За семь лет здесь ничего не изменилось. Во всяком случае, таким было первое впечатление у Бориса Гавриловича Еланина, когда он вышел из самолета и ступил на травянистое поле местного аэродрома. Так же над бревенчатой избушкой высился шест и колыхалась полосатая колбаса, наполненная ветром. Так же, чуть в отдалении, виднелись тесовые скаты деревенских крыш. За жердяными пряслами, огораживающими летное поле, паслись телушки и коровы, принадлежащие обслуге местного порта, ждали своего часа, когда самолет уйдет в обратный рейс и им позволено будет возвратиться в ограду на сочную траву. И, наверное, так же, как семь лет назад, начальник аэропорта за десять минут перед посадкой самолета бегал по полю, прогоняя стадо, и палил в упрямых коров из ракетницы, а те, задрав хвосты, удирали от него к пролому в поскотине.
Весной и осенью геологи жили в палатках рядом с аэродромом, и Еланин вдосталь насмотрелся на подобные сцены. Под летное поле выделили луговую пойму, а за оградой начиналась невозделанная земля, недавно освобожденная от лиственниц и кустарника, каменистая и комковатая. На ней росли один мох да брусничник.
Все эти мелочи: аэродромную избушку с полосатым флюгером над нею, жердяную поскотину, коров и телок, крыши поселковых домов — замечали только местные пассажиры или же такие, как Еланин, уже побывавшие здесь прежде. Новички видели только горы. Скалистые гребни занимали большую часть пространства. Обычно у приезжих спрашивали: «Сколько километров до гор?» И редко кто называл верную цифру. Говорили: два-три, а то и полкилометра. У непривычного человека ощущение было таким — вот они, рукой подать. Удивляло, как это самолет ухитрился нырнуть в каменную прорву и как он сумеет взлететь? Ему и разбежаться негде: летная полоса почти упирается в утесы.
Первое восторженное ощущение воли и простора, всегда охватывающее Еланина при виде гор, сменилось тоской. Сейчас же, не откладывая ни на минуту, купить обратный билет и этим же самолетом — прочь отсюда, от гор, от своих воспоминаний. Пусть ему не оплатят командировку, пусть другие как хотят объясняют его странное поведение. Он не в состоянии прожить здесь ни дня, свихнется от тоски.
Но желание уехать лишь промелькнуло, а сам он тем временем закинул за плечо походный рюкзак и вслед за другими пассажирами, мимо аэродромной избушки, мимо чьего-то огорода, мимо времянки, где помещалась метеослужба, вышел на пустынную поселковую улочку.
Улица повторяла очертания берега. Издали доносился еле слышимый гул ближнего переката. На августовском солнце млела запыленная картофельная ботва. Редко у кого в огороде встретишь ухоженные грядки с огурцами, луком, редиской — одна картошка. На большие наделы никто не замахивался. Чтобы вскопать огород, приходилось очищать землю от речного и моренного валунника. Окатанные камни повсюду лежали вдоль оград. Пока Еланин шел до гостиницы, его обогнали два лихих мотоциклиста и заплесканный болотной тиной экспедиционный «бобик». Гранитные и диабазовые валуны, принесенные на берег речки ледником еще в незапамятные времена, определили положение автомобильной колеи. Она была крива, так и сяк извивалась между навороченными глыбами. Грязи здесь никогда не было даже в самую слякотную пору: песчаный грунт мгновенно впитывал воду.
Он шагал посредине улицы и справа от себя видел, точнее ощущал горы. Его всегда поражало, что есть люди, способные отвлекаться, не замечать гор, не помнить о них постоянно. Горы владели его настроением и чувствами, подсказывали направление мыслей. Сейчас тем более. От их такого знакомого скалистого контура веяло прошлым. Ему необходимо взять себя в руки. Иначе за три дня — по расчету это был минимальный срок, который ему потребуется, — воспоминания семилетней давности изведут его.
«Есть, наверное, люди, над которыми прошлое не властно», — завидовал он беспечности и легкости чьих-то чувств, хотя и не был уверен, что такие люди бывают.
На крыльце одноэтажного дома, занятого под гостиницу, стояла пожилая женщина и поверх бревенчатого заплота выжидающе смотрела на Еланина. У нее был наметанный глаз, она заранее догадывалась, что этот человек будет ее постояльцем.
«Так это же тетя Шура!» — узнал он женщину и понапрасну силился вспомнить ее отчество. Навряд ли он и слышал его: никто не называл ее иначе, как тетя Шура.
А она и вовсе не должна помнить Еланина. В гостинице он провел всего одну ночь, да и было это десять лет назад. А в остальные три сезона он не нуждался в приюте.
Под гостиницу был отведен старинный дом, принадлежавший некогда местному промышленнику-купцу. Строили его на века из могучих лиственниц в два обхвата, бревно к бревну. Сто лет он уже простоял, а только крыша обветшала, нуждалась в починке. И ограда, и стайка, и завозня, и амбар, и сеновал — все такое же добротное, надежное. Кое-что, правда, развалилось, долгие годы пробыв без надзору, никому не принадлежа. Гостинице все эти закрома и пристройка были ненадобны, и частью их порушили на дрова. Как раз над бровкой сеновала — казалось, совсем вплотную за ним — в голубизну неба вздымалась главная вершина хребта. Впрочем, главной она виделась лишь отсюда.
Еланин было направился к калитке, за которой начинались владения гостиницы, когда его внимание привлекла сцена, происходившая на другой стороне улицы у входа в столовую.
Возле крыльца полукругом толпились местные мальчишки и несколько туристов. Почему Еланин решил, что это туристы, а не свой брат геолог, он бы и сам не мог объяснить. По одежде их не отличишь: геологи теперь одеваются так же. Но, видимо, были еще какие-то приметы, неосознанно схваченные глазом.
Раньше всего он увидел красавца дога, которого держал на поводу один из парней, самый малорослый из них. Короткая черная шерсть на сытых собачьих боках и спине лоснилась и переливалась. Крепкие мускулы тугими жгутами перекатывались под его великолепной шкурой. Видно было, что пес молод, задирист и готов постоять за себя, рвется в драку. Длинноволосый паренек кое-как удерживал его на поводке. Соперник дога — тоже громадный псина, какой-то непонятной породы, помесь сибирской лайки с дворнягой и волкодавом. Он тоже не намеревался отступать: готовясь принять бой, ощетинил загривок и обнажил свои страшные зубы, желтые, словно прокопченные, как у завзятого курильщика. Но более всего выразительны были глаза кобеля, горящие волчьей злобой и непримиримостью.
Если на стороне дога были молодость, резвость, неиспробованная боевая сила и задор, то безродный пес обладал опытом, неустрашимостью и способностью переносить всякую боль. Судя по ссадинам и шрамам, какие украшали его морду, по разорванному уху, драться ему не в новинку.
Туристы в один голос настаивали, чтобы паренек, державший дога, спустил его с поводка.
— Ромул его проучит!
Мальчишки, окружившие столовское крыльцо, озорно поблескивая глазами, подзуживали:
— Спусти! Спусти своего телка.
Но владелец дога заартачился. Ему пришлось набросить поводок на деревянные перила, иначе разгоряченный кобель стащил бы и его самого с крыльца.
Местные мальчишки, как всякие мальчишки, жаждали потехи. Этого же хотели туристы, уверенные, что их любимец Ромул в два счета расправится с безродным ворюгой. Один из парней, в каких-то особенно модных джинсах с кожаной картинкой на заднем кармане, пытался вырвать поводок из рук длинноволосого.
— Спусти его, спусти! — подзуживали пацаны.
В их стане прозвучал лишь один трезвый голос:
— Неизвестно, кто кому задаст, а вот шкуру вашему Ромке Дикошарый попортит.
— Отстань! Не трогай! — отбивался длинноволосый.
Лишь теперь, когда хозяин дога подал голос, Еланин понял, что это вовсе не парень, а девчонка, восьмиклассница или девятиклассница, не старше. И теперь она не показалась ему длинноволосой — нормальная девчонка с еще не оформившейся фигурой. Немного блеклых веснушек пятнали ее загорелое лицо. В прищуренных глазах светился огонек упрямства. Уступать она не собиралась, ременной поводок держала цепко. Будь на ее месте парень, так собаки давно бы уже свились в рычащий клубок.
Парень, который вырывал у девочки поводок, был явно старше ее, уже отрастил усики. Впечатляли его обнаженные мускулистые руки. Левую украшали массивные часы, на правой сверкал металлический браслет.
Девчушка не позволила спустить дога, даже сумела утихомирить его. Видимо, пес всей душой был предан хозяйке и охотно подчинялся ей. Не только боязнь, что Дикошарый может попортить великолепную шкуру дога, но и присущее ей миролюбие, неприязнь к драке и крови одержали верх.
Впрочем, так ли все обстояло на самом деле, Еланин не мог поручиться. По обыкновению, он сам домысливал чужие характеры — любого встречного человека, с кем его сводила судьба. Это он сам за девчушку решил — она такая.
Недавний приступ тоски прошел почти бесследно: Еланин начал интересоваться всем, что его окружало.
Страсти улеглись. Туристы направилась через дорогу к гостинице. Мальчишки неохотно разбрелись. Дикошарый принялся за кость. Три другие собачонки улеглись в стороне, надеясь поживиться остатками.
Еланин хотел идти вслед за туристами в гостиницу, узнать, есть ли свободное место, но ненадолго остановился возле крыльца. Безродный пес заинтересовал его. Лишь теперь он как следует разглядел собаку. Еще давеча, с первого взгляда облик беспризорного кобеля показался знакомым, а теперь и вовсе.
«Не может этого быть!» — про себя воскликнул он. Ведь прошло семь лет. К тому же рабочий, который оставался тогда на зиму сторожить полупустой склад геологов, чуть ли не клятвенно заверил Еланина, что пес погиб, весной, когда среди местных собак свирепствовала чума, его пристрелили. И все же…
Еланин снял рюкзак, поставил на крыльцо. Сделал несколько шагов в сторону собаки. Кобель забеспокоился, настороженно поднял голову, для острастки обнажил клыки, но еще не рыча, лишь слегка ощетинил загривок.
Мальчишки вновь хлынули к столовой.
— Тунгир, Тунгир, — негромко позвал Еланин.
Пес не шелохнулся, продолжал настороженно косить глазами и показывать ржавые зубы.
— Тунгир, Тунгир, — повторил Еланин и сделал еще один шаг.
Пес приподнялся на передних лапах и негромко басовито прорычал, предупреждая: дальше ни шагу!
— Дяденька, так это же никакой не Тунгир, а Дикошарый, — сказал тот же мальчишка, который недавно усомнился, кто кому задаст.
— Чья собака? — спросил у него Еланин.
Мальчишка выразительно передернул плечами.
— Геологи бросили.
— Давно он здесь?
— С прошлой осени.
— И в позапрошлую был, — подсказал другой мальчишка. — По весне куда-то запропал, после опять объявился. Хотели пристрелить, да где там — хитрющий, падла.
— И чума его не берет. Нынче сколько собак околело — Дикошарый выжил.
— Ворюга он.
— Себя в обиду не даст.
Похоже было, что мальчишки симпатизировали псу. Они наперебой сообщали Еланину сведения о Дикошаром. Большинство примет сходилось: характер и повадки у Дикошарого были точно такими же, как и у Тунгира, которого давно когда-то знал Еланин. И внешне пес — вылитый Тунгир: черная морда с белой залысиной, охватывающей половину лба и часть уха, белая грудь и белые передние лапы. Точь-в-точь как у Тунгира.
— Тунгир, Тунгир, — говорил Еланин, потихоньку приближаясь к собаке.
Ему возомнилось, будто в глубине коричневых глаз пса блеснуло воспоминание. Пес негромко рычал и ощетинивал шерсть, но взгляд выражал не столько угрозу, сколько любопытство: «Кто ты такой? Чего тебе от меня нужно?»
— Тунгир, Тунгир, — еще больше осмелел Еланин.
Кобель поднялся на ноги.
— Дяденька, не подходи! Он и вправду дикошарый.
— Тунгир, Тунгир! — Еланин уже ступил в полосу земли, которую пес должен считать своей территорией.
— Сейчас бросится! — предостерег мальчишка.
Но пес не кинулся. Он явно прислушивался к голосу человека. Шерсть, только что дыбом стоявшая на загривке, понемногу улеглась.
— Тунгир…
Всего два шага разделяли их. Мальчишки изумленно таращили глаза.
— Вспомнил, Тунгир? — спрашивал Еланин. — Ты же Тунгир, не Дикошарый. Тунгир — твое настоящее имя. Тунгир! Вспомни, как мы вместе ходили в маршруты. Вспомни Тарын-Юрях…
Он произносил это так, будто и впрямь верил, что пес способен понять его. Теперь уже не удивлялись ничему и мальчишки. Каждый из них рос в постоянном окружении собак, с детства привыкал делиться с ними своими мыслями вслух. Правда, на этот раз с Дикошарым разговаривал не пацан, а взрослый. Но бывают же, наверное, и среди взрослых нормальные люди.
Позади скрипнула дверь, несколько человек вышли из столовой. На сей раз Еланин с беглого взгляда определил — геологи. Трое были нагружены небольшими свертками: чай, папиросы, сигареты, спички и еще кое-какая мелочь. Возможно, они и есть те самые люди, с которыми Еланину необходимо связаться, у кого он должен получить материалы по району. Но ему сейчас было не до геологов. Никто из них тоже не обратил на него внимания. Неподалеку от крыльца их поджидал крытый брезентовый «газик».
— Ну, вспомнил? — вновь обратился Еланин к собаке.
Пес смотрел на него выжидающе и как будто в самом деле слушал. Черные ноздри легонько вздрагивали и раздувались: Дикошарый принюхивался, ловил запахи, идущие от человека.
— Вспомнил, Тунгир? — Еланин, вовсе уже не соблюдая осторожности, вплотную приблизился к собаке. — Тунгир, Тунгир…
В ответ прозвучал странный звук, совершенно неожиданный для такого здоровенного пса, — жалобный, почти щенячий взвизг. Тунгир легко взметнул передние лапы, закинул Еланину на плечи. Шершавый теплый язык облизал шею и щеки.
— Ну вот, наконец-то узнал, — с облегчением проговорил Еланин.
Внезапные слезы выступили у него на глазах, он старался, чтобы их не увидели мальчишки.
Тунгир пришел в неистовство, прыгал вокруг Еланина, лаял, ошалев от счастья, и совершенно позабыл про кость, из-за которой еще недавно готов был вступить в смертельную схватку.
Первого, настоящего имени собаки, если оно и было, Еланин не знал. Да и никто в их отряде не знал. Пес был приблудным: увязался за оленьей связкой, когда поисковики уходили из поселка в горы. То был последний караван, вышедший с базы. С ним в отряд к Еланину направлялись трое рабочих-канавщиков, завербованных в Чите. Они-то и окрестили бездомного кобеля Тунгиром в честь речки, на которой работали, в прошлом сезоне. Рабочие рассказывали, что отощавший, почти издыхающий пес приполз из тайги к базовской столовой. Вначале его хотели прогнать, опасались, не заразный ли, но потом выяснили, что собака была ранена (кто-то стрелял в нее из ружья картечью) и раны еще не совсем зажили. Над кобелем сжалились и стали его прикармливать. Первое время кое-кто издевался над ним: кидал ему подачку и смеялся, когда у беспомощного и слабого пса еду отнимали другие собачонки, вдвое, а то и втрое меньше его. Но Тунгир быстро окреп, проучил одну-другую шавку, и те больше не посягали на его добычу.
Знакомство Еланина с Тунгиром состоялось в верховье Тарын-Юряха, почти в полутораста километрах от Давачана. Оба они тогда проявили себя не лучшим образом.
…Шла вторая неделя июня, а отряд Еланина не приступил еще к работе. В горах лежал снег, и можно было проводить лишь выборочные маршруты вдоль подножия южных склонов да по каньонам. Верно, эти маршруты по ущельям были для Еланина особенно ценны, хотя плана ими, конечно, не выполнишь. Пройти по дну ущелий можно лишь сейчас, пока речки еще не ожили, водопады и перекаты стыли подо льдом — безмолвные, тихие, не водопады, а ледяные изваяния. Немного позднее с гор хлынет талая вода. Пройти по каньонам тогда станет невозможно. За первую неделю июня Еланин пробежал по всем ближним ущельям, набрал кучу образцов, сделал зарисовки обнажений… Днем поверх льда сочились крохотные, прозрачные ручьи, постепенно проедая голубовато-синюю и зеленую толщу. Пройдет совсем немного времени, и вода в ручьях помутнеет, сделается грязно-желтой, настоянной на палой хвое и ольховых листьях, и сами ручьи вспухнут и за один-два дня промоют ледяную кору до каменного основания. И лишь после, когда пронесет снеговую воду, речки опять посветлеют.
Хотя Еланин успел многое, разобраться в главном пока не сумел. На прежних картах возраст сланцевой свиты и гранитного массива определен по-разному: одни геологи считали, что граниты подстилают осадочную толщу, — выходит, древнее ее, на других картах граниты прорывают сланцы, — стало быть, моложе их. Но старые карты схематичны, строились на основании одиночных маршрутов, требовать от них большой точности нельзя. А Еланину предстояло составить подробную карту, и он должен во всем разобраться. Он потому и спешил, рыскал по окрестным каньонам, что рассчитывал увидеть где-нибудь, как же залегают породы на самом деле. Но, как нарочно, именно контакты и погребло под наносами. Собственно, так оно и должно быть: места сочленения разных по составу и твердости пород легче поддаются размыву и выветриванию. Это известно любому коллектору.
Он обрадовался, когда прибыли канавщики. Пока еще есть возможность, нужно задать выработку, вскрыть контакт сланцев с гранитами.
На пса он взглянул лишь мельком. В отряде всегда жили собаки и добросовестно несли свою собачью службу: стерегли лагерь, сопровождали поисковиков в походах. Кормились остатками от общего котла. Если им и случалось голодать, так вместе с геологами. Про себя Еланин отметил, что пес очень крупный и совсем еще молодой, не старше года. Грудь широкая, костистая, лапы мощные, настоящий волкодав. Точно определять породу навряд ли возьмется и опытный собачник. Возможно, в родословной Тунгира были и волки. Смущала только его масть. Что лайки и дворняги бывают черно-белыми, это известно, но волки… Зато повадки и горящие дикие глаза говорили в пользу волчьей крови. Пес ни от кого не принимал ласки и не попрошайничал.
Тогда Еланину было не до собаки, хватало других забот. Не очень тревожило его и то, что отряд не выполнит месячного плана: наверстают в следующем, — и не возрасты осадочной свиты и гранитов его беспокоили — установят, не теперь, так после. Была еще одна забота: назревал семейный разлад… Прошел уже год, как женился, но не только вслух, а даже и про себя, не называл ее женой, только по имени — Нина. Их брак все считали удачным и прочили им счастливую судьбу: все у них общее, во всем похожи, даже работают вместе, а главное — любят. И все это было справедливо. Оба не могли пробыть друг без друга и одного дня. Вечером, возвращаясь из маршрута, буквально не чувствуя под собой ног, забирались в палатку и не могли наговориться, наглядеться. Больше всего усилий они затрачивали, чтобы сдерживать свои порывы, не показывать при посторонних, как их влечет друг к другу. Однако скрыть этого не удавалось.
Но сам Еланин хорошо знал, что есть в их отношениях трещина. Ни на минуту не забывал про это. С каждым днем трещина делалась шире, еще немного — и она станет пропастью, которую уже не перешагнешь, не перескочишь. Прослышь о их семейных неурядицах профорг геологической партии Серафимова, она бы с места в карьер взялась уладить дело и, конечно, испортила бы все непоправимо. Ей все кажется простым и ясным: стоит только вынести вопрос на суд общественности, кого-то пристыдить, кому-то разъяснить — и сразу же любой конфликт будет разрешен. Свои «добрые» дела Серафимова творила от чистого сердца, с искренним и горячим желанием помочь людям и сама верила, что помогает, совершенно не замечая, какой вред наносят ее карательные вторжения в частную жизнь. В душе она недоумевала и обижалась, почему ее сторонятся. Не сказать, чтобы ее любили, тем паче — ненавидели, но друзей и подруг у нее не было. И люди не только не приходили к ней со своими бедами и горестями, а напротив, скрывали их от нее. Если что и всплывало, так узнавала она об этом от других.
Не хотел Еланин, чтобы о их размолвке прослышала Серафимова. Ему неприятно было сознавать, что она примет его сторону — во всем обвинит Нину. Ему бросит разве что один упрек: почему он не повлиял на молодую супругу, не перевоспитал ее, не помог ей побороть в себе мещанский или же потребительский подход к жизни. В арсенале у Серафимовой несколько готовых определений: «отсталые взгляды», «пережитки», «потребительский подход», «тунеядское отношение», «отсталое сознание»… И еще десятка полтора точно таких же штампованных формулировок, годных на любые случаи жизни.
И ведь на его стороне была бы не одна Серафимова — многие, не раздумывая, решат: прав он, виновата Нина. История не новая, сотни раз показанная в кино и на сцене — от трагедии до оперетки. Он — положительный герой, не боится трудностей, ищет их, готов ко всяким лишениям, жаждет отдать все свои силы общественно полезному делу; она — отрицательный персонаж, никак не может преодолеть в себе обывательскую струнку, ее влекут прелести квартирного уюта, всякие там рюшечки-салфеточки и прочая мишура, общественные интересы чужды ей. И так далее…
Внешне все вроде бы так и было, а на самом деле — ничего похожего: и он не такой уж положительный герой и вовсе не жаждет трудностей, и она не мещанка и не стремится к какой-то роскоши. Но для Серафимовых схема важнее жизни — схема сразу все делает понятным. А в жизни… Попробуй разберись.
Они познакомились в прошлом сезоне. Нина попала в съемочную партию на преддипломную практику. Поразительно, какое множество случайных совпадений потребовалось, чтобы они встретились. И он мог очутиться в другой экспедиции, и она могла угодить в любое другое место. Оба искренне недоумевали, почему они не знали друг друга раньше: ведь они предназначены друг для друга. А какая-нибудь малость, случайная нелепость могла разметать их по разным экспедициям.
У Нины была даже, своя «рабочая гипотеза», объясняющая, почему так редки счастливые браки, и не только браки, а просто настоящая любовь, и люди довольствуются скучным сожительством. Совпадения, когда встречаются Ромео и Джульетта, происходят не чаще одного раза в столетие, а, возможно, и реже, утверждала Нина. Однако природа позаботилась, создала каждому человеку подобие — родственную душу. И стихийно каждый догадывается об этом и всю жизнь ищет эту душу, часто обманываясь, ошибаясь.
— Нам жутко повезло!
Разница в возрасте у них была всего двенадцать лет: ему тридцать пять, ей двадцать три.
Конечно, говорилось это наполовину в шутку. Но вместе с тем оба они почти верили в эту «гипотезу», оба приходили в ужас от одной мысли, что их пути могли разминуться.
И вот — не прошло и года, а им угрожал разрыв. Еще в прошлом сезоне Нина призналась, что ненавидит тайгу, ненавидит горы, ненавидит кочевую жизнь, ненавидит свою будущую профессию, в геологи попала случайно.
— Это нужно было, чтобы встретить тебя.
Не спрашивая его согласия, она строила планы. Как только она защитит диплом, он уйдет из экспедиции, подыщет работу в городе, вначале пусть даже с мизерным окладом, это ее не пугало. Свое место она уже определила — будет преподавать в школе. Хватит мотаться по тайге, хватит цыганщины. В конце концов, у них появятся дети. Кто их станет воспитывать? Чужие люди? На это она не согласна.
Он не спорил, просто не верил ей. Как это можно ненавидеть тайгу, горы, профессию геолога? Нина погорячилась. Разговор у них зашел поздней осенью, когда палатки уже начало засыпать снегом. В эту пору и сам думал почти так же: хватит кочевой жизни, надоело.
Однако выяснилось, что Нина думает так не только осенью. С великим трудом уговорил ее поехать в партию еще на один сезон — последний. Обещал в будущем году оставить геологию, подыскать место в городе. Есть же такие организации, где требуются инженеры-геологи. Но говорил не всерьез, втайне убежден был, что сумеет переубедить ее, увлечь. Как можно не любить тайгу и горы? Особенно горы! У него была своя, тоже «рабочая» и тоже полумистическая гипотеза. Главная роль в ней отводилась горам. Он собирался посвятить в нее Нину. Когда она по-настоящему увлечется работой, она перестанет замечать неудобства кочевой жизни. В них ведь есть и своя прелесть. И разве неудобства не окупаются с лихвой возможностью видеть горы, взбираться на вершины, исследовать строение недр? Для него в этих словах не было ничего выспреннего — именно в этом и состоит смысл их работы: исследовать и раскрывать тайны.
Но, похоже было, он переоценил способность гор очаровывать душу. Во всяком случае, Нина предпочла любоваться горами издали, а не карабкаться по кручам. А все тайны, скрытые в их глубинах, ничуть не увлекали ее. Пусть эти тайны разгадывает кто угодно, ей до них нет дела.
Да еще весна, как на грех, затянулась, снег и лед будто и не собирались таять.
— Так мы и лета не увидим.
— Зато сейчас можно загорать лучше, чем в Крыму, — пытался он указать ей на хорошую сторону такой весны.
— Загорать можно и дома.
Он знал, что и лето не принесет ничего хорошего. Мошка будет еще похуже снега и ночных заморозков.
— Там даже и день рождения не справишь как следует, — еще перед выездом в поле посетовала Нина. — Ни друзей не соберешь, ни на стол не накроешь — одни консервы, бычки в томате.
Нинин день рождения приходится на июнь. Еланин загодя позаботился, как скрасить ей этот день. Собрать ее друзей и подруг они, разумеется, не смогут, но к праздничному столу у них будут не только бычки в томате. Тайком от нее он купил коробку шоколадного ассорти, бутылку шампанского, разжился копченой колбасой и даже кетовой икрой. На скудность стола она не сможет пожаловаться.
Караван вьючных оленей появился под вечер накануне дня рождения. Еланин обрадовался: подумал, что встреча со свежими людьми, новости, какие они привезут, хоть немного развлекут Нину. С утра на нее напала хандра, и он извелся, видя, как она мучается, как всерьез силится взять себя в руки, развеселиться. Он даже прибегнул к крайнему средству: показал ей все свои припасы к завтрашнему столу. Разложил их в палатке поверх спального мешка и позвал ее взглянуть. Нина сделала вид, что обрадовалась, — не хотела огорчать его. Но он-то видел, что радость ее поддельная.
— Даже икра! — через силу улыбаясь, воскликнула она. — Это то самое, о чем я грезила. У нас будет княжеский пир.
Ужинали засветло, солнце еще не опустилось за горы. Впрочем, опускалось оно поздно, да и то ненадолго. Настоящая темнота и не наступала. Только отпылает небо на западе, как на северо-востоке уже алеет утренняя заря. Как-никак лагерь располагался на одной широте с Ленинградом, и ночи здесь бывали такие же белые, как на Неве.
Засиделись у костра, увлеклись разговором, расспрашивали новичков: что нового в большом мире, на базе экспедиции. О прибежавшей с караваном собаке позабыли. Обыкновенно отрядные псы никогда не бывают голодными, а если и проголодаются, так всегда напомнят о себе. О воровских замашках Тунгира, который не желал попрошайничать, никому не было известно. Пока народ сидел у костра, он вздумал промышлять сам. Обследовал все палатки. Нигде ничем не поживился, пока не сунул нос в палатку Нины и Еланина. Сколько он там пробыл, никто не знает. Нина заметила его, когда пес уже выползал наружу.
— Чего ему там нужно? — встревожилась она и вскочила со своего места.
Еланин поспешил вслед за нею. Торопясь и нервничая, Нина расстегивала пуговицы палатки: к вечеру брезент отсырел, петли стали тугими.
— Так я и знала! — воскликнула она.
В сумраке палатки Еланин не сразу увидел, что же произошло. Нина упала ничком поверх спальника.
— Что случилось, Нина?
Она не ответила. Он глянул на соседний спальник, где были разложены припасы на завтрашний день, и все понял. Чертов ворюга сожрал самое ценное — красную икру. На восковке, в которую она была завернута, остались несколько слипшихся икринок. Коробка с шоколадным ассорти была разорвана. Лакомство пришлось не по вкусу бандиту, он только обслюнявил и раздавил пять-шесть конфет. Хорошо еще — колбаса уцелела: Еланин подвесил ее наверху к потолочной перекладине.
Он наклонился к Нине, положил руку на ее плечо.
— Не прикасайся! — Голос прозвучал, как пощечина.
— Нина, Нина. Ну можно ли из-за такой ерунды… — пытался он образумить ее.
— Уходи! — оборвала она его. — Видеть тебя не хочу!
Он замолчал на полуслове, не веря собственным ушам. Ослепнув от обиды, вышел из палатки. Пес воровски косился на него — сознавал, что напроказил. Глаза разбойника светились издевательским огнем — так вообразилось Еланину.
— Убью, гадина! — Он схватил лежавший поблизости топор. Пес шмыгнул в стланик. Топор, перевертываясь в воздухе, полетел вслед за ним. Бросок у Еланина меткий и сильный. Если бы стланиковая ветка не защитила Тунгира, кобель бы дорого поплатился за свою проделку. Но лезвие лишь скользнуло по загорбку и лязгнуло о валун. Пес, не издав ни звука, скрылся в чаще.
Еланин возвратился к костру. Новички-рабочие изумленно смотрели на него. Он чувствовал — с осуждением. Руки тряслись, он не находил им места. Ничего подобного он и сам не ожидал от себя. Лишь один коллектор Балкин не осуждал своего начальника.
— Пристрелите падлу, и дело с концом, — посоветовал он. — Будет знать…
Еланин молчал. Если бы давешние Нинины слова: «Не прикасайся! Уходи! Видеть тебя не хочу», — были произнесены в городе, он бы и в самом деле ушел. Там, по крайней мере, нашлось бы куда уйти.
Было стыдно за себя, за свою дикость. Хорошо, что стланик защитил собаку. Не было сил поднять глаза, поглядеть в лица людей, молчащих у костра.
Такой была первая встреча с Тунгиром, первое знакомство. Особой дружбы это знакомство не сулило.
В столовой остались одни котлеты с макаронами. Семь лет назад посетителей здесь еще баловали налимьей ухой и простецким домашним супом из сохатины. А заведующая, сорокалетняя деревенская женщина, выходила из-за кухонной стойки и просила приезжих извинить за скудное меню.
— Ни консервов, ни селедки, — жаловалась она.
Почему селедка в ее представлении была лучше, чем налим, таймень или хариус, а консервы превосходили сохатину, непонятно. А какие тогда рыбные пироги подавали в этой столовой! У Еланина от одного воспоминания готовы были потечь слюнки. Тогда здесь кормились лишь местные холостяки да редкие заезжие гости. А теперь не переводятся туристы. Сейчас, судя по запаху, шедшему из кухни, о прежних блюдах позабыли и сами повара. Столовая стала обычной, каких Еланин перевидал сотни. И пахло в ней, как во всякой другой столовой: чем-то приторно-кислым и горелым, сразу же отбивающим аппетит.
Удивив буфетчицу, он заказал четыре порции котлет. Слипшиеся комом макароны не тронул. Расправился с двумя порциями без гарнира, выпил стакан бесцветного, чуть теплого чая. Остальное котлеты и макароны, переложил в обложку «Огонька», который купил в дорогу читать. Тунгир ждал его у крыльца.
С другой стороны улицы из гостиничного дома, раздвинув белые занавески, на него глазели туристы, парни и девчушка. Между ними торчала черная остроухая голова дога. Желтые песьи глаза с любопытством, но уже беззлобно уставились на Тунгира. Все пятеро ухитрились поместиться в оконном проеме. Еланин взглянул на них мельком. Наверное, их удивило, с какой это стати взрослый мужик кормит бродячую собаку.
Давеча у него не было возможности хорошенько разглядеть девчушку, но он сразу же подметил поразившее его сходство с Ниной. Первое впечатление было — вылитая Нина. Теперь, приглядевшись лучше, он понял, что ошибся: сходство было не настолько сильное. У них, правда, есть общее в продолговатом разрезе глаз и особенно в складке рта, в привычке слегка выпячивать нижнюю губу. Да еще нос у девчушки такой же нервный. Создавалось впечатление, будто она дышит напряженно, как перед стартом. От этого в выражении лица появлялось нечто тревожное, ждущее. Именно эта Нинина особенность всегда так сильно волновала его: хотелось разгадать, чего же она постоянно ждет.
Не так, так этак, а воспоминания прошлого должны были хлынуть на него. Не столь уж велико было сходство между девчушкой и Ниной, сколько оно вообразилось ему: просто он не мог сейчас не вспомнить про Нину. Поводом могло послужить что угодно.
Он сознавал, что поступает нетактично, но пересилить свое любопытство не мог, то и дело поглядывал на девчушку. Похоже, она испытывала неловкость и досаду, но уйти от окна не хотела из упрямства. Даже когда парни исчезли, оставалась одна со своим Ромулом и сверлила Еланина разгневанными глазами. Он непроизвольно улыбнулся. Ее ноздри нервно расширились, она досадливо передернула плечами и отвела взгляд. Ни его внимание, ни его улыбка не были ей нужны. Вскоре ее не стало видно. Исчез и дог.
Пора было идти в гостиницу. Еланин взял свой рюкзак. Только сейчас он увидел еще одного человека, внимательно наблюдавшего за ним. Можно было подумать, что тетя Шура так и стояла все это время на крыльце, никуда не отлучалась. Вероятно, в ее глазах Еланин окончательно потерял уважение: кто же из серьезных гостиничных служащих станет уважать человека, который, как мальчишка, валандается с собакой. Такого пустишь на постой — за ним собака увяжется. Беспорядок. Впрочем, туристов она пустила вместе с догом. Но то благородный псина, дворянских кровей. Небось, у него паспорт есть, где указана родословная минимум до четвертого колена. А он, Еланин, милуется с бездомной собакой, у которой ни роду ни племени.
Еланин хотел лишь приоткрыть калитку, чтобы самому пройти во двор, а Тунгира оставить на улице, но кобель мгновенно прошмыгнул у него между ног и взбежал на крыльцо. У него была дружба с тетей Шурой. Вот, выходит, почему она так милостива к туристам с их собакой. Она не только не цыкнула на Тунгира, но еще потрепала ему загривок, и пес принял ее ласку.
Еланин поздоровался и сказал, что он останавливался здесь еще десять лет назад. Тетя Шура прищурила глаза, пытаясь вспомнить.
— За десять лет много перебывало, — сказала она.
— Место для одного командированного найдется?
— Только в общей.
— В запечке кто-нибудь поселился?
Он очень рассчитывал на этот запечек, где помещалась всего одна койка. Запечек держали последним резервом.
— Невеста там с собакой.
Ясное дело. Он совсем упустил из виду, что среди туристов была особа женского пола, думал, они все живут в одной комнате.
Тетя Шура потребовала у него документы. За десять лет здесь не так уж много и побывало: регистрационной книгой служил все тот же школьный журнал, разграфленный красным карандашом. Правда, он изрядно распух, растрепался, и в него были вшиты добавочные страницы. Тете Шуре потребовалось не меньше десяти минут, чтобы заполнить все графы.
