и не нужно спешить: всему придет свой черед, ничто не уйдет от него.

Жутко вообразить, что должно твориться на острове: обе нижние палатки сорваны, не уцелел и помост — такого шквала не выдержат и бетонные сваи.

Вода подобралась к галечнику, куда был затянут паром. Вначале он тихо всплыл, побился, поторкался возле берега, потом его рвануло и вмиг вывело на середину протоки. В чудовищном гуле реки не было слышно, как звенит натянутый трос. Еще рывок, и плот поставило на дыбы, течение навалилось на него, подкидывая над водой, точно он связан не из бревен, а из лучин, как воздушный змей. Вокруг начало громоздить ошкуренные стволы. Залом вырастал на глазах. Вода клокотала, норовя перехлестнуть гребень поверх торчащих бревен и сучьев, потом внезапно опала — плот, кувыркаясь, медленно поплыл вниз. Рухнула лесина, за которую был обвит канат. Гигантская лиственница перегородила протоку, толстенными сучьями и корневищами буравила по дну. Но и ее протащило. И поплыли сплошь невесть откуда притащенные осинки и елки, оголенные, очищенные от веток, словно там, наверху, их заготавливали специально.

И то, что этот разбой совершался среди бела дня, когда дождь прекратился, впечатляло сильнее. Никто не отводил глаз от реки.

За эти несколько минут Виктор испытал неожиданный восторг, будто побывал в собственном детстве, когда радость и счастье возникают невесть отчего, без причины, без повода, от одного лишь зыбкого ощущения своего родства со стихией.

Дора, вцепившись в его плечо, тоже расширенными от восторга глазами смотрела на буйство воды.

Разгул продолжался недолго. Вода схлынула, и река возвратилась в прежние берега. Даже чуточку помелела, не так круто вспучивалась над валунами посреди русла. И голос у нее опять заскрежетал, загремел на высокой ноте, убавил басовитости. Будто бы и громче стал, а уже не подавлял, не казался страшным.

Шкарупа, Ступов и Герка не ушли далеко, тоже стояли на берегу. Они первыми увидели пришедший сверху вал. А теперь, когда все минуло, первыми опомнились — помчались к месту, куда вот-вот должен прийти вертолет. Путинцев с Каберовым вновь чуть не сцепились. Если бы не туристы, так не миновать бы драки. Теперь уже и парни, и Ольга, все уговаривали Айку лететь. Не прекращая базара, всей ордой шли следом за Шкарупой, Гриша тоже не отставал, ведя в поводу оседланную Пашку. На ней было даже два седла, одно поверх другого. Не бросать же было старую сбрую — в хозяйстве пригодится.

— Я тоже могла улететь на базу с ними, — сказала Дора.

— И?..

— Как видишь — осталась.

Похоже, издали нанесло гул мотора, еще неясный, слитный с ревом на шивере.

— Он хоть бы слово произнес, — усмехнулась Дора. — Вот и жертвуй…

— Постой! Постой, — дошло наконец до Виктора.

Он схватил ее за руку.

— Бежим! Успеешь еще.

Артачилась она лишь вначале. Дорогой сбивчиво объясняла:

— Если бы не Алешка… Мне там и делать нечего. Через каких-нибудь полтора часа… Ты не представляешь. — Глаза у нее искрились от счастливых слезинок, — Я боялась… Ты мог подумать…

— Глупости.

— Теперь дня через три. Канавы документировать. Обязательно вырвусь к тебе. Жди!

Вертолет кружил уже над рекой. Шкарупа забрел в воду, махал руками, показывал, где зависать. Ступов и Горка сунулись было следом за ним, Шкарупа погрозил им кулаком, чтобы не лезли.

Пожалуй, это единственное место, где сейчас можно зависнуть — залитая паводком старица. От нового русла ее отделяла стена пойменного леса. Если бы склон долины не был здесь отлогим и мелколесым, вертолет ни за что не пробрался бы сюда — со стороны реки подхода не было вовсе. Все же Шкарупа разбирается в местности, такую площадку не каждый высмотрит: для этого нужен зоркий и опытный глаз. И выпрыгнуть на залитую старицу мог только не робкий человек. Ему крепко повезло: дно оказалось не вязким. Правда, об этом можно было судить по тальнику — на болоте тальник не растет. Старица образовалась сравнительно недавно, дно еще не заилило, не затянуло осокой. Именно это и сумел оценить Шкарупа с воздуха.

Пилот не решался зависать, описывал круги над лесом. Как раз на середине, неподалеку от места, где маячил Шкарупа, из воды торчал лиственничный сук — должно быть, сушину принесло только что. Раньше ее не было здесь.

Пока Шкарупа жестами объяснялся с пилотом, Виктор подсказал парням, чтобы забрели в воду, срубив опасный сук. Сам на берегу развел костер — нужно показать пилоту направление ветра…

Даже теперь, лежа в ванне, Виктор невольно улыбнулся, вспомнив, как бесновался Ступов, неожиданно оставшийся с носом. Как он долго еще кипятился и бушевал, когда вертолет без него взмыл кверху и взял курс на разъезд.

О том, что Дора передумала, решила лететь, никто не знал. Предупредить Шкарупу не было времени.

Когда большой вертолет завис, раскрылась дверца, из нее выпрыгнул техник, забежал по воде перед кабиной и руками показывал что-то летчикам, Шкарупа дал знак — пора. Герка, Ступов и Каберов одновременно забрели в воду. Каберов за руку силком волочил упирающуюся Айку.

Завидев бредущих Каберова и Айку, Шкарупа замахал на Ступова, чтобы тот возвращался. Первым вертолета достиг Герка. Внезапно Айка взбрындила и вырвалась из рук отчима. Тот что-то кричал, она не слушала — напрямки бежала к берегу. Каберов поозирался, пометался туда-сюда, крикнул еще что-то — наверно, сказал, что будет ждать Айку на разъезде, и побрел к подножке. Обрадованный, воспрянувший духом, Ступов рванулся к вертолету, запутался в тальнике и упал. Пока он барахтался, Дора шепнула Виктору:

— Обязательно навещу тебя. Жди.

Обогнала Ступова. Когда тот подскочил, техник, уже стоя в кабине, замахал на него, чтобы уходил, не мешался, и перед носом захлопнул дверцу.

Собственно с этого часа «балаган» развалился окончательно. Оставшихся на берегу ничто больше не соединяло. Ступов пошумел, покостерил неповинного ни в чем техника, который не пустил его в кабину. Пытался растолковать кому-то, почему ему необходимо быть у себя на месте — теперь, когда опасность для него миновала, он должен руководить работами, а ему предстоит тащиться через болота до железной дороги. Никто не слушал его. Даже Ольга отвернулась.

Туристы и четверо отрядников делили продукты. На свою долю Виктор взял только хлеба!

Туристы направились прямиком, рассчитывая выйти на тропу на перевале. Ступов засомневался, не получится ли хуже:

— Кривая дорога всегда ближе.

Никто его не послушал, и он пристроился к парням. Путинцев, видимо, чувствовал себя виноватым, что покидает Виктора.

— Мне просто необходимо. Иначе я не могу.

Виктор смотрел на свои ботинки, про которые Путинцев даже не вспомнил. Напоминать не стал. Не босиком же было оставлять того посреди тайги.

«Как-нибудь обойдусь».

Гриша весь был заряжен таким нетерпением, что Виктор пожалел его. Едва вышли на тропу — до зимовья оставалось еще километра три — отпустил его.

— Поезжай.

Тот не скрывал радости.

— Я скоро. Я обязательно приеду. Привезу продуктов, — посулил Гриша. Рванул повод и погнал Пашку, пришпоривая каблуками.

Однако Виктор слишком понадеялся на себя: ни в тот день, ни на следующий он не добрался до зимовья. Три километра шел с двумя ночевками.

И вот только сегодня добрался наконец до целительных ванн. Ему уже сейчас казалось, что стало много лучше. Даже не верилось, что вчера за весь день не осилил одного километра — не только идти, на ноги не мог встать от боли. А сейчас испытывал такую легкость — хоть выскакивай из воды и бегом, как в прежнюю пору.

Внезапно совсем почти рядом звучно чавкнула грязь. Виктор приподнял голову: с ниву распадка к источнику приближался лось. Он шел не спеша, опустив до самой земли свою комолую башку. Должно быть, серные испарения перешибали все остальные запахи. Виктора лось не почуял. Вначале наткнулся на одежду, сложенную близ сруба на камне. Беспокойно всхрапнул. Огромные влажные ноздри в редкой и крупной щетине тревожно расширились. Виктор чуть пошевельнулся в ванне — плеснулась вода, и сохатый увидел человека. Продолговатые иссиня-черные зрачки были совсем рядом: Виктор различил в них наполненный зеленоватой гладью бревенчатый сруб и себя, лежащего в прозрачной воде.

Лось громко рюхнул и стремительно — неожиданно для такой тяжеленной туши — вскинул передние ноги, занес их над головой Виктора. Раздвоенные копыта были каждое с тарелку. Одним ударом можно уложить намертво. Защититься или увернуться Виктор не смог бы.

Но сохатый не думал нападать. Стоя на задних копытах, повернулся в воздухе и показал Виктору свой напружиненно-мускулистый зад. Размашистым, с виду не скорым шагом, вразвалочку отбежал немного и оглянулся. Рюхнул вторично и насторожил уши.

С противоположной стороны, со стороны зимовья, на тропе послышался цокот.

Напрасно он заподозрил Гришу, что тот не сдержит слова. Человек, воспитанный тайгой, слов на ветер не бросает. Если обещал, признает себя ответственным за судьбу другого.

Гриша возвратился даже быстрее, чем Виктор мог ждать. Случилось это так. На второй день пути на коротком привале зашел разговор о Викторе: как-то он там один в зимовье поживает? Есть ли у него продукты? Гриша сказал, что привезет продукты. Приедут на разъезд, прикупит кое-что в лавке — и обратно в зимовье. После уже выберется в город. А документы свои в приемную комиссию отправит с кем-нибудь из них.

Тогда-то и высказался кто-то: зачем же Грише терять еще столько времени, гонять лошадей взад и вперед. Туристы поделились своими запасами. Чего не хватит, прикупят в лавке или возьмут на любой станции. Оставили себе еды на день — остальное отдали Грише для Виктора. Для одного получилось не так уж и мало. Вкупе с тем, что у него было, хватит.

Еще больше Виктора обрадовало то, что Гриша привез ботинки. Путинцев-таки вспомнил про них. На дорогу туристы одолжили ему старые кеды.

Гриша побыл недолго, пока кобыла отдыхала и кормилась на лужке близ зимовья. Мальчик поглядывал за ней: не подалась бы к дому без него. Когда оседлывал ее, Пашка нетерпеливо переступала ногами и тихонько ржала от возбуждения: ей самой не терпелось скорее домой. В таком же точно состоянии находился и Гриша. Прощался с Виктором, жал ему руку, говорил что-то, а мыслями был уже далеко. Может, он надеялся еще застать туристов на разъезде. Виктор, обутый в свои ботинки, привычно и ловко сидевшие на ноге, чувствовал себя почти обновленным. Радовался, что икры не напоминают о себе, хотя на ногах он провел больше часа. Скоро можно будет сделать первую вылазку на рыбалку.

А еще через день-два в реке окончательно спадет вода — Дора прилетит документировать канавы, подбирать на острове имущество. Если что уцелело. Должно бы уцелеть: палатки и спальные мешки застряли где-нибудь в чаще. Не сгнили бы только.

Все уже было сказано. Гриша с порожка запрыгнул в седло — Пашка с места взяла рысью. Он придержал ее, вполоборота обернулся к Виктору, отсалютовал поднятым кулаком.

Подросший за эти дни мышастый жеребенок игриво брыкая задом, резво обошел мать по обочине. Стук копыт вскоре заглох.

Виктор возвратился в зимовье.

К утру Филькин ключ пересох. Лиственничная хвоя и ольховые листья, которые накануне вечером плавали поверху, приморозились к донным камням.

Таборщица Вера первая подняла тревогу:

— Вода пропала! Завтрак не на чем готовить.

Всемером — весь отряд, не считая канавщиков, — собрались у иссякшего родника. Это был крохотный водоемчик на уступе горы, ямка среди замшелых глыб. Воду из него приходилось черпать ковшом. Но для здешних мест и это роскошь: в округе на добрых десять километров протекала одна речка Клиновка, загаженная скотом. Деревенские воду из нее брали только на стирку — почти у каждого хозяина в огороде выкопан колодец.

Возле Филькиного ключа затаборились летом, когда начинали работу на участке. Источник геологам показали мальчишки — на карте он не был обозначен. Больше двух месяцев вода держалась на одном уровне, сколько бы ее ни черпали, а к осени начала спадать: ночные холода загоняли воду в грунт. К полудню она поднималась немного, но прежней отметки не достигала.

— Может, ломиком ковырнуть, — предложил Вася Татаринов, водитель партионного грузовика. — Или взрывчатки заложить — бахнуть. Я живо бурку сделаю.

Он кинулся было за ломом и кувалдой, но Ширявин остановил его:

— Разогревай мотор, съездите за водой. А после завтрака отвезешь нас с Иваном Архиповичем в правление колхоза. По селу побродим: может, подыщем пустой дом или кто полдома в аренду сдаст.

Коллектор Дубилин недовольно поморщился.

— Значит, все-таки к семейским на поклон пойдем?

— Дались вам семейские. Такие же люди. Лучше без воды сидеть?

Это было резонно. Валерка напрасно брюзжал. Коли уж сам начальник решился на этот шаг, значит, лучшего не придумать. Ширявин больше других не хотел переселяться в деревню, боялся, свои пьянствовать начнут: что другое, а водка в сельпо не выводилась.

Дубилин забросил в кузов два бидона, собрал пустые ведра и кастрюли.

— Я помогу, — добровольно вызвался прораб Антонов.

Григорий Ильич Антонов, или попросту Гриша, одних лет с Валеркой, но он — прораб, а Дубилин всего лишь коллектор. Хоть прораб поисковой партии и не ахти какой чин — то же что младший геолог, и оклад такой же, — но Гриша очень ревностно относился к своему служебному старшинству. И сейчас он неспроста напросился в помощники: побоялся, что Анатолий Кузьмич и без того прикажет ему ехать с Валеркой и тем умалит его авторитет при коллекторе. Лучше уж добровольно.

Трехосный грузовик, притормаживая, спускался с крутизны по дороге, наезженной за два месяца. Прежде здесь была тропа — бабы и ребятишки ходили за грибами и земляникой.

По пригорку из деревни поднимались рабочие канавщики. Трое из них местные, трое других не захотели жить в палатках, поустраивались на постой у местных вдовушек. В редколесье всех шестерых хорошо видно из кузова. Валерка помахал рабочим.

— Водопровод у нас перекрыли! По воду едем!

— В эту пору вода всегда уходит — вы не верили! — прокричал самый молодой из парней, Мартемьян. В шутку его все величали полным именем, Мартемьян Харлампьевич. Казалось забавным, что у неказистого семнадцатилетнего парня такое редкостное имя.

— Ты у нас пророк, Мартемьян Харлампьевич, а пророкам никогда не верили — их сжигали на кострах.

— Чего? — не расслышал Мартемьян.

— Ничего. Шпарь, пророк, ворочай кубы, греби деньгу совковой лопатой!

— Валерка! Слышишь, Валерка! — сложив ладони рупором зычно гаркнул другой канавщик. — Через пару часов приходи, взорвать нужно!

— При-иду! Дырявь бурки, — издали отозвался коллектор.

Машина сошла с крутяка и пылила косогором вдоль поскотины, пробираясь к въезду на тракт.

От Филькиного ключа до разведочных канав около двух километров. Участок на южном склоне посреди бурой каменистой плешины у самой макушки сопки. Ближней была канава Лешки Лобанова. Он уже заканчивал ее, оставалось сделать еще одну отпалку, подчистить — и можно документировать. Возле канавы, как полагалось, деревянный колышек; на затесе простым карандашом выдавлено: «К-18, У-3, 1957». Расшифровать это просто: «Канава восемнадцатая, участок третий, год работы — 1957».

Верхний край разведочной выработки врезался в опушку. Лес обрывался как раз по водоразделу: южный склон — голый, северный — заросший. Пораненные корни деревьев свисали в бортах канавы. Лобанов неопытный горняк, траншея у него получилась кривая, отвалы набросаны у самой кромки — того и гляди обрушатся. Такую канаву инспектору по технике безопасности лучше не показывать.

Узкая щель, только одному протиснуться, углублялась больше чем на три метра, но с одного края не была еще добита до коренных пород. В плотно сцементированном суглинке, на дне, чернели пять свежих бурок.

Валерка начал закладывать заряды. Кварцевая жила, вскрытая в центре канавы, поперек полотна рассекала непрочные измельченные граниты. Жила была развалена на небольшие блоки. Дубилин молотком расколотил один из них. В свежем изломе кремнезем оказался мутно-дымчатый, продырявленный пустотами, из которых высыпалась бурая охра. При поисках в одной из глыб точно такого кварца нашли гнездо свинцового минерала, галенита, и теперь участок канавили, вскрывая жилу на глубине. Вторую, меньшую жилешку ожидали раскопать в нижнем конце канавы под рыхлыми наносами — там и были приготовлены шпуры.

В рюкзаке Дубилин притащил три пачки аммонита по десять двухсотграммовых патронов в каждой. Да с прошлого раза у него осталось неиспользованной взрывчатки полторы пачки. Чтобы не таскать взад и вперед, он прятал ее в лесу под валежиной невдалеке от канав.

Прошедшей зимой Дубилин окончил курсы взрывников. В небольших поисково-съемочных партиях, где горных работ бывает немного, нет расчета держать лишнего человека. Валерка был и взрывник и коллектор.

Бурки они заряжали вдвоем с Лешкой. Желтый мучнистый порошок, упакованный в красную провощенную бумагу, выглядел безобидным. Патроны разминали в ладонях и насыпали аммонит в шпуры. Валерка опускал в глубину шнур с латунным капсюлем, сверху добавлял еще с полпатрона аммонита и уминал его оструганной палкой. Лешке доверял затрамбовывать отверстие глиной — при плотной забивке взрывной удар получался сильнее.

Вдвоем они управились быстро. Перед отпалкой Валерка выпрыгнул из канавы и крикнул:

— Берегись взры-ы-в-а-а-а!!

— Драпай кто куда! — от себя прибавил Лешка.

Рабочие из соседних канав повылазили наверх, не спеша побрели к лесу.

Топографические планшеты, маршрутная карта на миллиметровке, черновики на кальке, рабочая карта на двух листах ватмана — только по одному участку набирался порядочный моток, а вместе с картами и графикой по другим да еще с рулонами чистой бумаги скрутка едва помещалась в тубус. Старший геолог партии Зоя Алексеевна Полова всю полевую документацию хранила в своей палатке. Сейчас она не спеша перебирала документы и прикидывала в уме, что еще остается сделать к девятимесячному отчету. Работы по горло. Надо бы устроить несколько камеральных дней, да не хотелось упускать хорошую погоду — самая пора для маршрутов настала: нежарко, нехолодно и мошки мало, можно без накомарника ходить.

Жаль, сегодня день пропадал зря. В маршруты не пойдешь: машина занята — полдня потеряешь только на пустой ход — и камералкой не займешься — что за работа урывками. Из итееровцев один коллектор Дубилин делом занят. Зоя Алексеевна слышала, как гулко ухали взрывы, и по привычке считала залпы.

— …Три… четыре…

После них в ушах долго еще остывал звон и тишина казалась удивительно плотной.

Собственно, потерять один день большого греха не было: последние две недели без выходных вкалывали. (Кстати, Валеркино словечко «вкалывали». Уже и к ней прилепилось). Банного дня не устраивали. Последний раз Полова помылась три дня назад, да только какое это мытье. Попросила таборщицу нагреть к своему приходу ведро воды. Забралась подальше от тропы в кусты и кой-как наскоро поплескалась в тазу: холодно уже было под вечер и боялась, кто бы невзначай не набрел на нее.

Не мешало бы сегодня к вечеру баню истопить. В деревне, в каком доме ни поселятся, у каждого хозяина своя баня в огороде.

Послышался гул. Машина хоть и порожняком шла, а на крутом подъеме мотор завывал с надрывом. Ширявин и завхоз не вернулись, остались в деревне. Зоя Алексеевна про себя ругнула их: не могли отложить свои дела на час-другой. Теперь Половой и Вере придется помогать при погрузке. А Зое Алексеевне не хотелось бы надсажаться с вьючниками и тюками, но не смотреть же сложа руки, как будут работать прораб и шофер. А только начни, не станешь уже разбирать, что под силу, что не под силу. И сколько такой вот грузчицкой работы переделано за двадцать-то лет! Никем не учтено. Можно, конечно, и не помогать, никто не принуждает, да не в ее это характере. Хотя при ее радикулите не лишне бы поостеречься.

Зоя Алексеевна и Гриша сели в кабину. До деревни пешком меньше двух километров, а на машине в объезд больше семи накручивалось. Пыльная дорога будто сама подстилалась под колеса грузовика. Вот и первые двускатные крыши Дальней Клиновки. После палаток и одноэтажные дома глядели высоченными. Они и в самом деле много выше обычных деревенских изб: внизу обязательно подклеть — свиньи, курицы и телята живут — так, что окна примерно на высоту второго этажа приходятся. Тесовые скаты острые и крутые. Могучий и кряжистый вид у семейских домов. Не избы — крепости. Одни только каменные надолбы останцев по горам да на склонах соперничают с ними в прочности.

Иван Архипович, завидя машину, начал открывать ворота.

Хозяйская девушка, рослая и по-детски мило нескладная, напомнила Зое Алексеевне дочь Лену. Лена только помладше года на два. А стоило вспомнить про Лену, сердце зашлось от тревоги. Нынче Зоя Алексеевна первый раз решилась отпустить ее от себя: отправила со знакомыми в Крым. Пусть в море покупается, фруктов поест. Очень у нее опасный возраст: не ребенок и не женщина — того и другого намешано. Многое сознает и чувствует совсем по-женски (Полова даже удивляется: откуда?), а умишко и поведение ребячьи. Очень она доверчива и легко увлекается. По временам Зоя Алексеевна начинала жалеть, что отпустила дочь. Но с другой стороны, не век же ей возле матери жить. Да и от опеки много ли толку? И дома не вся ее жизнь на глазах у матери. У Половой болезненно задергалась крохотная мышца под глазом. Который раз у нее повторяется этот тик. Ничего особенного, а неприятно и работать мешает. Обращалась к врачу — какой-то невроз определяют.

Пока завхоз и хозяйская девушка затворяли ворота, Зоя Алексеевна не отводила от нее глаз. Поразившая схожесть с Леной заметней всего была в движениях: свободных и порывистых — такое ощущение, будто каждый шаг, каждый поворот тела доставляют ей удовольствие. Да и походила она на Лену вовсе не лицом и даже не сложением, а именно этой вот внутренней силой чувства, непринужденным умением испытывать счастье просто от самой жизни, от того, что живешь.

Зоя Алексеевна даже не обратила внимания, что девушка одета по-старинному, как редко и в деревнях стали одеваться. На ногах у нее кожаные чирки, походка от них легкая, неслышная — парящая.

— Девушка, — позвала ее Зоя Алексеевна.

Та повернулась к женщине, и лицом и позой выражая внимание. Взгляд ожидающий, серьезный, но такое впечатление, что готова и улыбнуться приветливо. Полова улыбнулась ей — и та сразу ответно улыбнулась женщине.

— Баня у вас есть?

— А как же, есть, — ответила она с ласковым распевом в голосе. — Освободимся и затопим.

— Да нет, зачем же? Мы сами затопим, если можно.

— Чего ж нельзя — можно. Да только зачем вам самим пачкаться? — Видимо, ей тоже было приятно лицо женщины, и она не торопилась, хоть во всей ее фигуре, в наклоне корпуса, выражалось нетерпение: куда-то бежать, что-то делать.

— Даша, чего ты? Помогать иди! — крикнула женщина из двери амбара.

— Ой, бегу, — радостно отозвалась девушка и в самом деле не пошла быстро, а именно побежала на зов.

К Филькиному ключу, где недавно стояли палатки, Дубилин спускался, когда машина, груженная имуществом партии, только что отошла. Сверху было видно, как грузовик, валко раскачиваясь, продирался по узкой лесной дороге, приминая кусты. Они упруго распрямлялись позади машины, вдогонку стегали по кузову. Поверх партионного бутора сидела Вера, держась за веревки. Валерка крикнул, чтобы остановились, но таборщица не услыхала.

Дубилин шел к деревне напрямик через лес, торопясь выйти на открытое место, чтобы увидеть, куда завернет машина. Позади трещали кусты, кто-то другой, невидимый ему, ломился через чащу. Это оказался Мортя. Они почти в одно время вышли на край пашни невдалеке друг от друга. Рабочий тащил на плече кайлу и лом. Должно быть, Мартемьян не ожидал встретить коллектора и растерялся — Валерке показалось, что канавщик хотел драпануть от него назад в лес.

— Мортя, — окликнул он.

Клетчатая рубаха с рукавами, засученными выше локтей, насквозь пропотела. Кожа на руках у Мартемьяна незагорелая, бледная, вся в крапинках и кляксах от множества веснушек.

— Кайла сносилась, — объяснил он, показывая затупленное острие. — В кузню занесу вечером.

— Темнишь, Мартемьян Харлампьевич. Признайся, не выдам, — пообещал Валерка.

— Картошку у нас сегодня копают…

— Картошка — хлеб. Не бойся: начальник увидит, скажи, я отпустил.

Партионная машина уже катилась вдоль улицы. Они видели грузовик, когда он появлялся в прогалах между домами.

— Шорники Изотовы пустили, — определил Мартемьян, увидав, в чьем дворе распахивают ворота, встречая машину. — У них ладный домина, шестистенный, а самих пятеро.

Машина развернулась на улице и запятилась во двор. Валерке и Морте не стало видно ее за амбаром.

Идти еще далеко и все время по пашне. Перевернутые пласты пружинили под ногами, сухая пыль поднималась от них.

Позади, близко за сопкой, громыхнул сильный залп — треск разрыва укатился в дальние пади. Валерка побледнел, обшарил свои карманы и сумку. Первое, что подумалось ему: он позабыл коробку с детонаторами у канавы и Лешка по дурости взорвал остатки взрывчатки. Но капсюли были на месте — в сумке.

Над каменной гривой водораздела выпучивался грифельно-черный горб тучи. Он вырастал и расширялся с необычайной быстротою. Рваные космы по его краям еще пронизывались солнцем, но уже вблизи от них тяжелая масса тучи не пропускала ни капли света.

— Смотри-ка, застило! — воскликнул Мортя, поразившись колдовским появлением тучи посреди тихого солнечного дня.

Оба наддали ходу. Идти по пахоте быстро невозможно: под каждым шагом пласты оседали и разламывались. До околицы оставалось с четверть километра. Густая тень от тучи накатилась на пашню, обгоняя их. Огнистая вспышка молнии была такой слепящей, что дала тени, как ночью. Свирепый взрыв грянул за нею почти без промедления. Мортя присел и, локтем удерживая кайлу на плече, зажал уши ладонями. Мортина рубаха, распущенная на одном боку поверх брюк, надулась ветром.

— Гроза — недобрый знак, Мартемьян Харлампьевич! — крикнул Валерка, развеселясь.

Мартемьян неодобрительно покосился на него.

Невдалеке звонко и густо шумел ливень, настигая их. Они перелезали через прясла в огород, примыкавший ко двору шорников Изотовых, когда частые и увесистые капли вперемешку с градом заколотили вокруг. Ливень прошумел по огуречным грядам, по картофельной ботве, пробарабанил по крыше амбара — и перекинулся дальше. Рубаха на плечах мгновенно промокла и облепила тело — градины больно лупили по нему. Резанула молния, высветлив затененный угол амбарного сруба, попадавшего под навес крыши. Вместе с громом с высоты хлынул новый шквал белого ливня. Градины по-блошиному прыгали на тропе между грядами.

Задним бортом грузовик впритык был подогнан к высокому крыльцу. Разгружать машину не начинали, успели только накинуть брезент. Град шумно стегал по нему, скапливаясь в углублениях складок пригоршнями льдистого гороха. По скосу крашеного металлического верха кабины, по наклону ветровых стекол наплывами скатывалась дождевая вода.

Валерка и Мартемьян с бегу влетели в сени. Здесь толпились все свои, с ребячьим восторгом наблюдали свирепость запоздалой грозы — не иначе как последней в сезоне. Не видно только начальника партии. Зато были две незнакомые женщины, чьи лица в сумраке сеней невозможно было разглядеть.

Гроза пронеслась как-то очень уж быстро: не отстучали еще последние градины — пробилось солнце и засверкало в косых струях, которые распылялись позади тучи, не долетая донизу. Два столба радуги уперлись в покат лысой горы. Град, просыпанный на землю, плавился на глазах.

Раскудахтались куры, вылезая из подклети. Налетели воробьи и накинулись на просыпанное возле крыльца жито.

Вася-шофер потащил брезент с машины — размокший град сырой массой плюхнулся с него.

Сгружать вещи из кузова пока некуда: половина дома, отданная под жилье геологам, занята — весь пол по щиколотку, а где и больше, засыпан зерном. Его просушивали в пустой избе. Из помещения тянуло хлебной прелью и крепким настоем сыромятной кожи. Дух этот был особенно заметен после наружного воздуха, освеженного грозой.

Средняя часть избы не назначалась под жилье. Она как бы служила продолжением сеней — к ней они и были пристроены. Тут даже печь не была поставлена и всего одно окно было прорублено в улицу, да еще были прорезаны пазы во двор шириною на полбревна — точно бойницы. Две двери, одна против другой, вели из этой клети в обе жилые половины. Из стен всюду торчали брусковые гвозди и множество деревянных костылей, посаженных в зазоры между бревнами. На них развешены хомуты, седелки и разная прочая сбруя. От нее-то и несло сыромятиной.

Валерка дошел до раскрытой двери в одну из жилых половин. Женщины, сидя на корточках посреди пола, руками нагребали зерно в ведра. Прошумев длинными юбками, друг за дружкою пробежали мимо Валерки — он едва успел посторониться. Зерно перетаскивали в амбар.

Дубилин вернулся на крыльцо. Мортя, с вниманием глядя на воробьев, старательно заправлял рубаху под брючный ремень. Старшая из женщин, проходя мимо, локтем оттеснила парня с дороги.

— Застолбился, что ль? Пособил бы, чем без дела маяться.

— Ловкая какая, — огрызнулся Мортя. — А то у мена своего дела нету, за бабью работу браться.

— Смотри-ка, уходился на работе.

Младшая, длинноногая и рослая, отводя ведра на вытянутых руках, чтобы не подтолкнуться, с разгона обходила Мартемьяна стороной. Валерка кинулся ей наперерез.

— Давайте, помогу.

Она изумленно вскинула на него светлые глаза и потупилась.

— Пустите, — сказала она тихо. — Нам самим сподручней.

Легко приподняла насыпанные доверху ведра над порожком и шагнула в чулан.

Женщины надолго задержались в кладовой, слышно было, как они шептались и прыскали там.

— Ну-ка, поживее! Нашли время, — прикрикнул на них старик, наблюдавший за работой в открытое окно. Раньше Валерка почему-то не замечал его.

Девки послушались и сразу вышли, бренча пустыми ведрами. С напряженными, серьезными лицами прошмыгнули по двору, а войдя в избу, опять расхохотались.

Услыхав голос старика, Мартемьян повернулся к окну.

— Здравствуйте, Афанасий Прокопьевич, — приветствовал он хозяина.

Тот повернул голову, отчего густая седая борода отделилась от груди — до этого она лежала, как приклеенная. Старик бы жилист и сухощав, в распахнутый воротник косоворотки виднелись острая ключица и тонкая цепочка от нательного креста. Поверх рубахи надета замасленная безрукавая поддевка. Сурово оглядел Мортю.

— Будь здоров и ты, — помедлив, сказал он. — Чей будешь?

— Неделин.

— А… Это которые прошлой весной из Бичуры перебрались. То-то, гляжу, наш семейский вроде бы по обличью, а не помню чей, — без интереса проговорил старик и перевел взгляд на Дубилина.

— Здравствуйте, Афанасий Прокопьевич, — с удовольствием произнес Валерка: он испытывал невольное почтение к патриаршей бороде хозяина.

— Здравствуй, — не торопясь отозвался старик.

Из-за его спины к окну просунулась еще одна борода — рыжая. Рыжебородый глядел богатырем, на вид ему можно было дать лет тридцать. На нем надета точно такая же косоворотка из синего сатина в горошину, как и на старике.

— Здравствуйте, — поторопился Мортя.

Валерка кивнул головой.

Нефед ничего не сказал и опять скрылся в глубине избы.

Валерка залез в кузов, отыскал свой рюкзак и переставил на подножку: в рюкзаке осталась еще одна коробка с детонаторами — кто бы не швырнул его неосторожно, когда начнут разгружать. Высвободил из-под спальных мешков ящики со взрывчаткой, один полный, другой початый.

— Мортя, принимай.

Мартемьян с опаской подставил плечо, — видимо, боялся уронить, не надеялся на свою силу. Валерка спрыгнул на землю и помог ему. Повернул ящики так, чтобы цветные полосы на боку не сильно кидались в глаза. Хотя, скорее всего, ни Мортя, ни старик, глядевший из окна, и не подозревали о значении этих броских примет.

— Место в кладовой найдется ящики поставить на время? — спросил Валерка у старика.

— Найдем. Будут в сохранности, — заверил тот. — Нефед, покажи парню.

Нефед вскоре вышел на крыльцо, держа в руках связку ключей, наздеванных на стальное кольцо. Косоворотка на Нефеда сшита с большим припуском, чуть не до колен. Поверх рубахи надет старый атласный жилет, сильно залосненный спереди. Яловые сапоги с высокими голенищами пропитаны дегтем.

Надворные постройки, задней стеной обращенные в огород, все располагались под общей кровлей. Завозня между двумя амбарными чуланами частью была занята дощатыми клепками для кадушек и бочек, сложенными на жердяном помосте. Три новеньких кадки были составлены одна в другую. На стене развешаны обручи и несклепанные ободья. Здесь же деревянные клешни для хомутов и другая заготовка для упряжи. В одну кладовую дверь распахнута: в сумраке виднелся ларь, куда женщины ссыпали зерно. Нефед направился к другому чулану. Ключ без скрежета легко повернулся в большом висячем замке. Нефед обеими руками вынул дужку из проушин. От сильного толчка дверь, туго всхлипнув, отворилась внутрь. Мутный свет проник в душную клеть.

— Сюда затаскивай, — показал Нефед в свободный угол.

Рыжебородый дождался, когда Валерка и Мортя занесли взрывчатку.

— Понадобится ключ, спрашивай у Секлетиньи, а ее не будет — Даша найдет, — предупредил он, опуская бренчащую связку в карман.

— У них, — сообразил Валерка, кивая на женщин. — Сестры?

— А тебе что за интерес, — недружелюбно ответил бородач.

Не смотря ни на кого, Нефед прошел в избу тяжелой и сильной поступью, неподвижно опустив книзу больший и сильные руки. Сапоги тихонько поскрипывали.

Дубилин проводил его растерянным взглядом.

— Во как отбрил, — скрывая неловкость, улыбнулся он Морте.

— Старшая, Секлетинья — Нефедова баба, а Дашка сестра, — растолковал тот коллектору.

— Чистый бирюк, — сказал Валерка про Нефеда.

— Сурьезный, — подтвердил Мартемьян уважительно.

Вначале перетаскивали все с машины и гомозом раскидали по избе. Потом стали решать, что куда. Хозяева не мешали им, предоставив геологам распоряжаться на своей половине, как хотят. Поместиться всемером места хватало, нужно было чем-нибудь отгородить угол для женщин. Прежде изба делилась перегородкой на куть и горницу — на этом месте осталась струганая жердь, прилаженная между печью и стеной почти у потолка. Через нее перекинули возовой брезент. Он и стал ширмой между мужской и женской половинами. Днем его можно сдвигать в одну сторону, как занавес на клубной сцене. После того как решили эту задачу, легче было навести порядок: определилось, какие вещи где должны находиться. Кухонную утварь Вера составила на припечек, ящики с макаронами и тушенкой сложили на печь — топить ее пока нужды не было, готовить можно на каменке во дворе; вьючные ящики с документами расставили по углам и у стен — сразу стало просторно. Трудность ожидалась в одном: как поделить три раскладушки на семерых? Пока жили в палатках, их не ставили из-за тесноты — под спальные мешки настилали лиственничные ветки. Получалось неплохо, куда удобней, чем на раскладушках.

Распределять койки взялся Иван Архипович. Он размотал проволоку, которой они были связаны.

— Эта — Анатолию Кузьмичу, — вслух рассудил он, отставляя кровать, которая показалась ему новее других. — Это вам, Зоя Алексеевна, — отделил он вторую раскладушку старшему геологу партии.

Осталась последняя. Гриша Антонов приблизился к завхозу, давая понять, что именно он рассчитывает получить ее: вслед за Половой он старший по должности. Но и завхоз не собирался уступить без спора. Между ними и прежде сколько уже раз бывали стычки: никто не хотел примириться с второстепенной ролью.

— Почему именно вам? — ощетинился Иван Архипович. — Я тоже имею право отдыхать на удобной постели.

Сказать прямо: «Потому, что я прораб», — Гриша стеснялся, он надеялся, что за него вступится кто-нибудь другой, хотя бы Зоя Алексеевна или Дубилин.

— А отчего бы вам, господа начальники, не поступить по-рыцарски? — вмешался Валерка.

И Гриша, и завхоз — один с надеждой, другой с неодобрением — посмотрели на коллектора.

— Предлагаю уступить кровать женщине — Вере.

Таборщица, услыхав свое имя, удивленно прислушалась — о чем это? Она уже приготовила себе постель, расстилая у стены брезентовую палатку.

— Не возражаю, — сконфуженно отступился прораб.

— Ей, так ей, — примирился и завхоз.

Мирный исход обоих устраивал.

— Нужна мне ваша койка. Да раздеритесь вы за нее промеж собой! — отказалась Вера.

— Нет, уж ты прими жертву, — настаивал Валерка. — А то в самом деле раздерутся.

Кровать осталась лежать посреди комнаты. Завхоз и прораб молча расстилали свободные палатки на полу у противоположных стен.

— Никому, что ли, не нужна стала? — спросил Вася Татаринов и забрал раскладушку. — Так-то и лучше: у вас ноги будут свисать, а мне тютелька в тютельку, еще и с запасом.

За малый рост Татаринова называли маломерком. Он не обижался, при случае и сам напоминал.

В изотовском огороде Валерка никого не встретил. Ссыпанная в кучу картошка подсыхала на солнце, светясь нежной, еще не задубленной золотистой и розовой кожурой. Рядом брошена плетеная корзина-короб, черенком в землю воткнуты вилы.

Хлипкие воротца открывались внутрь огорода, скошенная ходовая стойка проелозила глубокий след.

Во дворе тоже пусто. Между крыльцом и сараем на подставках из чурок сооружен временный теннисный стол из оструганных досок, — должно быть, заготовлены на починку крыши сарая. И здесь тоже прервались на обед: ракетки и шарик оставлены на самодельном столе. Никто не встретился Дубилину и в сенях. Двери в обе жилые избы стояли распахнутыми. Его шаги услышали, из половины геологов высунулась Вера, с веселым испугом посмотрела на Валерку. Она была в необычном наряде. Валерка разглядел только цветной кокошник на голове, высокий воротник алой рубашки, почти закрывающей шею, и янтарные бусы в три витка.

— Это Валера, — громко объявила таборщица. — Можно ему?

— Ему можно, — ответила Зоя Алексеевна.

Голые, нештукатуренные, только отесанные стены на время потеряли обычную суровость: не замечались расставленные по углам дюралевые койки, расстеленные на полу спальные мешки, возовой брезент на перекладине, унылые вьючники, застегнутые ремнями, — весь солнечный свет, попадавший в избу через шесть окон, прорубленных в двух стенах — две другие были глухими, — сошелся на ярких платьях, в какие вырядились женщины.

Зоя Алексеевна, дурашливая, помолодевшая, выплясывала замысловатые фигуры. Быстрые ноги ее в аккуратных и забавных кожаных опорках ловко перебирали на покривившихся половицах. Лиственно-зеленые с поперечными белыми и желтыми полосами широкие рукава женской рубахи, надетой под сарафан, пышно обвисали вокруг тонких рук, размашисто плескались при каждом движении. Сарафан из старинного кашемира, тоже яркий, цветастый, был перепоясан в талии. Он хоть и не прилегал плотно, все же выгодно подчеркивал достоинства спортивной фигуры немолодой женщины. Уже после Валерка разглядел, что поверх сарафана был надет еще передник-запан, тоже красочный, с синими и алыми прошвами вкруг подола.

— Да вас хоть сейчас под венец! — воскликнул Валерка.

— А это и есть свадебные платья, — довольная его восторгом, объяснила Вера. — У семейских так невесты рядятся. В этих самых платьях еще вот их бабки венчались. Так и берегут от свадьбы к свадьбе в сундуках. А они и теперь как новые.

Тут только Дубилин посмотрел на двух других женщин, которые неприметно держались в стороне. Он сразу, как вошел, заметил их, но мельком, не вглядываясь, подумал, что приехали геологи из соседней партии консультироваться у Половой. Сейчас догадался, кто они: хозяйская дочь и повестка в одеждах Зои Алексеевны и Веры. Держались они неловко, стыдливо закрывались от Валерки неширокими рукавами курток. Впрочем, делали это без особой робости — видно, так уж полагалось. Чужие одежды не совсем пришлись им впору: невысокая, широкобедрая Секлетинья еле-еле втиснулась в брюки и куртку таборщицы, а Даша в рабочем костюме Половой казалась нескладной и долговязой. От застенчивости она не находила куда девать руки — сунуть их по мужски в карманы ей было дико.

Была она странно не похожей на ту, какой увиделась Валерке накануне. Он, правда, не пригляделся к ней вчера хорошенько — заметил, что рослая, и только. Да и сейчас вначале увидел ее отражение: на пол и бревенчатую стену ложилась плотная тень от Дашиной фигуры. Скупые, но точные линии теневого обвода поразили Валерку. Никогда бы прежде он не, подумал, что бесстрастный очерк женского силуэта может так взволновать его: казалось, притронься к шершавой стене — и обоймешь ладонью теплую упругость живого тела.

Зоя Алексеевна кружилась посредине просторной избы. Зеленые, синие и красные кашемировые полосы быстрой радугой опоясывали ее колени и бодра, свистяще шуршал подол, от его стремительного разлета прохладно овевало ноги. Перед глазами проносились широкая череда светлых окон, разделенных переплетами рам, противоположные им глухие стены, лица Валерки, Веры, Даша и Секлетиньи. В карусельной неразберихе все они странно перепутались: не понять, чью это улыбку она видит, Дашину или Валеркину. Полова рассмеялась, чувствуя: еще немного — и она упадет, но не от того, что закружится голова, а от восторга. Она остановилась, несколько секунд бревенчатые стены все еще наплывали на окна, а твердый пол выскользал из-под ног.

Оправила подол, радуясь прикосновениям к шелковистой материи. Видимо, точно такую же ребячью радость испытывали и Вера, и Секлетинья с Дашей — заметно было по их лицам.

— Ну как, Валера? — спросила она.

— Прелестно! — сказал он, мельком взглянув на Полову, и это чуть-чуть охладило ее восторг: мог бы хотя из вежливости быть повнимательней — не оторвется от Даши.

Секлетинья сметливо перекинула взгляд с Валерки на Дашу.

— Ну-ка, парень, выдь на время. Переодеться нам пора, а то Нефед застанет. А на нее наглядишься после, прятать не станем — невеста.

Даша вспыхнула и ущипнула Секлетинью. Вера вытолкала Валерку за дверь.

На улице у самой избы прошагал Нефед — непокрытая голова проплыла внизу оконного проема. Брякнула щеколда калитки. Дубилин постучал в дверь. Вера приоткрыла и выглянула в щелку. Она сняла чужое платье, но переодеться не успела, только накинулась.

— Нефед явился, — предупредил Валерка.

Он встал в проходе сеней, решил, если потребуется, задержать Нефеда разговором, чтобы дать женщинам время переодеться. Он невольно заразился их тревогой, хоть и не понимал, что будет зазорного, если Нефед застигнет женщин не в своих одеждах.

Но Нефед и сам не торопился: заглянул в огород, оценивая, много ли выкопали, по-хозяйски накинул обруч на кол прясла и ходовую ногу ворот — после Валерки они остались незапертыми. Но дольше всего задержался у теннисного стола. Он явно был озадачен: что это? Посмотрел, как сделаны растяжки для сетки, подержал ракетку, с опаской, боясь раздавить, взял пальцами целлулоидный шарик. Только увидав, что с крыльца за ним наблюдает постоялец, сложил все, как было до него, — одну ракетку поверх шарика.

Позади стукнула дверь. Валерка краем глаза увидел Секлетинью и Дашу. Они переоделись и с ворохами нарядных платьев в руках перебежали на свою половину. Заложились изнутри на крючок.

Нефед тоже услышал шум и, хоть увидеть ничего не мог, заподозрил неладное. Поднялся на крыльцо мимо Дубилина. Ему открыли не сразу. Он поторкался в запертую дверь, прежде чем Секлетинья отбросила крючок.

— Чего это зачинились среди дня?

— Так… От мух, — придумала Секлетинья.

Нефед через плечо покосился на Валерку.

Пересохший накануне утром Филькин ключ лишний раз напомнил геологам о близком окончании полевого сезона — и всех подстегнул. Чтобы ускорить разведку, решили разделить канавщиков на две бригады: местных, нанятых в деревне, оставить на прежнем участке, остальных, двоих кадровых горняков и Лобанова, перебросить за Каменную Гриву. Там вблизи контакта гранитов с известняками в поисковом маршруте были найдены обломки породы с марганцевыми минералами. По мнению Зои Алексеевны, оруденение навряд ли было интересным, но для уверенного заключения все же требовалось вскрыть коренную залежь. Канавы наметили еще неделю назад. Коллектор Дубилин знал это место, ему и поручили отвести рабочих на новый участок.

Это было Валеркино задание на завтра — сегодня рабочие должны приготовиться: запастись продуктами, взять со склада палатки, инструмент.

Начальник, прораб и завхоз утром уехали в отряд Захарова. Захаровский отряд отделился в начале лета и только сейчас заканчивал разведку участка на левобережье Хилка. Хозяин дома, Афанасий Прокопьевич, узнав, куда погонят машину, напросился с геологами по своим делам попутно заехать в Мухор-Шибирь.

— И соседи и мы остаемся без начальства, — сказал Валерка.

Шутка коллектора никому не понравилась. Завхоз, правда, только зыркнул на него — приказать ничего не мог, Ширявин досадливо поморщился, а Гриша напомнил:

— У тебя работа есть: кубаж подсчитай каждому за месяц. Вернусь, наряды будем составлять.

— Мне без твоего кубажа работы хватит: здесь взорвать, на новое место рабочих отвести да еще канавы перерисовать начисто.

Анатолий Кузьмич построжал лицом, навел на Валерку стекла очков — под ними за взблесками отраженного света глаз совсем не было видна.

— Нужно кубаж подсчитать, значит, подсчитайте.

— Так и документацию нужно подбить — вы же приказывали.

— И то, и другое. Сам запустил.

— Если бы я одной документацией занимался. Больше времени как взрывник мантулю.

— Мантулю… — передразнил Ширявин. — Откуда понахватали таких словечек? Какую работу необходимо, ту и будете выполнять. Без дела не болтаться!

— Да что вы в самом деле, — вмешалась Полова. — На два дня уезжаете, — думаете, без вас вся работа станет? Валера и один оставался на участке, без дела не сидел.

С нею начальник не стал спорить.

— Поехали!

«Скатертью дорога, — подумал Валерка, — хоть над душой некому будет стоять».

Обычно, когда Дубилин перерисовывал задокументированные канавы в чистовой журнал, прораб, если был поблизости, каждые пять минут заглядывал через плечо коллектора. Валерке хотелось смазать его по носу.

Зоя Алексеевна больше доверяла Валерке. Если и заметит какую ошибку, тихонько подскажет, голоса не повысит. Ей не нужно строить из себя начальницу: ее авторитет и так всеми признавался.

Сегодня она камеральничала, составляла геологическую карту, к девятимесячному отчету. На столе перед нею разложены планшеты, дневники, коробка разноцветных карандашей и образцы.

— Вера, сыграем партию, — предложила она. — После уже до ночи засяду.

— Я мигом, — заторопилась таборщица, ополаскивая посуду.

Валерка достал папиросу.

— Курить — на улицу. Хозяева наказывали, чтоб не дымили, — предупредила Вера.

— Как же быть? У меня привычка смолить, когда работаю, — сказала Зоя Алексеевна.

— Ну уж, вам одной потихоньку можно.

— А я выйду, — согласился Валерка. — Почему они так боятся своего Нефеда? — спросил он.

— Секлетинья говорит: рассердится, если в мужской одежде увидит.

— А эта девочка хорошенькая, — заметила Полова. — Кажется, и Валера разглядел.

— Ну уж хорошенькая, — фыркнула Вера. — Теленок долгоногий.

— Молодая. Подрастет, выровняется.

— Куда уж еще расти? И так в спальном мешке не поместится. Не знаю, чего там Валера увидел?

— Это вы напрасно, Вера, — возразила Полова. — Вот как раз в таких-то и влюбляются.

— Кого там любить? Одни кости. Правда, славненькая она.

— Вот видишь: все-таки славненькая. Этого не отнимешь.

Во двор между крыльцом и завозней попадало солнце. Половина теннисного стола была освещена, половина накрыта тенью. Пересекая границу тени, шарик то вспыхивал, то погасал. За игрой наблюдал Валерка, да еще старый козел с закругленными рогами завороженно следил за летающим шариком. Женщины не начинали игру на счет, только разминались.

Сквозь пролом в стене завозни Валерке видно двух других женщин, работающих на огороде. Издали, в одинаковых одеждах, их можно различить только по головному убору: у Даши косынка, у Секлетиньи шишковатая кика, какую полагается носить замужней. Фигуры женщин, освещенные не знойным солнцем, чуть колышутся в струях парного воздуха, идущего от разрытой земли.

Невнятный шорох отвлек Валерку: в сенцах совсем рядом с ним по другую сторону приступки, обеими руками держась за косяк, стояла немощная старушонка. Она была такая щуплая, что Дубилин не удивился неслышному ее появлению. Слезящимися глазами она умильно глядела на коллектора.

— Здравствуйте, бабуся, — Валерка побыстрее уступил ей проход.

Старушка с усилием переступила колоду и, растратив последние силы, с опаской начала присаживаться на порог. Валерка, не притрагиваясь к ней, подстраховывал ее сзади, готовый в любой момент поддержать за локти. Но все обошлось.

— Косточки-то мои вовсе усохли — нечего и в гроб положить будет, — посетовала она с улыбкой. — Это кто ж такие: мужики али бабы? — поинтересовалась она. — По одежде мужики, а на вид так — бабы.

— Женщины. Это у них спортивная одежда, — громко ответил Валерка: он решил, что бабка непременно должна быть и глухой.

Зоя Алексеевна поймала шарик в руку, оторвалась от игры и посмотрела да неслышно явившуюся старушонку.

— Здравствуйте, — кивнула она. — Валера, будешь играть? Тогда начнем на счет. Разыгрываем подачу, — предупредила она Веру, кидая шарик на стол.

— Как вас называть? — поинтересовался Валерка.

— Агриппиной Ипатьевной величают, — ответила старуха, с веселым любопытством наблюдая незнакомое занятие. — Это что же забава какая или дело? — недоверчиво спросила она.

— Спортивное состязание, — непонятными для нее словами объяснил Валерка. Но старуха удовлетворилась ответом, — наверно, и не ждала ничего вразумительного.

Он тоже присел, но не на порог, а на ступеньку. Увидя у него папиросу, старуха не сердясь покачала головой.

— Теперь без табачищу и не живут, — сказала она. — Ты бы все же подале ходил дымить-то.

— Будет исполнено, — пообещал Валерка, гася окурок замусоленными пальцами.

Зоя Алексеевна и Вера разгорячились и поснимали куртки, прыгали возле стола в просвечивающих спортивных майках с рукавами выше локтя. Старуха изумленно смотрела на них — навряд ли ей приходилось когда видеть женщин, одетых так вольно.

— Прежде не было такой игры? — спросил Валерка. — Наверно, не до забав было, все работа отнимала?

— Работу не забывали, — охотно сказала старуха. — Да только и на забаву находили часок-другой. Молодым без этого нельзя: душа веселия требует. (Она выговаривала конец слов мягко, как все здесь произносят «требуеть».) Только буйства поменьше было. А может, и не помню я чего уж. Стара стала… Сама стара, а руки, — посмотрела на сухие, обтянутые дряблой кожей запястья, — все без заделья не могуть, все им неймется. Да только тяжелого не осилить. С утра вот два напалка да ладонку связала, а уж и крючок не держать. Прежде-то все могла. Избу вот тоже любила мыть. У нас снаружи не красять — это теперь, кто поленивей, охрой придумали мазать дома, — а раньше мыли: к пасхе и по осени, а когда еще и в лето, к петрову дню, соберешься. Выскоблишь да вышоркаешь голиком да с дранкой — самой любо смотреть. Ох и ноженьки, — прокряхтела она и стала подниматься, держась за косяк.

— Вот и отдышалась — дале пойду, — самой себе сказала она.

Женщины остановили игру, пропуская ее. Старуха прошаркала по двору за сарай.

Валерка перебрался под навес на пустую кадушку: отсюда в пролом стены лучше видно женщин на огороде. Только Дашу, как ни старался, не мог разглядеть — заслоняла спина Секлетиньи. Обобрав один клубень, женщины, не поднимаясь, на корточках перемещались к другому. Неразборчиво доносился их разговор.

В проеме раскрытого окна на хозяйской половине Валерке померещилось мужское лицо в темно-бронзовом окладе бороды. Это Нефед, скрываясь в глубине избы, наблюдал за играющими женщинами.

Вера, налитая мышцами, как низкорослая монгольская лошадь, играла азартно и напористо, но неумело. Зоя Алексеевна легко, пружинисто, без суетливости передвигалась возле стола, отработанными приемами отражая лихие Верины наскоки — та чаще била в сетку или мазала.

Не то осуждая, не то тайком прицениваясь к их фигурам, Нефед тихонько покачивал головой.

В четверти километра за огородами начинался каменистый взъем сопки. Ею обрывался отрог, разделяющий два сухих отпадка. Несколько коз под присмотром худенькой девчушки паслись на крутизне. Овечьи тропы частыми витками опоясывали склон. На них, как на ступеньках, удобно сидеть и можно работать. Валерка принес с собою журнал горных выработок и черновики на помятой миллиметровке.

Окрестный мир, который виден ему сверху, весь поместился в гигантском блюде, чуть наклоненном на один бок: справа горизонт приподнят и заслонен лесистыми горами, поверху обведенными цепочкой гранитных утесов, влево — отброшен на добрых полсотни километров. Там, в жидкой дымке, тоже туманились горы. Трудно даже вообразить, что за изломанной чертой горизонта скрыто еще что-то, невидимое отсюда: до того обширный угол открыт взгляду.

Верхний край деревенских владений поскотиной вклинился в лесистый сухой отладок, нижний — обращен в степь. Мелководная речка петляет посреди огородов. Жухлая, порыжевшая огуречная и картофельная ботва поделена на прямоугольные лафтаки нитями плетней и жердяных прясел. Лишь в одном месте русло реки вырвалось из огородов, хлесткой петлей откинулось к каменистому борту долины. Лоскутное одеяло неубранных полей и пашен небрежно расстелено на отлогой части склона. На нем видны прорехи оврагов да пять-шесть заплат невыкорчеванного мелколесья. Над пашнями в одной стороне — лес, в другой — плешины голых сопок, простеганных поперек спуска овечьими тропами.

Во всех огородах пестрели женские платья. Была самая огородная страда — копали картошку. Глядя со стороны, деревенская жизнь представлялась замедленной, лишенной страстей, которые так же чужды ей, как городская сутолока. Именно так вот неспешно текла она в этой отдаленной деревеньке на отшибе у государства без малого три столетия. Старинное семейское село! Наверно, точно таким оно выглядело во времена декабристов и раньше, как только отстроилось. Если уж говорить про внешние перемены, так и всего-то их: полтора десятка колченогих столбов с телефонными и электрическими проводами да еще рукописная афиша на клубе: «Сегодня новый фильм «Дело № 306». Но только и фильм не новый — Валерка уже видел его — и афиша старая — с прошлого воскресенья, да и клуб никакой не клуб, а бывшая церковь с порушенной маковкой.

Кто такие семейские, Дубилин знал понаслышке — старообрядцы, высланные в Забайкалье после церковного раскола. Их прогоняли с насиженных мест целыми семьями. Отсюда и название, семейские. Они давно прижились на новых землях, стали коренными сибиряками, далеко уже не по первому поколению. И только в обычаях да в языке стихийно сохранили еще прелесть русской старины.

А в чем заключалась их распря с официальною церковью, Валерка и вовсе представлял смутно: иначе крестятся да по-другому обряды справляют.

Тень от горы подобралась к изотовскому огороду. Секлетинья и Даша картошку в кучах закрывали на ночь ботвой и рогожными мешками. Заморозков, правда, еще не было — это только наверху, у Филькиного ключа, ударило, — но всякое могло случиться.

Из вершины Гиблой пади гнали стадо. Сизая пыль, поднятая скотом, не сплошь застлала редкий тальник в низине.

Валерка успел перерисовать две канавы, остальное отложил на завтра.

Коровы были у самой околицы. Они шагали ходко, издали мычали, предупреждая хозяек, чтобы готовились доить.

Во дворе у каменки с двумя чугунами орудовала Секлетинья. Чтобы удобней работать, подоткнула подол и выше колен оголила ноги. Услышав скрип огородной калитки и увидав коллектора, одернула платье.

Стадо пригнали в деревню, и улица ненадолго оживилась. Даша с подойником в руке вышла на крыльцо. Пеструха мычала у ворот, тычась мордой в калитку. Девушка откинула щеколду, корова тряской рысцой вбежала во двор. После нее осталась прерывистая дорожка из жидких лепешек. Глупый отъемыш бился копытцами в загородке, просовывая морду в пазы, требовал молока. Но Пеструхе было не до телка, она с бегу уткнулась в корыто, из которого валил парной запах пойла.

Дашины руки проворно управлялись с набрякшими коровьими сосцами. Белая струя позванивала о подойник.

Валерка затаился в сенях. Дашины ноги бегло зашлепали по ступенькам. Он выдвинулся из тени — а то напугается и молоко расплещет. Позади на смазанных шарнирах пропела дверь. По размеренным тяжелым шагам определил Нефеда. Валерка не посмел пристать к Даше — Нефед бы все услышал. Молоко смутно голубело в ведерке, которое пронесла девушка.

Нефед мимоходом внимательно оглядел Валерку.

«Вот сыч! Сторожит он ее, что ли?»

Иван Архипович заранее договорился в правлении колхоза, чтобы выделили подводу отвезти рабочих на участок.

Проселок забирался кверху по дну лесной пади. Ободья тележных колес блестко отражали свет, с нудным поскрипом тарахтели по камням. На телегу сложили груз, сами шли позади. Долго тащились на подъем. Остатки сентябрьской мошки донимали лошадь, облепили морду, пахи и потную под седелкой спину. Рабочие по очереди обмахивали коня ветками. На вершине стало легче. Вдоль тележной колеи из грунта выпирали шершавые выветрелые глыбы. Смолевый запах загустел в нагретом воздухе. Солнечный свет, лишенный августовского зноя, высокими полосами пробивался между литыми стволами сосен. В конце пути с километр пришлось ехать без дороги. Изрядно повиляли между деревьями. В верховье безымянной пади посреди мшистых валунов пробивался ручей. Здесь затаборились.

Назад Валерка пошел пешком: так должно получиться быстрее, чем на телеге по кружной дороге.

На южной крутой покати сосны росли без подлеска. Под ними лежал дресвяный грунт с редкой травою, старая засохшая хвоя да прошлогодние шишки.

— Валерка! — раздалось сверху.

Кричал Лешка. Гравий хрустел под резиновыми подошвами его кирзух. Канавщик запаленно дышал после быстрого бега.

— Не хватало ворочать камни в выходной, — объяснил он, не дожидаясь вопроса. — Успею еще, наживу горб. Пускай эти гнутся — им деньги нужны. А у меня все равно не держатся.

— Много пьешь, вот и не держатся.

— Это смотря по чьей мерке. Для кого и много.

— Да хоть для кого много.

— На свои пью.

— Сделай милость, пей на здоровье.

Им попался мелкий и частый осинник. Дубилин снял накомарник, чтобы не цепляться за сучья. Шли молча, руками раздвигая тонкие стволы. Потом выбрели на открытую россыпь, стекавшую со склона посреди чащи. В центре камневала росла одинокая рябина. На макушке деревце держало алую гроздь ягоды, как флажок. На серые плиты ложилась резная тень от продолговатых листьев. Было совсем недалеко от деревенских угодий — даже запах горелого навоза приносило откуда-то, — а все здесь сохранилось в первозданной нетронутости. Вот эти резкие переходы из мест, обжитых человеком, в нехоженую глушь всегда поражали Валерку.

Кирзовые сапоги хлябали на Лешкиных ногах, ему приходилось на каждом шагу подтягивать голенища.

— Перекурим! — Лешка сел на глыбу и стал переобуваться.

Портянки в сапогах сбились в комья. Он разгладил их и расстелил на камни.

Внизу, там где кончалась осыпь, стоял немолодой уже березняк. Листва еще не вовсе проредилась, так что через лес ничего не было видно: ни села, ни пашен — будто и нет на свете никакой Дальней Клиновки. И совсем неведомо, откуда приносилось тарахтение трактора, отдаленный рокоток.

— Охота тебе ноги мозолить? Завтра — пехом обратно.

— Не охота, не пошел бы. Ты ведь тоже не на велосипеде.

— Я — другая статья — профессия. Слыхал: «Волка, балерину и геолога ноги кормят». А коллектора и тем более.

— А меня баба ждет. Нашлась одна, в прошлом году овдовела. Мужик у нее из-за жадности погиб. Ездил с дружками орехи бить. Наколотили по шесть кулей на рыло. Наняли машину, а с шофером не срядились. Тот довез их до парома — и с приветом: «Выгружайтесь!» Кули перетаскали на паром, но, пока расплачивались, их не дождали — отвалили. Он увидел, что паром отчалил — а там орехи, все шесть кулей! — прыгнул с берега. В воду. А плавает, как утюг — сам клиновский: где здесь было научиться? Пока лодку отчаливали, нахлебался досыта. Нашарили баграми — он уже готов. А кули с орехами бабе привезли. Зимой на станции в Петровском Заводе по стакану распродавала. Теперь вот ко мне липнет: «Оставайся!» Одна с огородом не управляется.

— Остался бы.

— Нашла рыжего. Я тут одного года не вынесу.

— Привык к разносолам в зоне отдыха?

Лешка презрительно фыркнул.

— Сначала сам побывай там, потом подначивай. А бабу жалко, привык к ней. Она добрая, хоть и жадная, стерва. В своего утопленничка. Черт ее знает, куда грабастает? Ей бы и пол-огорода, какой есть, за глаза хватило — одна живет. Нет, надрывается все успеть.

Он размял подсохшую портянку и стал навертывать на ногу. Большие красные пальцы заходили один поверх другого. Странно было смотреть на них: жалкими они казались для Лешки, будто чужие ему.

— А нравится она тебе? — спросил Валерка, щелчком закидывая окурок в камни.

Лешка перестал обуваться и снизу сощурился на Дубилина.

— Жалко, я сказал. Понял? Привык к ней. А вообще, плевать! Обстирывает и кормит — чего еще от нее?

— Ну, а любил ты кого-нибудь? — пристал Валерка.

— Дури у тебя лишку накопилось в башке от сытой жратвы; вот и задаешь глупые вопросы. — Все еще разминая ноги, Лобанов пристально смотрел на коллектора. — Прилип с глупостями. Собьются черти, — сказал он про портянки. — Эти поршни только поверх валенок натягивать. Потопали.

Вошли в березняк. Здесь все шуршало при каждом шаге: ломкие сучья, кустарники и порыжевшие папоротники. Падающие листья создавали обманное впечатление: казалось, поодаль кто-то крадется за ними, подсматривает. На самом деле в лесу было тихо и пусто. Всего две-три кукши, бесшумно скользя в воздухе, низом перелетали с дерева на дерево, сопровождая молчащих парней.

Валерка искоса поглядывал на канавщика. В отцветших за лето русых Лешкиных космах запуталось немного желтых листьев. Красные хрящевины ушей оттопыривали давно не стриженную гриву. Отчего-то и это показалось Валерке забавным и неожиданным, как давеча жалкие и потные пальцы на разутых Лешкиных ногах.

В партии Лобанов появился в середине лета. Ширявин отправлял завхоза в Петровский Завод нанять рабочих на канавные работы — начинали разведку на новом участке.

— Вы кого привезли? — возмущался Анатолий Кузьмич, тыча пальцем во временный паспорт Лобанова. — Зека!

Иван Архипович, не мигая, смотрел в глаза начальнику.

— Никто не шел больше — только он.

Завхоз и сам новый человек в партии. Он бывший майор, недавно уволенный из армии — совсем немного не дослужил до пенсии. Из-за этого теперь вынужден заниматься непривычной работой. Он всегда точен и исполнителен, но в особенности незнакомого быта вникал медленно. Бывшего военного поражало отсутствие четкой дисциплины. С этим он никак не мог примириться.

— Хватим беды с ним — две судимости, — подытожил Ширявин.

— Не таких обламывали. Еще как служили потом, всем остальным бойцам примером были, — заметил Иван Архипович.

Ширявин покачал головой, не захотел и возражать.

Лешка, присев у костра на корточки, ни капли не смущаясь тем, что про него говорили в соседней палатке — у костра голоса начальника и завхоза были слышны отчетливо, хотя оба старались говорить тихо, — потирал руки над огнем и принюхивался, чем пахнет из котла.

— Борщок консервированный с тушеночкой, — определил он. — Харч точь-в-точь, как у нас в зоне отдыха. — Он подмигнул Грише и Валерке, сидевшим по другую сторону тагана.

Прораб сделал вид, что не заметил фамильярности новенького, Валерка спросил:

— В какой зоне отдыха?

— В самой наишикарной. — Лешка сложил пальцы решеткой и поглядел сквозь них. — У нас там такие разносолы закатывали…

— Ну-ка, передвинься, не окоченел, небось, — потребовала Вера, — ей нужно было подобраться к котлу.

Лешка насмешливо оглядел таборщицу, но место пройти уступил.

Ко всем новичкам в партии Вера поначалу относилась недружелюбно. Она уже семь лет провела в сезонных партиях и навидалась всякого люду: не хуже начальника могла с первого взгляда определить, надолго ли задержится новенький. Летунов и бичей она не терпела.

Однако Лешка прижился у геологов и работал неплохо, хотя и равнять с кадровыми горняками его нельзя было. Да с теми мало кто мог тягаться. То, что в партии работал бывший зек, никого не удивляло. В каком году их не было? Да и кто еще, кроме зеков, пойдет на сезонную работу, мыкаться по тайге с геологами. Кадровых рабочих в любой поисковой партии на пальцах можно пересчитать. Другое дело в разведочной: там все-таки какая-то определенность и заработок постоянный.

Дубилин тоже не первый сезон в тайге: прежде чем попасть к геологам, два лета пробродяжил с топографами — триангуляционные вышки строили. Каждый год имел дело с бывшими заключенными — люди, да и люди. Многие из них случайно оказывались в тюрьме и, освободившись, зарекались попадать снова. Да только уже не на всякую работу могли устроиться, поэтому и застревали в сезонниках. Только Лешка казался Валерке другим. Похоже, что тюрьмы именно для таких, как он, и придуманы. Легко предсказать: на воле долго не задержится. Водка поможет. И горяч: чуть что не по нему, свирепеет и кулаки в ход. Но предел знает: какой бы пьяный ни был, до какой бы ярости ни растравился, за нож или за топор никогда не хватается. А в лагере у костра и в палатках что топоры, что ножи — всегда на виду.

— Вышку не хочу схлопотать, — сам он объяснил как-то Валерке. — А тюрьмой меня не запугаешь — свой я там, в каждой кореш найдется.

Черт его раскусит: на самом деле у него такой несдержанный характер или форс на себя напускает? Этого Валерка не мог разгадать.

Пока спускались от россыпи, у Валерки все время чесался язык озадачить Лобанова глупым вопросом. Глупым потому, что никто другой такого не задаст тридцатилетнему мужику.

— Лешка, — позвал Дубилин.

Рабочий остановился. Лиственная маскировочная тень упала на его внимательное лицо. Мягко прошуршала над головами вспугнутая сова, крадким беззвучным лётом перенеслась на другое дерево. Потрепыхалась там в вышине, не сразу нащупав когтями надежную ветку. Нацелила свой пустой взгляд в сторону подозрительного шума.

— Профессорша! — обругал ее Лешка. — Чего ты? — повернулся к Валерке.

— Ты серьезно говорил, в самом деле живешь со своей так… потому, что подкармливает и рубашки стирает?

— Тебе-то что? — голос у Лешки нарочито грубый, с напором.

— Любопытно, — Валерка нарочно выискивал обидные слова, чтобы раздразнить Лобанова, — до какой степени можно унизиться? — брать за себя плату, как за борова берут, чтобы свинью огулял.

— Пошел ты!.. — мгновенно погрознел Лешка, но тут же и ухмыльнулся: раскусил Валерку. — За полцены не купишь.

— А все же: не так?

— Как за борова, говоришь? Бывают и такие.

— А ты чем не такой?

— Ублажает она меня. Этим, поди, и взяла. А насчет, стирки и харча — к слову сказалось.

— Выходит: любовь? — настаивал Валерка.

— Любовь, — усмехнулся Лешка. — Редкое слово! Нам не до этого: пока здесь — вместе, а после — ручкой помашем друг другу. У нее, может, и есть задача охомутать меня, да не на того нарвалась.

Подошли к краю леса. За ним в низине начиналось колхозное поле.

Слабо нахоженная тропа с одного боку прижата стеной молодого леса, с другого — частоколом кукурузы. Длинным сквозным коридором она глядела в прогал пади на той стороне Клиновки. Кукуруза вымахала выше человеческого роста. Тени от стеблей лежали поперек борозд, исполосовав землю. На макушках, клонясь в стороны, висели недозревшие початки — иные только-только пооткрывались.

В проредях кукурузных палок мелькнуло что-то громоздкое и темное, точно валун, забытый посреди поля. Бурая сытая корова лениво и безнаказанно продвигалась вдоль неубранной полосы, с сочным хрустом переламывая мясистые стебли.

— Эй, пошла! — крикнул Валерка, издали замахиваясь на нее.

Корова посмотрела в его сторону и продолжала свое. Лавируя между зелеными стволами, Валерка кинулся к ней. Корова оживилась, повернула от него и припустила рысью. Она никуда не сворачивала, проламывая широкую колею. Лешка забежал по тропе наперерез ей — корова распрямила хвост палкой и понеслась вскачь.

Стебли поредели — Валерка с разгона набежал на целое стадо, хозяйничающее посреди неубранного поля. Коровы в панике кинулись от него. Огромный клин кукурузы был уже повален ими. Редкие обглоданные палки торчали посреди опустошенного посева.

— Да они что, очумели! — воскликнул Валерка, подразумевая пастухов, которые не иначе как дрыхнули где-нибудь на солнцепеке.

Но тут же увидал мужика в рваном долгополом пиджаке без единой пуговицы, подпоясанном веревкой. Пастух вяло брел позади стада. Старый кобель, хрипло лая, набросился на чужака. Валерка с корнем выдернул стебель и отмахивался от собаки.

— Вы что, заспались?! — закричал он на мужика.

Тот, загребая землю дырявым носком сапога, немного прибавил шагу. Был он неказист и туповат с виду.

— Ты чего тута командуешь? Откудова объявился? — беря на испуг, насел на Валерку. Но увидав позади коллектора еще одного парня, убавил решимости. — Вам чего?

— Спасибо бы сказал, что разбудили. Вломить тебе за потраву, — Валерка показал на коров, которые опять разбрелись по полю.

— А ты кто будешь? — поинтересовался пастух.

— Геолог. Какое это имеет значение?

— А такое! — воспрянул мужик. — Ты, парень, сам по себе — и не командуй. Кроме тебя, есть кому. Председатель сказал: «Топчи ее, стерву», кукурузу то есть — вот и топчу.

— Да что у вас происходит? — потерялся Валерка, обводя взглядом погубленную кукурузу: вниз по пади, сколько хватал глаз, вся она была повалена и затоптана.

— Вот то-то, — наставительно заметил пастух, сматывая кнут на древко. — Не разобрал, а шумишь. Этак каждый может. Я не учу тебя, потому как институтов ваших не кончал. А ты с наскоку берешь.

— Так ведь и дураку ясно: потрава!

— Дураку, может, и ясно.

— Это же — кукуруза.

— Сам вижу: не овес.

— Зачем же садили?

Пастух распустил бич и внезапно щелкнул им, пугая коров.

— Пошли. — Лешка потащил Валерку за рукав. — Дядя прав: не наша забота.

Отойдя порядочно, Валерка оглянулся: коровы дружным фронтом распределились поперек полосы.

Вскоре попался мальчишка-пастушок. Он был одет явно не по сезону: в латаный ватник, полы которого болтались ниже колен, и шапку-ушанку. В руках у мальчишки длинная палка, он по-кавалерийски, точно саблей, размахивал ею сплеча, под корень срубая оставшиеся после коров тычки. Он не слыхал, когда Валерка и Лешка поравнялись с ним.

— Ты чего партизанишь?

Мальчишка вздрогнул и опустил палку.

— Председатель велел, — объяснил он, рукавом смахивая пот со лба. — Начальство скоро приедет: так чтобы кукуруза была убрана.

— По-вашему, это убрана?

— Не… После свиней пригонят — те дожрут, — пояснил малец.

— Так ведь начальник увидит, как убрана, — нагоняй задаст.

— Не… Он низом на машине прокатит — сюда дороги нету. А издали глядеть, все равно как убрана.

Поскотина разнобойными пряслами понизу огибала жнивье. Глубокие врезы оврагов пересекала впроскок: все равно никакой скотине не одолеть глинистых отвесов. Древние сланцы ломкими гребешками щетинились в бортах промоин. По-над оврагами вился пыльный проселок.

— Смотри, — показал Лешка в вершину пади.

Издали вытоптанное поле и впрямь казалось убранным.

— Чисто сработано! — восхитился Лешка. — Дают!

— Заглянем в правление, спросим: давно этакий метод изобрели?

— Какое нам дело?

Во всех почти огородах копали картошку.

— Вон и моя жадоба гнется, — показал Лешка куда-то на другую сторону речки.

В правлении колхоза было пусто. На краю стола бочком сидела деваха, одетая по-семейски в платье с длинной юбкой и передник. Увидя Валерку, спрыгнула на пол. Позади нее на стене громоздился телефон в деревянном кожухе, каких уже лет тридцать не делают.

Ни на один Валеркин вопрос деваха не ответила толком.

— Где хоть председатель-то, знаешь?

— Мне не докладывает. Может, на выселках в бригаде, а то на ферме.

— Порядочки! — возмутился Валерка. — У вас коровы посев вытаптывают, а пастух уверяет — председатель распорядился.

Деваха огорошенно поморгала: должно быть, ей ничего не было известно про кукурузу.

Грузовик развернулся посреди пустой улицы и остановился у запертых ворот. Вася трижды просигналил. Открывать ворота никто не спешил. Иван Архипович и Гриша Антонов, ехавшие в кузове, переглянулись: ни одному не хотелось отворять ворота. Все же Гриша первым перевалился через борт: тут уж была не служебному старшинству уступка, а возрасту. Да и не справился бы завхоз с воротами — пьян был. Как раз и Валерка примчался из дому. Прораб отвел один створ, коллектор — другой. Гриша ничего не ответил на Валеркино: «Как там у Захарова?» — он умотался за дорогу, рта не хотел открывать.

Машина, шоркнув бортом по створу, вползла во двор. Гриша голодными глазами окинул хозяйские чугунки на каменке и заторопился в дом. Дверца кабины открылась, на подножку вылез Афанасий Прокопьевич. Осторожно спустился на землю, держась за поясницу, первые два-три шага сделал впригиб, потом распрямился. Со спины он сильно похож на Нефеда. Так же костист в лопатках и широкоплеч и так же, как тот, на весу держит большие нескладные руки. Разве только чуть ссутулен годами, но для своих лет старик совсем еще бодр — не подумаешь, что за семьдесят. Вслед за ним из кабины выбрался начальник. В дорогу он брал старые очки с круглыми стеклами в металлической оправе. Вторые запасливо оставляя во вьючнике. Гибкие дужки плохо цеплялись за уши, очки все время съезжали на кончик носа, и Ширявин поминутно поправлял их.

Разглядев, кто перед ним, сразу накинулся на Дубилина:

— Что еще за фокусы навыкидывал?

Валерка огорошенно заморгал. Глаза начальника были усталыми и тусклыми и смотрели поверх Валеркиной головы — он все еще стоял на подножке.

— Пять суток строгача — на хлеб и воду, — предложил завхоз, выглядывая из кузова. Его голова возвышалась над бортом, как отрезанная.

— Выспаться вам нужно, Иван Архипович, — сказал Ширявин.

— Слушаюсь! — завхоз порывался встать на ноги, но попытка не удалась — он грузно осел на дно кузова.

Ширявин посмотрел, как он укладывается спать, пристраивая под голову полевую сумку.

— С вами после поговорим, когда проспитесь, — пригрозил он и повернулся к Валерке: — Кто тебя просил в чужие дела нос совать? Сейчас заезжали в правление, там нажаловались.

— Так у них же потрава: выгнали коров посевы топтать.

— А ты учить их приехал? Своей работы нет? Заруби: впредь ни во что не вмешиваться. Нам тут еще месяца полтора стоять — и мясо, и овощи будем покупать. Да мало ли что понадобится. Знай свое дело, в чужое не лезь! — В голосе Ширявина, несмотря на властность, звучала все же досадливая неуверенность: «А прав ли я, разговаривая так?»

У начальника была причина не портить отношений о председателем, помимо той, которую он назвал, и Валерка знал про нее. Рабочие, нанятые на месте, тот же Мартемьян, считались колхозниками, председатель имел право потребовать их. Но, пока отношения с геологами были дружескими, он смотрел на это сквозь пальцы, не хотел вредить и своим: тоже ведь людям денег заработать надо — в колхозе на трудодни столько не получат. А работа у геологов хотя и не из легких, не тяжелее, чем на уборке.

Афанасий Прокопьевич вполоборота к ним с усмешкой прислушивался к разговору.

— Шут с ними! Деревня будет гореть, пальцем не шевельну, — пообещал Валерка.

— Так-то и лучше, — похвалил Анатолий Кузьмич. — Где Лобанов, не знаешь?

Если начальник спрашивает, значит, видел рабочего в деревне, но Валерка все же не выдал канавщика.

— Утром всех троих отвез на участок.

— Пьяный твой Лобанов слоняется по селу. Вот на каком он участке, — вспылил Ширявин.

Месяц назад Лешку хотели уволить за пьянку. Дубилин вступился за него.

— Пусть еще поработает. Может, из него последняя заварка выходит.

И хоть всем ясно было, что Валеркино заступничество ни при чем: уволить канавщика тогда не могли — не хватало рабочих, — все же начальник считал теперь коллектора виноватым во всех Лешкиных буйствах. Об этом Валерка собрался напомнить сейчас, но Ширявин не захотел слушать.

Стукнула калитка — Мортя неслышно прошмыгнул во двор. Афанасий Прокопьевич не оглянулся посмотреть, кто вошел, но Мартемьян и его спине поклонился в пояс.

— Здравствуйте, Афанасий Прокопьевич.

Старик дернул бородой и заправил под рубаху вывалившийся наверх тяжелый нательный крест на цепочке.

— Начальник тута? — вполголоса спросил Мартемьян у Валерки.

— Приехал.

Вид у Мартемьяна был измочаленный — похоже, что целый день провел на канаве, копал.

Ширявин и Полова разговаривали в сенях.

— Комиссии бывают каждый год. Пора к этому привыкнуть и не дергать нервы себе и другим, — наседала Зоя Алексеевна.

— Вам просто рассуждать — спросят с меня.

Лицо начальника выражало почти отчаяние. «Да скоро ли вы все оставите меня в покое?» — как будто спрашивал его мученический взгляд. Валерка подумал, что Ширявину в его-то годы в самом деле нелегко, а сейчас, после дороги, из-за разных неполадок, вдвойне лихо. Видимо, это же пришло в голову Зое Алексеевне.

— Отложим этот разговор. У Веры ужин стынет. Вы, наверно, проголодались с дороги. Веронька, накрывай, — Полова ушла в избу, оставила Ширявина с коллектором и рабочим.

— Чего тебе? — строго спросил начальник.

— Денег бы немного, — без всякой надежды промямлил рабочий.

— Завтра, — отрезал Ширявин, уходя в избу.

Даша подоила корову, та лениво переминалась на месте и сонно дышала в чистое корыто, позволяя теленку тыкаться в пустое вымя. Девушка с полным подойником поднялась в избу.

— Освободишься, приходи за ворота, — тихо проговорил Валерка, когда она поравнялась с ним.

Даша будто не расслышала, прошла мимо. Легкую поступь ее ног в мягких чирках можно было различить, только напрягая слух. Дразнящий запах не то луговых цветов, не то сена и парного молока проплыл через сени вслед за нею.

Валерке захотелось догнать ее.

Анатолий Кузьмич торопливо вышел в сени и сквозь очки растерянно посмотрел на коллектора.

— Сколько ему нужно? — спросил он.

— Что? — не понял Дубилин.

— Сколько он денег просил?

— Немного.

— Никто ничего толком не скажет, — проворчал Ширявин. — Верни.

Мартемьян не успел далеко уйти. Валерка позвал его.

— Сколько тебе? — спросил Ширявин.

— Хотя бы тридцать, — просиял Мортя, ощупывая взглядом тугой бумажник, — мамка велела чаю и соли завтра купить.

Начальник раскрыл бумажник — он оказался набит не деньгами, как ожидал Мартемьян, а документами. Все же Ширявин из бокового отделения выудил три десятки.

— В зарплату удержим.

— Большое вам спасибочки. А то прямо беда, — по-бабьему запричитал Мортя. — Во как выручили. Спасибочки.

— Хорошо, хорошо. — Ширявин достал блокнот сделать пометку против Мортиной фамилии.

— Мамка говорит: «Хоть по соседям беги, да кто займет». Очень она обрадуется, когда принесу. Большущее спасибочки.

Начальник досадливо замахал на него руками, отступая в раскрытую дверь, и поскорее захлопнул ее изнутри.

— Донял человека, — рассмеялся Валерка. — Так ведь совсем можешь отучить его от добрых дел. За что благодарить-то? — заработанные деньги.

Мартемьян спрятал бумажки в нагрудный карман.

— А начальник у нас добрый. Замордованный только.

— Добрый, — подтвердил Мортя.

— Ты вот что, тоже сделай доброе дело, зайди к хозяевам. Скажи Даше: буду ждать за воротами, — попросил Валерка.

— Чего за воротами ждать?

— Не чего, а ее — Дашу.

— А-а, — смекнул Мортя и послушно юркнул в дверь.

Валерка ждал его на крыльце. Вскоре Мартемьян вернулся.

— Говорит, пусть не ждет, себя, мол, пожалеет: ночью на дворе холодно — закоченеет. Еще, говорит, скажи: «Не пойду с кем не знамо. Хочет, так пускай через родителей да через старшего брата знакомится».

— Так и сказала? Ты, наверно, при всех громко спросил?

— Вот еще, — обиделся Мортя. — А то сам не понимаю. На кухне тихонько спытал, никто не слышал. И она шепотом говорила.

— А это — идея, — вслух подумал Валерка. — Ты вот что ответь: как тут принято, если завалиться к хозяевам со своей выпивкой, посидеть, потолковать — не обидятся?

— Какой же дурак обидится, если со своей, — ухмыльнулся Мартемьян.

— Отлично! Дуем в магазин, пока не закрыли. Купим пару бутылок и нагрянем в гости. Больно уж хочется потолковать с хозяином — умнейший, видать, старикан. Ты не против? Дома тебя не потеряют?

— Маленький, что ли?

Мортя оказался смелым только до порога.

— Здравствуйте, — сказал он, войдя в избу, и остановился в дверях.

Нефед сидя у окна, при позднем свете сучил дратву. Рядом прислоненный к стене стоял новый хомут, в его обшивку воткнуто шило. Пахло сыромятиной и парным молоком. В сумраке налево от двери виднелся бок русской печи и женская фигура, не видно было чья. Слышалось, как процеживали молоко.

— К ужину не опоздали? — спросил Дубилин, поняв, что из Морти ничего больше не выдавить — так и будет истуканом стоять на пороге.

Отворилась дверь, Секлетинья боком протиснулась мимо парней. Из горницы вышел хозяин и ввернул лампочку, которая свешивалась от матицы посредине избы так, что свет от нее попадал в обе половины — перегородка не доходила до потолка. Теперь, при свете, Валерка разглядел старуху: она сидела, прислонясь спиной к нетопленой печи. Перед ней прилаженное на краю скамьи торчало пряслице с клоком кудели.

— Проходите. С чем пришли? — справился хозяин.

Валерка за горлышко вытянул из карманов две поллитровки.

— Давайте знакомиться. Нам еще долго вместе жить.

Нефед, увидав бутылки, отложил дратву и вар.

— В гости, значит, — сказал старик. — Смел ты, как погляжу. Всыпать бы тебе, чтобы не повадно смолоду пить. Ну да поздно учить, и не моя забота. Садитесь к столу.

По всему полу были настелены самотканые лоскутные дорожки, приглушавшие шаги.

Старик и Нефед поместились по одну сторону, Валерка и Мартемьян — по другую. Мортя присел на самый краешек, хотя места на лавке хватило бы еще троим.

На стене позади стола висели образа. В полутьме их плохо было видно, можно разглядеть только самую большую икону. На ней изображен Саваоф со скорбным и усталым лицом человека, которому многое известно наперед. Тонкие кисти Саваофа воздеты кверху. На голове восьмиугольная тиара в два цвета: четыре угла красные, четыре промеж ними синие. Валерка подумал, что икона нарисована прямо на доске, но потом рассмотрел, что писана она масляной гладью на холсте, приклеенном к дереву — с одного краю полотно чуть отошло и надорвалось, а так бы и не догадаться, что краски положены на холст.

Секлетинья выставила граненые рюмки из толстого бутылочно-зеленого стекла и тарелку с домашними шаньгами из серой муки. Из подполья достала свежепросоленных огурцов, порезала и для чего-то сверху посыпала сахаром.

— Кушайте, пожалуйста, — сказала она.

Валерка прибавил на стол банку сельповских рыбных консервов в томатном соусе и вскрыл ее складнем, который всегда держал при себе.

Секлетинья принесла вилки, на ходу вытирая их полотенцем. Вилки были старинные, трехзубые с пожелтевшими костяными ручками.

Валерка разлил водку. Мортя тоже было подставил рюмку наравне с другими, но старик сурово глянул на него, и он не посмел, убрал руки на колени. Валерка не стал вмешиваться, хоть и пожалел Мортю: тому не только выпить хотелось — еще и не ужинал, наверно.

— Будем знакомы, Афанасий Прокопьевич, — Валерка потянулся с рюмкой к хозяину, потом к Нефеду. — Будем знакомы, Нефед Афанасьевич. Меня — Валерой звать. Нам еще долго в одном доме жить, вроде бы неудобно не знать друг друга.

— Живите, — разрешил хозяин. — Делить нечего: вы сами по себе, мы сами по себе. Табачищем только избу не провоняйте. Прежде этого совсем не знали. Сейчас, поди, свои сопляки втишка смолят. — Он покосился на Мортю — тот даже сжался под взглядом. — А прежде не было.

— А водку всегда пили?

— Пили и раньше, — признался старик. — Да только по праздникам, не от баловства, как нынче пошло. Теперь она везде: и в магазине, и в ларьке, где хочешь.

Нефед выпил и зажевал шаньгой. Она скрипела на зубах, как сухарь. В другой половине мерно жужжал сепаратор и шушукались женщины. Валерка будто невзначай покашивал туда глазами.

Скрипнула дверь, на порог ступила девочка лет двенадцати с полуведерком молока в руке.

— Здравствуйте, деда, здравствуйте, дядя Нефед, — пропищала она и просеменила в кухню.

— Сколько же тебе лет, парень? — спросил хозяин.

— Двадцать восемь. — Дубилин нарочно прибавил три года для солидности, только и это не помогло.

— Ишь ты, — усомнился старик. — Я думал ему вот ровня, — кивнул он на Мартемьяна. — Теперь посмотришь что в семнадцать, что в тридцать — рыло гладкое, ровно у девки колено.

— Бороду отрастить — ума не надо, — ответно съязвил Валерка. — В прошлом году сидели полгода в тайге, не брились — у всех поотрастали. У меня точно вот такая была, как у Нефеда Афанасьевича.

На кухне кто-то хихикнул и визгливо прыснула девочка. Относилось ли это к разговору за столом или женщины развеселились сами по себе, неизвестно, но Нефед все же для острастки насупился.

Валерка поддел огурец, но донести ко рту на неудобной вилке не сумел. Только и упасть на пол не дал — поймал на лету. Нефед молча проследил, как он сжонглировал.

Затевая выпивку, Валерка надеялся, что женщины тоже будут за столом и завяжется общий разговор. Что уж из этого получится, неизвестно, но хоть можно будет вволю насмотреться на Дашу. Да и она присмотрится к нему ближе, не станет чураться. Тогда и о встрече наедине легче будет условиться. И теперь он не знал, о чем разговаривать с бородачами.

— Скажите, Афанасий Прокопьевич, это у вас здесь сами придумали кукурузу вытаптывать? — спросил он.

— Своим умом дошли, — ухмыльнулся старик, разгадав Валеркину иронию.

Мортя все время не назойливо — не в глаза — пялился на хозяина и только, когда начинал говорить Валерка, повертывал к нему большое красное ухо.

— И давно так убираете?

— Второй год. Прежде не садили. До этого первый раз всю как есть убрали. Только сколько пшеницы да овса под снег легло, того не учли. Теперь учены.

— Зачем же сеять? — изумился Дубилин.

— Нас не спрашивали зачем.

— Совсем от нее никакой выгоды нет, что ли?

— Этого не скажу. Полезная трава. Кабы не подгоняли да не понукали, так и сама бы пошла. Семя она не дает, не вызревает. Только на силос и годится. А на силос у нас Ближние Выселки — старое назьмище, брошенная земля.

— Крапива и бурьян во какие вымахали! — Мортя ладонью выше своей головы показал, какая крапива на Ближних Выселках, и пугливо оглянулся: не прицыкнут ли на него Афанасий Прокопьевич или Нефед.

— Там и ямы под силос нарыли — рядом. Бабы с ребятишками управляются. — Старик не одернул Мортю.

— Кукуруза напоказ для начальства, которое из города приезжает. — Нефед произнес это, глядя Валерке в лицо, и таким тоном, будто именно его и хотел уязвить. — Приедет умник какой — ему в правлении план нарисованный подсунут, а после издали на поля поглядит.

Афанасий Прокопьевич с усмешкой посмотрел на сына, и Нефед примолк, занялся початой банкой консервов.

— Нынче кукурузу повалили, так причина на это есть: хлеб и овес убирать рук не хватает. Под кукурузу клин выделили на пробу. Посмотреть, много ли от нее толку. Людей туда отрывать в страду не расчет: всей-то ее там на три навильника.

Валерку несколько удивило, что суровый с виду старик на самом деле оказался словоохотлив. Хоть и не очень обрадовался гостям, а беседу поддерживает и, похоже, с увлечением.

— Придет время, должна с прибылью пойти кукуруза, солнца для нее у нас хватает, — заключил хозяин.

— А пока топчете?

— Топчем, — весело подхватил старик и потянулся к бутылке.

Мортю и на этот раз обошли. Он не утерпел, взял со стола черствую шаньгу.

— Председатель у нас, дай бог всем такого, — продолжал хозяин, переминая крепкими зубами ватрушку. — В других местах редко где год-два держится, а у нас пятнадцать лет — один. На войну не брали — с прошлой пахорукий, стрелять не может.

— Наш, семейский, — со значением сказал Нефед, и Мортя усердно кивнул, будто подтверждал: «семейский — в этом все дело».

— Свой, клиновский, — согласился хозяин. — Сколько ведь и у своих не у всякого умная голова на плечах. Дурак, тот перестарается — сам кверх тормашками полетит и деревню по миру пустит. Возьми вот Пришлово, как там бедствуют. Ни один председатель больше году не верховодил. Последний — в прошлом году сняли — такой беды наворотил, еще пять лет расхлебывать будут.

— А что он сделал?

— В Вонючей пади не было у вас работ? — спросил старик. — Посередке между нами и Пришлово — сухая падушка. Выше нее на угоре избяной лес.