Наконец с формальностями покончили. Вместе направились в общую комнату. Оттуда слышались голоса и смех. Тетя Шура распахнула дверь. Трое парней, только что лежавших поверх постелей, вскочили. Девчушка, сидевшая на свободной койке, тоже встала. Она была чем-то сильно расстроена и глядела на парней обиженными глазами. Попытался вскочить на ноги и дог, но лапы у него разъехались на крашеных половицах, он неловко ткнулся; мордой в пол и лишь после этого поднялся. Выглядел он сконфуженным. По тети Шуриному лицу невозможно было угадать ее отношение к беспорядку и нарушению гостиничного режима. Она повела носом вокруг. Еланин уловил слабый запах водочного перегара и вслед за тетей Шурой непроизвольно огляделся, не спрятаны ли по-за углам пустые бутылки. На виду ничего не стояло. Скорее всего, парни выпивали в столовой. Водки в буфете Еланин не видел, но была какая-то пакость: не то «Стрелецкая», не то «Южная». Он запомнил только, что этикетки были грязными и наклеены на бутылки вкривь и вкось.
— Вот ваше место, — указала ему тетя Шура на постель, где только что сидела девчушка.
Та виноватыми глазами взглянула на Еланина и торопливо расправила складки на мятом одеяле. Сейчас она уже не показалась ему похожей на Нину. То было лишь первое обманчивое впечатление.
— Не беспокойтесь, девушка, — сказал он, снимая с плеч свой рюкзак.
Еще две койки, по всей видимости, оставались никем не заняты: на подушках лежали нетронутые полотенца.
Девчушка в сопровождении своего неуклюжего телка направилась к двери.
— Вы как знаете, — обернулась она к парням. — Уеду без вас.
Никто не ответил ей.
Не нужно быть ясновидцем, чтобы угадать, чей ответ ей хотелось услышать прежде всего. Мгновенный взгляд, какой она бросила на парня с темными усиками, выдал ее с головой.
— Располагайтесь, — сказала Еланину тетя Шура и строго посмотрела на парней. — Вечером опять кто заявится выпивши — не пущу. В милиции устроят ночевать, — пригрозила она и вышла.
Парни, как проказливые школьники, тотчас, едва захлопнулась дверь, со смехом попадали на койки.
Видимо, у тети Шуры были основания говорить так. Еланину не очень улыбалось делить номер с шумной компанией, особенно, если, напившись, парни вздумают куражиться, как это часто бывает.
Ему пора было идти по делам; разыскивать камералку геологической партии.
— Меня зовут Борис, — назвался он.
Лежавший на дальней угловой койке парень с усиками вскочил на ноги.
— Гринька, — чуть дурачась, представился он.
Сосед последовал его примеру.
— Володя.
Третий не захотел копировать их, не вскочил на ноги, но из вежливости все же сел на кровати.
— Вася.
Он выглядел моложе своих товарищей по меньшей мере года на два. Ему было никак не больше восемнадцати лет. Его лицо чем-то показалось знакомо. Пока Еланин развязывал рюкзак, доставал свежую рубашку, он сообразил, на кого походил парень, назвавшийся Васей, — на девчушку. Наверное, брат. Умывальник висел в закутке напротив кухни, одновременно служившей и тети Шуриной канцелярией. Еланин бряцал соском, стараясь не сильно плескать воду. Утром можно будет бегать умываться на речку, но сейчас он спешил, не хотел, чтобы сегодняшний день прошел впустую.
Позади него, через коридор, за дощатой перегородкой слышались голос девчушки и какой-то странный цокот. Еланин не сразу понял, что это дог в возбуждении топчется по полу и стучит когтями.
— Вася тоже хорош! Подумаешь, взрослый стал — восемнадцать стукнуло. Посмотрим, как он с папой будет разговаривать.
Голос звучал обиженно и сердито. Еланин так и представил себе девчушку — с надутыми губами. Видимо, дог старался сделать все возможное, чтобы утешить свою хозяйку, но, кроме как топтаться и поскуливать, он ничего не умел. И все же Еланину не казалось, что девчушка разговаривает сама с собою, — такое впечатление, что за перегородкой происходил оживленный разговор, и дог хоть и не подавал реплик, но все равно участвовал в беседе.
— Вот возьмем и улетим! Подумаешь… На билет у нас есть. А не хватит — телеграмму домой пошлем. Только не хочется. Мало им одного Васи на шее — еще и я сяду.
В тот давний вечер после ссоры с Ниной, точнее, после того, как она прогнала его: «Уходи! Видеть не хочу тебя!» — Еланину неожиданно нашлось куда уйти.
Завтрашний день он сам объявил нерабочим: канавщикам после длинного четырехсуточного перехода следовало отдохнуть. Новички, услышав, что неподалеку от лагеря, ниже по долине, есть небольшое озеро, засобирались на рыбалку. Озеро стояло еще подо льдом, но забереги уже оттаяли, и поутру там можно было промышлять рыбу, которая стремилась в мелководье — подышать воздухом, погреться и пожировать среди травяных зарослей, где вовсю уже кишела весенняя жизнь.
Идти решили немедленно, пока не стемнело. Ни палатки, ни спальников с собой не взяли — переночуют у костра. Для них, бывалых таежников, дело привычное.
Еланин не был любителем рыбалки, но в тот вечер он с радостью ухватился за возможность уйти из лагеря хотя бы на несколько часов.
Озеро лежало на дне широченной межгорной впадины. В незапамятную пору по ней полз ледник, и следы, оставленные им, виднелись повсюду. То были нагромождения валунов и характерные скалистые холмы, покатые в одну сторону и обрывистые в другую. Геологи зовут их бараньими лбами. Здесь они сложены из гранита. Зияющие прямые трещины рассекали породу на одинаковые блоки. Складывалось впечатление, что тут постарались великаны — уложили камень к камню. Всюду по трещинам и уступам, где гранит выкрошился, ленился кедровый стланик, хвойными лапами обнимал утесы. Северные скаты холмов покрывал снег. Голубое и серебристое сияние исходило от молчаливых сугробов. Оленья тропа извивалась посреди валунов, взбиралась на бараньи лбы, огибала стланиковую чащу или шла прямиком через осевшие снежные наметы. Под ногами скрипел гравий, с глухим стуком вздрагивали гранитные глыбы или утробно похрустывал по-весеннему плотный, слежалый снег.
Слева горы стояли ближе к тропе. Снежные и скалистые пики каменели в густой синеве вечернего неба. В сравнении с ними холмы и увалы, какими усеяно дно впадины, представлялись ничтожными прыщиками. Сейчас в горной массиве можно было различить узкие провалы ущелий, заполненные темнотой. В вышине золотились снежные маковки дальних пиков. Закатное солнце едва касалось их. Дно впадины накрыла тень.
Правый борт отстоял почти втрое дальше левого, и горы на той стороне чернели слитно, будто нигде не прорезанные речными каньонами. Звук шагов не разносился далеко, и Борис невольно подумал о впадине, как о море, наполненном тишиной. Здесь тысячелетиями отстаивалась тишина. Одни ветры да грозы нарушали ее.
Где-то посреди низины, невидимый с тропы, протекал вялый немноговодный ручей, ничуть не похожий на горную речку. Его размеры не соответствовали ширине долины. Впадина была тектоническая, созданная не речным размывом, а медленными движениями земной коры. Она приходилась на самую сердцевину хребта. Ее направление совпадало с другим мощным разломом, о котором знает весь мир, — озером Байкал. Подобных же этой малых трещин на пространстве Сибири великое множество. Стоит взглянуть на обычную карту материка, где обозначены горы, чтобы убедиться в этом. Правда, не каждую из них из-за малости возможно отыскать на больших картах — они бывают выделены лишь на топографических планшетах.
Для Еланина давно стало привычкой, даже не привычкой — потребностью, мысленно видеть себя как бы сверху, из космоса, разыскивать среди земных складок микроскопическую букашку — себя. Большинство людей замечают лишь то, что окружает их. Стланиковые заросли, нагромождения валунов и снежные наносы для них куда существенней, чем горные хребты, пересекающие материк. Небезразлично ему и свое положение во времени. Для него оно измерялось не минутами и часами, и даже не годами прожитой жизни, а всем возрастом планеты, возрастом Вселенной. Сам он не просто человек, один из четырех миллиардов, населяющих Землю, а творение биологической эволюции, начало которой затеряно в бездне времени, а конец никому не ведом. Себя он расценивал не как результат, конечную точку эволюции, а как промежуточное звено. Зачем он нужен, зачем природа так долго и упорно старалась создать существо, способное осознать самого себя и Вселенную? Еланин не просто ходил в маршруты, составлял геологическую карту, искал руду — для него это всего лишь попутное дело. Главное — разгадать замысел природы. А если никакого замысла нет?.. И вся жизнь, все создания, населяющие и населявшие Землю на протяжении сотен миллионов лет, — всего лишь бессмысленная случайность, исключительно редкий вариант? Большая часть загадок мироздания скрыта в горах. Горы всегда служили лабораторией, где создавались новые виды растений и животных и проходили испытания на выносливость и приспособляемость. В горах нужно искать и разгадку глубинных сдвигов земной коры. Без этих гигантских перемещений невозможно развитие планеты, а стало быть, невозможна сама эволюция. Именно этим он и пытался увлечь Нину, заразить ее собственной страстью. Но то ли он был никудышным пропагандистом, то ли Нина была человеком другой породы. Она не захотела даже выслушать его до конца.
— Как-нибудь в другой раз, — взмолилась она. — Все это мне еще на лекциях опостылело.
Она даже не уловила различия между его подходом и тем, как трактуют этот вопрос учебники.
— Складки и подвижки… В конце концов, какое значение могут они иметь в нашей жизни, как могут влиять на нее?
— Да ведь не в подвижках суть! Разгадать: случайно возникла жизнь и с ней мы сами, или же это было неизбежно?
— Да что это меняет?
— Как что! — Ее непонимание совершенно обескуражило его. — Лишь зная это, можно сказать, что есть зло, а что есть добро.
— Ну, для чего тебе знать? Ты же и без того букашки не обидишь.
— Да откуда я знаю, обижаю я ее или не обижаю? Может быть, ее и нужно обижать.
— Ну и обижай. За букашку тебя не осудят. Особенно за этих — кусучих букашек.
Нина имела в виду мошку.
Однажды она сказала:
— У тебя втрое больше извилин, чем у большинства людей.
Но ему хотелось другого — хотелось, чтобы Нина заразилась той же страстью, что и он, и они вместе стали бы раскапывать истину.
Увы, Нинино отношение к истине было другим.
В прошлом сезоне у геологов возник спор о возрасте осадочной свиты на Халое. На прежней карте, более полувека назад составленной известным исследователем Сибири, осадки были названы меловыми. И все, кто работал в районе, не задумываясь, ставили на картах тот же значок — мел. Подчиняясь авторитету. А он, Еланин, вдруг заявил, что никаких меловых отложений в долине Халоя нет, осадки накоплены буквально в последние тысячелетия. Ему и в голову не пришло, что он покушается на авторитет известного геолога. Ошибка того была простительна: он не проводил детальных работ, а видел одно-единственное обнажение близ устья речки. В заблуждение его ввели окаменелые стволы деревьев, торчавшие из рыхлого галечника. И он посчитал, что рыхлыми осадочные конгломераты стали под воздействием выветривания и размыва. А Еланин прошел маршрутами вдоль всей речки и осмотрел десятки обнажений. Окаменевшие стволы повсюду залегали среди рыхлого галечника и песка. Осадочные слои были прерывисты, непостоянны. Сомнительно, чтобы подобные образования накапливались в меловой лагуне или озере. Только река способна создать этакую пестроту. Правда, возникал другой вопрос: как же за столь малый срок успела окаменеть древесина? Откуда взялись кремнистые растворы среди речных наносов? Сомнения должен был разрешить анализ проб древесины, взятых Еланиным. Он собственноручно, молотком расколотил десятки окаменелых деревьев и во многих обнаружил хорошо сохранившуюся, хотя и полугнилую сердцевину, не затронутую кремнистыми растворами. Не посоветовавшись со старшим геологом, отправил пробы на исследование. Посреди зимы, как раз когда решался вопрос, что обозначать на карте: мел или четвертичные осадки, пришли результаты анализа. Еланин оказался прав. Он радовался, что истина наконец установлена. Однако старший геолог расценил его вмешательство иначе — решил, что Еланин подсиживает его, метит на чужое место. Старшему геологу пора было идти на пенсию. Еланина ошеломил такой подход. Но, увы, мнение старшего геолога разделяли многие. Даже Нина, хотя она и не думала, что он кого-то подсиживает, недоумевала:
— Ну чего ты этим добился?
— Установил истину. Этого мало?
— Кому нужна твоя истина? А вот врагов ты себе нажил.
Его обидело такое ее отношение. Выходит, ей совершенно безразлично, кто был прав, а кто заблуждался. Он возражал:
— Во-первых, истина не моя. Истина не может быть чья-то…
Но Нина тогда не захотела спорить, все это ей было безразлично.
…Виновник их недавней ссоры — приблудный пес — увязался за рыболовами. Сейчас, занятый своими собачьими интересами, он как ни в чем не бывало бегал из стороны в сторону, что-то выискивая и вынюхивая, без всякой опаски пробегал мимо Еланина, иногда даже касаясь его ног.
«Похоже, что пес, хоть и выглядит диким, не злопамятен», — подумал Еланин и усмехнулся. Впрочем, ворюга про свою вину забыл — иначе остерегался бы Еланина, помня его меткий бросок. А возможно, кобель понял, что давешний поступок человек совершил сгоряча и сам в том теперь раскаивается.
Пес и не подозревал, что покусился на самое ценное из приготовленных к именинам продуктов. Соленая рыбья икра не очень-то и понравилась ему. А шоколадные конфеты так и вовсе не показались съедобными.
…Для ночлега выбрали площадку поровнее. Из стланиковых веток каждый соорудил себе подстилку — вместо матраса. Улеглись.
Одни лежали лицом к огню, накинув на спину телогрейку, другие устроились по-настоящему — спиной к теплу, натянув на головы вязаные береты и уткнувшись лицами в распахнутые телогрейки, согревая себя спереди еще и собственным дыханием. Неподалеку в свете костра смутно чернел гранитный останец, наполовину заросший стлаником. Мохнатые игольчатые ветви облапили камень. Их тени беспорядочно метались, то исчезая, то возникая с особенной четкостью. Чуть поодаль из непроницаемой тьмы вдруг возникало небывалое чудище — каменный носорог. То был огромный валун, на выкрошенной поверхности которого тоже прилепился стланик. Он-то и придавал глыбе сходство с носорогом.
Небо над головой вызвездилось, почти по-зимнему темное. Из-за хребта вышла ущербная луна; серебристо озарив снежные гольцы. Еланин знал, что стоит немного отойти от костра, как луна и звезды поблекнут, небо станет не таким темным. Стланиковые ветки пружинили под ним. С одного бока почти обжигало — костер набрал самую силу, а с другого бока морозно колкий воздух пробирался под телогрейку. Поверхность озера, лежащего чуть пониже площадки, отливала холодным голубоватым блеском. Сейчас ледяной слиток выглядел цельным, незаметны стали проталины и трещины. Невозможно поверить, что уже лето. Огромные яркие звезды в вышине неба казались холодными. Мысленно Еланин представил себе чудовищные расстояния, отделявшие их от Земли. Как же ничтожен в этом масштабе, как исчезающе мал огонь жалкого костра! Вселенная и не подозревает о том, что он есть.
Вселенной нет никакого дела до него, Бориса Еланина, с его любовью, со всеми мыслями, его сознанием, способным охватить саму Вселенную; он значит для нее ничуть не больше, чем камень, принесенный сюда ледником десять или двенадцать тысячелетий назад. Но валун лежит себе спокойно, даже и не подозревая о своем существовании, безропотно, бессмысленно подчиняясь физическим и химическим законам каменного бытия. А он, человек, сознает и чувствует, хочет знать, зачем он во Вселенной. К тому же еще способен страдать и мучиться. Не видимые глазом, не ощутимые никакими приборами нити протянулись между ним и другими существами, тоже способными страдать и мучиться. У камня нет этих связей. То материнское тело, от которого его оторвал ледник, не помнит его, не печалится о его судьбе: каково-то ему лежать тут под холодными звездами. Но и сам валун ничего не помнит.
Завидовать камню или не завидовать? Уснуть. И на время разорвать незримые нити, связывающие его с миром живых. Но сон не приходил.
Рассвет давно уже начал брезжить, золотистая полоска — пока еще крохотная щелка — проступила над снежной гранью хребта. Еланин поднялся, поправил костер. Взвихрилось трескучее пламя, рассыпая искры. Ни один из рабочих не шелохнулся. Будить он никого не хотел, но уйти не предупредив нельзя: утром хватятся и еще вздумают искать. Он потряс одного из спящих. Тот поднял голову, поглядел заспанными глазами.
— Возвращаюсь в лагерь, — сказал Еланин. — Месячный отчет надо писать, — объяснил он, — чуть не забыл.
Ему хотелось скрыть правду, чтобы рабочие не заподозрили об истинной причине его ухода, о том, что он извелся и не в состоянии пробыть вдали от Нины ни одного часа. Им это могло показаться смешным.
— Угу, — спросонья промычал рабочий и снова уронил голову на подстилку.
Тунгир, дремавший поодаль от костра, поднялся на ноги. Он еще не знал, куда и зачем собрался человек, но сразу же выказал готовность его сопровождать. Так обычно поступают все сибирские лайки. Еланин поманил его за собой.
Немного отошли от костра, и стало видно, что ночь не так темна, как думалось, в реденькой серой мгле легко угадывались очертания валунов и зарослей стланика. На расстоянии костер выглядел слабым и бледным, отошли шагов сто, и его не стало видно.
Светало быстро. Четче обозначились контуры гор, и между ними проглянулись тенистые пропасти ущелий. Над головой гасли последние звезды, почти растворился в небе лунный серп.
Тропу Еланин вскоре потерял, но сбиться с пути здесь было невозможно. Он шел напрямик, стараясь выбирать участки, где меньше стланика, пересекал огромные снежные поля. Наст был крепкий, отвердевший за ночь, на нем даже не оставалось следов. Тунгир все время носился в стороне, лишь изредка пробегал рядом.
Невдалеке послышалось звяканье ботала. Кобель остановился, задрал кверху морду, принюхался. Должно быть, уловил знакомый ему запах оленей, но не захотел отвлекаться, побежал дальше.
С невысокого холма Еланин разглядел вдали палатки своего лагеря. По неопытности их можно и не заметить, принять за каменные глыбы. Солнце еще не осветило лагерь геологов, палатки оставались в тени и казались продолжением глыбовой осыпи, сливались с нею. Ему померещился дымок, но, вероятно, то был обман зрения: кто же сейчас станет поддерживать костер — все давно спят.
Он хотел уже спуститься с холма, но внезапно замер, пораженный видом распахнутой перед ним долины. Подобной красоты даже и он, видавший и перевидавший горы, не помнит. Как странно, что еще мгновение назад он ничего не замечал, его сознание было поглощено другим. Гольцы, озаренные низким солнцем, сияли каким-то немыслимым сатанинским блеском, слепили глаза, а их затененные грани фиолетово светились, будто прозрачные. Вся межгорная прорва была заполнена густыми сиреневыми и фиолетовыми тенями, и, обнимая все, сверху, из безмерной синевы лился такой дивный и чистый поток, что у Еланина заняло дух. Зачем, для кого это диво? И сколько же на земле людей, которые никогда не видели и не увидят ничего этого! Даже и не подозревают, что есть она, эта немыслимая красота.
Вблизи лагерь геологов имел привычный вид: четыре палатки, поставленные как пришлось — где было удобней, таган и остатки костра… К его удивлению, костер и в самом деле не совсем затух — в нем тлели еще две-три головни, и взвивалась жиденькая струйка дыма. Выходит, и здесь кому-то не спалось. Он уже догадывался — кому.
Осторожно, напрягая слух, он подошел к знакомой палатке. Сейчас даже и вблизи брезент не выглядел оранжевым: заметны были пятна сажи и темные разводы в том месте, где однажды палатку случайно облили подсолнечным маслом. За ночь брезент отсырел, Борис с трудом расстегнул застежки.
Нина, закутавшись в телогрейку и натянув на голову воротник свитера, сидела поверх спального мешка. Необыкновенно огромные и пристальные, ждущие глаза смотрели на него. Вот, значит, кто не спал в лагере всю ночь. И для нее их размолвка была мучительной…
— Сбежал, — шепотом выговорила она. — Решил свести меня с ума! Ты хоть представляешь себе, как я измучилась?
От внезапного счастья он задохнулся, не мог выговорить ни слова, не в силах был выдержать ее взгляда.
— Скажи хоть, что на тебя нашло?
— Ты не… ты сама сказала — уходи, — кое-как выдавил он.
— Ну какой же ты глупый!
Она протянула руки. Он жадно обнял ее, неуклюжую сейчас, закутанную в ватник и свитер.
Еланин сменил рубашку, переложил в задний брючный карман документы: без них ему не выдадут в чужой камералке ни отчета, ни геологических карт.
Давние события не стали для него полузабытым прошлым — ему казалось, что он заново переживает их. Вот этого он и страшился, когда летел сюда. Даже если бы он и не встретил Тунгира, один вид здешних гор все равно пробудил бы его воспоминания.
Тетя Шура стояла на своем излюбленном месте, облокотись на перила, глядела на улицу поверх забора. И здесь тоже непривычному глазу могло вообразиться, будто улочка упирается прямо в скалы.
Глаза тети Шуры приветливо смотрели на нового постояльца. Чем-то он успел завоевать ее расположение.
— Дикошарого откуда знаешь? — спросила она.
— В маршруты вместе ходили. Семь лет прошло, как расстались.
— Старый он, выходит. Беда с вами, геологами, — вздохнула женщина. — Летом разведете собак, а на зиму побросаете.
Упрек был справедливым.
— Наказывал рабочим привести его весной — нас отсюда перебросили на Витим, — объяснил ей Еланин, почему Тунгир после них остался беспризорным. — Рабочие уверяли потом: пристрелили, мол, его — чумой заразился.
— Верно, — подтвердила тетя Шура. — Чуть ли не каждую весну стреляют чумных собак.
В сенцах раздался частый стукоток, уже знакомый Еланину. Девочка вела дога на поводке. Здоровенный неуклюжий псина прижимался к ее ногам. Еланина поразило выражение собачьей морды — глаза дога были печальны. Довольно странно это для такой благополучной, сытой и молодой собаки.
— Сколько ему? — спросил Еланин у девочки.
— Скоро год.
— Экий верзила! — изумилась тетя Шура.
Пес поднял голову и посмотрел на нее вроде бы с укоризной.
— Сходим на речку, Ромул, — сказала девочка.
Пес явно обрадовался, от нетерпения застучал лапами по крыльцу.
Еланин вышел из калитки следом за ними.
Громадина дог покорно шагал на поводке, держась справа от хозяйки. Девочка, задрав голову, смотрела на горы, невзначай наступала на валуны, перешагивала их, почти не замечая. В глазах у нее сейчас были только горы.
А для Еланина знакомство со здешними горами началось много лет назад. Он тогда был на практике. Его назначили коллектором в поисковый отряд — проверять заявку на молибден. Всего их было пятеро. Вместе с ними в транспортно-грузовом самолете везли двух лошадей. Пожилой геолог Васюков, возглавивший поисковую группу, почему-то не верил в оленей.
До этого Еланин не бывал в горах и не видел их близко. Точнее, не видал таких вот островерхих гольцов, хотя обычных таежных сопок на своем веку повидал немало.
Сначала он увидел горы из окна самолета, идущего на посадку. Внизу промелькнула желто-бурая песчаная заплата — он не разобрал, что это было: все его внимание захватил вид скалистых отрогов. Стремительно проносились внизу изгибы реки, каменистый срез ее левого берега, галечные косы правого, заросшие тальником сухие каменистые протоки, заломы из ошкуренных лесин, нагроможденных поперек русла; мелькнули бревенчатые домишки, кривая улочка, огороды, поскотина, проволочная паутина антенны — и самолет уже катился по травянистой полосе, целясь в сланцевые утесы.
В средине августа изыскатели вышли из поселка. Предстоял долгий пеший переход. Садиться на коней поверх вьюков было бы кощунством: они и без того сгибались под тяжестью груза. Однако переход никого не страшил: пожилому геологу Васюкину он был не в диковинку, а остальные были молоды. Рабочие Юра и Коля совсем мальчишки — старшеклассники. В экспедицию их завлекли любовь к приключениям и надежда хоть немного заработать денег. Оператор отряда был ненамного старше их, но уже не новичок в геологии. А Еланин так и вовсе был без ума от счастья и заботился лишь об одном: чтобы это его состояние не сильно бросалось в глаза.
Две низкорослые лошади-монголки под вьюками понуро брели позади людей в поводу. Шли через песчаные барханы по краю пустыни. Тогда они еще не знали, что есть другая тропа, короче, через ферму колхоза Таежный. Диковинный ландшафт поразил и мальчишек, и взрослых, хотя все они слышали про пустыню и видели ее с самолета. Собственно, то был лишь небольшой лоскут пустыни — около ста квадратных километров, — каким-то чудом занесенный на шестидесятую параллель. Клочок Каракумов посреди северной тайги.
На выходе Верхнего Сархоя в долину Давачана устроили привал. Здесь переночевали, отпустив стреноженных коней пастись. В низину доносился убаюкивающий шум реки — вырвавшись из гор, Сархой делался смирным.
Среди ночи Еланин вышел из палатки. Не спалось. В черном августовском небе светили звезды. Каменно-снежная грань хребта источала тихое сияние, неправдоподобно близко возникая из непроницаемой черноты. Еланин долго вглядывался в темень, стараясь понять, что за странная дикая сила влечет его к горам. Глаза, постепенно приноравливаясь к ночной темени, извлекали из нее немногие подробности. По ним невозможно представить себе облик утесов и гольцов, но все же появлялось ощущение пространства, разделившего палаточный лагерь геологов и вершины гор.
Назавтра был понедельник, но принимать в расчет дурную примету не стали — вспомнили про это в шутку. Им сейчас дорог был каждый день: неизвестно, как быстро они управятся и долго ли продержится хорошая погода.
Едва углубились в скалы, Сархой показал свой нрав горной реки. Далеко от берега слышался его устрашающий рев, в просветы кустов виднелись беляки, скачущие по каменистому руслу. Вскоре достигли каменных щек, с обеих сторон оградивших реку. Тропа поднималась в обход ущелья по правому его борту.
Мальчишек с лошадьми оставили внизу у водопада. Вверх решили сходить налегке, разведать, можно ли по оленьей тропе провести коней с вьюками и есть ли корм лошадям в верховье речки. Тропа прижималась к подножию отвесов, юлила между глыбовыми свалами. Из сырой глубины каньона приносило гул невидимого потока. Миновали ущелье — и долина расширилась. В пойме реки кое-где встречалась трава. Сюда можно привести коней, скудный корм для них найдется.
Дальше в этот день не пошли. Было уже поздно.
На берегу в гуще ельника случайно увидели сайбу — лабаз, сооруженный между деревьями на высоте двух саженей от земли, чтобы не достал зверь. На помосте хранилось немного запасов: соль, мука; лежали два карабина и старинный штуцер, помеченный 1853 годом. Геолога Васюкина еще в поселке предупредили, что в долине Верхнего Сархоя промышляют эвенки, братья Кузьмины. Значит, и сайба построена ими.
Чтобы не таскать с собой взад-вперед тяжелый рюкзак, оставили его на лабазе — благо, на случай дождя лабаз защищен крышей из корья.
Мальчишки нетерпеливо дожидались их у костра. Оба сильно робели: они еще никогда прежде не попадали в столь мрачные и неприветливые места. Было интересно в жутко оставаться одним без взрослых посреди неуютных скал, вблизи грохочущего водопада.
Ужинали у костра. Лошади невдалеке пощипывали траву, изредка неловко переступая стреноженными ногами. На каменистой тропе послышался небыстрый, размеренный цокот — к палаткам верхом на олене подъезжал эвенк. Другой олень налегке трусил следом в поводу. В пяти шагах от костра охотник спешился, привязал оленей.
— Здравствуй, — обратись ко всем, сказал он и присел на корточки к огню. Кисет и трубка незамедлительно появились у него в руках.
— Ужинать с нами, — предложили ему.
Гость принял только кружку чая, от еды отказался. Мальчишки уставились на охотника. Отсветы пламени пробегали по лицу эвенка, продубленная северными ветрами кожа без единой морщинки обтягивала строгие скулы. Охотник был немногословен, а все его движения, казалось, были исполнены особого смысла: он не просто курил трубку, не просто пил чай, а совершал некий священный обряд.
Остальные тоже молчали, попытки завязать разговор не клеились. Гость отвечал односложно, сам никакого любопытства не выказывал. Еланину подумалось, что это горы, их особая каменная величавость наложили на него свой отпечаток. Наверное, каждый человек воспринимает что-то от окружающей природы. И только сутолока городской жизни, отрывая людей от простого и ясного мира, сообщает характерам чуждые природе черты.
Васюкину пришло в голову поразить эвенка своей осведомленностью.
— Кузьмин, — назвал он фамилию охотника. — Григорий или Николай?
— Григорий, — ответил эвенк, ничуть, однако, не удивившись: ему было привычно, что люди, забредшие в их охотничий надел, знают имена хозяев.
Эвенк выхватил из костра уголек, раскурил погасшую трубку. Выпустил дым и посмотрел на Васюкина долгим взглядом. Узкие глаза сделались еще у́же от хитроватого прищура.
— Ты пошто такой, как медведь? — неожиданно спросил он.
— Медведь? — недоуменно переспросил Васюкин, не зная, считать ли сравнение лестным для себя или обидным.
— Как медведь, — подтвердил охотник. — Все знаешь: мою сайбу нашел. Я хорошо прятал.
Вот оно что. На лабазе у эвенков спрятаны карабины, и охотники вряд ли обрадовались, что их тайник раскрыт. Григорий за тем и пожаловал, чтобы выяснить, можно ли впредь оставлять на сайбе оружие или следует перепрятать.
— Нас не бойся — ничего не тронем и никому не расскажем, — заверил его Васюкин. — Мы руду пришли искать. Вредить вам не станем.
Григорий, видимо, поверил и успокоился.
— Далеко ходить думаешь? — спросил он.
— В вершину Сархоя. Неделю, может, две будем искать.
— Еды хватит?
— Должно хватить, — не очень уверенно сказал Васюкин.
— Будешь голодать, давай знать — мяса принесу, — пообещал охотник.
— Где же тебя разыщешь в горах?
— Не надо искать, делай три дыма — сам приду.
Григорий объяснил, что значит три дыма. Сначала развести костер, чтобы нагорели жаркие угли, наломать три охапки стланиковых веток. Кинуть в огонь одну охапку, дождаться, когда дым от нее унесет кверху, сжечь вторую, затем третью. Спустя полчаса повторить.
Эвенку поверили: всем было ясно, что этот человек не бросает слов на ветер.
На другой день палаточный лагерь перенесли вверх по течению к подножию горы, которую позднее окрестили Соборной: макушка ее, расчлененная эрозией на множество отдельных утесов, и впрямь напоминала многоглавую церковь. Скудный корм лошадям здесь еще нашелся: небольшие лужайки были раскиданы вдоль пойменного прижима. Но пришлось уже почать куль овса, захваченный впрок.
До темноты время еще оставалось, и решили пройти маршрутом по берегу Сархоя, посмотреть, галька каких пород сносится в реку с окрестных гор. До этого в бортах ущелья залегали одни гнейсы.
И сразу же — удача. Среди галечника нашли полуокатанный обломок слюдистого сланца, рассеченного кремнисто-флюоритовым прожилком. Вмещающий сланец был обильно пропитан охрой и ржавым гематитом, содержал вкрапления железного и медного колчедана. Обломок мог быть принесен из рудной залежи, про которую упоминалось в старом отчете. Находка взбодрила всех.
В темноте, лежа в палатках, одновременно слышали голоса доброго десятка больших и малых водопадов. Их гул рождал фантастическую какофонию. Крики птиц, зверей, чей-то неумолчный звон о помощи, разухабистый наигрыш деревенской гармошки, церковное пение, петушиное «ку-ка-реку» — все приносилось из хаоса звуков, какими была наполнена ночь. Человеческое ухо не вдруг привыкает к многоголосию падающей воды.
— Слышите? Слышите? — встревожился один из мальчишек, Коля.
— Слышу, — шепотом отозвался Юра. — Кто-то на мотоцикле едет, — предположил он.
— По тропе-то, — возмутился Коля. — Кажись, медведь ревет!
— Сам ты медведь. Женщина поет, — подал из своего угла голос оператор.
— Ему и здесь женщины мерещатся! Спите, — урезонил всех Васюкин.
Наутро выступили в путь. Мальчишек, Колю с Юрой, оставили в лагере, вдвоем, чтобы им не было страшно. Васюкин наказал им каждое утро давать лошадям понемногу овса. Тогда кони не убредут далеко, сами станут приходить в лагерь. Он предупредил мальчишек, чтобы не паниковали, если маршрутчики не вернутся через три дня: может случиться, что им выгодней будет продолжить поиск. Так оно и произошло.
Прежде всего нужно было выяснить, как далеко вверх по речке будут попадаться слюдистые сланцы. Ответ получили в первый же день — двадцать километров. Дальше сланцы сменились мраморами. На этом двадцатикилометровом отрезке в Сархой справа и слева впадало около десяти больших и малых притоков. Гальку с вкраплениями рудных минералов могло принести любым из них.
Начали детальный поиск. Погода держалась на удивление теплая, только по ночам слегка примораживало. Ночевали возле костра — «спиновали».
Первые ночи Еланину не спалось. Он все еще не мог привыкнуть к горам, ему казалось, что это сон — чудный, сказочный сон. Однажды устроились на ночлег в ущелье, возле грохочущего водопада. Ночью снизу видна была лишь узкая полоска неба, усыпанная звездами. Случалось, что темень заставала их в самых верховьях ручья, и костер они разводили на берегу круглого озера на дне каменного цирка. Крохотный костерок отражался в воде, высвечивая дно, устланное сланцевыми плитами. В смолистой черноте ночи со всех сторон вокруг них громоздились скалы. Иногда, пугая их, заставляя вздрагивать даже бывалых Васюкина и оператора, сверху обрывался кусок скалы. Грохот гулким колодезным эхом наполнял всю прорву.
Здесь сама земная кора еще не улежалась, находилась в беспрерывном движении. В горах только и начинаешь по-настоящему сознавать, что планета продолжает жить своей внутренней жизнью. Камнепад — всего лишь отзвук, слабый всплеск глубинной жизни, может быть, отражение давних подвижек, которые миллионы лет вздыбливали древнюю осадочную кору, сооружая и громоздя исполинские хребты.
Однако маршруты в горах — не прогулка, и усталость брала свое. На четвертую ночь Еланин заснул, едва лишь устроился на стланиковой подстилке. Пробудился он от утреннего озноба. Внизу все было накрыто густой тенью, а вершины гор уже сияли вовсю, отражаясь в неподвижной, неколышимой глади озера. На поверхности воды не виделось ни одной складки, ни одной морщины, и создавалось полное впечатление, что небо лежит там, в глубине.
Вскипятили чай, позавтракали и продолжили поиск.
Продукты, как их ни экономили, кончались. Внизу, где остались мальчишки, запас еще был, но идти туда — терять лишний день. А как знать, может быть, он будет последним погожим днем. Вот-вот должно запуржить, заметелить. Все-таки горы. Необследованными оставались лишь два притока: самое большее — на три дня работы. Да еще один день, чтобы вернуться в лагерь. Как ни считай, предстояли четыре голодных дня.
Вот тут-то и вспомнили про эвенка. Но теперь, когда прошло столько времени после их встречи, не верилось, что охотник и в самом деле поможет. Да и сигналы дымом не казались надежными. Попробуй улови их за десять-пятнадцать километров. Однако попытка — не пытка. Из маршрута пришли пораньше, засветло. Разложили костер, наломали стланика.