Лицо Афанасия Прокопьевича попадало в тень, и с одного боку борода серебристо просвечивала.

Валерка догадался: речь шла про овраг, откуда смердило трупным запахом — неделю назад Дубилин пересекал его маршрутом.

— Так на карте падь без названия.

— В прошлом году Вонючей прозвали. Пять, а то шесть сотен дохлых баранов свезли по весне в овраг, да коров сколько. Теперь уж поистлели. А в прошлом году, как ветерок оттуда, — не продохнуть. Воронье каркало — здесь слышно было. Эта птица всегда на лихо слетается.

— Откуда столько дохлой скотины взялось?

— Пала от недокорму.

Старик уставил на Валерку крупные зрачки и надолго замолчал. Похоже было, будто сам недоумевал: с чего это ради вдруг разговорился с этаким молокососом? Но, видно, уж очень ему хотелось высказать до конца, продолжал:

— Зато поначалу у них лучше некуда гало. Как только спустили сверху: «Поднимать целину!» — пришловский председатель заусердствовал: и сенокос, и выпасы распахали.

— В газете портрет напечатали. — Нефед напомнил это опять таким тоном, будто хотел подковырнуть Валерку.

— А осенью за все рассчитывались: урожая, какой и родился, убрать не смогли — сил не хватило; сена не заготовили, и скотина не нагулялась. Все лето гоняли по плешинам в лесу. Прежде туда, бывало, разве кони по весне забредали. А баранов гонять и дураку в голову не приходило: сколько нагуляют, столько и протрясут.

Валерка не перебивал хозяина, налил в рюмки.

— Пришловские, какие ни есть дураки, а зимой сами смекнули: до новой травы кормов не хватит — запросили разрешения забить две-три сотни баранов, пока на тех хоть какое мясо держалось. Не позволили. Видать, в районе для счету головы нужны были. А пришла весна, за все сполна отдали — вместо трех сотен вдвое пало.

— Так это же головотяпство! Судить за это надо.

— Сняли его. Может, и судили, да кому легче? А наш не дурак — в передовые не норовит. Спустили вот кукурузу — для показу засеяли Гиблую падь.

— Выходит, никому это не нужно?

— Пишет кто-то распоряжения, может, ему и польза. Им ведь и самим, как подумаешь, тоже не сладко: хотели как лучше, научить да показать, как жить надо. А не ладится. Какая уж тут радость?

— Кукурузу лысый придумал, — Валерка захотел потрафить хозяину, показать, что не одобряет этого. Сказал, и самому неловко стало. Прищуренные глаза старика как будто просквозили Валерку.

— А хоть бы и не он — другой кто, разницы нету. И без кукурузы тоже было. Не в нем беда, а в том, что все-то вы, городские, считаете себя умнее мужика, который вас же и кормит. Приедет, в бумагах пороется, издали обглядит — и дальше. Посмотришь, тоже мотается — в бане попариться некогда, все в дороге. Учит. А кто еще повыше, не из района, тот и вовсе по большим картам решает — на них уж и вся-то наша Клиновка в кружок уместилась, а то так и совсем ее нету. У нас мужики дружные — ко всему приноровились.

— Так, если бы не навязывали, еще бы лучше было.

Старик криво усмехнулся в бороду.

— А когда так-то было? Нас и в прежнее время все учили, как верить да как крест класть! — Он возвысил голос и зло, до хруста, стиснул кулаки. — Ты-то откуда будешь?

— Из Москвы.

— Вона откуда привалили! В прошлом году какие-то из Иркутска работали, теперь из самой Москвы.

— Наша экспедиция тоже из Иркутска. Это я из Москвы.

— С родителями живешь или один?

— Родители в Москве.

Хлобыстнула дверь, мужик в ковбойке и армейской фуражке без звездочки остановился на пороге. По виду он был ровесником Нефеда, а то и старше, но бороды не носил — одни лихие, кверху закрученные усы. Оглядел всех прощупывающими глазами. Тяжелая дверь захлопнулась позади него.

— У вас никак гости, — наигранно поразился он. — В аккурат к столу и подоспел.

— Запоздался что-то: когда по первой пили, не было. На тебя не похоже, — усомнился старик.

— Ох, и не любите же вы своего зятя, Афанасий Прокопьевич! — нисколько не огорчаясь, воскликнул вошедший. — Дементий Слатин, — отрапортовался он Валерке, подал руку и сел к столу. — Секлетинья, а ну гостю стаканчик поболе! — скомандовал он.

Женщина принесла рюмку.

— Дементий Слатин, веры православной, офицер запаса, бывший командир стрелкового батальона, пять ранений, грудь в крестах, голова — вота, — сообщил он дополнительно.

— Ой, и пустобрех! — пробормотал старик. — Кто бы такому беспутному батальон дал?

— Это только вы, папенька, ни во что меня ставите. Чем только не угодил? А люди понимающие полк хотели доверить, да война кончилась. А то, глядишь, и майором вернулся бы.

— Енералом был бы, да бог не изволил. Какой из тебя мыёр? Дом свой и тот по вотру пустил, а то полк захотел.

— Не мыёр, а майор, сколько учу вас, тятя, — поправил Слатин.

— Ну-ну, мыёр так мыёр. — Коверкал слова старик явно нарочно, чтобы досадить зятю.

Слатин потянулся к бутылке и налил себе.

— Стадо быть, с родителями порознь? — снова обратился старик к Валерке. — Теперь так пошло.

— Мы с отцом не поладили.

— Ишь ты, не поладили! Это как же понимать?

— Разного от жизни хотим: он — одного, я — другого.

— Выходит, и у вас семья не держится. А чего бы уж, кажется, надо? Может, изба малая была? Теперь, говорят, в городах тесно.

— Нет, у нас места хватало.

— Братья, сестры есть?

— Братьев нету, а сестра замужем, живет отдельно.

— Ну, девка, она всегда — отрезанный ломоть. Ладно, муж попадется путевый, а ну как балабол.

— Камешки в мой огород, — пояснил Дементий, подмигивая Валерке.

— Кабы он был у тебя огород-то. Хозяйство, какое имел, разбазарил, дом продал — люди из милости в баню пустили. Скотины бы лишился, да у Фетиньи ума хватило воспрепятствовать, не дала. На легкий заработок, вишь, подался, станцию какую-то строить — хорошо платили, — объяснил старик, не глядя на Слатина, только подергивая щекой, которая была повернута в сторону непутевого зятя. — Оттуда прибег, считай, вовсе без порток. Теперь вот дожидается, когда меня из дому ногами вперед вынесут, чтобы оттяпать чужую половину. Да только вот ему, — сунул старик фигу почти под нос зятю. Тот о улыбкой посмотрел на жилистую стариковую руку, но не шелохнулся. — Не ухмыляйся, верно говорю, не дождешься!

— А я вот, тятенька, не понимаю, за что на меня поклеп, и при посторонних говорите. Я вам всей душой предан и еще сто лет прожить желаю.

— Ладно, помолчи, слыхали, — успокаиваясь, сказал старик и опять повернулся к Дубилину. — Так-то… — пробормотал он, вспоминая, на чем они прервались. — Выходит, мы-то еще крепче стоим. Есть, знамо, и у нас ощепки, а семья держится. Не то что в Пришлово: как парень в армию, назад не жди. Девки и те бегут, которой удается. А у нас семья стоит! — прибавил он сурово, сверкнув взглядом в другую половину избы, где были женщины. — Мусор весь пронес поверху, как было уже.

— Какой мусор? — не понял Валерка, тоже вглядываясь в угол, где уже не жужжал больше сепаратор.

— Разный: никонианский и новый — антихристовой веры!

— Да при чем антихрист! Сейчас ни в бога, ни в черта не верят, — вмешался Дементий.

— Этого не бреши! Без веры никогда не жили. Это вам кажется, нет веры, а она есть — только лживая. Кончается никонианская власть, кончится и другая! — побагровев, зловеще предрек старик.

Мортя, который втихомолку догрызал вторую шаньгу, при последних словах хозяина благоговейно замер с перекошенным ртом.

— Ты его не слушай, — на ухо Валерке зашептал Дементий. — Он на своей вере помешанный. Теперь таких, как он, во всей семейщине десятка два по дальним углам насобирается разве. — Все равно рушится семейщина, доживает свое, — повернулся он к тестю. — Обошли нас, и далеко обошли. Теперь, чтобы не отстать вовсе, учиться нужно многому. Город, до него хоть далеко, а и на нашу Клиновку влияет. И хорошо влияет — умнеть начали.

— Не замечал хорошего-то влияния, а дурного сколько хочешь. Или мало таких, кто от дому отбился, под суд угадали? У Мелехина вот старший учиться поехал — а будет в тюрьме пять лет бухать вместо института.

Но и Дементий нашел чем козырнуть:

— А Лыткина Афони парень — агрономом в Тырее стал, у председателя нашего — и парень, и девка в институте учатся. Да и без института кто поотирается в городе — другой уже человек, не прежняя темнота.

— Ты вот поотирался в нем, а кто стал? Не мужик и никто.

— Рабочий я, — стукнул Дементий себя в грудь. — Работе разной научился: машину водить, трубы укладывать… Труд теперь во главе всего — геройское дело. Умный кто-то сказал.

— Может, и умный. Только не мужик — по-барски придумал. Мужик отродясь такого не скажет. Это, кто сам про труд позабыл, каков он, такое придумает. А кто вот ими трудится, — показал старик свои крепкие заскорузлые ладони, — понимает: никакое не геройство — обыкновенная работа.

Он выпрямился, головою заслоняя подвешенную у потолка лампочку, — тени заметались по некрашеным бревенчатым стенам. Ожившая борода неострым клином выставилась перед грудью. Так и неся ее приподнятой, Афанасий Прокопьевич твердыми шагами пересек горницу и вышел из дому.

— Облегчиться приспичило, — шепотнул Дементий Валерке, но услышали все.

Нефед зыркнул в его сторону.

— Ты бы поменьше ум выставлял свой, коли нету его, — внушил он.

— От тебе раз, и молчуна проняло, — удивился Слатин. — Ты понаблюдай, парень, — доверительно обратился он к Валерке, — при отце и рта не разинет. Во как приучен. И меня тятя невзлюбил, что молчать не привык.

— Не столько за язык болтливый, сколько за жадность твою, что руки загребущие, — не уважает тебя.

— А то так сами не жадобы? Ты первый за гнилое полено удавишься.

Жилистые пальцы Нефеда, лежавшие на столе, с хрустом стиснулись в здоровенные кулаки. Он с усилием подавил себя, опустил глаза книзу. Лицо с закрытыми веками стало еще суровее. Перемолчав злость, он поднял взгляд, но не на зятя, а на Валерку.

— Счастье для вас, — сказал он, — за деньги отца уговорили пустить. С оплатой у вас не скупятся, — небось, не свои рубли идут. — Нефед, видимо, решил не замечать больше зятя — победила неприязнь к Валерке с его развязными городскими повадками, он был ему противнее десятерых Дементиев. — Я бы тебе, парень, совет один дал…

— Послушай, послушай молчуна, — подтолкнул Слатин Валерку локтем, — в другой раз не скоро заговорит. Он, как цепная собака, зря не лает — сразу рвет.

— …Не совался бы ты через наш порог. Отвели вам половину — так и знайте ее.

— Странно, — всерьез удивился Валерка, глядя в недобрые глаза Нефеда. — Какая может быть причина враждовать нам?

— Так и дружить резону нету.

Секлетинья, неслышно ступая, пришла из кухни, она порезала еще огурцов и принесла их на тарелке добавить на стол.

— Откуда в тебе столько злости? — сказала она, разглядывая желвакастые подвижные скулы мужа. — Есть ли еще что, кроме нее? Гость ведь.

— Кнута не пробовала? — спросил Нефед.

— Одно и знаешь: про кнут напомнить. В нем одном, что ли, сила? Не все и кнут может.

Секлетинья произнесла это тихо, но просто было представить, как может зазвучать ее голос в полную силу — столько в нем было сдержанного накала.

Валерка невольно внимательней посмотрел на ее побледневшее лицо.

— Цыц! — побагровел Нефед.

Секлетинья замолчала. Только, уходя, непокорно блеснула глазами.

— Мне чего надо, кнутом достигну, — постращал Нефед.

Вернулся Афанасий Прокопьевич, зорко окинул всех взглядом и прошел на свое место. С полуведерком обрата в одной руке, в другой держа туесок со сливками, в проеме двери появилась девочка.

— Я пошла, тятя, — сообщила она.

Дементий махнул рукой, девочка коленом открыла дверь. Пока она захлопывалась, на порог проскользнул еще один гость: худенький лохматый мужичишко с бегающими пронырливыми глазами. Лицо у него было сморщенное, мышиное, бороденка клочком пакли трепалась поверх измочаленного ворошика. Рубашка как-то неловко, едва не под мышками была подпоясана ремнем.

— Можно аль нет? — спросил он и шмыгнул носом.

— Калистрат, — удивился Афанасий Прокопьевич.

— Новость, до тебя касается, — объявил гость.

— Новость? Ну так говори, — позволил хозяин, нахмурясь, будто угадывая недоброе.

Мужик выразительно повел глазами в сторону кухни, где виднелись женщины.

— Ну-ка! — скомандовал старик.

Секлетинья и Даша, не переча, вышли за дверь. Афанасий Прокопьевич завернул в кухню, прослушал, как тихонько посапывает старуха. Мартемьян, не дожидаясь приказа, робко пригорбившись, направился к двери. Никто не воротил его.

— Ну, сказывай.

— Угостили бы сперва, — напросился мужик.

Валерка налил ему. Тот с маху выпил и рукавом прошелся по губам.

— Сына твоего младшего, Петрована… — торопясь заговорил он, видимо, сам изнывая от нетерпения поделиться новостью.

— Нету у меня сына Петрована! — перебил его хозяин. — Один только большак — Нефед.

— Ну, нету, нету, — поспешно признал Калистрат.

— Убег из дому без родительского согласия и потому проклят, — сурово для одного Валерки пояснил старик.

— Нашкодил он чего-то, — объявил Калистрат. — Судить будут, послезавтра на вечер назначено. Думал, может, интересно будет. С дороги я, картошку возил продать да луку маленько. Думаю, заскочу по пути, новость сказать.

— На том спасибо, — поблагодарил старик. — Только не мое это дело: оторвался от дому, так теперь уж как хочет.

Он все же немного понизил голос и поглядел в кухню, проверяя, не разбудилась ли старуха.

— Ну, благодарствую, — заторопился мужик. — Дома еще не был.

— Давно Петрован из деревни уехал? — некстати спросил Валерка, когда Калистрат ушел.

Старик долго молчал, тупо глядя на Дубилина, будто позабыл, кто это перед ним.

— Порядки ему, видишь, не по нраву в родительском доме стали, — ответил он наконец. — Воли захотел. Пусть-ка вот помыкается, может, ума наберется. Бабам только ни гу-гу, — погрозил он, больше обращаясь к зятю.

— Могила! — Дементий стукнул себя кулаком в грудь.

Тихо проскользнули друг за дружкой Даша и Секлетинья. Четверо мужчин отчужденно сидели за столом, на котором стояли две опорожненные бутылки. Разговор не клеился, сразу не о чем стало говорить.

— Ну, спасибо вам. — Валерка слегка приклонил голову перед двумя кряжистыми бородачами.

— И мне пора, — присоединился Дементий.

Секлетинья из кухни подавала Валерке непонятные знаки: прикладывала палец к губам и кивала на Дашу. Он не догадался, о чем она, но задерживаться в дверях побоялся: и без того Нефед навострился, хоть со своего места и не мог видеть Секлетиньи.

Звездная темень окутала горы, осела во дворе.

— Вытягивай, какую поймаешь, — сказал Дементий, и Валерка под носом у себя смутно различил протянутую ему пачку папирос.

— У этих сычей и не покуришь, — пожаловался Слатин, чиркая спичку. — Наградил меня бог родней. Жаднее моего тестя да шурина во всей деревне нету. Знаю, — переходя на шепот, продолжал он, — денег у них больше, чем в колхозе на счету. Где-нибудь в подполе прячут. Видел, как умеют? Шорничать теперь выгодное дело. Спросу, правда, на сбрую убавилось, так и мастера перевелись — редкостное ремесло. Им и с других деревень работу везут. Теперь вот и вовсе хорошо — на дому работают. В прошлом году шорня сгорела, а новую все не срубят — руки не доходят. Им того и надо. Разберись теперь, где тут свое, где чужое. Они вроде бы и в колхозе, а на деле частники. Еще и бондарят, тоже прибыльно. Дом, видишь, для меня пожалели — в бане тулимся. Поотобрать бы у них все, деньги хотя.

— Почему? Не воруют ведь — зарабатывают.

— Устройся вот как они, сумей. Любой заработает.

— Может быть, — равнодушно согласился Валерка и нарочито громко зевнул: ему не терпелось отделаться от говорливого мужика. Он был убежден, что Секлетинья давала знаки не от себя — посредничала от Даши. — До свиданья, — протянул он руку.

Слатин поймал его ладонь липкими пальцами и с чувством пожал.

— Молчуна все же опасайся, — посоветовал он. — Нефед только с виду комолый. А Дементием не пренебрегай: я и помочь в чем могу, — загадочно пообещал он на прощанье.

В глубине дома стукнула дверь. По нешумной походке догадался: вышла женщина.

— Даша? — прошептал он, предупреждая, когда она была в сенцах.

— Ой! — негромко испугалась она.

Он поймал ее за плечи, но она легко увернулась и ладошками в грудь оттолкнула его.

— Не лапай! Не затем звала, — быстрым шепотом проговорила она, близко дыша ему в щеку. — Слышал, чего Калистрат рассказывал? Про Петрована?

— Про него, — сознался Валерка.

— Скажи, — потребовала Даша.

— Афанасий Прокопьевич просил молчать.

— Тебе-то что? — поразилась она. — Пускай они с Нефедом и утаивают.

— Судить его будут.

— Судить! За что? Что он натворил?

— Об этом не говорил. Сказал только: будут судить послезавтра вечером.

— Ты молчи, не проговорись кому, что я знаю, — строго наказала она. — Надо бы в город послезавтра попасть, а Нефед учует, будет следить — не пустит.

— Не помешает нам никакой Нефед, — заверил Валерка, надвигаясь на нее почти вплотную, прижимая в глухой угол. — Хочешь, я помогу тебе?

— Остудись, помощник! — Даша с силой отпихнула его.

На половине геологов полутемь. Электрическую лампу, добавив к проводке своего шнура, опустили низко к столу, где разложили карты. Зоя Алексеевна, Анатолий Кузьмич и Гриша сгрудились вокруг, заслонили свет, тени отчих голов и плеч громоздились по всем стенам и потолку, Вера на своей постели у стены читала книжку, ловя свет, попадавший к ней из-за спин геологов. Иван Архипович спал, лежа навзничь поверх спальников в одежде и обуви.

— Анатолий Кузьмич, — с налету обратился Валерка, прерывая их разговор, — послезавтра необходимо ехать за взрывчаткой.

— Чего это вдруг? Почему заранее не подумал?

— Я заранее и предупреждаю.

— Откуда такая точность: ни раньше, ни позже — послезавтра? — вмешался Гриша. Его всегда раздражало, когда Валерка так вот бесцеремонно встревал в деловой разговор между старшими. К тому же следить за тем, когда следует подвезти взрывчатку, полагается ему, прорабу, а не коллектору.

— Завтра есть еще чем взорвать и здесь, и на новом участке. Останется пачки две. Стало быть, послезавтра и время ехать, — терпеливо разъяснил Валерка, стараясь дышать в сторону, чтобы не уловили запах водки.

— А если завтра ехать? — спросил начальник. — Как раз за продуктами отправляем, заодно бы и по взрывчатку попутно.

— А кто на участке взорвет вместо меня? Я рабочих предупредил — будут ждать.

— Мда… — озадачился Ширявин. — Ладно, послезавтра, так послезавтра, — решил он. — С продуктами не горит. К тому же и он, — брезгливо ткнул пальцем в сторону спящего завхоза, — не протрезвится к утру.

Распаханная земля за огородами испятнана множеством теней: при низком солнце они расползались от каждой былинки, от каждого перевернутого пласта. Вера, сидя у каменки, чистила картошку на завтрак.

Пастух сзывал стадо, с улицы приносились звуки рожка. Даша успела подоить и выгоняла корову. Та вразвалку прошагала через двор. Девушка отворила калитку, любовно похлопывая корову ладошкой. Пастух стрелял бичом, подбадривал сонное стадо.

Даша лопатой наподдевала с земли высохшие за ночь вчерашние лепехи помета и сносила их в одну кучу к забору.

Валерка с полотенцем на шее первым вышел умываться.

— Чего не спится, раньше всех вскочил? — поинтересовалась Вера и догадливо перевела взгляд на Дашу.

Девушка сняла с кольев тына повешенные вверх дном ведра. Валерка направился вслед за нею к колодцу, глядя на опрятные Дашины чирки — они казались ему умилительно нарядными.

Даша перебирала руками по древку, осаживая бадью в сруб. Старый журавль скрипел над головой, колодина на перевесе медленно взмывала кверху.

Бадейка, шлепко выплескивая воду через края, поднималась из сырой леденистой глубины. Две склоненных головы — Дашина в косынке и лохматая Валеркина, он как раз подоспел, — ломко отражались в округлой глади.

— Помнишь, что вчера говорила? — спросил он, стараясь уловить в движущемся водном зеркале ее взгляд.

— А чего не помнить? — Напевный Дашин голос гулко канул в глубокую пустоту.

Валерка подхватил бадью, поставил на угол сруба. Холод, идущий от воды, приятно окатил голые плечи. Было радостно ощутить свои сильные и резко напружиненные мускулы.

— Будет завтра машина в город, — сообщил он, выливая воду в подставленное ведро. Даша свободно удерживала его на весу одной рукой.

— За это спасибо. Только не проговорись, Нефед бы не учуял.

— Почему вы так боитесь его?

Она коротко взглянула на него — блеснули синеватые в тени белки глаз и спрятались под ресницами. Полное ведро поставила на тропу.

Бадья опять поползла вниз, стукаясь о ледяные наросты на стенках колодца. С них в воду беспрестанно сыпались звонкие капли.

— Так поедешь? Не раздумала?

— Надо ехать.

— Отлично! Я тоже завтра за взрывчаткой еду — целый день будем вместе.

— Обрадовал. Ты, видать, до девок липучий. Или спьяну вчера?

— Нет, не спьяну. Ты мне нравишься.

— Ну, чего застопорил? Не время лясы точить, — поторопила она, отнимая у него шест, и, убыстряя мах, повела книзу.

— Ты, Даша, не бойся меня — я не нахал, — сказал он. — Вчера в самом деле пьян был.

— А я и не боюсь. Чего придумал.

— Сейчас куда торопишься? Картошку докапывать?

— На… Картошку на вечер оставим. Председатель велел — всех женщин на капусту. У нас капуста на поставки идет. Скоро за ней должны приехать.

— Выходит, до вечера не увидимся.

— Небось, не соскучишься.

Даша ждала машину возле моста через сухой овраг на выезде из деревни. Про ее затею из домочадцев знала одна Секлетинья. Даша доверяла ей, да без Секлетиньиной помощи и не смогла бы обойтись: кто-то должен был вечером подоить корову.

Машина катилась по отлогому косогору среди полей. Наверху дорога нырнула между двумя гранитными стогами. Останцы были разбиты сквозными трещинами на огромные блоки, на северной стороне облеплены кустарниками. Невдалеке скученно паслось стадо овец, пастух дремал, сидя верхом на лошади.

Спустились в широкую просторную долину. Река петляла между тальниковыми островами и луговинами поймы. Грунтовая дорога повторяла береговые изгибы; скалистые откосы прижимали ее к самому руслу.

— Вот ты и вырвалась из своей крепости, — сказал Валерка.

Даша скользнула по нему непонимающим взглядом.

— Теперь уж никакой Нефед не помешает, — пояснил он.

— Мы успеем? — озабоченно спросила она.

— Успеем. Еще ждать надоест.

В утреннем солнце взблескивали излучины русла, скопища тумана бродили в низинах, заволакивали малые протоки и старицы — на самой реке туман разгоняло ветром.

Даша видела всю долину: дальние луговины и врезы оврагов на другой стороне и деревню за рекою. В ней отдельных домов не различить — только розовеют отраженным светом оконные стекла. Зароды сена вразброс сметаны среди давно скошенных лугов. Вторая трава успела вытянуться над покосом. Легкий ветер гонял по отаве размашистые широкие волны.

— Что там за деревню видно? — спросил Валерка.

— Не знаю.

Он поглядел в напряженное от внимания Дашино лицо.

— Да ты когда-нибудь раньше бывала здесь?

— Нет.

— Ни разу не выезжала из Клиновки?!

— Почему… В Мухор-Шибири была.

— Большой город.

— Не всем в Иркутске да в Москве жить, кто-то и тут должен.

— Чудачка, обиделась. Я ведь ничего такого не хотел. Просто удивился.

Миновали скалистый прижим справа, дорога вырвалась в степь. Невдалеке показались дома.

— Почему отец с Нефедом не хотят помочь Петровану? Что он сделал?

— Тятя против, что в город без спросу уехал. А Нефед, тот еще и радуется — дом одному достанется.

— Зачем Петрован в город уехал?

— В техникум поступал.

— В каком он техникуме?

— Не приняли. Работать устроился, домой не захотел.

— Отец был против, чтобы учился?

Даша промолчала, оглядывая чужие дома, которые мало чем напоминали мощные семейские срубы. Деревня была притиснута степью к самому шоссе. Дома с дворами и огородами словно были нанизаны на асфальтированное копье дороги.

Вася легко управлял ровно гудящей машиной, изредка поглядывая в сторону Валерки и Даши, прислушивался к их разговору.

— Небось тоже захотел легкой жизни испробовать, — вмешался он, не то растолковывая Валерке, не то самому себе. — Теперь ведь всем стало видно, где как. Это раньше расстояния были: сто километров от железной дороги — и край света. Насмотрелся парень и соблазнился. Я вот тоже откололся — сам из деревни. Не вернулся после армии в колхоз — и баста. Только мои родители не были против: не за границу убежал. Другой раз попутно заскочу, сено вывезу или дров подброшу — все подмога старикам. А у семейских другое дело: из села в город ушел, все равно что чужую веру принял. Не у всех, конечно, а где веру соблюдают. Это ведь из города от родителей со всего готовенького редкий дурак побежит, — заключил Вася и начал сбрасывать газ.

Навстречу тарахтел колесный трактор с прицепом — самодельным открытым коробом для перевозки силоса и овощей. Пришлось чуть ли не в кювет заехать, чтобы разминуться.

Валерка покосился на шофера и про себя усмехнулся. Вася и не подозревает, что его последние слова попали в точку. Валерка и был тем редким дураком, который ушел от родителей и от московской квартиры с удобствами.

Давно уже. Ему тогда было столько же примерно лет, сколько сейчас Петровану. Есть у него и еще общее о Петрованом: случись с Валеркой такая беда, как с Дашиным братом, старший Дубилин тоже не поехал бы выручать сына. Только с тех пор, как Валерка ушел из дому, с ним ничего худого не происходило. Суд ему угрожал однажды, когда он жил у родителей. Впрочем, с этого все и началось. Или, может быть, кончилось?..

…Никому этот аккордеон не был нужен: у него были безнадежно расстроенные лады. Просто ребятам заманчиво показалось стащить его озорства ради. Аккордеон был подарен шефами — кто-то в войну привез его из Германии. Видимо, инструмент долго страдал в неумелых и небережливых руках. Поскольку играть на нем все равно бы уже никто не смог, его сделали переходящим призом лучшему классу по итогам успеваемости за каждую четверть. Он хранился в зале в специальном ящике-витрине под стеклом. Менялись только таблички, на которых указывалось, какой класс владеет призом. Последние два месяца он был ничьим: на педсовете решили, что ни один класс не достоин первого места — у одних успеваемость низка, у других подкачала дисциплина.

Стащить аккордеон оказалось легко. Но куда девать? Ничего умнее они не придумали, как спрятать его на чердаке в доме, где жили Дубилины. В школе никто не был огорчен пропажей, но все с вниманием ожидали развязки. Чуть ли не все старшеклассники догадывались, чьих рук это дело, но виновников никто не выдавал. Влипли они случайно. В старом дворе все мальчишки повально увлеклись голубями и целыми днями лазили по запретным местам. Кто-то наткнулся на аккордеон.

Слух вскоре дошел до Валеркиного отца, а тот уже слышал о происшествии в школе и сразу обо всем догадался. Отец забрал аккордеон и принес его в школу. Вдвоем с директором вошли в класс, прервали урок. Злосчастный аккордеон поставили на учительский стол, чтобы всем было видно.

— Дубилин! — вызвал директор.

Валерка вышел к доске и повернулся лицом к классу. Можно было бы еще потянуть, не сознаваться: в большом четырехэтажном доме жили не одни Дубилины, мало ли кто мог подбросить аккордеон, но Валерка не стал запираться.

— Я один украл его и спрятал на чердаке, — заявил он.

— Один? — не поверил директор. — Сам украл, сам спрятал?

— Один! — настаивал Валерка, глядя себе под ноги.

— Хорош гусь, — сказал отец. — Мало того, что вор, еще и трус: боишься назвать сообщников. И вы тоже хороши, — повернулся он к остальным ребятам. — Страшно выйти, встать вот здесь рядом с ним и посмотреть товарищам в глаза. Смотрите на него — видите: глаза не смеет поднять. Так-то вам дорога школьная честь!

Валерка в самом деле не смел поднять глаза, стоял красный и подавленный. Но совсем не потому, что было стыдно: просто теперь ему стало очевидно, насколько это была глупая и ребяческая затея. Пугало еще и то, что Ленька не устоит под напором отцовской проповеди и тоже признается.

Отец говорил долго. Ему стоило начать — слова «честь», «принципиальность», «высокое звание» сыпались из него привычно, зло и хлестко, как пули. Больше всего он гордился и дорожил своей принципиальностью. В редких случаях, когда мать отваживалась упрекнуть его в чем-либо, он легко сражал ее:

— По-твоему, я отступился от своих принципов? — спрашивал он. И этого оказывалось достаточно: матери нечего было противопоставить.

Широкий, с большой залысиной лоб, косматые, тронутые сединой брови, сведенные вместе, и прищуренные глаза так навсегда и связались в представлении Валерки со словом «принципиальность». Уже много после, всякий раз, когда он слышал это слово, в памяти возникал высокий отцовский лоб и насупленные брови.

Леньку проняло отцовское красноречие, и он сознался.

Разговор продолжался в директорском кабинете, позвали еще завуча и классную руководительницу. Все по очереди наставляли ребят.

— Думаю, что они сами все осознали и впредь ничего подобного в нашей школе не повторится, — подытожил наконец директор.

Валерка и Ленька дружно кивнули: «Не повторится».

— А сейчас идите на урок.

— Вы хотите этим ограничиться?!

Непримиримые интонации в голосе старшего Дубилина смутили директора.

— Я думаю: мы соберем педсовет совместно с родительским активом и примем решение, как поступить с ними, — заверил он.

Последние отцовские слова Валерка и Ленька слышали уже выходя из кабинета:

— Я категорически против подобной мягкотелости…

Дверь захлопнулась, и конец фразы остался неизвестен.

Но в свои шестнадцать лет Валерка хорошо знал отца и вполне мог продолжить за него:

— …Я принципиально возражаю против любых поблажек кому бы то ни было — пусть даже это будет мой сын. И не отступлюсь…

Даже и сейчас, в машине, он мысленно расслышал отцовский голос. Гудение мотора нисколько не мешало Валерке — он не замечал ни шума, ни плывущих мимо шоссе голых сопок с щетиною сланцевых гребешков на отлогих вершинах.

Директор школы, напуганный настырностью старшего Дубилина, передал дело о краже аккордеона на расследование в милицию. Обоих парней по нескольку раз вызывали к следователю. Тот хотел прикрыть это дело, ограничиться тем, что ребята и без того уже осознали вину. Но теперь уже и директор школы не захотел отступиться, Ленька Глушков давно был в тягость многим учителям, нельзя было упустить возможность избавиться от трудного ученика, с ним и без того помыкались достаточно.

Решение суда оказалось неожиданным и странным: воровали двое, но Дубилина оправдали. Леньке присудили год исправительных работ в трудколонии для малолетних преступников.

Валерка решил не возвращаться в школу. Тогда-то и произошел его последний разговор с отцом.

— Каждый может взять себя в руки. Есть такое слово: самодисциплина! Тебе, наверно, и неизвестно, что это?

Отец, прихрамывая, быстро ходил по комнате. Мать сидела в большом старинном кресле и зябко куталась в шаль. У нее были испуганные, бегающие глаза и мучительное, страдающее лицо.

— Самодисциплина! — повторил отец, подняв кверху указательный палец. Он и дома, в семье, имел привычку говорить громко, отчетливо, будто с трибуны. — Боишься презрения товарищей?! Ты его заслужил и обязан своим поведением искупить вину. Нужно в самом себе найти силы — сесть за одну парту с товарищами. Это нелегко. Согласен. Но если ты найдешь мужество вернуться в класс, друзья оценят и поймут все. Настоящие друзья, а не приятели…

— Может быть, ему все-таки лучше перевестись в другую школу, — робко высказала мать.

— Нет! Нет! Нет! — Отец трижды рубанул ладонью по воздуху. — Только — в свою школу, и только — в свой же класс! Если он уже теперь пойдет на компромисс с совестью, не выйдет из него человека.

— Ты чересчур жесток.

— Жесток? — поразился отец. — А ты отдаешь себе отчет, куда покатился наш сын? И ему же просишь поблажки, снисхождения. Тебя устраивает, если он вырастет негодяем и трусом? А меня — нет! Мне стыдно за него. Я и себе никогда не прощал мягкотелости, не давал никаких поблажек. Был я к себе снисходителен?

— И это верно: не был, — признала мать, скорбно поглядев на отца.

Валерка безучастно слушал перепалку. Суть спора не интересовала его: и отец, и мать не понимали, что происходит с ним, как давно перестали понимать друг друга.

— Ребята и не думают презирать меня. — Валерка произносил слова раздельно и с нажимом. — Все обрадовались, когда узнали про кражу. Кому нужна была эта рухлядь? На нем даже играть нельзя.

Отец долго выразительно смотрел в лицо сына.

— Мать, кого мы с тобой вырастили!? — повернулся он к жене. — Для него, — ткнул пальцем в сторону сына, — ценность имеют вещи сами по себе, а не по их высшему назначению. По мне лучше, если бы ты украл самый исправный аккордеон, чем этот.

— А-а, — отмахнулся Валерка. Ему не хотелось, чтобы разговор уходил в сторону от главного. — Да, мне стыдно вернуться в класс, мне стыдно будет смотреть ребятам в глаза, — вбивал он слова, — потому, что я отвертелся от наказания. Товарищ, с кем воровали, — в трудколонию, а я — за парту. Почему? Потому что меня побоялись тронуть из-за тебя. Мало ли какая тебе блажь придет. Ты бы ведь после не оставил никого в покое. А Ленька сын уборщицы. Кто за него вступится? Ясно хоть это-то?!

Отец остановился напротив сына, снова, точно саблей, рассек воздух ребром ладони.

— Откуда в тебе эта буржуазная отрыжка? Давно все покончено: между тобой и сыном уборщицы никакой разницы. Глушкова судили потому, что он вор, а не за то, что сын уборщицы. Ты пытаешься увернуться, ищешь себе оправдания. Товарищей стыдно!

— Да стыдно! Разве не ясно всякому, почему меня оправдали.

— Ясно! — отец ответно накалял голос. — Ты сам сказал следователю: аккордеон тебе не был нужен и деньги не были нужны. Он во всем разобрался. Так сказал: «На вашего сына дурно повлияли». Я принципиально не вмешивался в это дело.

— Не вмешивался!? Да Ленька из-за тебя сидит. А меня оправдали потому, что побоялись с тобой связываться. Имя твое повлияло.

— А хотя бы и имя мое повлияло. Не заслужил я?

— Заслужил! — выпалил Валерка. — Ты заслужил — ты и пользуйся.

…Разгоряченный воспоминаниями, Валерка поймал себя на том, что шепчет те давнишние слова, — даже во рту от напряжения пересохло.

…Из-за каждого поворота наплывали новые дали. Вася как будто подремывал за рулем. Но это только казалось со стороны: всякий раз, когда на дороге попадалась выбоина, он сбрасывал газ и вовремя, без рывка переключал скорость, а потом опять затихал, чуть пошевеливая баранкой да регулируя подачу газа слабым нажимом ступни.

По пути завернули в село, где стояла разведочная экспедиция из одного треста с ширявинской партией. У разведчиков был склад с припасами взрывчатки, оборудованный по всем правилам. Дубилин снабжался через них. Валерка выписал два ящика аммонита, коробку детонаторов и десять мотков огнепроводного шнура. За все расписался в накладной и договорился с кладовщиком оставить полученную взрывчатку на время в складе — заберет на обратном пути. Не возить же было ее с собой.

В тесных коридорах старого и мрачного здания посетители толкались, наверное, круглые сутки. Нужно иметь привычку и выдержку, чтобы не растеряться, попав сюда. Даша сразу оробела и послушно села на уголок скамьи, куда ее пристроил Валерка. Сам он побежал разыскивать адвоката, который будет защищать Изотова. Добился немного: узнал точное время, когда будет слушаться дело — в четыре часа, в чем провинность Петрована — хулиганство в пьяном виде, нанесение оскорбления женщине — продавщице из пивного ларька; вместе с Петрованом в деле замешаны еще двое; фамилия адвоката Селиванов. Но, где этот Селиванов находится сейчас, никто сообщить не мог.

То, что Петрована обвиняют всего-навсего в хулиганстве, ободрило Дашу: видимо, она приготовилась к худшему или же не считала хулиганство за преступление. Уходить из помещения она не захотела, как Валерка ни уговаривал ее.

— Еще двенадцати часов нет, — убеждал он.

Даша руками вцепилась в скамью, словно боялась, что он силой потащит ее за собой.

— Ну хорошо, только никуда не уходи без меня. Я за час управлюсь и приду.

Нужно было получить продукты и бензин. Главное продукты — бензин Вася получит без него. Еще и рад будет, если его отпустить одного: подкалымит где-нибудь.

Валерка хотел сразу пойти в контору выписывать накладную, но Татаринов подсказал:

— Зайди вначале к кладовщику, узнай, что есть. А то в бухгалтерии выпишут, а на складе нет. Иван Архипович всегда на склад заходил.

Сам отпросился съездить к знакомому.

— Рядом — полтора квартала. Пока выписываешь, вернусь.

Кладовщика Валерка разыскал в дощатом тепляке.

Большой тесовый склад-времянка поднят был от земли на высоких стояках, чтобы поддувало. На приступок вела шаткая лесенка с круглыми ступенями. Склад построен давно: плахи успели высохнуть и покоробиться. Засохшие потеки смолы светились на занозистых досках.

Внутри было прохладно и тенисто. Окошек всего два, и оба глядели на север, чтобы солнце не попадало: одно близко у входа над рабочим столом, второе посередине. На стальных прутьях решетки, которая оберегала окна, висела давняя паутина — так, что свету и вовсе почти не проникало в склад.

— Так-с… Начали, — весело объявил кладовщик. Натренированным глазом пробежал доверенность, глянул на свет не подделаны ли печать и подпись, помусолил карандаш, вытер руки о полы халата и подмигнул Дубилину, словно они сообща намеревались облапошить кого-то.

— С чего начнем? Макароны?

— Можно макароны.

— Ма-ка-ро-ны, — в расстановку повторил кладовщик, выдавливая буквы. — Ящик, да?

— Заказано пятнадцать килограммов.

— Хватай ящик — двадцать три семьсот. Слопаете. Пишу.

Валерка не стал спорить: ему самому удобнее получить в таре — иначе пришлось бы мараковать: во что? Кладовщик показал, откуда брать ящик.

— Пока у дверей составляй. Дальше что у тебя? Сахар? Бери куль.

— Куда его? Двадцать килограммов.

— Двадцать, так двадцать. Во что вешаем?

Валерка вытряхнул из рюкзака припасенные брезентовые мешки.

Потом пошли: рис, гречка, чай в плитках, сгущенное молоко, тушенка, перец, соль… Возле двери нагромоздилось порядочно ящиков и мешков.

— Что еще? — кладовщик заглянул в заявку. — «Рыба соленая, кета или горбуша». Чего захотели? Нету. Зато кое-что получше найдем, — утешил он, сложил пальцы для воздушного поцелуя и аппетитно чмокнул. — Селедочка маринованная! Ешь, не хочу. — Откинул с бочки фанеру. — Никто у вас не пробовал такой. Пальчики оближете.

— Идет! Вешаем пять килограммов, — согласился Валерка.

— Пять! — возмутился кладовщик. — Рук пачкать не стану. Бери остатки вместе с бочкой.

— Сколько в ней?

— Кто ее знает. Свешаем, увидим. Сама бочка — читай вот: «13.300». Помоги на весы поставить. Килограммов сорок осталось.

— Стоп, стоп? — заартачился Валерка. — Куда ее? Во всей партии двадцать человек.

— Тю-тю… Чего же напугался? Всего-то по два килограмма на рыло. Мало привезешь, тебя же ругать будут, когда распробуют. — Он перегнулся в бочку и за хвост выудил синеватую селедку с приставшими горошинами перца. Разломил надвое и половину подал Валерке. — Пробуй. Не хочешь? Зря. Впрочем, на сухую не пойдет — это ж закусь. — Нежно двумя пальцами за горлышко вытянул поллитровку из ящика.

Под рукой были припасены и кружки.

Валерка не собирался выпивать и пытался остановить кладовщика, но тот уже разлил водку.

— По сто граммов. Больше не будем. Необходимо — под селедку, — заверил он, пряча бутылку с остатками под стол.

Селедка в самом деле оказалась превосходной — Валерка охотно признал, что в жизни не пробовал лучшей. Кладовщик восторженно смотрел в рот Валерке.

Теперь, после угощения, у Дубилина не нашлось духу протестовать, и он покорился. Бочку вкатили на весы.

Даша больше часу пробыла на том месте, где ее покинул Валерка. Рядом с нею садились, разговаривали о чем-то, не замечая ее, потом уходили, и на их место присаживались другие. Еще больше разного люду проходило мимо Даши. И решительно никому не было дела до нее — если кто и взглянет случайно, сразу переведет глаза, словно была она не живым человеком, а частью скудной обстановки, как скамейка иди бачок с водой. Только уборщица сердитым голосом заставила ее подобрать ноги, когда подмывала. Но и то сердита она была не на девушку, а на свою злосчастную долю следить за чистотой в этой нежилой казарме. Никто вроде нарочно не приносил мусора, а работы было невпроворот: так и ходила из одного коридора в другой, не оставляя ведра с водой и швабры.

Вскоре Даша не вынесла равнодушия — оно одно властвовало в этом угрюмом и пыльном каземате — ушла на улицу.

Позади здания был небольшой тихий сквер. Охрой полыхали высокие тополя, осыпая на гравийную дорожку и клумбы шуршащие листья, широкие, с ладонь. В центре скучно молчал заглохший фонтан, плесневелая вода в круглом бассейне отражала верхушки деревьев и небо. Листья стайками игрушечных кораблей покачивались на воде. На одной скамье сидела интеллигентная старушка и читала толстую растрепанную книгу, в которой половина листов не держалась в переплете. Женщина складывала прочитанные страницы на расстеленную газету. В квадратном ящике с песком копошились двое малышей. Старушка изредка поглядывала на них поверх очков. Скамья по другую сторону аллеи была свободна.

— Здравствуйте, — поздоровалась Даша, садясь напротив старушки. Та удивленно и долго разглядывала Дашу, потом озабоченно придвинула к себе растрепанные страницы. Она еще несколько раз взглядывала на девушку, пока снова не увлеклась книгой. Даше хотелось спросить, сколько времени — на руке у старушки были часы, — но она не посмела. Будь это у них в деревне, никто бы вот так равнодушно не отнесся к незнакомому человеку — старушка обязательно бы заговорила с Дашей. А тут к ней самой боязно подступиться.

Здесь Валерка и разыскал Дашу.

— Все время сидишь? Никуда не ходила? — спросил он, перепрыгивая через клумбу. — Пойдем обедать — у нас почти три часа в запасе.

Даша обрадовалась: хоть один знакомый человек появился — но уходить из укромного сквера никуда не захотела.

— Нельзя же голодом весь день. Еще неизвестно, сколько времени продлится суд, — убеждал он. — Если даже начнут ровно в четыре, все равно затянется до темноты. Я шофера отпустил до восьми часов. Идем, — он взял ее за руку.

Даша свободной рукой поймалась за спинку скамьи. Рука у нее оказалась сильной, он остро ощутил теплоту ее цепких пальцев. Молчаливая возня с нею нравилась ему.

Старушка, сидевшая на другой скамье, с панической поспешностью собрала книгу и заторопила малышей:

— Дети, пора обедать.

Те закапризничали, но подчинились.

— Видишь, какие послушные, а ты, — упрекнул Валерка, отступаясь от Даши, и сел рядом.

Когда бежал сюда, он больше всего боялся не найти ее. Он решил позвать Дашу в ресторан обедать. А начинать приходилось с того, чтобы переупрямить ее.

— Так… Будем сидеть здесь, в углу, как трусливые зайцы, от людей прятаться, — сказал он.

— Зайцы? — удивилась она.

— Бог мой! — воскликнул Валерка. — У тебя настоящие серые глаза. Серые и немного голубые. Честно! Никогда не видел настоящих серых глаз. Если говорят серые, значит с зелена или с желта — тигровые. А у тебя серые. Голубыми — сейчас кажутся от неба.

Даша тряхнула головой и опустила ресницы.

— Какие есть, — сказала она.

У нее были по-детски припухлые и необыкновенно выразительные губы: по ним одним можно было легко угадать ее настроение.

— Вот чудачка — обиделась. Как с тобой разговаривать?

— А не разговаривай — помолчи.

— Хорошо, если тебе так нравится. — Передразнивая ее, он капризно надул губы.

Оба выдержали недолго: исподтишка поглядели друг на друга.

— Подсматриваешь! — упрекнул он.

— А сам, — возмутилась Даша.

— Хорошо: оба, — признал он, снова поднялся на ноги и взял ее за руку. Даша сразу напрягла мышцы. — Хватит! Ты забилась сюда потому, что боишься людей, потому что одета не по-городскому — признайся? Ты глупая, Даша. — Он поразился, как легко и радостно выговорилось ее имя. — Посмотри, как я одет: на ком еще увидишь в городе такие старые линялые брюки-хебе и спецуху с дырявыми карманами, у кого еще на ногах такие бухалы со шнурками из сыромятины? Никто не носит. А я же не боюсь. Почему ты такая трусиха?