Дым отрывался от костра легким, быстро тающим облаком. Местный ветер — хиуз — дует с неизменным постоянством: днем вверх по долине, ночью — вниз. Ущелье, точно жерло трубы, создает сильную тягу. Но хватит ли этой тяги, чтобы донести запах дыма?
До темноты ломали стланик, порциями, по три кучки сжигали его в огне.
Быстро упали сумерки, холодный воздух начал стенать книзу. Подавать сигналы стало бесполезно. Спать укладывались натощак. На утро осталось немного сахару и чаю — на две заварки.
— Он, наверное, пошутил, — высказал предположение оператор.
— Зачем бы ему шутить? — не согласился Васюкин.
— Придет, — сказал Еланин.
Он вдруг отчетливо вспомнил скуластое лицо эвенка в бронзовых отсветах костра, металлический точечный блеск в его прищуренных глазах.
— Придет, — еще уверенней повторил он.
И не ошибся. Охотник сдержал слово. Едва начали дремать, как послышался хруст гальки на отмели. В темноте не было видно, кто идет, но шаги приближались. Из зверья разве что медведь, да и то редкий, отважится подойти к костру. Настороженно всматривались в темень.
На этот раз эвенк явился пешим. Шагал небыстро под тяжестью недавно освежеванного стегна какого-то крупного животного. Он нес его на плече, придерживая одной рукой, на другом плече висел карабин.
Бросил ношу на отполированный речной валун. Мясо тяжело плюхнулось. Запах свеженины шел от него.
— Сакжоя завалил. Километров пять будет. Завтра покажу где, — сказал Григорий Кузьмин, присаживаясь к огню.
Запах от шашлыков, приготовленных наспех, одурманивал. Не было у них никаких специй, мясо не выдерживали в уксусе, не протомили в сочных стручках перца и в томате, но шашлыки казались ничуть не хуже знаменитых кавказских.
…Много времени ушло на подъем. Как и у других притоков Сархоя, долина ручья была «висячей» — устье его было как бы вскинуто на высоту более четверти километра. Вода прорыла в скальной породе каньон. В сырой мгле, прыгая с уступа на уступ, грохотали водопады.
Когда взобрались на «плечо», долина ручья открылась до самых верховий — ее замыкали отвесные зазубренные стенки кара. До них шесть километров, но кажется — вот они, рядом. В горах расстояния обманчивы: вокруг все одинаково громадно, величаво, для сравнения нет привычных предметов. Да еще воздух так прозрачен, что можно было сосчитать все скалистые ребра и щели-промоины между ними.
Никто из всех троих: ни Еланин, ни опытный Васюкин, ни оператор, — не знал еще, что этому безымянному ручью вскоре суждено быть выделенным на картах и им самим предстоит окрестить его, дать ему имя.
В первый день они не успели облазить все стены кара: много времени ушло на подъем и осмотр коренных выходов в борту ручья. Почти на исходе дня вышли к полукружию кара. Отчетливо обозначились узоры структурных складок и многочисленные жилы, там и сям рассекающие породу.
— Вот оно где! — воскликнул оператор.
— Это надо проверить, — умерил его восторг Васюкин. — Жилы могут быть пустыми.
Хотели устраиваться на ночлег. Засветло нужно успеть насобирать сухого стланика. Чтобы поддерживать костер всю ночь, придется изрядно потрудиться. Но им повезло. В месте, где ручей вытекал из озера, они нашли целое лежбище сухого стланика и за каких-нибудь четверть часа наворотили гору.
— Слазаем вон к той жилке, — предложил тогда оператор Еланину.
Тому и самому не терпелось. У него было предчувствие — вот она, первая в его жизни рудная залежь. Васюкин не отговаривал их, только наказал:
— До темноты не задерживайтесь.
Сам принялся готовить ужин — мясную похлебку. Ничего другого у них теперь не было. Хорошо, хоть солью запаслись.
Сначала Еланин и оператор лезли по каменистой осыпи. Подъем был нелегким. Верхняя часть осыпи, не улежавшаяся еще, текла под ногами, ползла вниз, увлекая их с собой. Тут не росло ни единой былинки. Приходилось карабкаться на четвереньках, поддерживая друг друга. Наконец одолели осыпь. Выше нее скалы стояли почти отвесно. Но в расщелине нашелся уступ, по которому можно было взобраться дальше. Их манил к себе прожилок, белеющий на самом верху отдельного утеса. В азарте они переоценили собственные возможности и силы. Когда взобрались до половины, стало очевидно: им не успеть до темноты. Решили спускаться.
Оба не сразу оценили опасность. Казалось, чуть-чуть риска — и они без труда спустятся к осыпи, откуда начинали подъем. А там уже можно будет идти и в темноте, ориентируясь на светлячок костра, который развел внизу Васюкин. Осыпь едва было видно, ее заслонили каменные выступы. Это по ним-то они и взбирались! Если бы они запаслись веревкой… Но от озера вышли налегке, не взяли рюкзаков — только молоток и прибор. От молотка хоть какая-то польза: Еланин использовал его вместо крюка, всаживая острый клин в зазоры, а оператору прибор только мешал — сковывал движения. Постоянно нужно прижиматься, прилипать к стене, а как прижмешься, если на груди подвешена металлическая коробка…
Спуститься вниз тем же путем, каким поднимались, было невозможно, решили ползти по откосу до расщелины. Вдоль нее узкой лентой висел снег — еще прошлогодний, плотный и твердый, как лед. В него можно будет врубить молоток.
К тому же лента снега свисала к расщелине не отвесно — был небольшой уклон. А сама расщелина настолько узка, что, раскинув руки, можно упереться в ее стенки.
Задача — добраться до нее. Не так-то это было просто. Еланин невольно представил себе, как они выглядят сейчас со стороны. Для человека, взглянувшего на них со дна кара, они представились бы двумя тараканами, ползущими по отвесной стене. И у него, стороннего наблюдателя, заныло бы сердце. Сам Еланин испытывал лишь сковывающую немоту в кончиках пальцев, которыми держался за каменный выступ. А немоты как раз и не нужно ему — пальцы должны чувствовать каждую шероховатость, каждую выщербинку. Мелкие трещины, на которые разбиты сланцевые пласты, не столь гладки и ровны, как выглядят, — рукам все же есть за что уцепиться.
Им и проползти-то оставалось всего два-три метра. Но какие это были метры! Сколько холодного, почти ледяного пота вытравили они из них, эти метры! Оператору приходилось вдвое трудней: он шел первым — поменяться местами было невозможно, его стеснял прибор. Они почти достигли спасительной расщелины, оставалось одолеть последний выступ. На снежнике, конечно, не устоишь — покатишься вниз, но можно будет бороздить каблуками, хвататься руками за стены и хоть немного затормозить падение. В крайнем случае, скатишься вниз по снежнику, врежешься, в верхний край осыпи. Благо она из мелкого щебня. Ну, поцарапаешься, насшибаешь синяков… До свадьбы заживет. Синяки их сейчас не пугали — хорошо бы отделаться только синяками.
Внезапно оператор остановился.
— Не могу… Прибор, гадина! — выругался он.
Объяснять больше ничего не требовалось: жестяная коробка, висевшая на груди оператора, уперлась в выступ. Двигаться дальше было нельзя.
— Отстегивай! — прошептал оператор.
И опять Еланин понял его: что именно отстегивать. В левой руке он сжимал молоток. Пришлось выпустить его. Слышно было, как, падая, он стучал где-то внизу, ударяясь о каменную стенку, пока не затих, достигнув осыпи. Хорошо, если не зарылся в щебенку и утром удастся его разыскать. Пальцами правой руки он нащупал щель, впился в нее ногтями. Левой осторожно потянулся к оператору. Спина у того мокрая — рубаха и брезентуха насквозь пропитались потом. Нащупал место, где скрещивались кожаные лямки, на которых висел прибор. Кое-как расстегнул один карабин, потом второй… Немного спустя услышал, как внизу забренчала гильза, глухо ударилась о камни тяжелая коробка. Так и представил себе, как она расплющилась, как вдребезги разбилась вся ее начинка из ламп и сопротивлений.
Не стесняемый больше прибором, оператор одолел последний уступ и прыгнул на снег. Еланину его не было видно. Он слышал только тяжелый хруст наста, стукоток мелких камней. Хриплый голос оператора донесся с середины спуска:
— Прыгай! Я зацепился — держусь.
Еланин надежней уперся ногой в выступ и оттолкнулся. Каблуки лишь чуть-чуть увязли в плотном снегу — тело заскользило по гладкому насту. В кровь обдирая ногти, он пытался ухватиться хоть за что-нибудь. Перевернулся на живот. Ему все же удалось затормозить падение.
Уже, внизу, у костра, рассмотрели, чего им стоил этот спуск. Оба разодрали штанины, у обоих вдоль бедер кровоточили царапины. Ссадины и синяки были и на локтях, и на коленях, и даже на спине.
— Дешево отделались, — сказал Васюкин. — Вот только жаль прибора. Придется возвращаться.
Пустынно и тихо было внутри кара. Бледный глянец вечернего неба остывал над крутыми изломами скал. Вспыхивали, начинали мерцать первые звезды, отражаясь в недвижимой глубине озера. Сейчас оно выглядело бездонным.
Рудную жилу они все же нашли именно здесь, в злополучном каре. Им пришлось возвращаться туда вторично. Благо в палатках, где остались мальчишки, был запасной прибор.
А на обратном пути их застиг снегопад. Промокли до нитки, едва волочили ноги от усталости: у каждого за плечами висел рюкзак, набитый рудой, — несли пробы и образцы. К довершению всего, их ждало новое испытание. Лагерь оказался пуст. Ни мальчишек, ни лошадей.
— Хоть бы записку оставили, болваны, — впервые за все время выругался Васюкин.
Впрочем, злился он не на пацанов — на себя: не предупредил мальчишек, как им поступать, если застигнет непогода и убредут лошади. А это следовало предвидеть: овес кончился, и кони, конечно, начали искать корм, даже и стреноженные. Нужно было наказать мальчишкам, чтобы они не искали лошадей, а сидели в палатках, ждали маршрутчиков. Теперь — новая забота: искать их самих.
Еще не рассветало, позавтракали, и Еланин с Васюкиным налегке вышли на поиски. Скорее всего пацаны направились вниз по речке, по следам лошадей. Уж кони-то точно пойдут вниз, а не в верховье. На всякий случай оператор остался в лагере — вдруг мальчишки возвратятся в палатки. Одни они могут запаниковать. К тому же оператор сильно повредил колено, и ему необходимо было хоть немного отсидеться, не натруждать ногу.
Шли быстро. Тревога за мальчишек подгоняла. Снегу навалило много, кое-где брели по колено, то и дело теряя тропу. Через каждые полтора-два километра кричали, надсаживая голосовые связки. Мальчишки не отзывались.
На выходе из ущелья снегу было меньше, а затем и вовсе не стало — здесь поливал дождь.
Мальчишек вскоре нашли. И вовремя. Голодные и замерзающие, стуча зубами, они сидели под сосной, потеряв надежду на спасение. Костра, разумеется, не смогли развести под дождем. К тому же заблудились, не знали, в какой стороне поселок, в какой — ущелье, откуда они вышли. Пелена дождя закрыла и небо и горы.
Прежде всего развели огромный кострище, накормили и напоили мальчишек горячим, отогрели и обсушили. Те моментально отошли, взбодрились. Поначалу они боялись, ждали нагоняя за то, что проворонили лошадей. Но когда увидели, что взрослые не только не собираются бранить их, а рады-радешеньки, что все обошлось, они и вовсе повеселели и охотно, наперебой рассказывали о своем приключении.
Хуже пришлось коням. Их разыскали не скоро, только спустя неделю после того, как вывезли свой лагерь из Сархоя на оленях. Васюкину пришлось все же признать, что в этой местности олени надежней лошадей: оба коня погибли. В поисках корма они забрели в трясину и, стреноженные, не смогли вырваться из нее.
Еланину тогда все мерещилось их жуткое предсмертное ржание. Как они, вытягивая шеи, звали на помощь, с какой тоской глядели на каменное окружение. Ему все казалось, что доля вины за их судьбу ложится и на него.
Интересно, те мальчишки, Юра и Коля (их фамилии Еланин не запомнил), после своего приключения не разлюбили гор? Он знал многих, кто готов был восхищаться горами, рвался к ним, но быстро остывал, едва сталкивался с ними вплотную. Издали горы красивы. Вблизи могут быть опасны и коварны.
Простота метода поисков, приведшая к успеху, не обманула Еланина. Он понимал, что искать таким способом руду теперь нельзя: лишь в самых недоступных уголках Сибири, может быть, затерялись еще одно-два месторождения, лежащие на виду у самой поверхности, да и это сомнительно. А чтобы проникнуть вглубь недр, требуются не одни буровые установки, не одни шахты и штольни — прежде них должна идти мысль геолога. Куда как важнее составить хорошую структурную карту. От нее уже будут танцевать поисковики и разведчики. Поэтому он и выбрал для себя съемку — геологическое картирование.
Улица, по которой шли девочка с догом и Еланин, была пустынна, даже пацаны куда-то попрятались. Взрослых и подавно не было видно. В таких вот небольших поселках, где нет никакого производства, в летнюю жару сама собой соблюдается сиеста. Как правило, и камеральщики в экспедиции тоже устраивают длинный перерыв, чтобы и пообедать и отдохнуть. Напрасно он торопится в камералку. Может быть, ему тоже пойти к речке, посидеть на берегу. Не возвращаться же в гостиницу.
Шедшая впереди него девочка с догом на поводке свернула в проулок, ведущий к речке. Еланин немного подумал и пошел вслед за ней. Услышав позади себя шаги, девочка оглянулась.
«А, это ты, — выразил ее взгляд. Она шагала, всем своим видом стараясь выказать полное безразличие к случайному попутчику. — Меня нисколько не интересует, куда и зачем ты направился. Но и тебе не должно быть никакого дела до нас».
По обе стороны тянулись прясла. Вдоль них всюду нагромождены валуны и булыжники. Солнце, отраженное валунами, казалось, не просто слепило, но обжигало глаза.
Речная излучина подходила близко к огородам. С этой стороны не было даже и прясел: берег обрывался круто, никакая скотина не заберется по нему в огороды. Речка сильно обмелела, русло в нагромождениях галечника обнажилось. Посреди каменистого развала возвышался крохотный островок, затопляемый в паводки. На нем приютилось несколько разлапистых сосен. На другом берегу стеной поднимался сосновый бор, ничуть не похожий на тайгу, — будто роща посреди города. Над ним возвышались, сверкали белые гольцы.
От реки несло свежестью, но казалось, будто прохлада исходит от снежных пиков.
Девочка спустила собаку с поводка и с разбегу — точно провалилась — сбежала под обрыв. Дог сломя голову ринулся за ней. Видно, ему никогда не приходилось бегать по камням, он поминутно оступался, лапы скользили на гладких валунах, он то и дело тыкался мордой в гальку. Однако это ничуть не портило ему настроения, он кружился взад и вперед, угорев от свободы. Девочка направилась к сосновому островку, отделенному от берега сухой протокой. Еланин не хотел смущать девочку и облюбовал себе плоский валун, который заметно возвышался над поверхностью воды.
Вдруг он услышал позади себя стук гальки: по его следу мчался Тунгир.
«Вот и я буду не один», — обрадовался Еланин, трепля рукой загривок Тунгира.
Огромный дог, в телячьем восторге бегавший вокруг своей хозяйки, тоже заметил своего недавнего соперника. Замер посредине, между девочкой и геологом. Видно было, что его разбирает любопытство: дворняг и лаек он повидал уже сколько угодно, но с этаким гордецом встречается впервые. Дог басовито пролаял. Лай выражал не злобу, не предупреждение, дескать, не смей подходить, а напротив — приветливость. Ясно, что обиды он не держал на Тунгира.
Девочка тоже обернулась. Ее лицо было испуганным и расстроенным: должно быть, она подумала — собаки затеют драку.
— Ромул, Ромул, ко мне!
Дог, верный выучке, рванулся было к хозяйке, но любопытство одержало верх, и он снова двинулся к Тунгиру.
— Ромул! — В голосе девочки прозвучала обида: ничего подобного от своего любимца она не ожидала. Предпочесть общество какого-то бездомного бродяги…
Тунгир медленно, степенно направлялся к незнакомцу.
— Заберите свою собаку! — сердито крикнула девочка. — Может быть, она заразная.
Тон девочки неожиданно показался Еланину обидным.
— Тунгир в десять раз здоровее любой комнатной собаки.
Про себя он невольно усмехнулся: «Разговариваю, как мальчишка».
Его слова и вовсе задели девочку за живое.
— Ромул — дог. Это не комнатная, а служебная порода, — строго поправила она.
— Какая разница?
— Здравствуйте-пожалуйста! — фыркнула девочка.
Собаки тем временем обнюхали друг друга, по принятому этикету.
— Не бойся: они не будут драться, — сказал Еланин. — Они умные.
Девочка все еще пыталась сохранить серьезность, всем видом показывала, что вовсе не намерена вступать в разговор с незнакомым мужчиной. Но лед отчуждения был уже сломан. Еланин вообще легко и быстро сходился с детьми почти любого возраста. С ними забывал про свои годы.
— Уж больно он гладкий. Холеный, — кивнув на дога, сказал Еланин.
Они тоже мало-помалу приблизились друг к другу. Их теперь разделяло не больше десяти шагов.
— И совсем я не холеный, — за своего Ромула капризно сказала девочка.
На мгновение она напомнила ему Нину.
— Как же не холеный? Даже закормленный. Жиреть начал.
— С чего это вы взяли? — продолжала она тем же тоном. — Меня кормят по режиму, не меньше и не больше, чем нужно.
— Может быть, и по режиму. Да ведь ты мало двигаешься, поэтому и жиреешь, — принимая предложенною ею игру, наступал Еланин.
— С чего вы взяли, что я мало двигаюсь?
— Видно, как ты скользишь и оступаешься — привык гулять по ровному.
— Неправда! — возмутилась девочка. — Мы бываем на площадке два раза в неделю и занимаемся там: прыгаем через барьеры…
— Два раза в неделю! Уверен, что мирового рекорда по прыжкам вам не побить.
— А нам и не нужен мировой рекорд.
— Ладно, сдаюсь. — Еланин поднял руки кверху. — Больше вопросов не имею.
— Не вопросов, а придирок, — поправила она. — Он правда не заразный? — опасливо покосилась она на Тунгира.
— Больные собаки так не резвятся, — успокоил он ее. — Особенно в его возрасте.
— Как тебя звать? — спросил он.
— Валя. А тебя? Вас? — поправилась она.
— Борис… Гаврилович, — с короткой заминкой назвался он полным именем. Не Борей же она станет называть его.
— Я думала, вы здешний, а вы тоже живете в гостинице.
Недавней отчужденности и настороженности не было и в помине, девочка смотрела на него доверчивыми, любознательными глазами.
— Он такой дикий, — взглядом указала она на Тунгира, — к одной тете Шуре подходит. Мы смотрели на вас из окна и гадали: укусит он вас или не укусит. Вы давно его знаете?
— О! У нас с ним давняя дружба.
Вспомнилось, как пес ни в какую не хотел оставаться на таборе, каждое утро увязывался за маршрутчиками. И спешил, торопился, будто на службу, иной раз не успевал и поесть — похватает из своей миски и мчится вдогонку за геологами.
Случалось, оленеводы, работавшие в геологической партии, разбивали свою стоянку далеко от лагеря: оленям нужно пастись, а геологи вечно заберутся в каменную теснину, где не растет даже мох. Не на привязи же держать оленей. Таборщице одной дневать у палаток тоскливо и жутко. Хотели оставить ей в напарники Тунгира, но тот всегда убегал с маршрутчиками. А посадить его на привязь не смогли, он не дал надеть на себя ошейник. Едва увидал в руках у таборщицы ремень — весь взъерошился и так свирепо оскалил зубы, что та отступилась. Не послушался и Еланина.
— Говорил: пристрелить надо, — напомнил коллектор. — Дикарь какой-то.
— Все бы стрелял, — заступилась за Тунгира таборщица. — Не хочет он жить на привязи.
— А на фиг такая собака, которая делает по-своему? У пограничников…
В школьные годы Балкин вырастил овчарку и отдал ее пограничникам. За это его наградили грамотой. Теперь он считал себя специалистом по собаководству.
— У нас не граница, — Выслушивать наставления и советы коллектора таборщица не захотела. По этому поводу они не однажды спорили.
— Глупости, — утверждал Балкин. — Собака не способна думать, она выполняет команды. Я сам выучил овчарку…
— Вот твоя овчарка и не умела думать.
— Животные вообще не думают. Это люди приписывают им свои способности. На самом деле собаку можно только дрессировать, используя природные рефлексы.
— Ну, завел.
— Это наука утверждает.
— Дурацкая наука.
В изложении коллектора наука, и верно, не выглядела умной.
Тунгира оставили в покое.
…Все три маршрута начинались от речки. При геологической съемке, особенно в горах, маршруты обычно так и прокладываются — по руслам притоков, где всегда хорошая обнаженность, и вдоль горных отрогов. Чаще всего их направление совпадает с нужным для грамотного картирования. Да и ходить геологам легче, нежели вкрест речных долин и водоразделов.
В тот раз Тунгир увязался вслед за Еланиным, который ходил в паре с Балкиным. Спутницей Нины была девушка-оператор, этой весной окончившая техникум. Еланин уговаривал Нину, чтобы она взяла в напарники Балкина: как-никак у него ость опыт, и он мужчина. Нина наотрез отказалась.
— Он трус, твой многоопытный Балкин.
Доля правды содержалась в ее словах: коллектор не отличался смелостью, был осторожен, и его осторожность часто граничила с трусостью. Но вот решительно назвать его трусом Еланин не посмел бы. Ничто ведь не мешало Балкину сменить профессию. Нет, он просто осторожный. Как раз этого качества и недоставало Нине. В ее характере странно уживались нелюбовь к горам и склонность к риску.
Первое знакомство с горами еще в студенчестве научило Еланина осмотрительности. Правила техники безопасности предписывали снабжать каждого маршрутчика альпинистской веревкой. Хорошее правило. Только соблюсти его было нельзя: альпинистской веревкой экспедицию не обеспечили, вместо нее на базе предлагали обычный канат. Таскать в маршрут этакую тяжесть никто не станет. Да и какой от него толк? Неведомо каким путем на склад попали парашютные стропы. Еланин выклянчил у кладовщика несколько таких стропов. Один из них он носил в своем рюкзаке, остальные роздал другим маршрутчикам.
— Скалолазаньем не занимайтесь. Стропы — на крайний случай, — наказывал он. — Мы не туристы.
Как большинство геологов, он испытывал неприязнь к туристам, которых за последние годы расплодилось слишком уж много. Теперь почти не осталось глухого уголка, куда бы не летали самолеты или вертолеты, так что проникнуть можно всюду. Недавние трудные маршруты изыскателей для туристов стали развлечением. Особенно раздражало его бахвальство этих налетчиков. Пройдут на плотах или лодках по горной реке и после бахвалятся: дескать, да, опасно, рискованно, но вполне преодолимо, есть там несколько перекатов, где можно нахлебаться воды, но вот взгляните, как лихо мы прошли по ним… И пожалуйста — прокрутят любительскую пленку, на которой запечатлено их собственное геройство. До них проходили тут геологи. Уверяли, будто перекаты трудноодолимы, а они раз-два — и одолели. И сами себе верят: так и есть, они герои, а геологи, которые прошли до них, мягко говоря, преувеличивали опасность.
Собственно, туристам ничего другого и не нужно. Пройти, одолеть их — единственная цель. А геологам пороги всего лишь досадная помеха — им нужно заниматься своим делом. К тому же идти через пороги нужно не нескольким смельчакам, а всей изыскательской партии. А это люди, которые ехали в тайгу не красоваться собой, не рисковать, а работать — им нужно кайлить породу, а не купаться в горной речке, спасая партионный скарб.
Да еще браконьеров тьма развелась среди туристов и просто разгильдяев, способных по небрежности или недоумию пустить пал. Не говоря уже о бесцеремонности, с какой они повсюду оставляют после себя консервные банки, целлофановые пакеты и прочий мусор.
Примерно так рассуждал Еланин. Хотя, справедливости ради, он признавал: геологи тоже мусорили теперь не меньше разгильдяев-туристов — чересчур много появилось в экспедициях всякого случайного народа.
Более всего Еланина огорчало, что в характере Нины нет свойств, необходимых геологу, — она могла быть лишь туристкой. Совершить двух-трехнедельный поход по любым опасным местам. Но это ведь всего две-три недели в году. Не столько ей в тягость цыганский быт геологов, сколько ее бесит его каждодневность: жить в палатках, мириться с неуютом не полторы-две недели, а все полгода, считай — половину жизни. Вовсе не трудности ее угнетали, а их унылое постоянство. В сущности, он и сам не в восторге ни от мошки, ни от сырости, от которой в затяжные дожди в палатках нет спасения. Он просто мирится с неудобствами, мирится ради возможности ходить в маршруты, решать глобальные загадки геологических структур, составлять карту, разыскивать окаменелые останки былого. А Нина равнодушна к геологии. Для него хорошая геологическая карта — поэма, для нее — скучный справочник. Если бы он сумел заразить ее свой страстью… Но легко сказать, попробуйте увлечь математикой того, кто с детства не в ладах с иксом и игреком.
— Почему я выбрала геофак? — сама удивлялась она. — Просто надо было куда-то поступать учиться, так почему бы не на геофак. Одна я, что ли?
Что верно, то верно — не одна.
…Основание доломитовой скалы вылизано потоком. Выше, куда вода не достигает даже в самые сильные паводки, поверхность камня шершавая и кавернозная, темно-серая, тогда как у основания цвет породы голубоватый. Вблизи скала выглядит монолитной, на расстоянии лучше заметна полосчатость и трещиноватость, которая показывает залегание пластов.
Для поисковика береговое обнажение доломитов не представляло интереса. Сама по себе порода может служить лишь строительным материалом. А кому он нужен здесь, в глуши, строительный материал? Разве что в будущем. Но Еланин по натуре не практик-поисковик, а геолог-теоретик. Это лишь принято считать, будто все геологи об одном только и мечтают — открыть месторождение, и что в этом и заключается вся цель их работы. Для Еланина главное — составить геологическую карту. Он вовсе не против открытия месторождения, коли уж оно подвернется попутно. Но если месторождения не окажется, его это не огорчит. Если геологи составили грамотную карту, их работа была не напрасной.
Толща слюдистых сланцев была неудобна для картирования: слишком мало различий заметно на глаз между породами из разных слоев. Доломитовый пласт залегал посреди этой монотонной свиты. Нанесенный на кальку, он четко выписывал структурные складки — оживлял карту. Особенно наглядными получались места разрывов — давних подвижек земной коры.
И еще одно свойство доломитов по-особому волновало Еланина: древняя осадочная порода хранила запах былой жизни, каких-то ничтожных крохотных организмов, некогда обитавших в докембрийском море. Стоило ударить по камню молотком, отбить от монолита хотя бы несколько крошек — и в воздухе делался ощутимым тлен. Запах, верно, неприятный — пахло либо битумом, либо сероводородом, Еланин испытывал полумистическое состояние, когда улавливал этот тлен. От той поры, когда на дне моря скапливался прах неведомых организмов, Еланина отделяло непредставимое время — миллиард лет. И хотя тут не было никакого феномена, напротив, все объяснимо, и само это явление описано во всех учебниках, Еланин всякий раз поражался. Для него это оставалось чудом, почти таким же, как общение с духами умерших. Собственно, запах и был духом истлевшей земли.
У коллектора Балкина иное отношение к работе — он жаждет открыть месторождение. Ну пусть не месторождение, а хотя бы отдаленный признак руды. Обычно несколько вялый, медлительный, он мгновенно преображается, едва лишь почует возможность находки. За это его и ценили. Страсть к поиску — качество, необходимое геологу. Еланин отдавал себе отчет в этом, но сам предпочел бы вовсе не думать ни о каких полезных ископаемых, ни о какой руде — только бы ему позволили картировать да заниматься структурной геологией и тектоникой. Поэтому он и дорожил Балкиным. Вместе они составляли, может быть, идеальную пару поисковиков. О геологии как науке Балкин имел смутное представление: где, признаки какой руды следует ожидать, чем они могут быть проявлены, он не знал, Еланин подсказывал ему, на что обратить внимание. А подбадривать и поощрять Балкина уже не требовалось: он обследует каждый прожилок, каждую трещину, каждый подозрительный налет на поверхности камня.
…Тунгира поблизости не было видно. Хорошо, если он пристал к Нине и ее напарнице. Жаль все же, что пес не обучен и ему не прикажешь, кого сопровождать в маршруте, — Тунгир выбирал сам.
Но только они начали подъем, пролезли сквозь стланик, росший у подножия склона, как позади услыхали стукоток потревоженных камней — Тунгир карабкался по глыбовой осыпи вслед за ними.
Наиболее трудная часть маршрута — подъем и спуск. Водораздел, куда они взбирались, лишь издали выглядел непроходимым — скалистая, зазубренная пила. Кажется, что наверху можно удержаться, лишь оседлав гребень. На самом деле его ширина достигала двух-трех метров. Был он, правда, прерывистым, ломаным, идти по нему непросто, но и не столь опасно, как могло вообразиться, глядя со стороны.
Тунгир снова отстал — наверно, не одолел отвесов, на которые Балкин и Еланин влезли, помогая друг другу.
Наверху облик мира неузнаваемо изменился. Трудно поверить, что совсем близко под ними осталась долина, по ней с ревом катится река, растет высоченный пойменный лес, по сторонам каменистые склоны, облепленные непролазным стлаником, — перед глазами были одни голые скалы, снег и небо. В какую сторону ни повернись — повсюду застывший снежно-каменный мир утесов и необъятной голубизны. Фантастическая картина. Можно подумать, что под ногами у них не привычная и обжитая Земля, а неведомая планета, где жизнь едва лишь начала зарождаться. От тишины глохло в ушах. Кощунственно в этой тишине звучали их собственные шаги. Иногда снизу в тишину врывался крамольный грохот — приносилось эхо камнепада, вызванного глыбой, которую они сами же невзначай обрушили. Взвихряя снежную пургу, она исчезала в пропасти. Все вокруг казалось нереальным и неправдоподобным. Здесь даже и время года сменилось. Только что внизу была июльская жара, и вот — зимний пейзаж: снежные горбы облепили скалы, ледяные сосулины повисли на сланцевых карнизах, расщелины забило таким плотным снегом, что в него не проваливаются даже камни, брошенные сверху, — катятся, как по льду.
Граница двух сфер: непроницаемой твердой коры и неощутимого прозрачного воздуха — прерывиста. Ступи на шаг в сторону — и опора потеряна.
Острие водораздела, прямого, как сабельный клинок, направлено почти вкрест залегания древних окаменелых осадков. С каждым шагом маршрутчики погружались в глубь времени: тут, что ни пласт, что ни слой, лежали спрессованные века и тысячелетия. Времени, какое понадобилось на образование любого из них, хватило бы на всю историю Древнего Рима. В отличие от человека, природа располагала вечностью, ей не нужно было спешить, ее не ограничивали никакие жесткие сроки. Римская империя успела возникнуть и сгинуть, а где-то в материковом шельфе за весь этот период отложился небольшой пласт ила. И спустя каких-нибудь сто миллионов лет — в истории планеты ничтожный срок — от всей эпохи Великой империи сохранится лишь этот пласт. Интересно, чем будет пахнуть Римская империя?
Слюдистые сланцы, по которым маршрутчики шли сейчас, каждым своим шагом переступая из одного тысячелетия в другое, не пахли ничем. Верно, при сильном ударе молотком, когда из камня высекались искры и сыпалась мелкая крошка, в воздухе можно было уловить веяние какой-то гари, но определить, назвать этот запах было невозможно — он исчезал мгновенно.
С одной, солнечной стороны каменного лезвия скалы были голыми, снег держался лишь в глубоких тенистых щелях. Верхняя граница леса, куда взбирался стланик, отсюда не видна, и кажется, будто весь склон такой же каменно голый до самого низа. Другая сторона лезвия и вовсе неприютная — к самому верху здесь прилеплен гигантский снежный надув, карнизом выступающий над пропастью. Из-за него совсем не видно, что там — внизу. Неопытный человек может беспечно ступить на снег — он плотен, спрессован горными ветрами, и кажется, что под низом снежного пласта залегает надежное каменное основание. На самом деле там — пустота. Каждое утро Еланин предупреждал маршрутчиков, чтобы они остерегались снежных надувов. Неосторожный шаг — и… конец. Его мучил страх за Нину. А ну как ей однажды взбредет в голову ступить на снежный карниз — взглянуть, что там под ним. Он по себе знал, как неодолимо бывает подобное чувство. Бездна имеет свойство притягивать. Иной раз ему до зуда в ладошках хотелось прыгнуть с обрыва. Балкин этого не испытывал, он даже не верил, что такие позывы возможны.
— Только сумасшедшему придет такое на ум.
— Выходит, я сумасшедший, — признался Еланин.
— Каждый нормальный человек хоть немножечко да сумасшедший, — сказала Нина.
Разговор этот случайно возник у костра за ужином.
С тех пор Нинины слова не выходили у Еланина из ума. Причина, почему он хотел навязать ей в напарники Балкина, в том и состояла, что, по мысли Еланина, осмотрительный оператор повлияет на Нину, в критическую минуту удержит ее от безрассудства, свойственного ей.
Прежде, до своей женитьбы, Еланин избегал брать в отряд женщин. Он и против Нины возражал. Тогда еще не был знаком с нею, она значилась лишь в списке студенткой-практиканткой. Просил у начальника, чтобы ее заменили парнем.
Были две причины, почему он хотел, чтобы в его отряде были только мужчины. Одна из них, второстепенная, неглавная: в сложных условиях при девушке-практикантке на долю парней, коллекторов и операторов, в среднем придется больше физической нагрузки. Как там ни хитри, ни мудри, а от тяжелой работы, живя в тайге и горах, не избавишься. Помимо заготовок дров, кольев для палаток — с этой-то работой справится и женщина — приходится и вьючить оленей, и, бывает, таскать вьюки на своем горбу, и рубить просеку в стланике, чтобы провести нагруженных оленей… Всего не предугадаешь, не предусмотришь.
Вторая причина серьезней. Еланин хотел избежать лишних раздоров. А одинокая женщина среди мужчин — это почти наверняка конфликт. И без того люди не так-то просто уживаются друг с другом, когда надолго попадают в тайгу, отрываются от большого жилья. Он и в таборщицы стремился подыскать женщину в годах. Чем старше, тем лучше — бесконфликтней.
Однако в нынешнем сезоне он отступил от своих правил.
— Учти, я буду ходить в маршруты только с девушкой, — непременным условием поставила Нина.
Так что теперь в его отряде собрались сразу три молодых женщины — три очага конфликтов. Однако мир в отряде пока не нарушался.
…Вскоре Балкина и Еланина настиг Тунгир. Как уж он сумел одолеть отвесные скалы, где отыскал лазейку, у него не расспросишь. Но вот он, наверху, рядом. Высота и горный воздух опьянили его. Ясно стало, что пес молодой и ему хочется порезвиться, поиграть. Он катался по снегу, прыгал и лаял, видимо, сам поражаясь тому, как странно звучал его голос здесь, посреди скал и голубого неба, на самой кромке, где они соединялись. Тунгир вошел в раж, его ликующий лай звенел в тишине и гаснул, не разносясь далеко. Внезапно он с разбегу влетел на снежную бровку, перекувырнулся через голову и заскользил на спине вниз.
— Стой! Куда? Назад! — вскричал Еланин.
Но Тунгир и сам уже почуял опасность. Снежный карниз, на который его занесло, круто наклонялся в сторону обрыва. Удержаться на нем было невозможно. Пес все же сумел перевернуться на живот, каким-то невероятным усилием вдавил задние лапы в наст и ненадолго затормозил скольжение. Но выползти наверх ему было не под силу. Он мог лишь какое-то время оставаться в этом положении. А сколько он продержится, неизвестно. Минуту, две, пять…
Вот когда и понадобился парашютный строп. Еланин сбросил рюкзак, полевую сумку, дважды обвязал себя шнуром вокруг пояса.
— Держи, — сунул он свободный конец в руки коллектору.
— Да вы что? Вы с ума спятили! — перепугался тот.
— Держи! Упрись в камень вот так, — показал Еланин, — и держи.
Поверх снега было видно только голову собаки. И глаза: один смотрит на Еланина из черного обвода, другой — из белого. Оба глаза у Тунгира одного цвета — коричневые, но из-за того, что один на черном фоне, а другой на белом, они кажутся разноцветными. Сейчас они выражают мольбу и надежду. Тунгир верит ему, верит, что человек не бросит его на погибель. Собачьи глаза блестят, солнечный свет, отраженный от снега, бьет по ним, и кажется, будто в них светятся слезинки.
Мощный пласт снега лишь покрыт заледенелой чешуей. Сейчас она непрочная, от прикосновения крошится и рассыпается на мелкие ледяшки. Еланин невольно улавливает, как в глубине пласта похрустывает. Пугающий звук. В любой момент снежный карниз может оторваться от скалы. Сколько там под ним до ближних утесов — двадцать или сто метров? От этой мысли Еланину становится жарко. Неизвестно, о чем думает Тунгир, есть ли у него воображение, но что внизу пропасть, он тоже сознает. Это видно по его глазам. Если надув оборвется, хватит у Балкина силы удержать строп? Силы — да, духу может не хватить. Станет он рисковать жизнью? Из-за своей нерешительности он только вредит Еланину — не травит шнур, приходится тянуть его, силой.
— Трави! — кричит Еланин. — Трави, мать твою…
Как тут не выругаешься. Этот балбес даже не понимает, что он делает, не пуская трос, — только увеличивает опасность.
Тунгир почти рядом. Но до него не дотянуться.
— Трави, трави, — шепчет Еланин.
Кричать громко уже опасно, да и воздуху ему не хватает.
— Зачем вы? Куда? — доносится сверху голос коллектора. — Веревка не выдержит!
«Веревка выдержит — ты не выдержишь», — думает Еланин.
Отвечать он не может, лишь посильнее дернул за шнур, требуя, чтобы Балкин стравил еще.
— Да бросьте вы его! — хнычет коллектор.
— Трави!
Наконец-то Балкин уступил. Еще чуть-чуть — и Еланин ухватился правой рукой за лапу Тунгира.
— Тяни! — прохрипел он.
Не так-то просто было вернуться назад. Ни Еланин, ни, тем более, Тунгир ничем не могли помочь Балкину. Еланин мог бы одной рукой упереться в снег, но делать это рискованно. И без того хруст в глубине сугроба становится все отчетливей и тревожней.
— Бросьте собаку, у меня силы не хватит, — настаивает Балкин.
Он и верно, тянул из последних сил, даже по его сдавленному голосу было слышно.
Еланин не ответил.
Медленно, сантиметр за сантиметром продвигались они с Тунгиром наверх. Неожиданно застопорило, шнур ослабел. Сердце на мгновение замерло: Еланин подумал, что строп не выдержал — лопнул. Но в следующее мгновение шнур снова впился ему в тело. Наверное, у Балкина соскользнула нога, которой он упирался в камень. Ясно было, что без их помощи оператор не справится. Борис осторожно оперся на левую руку. Это едва заметное движение уловил Тунгир — он тоже старался помочь Еланину свободной лапой, вдавил когти в корку наста. В первое мгновение рука ощутила сопротивление, снег был неподатливо тугим, но потом вдруг ухнула вглубь, и опять от неожиданности у Еланина захватило дух. Но пласт выдержал. Через секунду они были наверху.
— Это же безумие: лезть на верную гибель из-за собаки, — не сдержался, выговорил своему начальнику Балкин. — Да хотя бы из-за путной — из-за овчарки, например… Из-за какой-то паршивой дворняги! Вот увидите: на вас нападут — он ухом не поведет.
— Поведет. И именно — ухом. Второе у него — рваное.
— Я серьезно, — обиделся коллектор. — В городе сосед вот такую же псину держал. Ночью какие-то урки к нему пристали. Он пса спустил с цепи: «Ату их!» А собака и не подумала — умчалась по своим делам. Он ее пристрелил. С овчаркой такого не будет.
Балкин понемногу приходил в себя. Пережитый недавно страх сделал его особенно разговорчивым.
И опять они долго шли по каменному острию водораздела, и опять Еланин, позабыв обо всем, думал о прошлом планеты. Однако теперь мысли его текли в ином русле. Нельзя историю человечества, думал он, измерять слоями осадков, накопленных в материковом шельфе. Только что они пережили мгновения, которые могли напрочь изменить их судьбу. На часах планеты эти секунды прошли незамеченными: в осадочный слой прибавилось всего несколько песчинок. А история человечества целиком состоит из минут и часов, за которые менялись судьбы миллионов людей.
Банальнейшее открытие. Но тем не менее, увы, каждый человек должен сделать его самостоятельно: чужой опыт тут не пригоден.
«В горы, только в горы! Ты не представляешь себе, какая там красотища!» — Валя произносила эти слова, явно кого-то передразнивая, подражая чужому голосу, чужим интонациям.
Она неожиданно разговорилась и невольно раскрыла Еланину все свои тайны.
Из ее сбивчивого рассказа, с внезапными перескоками и отступлениями, он все же составил представление о том, что тут происходило. Парни собрались в горы. Они каждое лето проводили в турпоходах, организованных или диких, как им в голову взбредет. В этот раз их соблазнили горы. Валю они не хотели брать.
— Детский сад нам не нужен, — опять кого-то передразнивая, сказала девочка и сама же ответила обидчику: — А сам давно ли шею начал мыть без подсказки?
Все же они ее взяли. Пока парни будут совершать восхождения на вершины, Валя будет внизу стеречь палатку. Ромул составит ей компанию. На этих условиях ее и приняли. Собака в горы все равно не поднимется — не та порода, не сенбернар. А уехать из города без своего любимца Валя не могла: дома его некому поручить. У папы с мамой и своих забот по горло. Родители отпустили ее на неделю. По расчетам, этого срока хватало. Но истекали третьи сутки, а они с места не тронулись — прилипли к чайной.
Чем именно злополучная чайная так приманила парней, что они позабыли о цели поездки, девочка раскрыла не сразу. Не одной только выпивкой. Выпивка появилась потом. Главная приманка находилась за буфетной стойкой — в белом фартуке и белом чепчике.
— Чего в ней нашли? Вася — и тот таращится.
Еланин едва заметно усмехнулся. Ясно — ревность…
Собаки давно утихомирились. Первым остепенился Тунгир — возраст обязывал. Ромул немного еще побегал, покружился в одиночку и тоже притих, сел у ног хозяйки и сразу стал походить на вышколенного ученого пса, который не позволит себе никакой вольности без команды. Тунгир сидел поодаль и смотрел на горы. Странное существо. Глядя на него сейчас со стороны, никто бы не отважился утверждать, что он не способен мыслить, что его желания и поступки подчинены одним лишь инстинктам.
Девочка замолчала и тоже посмотрела на Тунгира.
— Он как будто о чем-то думает… или вспоминает, — поразилась она. — Ну конечно, — убеждая себя, сказала она. — Он вспомнил свое прежнее имя. Его тут все Дикошарым звали. А он вовсе не Дикошарый, а Тунгир.
— Тунгир, — подтвердил Еланин.
Но самого первого имени Тунгира не знал и Еланин.
Вначале Тунгир жил вовсе без имени — был просто щенок. Ласковые девичьи руки унесли его от матери, из теплого гнезда. Судьбу своих братьев и сестер он не знает. Весной геологи уходили в горы и взяли его с собой. Он как следует не умел даже ходить, его приходилось нести на руках. Руки были теплыми, их нежный и дурманящий запах запомнился ему навсегда. Позже, когда он вырос, запах этот иногда снился ему. Девушку, которая несла его, звали Наташей. Она была коллектором. Большую часть пути он спал, чувствуя, как его постоянно оберегают заботливые руки. Ему снилось покинутое гнездо и запах горячего материнского молока. Во сне он скулил и барахтался. Наташа прижимала его к своей холодной щеке, позволяла ему тыкаться носом в шею и мягкие волосы, лизать себя.
— Маленький мой, скучаешь по маме, — приговаривала она.
Ее голос успокаивал и утешал его, он снова свертывался у нее на руках и засыпал, мельком замечая снежные и скалистые горы, громоздившиеся вокруг. Горы даже снились ему, почему-то наполняя его щенячье сердце предчувствием бед, какие выпадут на его долю.
Однажды он пробудился оттого, что окунулся в ледяную воду. Было так страшно, что щенячье сердце едва не разорвалось. Под водой он пробыл всего мгновение. Наташа ухитрилась подняться на ноги, не выронив его из рук. Горную реку, еще не совсем вскрывшуюся из-подо льда, переходили вброд наискось по шивере. Стремительная вода катилась поверх льда. Брели долго, мучительно медленно. Наташе приходилось вдвое труднее, чем остальным: у нее были заняты обе руки, и она не могла опираться на шест, как поступали все. В ледяной воде ноги сводило судорогой, из Наташиных глаз брызгали слезы, но она терпела. Ее холодные руки прижимали щенка к груди.
— Бедненький, крошечный мой, чуть не утопила тебя.
Первое его имя было — Джим. Так его назвала Наташа.
— Дай, Джим, на счастье лапу мне, — говорила она и сама брала в руку его неловкую, непослушную лапу и легонько, нежно сжимала.
По тому, как тоскливо звучал ее голос, сколько в нем было скрытой боли, не так сложно было понять, что счастья ей не хватает. Иначе, зачем бы ей плакать по вечерам, когда она залезала в спальник и укладывала рядом своего Джима.
Она хотела даже впустить его в спальный мешок, чтобы он чувствовал себя как в гнезде, но ей вовремя отсоветовали.
— Не балуй собаку — испортишь. Тебе с ним лето позабавляться, а ему зимовать нужно будет. Зябнуть станет.
— Я его не оставлю — увезу в город.
— Весной все вы так говорите, а как осень — вспоминаете: дома и держать негде, и возиться с собакой некогда.
Пожилой таборщик Ефим был многомудрым и бывалым работягой, более двадцати лет ходил с геологами, сначала канавщиком, теперь вот кашеваром.
Наташа возразила:
— Как можно! Это жестоко и несправедливо — взять и бросить.
— А как людей бросают? — каркал старик. — Пока нужен — ублажают, а после…
— Это не люди, а звери.
Их разговор ни к чему не привел, каждый остался при своем мнении. Только Наташа все же послушалась, больше не баловала Джима.
Переход был долгим, шли где по тропе, а где и без тропы, переправлялись вброд через горные реки, одолевали снежные перевалы. За двое суток Наташа измучилась, в кровь расшибла колени и локти: когда она поскальзывалась или оступалась, ей приходилось прежде всего оберегать от ушибов маленького Джима. Тот же таборщик Ефим посоветовал ей посадить щенка на оленя. Джима закутали в телогрейку и приторочили поверх вьюков. Он ехал на оленьей спине, покачиваясь, как в люльке. Каждый раз, когда случалась заминка, Наташа подходила к нему, гладила его, нашептывала ему ласковые слова, и Джим с благодарностью лизал ее руки и доверчиво глазел на нее.
Поднялись на перевал. Связка оленей вышла на гладь замерзшего озера. Вокруг каменели снежные пики, струился чистый и прозрачный воздух, все вокруг было пронизано ярким светом. Позванивал и хрустел лед под копытами оленей. Джиму не сиделось в люльке, вид гор действовал на него призывно, возбуждающе, хотелось испробовать собственные силы. Кое-как выпростался из сковывающей его телогрейки. Он еще не умел правильно оценивать на глаз высоту и рассчитывать прыжок — слабые лапы разъехались, он носом ткнулся в хрустящий, рассыпчатый лед. Но не заскулил, вытерпел боль, сразу же вскочил и попытался бежать вслед за оленями. Пористый лед под ногами, наполовину растопленный солнцем, крошился на тонкие острые иглы. Олени шагали ходко, и Джим не поспевал за ними. Наташа увидела его, и опять ей до конца пришлось нести щенка.
Вечером она произнесла все те же, уже знакомые ему слова.
— Дай, Джим, на счастье лапу мне, — и ее тихий голос дрожал от печали. — Совсем как детская ручонка, — умилялась она, боязливо, осторожно сжимая лапу. — Ничего, Джим, ничего, — вздыхала она, уголком платка вытирая слезинки. — Вот приедет Зойка… Посмотришь, как мы весело заживем…
Будь Джим старше и опытней, разумей он ее слова, он легко понял бы, что ждет Наташа не только свою подружку, а кого-то еще, чье имя она не решается произнести даже на ушко своему Джиму.
Почти полмесяца провели они на базе в горах, ожидая, когда прибудут остальные. Жили в бревенчатом домишке, стены которого пахли свежей древесиной: его срубили совсем недавно, вдоль ошкуренных бревен светились потеки смолы. За эти полмесяца окрестные горы изменили облик: сквозь ослепительную белизну там и сим проглянули скалистые ребра, вытаяли глыбовые развалы, вдоль подножий распрямился, зазеленел стланик.
Под вечер из-за перевала принеслось гулкое эхо ружейного выстрела. Прибывшие геологи подали о себе знак. И сразу все преобразилось: люди начали прыгать и скакать от радости, что-то выкрикивали, кинулись встречать. Вместе со всеми неистовствовал и ликовал подросший щенок. Теперь его окрепшие лапы уже не разъезжались, он помчался вместе со всеми, тявкая на оленей, которые первыми показались из-за каменной бровки водораздела. За это время Джим уже и позабыл про них, и лишь подбежав ближе и учуяв горький запах натруженных и потных спин, узнал оленей и еще сильней обрадовался.
Приехали и те, кого так ждала Наташа. Зоя — худенькая, невысокая девушка с грустными глазами, сразу же безумно полюбившая Джима, заласкавшая, затеребившая его.
Прибыл и тот, чье имя не решалась произнести Наташа. Валерий Остроухов — молодой геолог, начальник поисковиков. Он весь был какой-то нетерпеливый, с быстрыми и резкими движениями. Поначалу он вовсе не заметил Джима, как будто того и не было. Лишь назавтра, когда начали делиться на отряды, сказал:
— Щенок нам на кой ляд? Не могли собаку завести?
— Он славный. Он быстро растет, — в два голоса защитили Джима Зоя с Наташей.
И его взяли с собой.
Поисковый отряд, в котором очутился Джим, нигде подолгу не задерживался: постоят лагерем день-два и кочуют дальше. Среди палаток Джим всегда безошибочно находил ту, в которой ночевали Наташа с Зоей. На ночь он устраивался у входа. Рос он быстро, набирал силу, крепнул — был долговязым и нескладным щенком, хотя сам казался себе могучим и сильным, мог почти весь день от темна до темна бежать вслед за маршрутчиками, карабкаться по отвесам и крутым снежникам, прыгать по глыбам. Лишь под вечер лапы начинали отказывать ему, он ложился и закатывал глаза. Сон одолевал его. Наташа брала его на руки. Ему было стыдно, он сознавал, что ей тяжело. Валерий ворчал на нее.
— Охота тебе таскать этакого кобеля? Жить захочет — сам приползет к палаткам.
Наташа задыхалась и через силу выдавливала:
— Ничего, я сильная. Я вынесу.
И все же она уступала Валерию — отпускала Джима наземь, предоставляя ему через силу ползти на табор. И Джим чутьем угадывал, что причиной тому была не только ее усталость.
Их роман развивался быстро. Будь Джим человеком, он попытался бы удержать Наташу, объяснить ей, что с Валерием счастье для нее невозможно. Не может быть счастья там, где одна сторона готова жертвовать всем, а другая — ничем, только принимает жертву, да еще и упрекает: мало. Только вряд ли слова Джима, умей он объясняться, подействовали бы. Наташа была обречена на этот роман.
В ту ее первую ночь с Валерием Джим не находил себе места, не знал, возле какой палатки теперь ночевать ему: в прежней, где осталась Зоя, или же в той, куда перебралась Наташа? Обе, он догадывался, были несчастны, обе нуждались в защите. В ту ночь в обеих палатках не спали. Зоя лежала в спальном мешке и все прислушивалась к чему-то, и Джим отлично сознавал, как беспокойно у нее на душе, и хотел находиться рядом с нею. Но Наташа была дорога ему, и он боялся, как бы с ней не случилось беды. Только он начинал задремывать вблизи Зоиной палатки, как ему делалось тревожно, и он уходил к другой палатке. Здесь все время шептались.
— Не надо, Валера. Зоя не спит…
— Я предупреждал: поставь свою палатку дальше, — злился Валерий.
И опять слышалась тихая возня и неразборчивый шепот. И так почти до самого рассвета.
Под утро Джим все же заснул. Но спал недолго. Сердитый, капризный голос Валерия разбудил его.
— Недотрогу из себя корчила! А сама…
— Но я же ничего не говорила. Ты не спрашивал.
— Вот как! Спросить надо было у нее.
Валерий говорил так, словно его обворовали.
— Но я же… — Наташин голос звучал виновато, ей нечем было оправдаться.
И дальше опять были слезы, капризный и ворчливый шепот Валерия, и слезы, слезы…
Утром, когда все собрались у костра, Зоя пытливо смотрела в лицо подруги. Наташа изо всех сил играла роль счастливой, но только ни Джима, ни Зою ей было не провести.
Вскоре появились и первые синяки.
— Что это? — Зоя смотрела в глаза Наташи и косилась на Валерия, который как ни в чем не бывало пил чай и делал вид, что не слышит их разговора.
— Пустяки. Ночью вышла из палатки — запнулась о стланик, — объяснила Наташа.
Никто не поверил ей.
Свидетелем откровенного разговора подруг был один Джим. Объяснились они в тот же день вечером. Обе возвратились из маршрута раньше Валерия и уединились в Зоиной палатке. Джим очень обрадовался этому. Он даже оставил свою миску у костра, выхватил из нее только размоченную в бульоне краюху и занял сторожевой пост у входа в палатку.
— Говори правду, — потребовала Зоя.
— Расскажу… — Слезы мешали Наташе говорить, видно, ей не легко было признаться своей подруге, что она вовсе не счастлива, а только притворяется. — Он бьет… требует сказать — кто…
Зоя понимала ее с полуслова.
— Наташа! — изумилась она. — Ты…
— Я! Я! Видишь, даже ты ничего не подозревала. Я думала — ты знаешь. В десятом классе… Дура была. Ну, ты все понимаешь. Ведь хочется знать. Ты же сама говорила.
— Но я же не об этом!
— А о чем? Может быть, это и есть главное?
— Главное?..
— А кто это знает? Ты? Тоже ведь не знаешь. Никто не знает. А люди говорят, — Наташа горько усмехнулась, — для кого беречь? Дескать, одни предрассудки — прошлый век… Теперь, мол, на это никто не смотрит — двадцатый век. Ну, и всякое такое… Ну, ты сама знаешь — тоже слышала. Все ведь они одни и те же слова повторяют. Дура я была.
— Теперь поумнела?
— Нет. Опыт приобрела. Только и всего. Ум — все это глупости. У кого он есть? Где те умники, которые умеют жить, покажи мне? Не задачки решать, не формулы запоминать, а просто жить. Нету таких. А и те, которые умники, сами же при случае первые о пережитках начинают. Умнее ничего не придумали.
— Пережитки… Для него, выходит, не пережиток?
— Ой, не то, Зойка, не то!
— А что?
— Ну… понимаешь он хочет…
— Быть первым, — подсказала Зоя. — Пить из чистого колодца?
— Не говори так. Не смейся. В этом есть что-то.
— А сам он берег себя? Ты-то уверена, что колодец чистый?
— Глупая. Он мужчина.
— Эгоист он. И… И трус. Трус!
— Замолчи!
— Трус! Разве нет? Только трус станет бить того, кто слабее, кто не может ответить. Почему ты терпишь?
— Замолчи. Сейчас же замолчи! Или… я возненавижу тебя.
— Трус он! Трус! Как ты можешь так унижаться, Наташа? Ты ли это? Не представляю.
— Не представляешь? — Оба голоса стали злыми, непримиримыми. — Тебе никогда этого не представить! Ты же никого никогда не любила. На тебя никто не посмотрит. Кому такая нужна?
Внезапно в палатке сделалось тихо. До того тихо, что Джим насторожил уши. Только что оба голоса накалились до яростного крика — и вдруг тишина.
Это продолжалось долго, мучительно долго. Потом раздался неузнаваемо тихий, робкий и виноватый голос Наташи:
— Прости меня, Зоя, прости!
Зоя молчала.
— Ну сделай что хочешь, — умоляла Наташа. — Обругай, ударь, только не молчи.
— Уйди, — тихо сказала Зоя.
— Прости. Слышишь, прости!
— Уйди! — И столько было силы в ее голосе, что Наташа послушалась.
…И все-таки настал срок, когда Джиму пришлось покинуть лагерь геологов. Случилось это в конце сезона. День выдался не маршрутный: с утра то сыпал снежок, то моросил нудный дождик вперемежку с колючими ледяными крупинками. В такую погоду видимый мир становился тесным. Горы исчезли, как будто их и не было никогда. Несколько лиственниц да осинок, выросших в пойме, смутно виднелись сквозь сизую пелену. Но и они казались нереальными. В палатках стало тесно, неуютно. Единственное место, где геологи спасались от сырости и холода, — костер. Его разводили громадным и таким, что снежинки и дождевые капли не достигали пламени — испарялись. Палатка, которую занимали Валерий и Наташа, стояла в отдалении. Сейчас только их двоих не было у костра. Остальные давно собрались. Завтрак был поздним, почти обед. Зоя и Наташа давно помирились, поплакали в обнимку. А Джим теперь прочно поселился возле Зонной палатки. Но теперь он встревоженно поглядывал на дальнюю палатку. Что-то там опять происходило неладное: смутно доносились голоса. Зоя тоже напрягала слух. Вдруг она вскочила и кинулась туда. Подбежала к распахнутому входу в палатку.
— Как ты смеешь? — закричала она.
Зоин голос звенел от ненависти.
— Как ты смеешь? Трус! Трус! — яростно, не помня себя, выкрикивала она.
— Оставь его! Оставь, — умоляла ее выскочившая из палатки Наташа. Из губы у нее сочилась кровь. — Тебя это не касается.
— Трус! Трус! — продолжал хлестать его Зоин голос.
И Валерий не выдержал — замахнулся на нее. Было ясно, что удар будет жестоким, беспощадным: Валерий почти на две головы выше Зои — грозный великан и жалкая замухрышка.
Джим словно ждал этого момента. Еще минуту назад он не собирался вмешиваться в дела людей — пусть разбираются сами. Но едва он увидел занесенный кулак, как будто его сорвало с места. Он бросился вперед. Валерий, не ожидавший нападения, не устоял на ногах. Оба повалились на землю. Геолог пытался бить собаку, но его кулаки молотили по воздуху. Джим кусал остервенело, обезумев от ярости, от запаха крови. Он разорвал геологу штаны, растерзал энцефалитку. Кто-то пытался ударить его молотком, чьи-то руки поймали его за шкуру. Джим и их разодрал бы в кровь, но вовремя уловил родной запах — то были руки Наташи, — зубы его щелкнули вхолостую, не причинив ей вреда.
Валерий перестал сопротивляться, лежал ничком, закрыв голову руками, и Джим оставил его.
Ему долго пришлось скрываться от разъяренной Наташи. Та бегала по кустам с молотком в руках.
Раны на руках и ногах Валерия смазали йодом, перевязали.
— Придется на уколы ходить, может, пес бешеный, — сказал кто-то.
— Он-то не бешеный, — заступился за Джима старый таборщик.
Джим сознавал, что добром для него это не кончится, но что ему предпринять, как поступить, не ведал. Лишь под вечер, сильно проголодавшись, он рискнул выползти из кустов на Зоин голос. Она принесла его долю от обеда к своей палатке. Джим не успел еще очистить миску, когда увидел Валерия, бежавшего к ним с ружьем в руках.
— Не смей! — кинулась наперерез ему Зоя.
Круглые стволы нащупывали Джима. Он еще не знал, что это такое, но всем своим нутром ощутил смертельную опасность. Метнулся в заросли. Позади громыхнуло, горячим и острым обожгло заднюю лапу…
Полдня затем Джим отлеживался среди мокрых кочек, лизал пылающую огнем лапу, и слушал, как в лагере разорялся Валерий, пьянея от собственной злости.
— Убью! Все равно убью!
Уже в темноте среди стланика бродила Зоя и звала:
— Джим, Джим! Миленький Джим!
Ему очень хотелось выползти на ее зов, но он пересилил это желание. Неведомое властное чувство удержало его. Если он выползет и позволит Зое приласкать себя, у него не будет сил потом покинуть ее. А истеричный геолог сдержит свое слово — застрелит его. Как и почему он знал это, Джим не смог бы объяснить. Это позднее, с опытом пришло понимание, что самые недобрые, самые злые и самые опасные из людей — это трусы, только они не умеют прощать, только они способны мучить и бить животных.
Опыта и знания у Джима еще не было, но врожденное чутье подсказывало ему, как следует поступить. И он решил навсегда уйти от Зои и Наташи.
Разведочная партия, чью камералку разыскивал Еланин, обосновалась на отшибе в полутора километрах ниже аэродрома. Выбрали сухую террасу посреди сосняка. Пробираться к ним из поселка было непросто — дорога шла через марь. Гать, настеленная еще три года назад, просела, местами колею можно было лишь угадывать по вырубленным деревцам и наваленным вдоль обочины корневищам. На аэродроме Еланину подсказали, что есть тропа в обход болота. Тропа была торная, сбиться с нее невозможно. Он прошел, почти не замочив ног, лишь в двух местах пришлось побалансировать на кочках.
Тунгир следовал за ним. Тропа привела на вершину сухого увала. Здесь росли одни сосны. Их корни всюду пересекали тропу. Землю устилали старая хвоя и нападавшая прошлогодняя шишка. Цепочка таких же увалов тянулась вдоль речной долины. Они были сложены из песка, в древнее время намытого по руслам рек, которые текли поверх отступающего ледника.
С холма открылась новостройка: склад, камералка, баня и жилые дома. Поселок как поселок, на своем веку Еланин встречал таких десятки. Выделялся лишь один дом. Он был построен много раньше, срублен не из бруса, как остальные, а из кругляка, и давно посерел от времени, тогда как новые дома сверкали смолевой чистотой своих стен. Вокруг него был забор, а внутри ограды имелись все надворные постройки, от амбара до собачьей конуры. Новые же дома стояли ничем не огороженные. Несколько собак, лаек и дворняжек, по-видимому, принадлежавших партии, грелись на солнце вокруг заднего крыльца барака. Скорей всего, там была котловая — столовая геологов.
Еланин начал спускаться по тропке. Тунгир опередил его. Геолог обратил внимание на странное поведение собаки: кобель ощетинил загривок и приглушенно рычал, косясь на старую постройку с конурой во дворе. «Наверное, здесь живет давний враг Тунгира», — подумал Еланин.
Нет, Еланин ошибся, в собачьей конуре позади ограды сейчас никто не жил. Тунгиру вспомнилось другое.
…Не столько незажившая рана мучила Джима, сколько тоска. На третий день, едва разъяснило, геологи собрались кочевать. Теперь уже и Зоя, и Наташа вдвоем бродили по окрестным кустам, звали Джима.
И как ему ни хотелось выйти к ним, он ничем не выдал себя.
— Раненые и больные собаки уползают умирать в укромные места, — говорила Наташа, отчаявшись найти его.
— Джим живой, — не соглашалась с ней Зоя. — Он просто не хочет получить вторую пулю от этого зверя.
— Не надо так, Зоя, — умоляла Наташа. — Ты не знаешь, как он сам мучается.
— Еще бы! А что он тебя избил, тоже мучается? Совесть загрызла?
— Не надо. Не надо! — просила Наташа.
Они опять чуть не поссорились.
Вскоре оленей навьючили, и табор снялся. Джим остался совсем один. Лишь много часов спустя, убедившись, что никого поблизости нет, он выполз к потухшему костру. Ему было чем поживиться: оставшаяся от обеда вермишель была аккуратно вытряхнута из ведра на камень — позаботилась Зоя. Повсюду набросаны остатки хлеба, сухари, банки из-под тушенки — во всех осталось понемногу. Джим старательно вылизал каждую банку. Еще он нашел полбуханки заплесневелого хлеба. На первое время ему хватит. Промышлять еду своими силами он пока был не в состоянии. На простреленную лапу нельзя опереться. Инстинкт повелевал ему идти в горы, из-под снега выкапывать на альпийских лужайках нужную траву, грызть веточки кашкарника и вяжущие коренья бадана.
Еще несколько дней он провел на брошенном таборе. Ночью свертывался калачиком на том месте, где недавно спала Зоя. Здесь осталась охапка примятых лиственничных веток, их касались ее руки, на них недавно лежал ее спальный мешок, и ветки сохраняли дорогой ему запах. Джиму снились Зоины руки, ласкающие его, врачующие рану. Он жалобно и тоскливо скулил, просыпаясь среди ночи. Слушал баюкающий шум осенней речки, видел смутные каменные громады, заслонившие половину неба, ледяные звезды, мигающие в вышине. Потом снова засыпал, и опять нежные Зоины руки прикасались к его ране, и эти чуткие прикосновения уменьшали боль. Рана быстро заживала.
Ночью он слышал, как вокруг с тихим шелестом падал снег. Джим лежал не шевелясь, ему было тепло, как в спальном мешке. Он еще никогда не видел зимы, не знал, что это такое, но догадывался — снег выпал надолго, и теперь предстоит решать, как быть дальше. Оставаться в горах нельзя. Утром он отряхнулся, изумленно огляделся вокруг. Мир сделался неузнаваем. Речка примолкла. Черная вода струилась поверх галечника, что-то бормоча беспрерывно, но говор ее стал глуше, тише. На голых ветках повисли сосульки, и течение, задевая их, легонько позванивало ледышками. И хотя он был голоден, какое-то подспудное властное чувство делало его почти счастливым. Слегка припадая на больную ногу, Джим прыгал по молодому чистому снегу, хватал влажную белизну пастью и по-щенячьи восторженно лаял.
Путеводной нитью была река: Джим бежал вниз, следуя за ее петлистым течением. Лапа почти зажила, на месте раны образовался твердый рубец. Джим сильно отощал. Изредка ему все же случалось добыть что-нибудь съестное. Однажды он подстерег большую птицу, которая бродила в прибрежном ольховнике и клевала алую ягоду, вытаявшую из-под неглубокого еще снега. В другой раз он набрел на покинутое стойбище оленеводов и поживился остатками их пищи. Голод принуждал его часами лежать возле норы, поджидая, когда из нее выбежит каменушка или бурундук.
По утрам сильно примораживало, появились забереги, в середине реки постоянно несло ледяную кашу, и, когда течение прижимало ее к закраине берегового льда, шуга останавливалась, наращивая все дальше от берега твердый панцирь.
Речка вывела Джима в просторную долину. Горы на другой ее стороне отстояли так далеко, что сквозь поредевшие, опавшие лиственницы их белые вершины проглядывали смутно, как облака. Куда теперь ему идти, он не знал, но опять какое-то неосознанное чувство подсказало ему направление. Это же чувство принудило его переплыть через реку. Фыркая от отвращения, он ступил в ледяную воду и поплыл, стараясь разминуться с шугой и ледяным крошевом, которое несло течением.
Он не мог видеть себя со стороны, не знал, какими лохмами и колтунами сбилась на его боках вылинявшая шерсть, как он сильно отощал. Зато тело сделалось легким и пружинистым, готовым немедленно пуститься в погоню за добычей или затаиться под корягой. У него обострились слух и нюх. И все это ему потребуется, чтобы выжить. Он предчувствовал, что судьба его будет нелегкой.
…Под утро его разбудил отдаленный стук. Джим сразу же понял: подобные звуки может производить только человек. Они приносились издалека, из глубины долины. Радость и тревога охватили его.
Джим не ошибся: то был человек. Пробежав еще немного, он вначале учуял запах дыма. Это был незнакомый ему печной запах, которого Джим еще не знал, дым от костра пахнул иначе. Но все равно это был запах дыма и, стало быть, человека. Немного погодя он обнаружил тропу. Она была замерзшая, лишь кое-где прикрытая лоскутьями нерастаявшего снега. Здесь, в долине, снега почти не сохранилось — стояла осень, яркой желтизной пылали неосыпавшиеся лиственницы. Следы на тропе были давними, запах от них плохо различим. Джим был лишь уверен, что кроме людей здесь недавно прошли олени и собака. Пробежав еще с километр, он явственно уловил еще один запах, который примешивался к горечи печного дыма. Этот новый запах почти раздирал ноздри Джима, гнал его вперед: пахло мясом, преющим в посуде на огне. Стук, который привлек его вначале, то замолкал ненадолго, то снова возобновлялся. Сейчас звуки были уже не слитными, ухо Джима улавливало и звон топора, и треск раскалываемых поленьев, и глухой стук, с каким они падали на мерзлую землю. А в промежутках, когда топор затихал, слышалось позвякивание сухих поленьев друг о друга. Человек укладывал наколотые дрова.
Тропа привела его на вершину песчаного холма, поросшего соснами. Он различил дым, шедший из трубы, увидел бревенчатый дом, обнесенный высоким заплотом из толстых плах, и дальше, позади дома, каменистую пойму и обмелевшую речку, которая вяло текла посреди валунов. А еще дальше над необъятным простором долины призрачно возвышались снежные пики. Издали они казались золотистыми и сиреневыми, над ними клубились ослепительные облака. Горы, оставшиеся позади, находились гораздо ближе.
По какому-то звериному наитию он не побежал напрямки к ограде, а сделал крюк и схоронился в прибрежном тальнике. Именно сюда тянуло печной дым и вместе с ним все остальные запахи. Некоторое время он выжидал, потом крадучись пополз в огород. Картошка давно была выкопана, ботва, охапками наваленная вдоль прясел, пожухла. Прятаться можно было только за валунами, нагроможденными вдоль ограды. Так он дополз до поленницы и уловил запах, шедший от человека, услышал хрип больных легких. Этот запах и хрип отчего-то насторожили его.
Потом он выглянул из-за поленницы. Разношенный воротник старого, давно вылинялого свитера, выбившись из-под ватной телогрейки, закрывал шею и подбородок человека. Дряблая кожа обтягивала бугристый лоб и впалые щеки. По ним катились градины пота. Замахиваясь топором, человек дышал с присвистом и хрипом, а опуская, его на чурку, шумно выдыхал и сам едва не валился с ног вслед за тяжелым колуном. Дров было наколото много, но человек продолжал упорно трудиться, давая себе частые передышки, во время которых он присаживался на чурбак. Пар валил от его изможденного лица и одежды.
Неясное чувство гнало Джима прочь из этого двора, но запах мяса приковывал его к месту.
Человек отдышался и снова взялся за колун. Джим набрался смелости и наполовину высунулся из-за поленницы. Он сделал это совершенно бесшумно, чтобы не привлечь внимание человека, хотел прокрасться в сени и разведать, нельзя ли ему чем-нибудь поживиться. Но, видимо, и человек обладал каким-то своим чутьем — уловил на себе чужой взгляд и резко, внезапно оглянулся. Мгновенный испуг, мелькнувший в глазах человека, сменился любопытством. Немного нужно было ему времени, чтобы убедиться — перед ним всего лишь отощавшая, бездомная собака.