— Трусиха! — Даша сердито сузила глаза и поднялась со скамьи.

В маленький городишко осень прокралась по скверам, выжелтила молодые тополя, недавно посаженные по обеим сторонам улицы. Ветер смел нападавшие листья с асфальтированного тротуара, наворошил их по закраине. Мальчишка со школьным ранцем за плечами бежал впереди, топтал шуршащие вороха.

Улица выглядела городской только потому, что была асфальтирована — по обеим сторонам тянулись одноэтажные деревянные домишки, редко в два этажа — нижний кирпичный. Один такой дом тупым срезом выходил на угол. Раньше здесь, видимо, была дверь, возможно в бакалейную лавку — теперь переделанная в окно. Весь центр помещался на обширной террасе реки. Над нею громоздились сопки, поросшие соснами. Новые кварталы вклинивались прямо в лес. Удручающее однообразие кирпичных и шлакоблочных коробок господствовало наверху. Оптимисты старожилы насчитывали своему городу больше двухсот лет. Судя по добротным деревянным срубам на нижних улицах, ему и впрямь было не мало — хотя, может быть, далеко до двухсот.

Солнце накалило асфальт, от него было знойно, почти по-летнему. Из двух автоматов на перекрестке улиц ни один не был заправлен, зато невдалеке стояла передвижная тележка, женщина в халате торговала газировкой. Запах сиропа слышался издали.

— Хочешь пить?

— Не… — Даша замедлила шаги. Она опять стала озабоченной и отчужденно смотрела вокруг. Здесь было многолюднее, и многие оглядывались на нее. В самом деле, в таких длинных юбках и старушечьих плюшевых жакетах, кроме нее, никого не видать. Он сбоку смотрел на ее лицо.

— Сколько тебе лет, Даша?

— Девятнадцать.

— Ты по-разному выглядишь: вчера подумал, ровесница, а сейчас бы и семнадцати не дал. Сколько у тебя классов?

— Восемь.

— Дальше почему не училась?

— Так вышло. Мама заболела: некому стало за скотиной ходить. Нефед тогда не был женат. Прежде по дому одна мама управлялась, а тут что-то случилось с ней. Доктора ничего не смогли. Ее и в город возили, а зря. Теперь вот еле ходит, обессилела. А она ведь еще и не старая. Это из-за болезни постарела за два года.

— Ну, а потом, когда Нефед женился? Уехала бы в город и училась.

— Думала. Страшно показалось.

— Значит, ты все-таки трусиха — я угадал?

Вышли на самый многолюдный перекресток. Новый универмаг, недавно построенный на месте бывших торговых рядов, от которых сохранились еще каменные лабазы — в них теперь помещались ларьки, мясной магазин и скобяная лавка, — стеклянным кубом возвышался над прочими домами, хоть и было в нем всего два этажа.

Даша вдруг остановилась. Он проследил за ее взглядом. Девушка в короткой юбке, туго охватывающей бедра, — сюда эта мода только дошла — с насмешливым хоть и не обидным вниманием осматривала Дашино платье. Что-то сказала парню, сопровождавшему ее, и оба рассмеялись.

В толчее люди почти натыкались на Дашу и обходили, невольно замечая ее возбужденное лицо, обиженный и гневный взгляд. Она резко повернулась и чуть не бегом кинулась в тихую улицу, откуда только что пришли.

Валерка догнал ее, взял за руку. Она с силой вырвалась. Он растерянно шел вслед за нею, смотрел на ее высокий и гладкий затылок, на волосы, зачесанные кверху, под платок. При быстром шаге сквозь юбку на мгновения обозначались живые изгибы Дашиных ног и бедер. Она машинально одной рукой слегка подобрала подол.

Валерка забежал вперед и, растопырив руки, перегородил тротуар.

— Не пущу! Хоть милиционера зови. Только через мой труп. Трусиха! Невозможная трусиха. Правильно делают, что смеются над тобой. Если ты сию же минуту не вернешься и назло всем идиотам, которым смешно, не пойдешь со мной — ты трусиха и тебя в самом деле нужно презирать. Я первый буду презирать, хотя ты и красивая и глаза у тебя настоящие серые. Правда, сейчас от злости порыжели, как у кошки.

Даша неожиданно фыркнула.

— Подумаешь — смелый. Если бы что настоящее, посмотрела бы, кто из нас первый струсил. — Даша, когда и не хотела, ее голос звучал ласково.

Не глядя по сторонам, с поднятой головой, она зашагала назад к центру, откуда только что сбежала. Остановилась на углу.

— Куда мы идем?

— В ресторан, обедать. Только знаешь, если ты в самом деле смелая, зайдем вначале сюда. — Он показал на универмаг.

В стеклянные двери густо валил народ — магазин как раз открылся после обеденного перерыва. Валерке хотелось посмотреть, нет ли полуботинок на его ногу — вернется в город, надеть нечего.

В магазинной толчее до них никому не было дела и Даша совсем осмелела. Да и публика здесь была одета пестро, так, что ее платье и не выделялось сильно. Было даже несколько женщин, правда не молодых, в семейских нарядах, с киками на голове.

— Ну — пришли, — вызывающе сказала Даша.

— Это не все — самое главное наверху, — пообещал он.

Поднялись на второй этаж. Почти все, в основном женщины, ринулись в обувной отдел. Через головы Валерка мельком увидел какие-то бежевые туфли на остром каблуке.

У соседнего прилавка было пусто. На двух металлических палках висели женские платья. Видимо, и надежды никакой не было продать их: так и вывешивали неразглаженными. Продавщицы не было у прилавка. Валерка увидел ее позади стеллажей. Пестро-клетчатое платье висело на ее согнутой руке. Оно нисколько не походило на унылые мешки — балахоны, вывешенные напоказ.

— Девушка, — позвал Валерка, — что это у вас?

Продавщица в черном атласном халатике, сшитом по фигуре в талию, процокала каблуками к прилавку. Она была примерно Валеркиных лет. Коротенькая копна бронзо-рыжих крашеных волос, убранных по новой моде вразлет, как у беспризорника, колыхалась в такт ее шагам. Не скрывая интереса, она оглядела рослого парня с полупустом рюкзаком, повешенным на одно плечо, и мило улыбнулись ему.

— Польские, только получили, — доверительным шепотом сообщила она, раскидывая на прилавок платье в крупную оранжево-желтую клетку. — Для кого? — поинтересовалась она.

— Даша, меряй, — распорядился Валерка.

Продавщица оценивающе посмотрела на молоденькую девушку в длиннополом платье. Даша вспыхнула. Но в беглом взгляде огненноволосой не было насмешки — просто она приценивалась к Дашиной фигуре.

— Вам, наверно, велико будет — сорок восьмой размер. Но померяйте.

Она кинула платье Даше на руки — той невольно пришлось взять. Даша испуганными глазами смотрела на Валерку и млела от счастья, что держит в руках это необыкновенное нарядное платье.

— Не бойся. Гляди, какая красота, — ободрил он, показывая на этикетку — там было написано что-то нерусскими буквами и изображена длинноногая женщина, каких и не бывает в природе. — Иди меряй. Я тебя очень прошу, — шептал он, чтобы слышала только Даша. — У Зои Алексеевны завтра день рождения, мы хотим сделать ей подарок. У вас одинаковые фигуры.

Продавщица отстегнула бархатный канатик и увела Дашу в кабину, задернутую темной шторой.

Валерке пришлось долго ждать. Он видел, как колышутся тяжелые шторы и в разрывах мелькают полы черного халата и Дашины ноги в старинных, тоже, наверно, бабкиных ботинках с высокой, по икры, шнуровкой. Но они-то как раз подходили к новой моде, во всяком случае в глаза не будут бросаться.

Первой вышла продавщица, озабоченно оглядывая переодетую Дашу. Та появилась совсем бледная от волнения. У Валерки защемило в горле, когда он увидел ее. В расширенных Дашиных глазах были восторг и ужас. Она несмело улыбалась Валерке, ожидая его суда, и пальцами крутила болтающийся на боку ярлык.

Валерка поднял большой палец. По его лицу Даша увидела, что это правда, она в самом деле хороша — густой румянец залил щеки и даже шею. Она подняла голову и посмела взглянуть на других, кто случайно оказался напротив отдела.

Продавщица попросила ее пройтись. Даша откинула голову и, уверенно повертываясь на каблуках, дважды пересекла расстояние между барьером и стеной. Не осталось и следа робости, от которой Даша еще недавно изнывала. Даже и ее простенькая косынка как-то удивительно пришлась к платью.

— Очень мило сидит, — профессионально сказала рыжеволосая Валерке. — Чуть-чуть великовато, но это легко исправить — сделать вытачку у пояса. А цвет и фасон, лучше не подобрать. Ваша невеста? — полюбопытствовала она, улыбкой показывая, что ее симпатия к Валерке бескорыстна — пускай у него и невеста.

Даша опять вспыхнула, но возразить не осмелилась. Женщина, только что подошедшая к прилавку, с недоверчивым вниманием поочередно посмотрела на Дашу и на Валерку.

— А нет другого размера, чтобы сразу подошло — но нужно было перешивать? — попросил Валерка.

— Есть сорок шестой размер. Но цвет другой.

— Это я беру, я, — объявила женщина, готовая ворваться за барьер наскоком.

— Будьте так любезны, потерпите, — нежным голоском осадила ее продавщица. — Они еще не отказались. — Она отобрала из рук женщины канатик и повесила на крючок.

Они опять надолго закрылись в кабине. Позади Валерки и женщины мгновенно скопилась очередь, поднялся гвалт.

— Простенькие, для повседневной…

— Заграничные?

— Кажется, чешские.

— А в какую цену?

Продавщица и Даша вышли из кабины. Большие клетки, желтая, голубая, зеленая, одна поверх другой, сочно разрисовали обтянутую фигуру Даши. С одного боку платье казалось желто-зеленым, а в тени все забивал голубой. Даже улыбка и румянец на Дашиных щеках стали другими. Она совсем осмелела, охотно исполняла просьбы продавщицы и женщин: прохаживалась у прилавка, поднимала руки кверху, упирала в бока, разводила в стороны — и рдела от похвал, словно женщины восхищались не платьем, а ею. Даша мельком улыбнулась и Валерке, и кому-то еще позади него. Он ревниво оглянулся: двое мужчин мимоходом поверх женских голов с одобрением разглядывали Дашу.

— Берете? — Продавщица приготовилась выписывать квитанцию.

— Да.

— Нет, нет! — с отчаянием и ужасом прошептала Даша, умоляюще глядя на него.

— Но ведь платье для Зои Алексеевны, — прошептал он.

— Правда, — упавшим голосом вспомнила она, несмело оглаживая платье на бедрах. — Я сейчас переоденусь.

— Нет. Стой, — удержал ее Валерка за руку. — Поскорей заверните ее старое платье, — попросил он.

Раньше чем Даша одумалась, продавщица начала укладывать Дашину жакетку и сарафан в оберточную бумагу.

Платье стоило недорого, денег у Валерки хватило. У кассы пришлось постоять. Он нетерпеливо оглядывался на Дашу, боясь, как бы она не вздумала переодеваться.

Она оставалась за канатиком, как в заточении, и снова оробела. Никто больше не восхищался ею. Женщины деловито оценивали платье, не замечая самой Даши, протягивали руки, щупали материю, будто у прилавка был выставлен манекен.

Увидав Валерку с чеком в руке, Даша обрадовалась.

Продавщица досадливо смотрела на колышущиеся бархатные шторы кабины.

— Честное слово, распорет по швам. Неужели не видит, что не на нее. Поменьше бы ела.

Принимая чек, улыбнулась Валерке и подала сверток. Он запихал его в рюкзак.

— Ярлык можно оторвать, — сказал Валерка, отстегивая канатик и выпуская Дашу.

— Зачем ты это сделал? Я не просила тебя, — рассерженно сказала Даша.

— Может, скажешь, что ты и не невеста? — громко спросил он, с удовольствием повторяя слово «невеста». — Какие непостоянные девушки пошли, — пожаловался он.

— Не нужно обманывать жениха до свадьбы — потом успеешь, — посоветовала продавщица.

На выходе из магазина Валерка взял из Дашиных рук ярлык, который она не решалась выбросить и не знала, что с ним делать.

— «Полен мода», — прочитал он. — Польская мода. Польское, — обрадовался он неизвестно почему. — Понимаешь: на тебе польское платье.

Они как раз пробирались в толчее у дверей, на них с любопытством оглядывались.

Даша, видимо, только теперь полностью осознала, что на ней чужое платье.

— Зачем ты не дал переодеться? Я же помну его.

— Ну и мни — выгладишь. Делай что хочешь, платье твое.

— Мое?

— Никакого дня рождения у Зои Алексеевны нет. То есть должен, конечно, быть, да я понятия не имею когда. Ты же не захотела бы мерять, если для тебя, — пришлось сочинить. Ты трусиха. Это подарок тебе.

— Подарок…

— Я не имею права сделать подарок своей невесте?

— Зачем ты это говоришь? Зачем? — Готовая расплакаться, спросила она. — Ты все время потешаешься надо мной.

— Вот уж нисколько не думал. Честное слово, не смеюсь. Понимаешь: я еще ни одной девушке ничего не дарил — только сестре. Мне хотелось обрадовать тебя. Если не понравится, можешь выбросить. Сделаешь, что захочешь.

Он нарочно приотстал, чтобы лучше было оглядеть ее всю сверху донизу.

А Даша и сама не смела взглянуть на свои открытые коленки. «Ужас-то какой!» — выражало ее лицо и глаза.

Не замечая того, они уходили все дальше и дальше от центра. Стало прохладнее, особенно в тени, и только от асфальта растекался еще нагретый воздух.

— Сколько времени? — встрепенулась Даша.

— Три.

Она почти побежала.

— Куда торопишься? У нас целый час в запасе. Вон столовая — пообедаем, в ней быстро — самообслуживание.

Даша ничего не слушала. Он на углу у лоточницы купил пончиков с повидлом и догнал ее. Поели на ходу.

Даша больше уже не смущалась своих голых коленок. Не то чтобы привыкла — просто позабыла про все.

Полова закончила маршрут рано. Нарочно не пошла через деревню по улице, а пашней, напрямик. Колодезный журавль в огороде, амбарная стена и покат крыши, поленница в рост прясел, как бы второй забор, — за несколько этих дней стали привычными, издали узнавались среди других похожих амбаров, крыш и поленниц в соседних дворах. У Зои Алексеевны давно стало правилом, как бы ни устала в маршруте, раньше чем прийти в лагерь, умыться — в ручье ли, в речке ли, что есть поблизости. Теперь хотя и не в палатках жили, привычку соблюдала: умывалась из колодца. Так настраивалась к концу маршрута, что кожа лица и шеи сама требовала освежающего холода чистой воды. Небольшое полотенчико и обмылок носила с собой в боковом отделении сумки. Умывание для нее стало вроде зарядки бодрости. Оно и в самом деле взбадривало ее.

Во дворе топилась печь. Дым и гарь из нее, напоенные нехитрыми ароматами вареной капусты и свеклы, картофельной болтушки свиньям и навоза, разносились далеко — еще не доходя поскотины чувствовалось. Печи были возле каждого дома.

Как ни знакомо это ощущение, а всякий раз Полова испытывала удовольствие от холода и свежести воды из-под льда. Он белыми окатанными глыбами висел на стенках в глубине колодца. Если б еще и выкупаться было где!

Влажные на лбу и висках волосы причесывала и прибирала на ходу, смотрясь в круглое зеркальце, вправленное в крышку компаса. В молодости как огорчалась, что волосы у нее не темные, теперь и это обернулось к лучшему: среди черных-то виднее было бы, где седина пробилась, а так еще приглядываться надо. Губы вот тоже сухие и потресканные. Специально брала в маршруты тюбик помады — красилась, чтобы защитить нежную кожу от солнца и ветра. Но и помада не помогла: губы все равно обветривались.

Вера повернулась на скрип огородной калитки.

— Пришли из маршрута? — удивилась она. — А у меня ничего еще не готово.

— Не беспокойся, Верочка, я не голодная. Закончила пораньше — за отчет сяду.

Таборщица все же засуетилась, сдвинула в сторону чугуны, поставила на огонь сковородку. У нее с утра приготовлено тесто на оладьи. Усердствовала Вера не напоказ при Половой, как нередко бывает, а от души — в самом деле огорчилась, что у нее не готово. Так же бы обеспокоилась, если бы и не Полова и не начальник, а кто угодно пришел из маршрута. За это-то Зоя Алексеевна и любила ее.

Оказалось, что в доме не одна Вера была. Когда Полова закрывала калитку в огород, увидела следящего за нею из окна Нефеда. Похоже, этот бородач неравнодушен к ней: все откуда-нибудь тайком высматривает. Сколько уж раз и прежде ловила она на себе его пристальный взгляд.

«Не очень-то у тебя зоркие глаза: не разглядел, что старуха», — мысленно со смешком подкусила она Нефеда. Но тут же Полова заметила, что собственная ее походка непроизвольно сделалась пружинистой и легкой и усталости вроде убавилось вполовину.

«Ну и что, — мысленно подзадорила она себя. — Уже и позабавиться нельзя? Любопытно, как будет выглядеть этот кряж в роли влюбленного?»

Словно невзначай поглядела в окошко. Встретив ее острый, смешливый взгляд, Нефед малость смутился, но тотчас же сердито насупился.

Странно, Вера вон и моложе и свежее, так нет, вприглядку на старуху коситься вздумал».

Она догадывалась: главную роль тут играла ее непохожесть на женщин, каких Нефед привык видеть.

Она недолго еще помнила про Нефеда, когда раскладывала на столе карты и дневники, отыскивала нужные образцы, но скоро позабыла о нем — мысли занялись другим.

Даже и Вера не отвлекала ее.

— Перекусите пока немножко. — Таборщица поставила перед нею на стол кружку чаю и миску с только что испеченными лепешками.

— Спасибо, — Зоя Алексеевна, не замечая вкуса, жевала горячую пышную лепешку и понемногу прихлебывала чай.

Их партия занималась поисками полиметаллических руд. Полевой сезон заканчивался, а похвалиться было нечем: на трех участках, где проводили разведку, жилешки рудоносного кварца оказались крохотными, содержание полезных металлов — ничтожным. Зою Алексеевну это не сильно расстраивало: она с самого начала выступала против нынешнего проекта. Правда, на защите полевых материалов учитывать этого не будут, про всех скажут: «Плохо работали, без отдачи». Но и к этому Полова давно привыкла, незаслуженные упреки не расстраивали ее. А ничего другого ей не угрожало — она как была старшим геологом, так и останется. У Антонова и Ширявина положение иное. Анатолию Кузьмичу необходимо продержаться начальником партии еще хотя бы два-три года — выработать полевой стаж на пенсию. А снимут с должности, куда он? Его и коллектором никто не возьмет. Геологии он и сразу после института толком не знал, а за последние годы на административной работе и последнее перезабыл. А Грише Антонову не терпится как можно скорее проявить себя: в прорабах ему не резон засиживаться — он чувствует в себе силу управиться не только с партией, но и с целой экспедицией. Ему простор нужен. Но кто же заметит его усердие, если их партия в нынешнем сезоне возвратится с пустыми руками? Сейчас ему даже неважно, станет ли найденное рудопроявление месторождением или не станет — нужно, чтобы партия могла заявить: «Найден перспективный объект, на котором следует продолжать разведку». А после никто не вспомнит, что рекомендация была напрасной — за избыток оптимизма никогда еще не осуждали. Главное, чтобы его, Григория Ильича Антонова, заметили. А дадут ему партию, он уже развернется, покажет себя.

Она погрузилась в свои мысли, не слышала ничего. А слышать могла бы: дверь была открыта. В коридорчике, среднем отсеке, по разной надобности взад и вперед прохаживался Нефед, звучно поскрипывая сапогами. Наконец, он решился и заглянул в половину геологов. Некоторое время постоял, не услышанный Половой, разглядывая женщину, склоненную над столом, с увлечением что-то малюющую цветными карандашами на громадном листе бумаги, грядки камней, сложенные с одного краю стола.

Полова оторвалась от карты взять образец и увидела Нефеда.

— Вам что-нибудь в избе нужно? Проходите, не стесняйтесь, — сказала она.

Сейчас Нефед был для нее помехой, и она хотела, чтобы он поскорее сделал, что ему нужно, и ушел. Стоя у порога, он не давал ей сосредоточиться.

Нефед шагнул в комнату, и изба сразу наполнилась им. Исконно русским севером веяло от его бороды и твердоскулого лица с высоким челом. Лица такие в Сибири только у староверов и встретить можно. Костистые плечи и грудь Нефеда, выпиравшие из-под рубахи и жилета, говорили о редкой крепости и силе.

— Чудно на тебя глядеть: все на работе в сопках или здесь над бумагами сидишь. Все спросить хочу: бабью-то работу хоть приходилось когда делать?

— Это какую же бабью? — спросила Полова, слегка уязвленная его пренебрежительным тоном.

— Известно какую — по дому.

— Так, как вы понимаете, пожалуй нет. По правде сказать, и стряпать не умею.

Нефед нисколько не удивился: другого и не ожидал услышать.

— А что это от ума или как? Бабе бы и дело свое знать не помешало.

— Это какое же дело — рожать?

Нефеда чуть поразила прямота, с какой она спросила, но не надолго.

— Хотя бы и это.

Некоторое время они смотрели в глаза друг другу. Полова с трудом сохраняла на лице независимую насмешливую улыбку. Легче всего было обидеться и грубо оборвать этот разговор: «Берите, если что вам тут необходимо, и не мешайте заниматься делом».

Но ей не хотелось уступать ему. Для кого другого это был бы и ответ, а его не проймешь. Она начинала уже злиться, что не могла подавить в себе невольного влечения к этому крепкоплечему богатырю. Прикинула мысленно: стоя будет ему только по плечо, хотя сама не из малорослых, и, наверно, кажется ему хрупкой и слабой.

— Приходилось. Дочь почти уже взрослая.

— Вона. Сколько же тебе?

— За сорок перевалило.

— Ну? — Явно не поверил Нефед, прощупывающим взглядом окидывая всю ее собранную фигуру. — Сорок не скажешь.

— А вот и скажешь, — настаивала она. — Точно, так сорок два.

«Зачем это я? — подумала сама. — Решительно ему никакого дела до моего возраста нет. Будто этим досадить хочу».

— Легкая у тебя, видать, жизнь, если правду говоришь. По виду так и тридцать не скажешь. Баба еще хоть куда.

На этот раз она совсем уже собралась осадить его, да в комнате появилась Вера.

— Зое Алексеевне никто сорока не дает.

Нефед недовольно покосился на таборщицу и шагнул к выходу.

— Табаком провоняли избу, — строго сказал он и привередливо глянул на порожнюю консервную банку, в которой лежали окурки.

— Ничего вашей избе не станет — проветрится, — вступилась Вера. — Немного и курят. Мужчины на улицу выходят.

— А бабам курить так и совсем не личит. — Он все же не стал очень настаивать и вышел.

— Чаю еще не принести? — Вера с понимающей улыбкой проводила Нефеда глазами. — Зря вы этак объявляетесь, что сорок. Скажете тридцать, всякий поверит.

— Незачем это.

— Я не для теперь. Когда-то же и нужно бывает.

Оставшись одна, Зоя Алексеевна плотно закрыла дверь, а чтобы не было душно, отворила окошко и выдернула паклю из паза, который смотрел во двор — немного будет сквозить и проветривать. И закурила.

Ей опять не дали сосредоточиться. Из маршрута возвратился Гриша, через паз было слышно, как он разговаривал с Верой.

— Зоя Алексеевна давно вернулась — работает, — сказала таборщица.

Гриша затопал по ступеням. На крыльце его задержал Нефед. Голоса слышались разборчиво.

— Никакого заделья на завтра не будет, машину в Тырей не погоните? — спросил Нефед.

— В Тырей?.. — задумался Гриша. — Как будто незачем.

— А было бы кстати: утром пораньше успеть, свояченице чеснок, два куля, подбросить. Она в Петровский собирается — там бы выгодней продала.

— Утром едва ли. Надо у Зои Алексеевны спросить, какие у нее планы на завтра.

— У бабы, что ли? — изумился Нефед.

— Она старший геолог.

— Начальник выходит?

— Вроде этого.

— Смотрите, чудно как! То-то, смотрю, не бабьим делом занята. Лихо поди бабу-то над собой иметь?

— Не все ли равно кто — мужчина, женщина. Дело бы знала.

— Не зря ли им волю дали?

— Поздно жалеть: волю давно дали.

— Верно: давно. А только зря.

— Пожалуй и зря, — согласился Гриша со смешком.

— Так ты неужто ли бабу не уломаешь? — подзадорил Нефед. — Во как нужно в Тырей.

— Уломаю, — хихикнул Гриша. — Бабы народ сговорчивый. Считай, что утром будет машина в Тырей.

— Вот это дело. Я, брат, когда чего тоже не забуду.

Вскоре прораб появился в комнате.

— Карту составляете? — сочувствующим тоном спросил он. — Можно бы для этого дела и освободить себе полный день. Нелегко ведь после маршрута корпеть.

Зоя Алексеевна посмотрела на него с легкой усмешкой, но промолчала.

— На завтра какие планы: машина понадобится утром? — спросил он.

— Машина? А что, ехать куда собираетесь?

— Да нет… так, — не открылся Гриша.

— Понадобится. Утром в маршруты развозить. А после уже, как начальник распорядится.

— Так вы бы завтра и взяли день на камералку. А я пешком могу.

— Зачем же пешком, если есть машина. Силы надо беречь для маршрутов, а пустой ход — на машине. Да и не собираюсь я брать день.

Она как раз и хотела завтра не пойти в маршрут, заняться картой, но теперь нарочно сказала наперекор: посмотреть, что еще придумает прораб.

— Можно не в дальние маршруты сходить, чтобы раньше кончить, — останется время на камералку. Есть профиля, которые почти от огородов начинаются, без пустого хода.

— Зачем же нам с одного места на другое прыгать? Будем уж с одного краю гнать участок — дойдет и сюда очередь.

В другой раз Зоя Алексеевна давно бы уже уступила: «Хорошо, Гриша, если вам нужна машина, обойдемся».

На это он и рассчитывал, когда обещал Нефеду, не думал, что она заупрямится.

Зоя Алексеевна, не глядя на него, продолжала заниматься картой. Гриша походил вокруг стола.

— Понимаете, — промямлил он, — я тут пообещал.

— Не нужно было обещать. Сначала бы посоветовались. — Зоя Алексеевна совсем уткнулась в карту, показывая, что разговор окончен.

И опять ей было слышно, как на крыльце разговаривали Нефед и Гриша.

— Не получилось?

— Утром никак не выйдет.

— Выходит, зауросила баба. Многое им все же позволяется теперь.

— Многое, — согласился прораб.

Полова ушла в угол и заткнула паз. Голоса прораба и Нефеда стали неразличимы.

«Поразительно, как они скоро спелись, — подумала она. — Как это ни странно, а есть между ними что-то общее».

Эта несуразная мысль ненадолго заняла ее, но Полова так и не решила, чем же близки друг другу Нефед и Гриша.

В коридор выглянула полногрудая женщина в полосатой шерстяной кофте и объявила:

— Будет слушаться дело Иванькова, Изотова и Регина.

Валерка и Даша ворвались в пустую комнату и захватили ближние места. И торопились не зря: народу набилось много, а зал заседаний был тесным.

Скамейки только в трех передних рядах поставлены были ровно, остальные — как попало. Видимо, уборщица понадеялась, что публика сама наведет порядок, но люди расселить как пришлось — проход посередине зала получился зигзагом.

Валерка зашвырнул рюкзак под сидение. Даша нетерпеливо ерзала и крутилась.

— Когда их приведут? Может, будет без них?

— Обязательно приведут, — успокаивал он. — Видишь, для них приготовлено, — показал он на обнесенный деревянным барьером закуток между скамейками и судейскими столиками.

— Надо было с той стороны сесть, — пожалела Даша.

Но получилось, что они выбрали самое удачное место.

Раньше чем привести обвиняемых, в зале появился милиционер.

— Прошу освободить места для конвоиров, — потребовал он.

И тем, которые заняли скамью возле отгородки, пришлось пересаживаться на задние ряды.

Обвиняемых должны были ввести через боковую дверь, она была приотворена в неосвещенный коридор. Даша привстала и впилась взглядом в слепой проем двери. Оттуда раздавались голоса и слышались шаги, но разглядеть, кто идет, было невозможно. Валерка тоже подался вперед: узнает он или не узнает, кто из троих Петрован, Дашин брат?

Первым вошел явно не он: этому лет двадцать пять, не меньше. Шишковатая стриженая голова, оторопелый взгляд, ничего не видящий после коридорного сумрака. Не сразу разобрался, куда должен идти, шагнул было в сторону длинного стола, приготовленного для адвокатов. Конвоир подтолкнул его к деревянной загородке. Вторым был нездорово бледный, хотя и круглолицый, щекастый парень с пугливыми и подслеповатыми глазами. Оба одновременно прошли в загородку и сели, поверх деревянных брусьев поглядывали в заполненный зал, ворочая круглыми головами. Третий почему-то задерживался. Слышно было, как он препирался с конвойным в коридоре, на чем-то настаивал. В дверь входил немного боком, показал вначале скуластую щеку и голый затылок. Убогая линялая ковбойка просторно висела вокруг худой шеи. Парень повернулся лицом в зал — Валерка вздрогнул от неожиданности: Петрован, хоть и остриженный наголо и без бороды, — был вылитый Нефед. Даже и фигура такая же сильная и угловатая, сухопарая, и руки держал книзу, с напряжением сжимая кулаки. Вызывающе и нагло посмотрел в зал, не ожидая от публики ничего хорошего, и прошел в клетку, отведенную арестантам.

— Петрован!

Парень вздрогнул, мгновенная тень испуга скользнула по худому скуластому лицу. Быстро пробежал взглядом по чужим лицам и не узнал Дашу. Все в зале привстали с мест, разглядывая, кто же выкрикнул имя арестанта.

Оба конвоира удивленно уставились на Дашу. Все остальные в зале тоже глядели на нее — в новом клетчатом платье она была слишком приметна.

— Петрован, — тихо повторила Даша.

Петрован узнал ее и беспокойно поглядел на Валерку: видно, думал увидеть рядом с нею кого-нибудь из родни. Сейчас он один возвышался над барьером, который отделял скамью подсудимых от публики.

Даша кинулась к нему. Конвоир поспешно перегородил ей дорогу. Она заглядывала на брата через плечи милиционера и ничего не могла выговорить от волнения. Наседая на Дашу грудью, конвоир оттеснил ее. Валерка увел ее и усадил на место. Даша безвольно подчинилась.

По скамьям пронесся любопытствующий говор, на задних рядах вставали, вытягивали шеи, разглядывая Дашу.

Пришли адвокаты и прокурор и заняли свои места. Пустовал один большой стол посередине. Три стула с прямыми высокими спинками стояли позади него. Черный дерматин, которым они были обиты, скупо поблескивал в косой полосе солнечного света, падающей в окно.

— Суд идет, — без торжественности в голосе объявила секретарша. — Встать нужно, — подсказала она сидящим в зале.

Под затихающий шум судья и заседатели расселись за столом. Судья, невзрачный, слегка сутулый человек лет пятидесяти, раскрыл папку с делом. Даже и стоя, он ненамного возвышался над массивной черной спинкой стула.

— Всеволод Петрович Крамцов, — на ухо Валерке прошептал сосед.

Валерка недоуменно посмотрел на него.

— Превосходный судья — любое дело провернет за два часа, — словоохотливо пояснил сосед, благообразно причесанный седенький старик. — Я всякое интересное дело посещаю. В театр и в кино не пойду, когда что-нибудь любопытное.

Последние слова он прошевелил одними губами и чинно замер, уставясь на судью, читающего обвинительное заключение. Будничный голос судьи слышался не очень внятно, шушуканье в задних, рядах заглушало отдельные слова. Женщина-заседатель, сидящая слева от судьи, недовольно поглядывала на неспокойные скамьи, ни на ком в отдельности не задерживая взгляда. Второй заседатель, моложавый мужчина в авиационной форме, сидел напряженно прямо и с ненатуральным вниманием слушал судью.

Судья по списку проверил, все ли вызванные свидетели явились.

— Свидетелей прошу удалиться в коридор. По ходу дела вас будут приглашать.

Семь-восемь человек вышли за дверь, остальные просторней расселись на скамьях.

Началось слушание дела.

Оно оказалось самым обычным, какие разбираются в сотнях судов — хулиганство.

В субботу трое рабочих строительного треста с получки решили выпить. По их собственным показаниям, взяли один литр на троих. («Одним-то литром не обошлись», — по ходу шепотом прокомментировал Валеркин сосед.) Этого им показалось мало. А так как было поздно и магазины на окраине не торговали, они отправились в буфет неподалеку от железнодорожного виадука. Посетителей в киоске уже не было, дверь была заперта, но свет горел, и в окна видно было двух женщин, которые прибирались. Один из парней находился в близких отношениях с продавщицей. («Сожительствовал», — пояснил Валерке сосед.) Он на правах старого знакомого уговаривал женщину открыть, но та побоялась впустить пьяных. Парни сорвали крючок. Продавщица наотрез отказалась продать водку, уговаривала пьяных уйти по-хорошему. Те не отступились. Знакомый продавщицы — он входил в зал суда вторым, — потрясая сотенной бумажкой, убеждал:

— Дусь, почему ты такая невнимательная?..

Уборщица с мокрой тряпкой и половой щеткой в руках тоже наседала на парней. Ей, пожалуй, и удалось бы вытурить их за дверь, но один из пьяных — это сделал Петрован — выбил у нее швабру и прорвался в буфет, по дороге опрокинул ведро с помоями. Не найдя за прилавком водки, он рассвирепел, схватил стул и начал бить окна. Теперь уже и дружки пытались угомонить его, пугали милицией. Но Петрован не боялся никого.

— Зовите милицию! Пусть увидят, какое здесь издевательство над рабочим человеком. За свои кровные имею я право отдохнуть и выпить культурно?

— Имеешь, имеешь, — соглашались приятели.

— Да что вы его, обормота, уговариваете! Вот начищу рыло голиком! — отталкивая дружков, накинулась на Петрована уборщица.

Он отступал от нее, заслоняясь стулом. Как ни был пьян, а тронуть старую женщину не посмел. Но тут снова вмешалась буфетчица:

— Так его, дурошлепа, тетя Поля!

Петрован отшвырнул стул, подскочил к ней и ударил по лицу. Тут-то и появилась милиция, вызванная кем-то из видевших всю эту сцену с улицы в освещенные окна. Двое сотрудников скрутили Петрована, остальные дебоширы дались без сопротивления. Всех троих препроводили в отделение милиции.

Картина эта вырисовывалась понемногу из сбивчивых показаний обвиняемых, пострадавшей буфетчицы — ее иногда называли еще сожительницей гражданина Иванькова, — уборщицы и других свидетелей. Были допрошены люди, не видевшие самого происшествия. Женщина, комендант общежития, где жили парни, показала, что рабочие и прежде регулярно выпивали — с получки и с аванса, — но вели себя пристойно, не хамили, разве что шумели чересчур. Бригадир из строительного треста затвержденно повторял, что все трое хорошие работники, ни в чем плохом никогда не были замешаны, ежемесячно перевыполняли норму. Судья прерывал его:

— Прежде хулиганских поступков за подсудимыми не наблюдалось?

— Не-ет, — тянул бригадир, озираясь в зал.

Но судья уже сообразил, что из этого свидетеля ничего больше не вытянуть — зря только время потеряется, — и скороговоркой осведомился, нет ли вопросов у остальных: у заседателей, у прокурора, у адвокатов и у подсудимых. Никто лишнего не спрашивал.

Только когда показания давал Изотов, ход дела выбился из заданной колеи. Петрован громоздко стоял позади деревянной решетки, тяжело переминаясь. Одной рукой он опирался на шаткий деревянный барьер. Конвоиры глядели на него снизу вверх. Каждое слово из него приходилось вытягивать силком, хотя Петрован не запирался и ничего не отрицал, как двое других. Когда спросили, оскорблял ли он продавщицу словами, он громко повторил именно то, что говорил тогда. Судье пришлось даже одернуть его:

— Обвиняемый Изотов, вам вовсе не обязательно повторять гадости, которые вы произносили. Вы признаете, что обзывали гражданку Силаеву нецензурными словами?

— Ну! — удивленно вскинулся Петрован. — Обзывал. Терпеть еще от всякой…

— Отвечайте коротко.

— Ну.

— И не нукайте — выражайтесь человеческим языком.

Женщина-заседатель до этого не принимала участие в разбирательстве дела, только слушала других. Вызывающие манеры подсудимого Изотова разозлили ее.

— Вы, очевидно, считаете нормой неприлично вести себя при женщинах? — спросила она.

— Если бы она сама уважение имела — баба и есть баба…

— Вы даже и здесь, на суде, не можете обойтись без грубых слов?

Между нею и Петрованом возникла замеченная всеми взаимная неприязнь. На ее вопросы он отвечал словно бы по принуждению, видимо, внутренне не признавая ее прав. В чинную деловую обстановку суда это внесло оживление: всех немного забавляла болезненная раздражительность женщины. Только из деликатности никто из сидящих за судейскими столами не подавал виду. И лишь второй заседатель никак не мог скрыть снисходительную улыбку на своем гладком моложавом лице.

— Вы хоть сейчас раскаиваетесь в том, что совершили? — продолжала допытываться заседательница.

Петрован не ответил, небрежно, как от пустого, отмахнулся от нее и отвернулся.

Судья с вежливою улыбкой что-то шепотом подсказывал женщине: видимо, просил не уходить в сторону от выяснения фактов. Но и оскорбительную манеру Петрована вовремя пресек:

— Подсудимый Изотов, держите себя в рамках. Отвечайте на вопрос.

— А чего мне раскаиваться?

— Да это же невесть что: не человек, а бандит! — не вытерпел кто-то из публики на задней скамейке. Судья вскинул голову, разглядывая, кто это посмел нарушить порядок.

— Такой и зарежет, не дрогнет! — не смутившись предупреждающего взгляда судьи, закончила женщина.

— Не правда! Не зарежет! — выкрикнула Даша.

Возникло недолгое замешательство. Все уставились на Дашу. Она порывалась встать, но Валерка держал ее за руку. Судья постучал карандашом по столу.

— Гражданка в клетчатом платье, — обратился он к Даше, — предупреждаю, в случае повторного нарушения будете удалены из зала. Кто вам позволил вмешиваться?

— Потому, что неправда это про Петрована — не такой он, — тихо, но твердо настаивала Даша.

— Что?! — поразился судья. Летчик что-то шепнул ему, он мельком взглянул на него и согласно кивнул.

— Почему вы так уверены в этом? — спросил он у Даши. — У вас есть что-нибудь добавить по делу?

— Да, — решилась Даша, отчаянно покраснев.

Судья перекинулся взглядами с заседателями и разрешил:

— Хорошо, суд выслушает ваши показания. Вы привлекаетесь по делу в качестве свидетеля. Назовите фамилию, имя, отчество и адрес. Молодой человек, — потребовал он у Валерки, — не мешайте, дайте возможность свидетельнице выступить.

Валерка отпустил Дашину руку.

— Пройдите вот сюда, — показал судья Дашино место, — встаньте боком, чтобы и нам и публике было вас видно. Назовите себя.

Даша сказала.

Судья скороговоркой произнес формулу об ответственности свидетеля.

— Вам все ясно?

— Ясно.

— Пройдите и распишитесь, — потребовал он, показывая Даше, куда пройти — к столу секретаря.

— Теперь коротко скажите, что вы можете добавить суду?

Даша замялась, пугливо кидая взгляды в переполненный зал: похоже, она только теперь отдала себе отчет, где находится. От страха за нее у Валерки перехватило дыхание.

— Мы ждем. Вы заявили, что подсудимый Изотов не такой. А какой он? — доброжелательно подсказал судья. — Ваша фамилия Изотова. Кем вам приходится обвиняемый — родственник?

— Брат, — еле выговорила Даша: у нее пересохло во рту.

— Значит, вы хорошо знаете обвиняемого. Вы заявили, что он не такой. А какой? — домогался судья.

— Я знаю.

— Вот и скажите всем нам.

Ненадолго установилась напряженная тишина. Все глядели на Дашу, на ее новое платье. Дашины руки были опущены вдоль бедер, бледные пальцы все время сжимались и разжимались, и Валерке хотелось дотянуться до них, ободрить ее. Петрован, стиснув руками перила, сидя подался вперед, белки его глаз светились. Он тоже удивленно разглядывал сестру, будто узнавал ее заново после долгой разлуки. Даша подняла глаза, ее взгляд впервые обежал заполненные ряды скамеек в зале и судейские столы — множество чужих незнакомых лиц. Все эти люди собрались здесь, чтобы решить судьбу Петрована. Но никто из них по-настоящему не знает его — поэтому все настроены враждебно. Кроме нее, некому пробить стену недоверия и враждебности, отгородившую ее брата от людей. Только она может сделать это.

Даша тихо и судорожно вздохнула.

— Он не такой, как все тут думают, — решилась она, совсем еще не зная, что будет говорить. — Не то что человека убить, скотину никогда не обижал. Коня ни разу, кнутом не огрел, сколько по дрова ездил. В войну старший брат Нефед на востоке служил, написал — с голоду околевает. Собрали сухарей, сала — тятя поехал разыскивать, выручать.

Даша запнулась и замолчала. Ее лицо выражало растерянность, будто она спрашивала себя: «О чем же это я говорю? То ли?»

Валерка пытался поймать ее взгляд, подбодрить, но она сама собралась с духом, продолжала, заразившись собственным воспоминанием давнего:

— Остались мама да мы с Петрованом. Выпросили коня по дрова. Мама осинки и березу рубит, мы отвозим. Петрован вожжи на кулак, рядом с возом шагает, мерина подбадривает: «Но!»

В зале кто-то хихикнул. У Валерки упало в груди от страха за Дашу, что сейчас ее окончательно собьют, он на время перестал слышать ее голос.

— …Под кручу разнесло. Петрован на вожжах повис. «Тпру-у!» Коню хомут под дых сбился, — сбивчиво и торопливо продолжала говорить Даша. — Затащило в овраг и перевернуло. Мерина придавило, храпит — подыхает! Петрован топор из-за кушака и по чересседельнику, по гужу… Мерин высвободил ноги из-под оглобель…

— Хватит, хватит, свидетельница Изотова, — прервал Дашу судья. — Нас интересует только то, что относится к делу. Когда вы встречались с братом последний раз?

— Больше года уже, — прикрикнула Даша.

— Целый год не видели брата! Что же вы можете рассказать о деле, которое произошло полтора месяца назад? Суд не располагает временем выслушивать ваши воспоминания. Вы должны сами признать: за этот год ваш брат превратился в пьяницу и хулигана.

— Он же никогда ни одного стакана не пил!

— А теперь — пьет! У нас нет времени пререкаться. Будут еще вопросы к свидетельнице? — поочередно повернулся к заседателям, к прокурору и адвокатам.

— Позвольте мне, — попросил адвокат Петрована.

Даша снова оробела и не смела поднять глаз, одним только слухом улавливая присутствие людей, наполнивших зал. С недоверием глядела на адвоката, который улыбнулся ей мягко и поощрительно.

— Скажите, в вашей деревне живут одни старообрядцы?

— Да… Нет…

— Да или нет? — с улыбкой настаивал адвокат.

— Есть приезжие, — объяснила Даша, — агроном, механики…

— Хорошо, — удовлетворился адвокат. — Скажите… — Он, видимо, и сам затруднялся, не вдруг находя нужные слова. — Как у вас относятся к женщине? Так же, как в городе, или иначе?

Даша молчала, не понимая, чего добивается от нее этот человек с вкрадчивым голосом, — боялась навредить Петровану.

— Хорошо, на это трудно ответить. Кого вы считаете хозяином в доме?

— Тятю.

— А после него, кто старший в доме?

— Нефед.

— Нефед — это старший брат?

— Старший брат.

— А женщины есть в доме?

— Мама и невестка.

— Почему же вы их не считаете за хозяев?

Даша молчала, только сильнее стискивала пальцы.

— Все у вас? — поторопил судья, недовольный заминкой.

— Последний вопрос, — попросил адвокат. — Сами вы как считаете: правильно поступил ваш брат, ударив женщину?

— Правильно, — ответила Даша.

В зале послышался смех, разулыбались все и за столами, кроме женщины-заседателя. Судья неодобрительно посмотрел на адвоката и постучал по столу карандашом.

Вызвали очередного свидетеля.

Показания давала уборщица из киоска, тихая старушка крохотного роста. Это как-то не увязывалось с тем, что про нее говорили: где уж такой с пьяными сражаться — на воробья замахнется, и тот не улетит. Она, видимо, все уже много раз передумала и теперь всячески выгораживала парней, смягчала свои прежние показания, которые давала сгоряча.

— Когда же вы говорили правду, тогда или теперь? — усталым голосом допытывался судья.

— И тогда и теперь. С кем не бывает — выпьют и проспятся.

— Вы что же защищаете их?

Не дождавшись ответа, судья спросил, есть ли еще у кого вопросы к свидетельнице.

Опять попросил слова адвокат Петрована.

— Скажите, свидетельница, когда подсудимый Изотов ворвался в дверь, он как-нибудь обзывал вас, угрожал?

— Не было этого. Водки спрашивал — это было. Все она, проклятущая, делает…

— Хорошо, — остановил ее адвокат. — Свидетели показывали, что обвиняемый Изотов ударил вас и вы упали. Так ли было?

— Поскользнулась я на мокре — толкнул он. А чтобы ударил, не было.

Разбирательство явно затягивалось. Утомленнее и скучнее делались лица судьи, адвокатов, прокурора и заседательницы — и только один летчик как будто свежел и становился румянее. Он совсем не вникал в показания свидетелей. Подсудимые и те не с прежним вниманием слушали. Ничего не упускал только Валеркин сосед. Его левое ухо каждый раз повертывалось в сторону говорившего. Кое-что из сказанного свидетелями он шепотом повторял для себя и понимающе усмехался.

Когда в опрос свидетелей встревал кто-нибудь из адвокатов, судья недовольно морщился и при всякой заминке торопил:

— Все у вас?

Наконец слово получил прокурор. Обвинительная речь была краткой: состав преступления был ясен, статья известна. Подсудимому Изотову он потребовал — пять лет, остальным по три года.

Потом выступали адвокаты. Между ними не было единства: каждый норовил хоть немного выгородить своего подзащитного.

— …Мой подзащитный пытался удержать распоясавшегося товарища, когда поведение того перешло границы нормы. Вы сами свидетели, как он раскаивается в случившемся и искренне сочувствует пострадавшей женщине… — говорил один.