— Василий! — хриплым голосом позвал он.
Из сеней вышел плотный мужик, одетый в одну рубаху. Его широкое мясистое лицо дышало печным теплом избы.
— Не твоя потеря явилась? — спросил человек, коловший дрова.
Красномордый лишь мельком взглянул на Джима.
— Нет, не мой, — сказал он.
Потом снова, на этот раз пристальней оглядел приблудного пса.
— Однако добрая собака, — оценил он. — И вроде ничья. Нету в поселке ни у кого такого, — решительно заявил он. — Должно, экспедиция бросила.
Во взгляде толстощекого пробудился интерес.
— А ведь в самый раз подходит. Молодой, году нет, — на глаз определил он. — За месяц-полтора выкормим, в самый раз будет.
— Его? — покосился на Джима человек с колуном в руке. — Нет, нет, — запротестовал он.
— Вот те раз. Ты зачем приехал? Лечиться, сосновым воздухом дышать. Сказал: поставлю на ноги — слушайся меня. Без собачьего сала не жилец ты. Поверь моему слову. А эта твоя гимнастика, — кивком указал он на расколотые поленья, — докторская придумка. А то ты до этого без гимнастики жил? В забое, небось, похлеще энтих чурок раскалывал. Сало тебе собачье надо, а не гимнастику. Ты тут поразговаривай с ним — за приманкой схожу.
Пышущий здоровьем мужик возвратился в избу. Джим остался наедине с больным.
— Вот так-то оно, браток, — обратился к нему человек.
Похоже было, что ему неловко встречаться со взглядом Джима, человек явно избегал смотреть ему в глаза. Да и вообще, вся эта обстановка, весь их разговор (Джим уразумел лишь одно; говорили о нем) насторожили его. Что-то недоброе затеяли они. Но очень уж ощутимо щекочущим и близким был запах мясного варева. Этим же запахом было пропитано дыхание здоровяка, который выходил из дома. Джим рассчитывал на щедрую подачку.
Вскоре из сеней появился Василий. В одной руке он держал огромную кость с остатками плохо обрезанного мяса, в другой какие-то ремни. Вид ремней с металлической пряжкой отрезвляюще подействовал на Джима. Один раз на него уже пытались надеть ошейник, и теперь он догадывался, что это такое. Он вовсе не хотел расставаться со свободой. Даже сочная, безумно ароматная кость перестала Действовать на него. Джим отпрянул за поленницу, приготовился задать деру.
— Ишь ты, — изумился Василий. — Не хочет в кабалу. Ладно. — Он отшвырнул ошейник и протянул Джиму кость. — На, возьми. Возьми!
Джим заколебался.
— На, на, — призывал мужик, вертя в воздухе суповой костью.
Непереносимо вкусный запах исходил от нее. Джим осторожными шагами приближался к человеку.
— Миха, отвори-ка чулан, — велел тот. — Выставь оттуда кадку — понадобится. Да с полки инструмент забери и еще что там есть — глянь.
Михаил отложил колун, отпер дверь полутемного чулана, выставил наружу все, что, возможно, понадобится в хозяйстве. Пока он занимался этим, Василий ублажал Джима.
— Не бойся, глупый. Все одно с голоду околеешь. Где ты зимой пропитаешься? А у нас сытый будешь. Сыт, пьян и нос в табаке, — усмехнулся он.
Джим не сводил глаз с кости. Она быстро остывала на воздухе, капли жира, бегущие по ней, густели. Несколько брызг с нее оторвалось на землю, замусоренную опилками и щепой.
— Готово, — доложил Михаил.
Василий потихоньку приближался к раскрытой двери, завлекая Джима суповой костью. Вход в чулан почему-то был не из сеней, а снаружи. Внутри, кроме пустого верстака, ничего не стояло. Крохотное оконце лило свет на противоположную бревенчатую стену.
— На, на, возьми, — сказал Василий и швырнул кость в распахнутую дверь.
Джим, не раздумывая, метнулся вслед за ней. Он намеревался схватить ее и выскочить обратно. Но не тут-то было. Тяжелая дверь гулко, с маху захлопнулась позади него.
Ни начальника разведочной партии, ни старшего геолога Еланин не застал в камералке. После обеда они укатили, вернее, улетели на разведочный участок. Похоже, что их-то Еланин и видел возле столовой — завернули купить для бурильщиков папирос. Возвратятся на базу они дня через два-три, точно никто не знает, это будет зависеть от того, как обстоят дела на буровой. Дольше бы не задержались. На три дня Еланину хватит работы: просмотреть документацию горных выработок и скважин. Хорошо бы и керн пощупать своими руками. Он, еще не заходя в камералку, наметанным взглядом увидел два штабеля из длинных ящиков, составленных под навесом. В них и хранился нужный ему керн. Хотелось, чтобы кто-нибудь из сведущих людей помог ему разобраться. Лучше всего это сделает старший геолог партии. Зарисовки зарисовками, а образцы горной породы необходимо видеть. И не только видеть, но и пощупать, подержать в руках. За этим Еланин и ехал.
Сейчас он уже не был настроен столь мрачно, как в первый момент. Чувство, захлестнувшее его, едва он вышел из самолета, потеряло прежнюю остроту. А причиной перемены было, наверное, то, что он повстречал Тунгира, подружился с тетей Шурой и девочкой. Благодаря им троим он перестал быть одиноким.
В камералке царило то особое оживление, какое обычно устанавливается, когда чертежницы, вычислители и коллекторы, занятые обработкой полевых материалов, ненадолго остаются одни без начальства. Никто не бездельничает, работа движется своим чередом, но люди чувствуют себя вольготней. У многих и дело продвигается быстрей: не все ведь нуждаются в поминутном надзоре, кое-кого это даже угнетает и сковывает.
Еланин предъявил свои документы и объяснил, что ему требуется. Появление нового человека в камералке никого не обрадовало: он испортил им небольшой праздник. Хотя он никому не мешал, занял свободный столик и углубился в отчет, его присутствие все равно сказалось на обстановке. Понадобится некоторое время, чтобы к нему привыкли.
Впрочем, сам Еланин вскоре обо всем позабыл. В его руки попала геологическая карта местности, знакомой ему во всех подробностях. Он по памяти сверял чужую карту со своей, составленной семь лет назад. Заметных отклонений и перемен не произошло. Да, собственно, это и была его карта, на которую нанесли дополнительно лишь последние находки руды да чуть подробней расчленили докембрийскую толщу. Вот же внизу указано: «Геологическая основа» и среди прочих составителей фамилия: Еланин Б. Г.
На местности, которая изображена на карте, ему памятен каждый хребет, каждая долина. Вот здесь они тогда затаборились, здесь располагалась база партии, здесь подбаза…
Подбаза — небольшой подсобный склад. С этого склада в конце сезона съемщики будут снабжаться продовольствием. Подбазу ставили в апреле, когда реки еще не вскрылись и на оленях с нартовой упряжкой можно было проникнуть куда угодно. Рабочие шли по льду вдоль Давачана, свернули в один из безымянных притоков, протащили нарты по замерзшему каньону и выше него на пустынном берегу срубили времянку из листвяка, вместо крыши на скорую руку натянули возовой брезент. Все лето склад простоял без призора. Здесь, в глуши, можно было не остерегаться воров. Если случайно и забредет эвенк-охотник, так ничего не тронет — не принято это. Продукты позаимствует лишь в крайней нужде. Лишнего не возьмет. А главное, не бросит после себя дверь настежь, а заколотит и подопрет, как было до него.
Были две причины, почему Еланин собрался идти на подбазу в банный день. Во-первых, отряд остался без соли: последнюю пачку, неосторожно брошенную на ночь возле костра, унюхали олени и мигом прикончили, растащили по мху и камням. Гнать оленей — почти тридцать километров в два конца — из-за одной соли было нерасчетливо. Во-вторых, Еланину не терпелось хотя бы мельком взглянуть на выходы архейских гнейсов, обнаруженные как раз вблизи подбазы. У него давно закралось сомнение: архейская ли это свита, не ошибся ли составитель старой карты? Повод сомневаться был. И еще… Еланин страшился предстоящего разговора с Ниной. А разговор непременно возникнет, если они целый день проведут вместе.
Три недели подряд держалась сухая погода, три недели геологов донимала кровожадная мошка и особая, удушливая таежная жара. Три недели без отдыха ходили в маршруты. Так уматывались, что не успевали обрабатывать образцы и наносить маршруты на сводную карту. Еланин отлично знал: упустишь время сейчас, потом не наверстаешь — зарядят августовские дожди, которым не будет конца. Тогда они и отдохнут, и подгонят запущенную камералку, составят маршрутную и геологическую карты. На все хватит времени. Нельзя будет только в маршруты ходить.
Не один Еланин — все это понимали. Но сильно уже все измотались, осунулись, даже перестали верить, что изнуряющая сушь и ясная погода когда-нибудь сменятся ненастьем.
— Ты просто рехнулся, хочешь измотать людей вусмерть.
Нина говорила не только от своего имени, даже слово употребила чужое: «вусмерть» — так обычно выражались бывалые канавщики.
— Опять адвокатом выступаешь, — упрекнул он ее.
Во всех его разногласиях с отрядниками Нина брала на себя роль общей заступницы. Это всегда раздражало его. Можно подумать, что он не заботится о людях, только и знает, как бы побольше взвалить на них, выжать из них последние соки. Как будто забота о плане — это его личное дело, остальных не касается.
— План, план… Не думай, что ты один озабочен этим, — перебила его Нина. — Но нельзя же на износ работать! Хорошо — ты сам семижильный. Не все такие.
И вроде бы оба были правы и хотели одного — сделать как лучше, но спор получился жестким, непримиримым.
«Конфликт между хорошим и наилучшим», — позднее, немного остынув, усмехнулся он про себя.
Только вот ему самому не было ясно, кто же из них ратовал за наилучшее, а кто консервативно стоял на просто хорошем.
Еланин уступил. Объявил завтрашний день нерабочим, банным. Теперь жалел, что не уступил Нине сразу. Из-за пустопорожней дурацкой ссоры отношения между ними вновь накалились. Нина потребовала, чтобы он уже сейчас обещал ей в следующем году не помышлять ни о какой экспедиции.
— Хватит, покормили мошку!
Он понимал, что ее слова выражают не столько отвращение к их работе, сколько тоску по всему остальному, чего геологи лишены. Не о квартирном комфорте тоскует она, не о каких-то особых прелестях городского уюта. Просто ей требуются иное окружение, иная обстановка — не городской быт влечет ее, а сам дух города. В горах ее угнетает одиночество. И она не разлюбила Еланина, нет. Но один он не в состоянии заменить ей всего остального. Рая в шалаше с милым для нее не могло быть. Такой рай для нее равносилен аду.
Предстояло решить задачу: он должен выбрать либо ее, либо… геологию, горы, тайгу — все то, без чего его жизнь потеряет всякий смысл. В чем-то их души, и верно, родственны: ей ненавистна и немыслима жизнь вне города, она зачахнет от хандры, а он не сможет прожить без гор, без геологии. Оба они ненормальные. Именно потому он и понимал ее состояние, что сам был из той же породы. Способен так же остро, как и она, испытывать тоску. Вот только тоскуют они по-разному.
Он еще с вечера сказал ей, что пойдет на подбазу.
— Очередное чудачество?
Он пытался растолковать ей, но безуспешно.
— Два-три дня проживем без соли. Будем питаться тушенкой и рыбными консервами: их можно есть без соли.
А вторая причина и вовсе показалась ей несерьезной!
— Какая тебе разница, архей или протерозой?
На этот раз ее слова взбесили его, он с трудом удержался, не наговорил грубостей. Почему это он понимает ее, не корит тем, что она жаждет мещанского уюта, как на его месте поступили бы многие, а, она даже и не пытается вникнуть в его душу? Неужели она и впрямь не осознает, насколько для него этот вопрос — архей или протерозой — серьезен и важен? Он не хочет и не может работать вслепую, бездумно малевать на будущей геологической карте все, что взбредет в голову старшему геологу. Ему необходима истина. И старается он не ради того, чтобы кого-то подсидеть. Он должен прогнозировать геологические структуры, создать для себя рабочую гипотезу и каждым своим новым маршрутом либо подтверждать сделанный вывод, либо ставить его под сомнение. И думать, думать… В одном для него настоящая работа, настоящая жизнь. Иначе он не может.
Что ему хочется избежать серьезного разговора, которого он боится, Еланин скрыл не только от Нины — самого себя уверил, будто им руководят только две эти причины: принести соль и увидеть обнажение гнейсов.
Нина даже не пошевелилась, когда он поднялся, и он безошибочно заключил, что она давно не спит. До ее спального мешка можно было дотянуться: между их постелями помещался всего лишь вьючный ящик. Но он не протянул руки, не прикоснулся к ней. Сделал вид, что поверил, будто она спит. Протяни руку, тронь ее хоть кончиками пальцев…
Впрочем, что бы изменилось? Ну, не пошел бы он в тот день на подбазу, и Нина осталась бы в отряде еще на какой-то срок.
Однако Еланин не протянул руки. И теперь он всю жизнь будет корить себя за это и гадать: а как бы сложились их судьбы, протяни он тогда руку? И всегда будет помнить форму спальника, определенную ее телом. Казалось, сама эта форма — плавный овальный изгиб брезентового чехла — выражала обиду и недовольство. Если бы Нина подала голос, что-нибудь произнесла: «Уже уходишь?» — он не выдержал бы, остался в лагере.
Тунгир, дремавший невдалеке, поднял голову, когда он вышел из палатки. Еланин не стал разжигать костра и кипятить чай. В чайнике, висевшем на тагане, оставался вечерний. Он был еще теплым. Брать с собой продукты тоже не стал: на подбазе, куда он рассчитывал прийти к полудню, было все необходимое.
Едва он отошел от палаток, как позади услышал легкие шаги — Тунгир добросовестно исполнял свой собачьи обязанности: направился вслед за человеком, хотя Борис забыл даже накормить его, не бросил ему и куска хлеба. С Тунгиром, конечно, ничего не случится, если он лишних полдня пробудет голодным, ему, небось, случалось поститься и больше, но Еланину все-таки стало совестно, что он не позаботился о собаке.
Тунгир подошел ближе и доверчиво посмотрел в лицо человека. Еланин наклонился к нему, погладил. Ладонь ощутила прикосновение к мягкому и живому теплу густой собачьей шерсти. Теперь Тунгир уже не уклонялся от ласки, как вначале, их давно связывала прочная дружба.
— Не ходи. Оставайся, — сказал Еланин. — Отдохни один день. На кой ляд тебе сдались эти гнейсы? Какая тебе разница, архей там или протерозой? — вспомнил он вчерашние Нинины слова.
Тунгир смотрел ему в глаза и, казалось, силился понять смысл произносимых фраз, наклонял голову набок и настораживал одно ухо. Сейчас, в тусклом утреннем свете, собачьи глаза выглядели особенно мудрыми и проницательными.
— Не ходи, — упрашивал Еланин. — Вернись к палаткам, — рукой показал он направление. — Иди, иди, — настойчиво повторял он, легонько подталкивая Тунгира.
И тот понял. Повернул назад. Немного отбежав по тропе, остановился и посмотрел на Еланина, как бы спрашивая: верно ли я понял твои слова?
— Так, так, — поощрил его Еланин.
Вскоре он пожалел, что вернул собаку на табор. Еланину требовался в пути собеседник. В маршрутах он привык рассуждать вслух. Будь рядом с ним Тунгир, Еланин не удержался бы и позволил себе эту невинную блажь.
Не произнесенные вслух, мысли с трудом выстраивались в цепочку. К тому же их перебивал воображаемый голос Нины:
«Ты занимаешься ерундой. Если бы тебя интересовали находки, если бы ты мечтал открыть месторождение…»
«Вот и ей тоже подавай месторождение, — усмехнулся Еланин. — Все только о месторождениях и думают. А научная истина?»
«Истина? — совсем уже отчетливо послышался ему Нинин голос. — Она нужна чудакам вроде тебя. Истина?.. Как будто ты знаешь, в чем она состоит? Да все, чем вы занимаетесь — такие, как ты, — всего лишь игра. Вроде шахмат. Для вас — для тех, кто играет, — сделанные ходы интересны и важны, в них весь смысл. А со стороны — чудачество, пустая забава. Не может в этом состоять смысл жизни».
«А в чем? Ты знаешь?»
«Не знаю. Только не в игре».
Вот если бы Нина захотела понять его, выслушать, вникнуть в ход его мысли! Еланину казалось, что он мог бы увлечь ее своей страстью, пожелай Нина выслушать его до конца. Впрочем, полной уверенности в этом у него не было.
А думал он вот о чем.
Зарождение жизни не могло быть случайностью. Создались, дескать, такие особые условия, при которых удачно соединились друг с другом определенные атомы — и возникла жизнь. Акт творения был длительным и целенаправленным, а вовсе не чередованием множества комбинаций из соединений разных атомов. Все геологическое развитие планеты вело к образованию жизни: перемещения земной коры и океанов способствовали накоплению рыхлых осадков, выделению в атмосферу свободного кислорода, до этого связанного с кристаллической решеткой минералов. Далеко не все тут ясно, пробелов очень много, в голове у Еланина намечена лишь пунктирная линия. Особенно неясен ему начальный период. Здесь и пунктир-то еле угадывается.
В дальнейшем течении эволюции особую роль он отводил горам. Горы служили природной лабораторией, где создавались новые виды растений и животных и где они проходили испытания на выносливость, на выживаемость. На первый взгляд, горы самое неподходящее, самое неуютное, менее всего пригодное для жизни место. Условия здесь меняются беспрерывно. Землетрясения, выбросы раскаленных лав и газов в одно мгновение могут смести все живое. Казалось, сама природа изо всех сил старается уничтожить свои же собственные создания. Но они выжили. И не просто выжили, а размножились, развились, многократно усложнились. Неизмеримо чудовищные силы планеты, способные воздвигать и разрушать горы, оказались бессильными перед ничтожными, слабыми созданиями, единственное оружие которых — приспособляемость и способность к быстрому размножению.
Далее мысль Еланина продвигалась путаными ходами. Горы — не только лаборатория природы, горы — и самое благодатное место для изучения глубинного строения планеты. Случайное ли это совпадение? Если возникновение жизни было неизбежным следствием геологического развития планеты, то и конечный результат эволюции также запрограммирован — появление разума было неизбежно. А коли так, то сама природа накладывает на человека определенные нравственные обязательства по отношению ко всем существам, населяющим землю. И прежде всего человек обязан понять и осознать свой нравственный долг перед природой. А докопаться до сути можно лишь здесь — в горах.
Еланин вынужден был признать, что не все в его рассуждениях гладко, часто мысль его перескакивала с одного на другое без логической связи. Но он полагал, что стоит как следует потрудиться, собрать больше материала… Для этого-то он и уходит каждое лето в горы. Правильный вывод он сможет сделать спустя годы, когда накопятся знания.
Сегодня он шел налегке а не был привязан к определенному маршруту, он лишь примерно наметил свой путь на топокарте. Нужно перевалить в соседнюю долину. Второстепенный отрог хребта, разделяющий два притока Давачана, извилист и неровен. Для перевала Еланин выбрал седловину в верховье безымянного ручья. Он думал подняться на нее по руслу, но ему пришлось отказаться от своего плана. Близ устья горный поток зажат в ущелье, пройти по нему невозможно. Пришлось карабкаться на борт долины, одолевать стланиковые заросли. Мошка нудным и бессмысленно кровожадным роем преследовала его. А после, когда он пробился через стланик, ему уже не было смысла спускаться к ручью.
Не столько по необходимости, сколько по привычке он то и дело стучал молотком, отбивал куски породы и по привычке же подбирал их и разглядывал. Пока это были все те же сланцы — окаменелые пласты древних осадков. Сейчас, почти в конце сезона, Еланин настолько изучил породы, что даже не глядя, а только на ощупь, по характерной неровности свежего излома, по едва осязаемой шероховатости вдоль трещин напластования мог безошибочно сказать, из какой свиты, из какого отдела отбит образец. Это лишь в начале сезона все сланцы казались одинаково серыми.
Еще издали Еланин наметанным глазом геолога определил, что в самом верховье ручья каменные борта образованы другой породой. Об этом свидетельствовали форма склона и водораздела, густота и направление трещин, которые разделяли скалу на гигантские блоки. Скорей всего, там был небольшой гранитный шток, прорывающий толщу сланцев.
Здесь, в северных широтах, граниты сохраняются много лучше, чем, например, в южном Забайкалье. Глыбы не крошатся, не приобретают покатой поверхности — лежат огромные и угловатые, будто только что вырезанные из каменного массива.
Речку, на берегу которой стоит подбаза, сверху не видно — виден только противоположный скалистый борт ее долины. А дальше за ним — каменистые сопки, вершины которых одеты глыбовыми осыпями и зарослями стланика. Едва ли не на тысячу километров простиралось нагорье. Увидеть его границу невозможно.
Некоторое время он стоял на вершине, одинокий среди безмолвного простора. Смутное, тревожное состояние, которое он испытал еще утром, вновь охватило его. Ему вообразилось, что он достиг какого-то последнего рубежа. Отсюда еще не поздно вернуться в лагерь и успеть предотвратить надвигавшуюся, он чувствовал, беду. Неизвестно только — какую.
Но он не вернулся.
…Вскоре Еланин вошел в сумрачную еловую чащу. Речка наполовину терялась под замшелой каменной россыпью. Глухо урчала текущая вода. Внезапно странное, непривычное чувство охватило его: ему почудилось, будто за ним кто-то подглядывает. Неприятный озноб пробежал по спине. Он поспешил выйти из тенистого пойменного леса. Благо, лес занимал полосу не больше пятидесяти шагов в ширину и обрезался каменистым подножием склона. Сознание опасности, подстерегающей его, было столь остро и неожиданно, что Еланин не успел даже устыдиться собственного страха. И лишь выйдя на открытое место, осознал, что вел себя постыдным образом, как трус. Собственно, что ему могло угрожать? Напугался сумрака, какой всегда держится в пойменной еловой чаще, даже и в солнечный день. Подвело воображение.
Но нет, неприятное ощущение чужого, постороннего взгляда в спину не оставило его и теперь. Такое чувство, будто кто-то, неведомо где притаившись, пристально следит за каждым его шагом. Опять между лопатками короткой судорогой пробежал мерзкий холодок. Какое-то наваждение…
А вот и первые знаки человеческого жилья: сваленные топором деревья, обрубленные сучья, пни… Весной троим рабочим и завхозу пришлось немало повалить лесу. Не столь уж много ушло на постройку склада: больше на топливо. Поэтому-то и чаще встречались пни от сухостоин.
Тягостное чувство, будто кто-то неведомый подсматривает за ним, не проходило. Еланин заставлял себя не озираться.
«Трус. Заяц», — мысленно издевался он над собой.
А рука стискивала рукоятку геологического молотка. В случае опасности — единственное оружие. Перочинный ножик в кармане не в счет.
Пойменный лес поредел — река, будто провалилась в скалистый каньон. Узкая терраска над ущельем, отделяющая подножие склона от отрыва, поросла редкими лиственницами. Сквозь них проглянули бревенчатые стены сруба. Еще не дойдя тридцати-сорока шагов, Еланин увидал следы погрома. Кто-то здесь уже побывал и поразбойничал. Брезент с крыши содран и безжизненно свисал на одной стене, обнажая ненадежную жердяную крышу. От дождя она не защита. Подойдя ближе, он увидел, что половина досок, которыми был наглухо забит дверной проем, выдрана и сломана. Доски были самодельные, наскоро и грубо натесанные топором. Прибиты к косяку толстыми гвоздями. Это какую же силу нужно иметь, чтобы выдрать их! Но еще большая сила потребовалась, чтобы выдавить их внутрь помещения и проломить короткую доску вершковой толщины. Несколько тесин, набитых поперек дверного проема, были сломаны и теперь щетинились всей своей колючей щепой, одни половинки внутрь, другие наружу.
Гадать, кто здесь побывал, не нужно: вокруг склада там и сям на глаза попадались совсем свежие горки медвежьего помета. Судя по следам, на складе хозяйничала целая семья: медведица с медвежатами и пестуном. Надо полагать, зверей привлек запах, шедший из сруба. Они пробовали проникнуть через крышу, сорвали брезент, но потолок из толстых жердин не разворотили. Тогда взялись за дверь, проломили доски. Прежде всего набросились на селедку — сожрали весь запас, тридцать килограммов. Даже ящик, в котором она хранилась, разломали. Потом им подвернулась корейка. От нее уцелела лишь половина куска с отпечатками медвежьих зубов и следами когтей, пронзивших шкуру. Ничего другого медведи не тронули. То ли у них не было времени, то ли их отпугнул запах солидола, шедший от жестяных банок. Стоило им невзначай раздавить хотя бы одну из них… В консервных банках находилось самое медвежье лакомство: сгущенное молоко и сливовый джем. Лишь в одном ящике была тушенка.
Неподалеку от сруба Еланин подобрал смятое в лепешку ведро — в нем рабочие готовили еду. Следы медвежьих когтей отпечатались на оцинкованной жести. Он отчетливо вообразил себе эту сцену. Упавшее сверху ведро загромыхало, напугало медведицу — в сердцах она хватила его лапой. Силенка у мамаши есть…
В складе был еще сыр. Чем-то он не поглянулся медведям: один из брусков разломлен и брошен нетронутым, не видно даже отпечатков зубов. Почему-то запах сыра не понравился медведице.
Убыток, причиненный медведями, был не очень велик. Продуктов, какие остались на складе, геологам вполне хватит до конца сезона. Продовольствие завозили с запасом.
Хуже обстояло с куревом. После того как медведи повредили крышу, склад не был защищен от дождя. Папиросы промокли и сгнили. Еланин порылся в ящике, пытаясь выбрать хоть несколько целых пачек. От мокрого, раскисшего табака разило удушающим смрадом.
Сильно пострадали и два куля с сахаром: осталась только пустая мешковина — весь сахар растворило и вымыло. Кули с мукой лишь сверху подернулись коркой из отвердевшего теста, а внутри мука осталась сухой, запаха плесени не чувствовалось.
План, намеченный Еланиным, нарушился: вместо того чтобы спешить в каньон осматривать обнажения древних гнейсов, ему пришлось чинить крышу. Бросить склад, как есть, нельзя: не сегодня-завтра польют дожди и погубят остатки продуктов. Да еще надо придумать что-то, чтобы отпугнуть медведей от склада. Иначе они возвратятся назад и снова начнут разбойничать.
Неожиданно он спохватился, что нигде не видел брезентового баула с солью. Завхоз уверял его, что соль хранится в бумажных пачках, сложенных в баул.
Еще раз осмотрел склад. Баула не было. Встретились лишь несколько бумажных пакетов, из которых соль вымыло дождем. Еще одна обертка валялась на камнях позади склада. Мысль, что ее оставили рабочие, он отбросил: пролежав столько времени, бумага должна была истлеть. Эта выглядела свежей.
Кто был виновен в пропаже, гадать не нужно: уж коли медведи жаждали соленого так, что в первую очередь слопали селедку, так и баул с солью не должны были оставить без внимания. Но не сожрали же они сорок килограммов соли! По крайней мере, сам баул-то должен сохраниться. Он начал ходить полукружиями, понемногу удаляясь от сруба. Не могла медведица уволочь баул далеко.
Над раскаленными камнями струился горячий воздух. Нестерпимо душно пахло кедровой смолью от стланиковой хвои. Тяжелые гнейсовые плиты покачивались под ногами геолога, каменно стучали. Сухой мох хрустел и рассыпался под каблуками. Едва он удалился от сруба, кедровка, сидевшая неподалеку на лиственнице, забеспокоилась, начала каркать. Но вскоре привыкла к постороннему и больше не обращала на него внимания. Теперь ему можно было положиться на бдительность остроглазой птицы: если поблизости появится чужак, кедровка сразу даст знать — поднимет тревогу. Он осмотрел уже всю россыпь, достиг места, где теснину накрывала тень от скал, которые высились на другом берегу речки. Здесь было сумрачно и прохладно. Из глубины каньона, где во мгле утробно ворчал и гремел поток, зажатый в каменных щеках, приносило подвальный холод и сырость.
Баул он обнаружил у края осыпи под стлаником. Несколько пачек соли выкатилось из брезентового мешка, от них уцелела одна бумажная обертка. Зато остальная соль ничуть не пострадала. Баул, брошенный медведицей, угадал между гнейсовыми плитами так удачно, что дождевая вода не попадала на него. Нижняя сторона, лежавшая на мху, немного отсырела, зато верхние пачки соли высохли и отвердели.
Пересчитывать, сколько килограммов соли уцелело, не имело смысла — на отряд хватит с избытком. Мешок тянул не меньше пуда. Сейчас Еланина куда больше заботило другое: ему предстояло провести ночь в опасном соседстве. Хоть он и не сомневался в миролюбивом нраве медведей, но для собственного блага хотел засветло заготовить побольше дров, чтобы ночью жечь костер не экономя. Огонь будет отпугивать зверей.
Занятый этими мыслями, он не обратил внимания на кедровку, которая давно уже подавала тревожные сигналы. Он взвалил баул на плечо и зашагал к срубу. Не успел пройти и десяти шагов, как сбоку от себя увидел черный клубок, катившийся в его сторону наискосок от подножия горы. Вначале клубок показался ему размером с футбольный мяч, на самом же деле он был с крупную собаку. Странный клубок фыркал и взвизгивал голосом, похожим на поросячий.
Еланин застыл на месте и беспокойно оглянулся. Сам медвежонок для него не опасен, но поблизости могла прятаться его мамаша. Как она поведет себя в этом случае, одному богу ведомо. Бытует мнение, будто медведица при опасности бросает своего малого медвежонка, а спасает себя и пестуна, если тот находится с нею. Но Еланину были известны и другие истории.
Незнакомый запах предостерег медвежонка об опасности. Он остановился, беспокойно задрал кверху нос; втягивая воздух подвижными черными ноздрями. Коричневые глаза озорника светились бесовским любопытством. Страха он не испытывал.
В стланиковой чаще, откуда только что появился медвежонок, раздался треск и шорох потревоженных веток. Еланин непроизвольно стиснул в руке молоток. Баул с солью потихоньку опустил наземь.
Четырехсотграммовый молоток представился ему легкой, почти невесомой игрушкой. Он слегка присел и отвел молоток за спину для лучшего размаха, испытывая неприятный сухой зуд в ладонях. Он видел качающиеся ветви стланика, но саму медведицу пока еще скрывала хвойная чаща. Еланин знал, что поза человека, стоящего в рост, для медведя боевая поза. Прежде чем вступить в схватку, медведь всегда поднимается на дыбы. Лучше было не дразнить соперника своим ростом. Если бы его сейчас кто-нибудь видел, над ним посмеялись бы — присел от страха чуть ли не на карачки.
Медведица выбежала из кустов и резко, будто затормозив всеми четырьмя лапами, остановилась в трех шагах от Еланина. Вскинула на него изумленный взгляд. И так же, как недавно медвежонок, потянула воздух ноздрями. Рассерженно, громко фыркнула и повернулась к малышу, поддала ему лапой под зад. Тот с визгом метнулся от нее и мгновенно вскарабкался на лиственницу.
Медведица приподнялась и расправила грудь, как бы обороняя собой дерево, на которое влез медвежонок. Еланин тихонько отступил на полшага. С минуту оба не шевелились, застыли в выжидающих позах. Потом Еланин осмелился сделать еще один шаг, отступая от медведицы. Он помнил одно: ни в коем случае нельзя поворачиваться к ней спиной, не показывать виду, что трусишь. Он видел, как на загривке и плече медведицы слегка шевелился длинный ворс, чуть серебристый на конце, и под ним проглядывал густой и темный подшерсток, которым медведица оделась к зиме, видел, как ни боку ее чуть заметно перекатываются мускулы, собранные в увесистые и мощные жгуты.
Медвежонок на высоте полутора метров от голого комля прильнул к шершавому стволу и не сводил с человека пристального, любопытного взгляда.
Еще один шаг назад. Под каблук попала сушинка и треснула. На боку медведицы под черной шерстью перекатился комок мышц. Еще один шаг назад, еще…
Шерсть на горбу медведицы опала. Она успокоилась, поняла, что никакой опасности для нее и для медвежонка двуногий зверь не представляет. Повернулась к Еланину боком и сердито, гневно фыркнула на медвежонка. Тот мячиком скатился с дерева. Медведица вторично поддала ему под зад, и он скрылся в стланике. Исчезла и медведица.
Еланин облегченно вздохнул. И вдруг снова, на этот раз совсем уже безошибочно, ощутил на себе чей-то взгляд. Не вскрикнул он лишь потому, что на мгновение оцепенел. Как раз в том месте, куда он пятился от медведицы, его подстерегал пестун. Годовалый медведь рявкнул и сердито тряхнул башкой. Мгновение спустя и пестун будто растворился в стланике. Лишь пружинистые ветки, качаясь, свидетельствовали о том, что медведь не пригрезился Еланину. У него отлегло от сердца. Пестун явно не намеревался нападать. Ему тоже было любопытно.
Вначале Еланин взялся чинить крышу: расправил и натянул брезент, благо медведи не распластали его, не продырявили, надежней закрепил края, подогнув в паз под верхнее бревно, и прихватил на гвозди. Взял со склада что надо и заделал проем, заколотив его жердями крест-накрест.
Быстро смеркалось. К шести часам, когда он управился, всю теснину накрыло тенью, и даже самые верхние утесы и скалы как будто отодвинулись в сумрак. Там, наверху, над ними еще светило солнце, и снежные пики ослепительно сияли перед закатом. Если идти быстро, дотемна можно успеть перевалить и спуститься в долину, откуда он пришел. Последние десять километров можно идти и в темноте.
Помимо чайника, который не тронула медведица, в срубе нашлись еще две большие консервные банки, приспособленные вместо котелков. Еланин воспользовался ими. Вскоре похлебка — макароны с тушенкой — была готова. Поесть, затушить костер — и в путь. Правда, он так и не побывал ни в каньоне, ни наверху у скал, не посмотрел обнажения гнейсов. Но очень уж ему не хотелось сейчас оставаться одному. Слишком тут мрачное место. А после встречи с медведями ему уж точно всю ночь станут мерещиться подозрительные шорохи. Будет не до сна. Вот когда он вторично пожалел, что не позволил Тунгиру идти с собой.
И все же он решился остаться. Уйти сейчас, покинуть опасную теснину — означало признаться в собственной трусости.
Он решительно взялся за топор: нужно успеть заготовить стланика на постель и нарубить дров. Он присмотрел несколько сушин. Их ему хватит до утра.
Еланин засиделся над картой и посмотрел на часы, лишь когда вокруг него стало тихо. Рабочий день у камеральщиков кончился. За столами никого не осталось. Женщина, выдавшая ему отчет и документацию скважин, ждала только его.
— Извините, пожалуйста, я вас задерживаю, — спохватился он.
Да, черт возьми, об этом он как-то совсем не подумал: вечера у него пропадают. На своей базе он мог взять работу на дом и сидеть хоть всю ночь. А здесь кто ему позволит вынести геологическую документацию из камералки? Если бы и разрешили, так где он станет работать? Не в гостинице же.
Предзакатное солнце хоть и пылало ярко, но жары уже не было. То ли от реки, то ли от гор ощутимо тянуло холодом, обещая морозную ночь. Он так и вообразил себе темное небо с мертвенно сияющей луной: в ее свете будет казаться, что выпал иней. Впрочем, иней в эту пору вполне может выпасть и на самом деле.