— …Обвиняемый Иваньков, как установлено показаниями истицы и свидетелей, долгое время сожительствовал с гражданкой Силаевой и, как выяснилось из опроса, имел серьезные намерения — собирался вступить в брак. Могло ли у него возникнуть желание оскорбить женщину, будущую жену? Только хулиганский поступок случайного компаньона втянул его в соучастие в преступных действиях, — объяснял другой.

— …Перед вами восемнадцатилетний юноша, выросший в простой крестьянской семье, где еще крепки обычаи глубокой старины, где укоренилось пренебрежительное отношение к женщине. Суд выслушал показания сестры обвиняемого. Молодая девушка всеми силами старалась защитить брата, попавшего в беду. Она не отдает себе отчета в том, что действия ее брата преступны. Она готова даже признать его поступок правильным. Я прошу суд учесть обстоятельства и среду, в которой воспитывался мой подзащитный… Все присутствующие были справедливо возмущены грубостью ответов моего подзащитного, но, товарищи судьи! примите во внимание, что это не была намеренная грубость. Во многих сибирских деревнях, — вероятно, так оно есть и в селе, где вырос Изотов, — привычно употреблять «ну» вместо «да». Сам Изотов не чувствует, насколько это звучит грубо и невежливо…

— Суд удаляется на совещание.

Как только судьи поднялись с места, в зале зашевелились, застучали.

Даша снова кинулась к Петровану, но ее и на этот раз не подпустили близко. Валерка поймал ее за руки и держал так, пока зал не опустел. Теплые сухие Дашины руки лежали в его ладонях, как два живых испуганных зверька. Даша все смотрела в приоткрытую дверь, но в коридоре, через который увели Петрована, не было свету. Давно протопал задний конвоир — ничьих шагов не было слышно там.

В коридор вышла секретарша и объявила:

— Будет зачитан приговор.

Публика набилась в непроветренную комнату. Включили свет. За окнами дотлевала заря, одинокая заводская труба, выбиваясь из багровой каймы заката, пускала зловещие клубы дыма.

Когда открылась дверь совещательной комнаты, из нее прежде выползла сизая табачная пелена и потекла к потолку — потом уже появились заседатели и судья.

Изотову Петровану дали четыре года, остальным по два.

— Ты напиши, куда поместят, напиши сразу же — я приеду! — выкрикнула Даша, когда заключенных уводили.

Петрован оглянулся, прощаясь с нею глазами. Теперь лицо его не было вызывающим и воинственным — он выглядел затравленным мальчишкой и жадно ловил голос сестры и ее прощальный взгляд.

— Я все, все узнаю, что можно сделать. Адвоката возьмем хорошего, — обещала она вдогонку.

Мимо прошли прокурор и адвокаты. Один из них, раскрыв портсигар, угощал остальных папиросами. Даша глядела на них изумленно. Она совсем забыла про Валерку и удивилась, когда он взял ее за локоть.

Несколько фонарей светило у входа и на перекрестке. Высоко на горе в новых домах пламенели стекла — для них солнце еще не закатилось. В сильном возбуждении Даша вряд ли сознавала, куда и зачем идут они по вечернему городу. Валерка чувствовал, как трепещет Дашина рука. И сама она вся дышала невыговоренной злостью и обидой.

— Разве это защитник? Видел, как он с прокурором об ручку. Были бы деньги, нанять хорошего… У Нефеда есть — только не даст — жила! А это разве адвокат? Он защищать должен, а он на него же понес: «Невоспитанный, грубый…» Да еще меня подбивал, чтобы я наговорила. Неужели ничего уже нельзя сделать? Можно же эту — как ее? — написать…

— Кассацию, — охотно подсказал давешний Валеркин сосед.

Он как-то незаметно припарился к ним, когда вышли из суда, и не отставал.

— Вот-вот — кассацию, — подхватила Даша, оглянувшись на старичка.

— Только в вашем деле навряд ли кассация поможет, — усомнился тот, обгоняя Дашу на полшага, чтобы удобней было разговаривать. — Им еще мало дали. После кассации могут прибавить.

— Мало дали? — возмутилась Даша. — Четыре года — мало! Разве есть такой закон, чтобы после кассации прибавлять?

— Такого закона нет, — объяснил старичок и начал понемногу отставать.

— Так отчего же могут прибавить? — наступала на него Даша.

— Кассация — пересмотр дела, и вовсе не обязательно должны убавлять срок — могут прибавить. Бывало.

Он приподнял картуз.

— Извините, мне в сторону.

Шаркающие шаги затихали в глухом переулке.

— Занудливый старикашка, — сказал Валерка. — Только он прав: им всем могли дать больше. Ты слышала, сколько по этой статье? — до семи лет.

— Мало?! — Даша изумленно смотрела на него, остановившись посередине тротуара. Сейчас она и его ненавидела, будто и он был врагом Петрована.

Валерка промолчал.

Они проходили мимо столовой. Обостренным от голода чутьем он поймал приторно-сытный запах, валивший в улицу из окон и двери.

— Зайдем.

Даша машинально прошла за ним. По-настоящему она огляделась только, когда они заняли столик у окна, загроможденный грязной посудой.

— Поужинаем. Через полчаса подъедет Вася — я наказал ему искать нас здесь.

Возле их столика не было свободных стульев: видимо, их забрала шумная компания, вшестером занявшая соседний стол. Столовая оказалась не на самообслуживании, как думал Валерка, — даже и буфет был, желающие могли выпить. Даша понемногу остывала от недавнего возбуждения, начинала замечать шумное и чадное окружение. С вниманием проводила глазами поднос, уставленный холодными и горячими блюдами, который проносила официантка. Посудница подкатила передвижную легкую тележку и очистила стол, наскоро смахнула со скатерти, заляпанной винными и соусными пятнами.

Первых блюд уже не подавали, из вторых, порционных, остались гуляш и позы. Валерка заказал то и другое.

Официантка долго не появлялась. Даша опять углубилась в себя, молчала. Выражение Дашиного лица постоянно менялось: она вновь переживала события, которые недавно развертывались на суде.

— Это правда — после кассации могут прибавить? — спросила она без прежней нетерпимости.

— Надо посоветоваться с адвокатом. Может, и найдется какая зацепка. У юристов свои тонкости, в которых не разобраться.

Она обрадовалась.

— Правда! Должно же быть что-нибудь. Иначе зачем адвокаты? Ведь они защищать должны. Неужели за такое можно четыре года! Целых четыре года! — ужаснулась она.

Участь остальных двоих не трогала ее, она даже возмутилась:

— А этому, толстогубому, всего два года. Вот бы кому четыре! Почему ему только два?

— Были смягчающие обстоятельства. Он и Петрована пытался утихомирить.

— Так он же трус! Разве не видать? Как он вилял и все валил на Петрована — своей головы нету?

— Трус, — признал Валерка. — Но за трусость нет статьи. Хотя зря. Но ведь и Петрован не лучше его — избил женщину!

— А что ей стоило продать им водку, и ничего бы не было. Они бы ушли.

— Хорошо, ушли бы — так в другом месте могли натворить, не в этот раз, в другой. Могло хуже быть. Помнишь, свидетель один говорил: они чуть не убили однажды — случай спас. А за убийство не четыре года — расстрел.

— Не мог он убить, не мог! Ты не знаешь его.

Официантка принесла гуляши. Валерка набросился на еду, Даша ела медленно, понемногу поддевала на вилку и неприметно поглядывала, как поступают другие, как ест Валерка. Он усмехнулся про себя: чему другому, а правильным манерам не у него учиться. В полевых партиях он привык вечером, после маршрута, набрасываться на еду с голодным ожесточением.

— Все-таки это не защитник, — возвратилась Даша к своему. — Он и говорить не умеет, молотит одни статьи — голова пошла кругом от цифр. Неужели их столько? И он все их помнит. Он защищать должен, а он сам заявил: Петрован хулиган, бандит.

— Но Петрован и в самом деле поступил гнусно: оскорбил женщину, ударил…

Даша перестала жевать.

— И ты… Ты тоже считаешь, что Петрован заслужил?

— Ничего я не считаю. Представь себя на месте этой буфетчицы: ты закончила работу, устала, измучилась, собираешься домой — вваливаются пьяные, требуют водку.

— Я бы им: «Выметывайтесь!»

— А им плевать — лезут за прилавок.

— Я бы…

— Что бы ты? — Валерка незаметно улыбнулся: уж очень всерьез Даша представляла все это. — Их трое мужиков.

— Веником, тряпкой…

— Так и она тоже хотела. Но они сильнее. Ну вот хотя бы с одним Петрованом ты справилась?

— А то нет.

— Хорошо. С ним бы справилась — он брат, не посмел бы. А кто другой — пьяный, налил шары и на тебя. По щекам бьет. Ну хоть со мною бы справилась?

— Попытай — узнаешь!

— С тобой невозможно говорить серьезно. Неужели ты ничего не понимаешь?

— Понимаю — не дура. Я бы сама надавала ему оплеух, сколько силы хватило. А ему — четыре года! Лучше бы кнутом выпороли, как в детстве от Нефеда попадало.

— Бог мой, ты соображаешь, что говоришь: в двадцатом веке пороть! У нас что — феодализм?

— А в тюрьму лучше?! Не феодализм!

За окном потемнело в черной стеклине отражался простенок столовой, мутные от застарелой пыли люстры маячили сквозь сизый дым, в занавешенном табачным туманом сумраке проглядывались чьи-то улыбки, чьи-то глаза. Разноголосый шум и визг расстроенного баяна сопровождали этот мираж. И только одно Дашино лицо не было замутнено столовским угаром — их столик был у окна. В глубине оконного стекла клетчатое платье отливало холодной голубизной, словно зимний снег в лесу, на котором перепутались тени голых стволов.

…В лесу промята неширокая колея. Дровни с разгона под гору наезжают полозьями в края наката, жерди, торчащие позади воза, размашисто прочеркивают глубокие борозды. Восьмилетний пацан в материнской шубейке, о топором, по-мужицки заткнутым за кушак, повиснул на вожжах, пытается удержать лошадь. Конь жутко храпит, придавленный под дых, хомут вылез кверху почти вровень с дугой. Сзади, не поспевая за возом, гонится крупноглазая девочка с белыми, пушистыми от инея ресницами и бровями, закутанная в платок. Глухой, умягченный снегом удар опрокинувшихся саней, треск ломающихся жердей — лошадь, придавленная возом, распятая в сугробе, бьется и храпит с утробным стоном.

Маленький Петрован с топором в руке кинулся под обрыв спасать коня…

А сегодня на суде та самая большеглазая девочка, в давний зимний день с ревом бежавшая позади саней, на глазах у Валерки бросилась выручать брата — отчаянного мальчишку, которым полно ее детство, вся жизнь.

Официантка подала позы и кофе с молоком. В углу у буфета пиликал баян — слепой инвалид по чьему-то заказу играл полонез Огинского. Над круглыми люстрами колыхались облака табачного дыма.

— Знаешь, Даша… — Валерка обращается сразу к обеим девушкам: к той, что сидит напротив, и к той, которую видно за стеклом.

Они обе враз поднимают ресницы.

— …Мы вместе станем выручать Петрована. Я отпрошусь у начальника дня на три, не пустит — сбегу. Найдем адвоката, самого лучшего, какой тут… Деньги у меня есть: четыре месяца не получал зарплаты. Целая куча накопилась — тысяч пять. Поговорю с адвокатом, все узнаю…

Даша завороженно слушает его, ловит каждое слово.

— Ты сможешь опять уехать со мной вместе?

— Смогу. Но… почему ты-то хочешь мучиться?

— На правах будущего родственника, — пытается шутить Валерка. — Кем он мне станет?

— Кто? — не догадалась Даша.

— Петрован. Кем бы он был мне, если бы… Ну, вот кем он приходится Дементию?

— Шурином.

— Отлично! — обрадовался Валерка. — Никогда не представлял, что это значит — шурин, если и встречал где в книге. Выходит, я буду выручать шурина. Честное слово, он неплохой парень, он немного на тебя походит. Правда, на Нефеда больше.

— Они оба на папу похожи. Но какой же тебе шурин Петрован? — поразилась она.

— Ты же моя невеста, — шепотом через стол напомнил он.

Некоторое время она будто ждала, что он скажет еще, потом смутилась и опустила глаза.

— Зачем ты…

— Я не шучу. Неужели ты ничего не замечаешь? Мне не хочется шутить — я серьезно. Только не думай, будто я поэтому и хочу помогать Петровану. Я все равно стану помогать, хоть как ответишь. Ты согласна?

— Тятя не разрешит…

— Тятя! А ты сама? Мне все равно, разрешит или не разрешит тятя, Нефед, кто угодно! Я у тебя спрашиваю.

Она впилась в него долгим взглядом. И вдруг зарделась, и по деревенской привычке подняла рукав, чтобы закрыть лицо.

— Я согласная, — прошептала она и горячо и быстро заговорила, прогоняя смущение: — Только, чтобы сразу же объявиться, чтобы тятя знал. Если он разрешит…

— Да елки-палки! Уж его-то предоставь мне — уломаю! — Валерка в самом деле убежден, что уломает кого угодно.

Даша в смущении уводила от него глаза, щеки ее жарко и густо алели.

— А Петровану мы поможем. Я уверен: ему сократят срок или даже совсем освободят.

— Да, да, — верила Даша, — он же совсем не такой.

— Он отличный парняга. Ты не представляешь, какими мы станем друзьями. — Валерка снова вспомнил мальчишески дерзкий взгляд крутоголового парня, его натужное басовитое «ну» — и в самом деле готов был полюбить его. — Вам очень трудно приходилось в войну, Даша? — спросил он. — Вы с ним такие крохи были, а какую работу делали.

— Всяко. У нас еще лучше было, чем где. В Пришлово вон, у них и картошки своей до весны не хватало. Земля оттает, глядишь, у нас в поле роются — не осталась ли прошлогодняя. Как же, много тогда оставалось! У нас хоть картошки хватало. Еще когда и выменивали на мыло да на спички. Соли вот только одну зиму не было. Настрадались. Ничего так не хотелось, как соли. А после председатель добыл кормовой — вот такими кругами, с голову. Мы с Петрованом дорвались — залезли в кладовку, стали возле круга на четвереньки, он с одной стороны, я с другой. Лизали, пока не одурели. Простоквашей отпаивали, едва отвадились. Вам хуже было в городах — я слыхала, да и к нам, бывало, приезжали городские лопоть разную выменивать на муку.

— Тогда всем не сладко было.

— А война кончилась, зажили. Тетя с Нефедом денег понакопили. А чтоб Петровану помочь — задавятся. Нефед — первый.

— Петрован и сам, наверно, не захочет от них помощи?

— Верно: не захочет — точно угадал, — удивилась Даша.

— Научился отгадывать. Если он против отцовской воли ушел из дому, значит насовсем — окончательно. Я знаю.

Неожиданная эта мысль поразила самого Валерку. Что общего между ними: горожанином Валеркой и Петрованом, воспитанным в старообрядческом режиме? Ничего. Но Валерка смутно улавливал родство, необъяснимое логикой. В чем оно состоит? — нужно было еще разобраться самому.

Ничто не схоже у них, даже в войну испытания были разными. С тех пор, как ушел из дому, никому не рассказывал Валерка про свое детство. А сейчас прорвало. По-детски чуткое, переживающее Дашино лицо было перед ним по другую сторону стола.

Все это было задолго до злополучной кражи призового аккордеона. В первую военную зиму семья Дубилиных уехала из Москвы вслед за большим важным учреждением, где служил отец. В тот же город эвакуировали завод из Подмосковья. Все расселились по чужим квартирам. Особенно помногу набилось в дома на окраине, ближе к заводу. Но у Дубилиных не было тесно: они вчетвером поместились в отдельной комнатушке, к которой на бывшей веранде были пристроены кухонька и сенцы. По тому времени очень даже терпимо было. Только в школу приходилось далеко ходить. Прежнее четырехэтажное здание заняли под госпиталь. Учились в три смены. Между окраиной города и школой находился пустырь, продуваемый свирепыми ветрами.

Появились у Валерки и новые приятели. Соседский мальчишка Колька Судаков перед школой каждый раз заходил за ним. По дороге присоединялись другие ребята, и они шумной оравой пересекали глухой пустырь. В школе и на улице Колька был отчаянный и только, заходя к Дубилиным, робел, ни разу не отважился переступить порог — дожидался Валерку в сенцах. А когда ему открывали дверь, жадно и очарованно смотрел на чужую обстановку. Понаслышке он знал, как непохоже на других живут Дубилины. Все соседи, неизвестно почему, называли Валеркиного отца директором, хотя на самом деле старший Дубилин никогда не занимал директорского поста — был всего лишь начальником отдела. Но разубедить соседских парнишек Валерка так и не сумел: они видели старенькую черную эмку, каждое утро приезжавшую за Дубилиным. Эмка эта была развалюха, негодная дли фронта, к тому же работала не на бензине, а на чурках. Да и посылали машину за отцом вовсе не потому, что полагалось по должности, а из уважения к инвалиду-фронтовику.

Валеркиному отцу повезло: он застал революцию и мальчишкой участвовал в гражданской войне. Хромота — память о том времени. Сам Дубилин не любил рассказывать, как это было. Ранение он получил не в бою, а на перегоне воинского эшелона: подъезжая к станции, выпрыгнул на ходу, торопясь за кипятком для раненых, и расшиб коленную чашечку о рельс. Но как бы там ни было, называться участником гражданской войны он имел законное право, тем более, что в армию напросился добровольцем, и вовсе не был виноват, что его не пускали в бой, а держали посыльным при полковом лазарете. В семье сберегалась единственная фотография той поры. На ней снят отец — лупоглазый парнишка в островерхом шлеме, посаженном глубоко на лоб, выглядывающий из-за чьих-то широких портупейных спин. А сколько восторга и отчаянной решимости было в глазах пятнадцатилетнего мальчишки, можно было только догадываться: фотография была нечеткая, выцветшая от времени. Ростом он был неказист, и, наверно, ему изо всех сил пришлось тянуться на цыпочках. Но это нисколько не умаляло отца в глазах подрастающего сына.

Много спустя Валерка понял: причиной, почему отца принимали за директора, была не эмка и достаток семьи. Это по тем скудным временам они мало-мальски выделялись, да и то лишь в первую зиму, когда было что выменивать на муку и картошку и когда отцу через заводскую столовую отпускали дополнительный обед. Мать ежедневно приносила его домой в трехэтажном алюминиевом судке. На всех выходило немного, но все же — добавка к норме. А после они сравнялись с другими и бедствовали, как все тогда. Потом и за отцом не стали заезжать на эмке — дряхлая машинешка пришла в негодность, а запчастей достать не могли.

А про Валерку все равно говорили: «Сын директора» и мать в глаза и за глаза называли директоршей.

Тон всему задавал отец. Ему не требовалось никаких знаков отличия — и в простой телогрейке видно было — не рядовой. Прямой и скорый, несмотря на хромоту, он всюду держался на виду, за новое дело принимался без подсказки, за все на свете считая лично себя ответственным. В городе появилось хулиганье — ночью в глухих местах останавливали запоздалых прохожих, спрашивали прикурить, а сами присматривались — нельзя ли чем поживиться; больше всего интересовались продуктами: у кого буханку хлеба пайковую отберут, у кого авоську с картошкой выхватят из рук — ничем не брезговали — отец, добровольно встав во главе им же созданной команды из стариков и женщин, с нарукавной повязкой патрулировал по ночным улицам. Валерка, переживая мучительный ужас и гордость за отца, смотрел, как этот разнокалиберный отряд уходил в непроглядную згу каверзных переулков. Тяжелые сапоги, набитые стельками портянками, угрожающе бухали посередине улиц, распугивая неорганизованные шайки крохоборов. Хулиганы без труда избегали столкновений с отцовской командой, перекочевывая в соседние кварталы.

— Если бы не один, не два — десять — двадцать отрядов создать! — призывал отец.

Удивительно было, что соседи, на чем свет поносившие бандитов, к затее Дубилина относились иронически, а его отряд прозвали инвалидной командой или еще обидней — собачниками. Собачниками, видимо, за то, что все цепные псы, заслыша дружный топот инвалидов, начинали бесноваться, громыхая цепями.

Да и отец, кажется, ничего иного, кроме насмешек, не ожидал от людей. Во всяком случае, именно так настраивался он заранее. За ужином, когда семья собиралась вместе, старший Дубилин оттачивал свое ораторское мастерство, громил несознательных, непонимающих и прочих недоверов.

— Активных противников нет, — доказывал он. — Есть несознательные и непонимающие.

Этих, как понял Валерка, хватало — едва ли не все остальные жители города.

— В их тупые головы правду нужно вдалбливать, — уверял отец.

Мать никогда не спорила, но и не потакала отцу, иногда даже робко пыталась урезонить его. Наверно, в глубине души она чуточку посмеивалась над отцовскими выдумками, но вместе с тем гордилась им. Гордился и Валерка.

Хорошо запомнился один случай.

Под вечер разыгрался буран, и из школы никого не отпустили. Учителя и старшеклассники приготовились ночевать в пустых классах: младших сгрудили в зале возле топящейся печки — пустой бочки из-под солярки с трубой, выведенной в окно. Одна голландка не натапливала просторный зал. Учителя и старшеклассники, держась друг за дружку, гурьбой ходили к поленнице. Вернувшись с дровами, пересчитывались — не потерялся ли кто. Было жутко смотреть на черные окна с наростами льда и куржака и слушать протяжный вой метели. От напора пурги снежная пыльца курилась сквозь щель в стекле.

У печки было тепло и уютно, но от голода у всех сосало под ложечкой. Учителя, посовещавшись между собой, отважились сорвать печать с двери чулана, где хранились запасы для школьных завтраков. Там оказался всего лишь куль картошки. Обрадовались и этому. Картошку поделили по группам и стали печь в горячей золе. Вкусный запах наполнил школьный зал. Блики пламени трепыхались по бревенчатым стенам, ненадолго озаряя громадный портрет человека в военном кителе. Каждому досталось понемногу. Ребята ели, не сдирая припеченной кожуры: обобьют золу — и в рот. Один Валерка не решался приступить к своей порции — никогда раньше не приходилось есть печеную картошку. Пахла она раздражающе приманчиво, но пачкала руки. Он толстыми лафтаками снимал шелуху и кидал на железку, прибитую на полу перед дверцей.

— Ты что делаешь?! — вытараща глаза, спросил его один из пацанов. — Сама вкуснота! — Он подобрал очистки, и зола заскрипела на его зубах.

— А он, думаешь, когда-нибудь ел печеную? — сказал Колька Судаков. — У них дома обеды на три блюда. Батя — директор!

И все ребята странно посмотрели на Валерку — человека, который ест обеды из трех блюд. Окажись в зале живой слон, не так бы удивились.

Тогда он впервые ощутил стену между собой и остальными ребятами, с которыми вместе учился, играл на переменах, сбегал с уроков… Это не была стена враждебности — ни тогда, ни после никто не относился к нему враждебно — просто он был чужой среди них.

Вечер окончательно испортил отец, хотя, конечно, и не подозревал этого. Он приехал за сыном на эмке. Вошел в школу, уверенно хлопнув дверью, высокий, сильный, в бурках и армейском полушубке, перекрещенном кожаной портупеей — мать тогда не успела еще променять его на муку и отруби, — и громко, басом, позвал директора школы. Потом так же громко добрым отцовским голосом крикнул в полутемь гулкого зала:

— Валер, собирайся живо! Мамка совсем убилась. Поехали!

Валерка понуро брел вслед за отцом, хотя остальные ребята провожали его с завистью, а Колька Судаков увязался за ними.

— Дяденька директор, возьмите меня — я рядом живу.

Отец нахлобучил ему шапку на нос и весело скомандовал:

— Марш с нами!

Колька обрадованно прогундосил:

— Пребольшущее вам спасибо.

Свет фар обрезался черной завесой метели, машина, раздвигая темь, уверенно катилась по гладкой, вылизанной ветром дороге. Колька ерзал на сиденье, радостными глазами пялясь на непроглядную снежную кутерьму. Было ощутимо, как порывы ветра налегают на эмку сбоку, норовя спихнуть в кювет. Отец, взблескивая большими глазами, оглядывался на ребят.

— Ну, обрадуем мамку.

Валерке впервые не хотелось отвечать на бодрящую добрую отцовскую улыбку. Непонятно, чему радуется Колька. Валерке жаль было оставленного места возле раскаленной печки в школьном зале, полном таинственной пустоты по затененным дальним углам. Ребята немного еще поразговаривают — в живом зареве печки так хорошо слушаются страшные истории — и разлягутся спать кто где: на учительских столах, на неудобных партах, а то и просто на голом полу. Зато все вместе. И только он, Валерка, будет еще ужинать и ляжет в постель под простыню и одеяло — один. Колька, сидевший рядом с ним, не шел в счет — про того не скажут, как про Валерку: «Чего вы хотите — папа директор».

Назавтра он узнал, что ночевали в школе далеко не все: за кем попозже пришли родители, многих, в основном малышей, развезли по домам на подводах — учителя перехватили на дороге санный обоз, порожняком возвращающийся со станции в конный парк. Но это все равно ничего не меняло.

Именно этот случай заставил Валерку задуматься — почему у них нет знакомых, которые бы мимоходом или специально любили заглянуть к ним вечерком посидеть, поговорить, как заходят к другим. Точнее, друзей не было у отца — к матери нет-нет да и забежит соседка, мыла попросить взаймы, посоветоваться, просто поговорить. А чаще за угольком. Спичек не хватало и огонь сохраняли в загнетке под золою. А если у кого остынут угли, бежит к соседям. Бывало, под видом за угольком заскочит женщина пересказать письмо, полученное с фронта или из госпиталя от сына или от мужа, поговорить, поплакать. Но это случалось только, когда отца не было дома.

В редких случаях заходили и при нем. Однажды чуть не толпой ввалились в дверь, напустив холода.

— Слышали?! — и с порогу начали пересказывать только что переданное по радио известие. — Наши под Москвой побили фашистов.

Валерка помнит, как испуганно и радостно задохнулась мать, как у него самого вдруг накатились слезы и торжественно гулко забилось сердце.

— Есть у кого-нибудь точный текст? — потребовал отец.

У кого-то нашлось переписанное от руки корявым и торопливым почерком с пропусками и ошибками переданное сообщение. Отец внимательно прочитал. Если не удалось разобрать, спрашивал, какое слово. Все притихли и ждали. Счастливые лица людей, охваченные общим порывом, как будто стали похожими — так, по крайней мере, казалось Валерке. Хотелось, чтобы они дольше не уходили. Пусть в комнате слоями стелется табачный дым и горько разит самосадом. Видно было, что всем не терпится выговориться, рассказать, кого где застало известие, порассуждать о дальнейшем ходе войны. Теперь-то уж всем было ясно: немец дрогнул и покатится. Не беда, что в общем гвалте нельзя было расслышать каждого.

Но отец никому не дал говорить — его громогласный голос заглушал и давил несмелый шепот и осторожные шорохи. Он подробно объяснил людям значение этой первой и большой победы. Нудные, затасканные слова, какими он говорил, не были в состоянии погасить радость. Его дослушали. Но остаться, посидеть вечерок у Дубилиных никому не пришло в голову.

Но все это не смогло бы отвратить Валерку от отца. В глазах сына отец не был ни черствым, ни бессердечным — таким и полагалось быть старому солдату-добровольцу. Отец справедлив и суров одинаково к другим и к себе. Когда родителей не было дома, Валерка тайком доставал пожелтевшую фотографию и любовался островерхим буденновским шлемом, напяленным на мальчишеский лоб в спартански жестоком девятнадцатом году.

— Потребуется, своего сына пошлю на передовую, — заявил по какому-то случаю отец. И от одних этих слов у Валерки спирало дыхание.

Мать — другое дело, женщина. Она бы могла встать у дверей военкомата, раскинув руки.

— Не пущу!

Точно такую сцену Валерка видел однажды. Парня вызвали на призывной пункт, вместе с ним явилась мать. Она стояла на крыльцо и не давала сыну пройти к военкому.

— Не пущу! Не дам! — обезумевшим голосом выкрикивала она.

Мокрые от снега и слез волосы были раскиданы по ее лицу. Отчаянный голос женщины собирал прохожих. Вышел военком, что-то негромко сказал — и женщина отступила. Долговязый парень с испуганным и очумелым лицом прорвался в военкомат.

Но женщина и потом не отстала, с плачем тащилась за призывниками, вразнобой шагающими посередине улицы, до самой станции, где уже был подогнан теплушечный состав. Повиснет у сына на плече — и тащится. Молоденький сержант, сопровождающий команду, пытался усовестить ее:

— Гражданка, мамаша, не нарушайте строя!

Валеркин отец не стал бы препятствовать, если бы даже Валерка уходил добровольцем. Жаль, что одиннадцатилетних не брали в армию. Могли только высмеять:

— Вожжи с носу на кулак будешь наматывать да немцев стегать?

А то что отец любит говорить много, не велик грех, да и притерпелся Валерка. Нужна заняться чем-нибудь поинтересней, книжку читать или еще что — тогда отцовские слова, как шум ветра или гул мотора, — мимо Валеркиных ушей. Кстати, свойство это — не слышать, чего, не хочешь, — и потом выручало Валерку. Было бы чем увлечься не слишком серьезным: в детектив уткнуться или в кроссворд — любую лекцию, любое собрание можно высидеть.

Но во вторую военную зиму случилось такое, чего Валерка уже не смог простить отцу. Из-за него он пережил жестокую и незаслуженную обиду, не забытую и по сей день.

Лучший Валеркин друг, сосед по парте, Венька на первом уроке неожиданно поменялся местами.

На перемене Валерка спросил:

— Ты почему ушел?

— Не хочу с тобой.

— Почему? — Валерка растерялся от ненависти, с какой глядел на него недавний друг.

— А то так сам не знаешь? Дядю Мишу твой отец в тюрьму упек.

— Как это отец? — опешил Валерка. — Он не судья и не прокурор.

— А кто же он? — с издевкой спросил Венька. — Кто?

— Герой гражданской войны!

— Предатель он! А никакой не герой!

Они тут же схлестнулись на кулаках. Дрались жестоко, до крови и синяков, с молчаливой злостью пересиливая боль. Их растащили старшеклассники.

Валерка не пошел на урок. Умылся снегом на улице и спрятался в заветный угол между голландкой и глухим подоконником — из-за нехватки стекол окошко было зашито досками в два ряда и засыпано опилками.

— Что, горемычный, нашкодил? Теперь носом хлюпаешь. За что выгнали из класса-то? — спросила тетя Феня, школьная сторожиха.

Валерка не слышал, как она подошла. Тетю Феню не боялись: она никого не выдавала. Даже самые отчаянные, кого чаще всех выгоняли с уроков и на кого все учителя махнули рукой — неисправимые, — оттаивали от ласкового голоса сторожихи и поверяли ей свои беды.

— Ну-ну, не убивайся. — Тетя Феня положила руку на его стриженую голову. — Что натворил опять?

— Ничего… Я не потому, — всхлипывая, выдавил Валерка. У него защемило в горле от ласки, от картофельного и бельевого запаха тети Фениных рук, от ее доброй морщинистой улыбки.

И он рассказал обо всем; как ни с того ни с сего потерял лучшего друга, как смертельно был оскорблен им.

— Ну и дурак он, — рассудила тетя Феня про Веньку. — А то ты за отца ответчик?

— А что он?.. Кого он предал? — еще больше поразился Валерка. Почему она не сказала: «Врет он. Никого твой отец не предавал». Почему? Как будто в самом деле знает про отца что-то нехорошее.

— Предал или как еще сказать — не знаю. Только судили мужика из-за него, по указу.

— По указу?

— Есть указ: опоздал на работу двадцать минут — под суд. А Михаила разбудить некому было, вот и проспал. Да и не шутка проспать — смена-то по двенадцать часов. Рассказывал, во сне кашу из большого чугунка хватал руками. Давится, а наесться не может. Проснулся — гудок, начало смены. Пока оделся, обулся, добежал до проходной — полчаса еще прошло. Мой старик смеется: «Хоть бы, говорит, каши досыта наелся, не обидно было бы под суд идти — а то все равно натощак».

— Так если его по указу судили, при чем отец?

— Вроде бы и ни при чем, — признала тетя Феня. — Закон он закон и есть — у него статья вместо сердца. С закона спросу нет. На то и человек бывает приставлен к нему. Михаила-то припугнуть хотели на собрании, чтобы вставал вовремя, — с ним уже и раньше было. Так отец твой этакую канитель развел. «Для кого — спрашивает, — указы пишут? Или у нас не та же власть? Я опоздаю — меня не щадите — судите по строгости. Я, говорит, принципиально не оставлю этого дела — добьюсь своего». Ну и отступились. Кому охота на рожон лезть? Другого выгородишь, сам под суд угадаешь. Время-то вон какое. Вот и вышло: не твой отец, постращали бы мужика — тем бы и кончилось. А так по всей силе хлестанули.

Весь урок они просидели вдвоем на подоконнике между жарким боком голландки и заделанным окном, из которого все равно сквозило. Уже перед самым звонком тетя Феня спохватилась:

— Что же это я тут, старая, с тобою расселась. А то делать мне нечего?

Тетя Феня смогла утешить Валерку, но Венька остался непримирим. Больше они не дружили.

Сейчас отец получает пенсию по инвалидности. Сестра пишет: все время занят — ходит на вечера, выступает. Валерке вдруг подумалось, что отец похож на старичка, сегодняшнего соседа на суде.

Только об этом он не сказал Даше. Да и многое другое не мог объяснить ей. Но Даша была благодарной слушательницей: она и так все понимала; чутьем угадывала, что Валерке трудно вспоминать. Большие, изумленные и восторженные Дашины глаза были затуманены полутьмою дымного столовского воздуха и прозрачной влагой некапавших слез — они выступили сами по себе от жадного внимания, с каким она слушала Валерку.

— В общем, чепуха все это — лирика сплошная, — признался он, вдруг удивившись, с чего это разоткровенничался сегодня. До этого он только однажды пытался рассказать товарищу, тоже коллектору, Мишке Горееву про свои отношения с отцом. Тому это показалось нестоящей ерундой.

— Интеллигентские штучки, — отозвался Мишка. — Посидел бы в войну, как я, без штанов, тогда бы узнал…

Что бы мог узнать Валерка, если бы в войну сидел без штанов, Гореев не досказал. Больше Валерка не навязывался к нему.

— Ты давно из дому ушел? — спросила Даша.

— Порядочно. Все когда-нибудь уходят.

— И больше ни разу не виделся с родными?

— Увижусь еще.

— Не боязно тебе?

— Чудачка, не все ли равно где, жить — везде можно.

— Везде можно… — машинально повторила Даша, думая свое.

— Живут ведь другие.

— Живут, — согласилась она. — Только боязно.

— Трусиха. Моя трусиха. — Ему показалось, что Даша кивнула, будто соглашалась со словами: «Моя трусиха» — твоя.

После размолвки с отцом столько всего передумано — в нескольких словах не расскажешь. Сейчас Валерка увильнул от этого разговора, отделался шуточками. Вот-вот должен появиться Вася, подогнать к столовой партионный грузовик. А будь у них в запасе побольше времени, Валерка до конца исповедался бы перед Дашею: ее присутствие настраивало его на откровенность. Он даже подумал, что вскоре, как только они снова будут наедине, он непременно заведет разговор об этом же. С нею ему хотелось разговаривать обо всем. Необходимо самому до конца разобраться в своих отношениях с родителями. И хоть он давно уже решительно порвал с отцом, и после много раз мысленно доказывал себе, что был прав, Валерку постоянно грызло недовольство собою. Ему даже нарочно хотелось разбередить боль, не заживленную временем. Он не отдавал себе отчета, почему вдруг непоколебимая убежденность в своей правоте сегодня перестала казаться прочной. Смутно он сознавал, что причиною была Даша. Против воли отца и старшего брата она сделала отчаянную попытку спасти развалившуюся семью. Впервые Валерке пришло в голову, что дома из-за него мучается не одна мать. И только упрямство, которое отец считает принципиальностью, не позволяет ему сделать первого шага к примирению с сыном.

— Завтра же напишу домой, — неожиданно пообещал Валерка.

Дашу это решение обрадовало.

— Обязательно напиши. Пусть обижаются на тебя, а все равно порадуются.

К их столику подковылял одноногий мужик. Он уже давно из угла выцеливал Валерку своими плутовато-прилипчивыми глазами.

— Слушай, друг, выручай, — наваливаясь на стол перед Валеркой, заканючил он. — Вишь какой случай: друга встретил, угостил, то да се — малость расплатиться не хватило. Одолжи. Рядом живу — через пять минут принесу.

— Сколько?

— Четвертную. Честно, я мигом, — оживясь удачей, заклялся тот, ублажая Валерку искристой добротою шныряющих глаз.

Валерка достал деньги.

— Ты только того, парень, никуда — жди, — убежденно настаивал хромой, комкая деньги. — Принесу.

Даша проследила за ним презрительно сощуренными глазами.

— Зачем ему дал? Это же побирушка, разве не видно.

У нее было озабоченное лицо, и Валерке стало тепло и радостно, что она так всерьез, будто они стали уже близкими, переживает за него.

— Черт с ними, с деньгами. Может, и правда побирушка.

— Завтрак готов! — объявила Вера.

Завхоз, опухший с похмелья, очумело тыкался по избе, не находя своих раскиданных сапог, рубашки, ремня.

— Вы бы хоть не чесались, Иван Архипович, — попросила Зоя Алексеевна.

— Извините. Это у меня нервное.

Он, наконец, обулся, привел себя в порядок, избегая встречаться взглядом с начальником, заторопился к двери.

— Я ненадолго. Вернусь мигом. Нужно мне, — даже не придумав благовидного повода, сказал он.

Но и так все поняли: необходимо опохмелиться. Скоро он вернулся, поблескивая глазами и потирая руки.

— Веронька — чайку погуще.

Он был настроен благодушно, всем улыбался обезоруживающе. Дышать старался вниз и в сторону, но смрад винного перегара все равно разносился по избе.

— Показывай накладную — чего наполучал, — потребовал он отчет у Дубилина.

Не допив чай, взял у Валерки бумагу.

— Сидел на ней, что ли? Измята. Ну, что тут: «Макарон — двадцать три семьсот», — прочитал он. — Почему не пятнадцать, как заказывал?

— Ящик, — объяснил Валерка.

— Ладно, — согласился завхоз и поставил птичку в накладной. — «Сахар — пятнадцать, чаю — три плитки…» — у Ивана Архиповича вдруг пропал голос. Он недоуменно уставился на Валерку и, тыча в бумагу тупым пальцем, еле продрал горло: — Сколько селедки?

Все невольно обернулись на него.

— Там написано.

— Написано — семьдесят девять шестьсот!

— Сколько написано, столько и есть. Проверяйте — селедка в бочке.

— Семьдесят девять! Где моя заявка? В ней вообще не было селедки. Заказывал горбуши или кеты пять-шесть килограммов. Куда хочешь девай свою селедку — не приму. Пять килограммов возьму — все.

— В самом деле, зачем столько получил? — спросил начальник. — Думать надо было.

— Так вышло. Есть о чем говорить. Пусть на меня пишет. На закусь понадобится, уступлю, так уж и быть, — предложил он завхозу.

— Ты не хами, — сиплым голосом возмутился тот. — Будешь вот лопать свою селедку один.

— Ладно, Иван Архипович, придумайте что-нибудь, — встал на защиту Валерки Ширявин. — Попробуйте, может, и в сельпо возьмут. В конце концов, вы должны были ехать за продуктами, — напомнил он.

— Попытаюсь в сельпо, — смирился завхоз.

После, когда вчетвером сгружали продукты в амбар, завхоз зловещим шепотом предупреди Валерку:

— Селедку пишу на тебя. В сельпо дураков нет. Я из-за твоей блажи не хочу страдать. Четверо вот тут сидят, — постучал он ребром ладони по своей шее.

— Да пишите, ради бога, — отмахнулся Валерка.

— А, в самом деле, что это на тебя нашло? — вмешался Гриша. — Без головы надо быть — бочку селедки привезти.

— Зато ты умница, Гриша, и всегда при голове. Прорабу нельзя без головы.

— В самом деле…

— В самом деле нельзя. Ты когда-нибудь сидел без соли? А то бы и кормовую стал лизать. Я селедкой запасся на случай.

— Черт тебя разберет, что за ерунду молотишь?

— Завтракать, завтракать! — торопила Вера, бренча пустым противнем. — Стынет все.

Завтракали в доме при раскрытой двери — было уже тепло. Пар из мисок тянулся под притолоку.

— Лобанова опять вчера видели в деревне пьяным, — вспомнил Гриша.

Ширявин покачал головой.

— Помыкаемся еще с этим типом — выкинет что-нибудь. Нужно, чтобы хоть, пока комиссия будет, не попадался на глаза. Уволить? — мечтая прикинул начальник. — Так кого сейчас найдешь взамен? Если бы на зиму, а то на месяц-полтора от силы.

Пока Вера разносила кружки с чаем, за столом установилось недолгое молчание. Крепкий чай утром и вечером был традиционным.

— Анатолий Кузьмич… — Видимо, потому, что Валерка начал говорить не в меру волнуясь, все поглядели на него. Начальник перестал размешивать сахар. — …Хочу попросить вас быть моим сватом.

Большая столовая ложка несколько раз брякнула в кружке. Ширявин сердито вынул ее и поднял лицо. Круглые стекла очков сверкнули.

— Придумайте что-нибудь поумнее. Вы уже взрослый.

— Так это же не хохма. Разве бы я стал вас разыгрывать? Мне в самом деле нужны сваты.

— Чушь какая-то, — возмутился начальник. — По-русски не можете сказать. Что еще за сваты?

— Обыкновенные, настоящие сваты. Я женюсь.

— Ну, что вы мне голову забиваете ерундой. Какая может быть женитьба? Завтра-послезавтра комиссия нагрянет.

Зоя Алексеевна рассмеялась, начальник недоуменно посмотрел на нее.

— Иван Архипович, вот еще что, — Ширявин сильно взмахнул растопыренной ладонью, будто отметая в сторону разные пустяки, — сегодня же провернуть инвентаризацию. В комиссию включайте Валеру Дубилина и кого-нибудь из рабочих.

— Здесь, на участке, только местные, — сказал Гриша.

— Значит, любого из них. Не отрывать же человека с дальнего участка. К приезду комиссии инвентаризацию закончить.

— Будет выполнено.

— Так как же, вы согласны? — напомнил Валерка.

— Выходит, ты серьезно? Решайте этот вопрос сами — мне некогда.

— Ты пойдешь в сваты? — повернулся Валерка к Грише.

— Видишь же: некогда. Уедет комиссия — и женись. На ком хоть женишься?

— На Даше, хозяйской дочери.

Вера, пристально слушавшая весь разговор за спиной Валерки, радостно всплеснула руками.

— Ой, это же чудесно: я всего однажды была на свадьбе в партии. Такая свадьба была…

Зоя Алексеевна без улыбки продолжительным взглядом поглядела в лицо Дубилина.

Ширявин и завхоз, продолжая разговор, вышли в коридор.

— Чего это они такие зачуханные? Из-за комиссии? — негромко спросил Валерка.

— Зачуханные — это какие? — улыбнулась Полова.

— Ну, задерганные, заполошные. Сами не знают, чего и боятся. Можно подумать, что, кроме Лешки, в других партиях никто из комиссии пьяных канавщиков не видал?

— Вы оправдываете его? — из-за двери спросил Ширявин.

— Так уж сразу и оправдываю.

— А нет, так в чем дело?

— Ты бы все же подумал сначала: как это вдруг — жениться? Ты и не знаешь ее как следует. Как-то непродуманно решаешь. Сам ты и есть заполошный, — разумно рассудил Гриша.

— Так ведь любовь всегда непродуманной бывает, — заметила Полова. — Если продуманно, какая же любовь? Расчет.

— Странные вы советы даете, — укорил ее Гриша.

— Разве это совет?

— Так, как вы рассуждаете, человеку и мыслить не надо. Раз чувства сами по себе приходят.

— Этого я, положим, не говорила, да и не думаю так. Чувства не приходят сами по себе и к кому попало. Человек должен быть подготовлен к ним.

— Как это — подготовлен? — усмехнулся прораб.

— Вам не понять.

— В свое время и посложнее кое-что понял: интегральное исчисление, например.

— Не обижайтесь, я не хотела вас обидеть.

В шелесте наполовину оголенных веток Валерке все-время чудился Дашин голос, будто она тихонько звала его. Он знал, что это наваждение, что ее не может быть в лесу: она работает на капустном поле. Но охотно поддавался обману. Багровое и желтое пламя осенней листвы, синева просветов напоминали ему Дашино платье, купленное вчера.

Сейчас это платье лежало в рюкзаке. Не в этом, который за плечами, — тут одна взрывчатка, а в том, в личном, среди Валеркиных вещей.

Ночью, когда приехали, Даша сразу потребовала у него свое старое платье. В темных сенях зашуршала юбками, переодеваясь.

— Сейчас не возьму. После, когда сосватаешь, если правду говорил, — прошептала она.

Валерка хотел задержать ее, расспросить, как тут принято сватать, — помешала Секлетинья. Она слышала машину и вышла встретить Дашу.

Рюкзак, набитый аммонитом, не пускал Валерку — без него он бы влетел на сопку бегом. Можно было подвезти взрывчатку хотя бы до Филькиного ключа (дальше дороги все равно не было), но Валерка не захотел ждать, когда вернется машина: вначале Вася поехал отвозить Зою Алексеевну и Гришу к началу маршрутов. Поторопился он напрасно: еще не взобрался на полгоры, когда услыхал мотор и увидал грузовик, возвратившийся к дому Изотовых. С досады Валерка прибавил ходу и сразу взмок.

Мортина канава издали поразила Дубилина громадными отвалами. Рыже-красный суглинок с гранитной дресвою двумя грядами дыбился вдоль обоих бортов. Мартемьян на дне траншеи орудовал лопатой: зачерпывал полный совок и через голову с натугой кидал наверх — половина сыпалась обратно.

— С перекидкой надо. Я же учил тебя, Мартемьян Харлампьевич.

Рабочий вздрогнул и пугливо оглянулся. Увидав коллектора, бросил лопату и выкарабкался наверх.

— Когда успел столько наворотить? — спросил Валерка, изумленно озирая отвалы. — Кто помогал — нечистый?

Мартемьян немного помялся, прежде чем сесть на камни, но так и не ответил. Ему явно не по душе было, когда Дубилин заводил разговор про нечистую силу или про бога. В распахнутый ворот рубахи Валерка увидел на шее у Мартемьяна крест.

— Ты — верующий? — удивился он. — Видно, у вас в деревне в бога крепко веруют?

— Кто как, — уклонился Мартемьян от ответа.