В бараке напротив камералки отворилась дверь, и оттуда принесло запах чего-то вкусного, что жарилось на кухонной плите. Еланин не ошибся, там была столовая камеральщиков. Судя по запаху, хорошие повара из поселковой столовой перевелись теперь на работу сюда: семь лет назад подобные запахи можно было услышать и там.
У Еланина выбора не было, ему нужно было возвращаться в гостиницу. Он вспомнил, что теперь у него есть там друзья — девочка со своим Ромулом и тетя Шура. По крайней мере, не так одиноко коротать длинный вечер. Нужно купить каких-нибудь конфет, печенья, чаю и угостить тетю Шуру. А она, может, поставит самовар.
Четвертый его друг, самый верный и преданный, напомнил о себе сам. Едва только Еланин вышел на тропу, поднялся на песчаный холм, как сзади послышался топоток: Тунгир, как и семь лет назад, всюду сопровождал его.
Еланин свалил все три намеченные лесины. Изрядно попотел под ними: сухой листвяк звенел, и топор отскакивал от дерева. Но он все же повалил их, разделал и перетаскал ближе к складу. Место для ночлега выбрал так, чтобы самому находиться между костром и срубом. Вообще-то, он был почти уверен, что медвежья семья покинула долину, предоставив хозяйничать здесь человеку. Но как знать… К тому же, костер нужен ему для тепла, а сруб защитит его от ветра.
Пламя костра мгновенно сгустило темень. Он соорудил таганок и повесил оба котелка над огнем: в одном заварит чай, в другом приготовит похлебку. Пока еще не совсем стемнело, направился к речке за водой. Хорошо хоть, второе ведро медведи не тронули. Подвернись оно под горячую лапу медведицы, она бы и его превратила в лепешку. Да и у пестуна хватило бы на это силы. Какая все-таки дикая мощь, спружиненная в мускулы, таится под их шкурами, под их темно-серебристым ворсом!
Снизу, из темноты каньона приносило рокочущий гул — стремительный поток захлебывался между каменными стенами и гудел от своей неистощимой мощи. Эхо, дробясь от частоты, билось среди скал, глуша и растворяя звон падающей воды. И странный этот рев рождал в воздухе самые неожиданные звуки, они вырывались из общего гама неожиданно, как выкрики, как звон лопнувшего стекла, как дребезжание гигантской струны, как громыхание идущего поезда… Казалось, там собраны все звуки, на какие способна природа, но нужно иметь особый слух, чтобы различить их, каждый в отдельности.
Здесь же, где Еланин зачерпывал воду, речные струи еще только готовились влиться в ущелье, собрались в один жгут. Силу его он ощутил, вырывая из воды наполненное ведро, — едва удержал его. Вода казалась непроницаемо черной, ни одной гальки на дне невозможно увидеть. И только слабое мерцание на поверхности указывало, что здесь неглубоко и что мерцание это оставляет водная рябь, какая всегда возникает на шивере.
От реки костер едва виден, отсветы слабого пламени пробивались сквозь хвойную гущу. От каждой звезды над головой протянулась тонкая голубая струна. Борт долины непроницаемо черной, изломанной чертой разделил небо и землю. Хрустели валежины, и, проседая под ногами, чавкал сырой мох.
И вдруг среди этих обыденных звуков послышалось чье-то запаленное дыхание. Еланин оторопел. Что медведи могут застигнуть его врасплох, напасть на него в темноте, ему и в голову не приходило, он был уверен — их давно нет поблизости, осторожная медведица увела свою семью подальше от греха. Он не успел даже испугаться, когда увидел зверя, бегущего навстречу ему от костра — мгновенно почти в кромешной темноте узнал Тунгира. Может быть, потому узнал, что на мгновение мелькнуло светлое пятно на груди собаки.
Тунгир прыгал вокруг него в необычайном возбуждении. Похоже, кобель всю дорогу мчался по следу. Еланин обрадовался, что ночью будет не один, но и встревожился негаданным появлением собаки. Что-то особенное произошло в лагере.
Ночь он провел почти без сна. Сложенные комель к комлю сушины горели ровным и жарким огнем. Тунгир дремал, свернувшись калачиком невдалеке от костра, отсветы пламени играли на его смолисто-черном ворсе. Иногда он поднимал голову и настороженно смотрел на Еланина, будто хотел спросить: «Тебе почему не спится?»
— Что там у них стряслось? — спросил Еланин и посмотрел на Тунгира. Вероятно, тот знал, что произошло. Почему он вдруг примчался?
Утром вышли чуть свет. К часу дня добрались.
На таборе было тихо. Вид безмолвных палаток действовал угнетающе. Еланин замедлил шаги. Ноги у него подкашивались от недоброго предчувствия. Из продуктовой палатки выглянула таборщица. Увидав Еланина, поправила растрепанные волосы.
— Где народ? — спросил он.
Так у них было принято говорить про отрядников — народ.
— На канавах.
Он уже было вздохнул с облегчением, но беспокойный взгляд таборщицы подсказал ему: она чего-то не договаривает, у нее есть еще какая-то новость. Да и ответила она ему только про горняков: это они были на канавах.
— Где остальные?
— Вчера без вас вертолет был. Под вечер уже, — не отвечая прямо на его вопрос, сообщила таборщица. — Гнездилин прилетел.
Гнездилин — главный геолог экспедиции.
— Что ему нужно? — машинально спросил он.
Таборщица пожала плечами. Вопрос относился не к ней: откуда ей знать, какая нужда привела главного геолога в поисковый отряд?
— Где остальные? — повторил Еланин.
— Ребята на канавах. — Таборщица немного помедлила и словно оглушила его: — Нина улетела на базу…
У него чуть не подкосились ноги, еле хватило сил сделать еще два шага и опуститься на валежину, которая заменяла им скамью: вечером у костра на ней рассаживался весь отряд.
— Она вам записку оставила, — будто издали-издали принесло ему голос таборщицы. — В палатке лежит. Сейчас принесу.
К чужой камералке Еланин начал привыкать, разговоры чертежниц между собой не отвлекали его. Он не слушал их, даже когда отрывался от бумаг и бездумно смотрел в окно, давая глазам передышку от пестроты, царившей на зарисовках. На документах с разных участков одни и то же породы обозначались не одинаково: где цветными карандашами, где значками. Да и значки тоже не совпадали, и один и тот же цвет мог изображать что угодно. В эту пестроту нужно было вникнуть. Но он уже разобрался в главном, и когда смотрел зарисовки выработок или скважин, то руководствовался не значками, а собственным представлением.
В окно, напротив которого он устроился, видна половина барака-столовой, за ним под двумя исполинскими соснами висели детские качели и была горка песка. Оттуда доносились звонкие детские голоса и тявканье щенят. Две взрослые собаки, красавицы лайки, держались степенно, лежали под соснами, не вовлекаясь в общую возню, и посматривали на кухонную дверь. Там изредка появлялась повариха, выносила ведро с помоями. Лайки лениво, нехотя сопровождали ее за барак до выгребной ямы и либо оставались, если было чем поживиться, либо возвращались на прежнее место. Тунгира среди них не было.
Еще дальше за исполинскими соснами виднелась освещенная полоса берегового галечника и валунника, и над нею, поверх леса на той стороне реки, маячили дальние гори. Издали они казались прозрачными, сложенными не из камня и снега, а сотканными из сгустка тумана. Еланин смотрел на них неотрывно до тех пор, пока не начинали слезиться глаза. Потом зажмуривался и спустя минуту-две опять погружался в бумаги. Здесь камни, из которых сложены горы, превращались в крестики, черточки, кирпичики, птички… О чем разговаривали вокруг него, он не вникал. Женщины тоже освоились, привыкли к его молчаливому присутствию, и в камералке опять установилась непринужденная атмосфера.
Лишь один раз слова чертежниц прорвались в сознание Еланина. Но вначале было другое. В окне он увидел женщину, бегущую по тропе сверху, с песчаного бугра. Она лишь промелькнула перед Еланиным и скрылась за кухонной дверью, поразив его своей стремительностью и легкой поступью, девичьей статностью и горячим сиянием мгновенного взгляда.
Крестики и птички на зарисовке размазались, расплылись, и на месте гранитного штока, прорывающего сланцевую свиту, возник контур женской фигуры…
И вот тут-то он услышал, как за его спиной женщины обменялись репликами:
— Опять Клавка появилась!
— Прилетела красавица.
Интонации, прозвучавшие в их голосах, были куда красноречивей самих слов. Еланин мог бы поклясться, что женщина, произнесшая: «Прилетела красавица», — замужняя и что муж ее живет тут же, в опасном соседстве с Клавкой. И легко было вывести, что летающая красавица не замужем, и обстоятельство это удваивало опасность и усиливало неприязнь к ней. Выйдет замуж — так поутихнет, и страсти вокруг нее поулягутся. Еланин хорошо знал, как сильно будоражат покой замужних женщин такие вот порхающие красотки, особенно в глухих поселках, где им не на кого обратить свои чары. Не оставляют в покое и женатых мужиков.
— Давно пора прикрыть заведение.
И эта фраза понятна Еланину. Обстоятельства дела вчера вечером ему изложила тетя Шура. Разговор у них случайно коснулся чайной. Год назад при аэродроме открыли киоск — обслуживать летные экипажи и пассажиров. Но сколько их тут, летчиков вкупе с пассажирами? Какая с них выручка? А появилась торговая точка — спустили план. И вот киоск превратился в чайную, а точнее — в распивочную. Слово «чай» в названии заведения было скорее для отвода глаз.
А за буфетной стойкой приманкой для мужиков красуется вот эта самая Клавка. Из-за нее и у туристов сорвался поход в горы.
Женщины позади Еланина долго еще судачили, обсуждали, как им преодолеть инертность районных и поселковых чинуш. Оказывается, вопрос о ликвидации злосчастной торговой точки упирался в их тупые головы. Женщины уже не однажды предпринимали решительные меры, но ничего не добились. А сложность возникла на пустом месте. Никому не было известно, кто же должен разрешить больную проблему. Все открещивались. Одни чинуши ссылались на других: торговые — на аэродромных, аэродромные — на сельсовет, сельсовет слал запросы в торготдел, а свое экспедиционное начальство вообще умыло руки, не вмешивалось. Целый год вокруг чайной кипят страсти, а толку ни на грош.
Из столовой Клавдия вышла вместе с поварихой. Даже самого мимолетного взгляда на них хватало, чтобы увидеть — сестры. Обе чернявые, обе чуточку раскосые, у обеих в глаза бросается высокая, гибкая шея. Но при всем их несомненном сходстве в поведении сестер не было ничего похожего. Старшая из них, повариха, тихо и робко глядела себе под ноги, явно смущаясь тем, что на них сейчас глазели из окон камералки. Она ни на что чужое не посягала, никому не бросала вызова. Зато другая, младшая сестрица была сама необузданность. Не сразу Еланин понял, чем именно брала Клавдия в полон местных парней и мужиков. Вовсе не красотой. Особой красоты у нее не было. Была жадность, жадность, с какой ей не терпелось жить. Этот-то особенный заряд ненасытности и преображал ее, делал ее движения стремительными и уверенными.
Сестры вышли на столовское крыльцо, продолжая неоконченный разговор.
— …Нужда была! — говорила младшая вызывающе громко, ничуть не смущаясь, что ее слышат за окнами камералки. — Во-первых — сопляк, во-вторых — задавака.
— Ну и оставь его, — примирительно сказала старшая. — Зачем голову кружишь?
— А я виновата, что у них такие головы? Ему — подморгни — она у него и закружилась.
Жгучие, смолевые глаза ее пробежали по окнам камералки, мимолетно задержались на лице Еланина. Интереса у Клавдии он не пробудил.
Сестры спустились с крыльца и как раз шли мимо камералки. Старшая боязливо, искоса взглянула на окна и, понизив голос, что-то сказала. Клавдия фыркнула:
— Пусть пишут, если ума нет! Куда еще написали? В сельсовет уже докладывали, своему начальнику тоже. В милицию нажаловались, что ли? Не знаешь? Пусть жалуются. Испугались за своих мужиков… Возьму да нарочно отобью у какой-нибудь. Ты подскажи, которая больше пишет, — у нее и отобью.
Клавдия озорными, смеющимися глазами полоснула по окнам камералки. Пружинящая, легкая походка ее была вызывающей. Смуглые щеки светились румянцем. Их цвет сейчас напоминал бронзовый отлив молодой сосновой коры. Лицо старшей сестры рядом с нею выглядело песочно-бурым, притушенным.
— Ишь, как выкаблучивается, язва, — прошипел чей-то голос позади Еланина. — Погоди, допрыгаешься.
Сестры зашли за угол барака, и их не стало видно.
— Американец, говорят, появился, обхаживает ее, — подала голос чертежница, занимавшая стол напротив центрального окна.
— Американец?
— Штаны у него американские: картинка сзади наклеена. Вообще, турист.
— Черт с ним, турист или американец — прибрал бы ее к рукам, свернул ей рога.
— Как бы она ему не свернула.
— Не свернет. Вот приедет Гошка — шелковая станет.
— Да хотя бы женился он на ней.
— А Гошку вам не жалко? — неожиданно озорно, весело прозвучал еще один голос из-за дощатой перегородки — там помещались бухгалтерия и плановый отдел.
Подключились в разговор и женщины, работавшие там. Проблема была общей.
Перед обеденным перерывом в камералку принесли известие, сразу же переполошившее всех: начальник партии, старший геолог и старший инженер возвращаются с участка. Вертолет с ними уже в пути. Камералка оживилась, загудела; забегали, засуетились бухгалтера и плановики разыскивали какие-то ведомости, наряды…
Еланин сдал бумаги и вышел на улицу.
Еланин с Тунгиром поднялись на песчаный холм. Позади них из-за барака вырулил «газик», лихо крутанулся между столовским крыльцом и камералкой, посигналил. На крыльцо выбежали три женщины и плотный невысокий мужчина, начальник планового отдела. Линялая энцефалитка плотно облегала его круглый животик. До этого Еланин ни разу не видел плановика, только слышал голос за перегородкой, но именно таким и представлял его. Все четверо, влезли в машину, «газик» рванулся с места, скрылся в прибрежном тальнике. Потом он взлетел на откос, на мгновение закутавшись в пыль. Дальше нужно было ехать через топь, пересчитывая колесами бревенчатый настил. На нем не поухарствуешь.
Заболоченная низина протянулась между береговыми откосами и цепочкой песчаных холмов. Песочная грива указывала положение русла реки, некогда бежавшей поверх гигантского ледника, который занимал всю межгорную впадину. Песок оседал и скапливался на дне реки. А спустя тысячелетия, когда ледник растаял бесследно, на месте древнего русла остались песчаные наносы. Их хорошо наблюдать с высоты: неширокая полоса великолепного леса, каким они поросли, струится посреди болотистых марей с чахлыми и редкими лиственницами. Тропа юлила по сосняку в обход болота. Еланин по своей привычке видеть и сознавать не только то, что находится перед глазами, мысленно наблюдал самого себя и Тунгира как бы из кабины вертолета, следующего вдоль прихотливых извивов песчаной гряды. А неподалеку, в стороне от них, хорошо видимая с высоты, сквозь болота ползла грязно-зеленая букашка — экспедиционная машина. Иногда было слышно надсадливое урчание мотора. «Газик» совсем ненамного опередил Еланина. Он вышел на окраину поселка и с высоты речной террасы увидел машину, только что одолевшую гать. Вся заляпанная болотной жижей, она бойко катилась вдоль извилистой улочки.
Одновременно Еланин услышал другой мотор: со стороны гор к поселку приближался вертолет. И тут же различил его — машущую лопастями букашку, плывущую низко над лесом. Наверное, и в «газике» тоже видели вертолет: машина резко затормозила. Три камеральщицы и плановик высадились из нее. «Газик» шустро развернулся между валунами и помчался в обратную сторону, вдогонку за вертолетом, который начал уже снижаться над летным полем. Женщины и шарообразный коротышка-плановик, должно быть, торопились в сельмаг; хотели успеть до перерыва.
Сколько же раз в свои сорок лет Еланин оказывался случайным очевидцем каких-то событий, часто непонятных, неразгаданных, иногда пустяковых, а подчас и значительных для кого-то, для чьих-то судеб. По сути дела каждый из нас по-настоящему заинтересован, а тем более — участвует в судьбе только очень немногих; жизнь остальных людей, с которыми сталкиваешься, проходит мимо, неузнанная и непонятная, лишь чуть-чуть приоткрытая тебе. И не так просто проникнуть в нее, повлиять на чью-то судьбу, помочь человеку, даже когда и хочется сделать это. Часто такие вторжения приносят только вред. Та же Серафимова (Еланин до сих пор работает с ней в одной партии) искренне стремится творить добро, но все ее усилия либо бьют мимо цели, либо причиняют вред.
И еще Еланин подумал, что в гостиничной комнате он снова увидит трех парней и девчушку с догом и станет невольным свидетелем короткого отрывка из чужого спектакля, чужой драмы, может быть, комедии… Это уже зависит от того, как взглянуть: почти в каждом событии можно увидеть и горькое, и смешное — в жизни все переплелось.
Жить с парнями в одной комнате оказалось довольно сносно. Еланин ожидал худшего. Накануне вечером туристы, хотя и заявились поздно (он уже лег в постель), но вели себя смирно, не галдели и не озорничали. Немного, да и то вполголоса, поговорили между собой и улеглись.
Еланину осталось провести с ними последнюю ночь: завтра после обеда он решил улетать. Задерживаться дольше нет смысла: все, что ему требовалось, он сделал, осталось только побеседовать со старшим геологом партии да посмотреть керн. Этим он займется сегодня после обеда.
Тетя Шура обрадовалась:
— Сейчас самовар разведу.
Утром она принесла из дома самовар — великолепное, сияющее медью пузатое чудище. У нее наготовлены и лучина, и сосновые шишки, и место для самовара на крылечке — на пол она постелила железный лист. Только вот трубы доброй не нашлось — заржавевшая и продырявленная. Поэтому и пришлось вынести самовар на крыльцо, чтобы не чадить в кухне.
Кстати, Еланин вспомнил, что ему нужно припасти ошейник и поводок. Тунгира он возьмет с собой. Хватит ему побираться возле столовой, драться с другими собаками из-за кусков. Пройдет немного времени — и Тунгиру будет не отстоять своих прав: по собачьим меркам он уже не молод. До осени поживет с Еланиным в привычной обстановке, с кочующими геологами, а осенью станет осваивать его холостяцкую городскую квартиру. До весны — потом снова в партию. Еланин опасался одного: не воспротивится ли тетя Шура, но она даже обрадовалась.
— От меня ему немного поживы. У меня ведь только и есть, что чай-сахар.
Чаепитие у них растянулось надолго.
Бесшумно отворилась калитка, кто-то легкими шагами взбежал на крыльцо. Тетя Шура выглянула в окошко.
— Почтарша, — сказала она. — Поди, телеграмму несет.
Похоже было, что тете Шуре известно даже, что за телеграмма, кому адресована, и почему-то она вызвала у нее досаду.
Когда почтарша отворила дверь, Еланин увидел немолодую уже чернявую женщину — в поселке в большинстве были чернявые и чуточку раскосые. Не видя ее, только слыша походку, он ожидал увидеть молоденькую, почти девчонку. На самом же деле почтарше было не меньше сорока лет.
— Распишись, — подала она тете Шуре разносную книгу вместе с радиотелеграммой. — Твоих постояльцев дома потеряли.
— Выпороть бы их чем, — вздохнула тетя Шура.
— Сами кого хошь выпорют, — усмехнулась почтарша, с любопытством рассматривая Еланина, видимо, гадая про себя, что это еще за птица, зачем его принесло сюда.
Она так и ушла озадаченная.
— Может, срочное что? — сказала тетя Шура.
Ее разбирало любопытство, хотелось заглянуть в телеграмму, но было неловко при нем.
— Возможно, — поощрил он ее. — Если что, я их разыщу.
Тетя Шура прищурилась и, далеко отодвинув от своя телеграмму, прочитала:
«Дорогой Гриша, почему не отвечаешь? Может, нужно денег, так пришлю. Целую, обнимаю, твоя мама».
Тетя Шура покачала головой, посмотрела на телеграмму — уже просто так, не читая, а как бы ища на листке бумаги ответ на какой-то вопрос.
— Прошлый раз как упрашивал — не говорить дружкам про телеграмму. Обещал: сегодня же отвечу, успокою дуру. Это он про мать: дура. Перед другими матери своей стыдится…
Мысль эта никак не укладывается в голове у тети Шуры: матери своей стыдится.
— Она там переживает, беспокоится… А ему наплевать. — Тетя Шура пристально взглянула в лицо Еланину, точно хотела разгадать, как же сам он относится к своей матери. — Мать-то жива? Не шибко старая еще? — поинтересовалась она.
— Жива. Не очень старая, — подтвердил он.
— Одна живет?
— С мужем, — сказал он и пожалел: лучше было сказать «с отцом».
Но коли уж он произнес «с мужем», тетя Шура сообразила: с отчимом.
— Отец в войну погиб, — добавил он.
— Молодая еще была, — посочувствовала тетя Шура, одновременно как бы и оправдывая его мать за то, что та вышла замуж вторично.
— Они хорошо живут, дружно, — зачем-то сказал он еще, и проницательный взгляд тети Шуры после этих слов мог означать только одно: она поняла, что с отчимом он не ладит.
Больше не стал ничего говорить. Слишком уж непростые были у него отношения с отчимом — сразу не объяснишь этого. Он и так сказал много лишнего. Обыкновенно Еланин не откровенничал.
— Ваши где? — спросил он нерешительно, боясь, как бы не затронуть больного места.
— Разъехались, разбежались, — видно, тетя Шура только и ждала этого вопроса. — Кто куда: старшая — в Иркутске, сын — в Чите, младшая за летчика выскочила — где-то на севере.
«Даже и для этих мест есть свой север и своя глушь», — усмехнулся Еланин.
— Пишут?
— Внуки пишут…
— Большие уже?
— В школе учатся. Старший, дочери сын, кончает скоро. Вот…
Тетя Шура выдвинула ящик стола (там хранилась регистрационная книга и лежали другие бумаги), извлекла сверток, завязанный в старую косынку. Семейный архив. Тете Шуре давно хотелось втянуть Еланина в этот разговор — похвалиться, показать фотографии своих внуков.
В ее укладке хранились старые письма и фотографии. Письма она отложила в сторону. Стопка была не очень большой, но приличной — за много лет накопилось. Среди фотографий были старые, давно пожелтевшие, и совсем недавние — вся семья, все три поколения, даже четыре; на одной, самой древней, но хорошо сохранившейся (она была наклеена на плотный картон, с фирменным оттиском на обороте), снят седобородый старик в новой праздничной косоворотке и старинных глубоких галошах поверх сапог. Тети Шурин отец.
Пока Еланин разглядывал фотографии, произнося немногословные, подобающие случаю замечания: «славная девочка», «совсем взрослый парень», «какой кучерявый мальчишка!»… — заявились туристы. Протопали по коридору. Даже здесь, на кухоньке, было слышно, как застонали кроватные сетки.
— Моду взяли — среди дня на постели валяться. До полночи бродяжат — днем отлеживаются, — осуждающе заметила тетя Шура. — Пойти вручить. — В тоне, каким были произнесены эти слова, Еланину послышались мстительные нотки: на сей раз тетя Шура не собиралась скрывать телеграмму от Гринькиных друзей. Хоть этой малостью отплатить ему за обиду, какую он причинил своей матери.
Тетя Шура, а за ней и Еланин прошли в комнату. Вся компания была в сборе: парни, задрав ноги на спинки кроватей, валялись на постелях, Валя примостилась на койке Еланина — на самой кромке. Ромул — подле нее, на полу.
— Получай телеграмму, — сказала тетя Шура.
Гринька вскочил на ноги. Его лицо вспыхнуло. Усики над губой вздрогнули, на мгновенье блеснули верхние зубы — Еланину вообразилось: хищно блеснули, как у затравленного волчонка. Он не взял, а вырвал телеграмму и, не разворачивая, не заглянув в нее, комком сунул в карман.
— Дома тебя потеряли, — сказала тетя Шура, не обратив внимания на Гринькину бестактность.
— Делать ей не фиг больше — заботу проявляет, — пробурчал Гринька, подозрительно оглядывая своих приятелей. — Кто? — спросил он.
— Не я, — поспешно, с испугом ответил Вася.
— Не мое дело вмешиваться, — сказал Володя.
— Чего уставился? — огрызнулась Валя. — Ну я! Она там извелась вся… Она просила, чтобы я написала, где ты будешь.
Виноватой Валя себя не признавала. Иначе думал Вася, ее брат.
— Тебе какое дело? Мало ли что просила? Говорил, не надо ее брать, — повернулся он к Гриньке.
— Да ладно, — пересилив себя, с показным безразличием сказал Гринька. — Не будем делать из мухи слона.
Видно, он одумался и сообразил, что чем больше он станет придавать значения злополучной телеграмме, тем сильней навредит себе.
Масла в огонь подлила Валя:
— Она бьется, бьется, в трех организациях полы моет (сама говорила), а ты…
— Заткнись! — столько ярости вложил Гринька в это слово, что Валя осеклась. Похоже, что таким она никогда не видела его.
Вот он, тот самый пункт, которого Гринька больше всего стыдился: мать его — простая уборщица, моет полы. Как ни поразительно, но Гринька не единственный, кто находит этот факт позорным и оскорбительным.
Неизвестно, чем бы закончилась ссора, если бы внимание всех не отвлеклось неожиданным обстоятельством.
За окнами прорычал «газик» и остановился. Лязгнул засов калитки, по ступеням пробухали подкованные каблуки. Послышались незнакомые голоса, что-то ответила тетя Шура, вышедшая встречать гостей; сапоги загрохотали по гостиничному коридору. Все выжидающе смотрели на дверь. Лица парней выражали тревогу и недоумение. Насторожил свои острые уши и Ромул.
В дверях появился сухопарый длиннолицый человек в очках. За его спиной — двое широкоплечих мужчин в линялых энцефалитках. Эту самую троицу Еланин видел мельком в первый день и сразу же признал в них своего брата — геологов.
— Простите за вторжение, — пробормотал сухопарый тоном, который не соответствовал решимости, с какой они вломились в гостиницу. Живой блеск его взгляда не скрадывали и очки.
— Борис Гаврилович — вы будете? — обратился он к Еланину.
— Я.
— Прекрасно! — воскликнул тот. — Прекрасно, что мы застали вас, — пояснил он.
Лица двоих крепышей также выражали довольство: как чудесно, что мы застали вас. Еланин и не подозревал, что встреча с ним может доставить кому-то столь много радости.
— Чем обязан? — пробормотал он стереотипную фразу.
— Ради бога, извините, — продолжал сухопарый. — Валерий Николаевич, — кивком указал он на одного из крепышей, — задал нагоняй нашим дамам: сами не могли пригласить! У нас для гостей построена великолепная гостиница. Вы там расположитесь как царь и бог. Сами увидите: у нас не постоялый двор.
Он обвел взглядом койки, по-казарменному в ряд расставленные вдоль стены.
Парни изумленно таращили глаза на пришельцев и на Еланина, недоумевая, чем этот неприметный человек заслужил особую честь, что приглашать его поселиться в «царские» палаты прикатило все экспедиционное начальство. Не меньше туристов изумился и сам Еланин: уж не приняли ли его за кого-то? Ему вовсе не хотелось оказаться в роли Хлестакова.
— Простите, — в свою очередь церемонно произнес он. — Не знаю, за кого вы меня принимаете…
— Еланин Борис Гаврилович? — отчеканил сухопарый.
Еланин кивнул.
— Кандидат геолого-минералогических наук. Автор нашего листа.
Хотя на сей раз сухопарый не спрашивал, а просто перечислял его заслуги, Еланин в растерянности продолжал кивать — все было верно.
— Именно вы нам и нужны. Вы — наш почетный гость!
Парни молча уставились на Еланина: похоже, гадали, что же все-таки за персона находилась с ними в одном номере? Для них слова «автор листа» ничего не говорили. Да это и в самом деле не бог весть что. А кандидат наук так и вовсе мизерное звание. Это лет десять назад еще кое-как звучало. А сейчас в одной экспедиции, где работал Еланин, появилось не меньше дюжины кандидатов — плодились, как грибы.
Признаться честно, накануне он был немного уязвлен тем, что в камералке никто не слышал его имени: геологи наверняка пользуются отчетами и картами прошлых лет. А на любой из старых карт есть его имя. И вот теперь ему было приятно, что все-таки геологи его знают, слышали про него. Его самолюбие чуточку пощекотало и удивление туристов. Пробудилось в них уважение к нему или нет — другое дело, но известность есть известность. Хотя бы на короткое время, а в их глазах он стал знаменитостью. Они, конечно, и не предполагали, что делят кров с важной персоной. Важные персоны в захудалых общих номерах обыкновенно не ночуют. И девочка тоже смотрела на него по-другому. «Подумать только, — выражало ее лицо. — А я-то с ним запросто. Даже посмеивалась над ним».
И лишь один дог ничего не хотел признавать — тянулся к Еланину. После вчерашней прогулки он включил Еланина в круг друзей хозяйки, а стало быть, и своих. И уж на него-то звание кандидата наук никак не повлияло. Будь хоть академик.
Еланину не дали собраться с мыслями. Его рюкзаком завладел один из крепышей, оказавшийся старшим инженером партии. Никаких возражений они не хотели слушать: у них уже накрыт стол, и дело только за ним. Пытаясь артачиться, он задерживает обед, морит голодом всех камеральщиков.
Пока они препирались, кому нести рюкзак (Еланин намеревался сделать это сам), девочка незаметно выскользнула за дверь. Крепыш, завладевший рюкзаком, торжествующе вскинул его на спину и направился к выходу.
Еланин вышел в коридор, позабыв проситься с парнями.
И лишь выйдя на крыльцо, он осознал свою утрату. Тетя Шура смотрела на него не то чтобы осуждающе, но как-то отстраненно, будто и не было между ними недавнего чаепития и задушевного разговора. Он бормотал какие-то несуразные извинения. Собственно, он и сам не знал, в чем он провинился перед тетей Шурой, сознавал лишь одно — провинился.
Уже выйдя за ворота, вспомнил про халву, про печенье, которые он чуть было не увез, решительно потребовал повременить — «газик» готов был сорваться с места, — схватил пакет, ополовиненную пачку печенья и взбежал на крыльцо.
— Неловко получилось, — сказал он. — Вот возьмите, тетя Шура. — Сунул ей в руки гостинец. — Не поминайте лихом.
Уже сбегая с крыльца, сообразил, что сморозил глупость. «Не поминайте лихом». Можно подумать, что уезжает на край света.
Ему оставили переднее сиденье. Едва он устроился, как «газик» рванул с места. Они обогнали девочку с собакой. Дог, натягивая поводок, устремился к машине. Валя скользнула по лицам геологов безразличным взглядом.
Видимо, за всякое возвышение человеку приходится расплачиваться потерей недавних друзей и близких. Хочет он этого или нет, а прежнего равенства между ними уже не будет. И тут уж ничем не поможешь. Лезь вон из кожи, старайся держаться на равной ноге, а все равно для них ты уже птица другого полета.
Но оказывается, не все друзья отвернулись от него. Как только подъехали к болоту и «газик» безбожно начало швырять на окатых скользких бревнах, их догнал Тунгир. Он бежал по воде мимо гати, чутьем выискивая твердую опору.
Чувство утраты продержалось недолго. Наполовину оно испарилось уже за обедом. Это был не жалкий столовский набор блюд: суп с консервами и макаронами, черствые котлеты наполовину из сухарей да кисель из порошка, — на столе появились настоящая уха из свежего хариуса и тушеная сохатина. От одного запаха с ума сойдешь. Киселя не было, зато в мисках красовались свежая черника и голубица. Одним словом, был обед из тех, какие умеют закатывать в таежных экспедициях после удачной охоты и рыбалки. Правда, вина не было.
Те самые женщины из камералки, которые еще полтора часа назад не замечали Еланина, теперь стали внимательны и радушны к нему.
Тихоня-повариха, старшая сестра бесшабашной Клавдии, держалась неприметно и с подчеркнутой скромностью, потупя глаза, выслушивала похвалы и благодарности. Начальник партии Валерий Николаевич умел произносить торжественные тосты. Наполнив стакан брусничной водой, он никак не меньше пяти минут держал речь, превознося заслуги «скромной труженицы». Столь же напыщенно и красноречиво он приготовился говорить о счастье принимать такого дорогого гостя, но, слава богу, ему помешали: прибежала востроглазая плановичка, что-то прошептала ему на ухо — Валерий Николаевич прервал речь и удалился. За него «тост» закончил старший геолог.
— Мы все очень рады, — сказал он, выразив силу своих чувств одним сверкающим взглядом.
К тому времени, когда возвратился начальник партии, обед подошел к концу.
Втроем провожали Еланина на квартиру, отведенную ему в одном из коттеджей. После общего номера в поселковой гостинице это и впрямь были истинно княжеские палаты: две просторные комнаты, кухня и прихожая. Правда, мебель, исключая кровати, была самодельная, сработанная местным столяром, но вполне приличная: шкафы, полки, столы, табуреты — все добротное, прочное. Кровати застланы чистым бельем, на столах белые скатерти, на окнах цветные занавески, а в кухонном шкафчике — даже посудные полотенца. Вряд ли гости когда-нибудь и пользовались ими.
Начальник партии счел нужным оправдаться перед Еланиным:
— Не обессудьте нас. Так вышло нескладно, сегодня отрядников привезли… А у нас правило: когда отрядники на базе, для итээровцев — сухой закон. Вот уж после…
Еланин искренне заверил его, что он всем доволен и лучшего приема вообще не может вообразить себе. Говорить о том, что он намеревается улететь завтра, не стал — чего доброго, начнут отговаривать.
— А теперь — ко мне, на кофе, — пригласил всех старший геолог.
Идти далеко не нужно было, он жил тут же за стенкой. Его покои были поменьше — всего одна комната и кухонька — и обставлены скромнее. На койке ни матраса, ни одеяла, лежал только спальный мешок, еще свернутый в чехле, как был принесен из вертолета.
Кофе был настоящий, в зернах. Пока Сергей Архипович — так звали старшего геолога — настраивал кофемолку, Еланин разглядывал книги. На двух самодельных полках, прикрепленных к стене, вперемежку с журналами «Советская геология», «Разведка недр», «Геохимия» стояли книги. Судя по их подбору, старший геолог внимательно следил за последними изданиями по специальности. Почти точно такая же библиотека собрана и у Еланина, только у него нет возможности возить книги с собой в поле: он по-прежнему работает в съемочной партии — ведет кочевую жизнь.
— Академик, — с уважением и с насмешкой в голосе выразился начальник партии, кивая на книжные полки и на старшего геолога, занятого кофемолкой. — Здесь у него крохи. Вы бы посмотрели, какую библиотеку он дома собрал. Хотел везти с собой. Кое-как урезонил: помилуй, батенька, тебе одному самолет нужен — экспедицию разорить.
Кофемолка наконец зажужжала. От ее пронзительного визга начальник партии скривился и замолчал.