— Ну, а старики? — допытывался Валерка.

— Старики верят.

— А молодые?

— По-всякому.

— А ты?

— Не знаю.

— Как можно не знать? Ты же семилетку кончил, тебе внушали и объясняли: бога нет.

— А кто видел, что его нету?

— Ну, и довод! Я возьму и сочиню, будто в вашем колодце — леший живет. Спросишь: «Видел?» Скажу: «Нет, не видел, но ведь и что его нету, тоже никто не видел». И после этого ты признаешь, что в колодце леший водится?

— Может, и водится, — подумав, согласился Мортя.

— Все же расскажи, как ты ухитрился вчера втрое больше обычного накопать? Кубиков пятнадцать, — на глаз оценил Валерка. — Нечистое дело. Признайся, Мортя.

Мартемьян пошмыгал носом, но все же открылся:

— Тятя и братаны пособляли. Вчера председатель на картошку отпустил, а мы накануне управились. Деньги-то все равно заплатите?

— Заплатим, — успокоил Валерка. — Шпарьте хоть каждый день этак. Нам, чем скорее кончим, самим интересней. Думаешь, потом, когда снег повалит, охота будет канавы документировать? Разрешат, так еще и прогрессивку начислим. Обещали в этом месяце.

— Каждый день не получится. Младшего разве таскать с собой.

— Сколько ему, младшему?

— Четырнадцать. А может, и пятнадцать, — прибавил Мортя, увидав, что Валерка качает головой.

— По технике безопасности не пойдет. Поставь его на перекидку отвал перебрасывать.

Дубилин спрыгнул в канаву. Необходимости взрывать не было: с одного краю канава врезалась в коренные породы, с другого — залегал разборный плитняк, его можно брать кайлой без взрыва. Да и всей работы оставалось на день-полтора.

Валерка повел Мортю показать, где ему намечена новая канава.

По крутому покату сопки среди щебня и каменных обломков пробивались былинки пырея, метелины вейника да еще невзрачные, но знаменитые эдельвейсы — здесь, в Забайкалье, они росли не на снежных вершинах, а всюду по безлесью. Трава была бурой и ломкой. Несколько растрепистых клубов перекати-поля скучились в рытвине, согнанные в нее ветром. Через отлогий врез седловины на южную лысую сторону перекочевали немного берез, тесным колком сбились на краю углубления в истоке распадка. Их почти оголило, только на одном деревцо листва была густой. Сквозь нее проглядывалась синева осеннего неба. Все вместе напоминало яркую и пеструю женскую косынку, и Валерка опять вспомнил Дашу.

— Красиво!

Мартемьян долго глядел в сторону, куда показал коллектор.

— Про березу, что ли? — сообразил он. — Обыкновенная. Нынче теплая осень, а то бы давно обтрепало.

— На свадьбу такие сарафаны надевают?

— Еще красивше есть.

— И это неплохо.

Немного пройдя, Валерка спросил:

— Ты Петрована знал?

— Изотовского? А как же: мы прошлый год весной приехали, а он в августе подался.

— Он задиристый был?

— Обыкновенный.

— Как у него получилось, что с отцом не поладил?

— Шалопутный он — Петрован. Да и старик взметчивый. Против был, чтобы Петрован уехал, хотел, чтобы шорное дело перенял от них с Нефедом. «Прибыльнее, чем учение-то. Да и чему там научить могут? Не видать что-то у самих умных: кого не пришлют, один дурнее другого. Кому учить-то!» Петровану бы повиниться, да в ноги. Старик отходчивый, на все бы и согласился — мамка так говорила. А он в дугу: «Плевал я на ваши законы. Навыдумывали себе в утеху ерунду разную, оторвались ото всех. Другие кругом нас живут — не взаперти, свет видят». Неслух он.

— А ты сам шибко послушный?

Мортя не уловил насмешки.

— Не знаю, шибко ли. А против родителя не пойду — себе не враг. Чего ему, Петровану, понадобилось? Жил бы, как все, характер поменьше показывал.

Отухали взрывы, отбарабанили по земле каменные осколки. Над канавой стлался запах пороховой гари и гранитного крошева. Валерка продел руки в лямки ополовиненного рюкзака: ему еще нужно было успеть на дальний участок, взорвать у Лешки.

В середине дня пригрело, отовсюду слышался потреск кузнечиков.

Сверху донеслись удары молотка. Дубилин случайно пересек маршрут Половой. Начало распадка утыкалось в оголенную седловину. В бортах промоины слоистым плитняком выступали из земли аспидно-зеленые сланцы. Зоя Алексеевна отбила образец и определяла залегание породы. Старенький компас в черном эбонитовом корпусе держала на распрямленной ладони, дожидаясь, когда успокоится магнитная стрелка.

Женщина изогнулась, свободной рукой достала из сумки блокнот и карандаш и увидела коллектора.

— Валера, — обрадовалась она.

Пока она документировала обнажение, Валерка наклеил на отбитый образец полоску лейкопластыря и карандашом поставил номер.

Полова кончила записывать и захлопнула дневник.

— Поднимемся на водораздел, покурим. У меня как раз половина маршрута.

Она шагала по косогору не женскими размашистыми шагами. На молоток не опиралась, несла его в опущенной руке наперевес, черенком назад. По пути попадались остроугольные глыбы кварца, Полова быстрым кидком перебиралась за конец рукоятки и с размаху ударяла по камню. Не замедляясь, машинально подбирала осколок и, бегло оглядев, отшвыривала. Плитки сланцев хрустели и выкатывались из-под ее ботинок.

Валерка легко поспевал за нею. Он не вдруг сообразил, что такого необычного разглядел сейчас в Половой, чем она напомнила ему Дашу. Потом догадался: на ней были те самые брюки и куртка, в которые три дня назад переодевалась Даша. Зоя Алексеевна не носила спецовку: и женщинам и мужчинам полагалась одинаковая хлопчатобумажная форма, сшитая поточно, без хитростей — мешком, чтобы уж на кого угодно пришлась.

Все, что он знал про нее раньше, заключалось в немногом: у Половой большой производственный стаж, она работает в полевых партиях со дня основания треста, ее ценят как хорошего специалиста, и еще… у нее ишиас. Во время приступов Вера врачует не какими-то втираниями, от их палатки по лесу разносится запах камфоры и эфира. В такие дни Зоя Алексеевна оставалась камеральничать в лагере, перемогая недуг у костра. Видеть в ней не просто старшего геолога партии, а женщину Валерке не приходило в голову: Зоя Алексеевна намного старше, его, едва ли не в матери годится.

По гребню тянулась хорошо намятая тропа. Сухая сосна много лет назад рухнула поперек нее — уже проторился новый извилок в обход валежины. Обломыш пня целиком скрыло под огромным муравейником.

Зоя Алексеевна сильным размахом молотка очистила ствол от веток, сняла рюкзак и села на дерево.

— Закурим.

Он протянул ей пачку беломора.

— Что это, Валера, так рассматриваешь меня? — спросила Полова и сама тоже придирчиво оглядела себя.

— Так, пришло вдруг… Вы не обидитесь?

— Да ладно, не обижусь. Говори скорее, заинтриговал, — разрешила она.

— Вы, наверно, красивы были в молодости.

— Комплиментик, — усмехнулась Полова. — Да уж не оправдывайся — сама напросилась. Женщины в таком критическом возрасте, как мой, не любят, когда им напоминают про годы. Ну да, я почти и не женщина — геолог. Мы в студенчестве часто повторяли чью-то шутку: «Женщина-медик — не женщина, а женщина-геолог — не женщина и не геолог». Тогда многое казалось смешным. Не подозревали, что шутка не такая уж и безобидная. Не знаю, как для медичек, а для нашего брата, женщин-геологинь, верно замечено.

— Вот не ожидал от вас такого признания. Мне казалось, вы влюблены в свою профессию.

— Не то слово, Валера. Вместо влюблена я бы сказала люблю — точнее. Когда говорят: «Влюблена, влюблен», — часто подразумевают нечто кратковременное, непостоянное. Был, скажем, влюблен, а присмотрелся — разлюбил. А уж, если кого любят, то все недостатки известны и прощены, точнее, приняты, как есть. Так бывает… Это я в молодости была влюблена в профессию, а теперь уже давно люблю. Хоть и не сладко с нею, лихо. За это, наверно, и люблю.

— Как можно любить за лихо?

— Еще как можно…

Полова улыбнулась. Лицо у нее не выглядело моложавым, хоть и мало было морщин. Резкое, угловатое и удлиненное, с высоким лбом, оно могло показаться чересчур даже серьезным, если бы не смягчающий плавный очерк ее крупного рта.

— А насчет профессии просто: любить-то я ее на самом деле люблю, но не женская она.

— Тяжелая?

— И это тоже. Только «тяжелая» — не главное. Ведь в свое время мы чем соблазнились? Равноправием. Тогда свободой и равноправием многие женщины бредили. А работа геолога по традиции чисто мужской считалась. Получалось как будто просто: станешь геологом — и, пожалуйста, равноправие.

— А разве вы не равноправны?

— Еще как, — опять с тою же скованной улыбкой, одним углом рта, согласилась Зоя Алексеевна. — Будь у меня не дочь, а сын, ни о чем бы не пожалела. Лене шестнадцать исполнилось. До прошлого года брала ее с собой. Она у меня молодчина: и на лошади, и на олене верхом научилась, и на резиновой лодке через горную речку не побоится. Для нее все это — романтика. Нынче тоже со мною рвалась, едва отговорила. Пишет, скучает по палаткам, по тайге, по всему… Учиться мечтает только на геологическом. Уже и не отговариваю. А сама надеюсь: авось чем другим увлечется.

— Почему вы так настроились? Странно, — удивился Валерка.

— Потому и настроилась, что хорошо изучила профессию. Я не о себе. Вернись все сначала, опять бы выбрала то же самое — ничего другого для себя и представить не могу. А Лене не хочу! Я на здешних женщин гляжу и то, бывает, завидую. Не всерьез, конечно, а все-таки… Как им ни трудно, а каждая при семье. Женщина — бобыль — это и не женщина и не геолог.

— Но ведь у многих и семьи есть.

— Да, да, Лера, профессия ни при чем: это ведь только болезни бывают профессиональными, а не судьба. Мама тебя, наверно, Лерой называла. Так?

— Так, — неохотно признался он, испытывая неловкость от ласкового тона, каким она произнесла его детское имя.

Зоя Алексеевна окинула Валерку внимательным взглядом. Он весь заряжен деятельной непоседливостью. Столько в нем накоплено порывистого желания куда-то спешить, что-то делать — даже завидно становится. Подольше задержалась на Валеркиных ботинках: они уже добегались, подошва выносилась в толщину бумажного листа, и носки вот-вот продырявятся. И брюки под стать ботинкам, забахромились понизу. Энцефалитка выгорела на солнце — не угадаешь, какого цвета была.

«Почти в сыновья годится», — подумала она, в уме прикидывая разницу между ними — семнадцать лет.

Нет. Ни чьей матерью, ни женой не мечтала она быть в свои семнадцать — только геологом. Казалось, профессия заменит все: и семью, и счастье…

На первом курсе Половой не досталось места в общежитии. Вчетвером снимали комнату у частницы: две медички и их двое, с геофака. Троим было по семнадцать-восемнадцать, одной из медичек двадцать девять — им, девчонкам, она старухой казалась.

— Замуж я опоздала, девочки, поэтому учиться пошла, — объясняла медичка.

Она панически боялась постареть, каждое утро подолгу гляделась в зеркало: не прибавилось ли морщин.

— Самое страшное для женщин — старость, — уверяла она. — Я согласна умереть до сорока. Не очень хочется видеть, как вянешь, седина, морщины появляются. Не умру до сорока, руки наложу на себя.

Они втроем дружно утешали ее — для них-то сорок лет были непредставимы. Медичке той — теперь она врач в клинике — давно перевалило за пятьдесят, а располнела и обрюзгла много раньше, так что давно выглядела старухой. Зато стала оптимисткой, всем довольна. У нее муж, дети — полным-полно забот и разговоры только про них. А когда-то им всерьез казалось, что этой женщине со скорбным лицом уготована трагическая судьба. А ничего не случилось, жизнь протекла спокойно, незаметно.

Как обычно, эта мысль ненадолго больно кольнула Полову: у нее самой жизнь проходит в суетной повседневности — до пенсии восемь лет осталось. Неужто все волнения и тревоги за судьбу только в молодости? А потом безразлично становится. Судить по этому признаку, так Зоя Алексеевна еще молода: желания не утихли, покоя нет. Но ведь это ей так кажется, а на самом деле?.. Сидит вот рядом с нею интересный парень, а ему и в голову не взбредет посмотреть на нее, как на женщину, — для него она старший геолог и только. И сама она принимает это за должное. А встретились они хотя бы лег пятнадцать назад — то есть ей бы скинуть своих пятнадцать, — и он, как говорится, у ее ног. Она опять улыбнулась, поглядев на свои ботинки с могучими, точно шинные протекторы, подошвами. А теперь он у ног этой девочки, долговязой, еще не оформившейся, но которая будет красивой и будет нравится мужчинам — уж это-то Зоя Алексеевна всегда угадывала безошибочно.

— Извини, Валера, — перебила она собственные мысли, — меня изглодало женское любопытство: ты серьезно говорил про свадьбу?

— Да.

— Может, это и хорошо. Есть примета: если полюбили друг друга с первого взгляда — будут счастливыми. Не понимаю только, когда вы успели сговориться?

— Вчера.

— Тебя же весь день не было!

— Так и ее не было — мы были вместе.

— Ну слава богу, разрешилась загадка. Хоть этим не стану мучиться в маршруте. Мне ведь нужно думать о девятимесячном отчете, — рассмеялась Полова.

— Я тоже не о том думаю: нужно об инвентаризации, а я — где сватов найти.

— Женщины не могут быть сватами?

— Не знаю. Наверно, нет.

— Жаль. Выходит, я и на это не гожусь, — внезапным, одновременно порывистым и мягким движением она растрепала его волосы. — Счастья я вам желаю, Валера, обоим: и тебе, и Даше. Очень хочу, чтобы у вас все было хорошо. Верила в бога, так помолилась бы за вас.

— Пока не больно хорошо начинается: вчера Дашиного брата судили — четыре года вломили. Она на суд и ездила.

— Почему она? Отец или старший брат не поехали?

— Отец от него отрекся — без согласия в город уехал.

— За что судили?

— По семьдесят четвертой — хулиганство. Напились, поскандалили, продавщицу избили…

— Скверная история…

Полова видела свою тень, круто изломанную на выступе гранитной глыбы, одним ребром выпирающей из почвы. Остальной массив валуна полого закапывался в грунт. В центре была ливневая выбоина, одетая тонкой пленкой черного лишайника.

«Кстати, не забыть: на водоразделе — граниты», — мельком подумала она.

И еще выбоина в камне напомнила о том, что лето простояло на редкость сухое — лишайник совсем зачах. А где-то, пишут в газетах, дожди, наводнения…

Как ни странно покажется, а именно с долгими днями затяжных ненастий связывались у нее самые приятные воспоминания. А разобраться в сущности, так ничего приятного и не происходило: бездельничали, сбившись в палатке, резались в преферанс — от скуки и эту мужскую игру Полова освоила и даже играла азартно — да еще затевали нескончаемые споры. Почему именно споры — непонятно? Никогда почти не было, чтобы хоть двое сошлись во мнениях: шла речь о воспитании детей или стратиграфии района, где работали, о международной политике или о моде на широкие и узкие брюки… Каждый волен высказывать, что взбредет — никаких регламентов, никаких ограничений. Вплоть до хорошей погоды. Тогда опять все впрягались в маршруты.

Приятным, видимо, было только сознание, что в безделии никто из них не повинен и можно не угрызаться, что работа стоит — ненастье по воле всевышнего. Кстати, и отдохнуть все равно не удавалось: от вынужденного лежания и сидения в тесных накуренных палатках только уставали. К тому же после, когда устанавливалась погода, приходилось наверстывать, работать без выходных.

И от того, что в это лето не было дождливой погоды, не сидели подолгу в сырых палатках, не спорили до хрипоты, как будто чего-то не хватало.

Валерка бросил окурок и взялся за рюкзак. Ему пора бежать: до участка не близко.

— Ты сам тоже был на суде? — остановила его Полова.

Валерка опустил рюкзак.

— Мы вместе с Дашей были. Будем что-нибудь делать. Если подать кассацию, может быть, убавят срок.

— Может быть. Жалко парня?.. Но ведь и простить нельзя. Очень уж хулиганов много расплодилось. А он, может быть, и не плохой человек.

— Он отличный парняга. И на Дашу немного походит.

— Значит, и в самом деле отличный, — улыбнулась Полова.

— Нет, в самом деле.

— А я и не спорю — верю, что хороший. Меня только поражает, как это у них, у семейских, нашелся такой парень, что с домом порвал? Мне всегда казалось: обычаи на послушаниях детей держатся.

— Послушных хватает.

— К несчастью, их везде хватает.

— К несчастью?..

— Не будь так много послушных, тот же Гитлер из кого бы свою армию набрал? Все — из послушных. Бандитов по призванию могла быть горстка… Послушные-то опасней бандитов — их много.

— А ведь здорово верно!

— Конечно, верно. Только ты зря восторгаешься: мысль не новая и к тому же не моя. — Зоя Алексеевна достала еще папиросу и разминала табак.

Пальцы у нее длинные и нервно подвижные. От маникюра не осталось и следов, но ровно подстриженные ногти розовато просвечивают и выглядят изысканными. Большой красный муравей полз по ее запястью. Полова стряхнула его. До округлой шапки муравейника можно было дотянуться. Женщина отложила папиросу и похлопала по верху муравьиной кучи.

— С детства обожаю этот запах, — сказала она и поднесла ладошку к носу. — Я и сейчас редкий муравейник пройду мимо.

— Мудрые насекомые, — сказал Валерка. — Читал где-то: у них да еще у пчел самая идеальная организация. Выше чем у людей.

— Смотря что принимать за идеал? Если строгое распределение обязанностей, то пожалуй… Только уж бог с ними, с муравьями, — усмехнулась Зоя Алексеевна, — пусть они и наслаждаются своей организованностью. Мне все-таки наша безалаберность больше по душе. В муравейнике отдельный муравей — ничто, они только и могут существовать вот так — большой кучей. Создать людской муравейник и мечтали разные гитлеры всех времен. К счастью, люди оказывались муравьями ненадолго. Я от Веры слышала, ты тоже убежал из дому? — безо всякого перехода спросила она.

— Ушел, — поправил Валерка. — Не маленький был бегать.

— Мама твоя сколько из-за тебя намучилась?

— Пишу ей. Вначале и на нее злился: неужели она не видит, каким пнем стал отец. Обомшел.

— Женщины часто видят недостатки мужчин — гораздо чаще, чем те подозревают, — но мирятся.

— А зачем?

— Трудно на это ответить. Я вот не захотела, но и тех, которые мирятся, понимаю. Правда, теперь понимаю — моложе была, не понимала. — Она раздавила окурок о ствол дерева. — Мы о тобой заговорились. Пора идти. Тебе еще далеко.

Желтая куртка Половой сверкала в кустах, Валерке долго было видно ее.

Напоминание Зои Алексеевны об отце и матери опять встревожило Валерку гораздо сильнее, чем он ожидал. Он пожалел, что так и не собрался написать домой, как пообещал Даше. И сейчас в раздражении, не задумываясь, брякнул про отца свое давнишнее словечко «обомшел». Когда-то оно совершенно точно выражало Валеркино заключение об отце. Но теперь не годилось. И было непонятно, что собственно переменилось: почему старое определение показалось ему запальчивым и детским? Ничего же с тех пор не было между ними.

Большелапый щенок, заслышав Валеркины шаги, издали облаял коллектора. Пес был весеннего помета, хоть и вымахал с добрую собаку. Угловатость, вислые уши да срывы басовитого лад на тявканье выдавали его щенячий возраст.

Над Лешкиной канавой несколько раз блеснула лопата — щебенка и гравий с сыпучим шорохом скатывались с острой макушки отвала. Потом и сам Лешка по-кошачьи цепко выпрыгнул наверх. Потная грудь была исколота, где только нашлось место. Две истины навечно были впечатаны в загорелую кожу: «Люби мать свою» и «Все бабы курвы». Левый глаз, тревожно красный, сверкал среди радужного обвода.

— Экий светофорище! — восхитился Валерка.

— Побаловались малость. — Лешка выразительно посмотрел на сбитые суставы своих пальцев. — По Клиновке не один такой красуется. Позавчера развлекались, сейчас уже опало. Мишка, не сметь! — прицыкнул он на неуемного щенка. — Начальника не узнаешь.

Валерка потрепал щенка.

— Славный скот. Где раздобыл?

— Хозяйкин увязался.

Валерка, вминая ботинки в рыхлый отвал, прошелся вдоль канавы.

— С похмелюги, а жмешь, как экскаватор, — оценил он.

— Так, нашло вчера. Ты вовремя пришел: вон в том углу взорвать надо. Начальник сказал: «Грызись в монолит, сколько сможешь».

— Вот как. Начальник был?

— С Гришей меряли тут компасом и рулеткой. Всем нам по новой канаве задали.

— Покажи-ка где?

Три новых канавы намечены были строго по прямой, с интервалом в пятьдесят метров.

Валерка спрыгнул на дно Лешкиной траншеи. Сверху залегал мощный слой суглинистой почвы. В нем было множество следов от выдранных корней. Ниже — дресва и щебень, спаянные красноватой светлой глиной, и только уже под этим пластом залегали выветрелые коренные породы. Канава как раз попадала на контакт известняков и гранитов. Граница между породами была нечеткой: сказать точно, где кончалась одна, где начиналась другая, невозможно — образовалась промежуточная порода. Вдоль контакта ближе к известнякам залегал неровный прожилок темно-красного и фиолетового цвета. Прожилок сильно разветвлялся, его короткие отвилки быстро гасли, становились тонкими, как паутиновые нити.

Валерка поколупался в прожилке. Он знал: это и есть марганцевый минерал, родохрозит. Углубка в дне канавы и была задана по трещине, заполненной этим рудным минералом. Валерка спустился на дно углубки. В ней прохладно, стенки сырые и холодные. Прожилок следился всего на полметра в глубину, а дальше был срезан, словно отсечен ножом.

Поразительно, что начальник и прораб не подождали, когда будет добита углубка, а задали новые канавы по простиранию такой ненадежной жилешки.

Валерка на собственный риск остановил проходку начатых канав, а вместо них наметил две других на контакте известняка с гранитом.

Дубилин прятался за одним деревом, Лобанов — за другим. Лешка на руках держал щенка, который недовольно скулил и норовил вырваться.

— Терпи, дурень, — убеждал Лешка. — Увидишь, что будет.

Валерка перебирал в руках контрольный шнур. Огонь медленно полз в его сердцевине, размягчая оболочку. Пахло расплавленной смолой и сгоревшим порохом. Наконец, пламя выплеснулось из кончика шнура. Ударная волна хлестанула по барабанным перепонкам. Щенок взвизгнул и едва не вырвался из Лешкиных рук. Потом смирился, затих, уткнув холодный нос в волосатую рисованную грудь канавщика. Лешка гладил его по шелковистому ворсу, тугому от густого зимнего подшерстка.

Каменный ливень обламывал ветки, сшибал хвою. Тяжелые осколки стучали по сухой земле.

Через перерыв ударило еще дважды — и затихло. Валерка ждал последнего взрыва. Слышно было, как тикают часы на руке да осыпается застрявшая на ветках дресва.

— Долго что-то, — сказал Лешка, выглядывая из за дерева.

— Не высовывайся — второй фингал заработаешь.

Прошло еще немного времени.

— Отказ, — сказал Лешка.

— Все равно положено ждать пятнадцать минут. — Валерка засек время по часам. Лобанов присел на корточки, не выпуская щенка. Валерка тоже сел. Теперь ему было видно край канавы. Между кустами горбатился красно-бурый отвал.

— Знаешь, Леха, — я женюсь, — не удержался Валерка, чувствуя на своем лице глупую счастливую улыбку.

— Ну и дурак, — скалился Лешка, уставя на Валерку подбитый глаз. — На ком?

— На хозяйской дочке. Видел ее?

— Видел — пигалица. Бабы не нашел?

— Пигалица! — обиделся Валерка.

— Тяжеленный… — Лешка опустил щенка на землю и зажал его голову ногами. — Лежи.

Валерка посмотрел на часы: и пяти минут не прошло — секундная стрелка и та застыла на месте.

— Ты в самом деле женишься. Я думал, разыгрываешь.

— Тебе-то что. — Валерка решительно поднялся. — Сиди тут, не рыпайся. Я пойду. Какого дьявола ждать? Ясно: отказ.

Он неторопливо спускался под гору. Короткая полдневная тень падала на оплетенную жгутами корней почву. На тени видно было косматый затылок.

Он впервые ощутил мерзкий холодок в пальцах. Все-таки там, куда он шел, остался невзорванный заряд из трех патронов аммонита — шестьсот граммов взрывчатки. Камень вдребезги крошит. Ему еще ни разу не приходилось ликвидировать отказы, и сейчас он всеми силами не хотел признаться самому себе, что боится.

На дне канавы вздыбленная, развороченная на ломкие пласты порода изнутри выдыхала взрывные газы. Едкий запах держался вокруг. Дотлевая, дымились расшвыренные по сторонам куски сгоревшего шнура. Трава и кусты вблизи канавы забрызганы сухой глиной и дресвой. На ветвях повисли лохмотья дерна, сорванного взрывной волной. Свежие раны светились на ближних соснах, где осколками продырявило кору.

Отвал породы, цвета запекшейся крови, как шрам, протянулся между деревьями. Молоденькая осинка, наполовину погребенная в нем, вытягивала кверху тонюсенькую вершину. Все листья с нее были сорваны.

Определить, какой из пяти зарядов не взорвался, на глаз трудно. Валерка спрыгнул вниз и начал разбирать породу руками, выкидывая большие куски в отвал. Наверху послышались шаги — Лешка, заслоняя солнце, появился на краю канавы.

— Привязал Мишку ремнем, — сказал он, спрыгивая к Валерке.

И верно, слышно было, как вдалеке скулит щенок.

— Тебя самого кто звал?

Лешка не ответил, он разбирал камни с другого края.

— Там не трогай — где-то вот здесь должно быть. Видишь: плотно.

Лешка на корточках переместился ближе к Валерке. Вдвоем разбирали слабо расшатанные камни. Теперь уже ясно было: невзорвавшийся заряд именно здесь. Нужно раскопать его, добавить аммониту и заложить второй детонатор.

— Тише ворочай, — предостерег Валерка. — Некуда торопиться.

— Это тебе некуда — ставка идет, а мне копать надо.

— Давно жадничать стал?

— Катись ты…

Валерка потихоньку вынимал из гнезда прямоугольный блок гранита.

— Ты давеча серьезно говорил?

Валерка посмотрел на Лешку: на коричневом плече присохли песчинки, из-под них бесстрастными бантиковыми губами улыбалась рисованная красотка.

— Что серьезно? — спросил Валерка.

— Женишься всерьез?

— Ну, — ответил Валерка и усмехнулся: у него получилось совсем как у Петрована.

Лешкины глаза азартно блеснули.

— Это здорово! Если хочешь знать: здорово! — повторил он. — Я от тебя все время чего-нибудь такого ждал.

— Чего именно?

Они сидели на дне канавы друг перед другом на корточках.

— Необыкновенного. — Лешка отряхнул с ладоней пыль и полез в карман за папиросами.

— А что необыкновенного? Женюсь и все. Не я первый, не я последний. Еще вот и свататься придется, как в старину. Иначе старик не отдаст. Счастья не будет без родительского благословения.

Лешка хмыкнул и прикурил. В канаву донесся обиженный щенячий визг. Лешка разулыбался.

— Ничего, Мишка, потерпишь. Знаешь, Валерка, откровенно: привык к пакостям, от всех жду. Другой смотришь, миляга, тает от доброты, а раскусишь — распоследняя сука. Ты вроде не похож. Точно говорю. Все ждал от тебя чего-нибудь. Насчет свадьбы, правда, не приходило в башку. А — здорово!

— Да чего ты задолдонил: «Здорово, здорово!» Что здорово? И почему я должен что-нибудь выкидывать? — не фокусник. Сегодня еще про одного типа слышал: «Этот что-нибудь выкинет».

— Про меня, — самодовольно угадал Лешка.

— Вот именно.

— Может, и выкину, — пообещал Лешка. — Откровенно: надоел мне ваш начальник. Вчера бубнил тут про комиссию. Очень мне интересно знать. Боится, чтобы пьяным не попался на глаза. Ты, мол, после, потерпи с недельку. А мне назло хочется. Может, сегодня и самое время напиться.

— Ну и дурак будешь.

— Нашел. — Лешка протянул Валерке щепотку невзорвавшегося аммонита.

В дыру между каменьями — как раз руку протолкнуть — виднелся белый порошок.

— Не трогай больше!

Валерка извлек из кармана обрывок шнура и капсюля, завернутые в носовой платок.

Отрезал шнур по длине своей руки, осторожно вправил его в отверстие детонатора и заклинил обломком спички.

— А начальник у нас, в самом деле, чокнулся, — признал он. — Запарились с этой комиссией. Одна Зоя Алексеевна не дергается. Просил начальника и Гришу сватами быть — у них комиссия.

Валерка опустил капсюль со шнуром в щель и легонько вдавил в аммонит. Сверху насыпал еще взрывчатки.

— Выходит, не нашел сватов?

— Пока нет.

— Возьми меня, — напросился Лешка.

— Этакого красавца.

— Рылом не вышел?

— Твое дело — канаву долби. Начальник увидит в селе, вытурит в шею из партии.

— Плевал я. Нарочно приду. А ты как знаешь. По чину не подхожу, ищи других. Тебе, небось, начальники нужны?

— Непременно начальники. Ладно, раз уже все равно удерешь в деревню — беру в сваты. Авось вечером не так фингал будет виден.

— Да он уже почти сошел, — Лешка толстыми пальцами ощупал синяк.

— Берегись взры-ы-ва-а-а! — раскатисто гаркнул Валерка и поджег шнур.

Инвентаризация шла полным ходом. Завхоза и Гришу Валерка застал в боевой позиции, можно было подумать, что они мерялись силой, кто кого перетянет. Только вместо каната использовали палатку. Перевитая жгутом, она потрескивала от натяжения, грозя разорваться. Мартемьян держа в руках старый отслуживший рюкзак, продырявленный образцами и пробами, наблюдал за поединком. На странное состязание из окна смотрел еще Нефед.

— Ну, зачем же вы так, — понемногу сдавая позицию, урезонивал Иван Архипович. От натуги ему было трудно говорить, и он не заканчивал начатых фраз. Гриша явно пересиливал его. — К чему же… Мало ли куда… Под взрывчатку вот… В двухдневные когда, тоже.

— Не дам! — стоял на своем Гриша и тащил упирающегося завхоза от крыльца.

Тот, наконец, нашел опору. Оба ненадолго застыли на месте. Палатка выструнилась — полотно с сильным треском разодралось. Завхоз ухнул на крыльцо, Гриша с обрывком брезента в руках, теряя равновесие, отлетел под навес, проелозил штанами по утоптанной земле.

Оба поднялись, отряхиваясь и не глядя друг на друга. Распластанная палатка осталась посреди двора.

Гриша пальцами пытливо ощупывал через штаны ссадины.

— Крепко приклеился? — посочувствовал Валерка.

— Ты бы еще подольше валандался, — упрекнул Гриша, выколачивая пыль из штанин. — Тебя ведь в комиссию назначили.

Завхоз раскинул перед Гришей следующую палатку. Верх у нее прожжен искрами, нижние боковины сгнили, металлическое кольцо, куда вставляли кол, выдрано, брезент в этом месте собран пучком и перевязан шпагатом.

— Так она давным-давно списанная. Зачем же вы ее подсовываете?

Завхоз больше не пытался отстаивать. Прораб яростно рвал изветшавший брезент.

— Зачем ты? — спросил Валерка.

— Списанная, — объяснил Гриша.

— Ну, и что? В самом деле, под ту же взрывчатку понадобится… Пусть валяется на складе. Места жалко?

— Списанная! — с нажимом повторил Гриша. — Не знаешь, не суйся учить. На следующий год эту дрянь в отряд по накладной пихнет, а хорошую, новую — налево пустит.

— Да когда же я вам подсовывал списанные, Григорий Ильич? — укорил завхоз.

— Я не про вас, — отмахнулся Гриша. — Во всех партиях так делают.

Мартемьяну доверили расправляться со списанными рюкзаками. Тряпье кидали в общую кучу — пригодится на ветошь. Мартемьян подолгу рассматривал каждый рюкзак, не решаясь рвать.

— Ну, чего любуешься? Быстрее, — поторопил Гриша.

— Так вещь же. Заплату бы вот сюда — и таскай.

— Нужен — возьми, — позволил Гриша.

Мартемьян заботливо отложил рюкзак на поленницу. Из дома поспешно вышел Нефед.

— Можно что тут у вас выбрать негодное? — спросил он. — Все равно без пути изводите.

— Вот из этой кучи, — показал Гриша.

Нефед по-хозяйски начал перебирать рванье.

Вторым сватом пришлось звать Васю, больше некого было.

— Это ты правильно решил. Я знаю как — приходилось, — обрадовал он Валерку.

Лешку встретили у магазина. Он был трезв, наряжен в чистую рубашку, обут не в кирзухи, а в фасонные дорогие штиблеты на кожаной подошве.

— Здесь оторвал. В магазине лежали года три. Как раз по моей лапе.

— Сколько такие лапти стоят? — поинтересовался Вася.

— Ровно четыре.

Татаринов даже присвистнул.

— За четыре для этой дыры можно с головой вырядиться. Соришь деньгами.

— Не твоими сорю.

Из магазина шли задами огородов. Вася всю дорогу болтал без умолку. Вспомнил сколько раз уже приходилось бывать сватом и дружкою, правда, не в семейской деревне. Но какая разница? Везде одинаково. Главное теперь не родители — согласие невесты. А с этим Валерка без сватов управился. Старик сам все понимает, упрямиться не будет: дочь может не послушаться, строгостью не удержишь. Но приличия уважить надо, иначе счастья не видать. И со стариком лучше жить в мире — родня.

Валерка только это последнее и уловил. Было забавно представить своим родственникам Афанасия Прокопьевича и Нефеда, Секлетинья и та кем-то придется ему — золовкой, что ли? Нужно будет у Даши поинтересоваться. Наверное, и, помимо Секлетиньи, отыщется дальняя родня. Умора.

Подходили к изотовскому огороду. Валерка высматривал, не видать ли во дворе начальника или Гриши: лучше прошмыгнуть в хозяйскую половину незаметно, чтобы Лешку не увидали, — лишние разговоры начнутся. Да и Лобанов, если начальник выговорит ему, назло напьется. А Валерке хотелось, чтобы сговор прошел мирно, без скандала.

Из соседнего огорода через прясла перепрыгнул Дементий. Он был в чистой косоворотке и по-праздничному улыбался в шикарные ефрейторские усы. На голове ухарски заломлена старая фуражка с четкой тенью от звездочки. Он щеголевато приложил руку к козырьку.

— Честь имею представиться. Слатин Дементий Севастьянович, — назвался он, подавая руку.

Лешка пристально окинул его с головы до ног, сильно стискивая ладонь своими охватистыми пальцами. Из-за синяка Лешка выглядел особенно задиристым.

— Слатин? Ну и что? — спросил он.

— Вот тебе раз, — добродушно изумился Дементий. — Парень, — кивнул на Валерку, — в свояки ко мне ладится, а дружки знаться не хотят. Видали? — обратился он за сочувствием к приветливому Васе.

— В какие свояки? — озадачился Валерка.

— Да ты что? — вскинул Дементий брови. — Или не угадал я: не свататься к изотовской девке нацелились? А я — зять Афони.

— Точно, — сообразил и Валерка, — свояк. Я ведь не знал, что это такое, свояк. Будущий свояк, — представил Валерка Дементия Лешке.

Те вторично пожали друг другу руки.

— Тесть у тебя будет, прямо скажу, не позавидуешь, — заметил Дементий. — Про меня сам слыхал, как выражался. Не любит, кто в город косит, в наземе гнить не хочет. От своего сына отрекся. Ты ведь здесь не осядешь — не дурак. И девку за собой потащишь. Старик, конечно, не обрадуется, для порядку покочевряжится. Да ты не бойся — удерживать не станет. Понимает: не те времена — не прикажешь. У него весь расчет на большака, на Нефеда. Тому хозяином быть и верность семейщине держать. Ты старику не перечь, этого не терпит. Да и молчуна уважь. Тебе, браток, считай, повезло, что я буду: знаю, чем на старика повлиять. Ты уж на меня положись, — улещивал он, преданно заглядывая Валерке в лицо. — Знаю, на чем старика объехать. Ишь, святого из себя корчит. А тебе, по секрету, — Дементий перешел на похотливый шепот, — какой он святой… Я бы на Нефедовом месте поостерегся, с бабы глаз не спускал. Заметь, как старик на сноху зыркает, слюнки глотает — аппетитная стерва. Ему даром что за семьдесят, мужик хоть куда. Вторая уже баба при нем зачахла: Нефед и моя от первой. Петрован с Дашей от второй. Крепости хватит и третью в гроб вогнать. Теперь еще с ума спятил: предрекает, что скоро жизнь на старое должна повернуть. Не пойму, по правде или притворяется зачем? Зря не станет. Я его давно раскусил: практического ума человек. Тебе, считай, повезло, — напомнил он, по-приятельски хлопая Валерку по плечу. — Ты мне сразу по душе пришелся. Не косись, от сердца говорю — родней станем. Ты вот что, — остановил он Валерку за руку — как раз подошли к перелазу через прясла изотовского огорода. — Вы покуда там без меня, я этак минут через несколько — бабу умиротворю. Со стариком не бузотерь, а то заартачится. С ним ладить надо уметь, а то: шлея под хвост — и из оглобель.

Даша только что подоила корову, с полным подойником поднималась на крыльцо. В сенцах оглянулась. Увидев Валерку в компании дружков, у которых карманы оттопырились от бутылок, поняла в чем дело и, вся заалев, мигом скрылась в избе.

— Здравствуйте, хозяева.

Нефед сидел на том самом месте, где Валерка застал его в первый раз, подгонял оголовок хомута, — видно, заготовка чем-то не пришлась ему. Немного тонкой стружки налипло на брезентовый фартук. Нефед отложил нож на подоконник и повесил деревянные клешни на гвоздь. Отряхнулся от стружек. Секлетинья тотчас голиком умела мусор к печи. От Нефедовых сапог разило дегтем, — точнее, запах сыромятины и дегтя никогда не выветривался из дому.

— Проходите, садитесь. — Хозяин вышел из темного угла, где сидел на лавке. — С чем пожаловали? — Старик смекалисто окинул парней, пришедших с Валеркой. Тонкая усмешка скрывалась в его бороде, — кажется, он обо всем догадался.

Валерка невольно повел глаза в кухню, где как и в прошлый раз жужжал сепаратор. Старуха дремала возле прялки — все точь-в-точь, как тогда.

Валерка в бок подпихнул Лешку — сколько можно играть в молчанку?

— Мы до вас, почтенный Афанасий…

— Прокопьевич, — различимым шепотом подсказал Валерка.

— Мы до вас по делу, Афанасий Прокопьевич, — повторил Лешка.

Улыбка и лицо парня, украшенное синяком, не поглянулись старику.

— По какому такому делу? — глухим голосом полюбопытствовал он.

Валерка похолодел от испуга: подумал, что Лешка вот так с ходу и брякнет, зачем они, — и все испортит. Выручил Вася. Он перебил канавщика и начал, как положено, издалека:

— Справно вы живете, Афанасий Прокопьевич. Сразу видать твердого хозяина в дому: и порядок есть, и достаток. Не то что по другим местам наездился, навидался. Теперь мало где найдешь доброе хозяйство — чаще по ветру пущено…

Вася надолго завел разговор про какую-то деревню под Петровским Заводом, где все развалилось, где дворы — бурьян да крапива, дома раскатаны по бревнышку, деревня опустела, ровно мор прошел.

Татаринов до приторности откровенно льстил старику, и Валерка мучился, слушая его, но и боялся, что Вася вдруг иссякнет и заговорит о деле. Просто хоть назад поворачивай. Старик, хотя уразумел давно, к чему разговор клонится, все же внимал льстивым словам неказистого Валеркиного свата не без удовольствия.

— …И во дворе у вас всегда прибрано, и корова сыта, подоена, и другая живность напоена, накормлена, и огород выкопан до морозов…

Вася скоро всех убаюкал сладкой и щекотливой речью, Валерка и не уловил момента, когда он перешел к делу:

— …Видим, дочка младшая и лицом, и телом хоть куда, и работящая на все руки — всякое дело, спорится. Теперь редко где так воспитывают — баловство развелось, как поглядишь…

Валерку покоробило от деловой оценки Дашиных качеств. Но Васю уже невозможно было остановить.

— …В партии у нас работает Валера Дубилин, вот он, старший коллектор, он же и взрывник, и заместо завхоза может — на все руки. Зарплата, куда с добром — одному девать некуда. В самую пору обзаводиться семьей, чтобы деньги на ветер не ушли. И пьет в меру, когда только причина есть, не то что многие…

— Так, так… — произнес старик, и сразу установилась тишина, даже сепаратор перестал жужжать — женщины на кухне тоже притихли в ожидании.

Вдруг ярко мигнула лампочка, но тут же погасла. Немного помигав, набрала силы — видно стало, что за окнами совсем стемнело.

Валерка стоял красный, потупясь — он не ожидал, что все это окажется так противно и будет походить на торг. Но переменить уже ничего нельзя было.

— Приглянулась ему ваша дочь, Дарья Афанасьевна, — вдохновенно продолжал Татаринов.

— Девка — многие поглядывают. А воспитана, как смогли, — поскромничал старик. — Да ведь нынче времена какие настали: и ее бы спросить не лишне, как она смотрит.

— А уже было, — вставил Лешка, вытаскивая бутылку.

Секлетинья, стараясь держать лицо бесстрастным, искоса взглядывала на Валерку, расставляя на стол стаканчики и налаживая закуску. Будет сговор или нет, принять гостей следует, как положено. Шаньги, видимо, были те же, заскорузлые — постукивали друг о дружку.

— Это когда же успели? — деланно поразился старик.

Нефед через голову стаскивал с себя фартук. Немного стружек прилипло и под брезентом на штанах. Он отряхнул мусор на пол, уйдя к порогу.

— Что скажешь на это? — спросил старик у Даши, заглядывая в дверь. — Уши-то навострила — про дела забыла.

Даша, смущенная, неловкая, с опущенными руками, вышла из-за перегородки на свет и потупилась. У Валерки защемило в груди от нежности к ней.

— Я согласная, тятя, — тихо произнесла она.

— Громче, — потребовал старик.

— Согласная я! Был у нас разговор.

— Угу, — крякнул старик и перевел взгляд на Валерку, — Шустер. Не стану допытываться, когда успели. Ноне такие дела мигом провертывают: сошлись-разошлись. Садитесь к столу. Много ли стоя наговорим. Не такое дело, чтобы на ногах решать. Иди-ка мать и ты ко столу, — позвал он старуху.

Та с умиленной улыбкой послушно села на лавку. Лешка начал разливать водку.

Открылась дверь — на пороге объявился Дементий, наряженный в новую клетчатую рубаху.

— Тонкий у меня нюх, — похвалился он, — в самый раз прибыл.

— Про твой нюх только что по радио не объявляли, а Клиновке всей известно, — пробурчал старик.

— Что это у вас затевается? — Дементий без зова сел к столу.

— А то так не знаешь?

— За что вы только невзлюбили меня, тятенька? — без особой, правда, горечи справился Дементий.

— А то тебе моя любовь нужна? Дарью вот сватать пришли.

— Дарью сватать?! — поддельно удивился Слатин.

Валерку опять покоробило от этой никому не нужной игры, он пожалел, что согласился на сватовство, — пожалуй, обошлись бы и без помощников.

Пришла девочка, дочка Дементия, пропищала свое: «Здравствуйте», — и, смущенная множеством гостей, прошмыгнула в кухню. Там они зашептались втроем. Возбужденное, заинтересованное лицо девочки появлялось в проеме кухонной двери — она взглядом отыскивала жениха.

После первой рюмки разговором завладел Дементий.

— Да чего тут раздумывать, любезный тятенька, сразу видать: парень головастый, образованный, не здешняя темнота, зарабатывает — дай бог всякому. Инженер. И на работе его уважают. Да и как не уважать — ученый человек, — врал он напропалую, изо всех сил расхваливая Валерку.

— Остепенись, — оборвал его Афанасий Прокопьевич. — Как-нибудь своего ума хватит разобраться. Коли девка согласна, перечить не буду: силком не удержишь. Только обговорить нужно все как есть. Затем и собрались. Может, ты, парень, — повернулся он к Валерке, — на какое добро заришься? Так зря — сразу выложу: дом весь Нефеду. Конечно, голой девку из дому не отпущу — не будет такого позору — не нищая. Одежда — вон, полный сундук.

— Да ничего нам не нужно! — возмутился Валерка.

— А ты не ерепенься. Ишь, не надо ему, — обиделся старик. — Какие нынче пошли: ничего им не надо.

Вася под столом стиснул Валерке колено: помалкивай, дескать.

— Сказал: перечить не буду, — повторил старик. — Только, и за кого не зная, не пущу. Знать должен, какого роду, племени жених, с кем породнимся.

— Так ведь объяснили уже: коллектор, зарплата… — вмешался Лешка.

— А ты повтори — не поленись, — осадил его Афанасий Прокопьевич. — Не телушку со двора отпускаем. Знать хочу: как придется жить и с кем? Верно, мать? — повернулся он к старухе.

Та вздрогнула, непонимающим взглядом обвела гостей.

— Вот и она тоже интересуется, — сослался на нее старик.

Дементий с разных сторон пытался укусить шаньгу. Наконец отчаялся и разбил кулаком на столе. Старик неодобрительно пронаблюдал за ним.

— Секлетинья, — позвал Дементий, — ты бы еще чего поставила закусить.

— Ишь, ты, — оскорбился Афанасий Прокопьевич, — закуску ему подавай. А подумал, где взять? Магазин заперт, да и в нем, кроме селедки ржавой, ничего нету.

— Есть селедка, преотличная, — обрадовался Валерка. — Ключ только от кладовой нужен — мигом принесу.

— Из ваших запасов, что ли?

— Еще лучше подфартило: собственная моя бочка. Не полная, правда, меньше половины.

Секлетинья достала ключи и ждала Валерку на пороге, намереваясь сопровождать его в кладовую. Нефед отнял у нее связку и сам пошел впереди коллектора отпирать амбар. Дементий увязался за ними.

Нефед распахнул дверь и, войдя внутрь, зажег свечу. Воздух был затхлый, сырой. Пламя вначале осело, едва не погаснув, выровнялось, когда в открытую дверь натянуло свежего воздуха. Валерка за хвосты выуживал селедку и складывал в рядок на фанеру голова к голове. Рассол растекся по деревяшке, сочно и вкусно запахло.

— Селедка — чудо! — похвалил он.

В тусклом свете лицо Нефеда смутно различимо, глаза спрятаны в тени.

— Зубы мне не заговаривай, — негромко процедил Нефед. — Я твоим посулам ни на грош не верю. Насчет Дашки подумай еще. Тятя сказал — это не все. Какой ты муж? — поразмысли прежде. Не было у нас в родне нехристей — и не будет.

В дверях появился Дементий.

— Селедка моя, — похвастался Валерка вторично. — Пять кило общие, остальные — на мне. Берите, если понравится.

— Это и я могу, что ли? — заинтересовался Дементий.

— Конечно. Куда мне одному столько? Завхоз все равно не примет, запишет на меня.

— Это я сейчас, — обрадовался Слатин, выискивая во что взять селедку.

— Так не обязательно теперь, — остановил его Валерка. — Когда угодно можно: никуда не денется.

— Я сегодня же, — пообещал Дементий. — Не забыть бы.

Валерка нес селедку на вытянутых руках, чтобы не накапать рассолу себе на штаны. Налили под селедку. Завязался беспорядочный разговор. Невозможно было перекричать Дементия: он быстро опьянел, а может, к не опьянел — больше напускал на себя — и разошелся. Вытянувшись во фронт возле стола, выкрикивал команды:

— Батальон!..

Старик, хоть и пил вместе с ним поровну, был совсем трезв и насмешливо смотрел на зятя.

— Не верите? Не верите? — ко всем приставал Дементий, колотя себя кулаком в грудь. — Батальоном командовал. Устя!

— Чего, — неохотно отозвалась девочка. Она уже собралась уходить, держала в руках ведерко с обратом и берестяной туесок со сливками.

— Эт-то с родным отцом так позволяешь, — возмутился Дементий. Девочка не напугалась, ждала, что он скажет. — Принесешь документы. Ясно? Вот для них, — показал он на Валерку и сватов. — Пускай посмотрят, удостоверятся, правду ли говорит Дементий Слатин.

— Ладно, тятя.

Афанасий Прокопьевич подсел к Валерке.

— Ты этого балабола не слушай — брехун, — учил он.

Нефед рядом с ними, хотя и молчал, но как-то выходило, будто и он тоже участвует в разговоре — так выразительно умел он молчать при отце.

— Ты, паря, скажи, где живешь, коли не с родителями? Перед отцом повинись, — может, и простит. Сердце у всякого отходчивое, если по-хорошему. Слышал, нынче с жильем маются в городе. Ты мне ответь: где жить будете, коли отпущу за тебя Дарью?

Вася успевает всюду, и тут услыхал, и вовремя выручил — Валерка уж думал признаться, что жить негде, разве что в бочке, когда из-под селедки опростается.

— За дочку вашу не беспокойтесь, Афанасий Прокопьевич, — заверил Вася, — лучшей жизни ей не найти. Как раз осенью дают ему, — кивнул на Валерку, — комнату в новом доме, а припишет в заявлении, что семейный, так и две получит.

Татаринов врал убежденно, не моргнув глазом. Валерка даже поперхнулся. Ему не только комнаты, места в общежитии не обещали.

Ничего этого старик не мог знать и, наверно, поверил Васиной брехне. Да его и не это мучило — другое.

— С родителями не помиришься, о свадьбе не заикайся, — настаивал он. — На свадьбу чтобы кто из родни приехал. А то при живом родителе отдать девку, ровно за прощелыгу бездомного. Прощение у отца вымоли — простит. Гордость сатанинскую в себе переломи — ему труднее.

Он опьянел и сник — видно стало, что стар, измучен бедами, что страдает из-за Петрована, хоть и не вспоминает про него вслух.

— Будет и родительское благословение, — заверил Вася.

Дементий вовсе разошелся.

— Кавалерия справа! — командовал он самому себе и посередине комнаты изображал за весь взвод, как должна обороняться передняя шеренга — целиться по наступающим с колена, как задняя — стрелять стоя, через головы передних.

— А была ли кавалерия у немцев? — усомнился Лешка.

Дементий почесал затылок, припоминая.

— А и верно, — сознался он. — В училище этой команде обучали.

Внезапно он разглядел в темном углу висевшую на гвозде двустволку. Ружье было исправное, вычищенное и глядело совсем новым, только портила его веревка, привязанная вместо ремня.

— Не балуй — заряжено!

— Это на кого же заряжено!

— Не твое дело. Мало ли какой случай. Ночью вот доведись что, когда с патронами возиться? — объяснил Нефед.

— Подарили бы ружье, тятенька, — пристал Дементий к старику. — Без пути ржавеет. Раньше Петрован ходил на коз, а теперь кому?

— Положи на место! — свирепо выдавил старик, мгновенно трезвея. — Не тебя, шкурника, касается, кому вещь служит.

Дементий изумленно поглядел на перекошенное лицо старика и повесил ружье.

— Тятя, — окликнула его Устя. Она притащила какой-то сверток и отдала отцу.

Дементий оживился. В свертке оказалась старая армейская гимнастерка и полуистлевшая вырезка из фронтовой газеты. Дементий пустил ее по рукам Лешке, Васе и Валерке. На неразборчивом снимке возле арки больших ворот из нескольких колонн толпились солдаты и офицеры. Слатин, тыча пальцем в усатую физиономию, выглядывающую из-за чужих голов, уверял:

— Вот — я! У Бранденбургских ворот снимались. Нарочно берегу, малец подрастет, пусть знает. Устя — она девка, ей не понять. А парень вырастает, ему лестно знать, кто отец.

— Верно. Без карточки и сын не поверит, — вставил старик.

— Эх, тятя, тятя, — упрекнул Дементий. — Я вас пуще родного отца уважаю…

— Слышал.

Пока разглядывали фотографию, Дементий переоделся в гимнастерку, нахлобучил фуражку и выструнился перед гостями. На обесцвеченной долгими стирками гимнастерке над кармашком виднелись теневые следы от многих медалей и орденов и проколы. Слатин, кося глазами на грудь, тыкал в них пальцем и объяснял:

— «Красная звездочка» — в сорок первом под Москвой, и здесь отметило, — хлопнул он себя по горбушке. Ткнул во второй прокол: — «Отечественная война» — под Курском, «Боевые заслуги» — за Днепр…

— Куда же сами ордена девались?

— Были, были и ордена, — поддакнул старик. — На стройке работал — пропил с похмелья.

— Эх, тятя, тятя, — со слезами в голосе укорил Дементий.

— Ну, ну, не пропил, — поправился старик, — содрали у пьяного под забором. Остался при одних дырках — герой!

По бритым щекам Дементия катились неподдельные слезы.

— Потерял я их. Рассказывал же, как было. Зачем напраслину-то.

— Рассказывал, рассказывал, — подтвердил старик. — Так ведь сам допустил, что веры нету. Детей растишь, и у них веры не будет. Одно слово: балабол. Самому нужно к себе уважение иметь. Семья на ком будет держаться, если отцу веры не станет? Это ведь нынче пошло, дети от родителей в бегах, — намекнул старик на Валерку.

— У меня убежит или не убежит, поглядим. А вот у которых свои дети в бегах, — воспользовался, отомстил Дементий.

Афанасий Прокопьевич взъярился по-настоящему. Уперся в лицо зятя тяжелым взглядом, борода клином поднялась перед грудью, и в просвете воротника оголился нательный крест.

— Сопливый вояка, учить вздумал. В детстве мало пороли. Нету у меня никаких детей, окромя одного — вот его, Нефеда. Заруби это! Один — большак! — Старик широкой ладонью рассек воздух, и взгляд его ожесточился.

— Этот-то, верно, уж больно послушный, — съехидничал Дементий. — Небось, и по сейчас на заду рубцы не зажили от порок — вот и почитает родителя. Ну да, ладно, тятенька, прости дурака, — повинился он вдруг. — Сквозь ум обмолвился. Прости.

— Хитрован! — погрозил ему старик скрюченным пальцем, но, видимо, все же остался доволен, что зять укротился перед ним.

Валерке надоело слушать перебранку, он жалел, что Даши нет за столом, и подумывал, как бы незаметно смыться на кухню. Осоловевший Лешка весь сочился благодушием, неизвестно чему, радовался и шепотом приставал к Валерке:

— Ты здорово придумал. Всем назло. Говорят: «Нету настоящей», — а она вот, глядите. У кого глаза, увидит.

— Ты уж вовсе по-библейски заговорил. «Имеющий уши да слышит…» — Валерка пытался умерить его беспричинный восторг. — Ничего особенного нет. И женюсь я не для кого-то, а сам для себя. Это ведь ты напридумывал.

— Э-э, нет, — настаивал Лешка. — Это тебе кажется, никого не касается. Всех касается. Назло добейся своего: пусть свадьба будет, как у людей. На тройках… Я вам подарок закачу! Погуляем! — Лешка саданул кулаком по столу.

Валерка наконец решился и незаметно юркнул в кухню.

— Т-сс, — радуясь и лицом, и улыбкой, остерегла его Даша — а то бы он так и сграбастал ее в охапку.

Старуха давно перебралась в кухню, сидела на своем месте, невидящими и добрыми глазами глядела на Валерку. Секлетинья держалась возле невесты, будто оберегала ее, но сама, подбадривая, улыбалась Валерке.

Следом за ним увязался Лешка, умильно сияя, глядя на потупившихся Валерку и Дашу, которым больше всего хотелось быть одним.

— Чего это светишься? — спросила Секлетинья, улыбаясь Лешке и рассматривая синяк, заметный и в тени.

— Славно они придумали, — Лешка кивнул на молодых. — Давай и мы поженимся.

— Очумел, — отпихнулась она без строгости, видимо, довольная несуразным предложением. — При живом-та муже, — пристыдила она обещающим шепотом. Ей хотелось немного поозорничать, и боялась, что услышит Нефед.

— А ты плюнь. Какой он муж? — выворотень. За вечер ни слова не сказал. При таком муже раньше времени сгорбатишься. Я б тебя на руках по селу носил.

— Вот придумал, — заулыбалась она. — Ног у меня своих нету? А муж какой есть, такой и хорош. Все роднее чужого, — объявила Секлетинья торопливо и построжала лицом. — Уйдите. Не место здесь.

В двери, упираясь руками в косяк, стоял Нефед.

— А, борода, — повернулся к нему Лешка.

— Я тебе покажу бороду, — спокойно пообещал Нефед, не страшась Лешки.

— Ты покажешь?

Оба набычились.

— Лешка! — вмешался Валерка.

— Все, все, — остепенился тот. — Все как есть понимаю. Будет порядок. — Он возвратился к столу.

— Ты бы его увел, — шепотом попросила Даша. — Видал, как у него на губах закипело — дурной. А то выпьет еще, его потом, на развезях, не вытолкаешь.

— Сейчас, — пообещал Валерка и поманил Лешку в сени.

— Пора мне? Хорош уже? — спросил Лешка в темноте.

— Пожалуй.

— Не буду вам портить. Не провожай — у тебя невеста! — обидчиво крикнул он, убегая из сеней.

Нефед и Секлетинья, сдерживая голоса, переговаривались на кухне при Даше.

— Ты бы, паскудина, кому попало не улыбалась, — сурово внушал Нефед.

— Так ведь тебе улыбаться, что чурбану: и не увидишь, и не почуешь. Твоя бы воля, ты бы и меня в стайку запер вместе с коровой. Выпускал бы, когда понадобилась, — негромко произносила она своим накаленным голосом. Искаженное лицо Секлетиньи выглядело угрожающим и решительным.

— Поостерегись все же! — припугнул Нефед.

— Что уже ей и улыбаться нельзя, в самом-то деле, — вступился Валерка.

Он настроен был немедленно помирить их. Для этого нужно было растолковать Нефеду, чтобы не строгостью удерживал жену, а вниманием — есть же ведь и между ними любовь, как у него с Дашей. Не может не быть, Нефед представлялся ему большим и осторожным зверем вроде медведя: сумеешь укротить, и станет послушным и благодарным.

Нефед зыркнул глазами.

— Ты еще тут будешь подзуживать бабу. Пожалеешь! — Предупредил он, возвращаясь в горницу.

Секлетинья продолжительно глядела вслед мужу воспаленным взглядом и вдруг опустилась на лавку, закусывая губы. Даша обняла ее за плечи. Валерка потихоньку на цыпочках вышел из кухни.

Афанасий Прокопьевич очутился рядом с ним.

— Девку удерживать намерения нету, — заговорил он. — Да теперь и не удержишь, если захочет. Но коли согласия родительского не будет, — старик стиснул кулак, — не пущу! Пусть-ка поперек воли родительской попробует. Это меньшому вовремя не вдолбил, что полагалось, — пожалел он, за весь вечер впервые упомянув Петрована. — А девка учена, да и поробче парня — из-под родительской воли не денется.

— Будет согласие, — пообещал Валерка. У него в самом деле был план, как обвести старика, — пусть себе утешится.

— А приданое вота — все для нее, для Дарьи, припасено, — расщедрился старик, показывая на громадный окованный сундук.

Втроем вышли покурить на крыльцо. Воздух был душно настоен парами свежего коровьего навоза, к ним примешивался нашатырно острый запах куриного помета из подклетки, с огорода наносило сыростью и влагой земли — сегодняшняя ночь была особенно пахучей.

— Откуда можно телеграмму послать? — спросил Валерка.

— Телеграмму? Среди ночи? — удивился Дементий. — Из Нижнего Тырея — больше ниоткуда. От нас, из Клиновки, только утром в девять. Так опять же через Тырейскую почту. А на месте почтаршу можно поднять из-постели — телеграмму всегда примет.

— До Тырея круглых полста, по спидометру, — сообщил Вася.

— Смотря какой дорогой, — заспорил Дементий. — Напрямую через Бранний Верх — двадцати нету. Только не на твоем коробе: кузов между сосен завязишь.

— Полста? — переспросил Валерка у Васи. — Сгоняем?

— Спрашивай начальника. За мной не станет.

— Не разрешит.

— На него когда как найдет.

— Заводи! — Валерка решительно направился к двери.

На половине геологов все были заняты делом. Вера под диктовку Ивана Архиповича переписывала акт инвентаризации. Зоя Алексеевна отдельно за раскладным столиком выверяла по дневникам маршрутную карту. Ширявин и Гриша составляли месячные наряды и табель. Когда Дубилин вошел, все повернулись к нему. Вера оторвалась от писанины, ее припухлые губы сложились в настороженную и добрую улыбку, словно она ждала от Валерки приятную весть. Прораб поднял брови и выжидающе посмотрел на Ширявина: не хочет ли тот чего сказать.

— Где тебя носит? Акт нужно переписывать, наряды составлять, — первым накинулся Гриша на коллектора.

— Знаете же где. У человека, можно сказать, судьба решается, — полушутя вступилась за Валерку Полова.

Ширявин сбился в выкладках, сердито тряхнул бухгалтерскими счетами — деревянные бусины на металлических прутках стрельнули недружным залпом.

— Судьбой можно в другое время заняться — послезавтра комиссия.

— Бог мой! О чем спорить? Оставьте, что там на мою долю — всю ночь буду сидеть строчить, — пообещал Валерка. — Через пару часов освобожусь и засяду.

— А завтра в маршруте уснешь?

— Не усну.

Во дворе с сильным потреском заработал мотор. Все прислушались. Ширявин подозрительно покосился на Валерку.

— Это еще что за фокусы? Кто позволил?

— Вася ни при чем, это — я. Разрешите на два часа… в Тырей, на почту.

— Среди ночи?!

— Телеграмму…

— Умер кто, или горит?

Валерка ногтем большого пальца провел по горлу.

— Во как нужно! Согласие родителей требуют.

— Утром по телефону передашь свою телеграмму. Скажите, чтобы прекратил, — повернулся начальник к Антонову.

Прораб вышел. Пока его не было, все молчали. С полминуты еще гудел мотор, потом шум мгновенно опал. Пах-пах — пробарахлило на стихающих оборотах — и заглохло.

— И не надеялся. — Валерка махнул рукой и повернулся к выходу.

— Дубилин! — окликнул его начальник. — Вы бы все же заканчивали свои дела побыстрее и шли помогать.

— Так ведь и акты ваши и наряды тоже не горят, в не умрет никто, если до завтра отложить, — через плечо бросил Валерка.

Слатин и Татаринов стояли на крыльце.

— Видишь, как получилось. — Вася сконфуженно развел руками.

— А что, так приспичило? — спросил Дементий.

— Нужно.

— А нужно, так свояк на что, — Дементий стукнул себя по груди. — С Николахой Метелиным кореши — мотоцикла не откажет. Через десять минут жди — притарахчу.

— Угомонились женихи? — спросил Ширявин, когда Антонов вернулся в избу.

Прораб показал начальнику плоский ключик, нацепленный на шпагатину.

— Отобрал на всякий случай, опять бы не вздумали.

— Бензину пожалели, — пробормотала Вера, но Гриша расслышал.

— Хотя бы и бензину. Сметой не учтены прихоти коллектора Дубилина, — Гриша сосредоточенно покрутил на пальце шпагатик с ключом. — Вообще, не признаю этакой горячки. Хорошо, допускаю, — с нажимом, будто споря, быстро заговорил он, — увидел девчонку — понравилась и все такое… Но почему не присмотреться, а сразу жениться? Поразмыслил бы немного, сам увидел: не пара они.

— Почему не пара?

— Потому. Она где выросла? У староверов. А Валерка — горожанин. Это же у обоих а крови. Еще бы кто другой на его месте… Он же не станет ее перевоспитывать. Самого нужно. Семейские, — для большего вразумления Гриша обвел вокруг себя рукой, — они на полвека отстали, если не больше. Не по уровню жизни, а по сознанию — по самому главному. Это же пропасть! Ее не перескочишь. Совсем другие взгляды на все.

— Никаких других взглядов я не заметила: так же, как и мы, больше любят оладьи с маслом, чем пустой хлеб.

— Вот-вот, — обрадовался Гриша. — Глубже-то не каждый смотрит. Чтобы увидеть, нужно иметь представление о том, что видишь.

— Странный у вас тон, Григорий Ильич. — Полова изо всех сил старалась не выказать неприязни к прорабу, даже нарочно назвала по отчеству, как величала в редких официальных случаях, на собрании или на защите.

— Странный?..

— Вы судите о них свысока, точно о недоразвитых инопланетных существах, а не о людях, с которыми живем бок о бок. Кстати, они же нас и кормят: их овощи, их молоко, их мясо — в колхозе снабжаемся.

— Насчет кормят — преувеличение. Меня совсем не мучает: за продукты мы платим по той же цене, как в любом другом месте.

На длинном проводе лампа висела низко над столом, и лицо Антонова, близко освещенное ею, было совсем лишено теней, казалось широким и круглым. Выделялся только черный шнурок усов. Вообще Гриша умел быть эффектным. У него среди вещей припрятаны белая сорочка и совсем свежий галстук. В редких случаях — наведывались к ним из другой партии молодые геологини и студентки, приезжало начальство — Антонов преображался: становился подтянутым, строгим и нарядным без щегольства. Но сейчас, несмотря на ссупленные брови и ядовитый излом тонких губ, лицо прораба выглядело невыразительным и бесцветным. К тому же и голос подводил его: вдруг ни с того ни с сего срывался на сип.

«Уж если косноязычен, так мог бы поменьше разглагольствовать», — про себя осудила его Зоя Алексеевна.

— В средние века… — Гриша обращался к Вере, но выходило так, словно он и Полову вразумлял. — В средние века человек не мог вообразить, что земля круглая. А для нас это просто: в начальной школе усваиваем. Уверен, что для семейских земля до сих пор плоская. Но это частность. Пусть для Валеркиной невесты она круглая, так ведь предрассудков и помимо этого сколько угодно. Сколькими суевериями эта миленькая девичья головка напичкана — Валерка и не подозревает. Что он успел выяснить, если вообще пытался выяснить? А ведь им созданы все условия, чтобы могли ликвидировать отсталость. Но они упрямятся. С ними тут воспитательная и разъяснительная работа ведется, лекторы каждый месяц приезжают. Только слушать те лекции никто не приходит, даже молодежь — я интересовался. А им бы — никаких лекций. Добром не хотят понять, вдалбливать пора.

— Да о чем ты завел: какие-то средние века, лекции? — возмутилась Вера. — А если человек влюбился?

— Влюбился, — передразнил прораб. — Мог бы и в другую влюбиться, не в семейскую. Знаю, знаю! — замахал он растопыренными пальцами на таборщицу. — Сейчас пойдет: «Сердцу не прикажешь», «Любовь не выбирает». Че-пу-ха! Человек способен управлять и чувствами, как хороший спортсмен мускулатурой. Нужно только быть Человеком, а не мочалкой.

— Если вы так заявляете, то уж собственную-то волю точно закаляли? — не удержалась, спросила Полова. — Интересно, каковы успехи?

— Да, кое-чего добился, — поскромничал Гриша.

— Уверена, что вы еще многого достигнете.

Ширявин, вполуха слушая разговор, небыстро пощелкивал костяшками счет.

— Вы совершенно напрасно иронизируете, — сказал он. Широкий указательный палец его нерешительно повис в воздухе: Анатолий Кузьмич опять спутался в выкладках. — Если что и необходимо усвоить нашей молодежи (я ведь на них не только здесь, в партии, нагляделся — своих троих разбойников вырастил), так это умеренности, способности управлять собою, ограничивать себя, когда потребуется. Захотел, видите ли, в Тырей, подайте карету.

— В армии не служил — удалось отвертеться по экспедициям, — вставил завхоз. — Там бы живо вышибли лишнюю дурь.

— Вам бы с Гришей только вышибать да вдалбливать, — сказала Вера. — Диктуйте, что там дальше: «Рюкзаки беу…»

Зоя Алексеевна захлопнула дневник. Незаметно для самой себя начала ходить по избе взад и вперед. Сильная лампа отбрасывала густую четкую тень. Она то укорачивалась, то вырастала, переламывалась на углах, изгибаясь на округлых стыках бревенчатой стены. И хоть все молчали и не глядели на Полову, молчание казалось ей напряженным, полным недоговоренных слов.

— На этот раз, пожалуй, можно было и снизойти. Ничего бы не случилось, если бы разрешили съездить, — произнесла она, и сразу все опять оторвались от работы.

Анатолий Кузьмич стремительно повернулся к ней.

— У нас нет другой заботы, кроме как заниматься устройством личных дел коллектора Дубилина! Пожар! Неотложная любовь! Человек погибает! Погоним машину черт знает куда! — Накинулся он на Полову, будто только и ждал повода.

— В самом деле это уж слишком, — миротворцем выступил Гриша. — Сами посудите: одному позволить, почему другому не разрешите? А прихоти у каждого могут быть.

— Верно, все верно! Вы правы, — признала Зоя Алексеевна, не поглядев на прораба, обращаясь только к начальнику, — гонять машину и жечь бензин по пустякам не резон, телеграмму можно передать завтра по телефону — землетрясения от этого не произойдет. Ну, а если просто по-человечески подойти… Неужели с вами никогда не было такого, когда невозможно быть рассудительным, когда ждать невмоготу?

— Н… Не припомню, — с запинкой начал Ширявин, сбитый ее напористостью. — Но если и было, то способность рассуждать и оценивать свои поступки я не терял, — твердо заключил он.

— Мне жаль вас.

— Что ж, каждый судит по-своему, — обиделся Анатолий Кузьмич. — Поймите, если бы речь шла о вас, о вашем желании, я бы ни словом не заикнулся — куда ходите, туда езжайте. Но…

— Вот и чудесно! Ловлю вас на слове. Мне срочно, сию же минуту. Да, да, сию же минуту. Считайте это капризом, блажью, как хотите! необходимо в Тырей. — Она торопливо засобиралась, пряча дневники и карту во вьючник.

— Если нужно… — растерялся Ширявин. — Я распоряжусь.

— Да, да, пожалуйста, распорядитесь.

Полова уже надевала телогрейку.

— Верните ключ шоферу и скажите от моего имени…

Начальник повернул к Антонову сердитое лицо. Гриша извлек из кармана ключ, но не двигался.

— Идите! — прикрикнул на него начальник.

— Так ведь Татаринов тоже… — Прораб выразительно щелкнул себя по горлу. — У них же там сватовство.

— Черт знает что такое! — рассвирепел Ширявин. Голос его сорвался почти на визг. — Как только нужно ехать, так у него что-нибудь да не в порядке. Уволить мерзавца! Завтра же уволить!

— Ничего, машину поведу я — у меня есть права, — Вася будет только сопровождать меня на всякий случай. — Полова протянула руку и чуть ли не силой выхватила у Гриши ключ.

Уличный воздух был отрезвляюще свеж и прохладен. Стоя на крыльце, Полова видела одну только плотную черноту, в которой ничего не могла различить.

Сегодня на ней вместо обычных брюк и желтой куртки был надет дорожный костюм из грубой ненатуральной шерсти. Ей нравилось, как он сшит, в нем она чувствовала себя такой, какой ей хотелось быть: стройной и собранной. С непривычки коленкам было прохладно в короткой юбке. И ощущение этой прохлады еще сильнее взбадривало ее. Вспыхнула папиросная затяжка, осветилось лицо Татаринова, крохотное и сморщенное, как у ребенка.

— Где Валерка? Поедем в Тырей. Начальник разрешил, — сказала она.

— Они уже… Только что, на мотоцикле. Слыхать еще.

Полова прислушалась: издали явственно донесся удаляющийся потреск мотора.

Валерка прилепился на заднем сидении. Мотоцикл ошалело мотался в тесной колее, свет фары прыгал поперек широкой улицы, распугивая спящих где попало блудливых коз. В ушах насвистывал ветер. Валерка высовывал лицо из-за спины Дементия. За околицей долгий проселок тянулся мимо кущ тальника, зародов сена, четко обрамленных сине-звездным небом.

Дементий сбавил газ, спускались к зеркально-темной воде. Переехали вброд по галечнику. Брызги из-под колес ненадолго оросили лицо. Выбрались на крутой склон. Пышущее нутро небольшого мотора разносило бензинную вонь. Запах соснового леса прохладными и чистыми волнами притекал со стороны. На подъемах свет одинокой фары елозил по молчаливым стволам, по вздетым кверху хвойным веткам. У перевала старая дорога была размыта давнишними ливнями, сланцевые плитки бренчали под упругими шинами. Потом вырвались на ровный покат. По бокам из грунта высовывались неострые углы выветрелых глыб. В стороне из лесной темени маячили округлые тела сосен.

Недолгий полет вниз ощутился тугим напором ветра. Сосен не стало. По бокам теснились березовые стволы. Над дорогой смыкался чуть просвечивающий полог ветвей, исчирканный звездами. Мотоцикл пробирался по самому дну ночной заводи.

Вырвались в степь — ветер заныл высокими переливами. Показались первые постройки. Это была еще не деревня — молочная ферма. На миг обдало густым теплом животного пота.

Остановились у пятистенного дома с высоким крыльцом в улицу. Это был сельсовет, рядом с ним — почта. Дверь была заперта. Дементий, косолапя отекшими ногами, обошел вокруг дома и костяшками пальцев побарабанил в раму. За окном увиделось бледное лицо, прильнувшее к стеклу.

— Севастьян, подними бабу — после доспит, — потребовал Дементий. — Срочная телеграмма!

Их впустили в избу. Тихонько прошли через жилую половину. Севастьян, босой мужик в ночных холщовых штанах, из ковшика пил воду. На широкой кровати вповалку дрыхнули трое пацанов. Четвертый качался в люльке. Теплый постельный воздух густился в доме.

Женщина зажгла керосиновую лампу — электричества уже не подавали, — слипающимися глазами полусонно оглядела Дементия и Валерку.

— Вот у парня срочная депеша, — шепотом уверил Дементий.

Она подала бланк. Валерка примостился к столу. Текст еще дорогой сложился у него в уме. Запрашивать согласие родителей он и не помышлял. Еще неизвестно, как бы отнесся к этакой неожиданности отец: сколько лет ни словом не переписывались и вдруг: «Папа, хочу жениться». Телеграмму послал своему дружку Мишке Горееву, с которым вместе снимали комнату. В прошлом сезоне Мишка сломал ногу и нынешнее лето кантовался при управлении.

Обратную телеграмму Валерка сообразил оплатить на случай, если у Мишки не окажется денег. Он не мог допустить промедления ни на один час. Написал даже еще одну телеграмму:

Пока женщина регистрировала телеграмму, решил все нее написать домой: вдруг да придет ответ — не нужно будет старика обманывать.

Повертел ручку, не знал, чье имя указать в адресе, отца или матери, — обошелся просто: «Дубилиным».

Теперь была причина еще раз пожалеть, что так и не написал родителям. Все эти дни он помнил про свое обещание, но не мог урвать свободного часа. Письмо, правда, все равно не пришло бы еще в Москву, но будь оно отправлено, Валерка сейчас чувствовал бы себя уверенней.

Любопытно все-таки, как отец отнесется к этой внезапной телеграмме?

Уже сидя за спиной Дементия на ретиво прыгающем мотоцикле, Валерка все думал про это, не замечая дороги, по которой ехали. Даже пожалел, что отправил телеграмму: ничего путного не получится все равно.

— Нашла о чем плакать. Радуйся — женится дитятко, — скажет отец, унимая расстроенную плачущую мать.

Прихрамывая, станет ходить по комнате взад и вперед, взад и вперед, и будет говорить, говорить, все больнее и больнее растравляя и себя, и мать. Ее невысыхающие глаза только сильнее распаляют его.

— Создать семью — шаг ответственный и значительный не только для них двоих, но и для всех, для общества. Поспешность в этом деле более чем опасна. Взвесил ли он все как следует? Подумал, хотя бы, где жить будут?

— Мы с тобой взвешивали? Думали?

— Наше время и нынешнее не равняй. Тогда этот вопрос был второстепенным — имелись задачи поважнее. Их нужно было решать.

Валерка не успел сообразить, почему в отцовском голосе появились чужие интонации — похоже, Гришины, — как голос отца изменился еще раз.

— Нету у нас с тобой сына. — Тут уж не только интонации, сами слова были чужими. — Нету у меня сына, один только большак, — отец показал на рыжебородого Нефеда, который невесть как очутился в московской квартире Дубилиных — сидел за столом напротив Валеркиных родителей.

И сам Валерка за тем же столом оказался, смотрит на отца и мать. Они нисколько не изменились. Никогда прежде Валерка не испытывал к ним обоим такой щемящей нежности, как сейчас. Угадав это чувство по его лицу, оба схватили Валерку за руки и потянули в разные стороны. Но не замечают этого и тянут сильнее. И вдруг вместо стола в квартире образовался громадный муравейник. Всюду кишат насекомые, и уже не отец с матерью, а десятки муравьев тащат Валерку. Каждый из них волокет, куда взбрело, но получается так, что движется Валерка в одну сторону, туда, где написано крупно: «ВХОД» и где деревянная загородка, какая была в суде. Из-за брусьев выглядывает Петрован, манит Валерку к себе, подмигивает ему, и, хоть ничего не произносит, Валерка понимает его.

— Вместе будем вырываться. Подадим кассацию.

Но Валерка не хочет в загородку.

— Неслух упрямый! — укоризненно произносит Мартемьян.

— Пустите! Не хочу в муравейник! — пытается кричать Валерка, но горло у него стало сиплым — он даже сам не слышит своего голоса.

Мотоцикл подпрыгнул, и Валерка очнулся. Над тесной дорогой смыкались обметенные ветром березы.

Ощущение, что его куда-то тащат против воли, не исчезало. Будто он все еще не проснулся. Валерка догадался: заносит мотоцикл на повороте — нужно держаться, чтобы не вылететь из седла.

И тут же подумал: «В седле удержаться всегда не просто. Не хочешь свалиться под копыта, хватайся за гриву». В прошлом сезоне их партия работала в бездорожье, переезжали на конях, Валерке пришлось постигать верховую езду и вьючение лошадей.

Он поудобней устроился на сиденье. Мотоцикл выровнялся — вылезли на отлогий покат горы. Из-под колес в стороны летела сланцевая и гранитная крошка. Слышно было, как от каменных брызг шелестела сухая трава на обочине.

«А ведь письмо ничего не может исправить», — неожиданно подумалось Валерке. Никто из них двоих, ни сам он, ни отец, не изменился. И все же Валерка решил принудить себя стать терпимым к отцовским слабостям. И эта пришедшая ему мысль как будто разрешила все недавние мучения: он ни в чем не собирается уступать отцу, но ради спокойствия матери напишет письмо в таком тоне, словно никакого разладу между ним и отцом не было.

«Как наш доброволец живет? По-прежнему крепок в седле? Не падает духом, воюет?» — напишет Валерка.

Матери будет достаточно, она непременно прочитает это вслух и порадуется, когда отец тайком смахнет со щеки слезу.

— Напиши: пусть сам не роняет духа, а за отца не боится, — скажет тот.

И после этого они через мать будут в письмах передавать друг другу приветы.

А то, что именно он первым сделает этот шаг, как подобает взрослому, а не задиристому мальчишке, возвысило Валерку в собственных глазах.

Он уже сейчас знал, что и об этом тоже расскажет Даше, но объяснить ей, в чем, собственно, будет состоять его великодушие, едва ли удастся ему. Он угадывал, что Даше вовсе не безразлично, какие отношения у него сложатся с родителями — ее это волнует всерьез. И вот этой маленькой черточки в ее характере он по-настоящему не понимает еще. Но загадка была приятной ему.

Через четверть часа тихая Клиновка встретила их строгой простотою затененных бревенчатых срубов. Валерка впервые заметил, вернее сказать, ощутил, как надежно и крепко вписывались клиновские дома в окрестное полукружие леса с гранитными башнями и столбами, неразличимо чернеющими в ночи — как будто и не строили деревню, сама выросла вдоль речки.

Треск мотора всполошил одуревших от скуки собак.

Валерка проспал. Вера едва растормошила его. Все уже завтракали. Колодезную воду лил прямо из бадьи на спину и шею. Казалось немыслимым выносить дальше напряжение счастья. Даже ледяная вода не отрезвила Валерку. Солнце на полторы ладони поднялось над каменной гривой — впереди ожидался долгий день. Силою мышц Валерка ощущал невесомую легкость своего тела.

Вася топтался возле машины, чем-то был недоволен и бурчал про себя. На пороге встретился Иван Архипович.

— Это по какому же праву берешь селедку без весу? — накинулся он на коллектора.

— Вот те и раз. Вы станете учить, как мне распоряжаться собственной селедкой. Отвешивайте свои пять килограммов.

— Ну-ну, — удовлетворился завхоз — ему того и надо было. — Можешь и их забрать.

Вера поставила перед Валеркой миску перепревших макарон с мясом. Он разборчиво рылся в них ложкой.

— Надо вовремя поспевать, жених, — упрекнула Вера, все же одаривая Валерку благожелательной улыбкой: для нее и чужая свадьба — радость.

— Веронька, я к тебе без претензий. Ты — лучшая таборщица из всех, кого я знал.

— Не так уж много ты видел.

— Дубилин, — прерывая их несерьезный треп, вмешался начальник, — позавтракаете, и на канавы. Вечером поговорим. Этого пьянчужку, вашего протеже, увольняем. Вот и заявление — «По собственному желанию».

Лешку увидел во дворе. Тот сидел под навесом на опрокинутой кадке. Он был в щегольских дорогих полуботинках — успел уже, правда, носки поцарапать, в не новых, но тщательно отутюженных брюках, в энцефалитке и накомарнике. Независимым и безразличным видом он выражал свое отчуждение ото всех — он уже не считал себя рабочим партии.

— Что это тебе взбрело?

— Начальника уважил. «Все равно тебе без пользы работа, говорит, пропиваешь. Напиши заявление — ты ничего не теряешь и нам спокойнее».

— И — написал?

— Уважил. Меня если по-хорошему просят, всегда уважу.

— Да чепуха это. Я сейчас с ним поговорю. Пусть и меня вытурит. Из-за меня же все.

— Не бузи. Шучу. По правде, самому надоело. Не могу долго на одном месте.

— Куда надумал?

— Мало мест, где на мою шею хомут подогнан? Пока с недельку у бабы поваландаюсь: просит помочь в огороде да сено вывезти. Так что на свадьбе буду.

На этот день Зоя Алексеевна дала Валерке дополнительное задание. В дальнем краю участка с августа еще осталась прореха около пяти километров — ливень тогда помешал Половой закончить маршрут. Теперь ей не хотелось отрываться на целый день ради неполного хода, были дела поважнее. А Валерка мог закрыть дыру попутно: это было неподалеку от разведочных канав. Так что времени у него получалось в обрез. Хотел еще, не заходя в деревню, с канав сбегать на почту в Нижний Тырей и успеть назад засветло. Если Мишка не подвел, обратная телеграмма должна прийти. Можно, конечно, ответ дождаться здесь, но тогда это будет несолидная бумажка с текстом, написанным от руки, — телеграмму в Клиновку могут передать только по телефону. Да и Мишка не удержится, обязательно прибавит чего-нибудь от себя. А старику нужно представить убедительные доказательства, не шаляй-валяй — не больно-то он доверяет Валерке.

Пустого хода до начала маршрута было одиннадцать километров. Спрямляя путь, Валерка влез на крутую сопку — от нее начиналась магистраль. Полтора месяца назад Дубилин сам провешивал эту линию. На открытых местах ее видно по кольям, расставленным через сто метров, в лесу — по янтарно белеющим затесам на коре, в чаще — по неширокой просеке.

Тогда Валерка про себя гордился, что управился с заданием в одиночку и всего за два дня. На прежнем участке точно такую же магистраль разбивал Гриша. И хотя прораб тоже потратил два дня, но зато работал с двумя подручными, нанятыми на это время мальчишками: один вырубал колья и затесывал, второй помогал тянуть мерную ленту. Гриша только визировал да писал карандашом номера профилей на вешках.

Никто, впрочем, не заметил Валеркиной расторопности.

— Вот и хорошо, — удостоверился Ширявин, когда коллектор сообщил, что закончил работу, — можно начинать маршруты.

Валерка длинными шагами отмерял знакомое расстояние, узнавая свои затесы и вешки. Карандашные метки на них полиняли, смылись дождем и росою, затесы на деревьях оплыли смолой, но все равно хорошо были заметны издали, светлея на фоне леса большими неподвижными глазами.

Успокоительная благодать осеннего леса окружала тишиной, запахами смолы и прелого листа. Желтая бахрома лиственниц, темные метлы сосен и сквозная голубизна неба смешивались друг с другом. Солнце напряглось из последних сил.

Дубилин разбивал молотком попадавшие в маршруте камни, распихивал образцы по кармашкам рюкзака. Встречались всего две разновидности пород: вблизи водораздела — граниты, ниже на склоне — высыпки мелких плиток сланца.

Вблизи Валерка расслышал скрежет лопаты в Лешкиной канаве. На миг ему даже вообразилось, что вот сейчас и сам Лешка выскочит на отвал, хотя он точно знал: рабочий уволился и на участке ему нечего больше делать.

Это был не Лешка. Поверх насыпи лежали Гришин геологический молоток, рюкзак и журнал горных выработок, придавленный камнем, чтобы не перелистывало ветром. Валерка раскрыл журнал. Лешкина канава была задокументирована. Прораб делал зарисовки аккуратно и всегда начисто, без помарок. Валерка хотел захлопнуть журнал, но невольно остановился — прожилок родохрозита был зарисован неверно. На схеме получалось, будто рудное тело не оборвано, а уходит на глубину.

Прораб, не слыша Валерки, орудовал лопатой — закапывал углубку. Дубилин шагнул на край отвала, щебенка посыпалась из-под его ног, Гриша вздрогнул и оглянулся испуганно, точно ожидал за своей спиной увидеть медведя.

— А, жених, — произнес он. Отставил лопату и начал сильно бить обушком кайлы по стенке канавы — сверху обрушивались пласты измельченной спрессованной породы, под дерном образовалась пустота. Тонкий слой почвы, скрепленный корнями трав и кустарника, провис под тяжестью насыпи — струя гравия и щебня потекла в канаву.

— Ты что делаешь?!

Прораб повернулся к Валерке. Выгоревшие за лото брови белесо выделялись на потном и запыленном лице.

— Техника безопасности, — объяснил Гриша. — В прошлом году у Переляева овца забрела в шурф, а за ней пол-отары — лезли пока доверху не набились. Расплачивался прораб.

— Здесь откуда отара появится? Лес кругом.

Вообще-то Валерка и сам знал: задокументированные канавы положено засыпать или ограждать барьером. Но сколько их до этого брошено было так, в надежде, что обойдется. Через год-два канава сама осядет и завалится — на ее месте останется пологий ров. Почему Гриша вдруг вспомнил о правилах техники безопасности именно здесь, на отдаленном участке, где и скот-то никогда не бывает?

— Ты неправильно зарисовал. Наверно, дно было засыпано — ты не заметил: жила выклинилась.

— Не паникуй, жених, все в порядке, — успокоил Гриша, опять поднял лицо кверху и натужно улыбнулся Валерке. — Взорви у парней и можешь топать к своей невесте. Канаву я задокументировал. Сочувствую и все понимаю. — Гриша подмигнул коллектору и взялся за кайлу.

— Подожди! — Валерка руками-ногами уперся в борта канавы, спрыгнул на дно. — Давай лопату, расчищу — увидишь: жила выклинилась.

Прораб бросил кайлу и ухватился за черенок лопаты. С полминуты они пыхтели и возились в тесноте; Антонов всем туловищем отгораживался от Валерки, мешая ему дотянуться к лопате.

— Ты чего? — спросил Валерка, близко разглядывая разгоряченное лицо прораба.

Сверху на голову и за шиворот обоим насыпалось песку и глины. У Гриши весь лоб был перепачкан. Он ладонью провел по лицу, утирая пот, — на щеке остались грязные полосы.

— Ну и хороши мы с тобой, — рассмеялся Валерка.

Гриша тоже охотно разулыбался.

— Невеста бы тебя такого чумазого увидела. — Он по-приятельски похлопал Валерку по плечу. Потом вышвырнул на отвал лопату и кайлу. — Вылезаем. — Гриша, пригнув голову, оперся на стенку, подставив, Валерке плечи. — Давай!

Он чуть только пошатнулся и присел, когда Дубилин коленом оперся ему на загорбок. Валерка сверху подал ему руку и помог выпрыгнуть из канавы. Прораб оглядел Валерку и с неожиданным усердием начал отряхивать песок с его энцефалитки. Валерка, испытывая неприятную скованность, тоже помог Грише отряхнуться. Как-то странно вел себя Гриша сегодня: даже собственную спину не погнушался подставить для Валерки. Не походило это на него.

Оба сели на отвал и закурили. Гриша ногами продолжал обрушивать в канаву рыхлую породу. Макушка насыпи быстро оплывала, водопад из щебенки и гравия шумел под ними.

Валерка даже усомнился, верно ли он разглядел зарисовку, не показалось ли ему, что прораб ошибся. Он взял журнал выработок и раскрыл на последней странице.

— Видел, все сам видел, — сказал Гриша, отбирая у Валерки объемистый журнал, сшитый из миллиметровой бумаги. — Выклинилась жила — ты прав. Только какое это имеет значение? Что это меняет?

— Как что?.. Если ничего не меняет, зачем вообще копать — рисуй как хочешь.

Гриша снисходительно ухмыльнулся.

— Так-то так, да не совсем. Ты же не станешь отрицать, что руда здесь все-таки есть. Много ее или мало, другой вопрос. Старуха считает: родохрозит только по контакту случайными кляксами да по мелким трещинам. А ксенолит известняка крохотный — семьдесят на пятьдесят. Словом, перспектив нету. А что, если она ошибается?

— Но судя по тому, как было в канаве, права она. Родохрозит залегает в небольшой трещине на контакте.

— Возможно, — не стал спорить Гриша. — Только где уверенность, что мы не напоролись на случайный пережим или подвижку, которая обрезала жилу — а на глубине она простирается?

— Так я для этого и посадил углубку. Хотел еще рассечки задать в стороны. Тогда бы уже вовсе ясно стало.

— Вот за такое-то ковыряние в носу и бьют, — вразумил Гриша. — Нужно смотреть шире, с размахом. За двести-триста лишних кубиков никто нас не повесит, а станем копаться на одном месте — вломят. Ты, видать, у старухи заразился этой болезнью — не верить в перспективы. Она уже не раз на этом горела, а ничему не научилась. Последний случай был с малютинским пегматитовым полем. По ее мнению, так и разведку там не нужно было начинать. А ты сам знаешь, на том месте три года разведочная партия сидела.

— Так месторождения же там не оказалось — три года впустую рубились. Выходит, Зоя Алексеевна права была.

— Прав Малютин. Старуха осталась не у дел, ушла в поисковую партию. А ведь она — первооткрыватель, вполне бы могла кандидатскую сгрохать.

Слово «старуха» становилось уже навязчивым и резало слух. Сегодня Гриша все больше и больше удивлял Валерку: раньше он никогда не давал повода фамильярничать с собою, был сух и корректен. А тут вдруг его прорвало. Свойский и доверительный тон Гриши был неожиданен и неприятен.

— Стало быть, на этот раз ты думаешь выйти победителем? — спросил Валерка.

— Не разберу я тебя: на самом деле ты такой наивный или притворяешься? — Гриша смотрел на коллектора без давешней растерянности. — Под меня, что ли, роешь? Так зря. Прорабом тебя все равно не поставят — сначала институт кончи. Время, когда практиков выдвигали, прошло — дипломированных хватает.

В уме Антонов давно уже прикидывал состав своей будущей партии. Надежда, пока еще правда слабая, занять в скором времени место Ширявина у него появилась. Анатолий Кузьмич как-то в разговоре обмолвился, что в будущем году хочет перейти в круглогодичную партию: ему до пенсионного возраста осталось два года, а полевого стажу не хватает. Зоя Алексеевна, само собою, откажется от должности начальника — захотела — давно бы уже была начальником. А в управлении как раз началась кампания выдвигать на ответственные посты способную молодежь. Так что Гриша подходил по всем статьям. И ему необходимо было отличиться именно в этом сезоне: вернется их партия с пустыми руками, кому будут видны его способности? Потом жди, когда-то еще такой случай выпадет — будешь еще лет пять в простых геологах ходить или в прорабах. А как прочно держится первоначальное мнение о работнике, Гриша усвоил. Другой, смотришь, выдвинулся когда-то по случаю, и всем давно уже ясно, что не справляется человек, но никто этого прямо не скажет — перемещают с одного поста на другой, пока не утвердится где-нибудь начальником отдела или еще на какой хитрой должности, на которой не справиться может разве уже совсем круглый остолоп. В себе-то Гриша уверен: ему бы только ухватиться за место, а способностей хватит — справится. Вприкидку на отдаленное будущее, он и место начальника управления за собою держал. Кстати, эта способность оценивать собственную работу, работу всей партии с прицелом на будущее помогала ему разобраться в обстановке гораздо лучше, чем если бы он просто считал себя прорабом.