Пока на электрической плитке кипятилась вода, старший геолог рукавом смахнул со стола сигаретный пепел и крошки, расстелил старую газету и достал пачку чистой бумаги. Еланин подумал, что он собирается постелить чистую бумагу поверх газеты, и хотел удержать его от ненужного расточительства, но у Сергея Архиповича на уме было другое. Ему не терпелось начать серьезный разговор с гостем. Чистая бумага потребовалась для этого. На книжной полке в расколотом граненом стакане было натолкано множество шариковых ручек и карандашей. Сергей Архипович почиркал ими по бумаге, выбрал две, в которых паста не засохла, одну — Еланину, вторую — себе, и с места в карьер приступил к делу: набросал на листе структурную схему центрального хребта и прилегающих к нему впадин. Горы он изобразил не горизонталями, как принято на топопланшетах, а штрихами, как рисовали средневековые картографы. Рука у него была уверенная, твердая, как у заправского художника, линии сразу ложились такими, как он хотел, нигде не требовалось подправлять. Несколько условных геологических значков, размашисто черкнутых на бумаге, окончательно прояснили идею старшего геолога.
Еланин с минуту смотрел на листок бумаги, потом перевел взгляд на лицо Сергея Архиповича. Глаза старшего геолога из-под увеличительных стекол светились едва ли не алчным блеском. Оба крепыша благодушно улыбались. «Он у нас немного с поворотом. Мы к этому привыкли», — выражали их лица. Они еще не догадывались, что их гость тоже с «поворотом» и общий язык со старшим геологом он уже нашел.
Еланин взял со стола другую ручку. Его рука в твердости уступала руке старшего геолога, линии выходили рваными. Приходилось дорисовывать и подправлять. Но это нисколько не помешало им завязать оживленный диалог, в котором оба вполне обходились без слов. Листок переходил из рук в руки: каждый по очереди что-то добавлял в схему, что-то перечеркивал. Два цвета — зеленый и синий — сражались на бумаге. Вскоре лист был окончательно замаран, зачиркан, и, кроме них, никто уже не мог бы различить на нем ничего осмысленного.
Начальник партии и старший инженер посмеивались над ними уже в открытую, не таясь. Правда, их ухмылки одновременно выражали и толику уважения. Так не умеющие играть в шахматы взирают на игроков, которые одни видят на доске нечто стоящее внимания, заслуживающее напряжения мысли. Посторонним забавно, как это можно с глубокомысленным видом передвигать по клеткам игрушечные фигуры, но вместе с тем они испытывают и уважение — как-никак люди ворочают мозгами и делают ходы, до которых не всякий додумается.
— Ну, вы марайте — бумаги у нас хватит. — Начальник партии поднялся со стула.
— Про кофе не забудьте, — предупредил старший инженер, направляясь вслед за начальником к двери.
Кофе на плитке и верно начал шуметь — вот-вот над кофеваркой могла вспузыриться шапка коричневой пены.
Сергей Архипович принес стаканы и пачку пиленого сахара. Второй чайной ложки у него не нашлось, себе он приспособил перочинный нож размешивать сахар.
Кофе появился кстати: после щедрого стола, на редкость вкусных и обильных блюд Еланина слегка разморило. Кофе поможет взбодриться. С некоторой долей удивления он взирал на сухопарого Сергея Архиповича: тот выглядел свежим и бодрым, мальчишески сверкающими глазами поглядывал на своего гостя, на листок бумаги, напрочь исчерканный синей и зеленой пастой. Смолисто-густой кофе возвратил Еланину ясность мысли. Лишь сейчас он уяснил причину их разногласий. Геологические структуры и глубинные разрывы древних пластов занимали Сергея Архиповича не сами по себе, а лишь в той мере, в какой они влияют на размещение рудных тел, подсказывают, в каком направлении вести поиски и разведку. Словом, ему важна лишь практическая сторона дела.
Поначалу Еланина даже несколько обескуражило это. Он было вообразил, что наконец-то отыскал родственную душу. Да и сама внешность Сергея Архиповича и его способность отвлечься от посторонних помех, целиком отдаться игре мысли рождали невольную приязнь к нему. А выходит, у него на уме только руда.
Однако верным было все же первое представление. Месторождение и руда для Сергея Архиповича являлись не больше чем выигрышем в шахматной партии. Совершенно случайно его увлечение приносило также и практическую пользу. Делая правильные, сильнейшие ходы, он способствовал открытию новых рудных структур, помогал увеличить запасы полезного ископаемого. Сам же он искренне, младенчески радовался тому, что нашел правильный ход, разгадал секрет позиции. То, что его интересы оказались ближе к практике, отвечали сегодняшним нуждам и потребностям, явилось всего лишь случайным совпадением: Сергей Архипович занимался бы своим делом даже и в том случае, если бы руда, которую он ищет, никому не была нужна. Так уж получилось, что он увлекся именно структурами рудных полей. Во многом их интересы пересекались, для обоих встреча была настоящим праздником.
Давно Еланин не испытывал такого удовольствия от беседы, как в эти полтора часа, которые провел в компании Сергея Архиповича. Тот еще дважды заваривал кофе. Еланина смущало лишь одно: сошлись вместе двое и рассуждают о материях, в которых, как говорится, черт ногу сломает. Но кому и что прибавляют их остроумные догадки, их откровения? Ну, положим, Сергей Архипович в какой-то мере способствует быстрейшей разведке месторождения. Но ведь и его не очень-то интересует практический результат. Точно с таким же увлечением он мог бы искать выигрышный вариант в шахматной позиции. Хорошо, разумеется, что его увлечение приносит пользу, не сравнимую с любой находкой на шахматной доске, и тем не менее он по своей натуре — игрок. Так же как и Еланин. Большинство людей посчитает их чудаками. Это еще мягко сказано — чудаками. И среди этого большинства — Нина.
Интересно, а как сложилась семейная жизнь у Сергея Архиповича? «Холостяк или разведенный», — про себя решил Еланин. Вслух спросил:
— Семья у вас в городе? Партия — круглогодичная…
Вопрос был настолько неожиданным, что Сергей Архипович не сразу и понял, о чем его спросили.
— А-а? Семья… — Взгляд старшего геолога неожиданно потускнел. — Да так как-то… не склеилось у нас, — невразумительно ответил он.
Разговор затух сам собою. Да и пора было обоим заниматься делом. Полуденная сиеста заканчивалась: камеральщицы потянулись к рабочему бараку, куда-то с озабоченным видом пробежал старший инженер, у входа в бухгалтерию столпились парни в энцефалитках и аляповатых джинсах местного производства — буровики и горняки, прибывшие вторым рейсом вертолета.
Последний раз Еланин виделся с Ниной, со своей бывшей женой, прошлой осенью. На бракоразводном процессе он не был, суд решал все заочно, без него. Он только сделал то, что требовалось от него, препятствий не чинил.
Встреча в Москве для обоих была неожиданной. Он уже управился со всеми делами и бродил по городу просто так, без цели. В кармане у него лежал билет на обратный рейс. Ему оставалось провести в Москве всего несколько часов. Зачем-то ему понадобилось завернуть на центральный рынок — кажется, кто-то из знакомых заказывал белые грибы. В магазинах их не было.
Он и не подозревал о существовании этой шашлычной неподалеку от Цветного бульвара, тем более — не намеревался заходить в нее. Шел мимо и случайно взглянул. И через стекло увидел Нину. От неожиданности вздрогнул и остановился. На него кто-то наткнулся невзначай, удивленно оглянулся. Он стоял на тротуаре посреди снующей толпы и сквозь прозрачную стену глядел на Нину, все еще не веря своим глазам.
Нина была не одна. Напротив нее сидел малыш и с завидным аппетитом уплетал шашлык. Вначале это показалось Еланину чересчур неправдоподобным: почему такая кроха ест шашлык? Ему нужны манная каша, морковное шоре, на худой конец — сосиски. Кстати, нетронутая порция сосисок стояла перед Ниной.
«Сон. Это сон», — уверял себя Еланин.
Но очень уж натурален, всамделишен был карапуз, уплетающий шашлык. Нина что-то говорила ему, он слушал и оглядывался по сторонам. Должно быть, она совестила его, напоминала, что нельзя так жадничать, что на него все смотрят и говорят: какой нехороший мальчик.
Сперва Еланина увидел малыш. Вначале глянул на него мимолетно, вскользь, а потом его разобрало любопытство: что это за странный дяденька стоит, как приклеенный, на одном месте и уставился на них? Наверное, Нина заметила этот взгляд малыша и обернулась к окну. И сразу, мгновенно узнала его. И с ней произошло почти то же самое, что с Еланиным: она оцепенела. На ее губах дрогнула улыбка, но улыбку тут же сменил испуг, и с выражением страха и ожидания она смотрела на него. Тонкие ноздри нервно и чутко вздрагивали, усиливая выражение тревоги на ее лице. Так длилось бог знает сколько. На них уже начали обращать внимание и посетители, сидевшие за столиками.
Способность соображать наконец возвратилась к нему, и он вошел в шашлычную. Ничего, кроме ее лица, ее глаз, он не видел. Лишь краем сознания замечал изумленное и встревоженное лицо малыша. Того насторожил не столько вид Еланина, сколько озадачил и переполошил испуг на лице матери. Было такое впечатление, будто она ждет, что Еланин начнет бить ее, — за этим и явился. Он сделал попытку улыбнуться, но из этого, наверное, ничего не вышло.
— Господи! Как ты нашел? — шепотом проговорила она и неожиданно рассмеялась, живая краска вновь набежала на ее помертвевшее было лицо. Она пыталась удержать смех, но не могла и все смеялась, смеялась, и своей особой, нервной жизнью жили ее прозрачные ноздри. Она дышала так, будто захлебывалась. От смеха у нее выступили на глазах слезы. Но по ее лицу видно было, что ей ничуть не весело. Понял это и мальчик, который лишь вначале, когда она рассмеялась, повеселел, а теперь снова насупился и с подозрительностью косился на непрошеного гостя, присевшего за их столик.
— Нина, что с тобой? Нина, опомнись, — растерянно бормотал Еланин.
— Ничего, сейчас пройдет.
Потом, когда она окончательно пришла в себя и рассказала, он понял, что с ней происходило.
— Сегодня под утро приснился жуткий сон, — сказала она. — Не знаю, почему жуткий. Во сне так бывает. Мне снилось, будто ты ищешь меня повсюду, а я убегаю, прячусь, но ты все время настигаешь меня. И от этого почему-то делалось страшно. И вдруг ты возник — как призрак. И я сразу вспомнила сон и вспомнила то чувство… Оказывается, сон был вещий.
Она говорила в каком-то странном возбуждении, не сводя с него пристального, жгучего взгляда. В ее глазах были и радость, и мольба.
— Господи, до чего я рада! Все эти годы я думала, как мы встретимся, что я скажу… Я так много переговорила с тобой про себя, что боялась — онемею, когда увижу. Все эти шесть лет я просила у тебя прощения. Не могла понять, как я могла поступить так жестоко. Предать тебя. Ты хоть простил меня? Простил?
— За что же я тебя должен прощать?
— Вот как — за что?! — поразилась она. — Все эти годы только об этом и думала, виню себя. А он спрашивает: за что?
— Ты ни в чем не виновата. Я никогда не считал тебя виноватой. Поверь мне.
— Глупый. Он думает, мне от этого легче.
Почти те самые слова, какие он слышал шесть лет назад. Те же интонации и те же слезы. Он едва пересилил себя, едва не кинулся к ней. Здесь была не палатка, и они были не одни. К тому же рядом сидел малыш, слушающий каждое их слово, каждый вздох, замечающий каждый жест. Казалось, морщинки на детском лбу отражают напряжение мысли: ему хочется вникнуть, разгадать, какая близость связывает их, почему чужой, незнакомый дяденька так много значит для его мамы.
— Сколько ему?
— Скоро пять.
Еланин смотрел на мальчика с такой же жадностью, как и тот на него, — пытался увидеть, угадать чужие черты, но находил только Нину, ее лицо, ее взгляд, улыбку… Сложись судьба иначе — он сам мог быть отцом ее малыша. Ну, не этого, конечно, но точно такого — почти этого.
— Ты счастлива?
— Не знаю… Да, да, счастлива, — быстро поправилась она. — Нет, не знаю. Не спрашивай об этом. Скажи, как ты?
Их разговор был неровным. Она начинала рассказывать о себе, но вдруг перебивала вопросом:
— Когда ты в тот раз вернулся? Тунгир прибежал к тебе? Это я его отправила. Мне казалось, он понял, чего я добивалась от него. Мне было так страшно, что ты там — один.
Несколько раз Нина спохватывалась:
— Господи! Нам уже пора в гостиницу.
И по этим восклицаниям он, не расспрашивая, понял, что в гостинице их ждет отец малыша.
Было случайностью, что они завернули в шашлычную. Нина возила мальчика в уголок Дурова, она давно обещала ему. Там они пробыли долго, и малыш проголодался. Спросила, что он хочет, мальчик заявил — шашлык. Отец пристрастил его с малолетства к шашлыкам. И эта деталь — отец, позволяющий пятилетнему крохе есть шашлыки, когда тому полагается манная каша и кисели, — почему-то неожиданно расположила Еланина к ее мужу.
Нина вышла замуж год спустя после своего бегства из геологии. Муж — ленинградец. Оба они живут и работают в городе. Что за работа, где они служат, Нина даже не упомянула — для нее важно, что в Ленинграде. «Это такой город! Ты себе не представляешь. Я без него жить не могу. Три дня в Москве — и уже соскучилась». Об интимном, о семье, она не обмолвилась и словом. Он пытался по ее мимолетной улыбке, по выражению лица, по глазам определить, как она живет, как ладит с мужем, какие у нее интересы…
— А ты?.. Ты по-прежнему ищешь свою истину в горах?
Ее улыбка была доброй и снисходительной — так улыбаются чудачествам детей или стариков.
— Я не могу без гор.
Он сам чувствовал, что в его словах, вернее в интонации, прозвучало слишком много сокровенного, и поспешил загладить это впечатление.
— Ты же вот не можешь без Ленинграда.
— Ну, это совсем другое. Ленинград — город. Это же не только улицы и дома, музеи и скверы — это люди, толпа. Наша ленинградская толпа. Она совсем не похожа на московскую.
— Не заметил разницы. В Иркутске у рынка такая же суетня.
— Нет, нет! Ты никогда не был настоящим горожанином. Город, его улицы, толпу нужно не просто видеть — нужно чувствовать, осязать.
— Случалось и осязать: вчера в метро пальцы оттоптали. В Ленинграде не топчут?
— Могут и в Ленинграде, — улыбнулась она. — Нет, ты просто другой, ты этого не понимаешь. Для тебя горы…
Она вдруг замолчала, и лицо ее сразу погрустнело.
— Ты знаешь, иногда меня тянет в горы.
У него опять защемило в груди. Ее слова были как признание: она ничего не позабыла. Вспомнилась ее «рабочая гипотеза», «единственная в мире родственная душа». Верит ли она и теперь в это? Спрашивать не стал, вопрос был бы бестактным.
— Теперь, мне кажется, я поняла тебя… — Нина с тихой улыбкой глядела ему в лицо. Он ждал. — Для тебя горы и геология — это… Ну, ты действительно не можешь без них. Они тебе необходимы. Только ты не мировую истину ищешь там, не смысл жизни… Для тебя работа — это прежде всего игра, своего рода тренаж для ума и чувств. Без гор ты свихнешься от скуки. Как я без Ленинграда, — призналась она. — Мы оба какие-то… неприспособленные. Нет, не то! Вот ты… Ты особенно! Ты делаешь полезное, нужное… Про себя этого не скажу. А такое впечатление, что твои знания, твой ум, твоя честность — ты на редкость честен! — не нужны. Лишни. Тебе же самому вредят. Ты как будто не из нашего времени. Попросту — непрактичен. В этом одном мы и сходны, — усмехнулась она. — Ты непрактичен, потому что увлечен. А я…
Он собирался возразить, но времени для спора у них не было.
— Нам пора возвращаться в гостиницу…
Казалось, что после ее давешних слов, прозвучавших так близко, знакомо: «Глупый, он думает, мне от этого легче», — они не в силах будут расстаться. Но вот подошло время: «Нам пора возвращаться в гостиницу». Хорошо хоть «нам», не «мне». Он и за это был благодарен ей.
После, уже расставшись с Ниной, он мысленно долго еще спорил с ней. Соглашался только, что непрактичен. Но непрактичен не потому, что увлечен работой, что честен… «Занятный комплимент — на редкость честный. Как будто можно быть на редкость честным? Либо честен, либо нет».
Особенно он не соглашался, что его увлечение сродни спорту. «Ты сама себе противоречишь: говоришь, делаю нужное, полезное, и вдруг — спорт».
И сколько раз еще потом он возвращался к их разговору, опровергал, доказывал…
Но сейчас, после встречи с Сергеем Архиповичем, он подумал, что Нина в чем-то все-таки была права.
Он так и не понял, счастлива ли она. Впрочем, кто может ответить на этот вопрос? И вовсе не это ему требовалось. Хотел услышать от нее, что она ничего не забыла, помнит. «Глупый. Он думает, мне от этого легче». Вот и ответ, чего он и ждал. Теперь уж ему никогда не забыть интонаций ее голоса. Который раз на собственном опыте убеждался он: неразумное создание человек. Зачем ему нужно, чтобы его понимали, думали о нем? Ничем ведь не поможет ему это в тайге, если придется лихо. А вот, на же тебе, — нужно. Еще как нужно!
Сейчас ему казалось, что все прошедшие годы он только о ней и помнил, — часы и мгновения пережитой тоски слились в вечность. Но ведь было и другое.
…Верховье безымянной речки неприступно: вертолету негде зависнуть, олени на глыбовых свалах переломают ноги, а пройти все равно не пройдут. Обыденкой не обернуться. Выбора не было — завьючили походный бутор на себя, вышли с ночевкой. Затаборились на высокой терраске, не затопляемой в паводок. Не теряя времени, двинулись в маршруты. В напарницы Борис взял Наташу, единственную женщину среди них. Взял, чтобы опекать ее в нелегком и опасном пути: предстояло карабкаться на голый каменный водораздел, на высоту более двух тысяч метров. Наташа выглядела хрупкой, беззащитной. Зачем только выбрала себе эту маету — полевую геологию? Сидела бы на базе экспедиции в лаборатории.
С утра было ясно. Смущало лишь одно: чересчур палило солнце, не по-утреннему. Предгрозовая духота копилась до полудня. Потом, невесть откуда, принесло тучи, хлынул ливень с градом.
Гроза застигла их на гребне — в обе стороны отвесы. Укрыться негде. Набросили на себя рюкзаки, чтобы хоть по голове не лупило градом. Хлестало безжалостно. Градины молотили по грубому брезенту рюкзаков — звон стоял в ушах. Да еще грохочет вокруг. Белые вспышки озаряют пропасти. В завесе ливня они бездонны. На мгновение осветятся утес, край глыбовой осыпи или бровка висячего снежника — и снова грозовая темень. И посреди этой кутерьмы на каменном лезвии, почти в поднебесье — две крохотные живые былинки. Ему ладно, не привыкать. Каково ей? Из-под рюкзака, наброшенного на голову, сверкают грифельно-серые глаза, дождевые капли струятся по щекам. Улыбка на губах по-детски изломана — то ли готова заплакать, то ли рассмеяться. Морщится и вздрагивает: тяжелые градины бьют по спине и плечам. Куртка намокла, облепила тело, ничуть не защищает.
— Больно?
Бодрится:
— Выдюжим!
— Зачем обоим терпеть? — Расстегнул куртку, привлек Наташу, собой заслонил ее плечи и спину.
Не противится. Дрожа от холода, прижалась к нему. Вначале он ощутил сырость ее куртки. Да у него и не было другой мысли — только защитить ее от града. Но вот уже не сырость и холод — живое тепло ее тела проникло в него…
Наташа Остроухова не была новичком в горах — четвертый сезон в геологии. К ним перевелась из соседней экспедиции. Всезнающие базовские камеральщицы утверждали: причина перевода — семейный разлад. Муж ревновал ее и скандалил. Так ли было на самом деле? Темы этой они никогда не затрагивали.
Лишь однажды Наташа коснулась своего недавнего прошлого, да и то не о себе рассказала — вспомнила отрядного пса Джима, который пострадал из-за нее, поплатился за преданность хозяйке. Его гибель камнем лежала на совести Наташи. Джим, каким его описала Наташа, напомнил Тунгира. Участь обоих псов одинаковая: того и другого пристрелили: Джима — придурок геолог, Тунгира ухлопали по весне — заразился чумой. Схожесть внешних примет и песьих повадок рождала предположение: уж не один ли это был пес? Но Еланин отбросил эту мысль. Отощавший, почти издыхающий Тунгир приполз к базовской столовой по весне, а в Джима стреляли осенью. Не мог же он целую зиму волочить раненую лапу.
Все лето Наташин муж бомбардировал ее письмами и телеграммами, умолял вернуться. Осенью она не выдержала, уступила мольбам.
Больше Еланин с ней не встречался. По слухам, семейная жизнь у Наташи так и не наладилась, но и порвать со своим истязателем она не сможет. Таков у нее характер: не себе она жаждет счастья — сделать бы других счастливыми. Да ведь и это не просто.
Потом у него были другие знакомства, связи. Всегда начиналось одинаково: первым порывом было — защитить, оберечь, утешить, а после уже трудно было сказать, кто из них двоих сильней нуждался в утешении. Видно, таким его скроила природа. От этого и женщины, с которыми сходился, были в чем-то похожими.
За дощатой перегородкой галдели прибывшие буровики, требовали какого-то перерасчета. Несколько трезвых голосов — среди них и голос начальника партии — разубеждали парней. Рабочие спорили, грозили уволиться. Однако верховодил всеми буровой мастер.
— Ша, братва, — произнес он, и буяны умолкли. — Разберемся. Никто наших денег не прикарманит.
Буровики послушались, всей ордой вывалили на улицу. Здесь еще немного покипятились, пошумели — и разошлись.
Несколько раз в камералку наведывался старший геолог, интересовался, не требуется ли Еланину еще чего-нибудь.
— Может, вам нужны зарисовки последних скважин? Правда, они в черновике.
— В черновике так в черновике. Будьте любезны.
— Скажу Алевтине Васильевне — она подберет.
Недавней близости, возникшей между ними, не стало. Похоже было, что Сергей Архипович испытывал теперь неловкость за свою недавнюю горячность и откровенность. А возможно, причиной был давешний неуместный вопрос Еланина о семье.
Под окном пробежала остроухая красавица лайка, и Еланина уколола совесть: он совсем позабыл про Тунгира, ничего не вынес ему с праздничного стола.
Он опять не заметил, как прошло время, наступил вечер. На сей раз Алевтина Васильевна не стояла над ним с каменно-холодным лицом, а, напротив, радушно улыбалась ему.
— Вы останетесь еще?
Камералка уже опустела, за перегородкой, громыхая железной дверкой, кто-то запирал сейф.
— Нет-нет, — спохватился Еланин. Он никому не хотел быть в тягость. — Мне нужно сходить в поселок.
Причины сходить в поселок нашлись: во-первых, он должен накормить Тунгира, взять для него что-нибудь в столовой; во-вторых, справиться у тети Шуры, не осталось ли за ним долга, и в-третьих — повидать девочку: он так и не спросил у нее про ошейник. Но главная причина состояла в другом: ему просто некуда было девать себя до ужина. Сидеть в пустых апартаментах и в окно наблюдать жизнь геологического околотка ему не интересно. Как эта жизнь протекает, он в общих чертах представлял. Ну а если он и подметит какие-то подробности, которых не наблюдал в других экспедициях, так зачем они ему, эти подробности?
Тунгир ждал его на привычном месте, там, где тропа отворачивала в обход мари. Впрочем, все ли время он ждал тут, Еланин не знал — просто здесь Тунгир всегда присоединялся к нему.
По пути завернул в аэродромный буфет. Нарочно придумал повод — купить сигарет. Хотя в рюкзаке у него лежала непочатая пачка. Курево лишним не будет.
Тунгир бежал за ним по пятам: нужно хозяину в буфет — и он повернул туда же.
— Это еще что! — звонкоголосым окриком встретила буфетчица кобеля, сунувшегося в дверь.
Самого Еланина для нее как бы и не было вовсе: ее беглый взгляд не выразил ничего, вернее — выразил безразличие. Подле прилавка, рядом с нею, стоял буровой мастер.
Буфет, как и ожидал Еланин, был крохотный, тесный. В комнатушке поместились всего два столика. Да и то за одним из них могли сесть лишь трое — столик вплотную придвинут к стене. Именно за этим столиком и расположились туристы, знакомые Еланина. Никто из них даже не обратил на него внимания. На буфетных полках кроме спичек и курева наставлены рыбные консервы, сгущенка, чай, кофе, соль и прочая бакалея. Водка и вино на виду не стоят, но сам воздух густо пропитан винными парами.
Еланину пришлось дважды повторить свою просьбу — и все впустую. И сказалось тут вовсе не пренебрежение к посетителю — Клавдия увлеклась разговором с буровым мастером.
— Наслушался бабьих сплетен? — упрекала она его.
— А то у меня своих глаз нету.
— Нету. Кабы они были…
— Что? Ты договаривай.
— Ничего. Выходит, я ему должна объяснять. Извините, вам чего? — обернулась она к Еланину.
Сейчас он впервые испытал на себе бесовское очарование ее улыбки, ее взгляда. А ведь ему перепали лишь случайные крохи — и ее улыбка, и сияние глаз предназначались вовсе не ему.
Она и верно права: у бурового мастера нету глаз. Иначе он не ревновал бы ее к заезжему «американцу». По одному лишь остаточному сиянию ее взгляда Еланин понял, что Гринька напрасно проводит тут время, напрасно щеголяет своими заморскими штанами — Клавдию этим не соблазнишь. Но и буровому мастеру он не позавидовал: радости и горести их семейной жизни, если она когда-нибудь начнется, будут идти вперемежку. Мирного семейного счастья с Клавдией ему не видать — не та у нее натура.
Он купил сигареты и вышел из душного буфета. Свежесть и простор после буфетного чада и тесноты ощущались особенно остро. Он с такой жадностью втянул в себя чистый воздух, как будто пробыл в духоте не одну минуту, а сутки.
На дворе уже смеркалось. Снежные призраки гор начали растворяться в сизой пелене. Только левее, там, где они снижались, уходя вдаль, светилось небо, разлинованное на лиловые и палевые полосы, которые вот-вот должны потухнуть.
Когда подходил к гостинице, ему встретилась Валя. Девочка была чем-то озабочена, куда-то спешила. Ромула с ней не было. Он подумал: уже не случилось ли что-нибудь с собакой? Хотел спросить, не Валя пробежала мимо, нарочно, как ему показалось, ускорив шаги. Красная куртка на ней шуршала с подсвистом — по одному этому звуку мгновенно узнаешь синтетику.
В столовой он взял для Тунгира две порции рагу, рассудив, что для собаки натуральное мясо — пусть там одни кости — лучше котлет. Попросил только, чтобы гарнир не поливали соусом — в нем могли быть специи.
— А к рагу и не положено, — утешила его раздатчица.
Тунгир сожрал еду с такой жадностью, что Еланин хотел было повторить, но передумал — лучше потом вынесет ему что-нибудь от своего ужина у геологов.
Тетя Шура встретила его не то чтобы с прохладцей, однако, и особой живости не выказала. Разговор не клеился.
— Не знаете, куда девочка побежала? — спросил он.
— Услыхала, будто парни где-то разодрались, вот и сорвалась. За своих испугалась.
Спрашивать про дога не было нужды: нетерпеливый, беспокойный стукоток его когтей по полу слышался в запечке.
Слух о драке принесли прежде времени: только что Еланин видел парней в буфете в полном порядке. Хотя вполне возможно, что драки не миновать. Тетя Шура рассказывала, что экспедиционные рабочие бузотерят каждый раз, когда вырываются из гор в жилуху. Что сможет поделать Валя, если парни в самом деле начнут выяснять отношения на кулаках? Хотя бы Ромула прихватила с собой, чтобы ее самое было кому защитить.
Он помнил, как Валина курточка маячила вдалеке, в сумерках, совсем одинокая посреди пустынной улочки. Недоброе предчувствие укололо его. Внезапно ожил давний страх, однажды испытанный им в детстве.
Отец и мать Еланина тоже были геологи, поэтому семья скиталась всюду: жили в тундре, и в степи, и в тайге… В этот раз рудничный стан расположился в теснине, по дну которой струилась быстрая речка, на крутых скатах рос сосновый лес и висели глыбовые осыпи. Всю зиму напролет по-волчьи завывали вьюжные ветры, заметали и без того узкую долину непролазными сугробами. Снежные пласты лежали поверх глыб, казалось, висели на отвесной стене, угрожая лавиной хлынуть вниз, расплющить два барака и полдюжины домов, прилепившихся у подножия. Извилистая тропа, чернеющая поверх сугробов, вела к штольне. Утром и в обеденный перерыв по ней гуськом шли горняки — крохотные черные точки. Снега лежали нетронутыми почти до июня. В конце мая хлынули ручьи, на склонах обнажились скалистые выступы и висячие каменные реки. Среди них там и сям были разбросаны крохотные островки — выросшие среди глыб деревца и кустарник. Еланин помнит щемящее чувство, с каким он глядел на них, одиноких и беспомощных посреди глыбового развала: казалось, осыпь вот-вот должна сорваться и тысячетонная лавина под корень срежет жалкие деревца, искромсает их в щепу. С недетским страхом, сознавая свое бессилие помочь, он смотрел на жуткую висячую осыпь из черных диабазовых глыб. Во сне он видел страшную картину: осыпь вдруг оживала, приходила в движение, многотонные глыбищи вначале медленно, а потом с неимоверной быстротой катились вниз, безжалостно круша на своем пути все живое. Он просыпался от пережитого ужаса, и в темноте ночи ему еще долго слышался грохот затихающего обвала. Этот страх от постоянной угрозы нескольким деревцам в детском сознании слился с другим ужасом — войной. Война в то лето и началась.
И именно тогда произошло то, чего он боялся. В конце августа целую неделю подряд хлестал дождь. Беспрерывная барабанная дробь громыхала по дощатой крыше жилого барака. На месте прозрачной речки катился взбешенный илистый поток. Его рева не мог заглушить даже барабанный треск ливня. Семь тревожных ночей провел он без сна, как будто знал, что такой потоп не может кончиться так просто, а неизбежно принесет разрушения и гибель. И страх за деревца, невидимые сейчас, даже днем, такие незащищенные под бурей, смешивался с другим страхом: как-то там на фронте приходится отцу? Мальчик не в состоянии был вообразить себе огромное расстояние между их бараком и окопами, в которых находился отец, и думал, что и на него льет сейчас такой же холодный поток.
Наконец потоп прекратился. Перестало барабанить над головой. Разорвало и разнесло косматые тучи, над мокрой тайгой выглянуло солнце — все вокруг заискрилось и засверкало. Но в этой праздничной игре света ему по-прежнему мерещилась скрытая опасность. О ней напоминал тревожный басовитый гул от реки, которым был полон воздух, влажный, играющий разноцветными блестками дождевых росинок.
Едва разорвало дождевую завесу, он сразу же прильнул к окну. Одинокие деревца выстояли. Но облегчения он не испытал. Над каменными глыбами начало парить, и в волнах пара ненадежно зыбились и качались выстоявшие на этот раз тростинки, такие непрочные и слабые под нависшей над ними массой черных глыб.
Но еще через день он пробудился ночью от страшного грохота. Весь барак содрогался, шевелились потолочные балки, скрипели перегородки. Вскочила с постели мать, проснулись соседи за стеной. В шуме каменного обвала неслышным сделался недавно еще грозный рев мутного речного потока. Состояние тревоги охватило не только малышей, но и взрослых. Мать дрожащими руками зажгла керосиновую лампу. От ее света за окнами сделалось еще черней, и ужас надвинулся вплотную. У соседей тоже зажгли свет, мужики повыскакивали на улицу.
Грохот вскоре прекратился, затих. И снова на прежней дребезжащей ноте заголосила река, переполнившая русло.
Он едва дождался утра. Открывшаяся на рассвете картина была страшной: каменный вал почти перегородил долину, едва не достиг реки. Поваленные, сломанные и расщепленные древесные стволы повсюду торчали из глыб. Тонкий пласт дерна, сорванный с подножия склона, лохматыми клочьями разбросало повсюду. Разорванные нити древесных корней ярко, смолисто желтели посреди черного валунника вперемежку с глиной и щебнем. Наверху обнажилось скалистое основание горы, рассеченное глубинными трещинами на чудовищные блоки. На склоне поверх голой скалы свисала живая бахрома тонюсенького почвенного слоя, несколько сосен держались за нее, упав вниз вершинами, пока еще живые, зеленые, но уже обреченные.
Своим детским умом он еще не мог понять, что это в общем-то обычная в горах вещь — камнепад, и увиденная картина потрясла воображение мальчика, как если бы это была вселенская катастрофа.
С изумлением увидел он крохотный живой островок, уцелевший посреди обнаженного склона. Кривая лиственница держалась почти на отвесе. Со страхом, с замиранием сердца смотрел он на этот жалкий островок. Мальчик был уверен — жить одинокому дереву осталось недолго: в любое мгновение висящие над ним глыбы сомнут его и расщепят.
Но чудо продолжалось и завтра, и послезавтра, и в последующие дни.
Крохотный зеленый островок пережил зиму.
Каждое утро он первым делом отыскивал свой островок, висящий на утесе, и всякий раз, увидев его целым, поражался. Вечером, ложась в постель, он едва не молился (умей молиться, так непременно молился бы), просил сохранить жизнь одинокой лиственнице. Как-то само собой получилось, что он загадал: если дерево выстоит, удержится, то и отец вернется с войны, они с матерью дождутся его.
Лиственница не подвела. Через год рядом с нею поднялась еще и рябина. А скорее, она жила там давно, но ее не было заметно, она еще не давала ягод. А в эту осень на ней впервые появилась алая гроздь — и мальчик увидел ее. На другой год ягод стало еще больше. Алый значок светился на фоне неприютной скалы.
А еще год спустя закончилась война, и среди лета возвратился отец.
Увы, жить отцу оставалось немного. В штольне он уже не мог работать. Семья собралась ехать в город, где отец смог бы заняться посильной службой в геологическом управлении. Но они не успели покинуть рудник — смерть от ранений, полученных в бою, настигла отца. А вскоре, после обильного июльского ливня, рухнула и лиственница. Вместе с ней безжалостным камнепадом погребло также неокрепшую рябину.
Тогда он еще не знал, что отец умер совсем молодым — в тридцать два года. Мальчика поражало, когда о его матери соседи говорили: «Такая молодая — и вдова». «Какая же она молодая? — искренне изумлялся он. — Ей уже двадцать восемь лет!»
Почему события, не связанные между собой: горный обвал и мировая война, гибель одинокой лиственницы и смерть отца, соединенные лишь его детским воображением, остались в памяти нераздельными, Еланину самому непонятно. Никакие разумные доводы и взрослая рассудочная логика не могли ничего исправить: смерть отца и гибель деревьев так и всплывали в его памяти — всегда вместе. И страх, пережитый им в ту давнюю ночь, когда произошел обвал, не позабылся.
Он вспоминался кстати и некстати, когда для этого был повод и когда повода не было. Как-то еще в школе Еланин вычитал в книге, что на земле ежегодно происходит около десяти тысяч землетрясений. Это ошеломило его. Сколько же всего живого погибает при каждом подземном толчке, если у них на руднике и без землетрясения, всего лишь после ливня, совершилось такое опустошение. И даже примечание, что из этих десяти тысяч землетрясений всего лишь около полутора процентов бывает разрушительными, ничуть не успокоило его. Ведь полтора процента — это сто пятьдесят. Сто пятьдесят разрушительных землетрясений в год! Разве этого мало?
Долгое время он жил под впечатлением жутких цифр. Ему воображалась адская картина: из глубины выворачивались тяжелые каменные пласты, с грохотом дробились на чудовищные глыбы, круша и сметая все живое. И вот безжизненная каменная пустыня уже прикрывала все землю. Разве десяти тысяч землетрясений в год для этого не достаточно?