Вот с этой своей высокой колокольни он и рассматривал теперь коллектора Дубилина. С одной стороны: толковый работящий парень, в придачу еще и взрывное дело знает — как раз такой бы и нужен в партии. Но и минусов у него хватало, и было их даже больше, чем плюсов. Так что Гриша подумывал отделаться от Дубилина, сплавить его в другую партию, а взамен получить толкового же коллектора, но без Валеркиных недостатков. Главное, чтобы не совался не в свое дело. Именно это Валеркино качество было особенно несносно Грише. В самом бы деле Валерка метил на должность прораба, Гриша бы только уважать его стал — так ведь попусту ершится. А такой вот человек, который и сам не объяснит, чего хочет, мало ли какую неожиданность выкинет. Расхлебывай потом.

Непрерывно, тихо сыпалась сверху лиственничная хвоя, золотисто мельтеша на солнце в лесных просветах. Отвал канавы там, где его не обрушил Антонов, весь запорошило мягкими иголками.

— Как ты рассуждаешь, заранее ни во что не верить, — Гриша все же решил попытаться образумить Валерку: не вовсе же он безголовый. — Остановить проходку — значит, признаться, что не верим в перспективу, не верим, что может быть месторождение. Вот за такую-то позицию прежде всего врежут по шее. И правильно сделают. Послушать тебя, так все одной канавой выяснить можно. А работяги без дела на повременке будут сидеть. Через неделю разбегутся. И сами погорим: план не выполним, а фонд зарплаты израсходуем. Вместо премии — выговора. Ты хоть имеешь представление, что значит не освоить средства?

— Это вот и есть освоить средства? — Валерка показал на двух канавщиков, работающих поодаль, где их поставил Гриша.

— Ни шиша ты не понял. Мало тебя учили.

— Чему?

— Место свое знать — не соваться, где не спрашивают.

— Точно. В школе не преподавали. Да и в институте на первом курсе в программе не было. Одни общеобразовательные предметы. Ты-то где освоил? Давно ли на собрании речу толкал: «Все должны быть заинтересованы в результатах». А теперь: «Каждый знай свое место». Не вяжется.

— Все вяжется. Это у тебя не вяжется. Ищешь к чему бы прискрестись. Раз дан план — нужно выполнять. Каждый начнет по-своему, работа станет. Таким, как ты, вдалбливать нужно это. Хочешь, дам совет: не путайся не в свое дело — никто этого не любит. И фокусов поменьше выкидывай, вроде вчерашнего с селедкой.

— С селедкой?! А тут-то чем я провинился?

— Хотел завхозу свинью подложить — вышло себе.

— По-твоему, я хотел завхозу напакостить?

— А не ему, так кому?

— А просто никому.

— Рассказывай, — Гриша усмехнулся и взялся за свой рюкзак, — Если думаешь мне поросенка подпихнуть, пожалуйста. Только смотри, как бы самого себя по загорбку не огрел.

Валерка неожиданно плюхнулся на колени в рыхлый отвал и заломил руки.

— Спасибо за науку, отец родной!

Гриша испуганно отшатнулся от него, едва не упал.

Они разошлись в разные стороны: прораб шагал по натоптанному следу в сторону деревни, Валерка — вдоль профиля к ближней канаве. Получалось все-таки, что Гриша взял верх: Валерка, в самом деле, ничего не сможет, не сделает и попытки доказать, что канавы на участке не нужны, а будет взрывать именно там, где наметил Гриша. Самому было противно вспомнить, как только что паясничал перед Антоновым — экое геройство. Хоть и напугал было Гришу — тот не сразу сообразил, что Валерка придуривается, — а ничего в этом не было ни смешного, ни забавного.

Непонятно как-то все происходит: каждый раз, когда Валерке было очевидно — необходимо вмешаться, остановить бессмысленное дело, ничего путного у него не получалось. Взять тот же случай с кукурузой. Не ясно ли, что — потрава, убыток? А для колхозников выгодней вытоптать посев, чем убрать. То же и сейчас. Хорошо, добьется Валерка своего, докажет, что прав он, коллектор, а не прораб — Антонову дадут выговор, проходку ненужных канав остановят, — а кто от этого пострадает? Работяги. Им копать негде будет, сядут на повременку. При первом же месячном расчете поувольняются, пойдут искать место в партиях, где нет таких умников, как Дубилин.

Одно из двух: либо он ничего не понимает, либо все делается шиворот-навыворот.

Нужно бы во всем этом разобраться, додуматься, но времени у Валерки не было: приходилось торопиться взрывать, чтобы успеть на почту до закрытия.

Телеграмма на его имя была уже получена. Мишка, конечно, не удержался, нагородил отсебятины. Если бланки с Мишкиным текстом показать Афанасию Прокопьевичу, Валерку на порог не пустили бы: подлог был очевиден. Вот почему он и не хотел, чтобы телеграмму передали по телефону.

Валерка попросил клею и, отгородись от почтарши спиною, стал переиначивать фразы, выкидывать лишнее. В конце концов, телеграмма получилась сносной — можно было показать старику.

Валерка спрятал ее в карман и помчался в Клиновку. Хорошо, что ноги у него тренированные, — чтобы успеть засветло, пришлось всю дорогу бежать.

Вблизи околицы он обогнал стадо коров. Пыль, поднятая скотом, оседала на лугу.

Даша была в завозне. Деревянной мутовкой размешивала в корыте болтушку для коровы. В привычных движениях ее рук и корпуса едва замечалась усталость после работы в поле. Косынка на Даше была поновее и поярче прежней, — должно быть, выкроила клин старинного кашемира, из прабабкиных запасов в окованном сундуке. И повязана косынка была с той расчетливой небрежностью, которую Даша переняла у городских девушек.

Валерка протянул ей телеграмму.

Печатные буквы прыгали у Даши в глазах, но ей в не нужно было читать — обо всем догадалась по Валеркиному лицу.

— Тяте покажи, — прошептала она. Валерка прикоснулся к ее косынке.

— Не надо — тятя смотрит.

Лицо Афанасия Прокопьевича маячило за притворенным окном, но похоже, старик не смотрел в их сторону: клинышек бороды направлен был вовсе не сюда.

— Потом, корову подоишь, выйди, — сказал он.

— Капусту пойдем сегодня воровать, — пообещала она.

— Капусту воровать? — не понял Валерка.

Даше некогда было объяснять: за воротами трубила корова. Девушка побежала открывать калитку. Корова протрусила через двор под навес к приготовленному в корыте пойлу. Даша начала примащиваться сбоку у вымени.

— Добрый вечер, Афанасий Прокопьевич, — сказал Валерка, показывая старику телеграмму. — Родители согласны.

— Быстро, — поразился тот, распахнув окно и потянулся за бланком.

Одно слово, наклеенное вверху текста, мельком выхватил Валерка глазами — и похолодел: самого-то главного он и не исправил.

Старик внимательно и подробно разглядывал телеграмму. Подошел Нефед и тоже уставился в бланк. Теперь-то в две пары глаз должны увидеть. Но и Нефед не заметил подделки. Правда, смотрел он больше не на телеграмму, а на Валерку — сверху вниз.

Невозможно было угадать, что он думал, но взгляд рыжебородого не сулил ничего доброго своему будущему родственнику. Если бы не привычка покоряться отцовской воле, прогнал бы Валерку со двора.

— Эдак-то лучше, когда с родителями в согласии, — удовлетворенно проговорил старик, держа телеграмму между пальцами.

Валерка осторожно взял бланк из руки старика и поскорее сунул в карман. На ощупь оторвал верхнюю полоску с предательскими словами «Из Иркутска». Вдруг старик захочет еще раз посмотреть на телеграмму.

— Собирайся — пойдем капусту воровать, — торопливым шепотом сообщила Вера. Она грохотала мисками, торопилась поскорей домыть посуду после ужина.

— Что значит: воровать капусту?

— То и значит, — удивилась Вера вопросу. — Даша и Секлетинья пойдут с нами, они и покажут. Без них я бы не решилась. Да и нужно больно. Так, для интересу, за компанию.

— В самом деле капусту воровать?

— А ты думал, телят. Каждый год так запасаются. Капуста, какую в колхозе садят, вся на поставки идет. За ней армейская часть на своих машинах приезжает. Колхозу выгодно: самим-то и зерно вывозить не на чем. Из деревенских, кто не боязливый, запасают себе с поля, пока не увезли. Завтра, говорят, и приедут за ней.

— Ты тоже пойдешь воровать?

— А что? — озорно прошептала Вера. — Нашим не говори. Мы с тобой два куля принесем: один хозяевам, один себе прибавим к той, которая куплена.

Вера сунула ему припасенные мешки.

— Подожди на дворе.

Пробирались задами огородов. Через луг вышли на проселочную дорогу. Потом крались в сторону от нее темным лесом понизу пади: хоть все и знают, что воруют, а лучше не попадаться.

— Как же так: сами у себя воруете? — спросил Валерка.

— У кого, у себя? — не поняла Секлетинья.

— В колхозе.

— Так в колхозе, а говоришь: у себя. Свой огород не выгодно под капусту: у нас плохая родится.

— Пришли, — шепотом объявила Даша.

Валерка взял ее за руку и пальцами расслышал, как сильно стучит ее разогретый пульс.

Над убранным полем расстилалась сырая мгла. Неподалеку смутно чернели неразличимые предметы: не то кусты, не то копна, не то человек затаился.

— С дальнего угла зашли, — объяснила Даша. — Налево должна быть куча.

И верно, близ дороги возвышалась гора кочанов. Капустный лист предательски шумно хрустел, когда тяжелые вилки напихивали в кули. С полными кулями на загорбке — поскорей и подальше от дороги в лес. Там можно отдышаться.

Валерка сел на один куль с Дашей, обнял ее за плечи. Она не противилась, плотнее прильнула к нему. Тугие кочаны похрумкивали под ними.

— Погодили бы обниматься — не дразнили, — страстным голосом попросила Секлетинья.

— Тебе что — свой мужик под боком, пригреет, — упрекнула Вера. — Мне вот завидовать.

— Много я ласки да греву от своего бирюка видела, — серьезнее отозвалась Секлетинья. — Хоть без разгибу пропади на работе, слова ласкового не услышишь. Вырваться бы отсюда? — выдала она себя. — Завидую я Дарье: уедет — жизнь увидит. А то век будет тут биться за ради куска да угла за печью.

— Ты не боишься, что придется из дому? — шепотом спросил Валерка, трогая губами мочку Дашиного уха.

Даша вздрогнула от щекотливого прикосновения.

— С тобой вместе не стану бояться, — пообещала она, тихо дрожа.

— Замерзла? — Он накинул на нее полу куртки.

— Нет. Не от холода это, — объяснила Даша.

В стороне подозрительно хрустнул сушняк, кто-то еще шел по лесу из деревни.

— Т-сс, — насторожилась Секлетинья, и все затаились.

— Вправо надо брать теперь, — невдалеке послышался голос.

— Точно угадала, вправо берите, — негромко подала голос Секлетинья.

Там затихли — шороха не стало слышно.

— Ты, Секля? — справилась та же женщина.

— Мы. Не бойся, — ободрила Секлетинья.

Невидимые в кустах женщины облегченно хихикнули. Перешептываясь, удалились в сторону капустного поля.

— Лызинские на зиму запасаются, — объяснила Секлетинья. — Который год сходимся с ними на этом месте.

В сенях столкнулся с Верой.

— Невесту потерял? — заговорщически спросила она.

В подклети раскудахтались куры, шумно хлопали крыльями в тесноте, беспокойство слышалось в их голосах. Обычно Валерка никогда не замечал их. Может, они беснуются, что сегодня их рано загнали: было еще не поздно, хотя по-сумеречному светло — солнце недавно опустилось в тучу.

— Капусту грузят, — сообщила таборщица. — Даша просила меня корову подоить.

— Капусту?

— Забыл, что ли? Вчера же говорили: приедут за капустой. Вот и прибыли солдаты на машинах. Беги-ка туда, — посоветовала она. — Там и встретишь свою невесту. После домой проводишь, лесом — дорога знакомая. Скажи: пусть не торопится — все сделаю, я люблю со скотиной возиться — в детстве приходилось. Я ведь тоже в деревне росла.

Тяжелые армейские грузовики расползлись по полю. Было еще хорошо видать груды вилков, рассредоточенных вдоль полосы. Валерка не мог узнать места, где прошедшей ночью воровали капусту.

Председатель и бригадир стояли возле ближней от дороги машины, наблюдали за погрузкой. Боевитый, бравый старшина, сверхсрочник по возрасту, поминутно оправляя ремень, вертелся между ними и женщинами, загружающими машину. Работа двигалась быстро и весело. Зеленые и белые капустные шары мелькали в воздухе. Солдат-шофер в защитном комбинезоне проворно скакал в кузове, успевая ловить вилки и укладывать.

Ни Даши, ни Секлетиньи среди женщин возле этой машины не было. Валерка не стал подходить близко, но его заметили, — должно быть, в деревне все знали о сговоре с изотовской девкой. Женщины выкрикивали ему какие-то озорные слова — нельзя было расслышать. Валерка издали помахал им рукой. Ему не хотелось на виду у всех идти в поле, но и ждать, когда закончится погрузка, тоже было нестерпимо.

— Пособлять пришел, своячок! — издали узнала его Секлетинья.

Здесь тоже наверху управлялся молоденький солдат, а три женщины кидали вилки, норовя угодить в него. Но солдат успевал ловить на лету или увертываться и укладывать. Даша, смущенная еще больше Валерки, не глядя на него, не разгибая спины, заработала усердней. Напарницей с ними оказалась бойкая и шустрая деваха. Едва Валерка подошел, она запустила ему за ворот влажный трескучий капустный лист и с хохотом отбежала.

— Даша, ну и женишок у тебя — разиня.

— Скачи сюда, — позвал Валерку солдат. — Я покурю.

Валерке пришлось показать всю прыть. Вилки летели в него с трех сторон. Тугие кочаны упруго колотились в ладони, он только успевал положить один, а уже летел второй, а то и два сразу — не зевая. Один раз его таки садануло по уху — гулко отдалось в голове. Женщины расхохотались.

Подъехали ко второй куче.

Старшина, видно, отделался от колхозного начальства, привлеченный веселым шумом и смехом, наискось через поле торопился к их машине. Глаза сверхсрочника поблескивали. Он с налету кинулся обнимать хохочущих девок. Даша и вторая, которая заигрывала с Валеркой, увернулись от хватких рук старшины. Секлетинья поддалась. С визгом и хохотом повалились на гору вилков, по очереди подминая друг друга. Скатились на землю, и старшина очутился под низом. Глядя на его поражение, Даша и ее подружка залились смехом. Разобиженный сверхсрочник напрягся и вывернулся, подмяв Секлетинью под себя.

— Ну, будет, будет, — запросила она, лежа навзничь.

Но старшина только разохотился, тиснул ее за груди.

— Пусти, кобель! — настояла Секлетинья.

Старшина помог ей подняться и отряхивал на ней платье сзади с излишним усердием.

— Не озоруй, — со смешком потребовала Секлетинья, отстраняясь от его рук.

Старшина больше не отходил от них, так и прилепился. Алые щеки его лучились мужской силой, накопленной за долгие дни принужденного затворничества. Молоденький шофер, ободренный успехами старшины, тоже осмелел и начал подбираться к озорной девахе. Но видно было, что оба они не слишком верили в успех этой затеи, просто дурачились.

— Чего уж — идите, — разрешила Секлетинья Даше и Валерке, когда грузовик перегоняли к очередной куче. — Управимся — старшина вот пособит.

Они направились к лесу. Убранное поле частилось от срезанных капустных кочерыжек. Валерка пинал их, какая попадалась на пути, но редкую удавалось выпнуть из земли.

Войдя в лес, оба оглянулись: их машину шофер и деваха догружали вдвоем. Секлетинья и старшина удалялись к видневшемуся за краем капустного клина стогу сена. Даша испуганно отвела взгляд. И от других машин, где погрузка тоже заканчивалась, каждый мог видеть старшину и Секлетинью, которые даже и темноты не дождались.

— Засекет ведь ее, — выдохнула Даша. — Глупая, кому доказывает?

Они прошли еще немного, пока осиновый частокол не укрыл их надежно от посторонних глаз.

— Недолго побудем, — сказала Даша, приваливаясь спиной к шершавой лиственнице.

— Ты не торопись, Вера все сделает.

— Сделает, — согласилась Даша, — она умеет. Только стыдно: видели нас. Набудемся ведь еще сколько, — улыбкой пообещала она.

— Нам обязательно нужно поговорить, — настоял Валерка. — Хочу, чтобы у нас с тобой всегда все было в открытую — без вранья. А я уже обманул. Не тебя — отца и Нефеда, — поторопился он. — Никакой телеграммы от родителей не было. Я ее сам сочинил. И трудно нам вначале придется: у меня ведь и квартиры нет. А то приедешь и сразу перепугаешься.

— Мне все равно, — прошептала Даша. — Я бы и без тятиного согласия ушла. Неловко было сразу признаться, — сказала она, потупясь перед ним.

Он порывисто обнял ее. Они затаились под деревом. Даша вытягивала голову, к чему-то прислушиваясь настороженно.

— Ты что?

— Не едут. Пора бы, — проговорила она. — Погрузили уже.

По дороге, разговаривая, шли женщины, торопились по домам. В просветы виднелись пестрые платья.

— Я хоть куда с тобой готова, не только в город. Правда, боюсь, но ведь привыкну — не стану бояться, — пообещала она.

— Послезавтра поеду насчет Петрована, — сказал Валерка. — Я уже заявление на отпуск подал.

Прошли по дороге последние женщины, и стало тихо.

— Боюсь я, — сильно дрожа, сказала Даша. — Скорей бы уж отсюда. Засечет ведь ее Нефед. Зачем она так? Страшно мне, — твердила она, ловя Валеркины руки.

Они возвращались во двор через огород.

Тучи сплошь наползли на небо, ни одной звезды не просвечивало сквозь них.

Из огорода услышали чьи-то нетерпеливые шаги по двору, взад и вперед. Они одни и раздавались в тишине, четкие, размеренные.

Даша опять задрожала и прильнула к Валерке.

— Брат ходит, Нефед. Не вернулась Секля, — догадалась она. — Мы по одному пойдем. Ты подожди.

Он прижал ее, торопливо поцеловал в сухие безответные губы. Потом слышал, как она прошла через двор мимо брата. Они о чем-то обронились с Нефедом двумя словами.

Валерка перетерпел еще минут десять и пошел во двор. В пасмурной тьме ничего нельзя было различить, только можно угадать силуэты. Смазанная згою фигура Нефеда прошагала мимо Валерки.

Вера не ложилась еще, подкарауливала Валерку в темных сенях.

— Секлетинья осталась с офицером? — возбужденным шепотом, радостным и испуганным вместе, спросила она.

— Угу, — ответил он, не понимая, как могла таборщица знать, что было в поле.

— Ой! Что-то будет, — вслух подумала Вера, когда они с Валеркой входили в избу.

— Пожалуй, будет снег, — подала голос Зоя Алексеевна. — Вспыхнувшая папироса осветила ее внимательное лицо. — Как на улице, Валера?

— Пробрасывает снежок, но, может, еще разгонит.

— Где уж разгонит, — упрекнул его Ширявин, будто коллектор нарочно затеял непогоду на завтра. — Тишь стоит, как в могиле.

Валерка долго не засыпал, ожидая услышать, когда возвратится Секлетинья. Потом задремал…

В ботинках на босу ногу Валерка пробрел за сарай. Нефед прошагал мимо, не подняв на него глаз. Дом, закутанный снежной завесой, глядел сурово и словно прибавился в размерах. Где-то там, за его безглазыми под ставнями окнами, неспокойно спала Даша.

Снег был липкий, полуталый. Небо в одной половине разодралось, должно быть, снегопад скоро кончится.

Вера поднялась рано: нужно было опалить говяжьи ноги на холодец.

Глазам было ослепительно от свежего снега. Глубокая синева стыла над спящей Клиновкой. Вера, сощурившись от непривычной яркости, выбрала из поленницы сухих дров на растопку, обила с поленьев снег. Не выглянувшее еще солнце слизало с поката крыши, обращенного к востоку, весь ночной покров, и крупная капель выстегала дорожку вдоль стены. Во дворе и на огороде снег таял даже в тени от тепла непромороженной земли. Видневшаяся за огородами пахота была испятнана черным и белым: на перевернутых пластах таяло быстрее, чем на стороне, обращенной дерном кверху.

Клацнула щеколда калитки. Пришел Лешка Лобанов, полуботинками промял первые четкие следы.

— Чего тебя в такую рань подняло?

— Так часов-то нету, — объяснил Лешка.

За воротами заскулил и затявкал щенок.

— Примчался, чертяка, — улыбнулся Лешка и пошел открывать. Щенок ворвался во двор, метнулся было к Вере, но та шуганула его, и он притих.

Дрова разгорелись. Запахло палениной.

— Чего тебе не работалось на одном месте? — спросила Вера, рассматривая желтые носки Лешкиных штиблет. — Кому ты нужен теперь на зиму глядя? Бросил бы пить и работал как люди.

— Хватит, — добродушно осклабился Лешка. — Ты-то чего страдаешь? Мне ведь мотаться — не тебе.

— Да ну тебя, — отмахнулась Вера. — Тебе — побыл и уехал. А я, как дура, ко всем привязываюсь, за каждого болею — будто своим стал.

— Добрая ты… Не знал, а то бы…

— Что: то бы? Слепой ты!

— А коли так, айда вместе, вдвоем.

— Да ну тебя, — опять отмахнулась Вера и протерла глаза — их наело чадом.

— Интересно, что тебя держит? У работяг, понятно, — заработок, у итееров — квалификация. А у тебя — ни заработка, ни квалификации. Деньги, какие таборщица получает, где угодно заработаешь.

— Привыкла. Как весна, мучаюсь, не могу без тайги — тянет, и все тут. Не знаю почему. Бывало, какую работу оставляла.

— Замуж тебе надо.

— Сама знаю, — без обиды признала Вера, — надо. Да где его взять, мужа-то? Вашему брату побаловаться бы.

— Сколько тебе? Не поздно еще, — утешил Лешка.

— Пока, может, и не поздно. Да какая-то я сама непутевая. И знаю, что непутевая, а ничего не сделаю — все между рук пропускаю. В девках цыганка наворожила: «у тебя, милая, счастье между пальцев уйдет». По ее и выходит. Ты вот почему неприкаянный? За что хоть сидел? Два месяца прожили — ни разу не откровенничал — напоследок скажи.

— Так… По морде дал кому следует.

— Так уж и следует? — усомнилась Вера. — За кому следует не посадили бы.

— Много ты понимаешь.

— Непутевая у тебя жизнь, — пожалела Вера.

— А у кого путевая? У тебя?

Вера молчала, кого-то разглядывая позади огородов.

— Кого там увидала?

— Кажется, Секлетинья, — шепотом выговорила Вера, приставляя ладонь к глазам. — Она и есть.

Секлетинья шла пашней напрямик из пади, где вчера грузили капусту. Видно, вечером от страха не набрала силы прийти, но теперь уже деваться некуда: пора по домашности работать. Она перевалила через прясла и, качаясь, брела по скользкой, уплывающей из-под ног вязкой земле. Каждый шаг давался ей через силу, и вовсе не потому, что разъезжались ноги, — от страха. Жалкая внутренняя улыбка была на ее лице. В волосах позастревали соломины. Даже и прибрать себя не нашла силы — видно, что ночевала в стоге. Увидав Верку и Лешку, распрямила плечи и перекинулась с таборщицей понимающим взглядом. Вера страдальчески глядела ей вслед, пока Секлетинья одолевала мокрые ступени.

Кто-то открыл ей двери.

— Быть потехе, — решил Лешка.

Вера осуждающе посмотрела на него.

— Одним только баба и может мужику отомстить — да сама же расплачивается.

Она рассеянно положила на поленья опаленную ногу и прислушивалась. Неожиданно высокий вопль прорвался сквозь запертый ставень.

— Что же это такое?! — обращаясь к Лешке, спросила Вера и кинулась в дом.

Торкнулась в хозяйскую избу, но дверь была заложена изнутри, вбежала в половину геологов и начала тормошить всех подряд.

— Вставайте! Проснитесь же!

Мужчины повысовывали головы из мешков, обалдело глядя на таборщицу.

Даже сквозь плотную дверь долетели заглушенные крики.

Все наспех оделись и вывалили в коридор. Присоединился к ним и Лешка. Только щенок, юля хвостом, стоял на верхней ступеньке, не осмеливаясь войти в избу. Никто не обращал на него внимания. С глубокими ночными помятинами на лице, без очков, Ширявин выглядел незначительным, и голос в неоткашлянном горле звучал не авторитетно:

— Дикое варварство! Этого нельзя так оставить.

Зоя Алексеевна первая начала рвать дверную скобу. Дверь нисколько не поддалась. По очереди попробовали мужчины, но дверь и у них не тронулась — такую и Поддубному не выворотить. Попытались все скопом — тоже не помогло.

— Да остановитесь же, изверги! — Зоя Алексеевна забарабанила в дверь кулаками, потом принесла молоток и стала колотить молотком.

Сквозь плотный затвор двери прорывались только женские вскрики да жгучий посвист кнута.

— Топор! — догадался Валерка.

Гриша попытался остановить:

— Не имеем права в чужую квартиру ломиться, не наше дело. Нужно милицию вызвать.

— Иди вызывай — завтра появится. — Лешка отстранил прораба и с маху всадил острие в зазор между косяком и дверью. Вдвоем с Валеркой налегли на топорище. Чуть поддалось. Топор вывернулся — Валерка едва не грохнулся на пол. Лешка всадил топор вторично. Теперь уже видно было: еще несколько раз — и дверь можно высадить вместе с петлями. В зазор сильнее раздавался хлесткий бой кнута и не вскрики уже, а вздохи Секлетиньи.

Потом затихло. Послышались шаги, кто-то подошел к самой двери.

— Откройте же, звери, — выкрикнула Зоя Алексеевна.

С той стороны откинули крючок — дверь толчком расхлобыстнулась настежь. За порогом, расставя ноги, с ружьем стоял Нефед. Два черных ствола глядели навстречу непрошеным гостям. Все невольно отшатнулись.

— Кто хочет — иди первый! — посулил Нефед.

За его спиной виднелась лавка, вынесенная посреди избы для удобства. На ней, распятая ничком, лежала привязанная Секлетинья. Платье на спине было иссечено, сквозь полосы проступала кровь. Закусывая губы, Секлетинья исподлобья смотрела в дверь.

Вася и Вера оказались по одну сторону от двери, Зоя Алексеевна с Иваном Архиповичем — по другую. Из того положения, в каком стоял Нефед, ни в кого из них он не мог бы выстрелить. Остальные четверо мужчин отпрянули к стене напротив двери и застыли в неловких позах, придавившись к бревнам, — четыре мишени на выбор. Черные кружки стволов по очереди заглянули каждому в лицо, недолго поколебались между Лешкой и Валеркой и замерли на Валерке.

Зоя Алексеевна стиснула рукоятку молотка. Резким махом можно вышибить ружье из рук Нефеда, тем более, что он не ожидает этого удара со стороны. Внутренне она напряглась и приготовилась занести молоток, когда заметила, что стволы направлены точно в лицо Валерке. Если она ударит сейчас по ружью, Нефед может выстрелить не намеренно, от внезапности.

Без очков Ширявин плохо различал, куда нацелено ружье. Больше всего его пугала настороженная тишина. «Будет ЧП», — подумал он.

Гриша, сжавшись и похолодев от нервного пота, больше всего опасался, что Нефед может надавить на курок невзначай и влепить смертоносный заряд ему — человеку, который меньше всего хотел вмешаться в это дело.

«Погоди, сука, встретимся, когда без ружья будешь!» — думал Лешка, не сводя с Нефеда вызывающих побелевших глаз.

Испытывая внезапный порыв и легкость в теле, Валерка оттолкнулся от стены.

— Шурин, — улыбаясь про себя этому непривычному слову, сказал он. — Это же я — зять.

Валерка собрался нырнуть под наставленные в лицо стволы.

— Валера! Не на…!!! — Даша, выставя ладони, кинулась на брата.

Она опоздала на долю секунды — картечью из обоих стволов почти вплотную стегануло Валерку по глазам.

Нефед, сбитый Дашей, отлетел к окошку, ружье загремело о порог. Едкой пороховой гарью наполнило избу.

Никто еще не пришел в себя — Лешка вытянул из кармана нож и на виду у всех сорвал с него берестяные ножны. Белая пена вскипела у него в углах губ. С дикою силой одной рукой поставил Нефеда на ноги. Нож дважды пропорол залосненную поддевку и сатиновую рубаху, войдя вглубь по рукоятку. Нефед еще постоял на ногах, уже отпущенный Лешкой, ошалело хлопая ресницами, — и подкошенно рухнул.

Лешка вытер лезвие о штанину. На выходе из сеней оглянулся на поверженного Валерку. Окровавленный нож яростно отшвырнул. Он вонзился в порог. Тяжелая наборная рукоятка долго качалась на гибком лезвии.

Видно было, как Лешка пробежал через огород, перемахнул прясла и рысью через пашню подался к лесу.

Щенок с визгом метался по двору. Наконец, продрался сквозь дыру в плетне. Большими веселыми скачками, играя со снегом, догнал рабочего. Тот на бегу приласкал его. Перед лесом Лешка остановился и попытался прогнать щенка — глупый пес не послушался. Оба они скрылись в лесу. На заснеженной пашне осталась петлистая цепочка следов.

Среди всеобщей растерянности в партии только два человека не потеряли головы. Едва прибрали и обмыли Валерку, Вера подоила корову и выгнала за ворота — стадо давно уже прошло, — накормила чушек, направила чугунки, кастрюли и сразу же принялась отмывать кровь, пока она не крепко еще въелась в некрашеные плахи — скоблила и драила их с каким-то даже небывалым остервенением, будто именно в этой работе и заключался теперь главный смысл. Обо всем остальном заботился Гриша, подсказывал, кому что сделать, давал распоряжения; и все обращались к нему, словно он уже был начальником партии, хотя, кроме самого Гриши да Анатолия Кузьмича, мало кто отдавал отчет, что Ширявин вскоре может оказаться отстраненным от должности — кто-то же должен был понести наказание за ЧП. Гриша позвонил в районную милицию, дал телеграмму в управление, велел шоферу готовить машину в дорогу. Антонов переоделся в белую сорочку и повязал черный галстук.

Из управления в тот же вечер пришла ответная телеграмма, требовали немедленно сообщить письменно подробности ЧП и выслать отчет по форме. Телеграмма была пространная, на лишние слова не поскупились. Особенно настоятельно — трижды — повторялся один и тот же вопрос: связана ли гибель коллектора Дубилина с производством или же это бытовой случай? Телеграмма была адресована двоим: Ширявину, Антонову — и в этом Гриша справедливо усмотрел добрый для себя знак: с ним уже считаются в управлении.

Ширявин ни во что не мог вникнуть, ходил, опустив руки, совершенно подавленный. Письменное объяснение и отчет по принятой форме — для этого имелись специальные типографские бланки — составил Гриша. Смерть Валерки была классифицирована как «несчастный случай со смертельным исходом, происшедший в нерабочее время и не связанный с производственной деятельностью». Еще проще было заполнить бланк — требовалось всего-навсего поставить крестик на пересечении соответствующих граф. Только подписывать оба эти документа Гриша не стал, как ни льстило ему расписаться за начальника, благоразумней было не впутывать в эту историю свое имя. В конце концов, все произошло, когда начальником был Ширявин, — ему и расхлебываться. А поставишь свою подпись, доказывай потом, что ты не причастен.

Старший Дубилин в первый же день вылетел из Москвы на реактивном самолете, на исходе ночи прибыл в Иркутск и здесь пересел на винтовой; последние две сотни километров проделал на «АН-2».

Еще во Внуково, едва только громадный «ТУ-104» оторвался от земли, Дубилин испытал страх — почувствовал себя человеком, покидающим родину. Когда-то, не так давно, впервые увидев на журнальном снимке четко спланированную внутренность нового многоместного самолета, он больше всего восхитился равномерной дозировкой полетного уюта — каждому пассажиру одинаково удобное комфортабельное кресло. Воздушный лайнер воплощал его представления о справедливости: всем поровну. «Конечно же, все это чепуха, — тогда же подумал он, — но не здесь ли вот, в конструкции пассажирского салона, закладывается основа прообраза будущего уклада жизни?»

А теперь, когда он сам поместился в просторном откидном кресле, ему вдруг стало тошно от этого рационального уюта. Вдруг выяснилось, что на самом деле более всего ему дороги презираемые им мелочи быта, которые прежде он никогда не замечал и не ценил.

Подтянутый, опрятно и строго одетый человек лет двадцати пяти поспешил навстречу Дубилину.

— Григорий Ильич Антонов, прораб партии, где работал ваш сын, — отрекомендовался он и взял из рук Валеркиного отца нетяжелый саквояж.

— Вас доставят на место, — сказал Гриша, помещая саквояж Дубилина в багажник.

— А вы?.. Вы разве не едете? — спросил Дубилин.

— С большою бы охотою, но должен ехать в Улан-Удэ за цинковым гробом, — с приличной для случая грустью произнес Гриша. — Если сам не займешься…

— Да, конечно, — согласился Дубилин и, помедлив, спросил: — Как все это случилось?

Гриша твердо посмотрел в лицо пожилого Дубилина. С первого взгляда никакого сходства между отцом и погибшим сыном нельзя было заметить. Разве что подбородок и разрез глаз чуточку похожие.

— Ваш сын слишком поспешно и необдуманно принимал решения.

Хотя в словах Антонова и не содержалось никакого объяснения, Дубилин все же понял, что подразумевал прораб, и мысленно согласился с ним. Он и сам догадывался, что причина Валеркиной гибели — безрассудство и поспешность. Именно эти качества в характере сына еще тогда, когда Валерка жил в семье, больше всего беспокоили Дубилина.

Изотовский дом перестал походить на крепость: был открыт всем, кому хотелось. То и дело брякал засов калитки, кто-нибудь входил во двор, мимоходом разглядывал стоящую у поленницы черную райкомовскую машину, не отмытую от дорожной грязи.

Все двери в доме распахнуты: и в сени, и в среднюю клеть, и в обе жилые половины. Уже начало крепко смердить — запах свежего тления ощущался даже на крыльце.

Секлетинья, опустив веки, неслышно ходила по дому. Сплошная заживающая короста не давала ей сгибаться и повертываться туловищем. Нефед сек ее кнутом, размоченным в соленой воде. Женщины осуждающе косились на мало заплаканное лицо вдовы — следовало бы, соблюдая приличия, повыть в голос.

Дементий, чуть только скрывая торжество, хозяином вертелся по двору, заглядывая в дом, понукал жену и дочь, которые и без того делали всю работу по хозяйству. Успел-таки стянуть и припрятать кое-что из сбруи — с кого теперь спросят?

Уходя от Изотовых, наведывали и другого покойника: всякий достоин, чтобы с ним проститься. В пустом помещении — геологи на время перебрались жить в палатки, которые раскинули позади огорода — середина занята раскладными столами. Одного стола под гроб было мало, поставили три. Обезображенное лицо Валерки прикрыли белым полотном — видно нос да губы.

Старший Дубилин с непокрытой головой стоял у гроба, не замечая входивших. На нем просторный реглан из дорогой шерсти — и за дорогу нисколько не помялся. Все невольно замечали этот реглан, без расспросов принимая Дубилина за крупного начальника. Кто бы не приезжал в Дальнюю Клиновку: районное начальство или повыше — всякий надевал в дорогу что попроще, только разве что галстук повязывал для чину, чтобы отличаться от простых. Да и эта примета уже терялась: многие и свои мужики, больше, правда, из молодых, начали носить. А тут уж никакой ошибки: реглан не галстук — за десятку на купишь.

И только переведя взгляд на покойника люди вспоминали, что и здесь тоже горе, — бабы потихоньку всхлипывали, ребятишки молчаливо переминались с разинутыми ртами.

Долгую ночь, проведенную в пустой избе наедине о телом сына, старший Дубилин ворошил в памяти прошлое. Себя он винил только в одном: не сумел с детства привить Валерке собственную твердость и решимость жертвовать всем ради главного. Точнее, не внушил ему именно то, что для самого было главным. Ошибка была в этом, остальное уже нанизывалось на нее. Тверд всегда тот, кто верит не колеблясь. Именно таким и был сам Дубилин. Но сына не сумел вырастить таким. Он сейчас даже не представлял, что для Валерки было главным в жизни, если и было что. Его собственный сын вырос с гнилой сердцевиной, а он, отец, прохлопал: как же это случилось?

Люди очень часто в глаза и за глаза называли его жестоким и бессердечным. Вначале людская несправедливость обижала, но скоро научился снисходить к человеческим слабостям. Чаще всего люди и сами не знают, что для них благо, что зло. И потому тот, кем это постигнуто, обязан быть непримиримым и требовательным. К тому же от других он никогда не требовал сверх меры — больше, чем мог или готов был выполнить сам.

Осенней ночи хватило передумать о многом. Посторонние мысли приходили сами собой, даже если Дубилин прогонял их. Он уже не помнит, когда последний раз был в простой крестьянской избе. Откровенно говоря, и не представлял себе этакой старины — точно очутился в прошлом веке. То есть он знал, что остались еще где-то глухие села, деревянные дома, плетни, амбары, колодезные журавли, даже иконы и церкви, — но все это воображал только в уме, а не в натуре. Словно люди, которые жили в тех селах, жили не сами по себе, а специально для него, для таких, как он: чтобы было кого переделывать, переубеждать. А тут его воочию грубо обступили настоящие небутафорные бревенчатые стены, выжелтевшие от времени, отесанные топором, нештукатуренные и некрашеные. Можно подойти и пощупать. Никак им не меньше веку. Две свечи в изголовье гроба освещали избу — мышиная копошня и писк слышались в сумраке по-за углам, в притворенное окошко заносило густой навозный воздух, говоривший о чужой, неведомой Дубилину жизни.

Прочность старого дома была враждебна. Своим существованием кондовые бревна этих стен отрицали то, что дорого было ему, Дубилину. Будущая новая жизнь, которую он постигал мысленно, не примирялась со старым укладом. Эта бревенчатая крепость держалась на другой вере. Нельзя жить в таких вот домах и верить в новое. А изменить уклад можно, только раскатав эти избы по бревнышку и построив все заново. Либо сидеть и ждать, когда сгниют сами собою. Нет. Лучше какие угодно жертвы, чем пассивное ожидание. И с этим бытом, с этой жизнью его сын готов был породниться. Разве могло случиться такое, если бы он сумел воспитать сына таким, каким был сам? Он слишком был занят переустройством жизни других, что упустил из виду, кто же станет продолжателем его дела. Казалось, этого и не нужно — все, каждый будет продолжателем. Ошибался!

Мысль, что он ошибается и теперь, не могла прийти ему: он был убежден в своей правоте. А сомневаться не умел.

Силой воли он оттягивал приступ отчаяния до тех пор, когда гроб с телом сына будет доставлен в Москву на самолете. Завтра для этого должны привезти специальный цинковый ящик.

А в другой половине, через две стены, у гроба сына всю ночь пробыл Афанасий Прокопьевич. Мигавшие свечи и лампадка у иконы освещали избу. Черные стеклины окон отражали их поминальный свет. И за окнами во тьме тоже виднелись эти же стены. Их знакомая надежная и прочная крепость давала опору старику: покуда они стоят, не рухнет семейщина. Он боялся не за себя — за род свой, за устои семейщины: вне их жизнь для него не существовала. Страшно подумать, куда теперь все может пойти без Нефеда? Дементий раскатает и вывезет на тракторном прицепе в город продать. Кто заменит его самого? Некому. Если бы за спиной и рядом с ним не было надежных бревенчатых стен, не озарялись бы лампадным светом потомственные образа, старик не перенес бы муки отчаяния. Почему крепкие стены не удержали Петрована? Зачем же строить на века, если внукам и детям не нужен родительский кров? Они уходят невесть куда, забывая не предавшую их веру отцов.

Афанасий Прокопьевич не думал об этом, не называл даже в мыслях, но в глубине знал: похоронит старшего сына и поедет к Петровану. Добьется свидания и, если тот согласится, пообещает вернуться в дом и стать хозяином, простит ему все. Только бы не попал дом в руки пустобреха!

Шофер, привезший Дубилина, оставался безучастным к чужому горю, только расспросил, как все получилось. Целый день он сидел в машине, читал книжку. Завтрак, обед и ужин ему подавала Вера. Он брал миску через дверцу, а потом выставлял посуду на крыло, зная, что ее уберут. Он привык на своей машине возить разное начальство и заботы о себе принимал как должное.

На этот день были назначены похороны Нефеда. Сегодня же увезут Валерку — накануне поздно вечером возвратился Гриша, привез цинковый гроб.

Зоя Алексеевна поднялась рано. Шесть палаток выстроились за огородом вдоль рва, по которому сейчас не шла вода, кое-где только на дне застоялись плесневелые лужицы. Умываться нужно было идти к колодцу. Земля застыла за ночь, но тонкая мерзлая корочка легко продавливалась под каблуком, и ноги вязли в густой грязи. Женщина старалась сосредоточить мысли на работе, пора было начинать писать полевой отчет, но в голове — пустота, разброд, ничем не хотелось заниматься. За много полевых сезонов Полова не первый раз близко видела смерть: на Алдане в тайге двое заблудились, на Чаре-реке утонул геолог, там же в другой сезон в скалах разбилась подруга Зои Алексеевны по институту… И всегда горе переживалось тяжело всеми, даже если погибшие, как те заблудившиеся коллектор и рабочий, были мало знакомы остальным. Но в этот раз было что-то особенное, коснувшееся ее. Она не знала сама, каким чувством больше привязалась к Валерке: женским или материнским. Про первое никто не подозревал, она и от себя скрывала. Да и было оно не таким, как прежде к другим, — может, и в самом деле проглядывало в нем больше материнской нежности. А вот Дашину беду она переживала совсем как мать. Когда у Валерки и Даши все складывалось счастливо, она и ревности не испытывала к ней, любя ее будто родную дочь.

И только обоим старикам, Валеркиному отцу и Афанасию Прокопьевичу, не сострадала, не сочувствовала. В нечеловеческой твердости, с какою они оба держались, было что-то отталкивающее ее — оба охолодели возле гробов, уйдя в свои думы, далекие от боли и жалости к погибшим детям, — так ей казалось.

Вытирая полотенцем лицо и руки на пронизывающем утреннем холоде, она расслышала, как в завозне о подойник тихо бренчит молочная струя. Зоя Алексеевна не утерпела, подошла взглянуть, кто доит корову. Со спины узнала Дашу. Внутреннее напряжение, не отпускающее ее все эти дни, сделало Дашу неузнаваемой, она словно оцепенела. Сейчас одни только руки сами собою привычно управлялись с коровьими сосками.

Подоив, Даша убрала подойник и погнала корову за ворота. Та шла вяло, раскачивая опавшими за ночь боками, бесстрастно отозвалась мычавшему теленку. Даша открыла калитку и, ладошкой похлопывая по холке, помогла корове протиснуться в проход, отпущенный калиточной цепью. Возвратилась мимо Половой с пустыми и сухими глазами, не замечая женщину. На обычном месте взяла лопату и начала поддевать с земли пристывшие коровьи лепехи.

Потом стала подниматься на крыльцо.

Зоя Алексеевна бросила полотенце на поленья и догнала Дашу.

— Дашенька, милая, не надо — не растравляй себя, — беря ее за плечи, проговорила Полова.

Даша бездумно покорилась ей. Они в обнимку спустились с крыльца. Брякнула калитка — Полова побыстрее увела девушку в открытый амбар. Там в сумрака никто не увидит их. Хмельной, застоявшийся запах жита теснился в кладовой. В обнимку сели на сыпучее зерно.

— Девочка, моя родная, — с непереносимым отчаянием глядя в нечувствующее лицо Даши, сказала Полова.

Дашины губы мучительно искривились, она упала на грудь женщины. Зоя Алексеевна закусила губу. Обе они долго безудержно рыдали, не выдавив ни одного вопля, будто сговорились не выдавать своей тайны.

Не слышали, когда во двор заехала сельповская машина. Грузовик подогнали к завозне. Иван Архипович отпер кладовку и позвал на помощь Мортю — тот все эти дни беспрерывно толкался во дворе: ему позабыли дать новое задание, а то, что давал Валерка, он выполнил. Завхоз чуть свет, чтобы застать продавщицу, которая собиралась ехать в район, сбегал в сельпо и договорился, чтобы приняли селедку.

Вдвоем с Мартемьяном выкатили бочку на порог. Следивший за всем, что творилось во дворе Изотовых, Дементий загородил дорогу:

— Беззаконие! — шепотом прокричал он, не пуская бочку. — Моя селедка, мне подаренная при свидетелях.

Завхоз показал ему кукиш. Ребром ладони сильно постучал по своей шее.

— Вот она где, эта селедка, висит. Кто мне теперь в накладной распишется — ты? Берись за дно снизу, — приказал он Морте. — Чего рот растворил!

Мартемьян ухватился руками под бочку, вдвоем поставили ее в кузов.

Дементий молча, глазами, проводил уезжающий грузовик.

Для комиссии — их прибыло четверо — поставили новую палатку. Все выходило комом. Даже приготовленный Верой холодец, отменно получившийся, наполовину пропал зря — пришлось выбросить собакам.

Сами члены комиссии чувствовали себя неловко, прибывшими не ко времени, работу свою скомкали. Нужно было побывать на участках, да такой случай — все заняты: Гриша Антонов ездил за цинковым гробом, начальник тут забегался, а к Половой боязно было подступиться. Ограничились выверкой документов. К обеду на второй день двое из них закончили все дела и, стыдясь своей праздности, потихоньку резались в шахматы.

Вечером геологи собрались в одну четырехместную палатку устраивать поминки. Было тесновато, но поместились.

В доме Изотовых тоже поминали Нефеда.

Выйдя из-за стола подышать, четверо членов комиссии условились уехать завтра на рассвете — им предстояло успеть еще в две партии. Потом закурили и стали глядеть в черное небо, пытаясь увидеть первый запущенный спутник, который кружился где-то в непредставимой вышине среди сияющих осенних звезд. Застывшая земля гудела под ногами, звонко лопался лед, одевший лужи.