Несколько успокоил его разговор с матерью. Все же она была геологом, и он спросил у нее: правда ли, что землетрясения так часты? Правда. Но так было почти всегда, на протяжении миллиардов лет. И жизнь не погибла. Напротив, выстояла и развилась. И чем дальше, тем все более сложные формы появлялись на земле и все больше пространства захватывали. Было время, когда живые существа обитали только в океане, потом они вышли на сушу, а спустя еще сотни миллионов лет распространились и в атмосфере. И с каждым геологическим веком жизнь не скудеет, а напротив, становится разнообразней и обильней. Так что бояться землетрясений не нужно. На земле есть вещи куда более опасные, чем все землетрясения, вулканы, смерчи и ливни вместе взятые.
Разговор с матерью, хотя и не совсем, успокоил его. Умом он сознавал — мать права, но в памяти, не подчиняясь рассудку, жило чувство страха, испытанного в детстве.
Разговор с матерью многое определил в его судьбе. Ни о какой другой профессии — только геологом! — он и слышать не хотел.
Особенно его привлекла мысль, высказанная матерью, что и сама-то жизнь своим возникновением обязана горам. Прежде чем возникнуть мало-мальским примитивным растениям, требовалась почва — речной и озерный ил. А разве ил — это не те же камни, разрушенные, измельченные, пересортированные в результате геологической жизни планеты. На земле все связано — возникновение гор и их разрушение необходимы. И, может быть, главное происходит там — в глубине гор. Сила, вздымающая каменную толщу, и повинна в творении жизни. Возможно, даже и первичный белок образовался в недрах. Правда, это всего лишь предположение, гипотеза, но почем знать, не окажется ли она верной.
И все же страх, пережитый им в детстве, обоснован: природа сурова и беспощадна к своим творениям — гибель угрожает им ежесекундно, постоянно. Бывая в горах, летая над ними, Еланин не только любовался редкостной панорамой. Под скудной и чахлой растительностью он видел незарубцеванные шрамы недавних глубинных разломов и подвижек. Кустарники и мхи, которые питало пещерное солнце и талые воды, не успевали залечивать раны.
Сейчас он понял, почему так тревожно сделалось ему, когда он давеча глядел вслед красному светлячку Валиной куртки, гаснущему в вечернем сумраке. В его памяти ожил давний страх, пережитый в детстве. Вот так же ненадежно, неясно маячила когда-то в осеннем тумане гроздь обреченной рябины.
Стало по-вечернему прохладно, даже зябко. Сырой воздух плотными волнами накатывался снизу от реки. Еще немного — и впору надевать телогрейку. Даже не верилось, что совсем недавно, в середине дня, невозможно было притронуться к раскаленным камням. В сумерках горы отступили, утратили рифленую четкость своих отрогов и уступов.
В местном клубе показывали какой-то фильм. Издали Еланин услышал, как стрекочет в будке аппарат и сквозь бревенчатые стены глухо доносится неразборчивый гулкий рев усилителя внутри зала. Ненадолго распахнулась дверь, выплеснув в улицу обрывок знакомой мелодии. Трое парной вышли из клуба. Дверь за ними затворили — и музыка оборвалась.
— …В гробу я видел. За полтора часа от духоты сдохнешь.
— А то на участке в шурфах не надышался?
Парни были шагах в двадцати впереди Еланина. Вызывающе громкие, хмельные голоса разносились по всей улице. Кто они такие, гадать не нужно — горняки, прибывшие с разведочного участка вторым и третьим рейсами вертолета. И страдали они вовсе не от нехватки свежего воздуха. В заведении, куда они стремились сейчас, было ничуть не менее душно, чем в поселковом клубе. Просидев три месяца безвыездно среди тайги, парни ошалели от внезапной перемены, не находили себе места.
В конце улицы раздались чьи-то быстрые и легкие шаги. Даже и в сумерках можно было различить алую куртку.
— Девка! — обрадовался один из парней. — Сама летит.
— Не приставай, — пытался урезонить его второй.
— Не убудет от нее! Небось, сама ищет, кто бы пристал.
Валя замедлила шаги. Встреча на пустынной сумеречной улице с тремя подвыпившими парнями ничуть не обрадовала ее. Но деваться было некуда, разве что повернуть назад. Еланину не хотелось связываться с парнями: нетрудно предсказать, чем это могло кончиться. Но у него не было выбора: не вступиться за девочку он не мог. Была еще слабая надежда, что удалец шурфовщик только помелет языком, поломается перед своими приятелями, а Валю не тронет. Будь немного посветлей, тогда бы парни увидели, что перед ними не «девка», а всего лишь долговязая девчушка-подросток.
Парни шли, перегородив середину улицы, — остались обочины, загроможденные валунами.
— Пропустите! — В звонком Валином выкрике прозвучали и просьба, и требование, и еще призыв — ей хотелось, чтобы ее услышали. Не все же оглохли вокруг.
По ее тону, по надтреснутому голосу Еланин догадался, что она уже обижена кем-то. Скорей всего, своими же туристами.
— На спор, братва, девушка хочет, чтобы ее поцеловали.
Хмельной парень, уверенный в своей безнаказанности, издевался над жертвой.
— Отстань!
— Во, видите: говорит — хочу. — Парень неожиданно прыгнул и сграбастал Валю в охапку. Пронзительно зашуршала скользкая синтетика под его ладонями.
— Сейчас, детка, получишь, чего искала.
К удивлению Еланина, Валя не закричала, как он ожидал, а вырывалась молча. Ей удалось высвободить руку. Пощечина прозвучала неожиданно громко.
На мгновение парень оторопел.
— Та-ак, — протянул он.
Наверное, расправа была бы жестокой, не подоспей Еланин: хамы никогда не прощают обид тем, кто слабее их.
— Оставьте девочку в покое!
Пальцы Еланина сомкнулись вокруг чужого запястья. Он почувствовал, что долго не удержит руку шурфовщика — силы тому не занимать!
— Ты откедова нарисовался? Чеши-ка, дядя, своей дорогой, пока зубы целы, — мрачно посоветовал шурфовщик.
В сумерках Еланину плохо видно чужое лицо — разглядел только, что оно густо заросло бакенбардами и бородкой.
— Беги, Валя, — сказал Еланин. — Не приставайте к девочке, — почти миролюбивым тоном посоветовал он, пропуская мимо ушей наглый и развязный тон парня. Еланин не терял еще надежды на мирный исход.
Валя не послушалась совета.
— Не смейте его трогать!
— Не базлай, никто тебя не режет.
— Не смейте его трогать!
— Да кто его тронул? Охота руки марать. Пощекотать разве.
Парень и верно протянул руки, будто намереваясь пощекотать Еланина под мышками, Еланин отпихнул его.
— Беги, Валя! — уже злясь на нее, повторил он.
Хотя Еланин и готовился к этому, ждал — удар все равно оказался неожиданным. Зазвенело в ушах, и на мгновение померкло сознание. Он непроизвольно отступил и упал, поскользнувшись на валуне.
На городской окраине, где Еланин провел вторую половину своего детства, все мальчишки подчинялись неписаному уличному кодексу чести: лежачего не бьют, и семеро на одного — трусы.
Увы, кодекс этот здесь не признавался: Еланину не дали подняться.
Пронзительно на всю улицу закричала Валя:
— Помогите!..
Вторично шурфовщик не успел пнуть Еланина — тот изловчился и схватил его за ногу. Потеряв равновесие, парень распластался на дороге. Другого бандита, отважно кинувшись на него, оттолкнула Валя. Но их успех был временным и недолгим. Силы были слишком неравными.
— Беги, беги, Валя! — просил он, не успевая увертываться от кулаков.
Девочка и в этот раз не послушалась — кидалась в свалку, расталкивала парней.
Все же чуточку совести у них было: Валю не трогали.
Помощь явилась внезапно. Сразу никто ничего не разобрал. Откуда-то из темноты вылетел рычащий, свирепый клубок. Как Тунгир разбирался в этой свалке, кого ему следует кусать, чьи штанины пластать в клочья, но ни единого промаха он не допустил.
Парни бросились наутек.
Вскоре Тунгир возвратился. Подбежал к Еланину, влажным носом ткнулся в горячую ладонь.
Валю трясло.
— Мерзавцы! Какие мерзавцы! — стуча зубами, повторяла она.
Со стороны клуба неслась трель милицейского свистка. Вдоль всей улицы поднялся неистовый собачий переполох. Звякали засовы, из калиток выглядывали люди.
— Кто такие? Что тут происходит? Гражданин, это вы пристаете к девушке? — выпалил запыхавшийся милиционер.
— Экспедиция. Трое их было, — выложила все необходимые сведения женщина, вышедшая из ближнего двора.
— Жили до них спокойно. Свои между собой побузотерят, бывает, но хулиганства отродясь не было, — вступила в разговор вторая женщина.
Вникать в их пересуды милиционер не стал. Тревожа местных собак своими беспрерывными трелями, он затрусил в сторону порта.
Еланин возвратился проводить Валю в гостиницу. Он не мог оставить ее посреди улицы в таком состоянии. Ее продолжало колотить в нервном ознобе.
— Тебя ударили? — пытался выяснить он.
Но девочка все еще злилась на хулиганов:
— Нет! Никто меня не ударил. Какие подлые! Трусы!
Еланин чувствовал, что под левым глазом у него наливается синяк. Сильной боли он не ощущал, но глаз постепенно заплывал. Саднило кровоточившую щеку, и как-то особенно нехорошо, утробно ныло под ребрами, куда пришелся удар пинком. Он опасался, как бы не стало хуже.
Не окажись поблизости Тунгира, его могли бы изувечить. Не оправдалось пророчество коллектора Балкина: неученый, недрессированный, к тому же и непородистый Тунгир примчался на выручку, не дожидаясь команды; возбужденный, нервный, кружился подле них. Еланин мимоходом касался собачьего загривка, рукой ощущал мягкий и тугой мех, густой от уже выросшего зимнего подшерстка.
Тетя Шура встретила их молчаливо, оценивающе взглянула на Еланина: ни синяк, ни ссадина, ни потрепанный вид не укрылись от нее. Расспрашивать ни о чем не стала.
Ромул, едва заслышав шаги своей хозяйки, начал скрестись в дверь и тихонько скулить: чуяло его сердце неладное. А как только Валя открыла дверь, дог бросился к ней. Ласка преданного пса вовсе подкосила ее. Девочка опустилась на кровать. Громадина дог — ему было тесно в закутке — не находил себе места, закидывал передние лапы на плечи. Вале. Собачьи когти соскальзывали с синтетики, и Ромул запрыгивал снова, старался облизать Валины мокрые щеки. Казалось, он выпытывал у нее: «Скажи мне, кто тебя обидел?»
Еланин не уходил, боялся оставить девочку одну, хотел выяснить, не ударил ли ее ненароком кто-нибудь из пьяных. Может быть, нужно позвать врача?
Валя подняла голову и взглянула на него. Злые, непримиримые искры сверкали в ее заплаканных глазах. Чуткие, просвечивающие ноздри трепетали от гнева.
— Ну почему!.. Почему жизнь такая подлая?
Ну, вот тебе и на — вывод. Впрочем, в ее возрасте иначе и не мыслят: подл не кто-то, а вся жизнь целиком.
— Не жизнь подлая, Валя, а есть еще подлые люди, — произнес фразу, от которой самого покоробило: от нее разило духом Серафимовой. Слова вроде бы и верные, справедливые, но донельзя затасканные, избитые — и потому пустые, не действующие.
— Подлецы были и, наверное, будут, — пытался поправиться он, сказать что-то такое, чтобы девочка хотя бы услышала его. — Ведь есть же порядочные люди, мир не из одних подлецов.
Злая улыбка передернула ее губы. То была вовсе не улыбка — девочка хотела лишь показать ему, насколько он наивен и как мало смыслит в жизни. Еланин знал, что больше всего ей хочется не насмехаться над ним, а разреветься, зарыться лицом в подушку — и плакать, плакать, безудержно, долго.
Кажется, он понял ее. Давным-давно, примерно в ее годы, сам пережил нечто похожее, когда в представлении подростка рушились нравственные основы: все, во что верил, что казалось извечным, незыблемым, — разваливался весь мир. Это было пострашнее любого землетрясения. Разрушенные здания можно возвести заново, и они будут не хуже прежних. А вот снова поверить в справедливость, в ее необходимость — куда сложнее.
Еланин был прав: именно от этого и страдала сейчас девочка.
— Выдумали, все выдумали: дружба, любовь, честь, благородство… — злобно, иронично бросала она ему в лицо. — Где они? Ложь одна! Все выдумали. Выдумали!
— Постой, постой! Кто выдумал? Зачем?
— Да уж не знаю, зачем. Только выдумали.
— Выдумали, чтобы обманывать, — подсказал он ей. Кое-чего он все же достиг: она по крайней мере слышит его.
— Вот именно — обманывать! — запальчиво подтвердила Валя. — Пишут книжки, сочиняют… А все врут, обманывают.
— А его кто обманул? — показал Еланин на дога. — Он книжек не читал. А ведь он любит тебя?
Неожиданный поворот озадачил Валю. Она перевела взгляд с Еланина на Ромула. Тот затих, сидел напротив нее на полу и, забавно склонив голову набок, заглядывал в лицо хозяйки, будто и он силился понять, что же ее расстроило, о чем она спорит.
Еланин усмехнулся: сам он немногим больше Ромула знал, что же на самом деле расстроило Валю настолько, что весь мир представился ей чудовищным и лживым. Он понимал: стычка с подвыпившими хулиганами явилась лишь последней каплей.
Девочка немного успокоилась. Лишь теперь смогла она рассказать, что же произошло с ней в чайной.
Когда она примчалась туда, там уже завязывалась драка. Но забияк вовремя растащили, утихомирили, не дали им сцепиться всерьез. Сделали это Валя и буфетчица — вдвоем: девочка оттаскивала своих приятелей, а Клавдия уняла горняков, они ее послушались. И вот после этого вместо благодарности девочка от своего же родного брата услышала: «Дура несчастная! Тебя-то зачем сюда принесло?»
И (об этом Еланин только догадывался) видно, не от одного Васи услышала она грубые слова: примерно то же самое бросил ей и Гринька.
— Двоечники несчастные! — негодовала Валя. — Акселераты в техасских портках.
На дворе сделалась черно: не видно стало ни скалистых вершин, ни крыши сарая, заслонявшей добрую половину хребта. Казалось, за окном расположилась точно такая же тесная клетушка — запечек, и в нем происходит то же самое, что и внутри дома: на койке сидит девочка в красной куртке с рассерженным подвижным лицом, что-то говорит, и взрослый мужчина с заплывшим глазом слушает ее, а громадный черный кобель пытается вникнуть в смысл человеческой речи. Весь остальной мир сгинул во мраке.
Пришла тетя Шура, принесла молодых капустных листьев.
— На вот, приложи, — посоветовала она Еланину. — И после, на ночь. К утру спадет. А то уж больно красив!
Синяк под глазом и ссадины, полученные в драке с хулиганами, вернули Еланину расположение тети Шуры.
«Нет худа без добра», — мысленно усмехнулся он.
В тесной клетушке они кое-как поместились — все трое устроились на Валиной кровати. Теперь уже разговор продолжался спокойно. Девочка не фыркала, не ершилась, не смотрела на Еланина колючими глазами. Одни подвижные ноздри выдавали ее волнение. Она все время прислушивалась, видимо, теперь тревожилась за своих компаньонов, за коварного Гриньку и предателя Васю. Туристы все еще не появлялись.
От капустного листа приятно холодило кожу подглазья. Внутри опухоли ощутимыми толчками пульсировала кровь. Еланин радовался, что у него хоть под ребрами перестало саднить. Авось обойдется без последствий. Заботило его и то, как он завтра покажется в камералке, этакий красавец. Придется надевать темные очки. Разумеется, очками никого не проведешь: все камеральщицы отлично знают, в каких случаях мужики по утрам надевают защитные очки.
Первой звяк калиточного засова услышала Валя. Глядя на нее, навострил уши и Ромул. Парни, негромко переговариваясь между собой, поднялись на крыльцо. Хотя слов и нельзя расслышать, но узнать голоса можно. Валя облегченно вздохнула. Обрадованно засуетился Ромул.
Вместе с туристами в гостиницу заявился милиционер. Более того, он-то и препроводил их сюда, чтобы выяснить, кто они такие, правду ли говорят, что живут в гостинице.
«Нашего полку прибыло», — про себя порадовался Еланин, увидев Гриньку и Васю: у обоих под глазами — у Васи под левым, у Гриньки под правым — красовались великолепные «фонари».
— Эти?.. Они к вам приставали? — спросил милиционер, почему-то обращаясь к Еланину.
Изумление мелькнуло в его пристальном взгляде. Еланин, забывшись, держал приложенный к щеке капустный лист. Сейчас только спохватился, но отнимать свой компресс от лица не стал. Чем капустный лист хуже синяка?
— Они самые, голубчики, — опережая Еланина, заявила Валя. — Хороши! — искренне восхитилась она, глядя на побитых Гриньку и Васю.
— Та-ак, — многозначительно протянул милиционер. — Значит, те самые. Вначале приставали к девушке, потом учинили драку в буфете.
— Да брешет она! Нашли кому верить. Вот двину, — и впрямь рванулся к Вале разъяренный Вася.
— Тихо! — осадил его милиционер.
— Да врет же она!
— Они или не они? — строго спросил милиционер.
— Нет, не они, — сказал Еланин.
— Что же вы мне путаете? — окончательно рассердился милиционер.
— Темно было. Я сразу не узнала, — оправдывалась Валя, явно издеваясь над своим разгневанным братом.
Не будь здесь милиционера, тот, и верно, бросился бы на нее с кулаками — столько ярости сверкало в его глазах. Сходство между ними сейчас было настолько сильным, что и милиционер, хоть он только что увидел их, сообразил — брат с сестрою.
— Не темните, гражданка, не запутывайте, — строгим тоном сказал он, — мы тут не в бирюльки играем. Вы тоже пострадали? — обернулся он к Еланину, видимо, признав в нем единственного разумного и серьезного свидетеля. — Расскажите, что произошло?
Однако у Еланина вовсе не было охоты затевать уголовное дело. Он прекрасно понимал: прежде всего неприятности будут для геологов, для партионного начальства. Сейчас, в конце сезона, где они найдут замену горнякам, которых привлекут по делу? У Еланина возник свой план, как проучить подонков. Точнее, одного из них, самого наглого и трусливого. Остальным преподнести урок. Немного донкихотский замысел, но ничего лучше он не придумал. Поведение геолога, который явно темнил, скрывал правду, озадачило милиционера.
— Вы смогли бы узнать хулиганов, которые на вас напали?
— Было темно… К тому же на меня никто не нападал, они приставали к девушке.
— Ну вот же, у вас синяк, — тыча пальцем чуть ли не в щеку, настаивал на своем милиционер.
— Оступился в темноте — ударился о камень.
На него с недоумением смотрела и Валя.
— Ну что ж… Как знаете… Я бы не советовал вам покрывать хулиганов, — сказал в заключение милиционер.
Видимо, он решил, что дело тут явно нечистое: с какой это стати пострадавший покрывает обидчиков?
— Странно, что вы не хотите помочь нам расследовать.
Кончилось тем, что он записал фамилии Еланина и Вали.
— Когда разыщем хулиганов, вы потребуетесь.
Только он скрылся, тетя Шура сердито пробурчала вслед:
— А чего их искать? Все знают — экспедиция.
Есть ему не хотелось, но в столовую он все же пошел, старший геолог сказал, что все остальные давно отужинали — там ждут только его. Прихватил с собой темные очки.
Едва он вошел в столовую, повариха вынесла ему тарелку, на которой возвышалась настоящая гора. Гора состояла из цельной молодой картошки, тушенной с крупно нарезанными кусками свежей сохатины. Порция была рассчитана на геркулеса.
— Вы не будете против, если я возьму с собой? — спросил он. — Тарелку утром верну.
— Уля, ты не будешь против?
Еланин поднял удивленный взгляд: его обслуживала вовсе не повариха из партионной столовой, а ее смазливая и бедовая сестра Клавдия.
Каким ветром ее принесло сюда? Всегда ли она приходит вечерами помогать старшей сестре или же оказалась здесь по случаю?
В ее голосе Еланину послышалась озорная насмешливость. Наверное, она разглядела синяк у него под глазом. И таков уж у нее нрав: не упустит случая просмеять мужика, хотя бы и вовсе ей незнакомого.
Из двери выглянула Уля, недоуменно посмотрела на Еланина и на сестру. Пришлось повторить свою просьбу.
— Да берите, берите, — как-то даже чересчур поспешно сказала она. — Отвори двери-то. Не видишь? — подсказала она младшей сестре.
Обе руки у Еланина были заняты. Клавдия опередила его и распахнула перед ним дверь. Его обдало легким щекочущим запахом хвои и влаги. Наверное, принесло ветром, но ему почудилось, что запах исходит от загорелых рук, открытой шеи и волос Клавдии.
Дверь захлопнулась, и он остался в темноте. Из двух окон по обе стороны крыльца на рыжую песчаную землю падали светлые квадраты — в них видно каждую хвоинку, каждый сучок. Он постоял немного, ожидая, когда глаза приноровятся к темноте. Тот же недавний запах, которым окатило его в распахнутом дверном проеме, держался в воздухе.
Спускаясь с крыльца, он, еще не видя, услышал Тунгира — тот вынырнул из темноты. Еланину жалко было кидать картошку и мясо на землю — половина сочного навара бесследно впитается в песок. Он покрутился под окнами, ища подходящий камень, чтобы на него вытряхнуть долю Тунгира.
Камень нашелся — валун, одним боком выпирающий из грунта. На ощупь Еланин решил — гранит: его привычные чуткие пальцы осязали границы минеральных зерен. Он мог даже сказать, какие кварцевые, какие плагиоклазовые, и совсем уже безошибочно узнавал пластинчатую отдельность мусковита. Эти граниты он знал и хорошо помнил, как они выглядят на свету. В центре валуна нашлась вымоина наподобие чаши. В нее он и вытряхнул из тарелки половину своей порции.
Тунгир лизнул ему руку, холодным носом ткнулся в щеку и подбородок — благодарил.
— Ешь, ешь, — сказал Еланин.
В темноте послышались шаги. Тунгир негромко, предупреждающе зарычал. Еланин представил, как ощетинился собачий загривок и слегка обнажились клыки.
— Спокойно, спокойно, — сказал он.
Хотел предупредить, чтобы человек не подходил близко. Тунгир мог посчитать, что тот покушается на его ужин. Но этого не понадобилось. Человек, не доходя до них, свернул к столовскому крыльцу.
Ему пришлось постучать. С той стороны откинули крючок, и в освещенном проеме двери на мгновение возникла Клавдия.
— А-а, — произнесла она.
Еланин поразился, сколь много чувства можно выразить одним лишь этим возгласом: в нем прозвучали и показное равнодушие, и безразличие, и сдержанная радость.
Гость молча вошел в столовую. Хотя Еланин и не разглядел его хорошо, он догадался — то был буровой мастер Гоша.
За столовской дверью решалось сейчас нечто важное.
Тунгир так быстро сглотал свою порцию и так старательно облизывал валун, что Еланин вытряхнул из тарелки и остальное.
В рюкзаке у него лежала еще пачка чаю и немного сахару. «До утра не оголодаю», — решил он.
Еланин пробудился среди ночи. В окно светил месяц, да так, что отчетливо видна была висевшая на беленой стене географическая карта, и на ней без труда можно было проследить извилистые жирные линии главных рек. Поселка Давачан на этой карте нет, не обозначена и речка, где он расположен, — можно лишь примерно указать место. Зато саму речку — спокойный, уравновешенный рокот ее на ближнем перекате — хорошо было слышно в открытую форточку.
Для одних, например для Тунгира, эта малость не отображенная на карте: поселок, речка и прилегающие к ней болотистые мари, песчаные холмы, скалистые утесы и снежные пики, — целый мир, столь же необъятный и непостижимый, как Вселенная. А другие даже не подозревают о том, что есть на земле этот уголок и ущербная луна льет сейчас на него свой призрачный свет, так же как она льет его на остальную половину материка.
По своей привычке все соразмерять в масштабе если не Вселенной, то хотя бы планеты, Еланин мысленно переместился на Луну и оттуда увидел контуры океанов и материков. Понадобился бы телескоп, чтобы на огромном материке увидеть блеклую полоску: трещину, залитую водой, — Байкал, и, уже ориентируясь от него, отыскать горный хребет, вдоль и поперек которого Еланин неотступно крутился целых десять лет кряду, пытаясь разгадать, как сложены его недра.
Каких-нибудь тридцать миллионов лет назад — всего лишь неделя в истории планеты — начался последний катаклизм: кайнозойский. За этот срок и созданы почти все нынешние горы, сегодняшний лик Земли. Если разуметь одну геологию — складчатые и разрывные движения, — то наша планета пережила уже много подобных циклов: дыбилась земная кора, рождались горы и снова исчезали, погребенные под километровыми толщами осадков; новые катаклизмы потрясали основания материков, созидая другие хребты, вознося каменную твердь выше грозовых туч. И никого, кроме геологов, профессионально не занимает вопрос, как же выглядела наша Земля сто, пятьсот миллионов, миллиард лет тому назад.
Сейчас Еланин ясно сознавал, что, пока у него есть силы, пока он способен будет карабкаться по утесам, он вновь и вновь станет ползать по вершинам и отрогам. Собственно, в строении Земли Борхойский хребет — частность, крохотный шрам на ее каменном теле. Но так уж получилось, что именно с Борхоем связалась судьба Еланина. Будь у него возможность, он выбрал бы Гималаи — основной складчатый узел земной коры. Мысленно в свой лунный телескоп он видел весь материк, проследил свой родной хребет дальше на юго-запад. Там он, почти не прерываясь, включился в другую горную систему — Саяны, Алтай, вплоть до Тянь-Шаня, и оттуда связался с другими складками материка: с Кавказом, Балканами, Альпами в одну сторону и с Гималаями — в другую. И разве непременно нужно взобраться на Джомолунгму, чтобы изучать недра? Нет никакой разницы, откуда начинать. Это было очевидно, особенно теперь, когда он глядел на землю из своего воображаемого лунного далека.
Вот оно, то самое звено, которого ему недоставало, чтобы понять Нину. Для нее Ленинград — та же Джомолунгма, вершина культуры, цивилизации. Ей кажется: если она не в Ленинграде, так она уже за пределами цивилизации.
Мысль эта только промелькнула, задерживаться на ней он не захотел. Он еще не отдавал себе отчета, почему сейчас, среди ночи, его занимал вопрос о геологических катаклизмах. И почему этот вопрос так встревожил его, что он пробудился. Он вспомнил, что проснулся не случайно, а по какому-то тревожному внутреннему толчку. Не попади ему на глаза карта, мысль его все равно двигалась бы по этому же самому кругу. Он из опыта знал, что разгадает причину беспокойства, пробудившую его. Не следует только спешить, подстегивать себя.
…Кайнозойский катаклизм, — продолжал думать он, — ничем бы не отличался от прежних, не случись при нем изменений в растительном и животном мире, не появись на земле совершенно новый вид — человек. Собственно, и с каждым предыдущим циклом были связаны перемены, но про те, давние, отстоящие от нас на сотни миллионов лет, мы далеко не все знаем. Одно для Еланина несомненно: все перемены в растительном и животном мире были связаны со складчатыми циклами. Каждый раз в чудовищных корчах и муках планета рождала новые формы жизни. Ее трясло, выворачивало наизнанку, но без этого невозможно было созидание. Человек и горы — производные одного и того же геологического процесса, кровные родственники, дети своей планеты.
Еланин много раз летал над горами. Навсегда запечатлелся первый воздушный маршрут. Он тогда вылетел на рекогносцировку. Из застекленной прозрачной кабины вертолета отчетливо были видны плывущие каменистые отроги с множеством снежных лоскутьев на северной стороне. Зияющие пропасти свежими ранами располосовали каменную плоть земли. Повсюду на крутизне неведомо каким чудом держались глыбовые осыпи. Все выглядело неустойчивым, непрочным. Достаточно небольшого толчка — и снежно-каменные лавины хлынут вниз, сдирая напрочь тонюсенький почвенный слой. Подобную картину он видел в детстве. И она еще много раз повторялась во сне, мучая и терзая его. Здесь, в горах, особенно ясно было, сколь тонок и непрочен пласт, питающий растения, а стало быть, и все живое. Всюду из-под него проглядывало неприютное, голое основание планеты. Как просто, как легко разрушить и уничтожить этот тонкий слой! И сколь часто это происходит. Землетрясения, вулканическая лава, наводнения и ураганы беспрерывно обрушиваются на зыбкую пленку живого. Непонятно, как она сохранилась?
Такова уж была странная особенность Еланина — к мысли, которая беспокоила его, он двигался кружным путем, через геологические катаклизмы. Он и сам не всегда мог предсказать, как это вдруг его экскурсы на Луну или в темные недра свяжутся с тем, что его занимает сейчас, — со вчерашней дракой и с тем, что он задумал сделать утром. А все связалось.
Точно так же, как почвенный слой в горах, ненадежна, некрепка пленка доброты. И на нее постоянно обрушиваются свои смерчи, свои потрясения, поминутно грозя размыть ее и уничтожить так, чтобы и следа не осталось от нее. И уже сколько раз мерзость и зло праздновали победу. Казалось, вера в добро смыта и уничтожена. А она воскресала снова и снова. Жила, изнемогая в непрерывной борьбе. Вот-вот не выдержит, вскрикнет тонким девичьим голоском: «Ну, почему, почему жизнь такая подлая! Навыдумывали: дружба, любовь. Все — обман!» И зло с гнусной торжествующей улыбкой охотно подтвердит: «Да, да. Все — обман».
А может быть, во всем этом есть смысл? Ведь, попадая в тепличные условия, жизнь вырождается, становится зависимой. Землетрясения и ураганы необходимы, чтобы выковать гибкие, цепкие формы, которые не смыть и не сжечь. И так же обстоит с добротой. Добро тогда только добро, когда дается с муками, с непосильным трудом. Ведь не совершить дурного — вовсе не значит делать добро. Не совершать — это проявление покорности и послушания, акт равнодушия. Творить добро — значит восстать против зла.
Еланину куда проще было рассуждать о тектонике планеты и структурах архея, чем вспоминать о том, что произошло накануне вечером. Дурацкая, бессмысленная драка, избежать которой он не мог. Избежать было бы подлостью. Хотя в тектонике и архейских структурах много нелепого, темного, но там, по крайней мере, он может мыслить о конкретном, вещественном — о залегании и перемещении каменных пластов. Пусть ему не все понятно, он не знает, как они ведут себя на глубине, но сами-то пласты существуют реально, не он их вообразил. А добро и зло, как там ни крутись, понятия отвлеченные. Их понимают по-разному. Кто-то заявил, что их вообще нет или нет одной половины — добра. Только зло. Впрочем, какую из половин ни выкинь, исчезает и вторая половина. Про пачки архейских гнейсов никто не скажет, что их нет. Как скажешь, если вон они: штуфы и керны, упакованные в ящики, лежат под навесом — пойди и пощупай, удостоверься. Добро и зло не пощупаешь, они неосязаемы. Но значат для каждого живущего — если он человек — куда больше архейских гнейсов. От того, как человек относится к этим неосязаемым понятиям, зависит, станет он подлецом или будет честным.
Забыть про вчерашнее нельзя. Еланин должен что-то предпринять. Нет, не ради того, чтобы наказать пьянчужку-хулигана. Он должен доказать девочке — жизнь совсем не подлая. А как это сделать — он, кажется, придумал.
Лунный свет упал на застекленную кухонную дверь и, отраженный, зыбким квадратом лег на крашеные половицы. Казалось, их полили маслом: ступи на них — и поскользнешься.
«Но прав ли я? — подумал Еланин, глядя на эти ненадежные скользкие половицы. — Не будет ли мой подвиг, — усмехнулся он, — таким же бессмысленным?..»
Кончалось третье послевоенное лето. Отца давно похоронили, а в город все никак не могли перебраться. Мать уговорили закончить разведку месторождения. Уже появилось на руднике руководство будущей шахты, знакомились, прикидывали, где строить жилые бараки и службы, намечали место, где закладывать шахту… Выбрали площадку под аэродром. Подходящая нашлась в двух километрах. Садиться на нее могли только небольшие самолеты, но кое-какое оборудование и снаряжение можно было забрасывать и на них. Основной завоз намечали по зимнику. В другую пору пути на рудник не было — разве что пеши по тропе или верхом. Но много ли груза доставишь вьюками? Этак лишь поисковиков да съемщиков можно было снабдить всем необходимым.
В тот же сезон случилась и первая авария. На самолете кроме пилота был один пассажир — геолог, прибывший из Ленинграда. Летели не обычным маршрутом, по речной долине, а над каменистыми сопками — совершали аэровизуальный облет местности. Сверху хорошо наблюдать крупные геологические структуры: контакты разновозрастных свит, разломы…
Тот день запомнился мальчишкам. Все население крохотного рудника сгрудилось возле конторы. Беспрерывно звонил телефон, в раскрытое окно слышался мужской голос:
— Нет, не появлялись. Связи не имеем. Предполагаю вынужденную посадку… Горючее?.. Давно кончилось.
До самого вечера длилось напряжение. И каждый раз, когда звонил телефон, все взрослые с надеждой настораживали слух. Но ничего нового не сообщали и по телефону.
Борис Еланин вместе с другими пацанами бессчетное число раз взбирался на каменную гору. С нее отчетливо видна летная площадка на речной террасе. Там по-прежнему было пустынно. Тихонько плавала в воздухе полосатая сосиска, наполненная верховым хиузом. И маячила одинокая фигура механика, напрасно ждущего потерявшийся самолет.
Настала тягостная бессонная ночь. Кажется, никто из взрослых так и не ложился до самого рассвета. То и дело хлопали двери, слышались голоса. Наконец чей-то дикий возглас: «Летят!» — взбудоражил весь барак. Взрослые повыскакивали на улицу. Выбежал и Борис. Было сыро и холодно. Речной туман затянул долину, в небе сквозь него смутно проглядывали редкие звезды. Все прислушивались.
Признаков моторного гула не было. Наверное, чье-то неопытное ухо приняло звон речных струй за рокот самолетного двигателя. И все же несколько добровольцев побежали на аэродромную площадку разводить посадочные костры.
На следующий день ждали самолет, который должен был прилететь с базы — начать поиски пропавшего экипажа. Две группы снаряжались идти в тайгу. Но раньше, чем они вышли с рудника, раньше, чем прибыл самолет-разведчик, в контору заявились двое — пилот и геолог, вылетевшие накануне в аэровизуальный маршрут. Они хорошо представляли себе, какая паника и суматоха должны подняться из-за них, и брели по тайге всю ночь, без отдыха.
Самолет ПО-2 разбился, вернее, упал не так уж и далеко от рудника — в десяти километрах. Правда, это были таежные километры: десять, если считать напрямую. А кто же в тайге и горах ходит напрямую? Особенно лихо досталось пилоту. Летать над тайгой ему приходилось немало, а вот ходить по ней случалось лишь по дорогам и тропам или же в пригородном лесу. К тому же экипирован он был самым неподходящим образом: совершенно непригодны для тайги были его хромовые сапоги на кожаной подошве. Идти по глыбовым россыпям в них невозможно — скользко, падал на каждом шагу. Ободранный, весь в ссадинах, опухший от укусов мошки, он выглядел жалким и несчастным. К тому же его угнетало и подавляло ожидание: пилот знал, что за аварию его не погладят по голове.
О том, что произошло в полете, Борис узнал позднее из рассказов матери и отчима: они частенько при случае вспоминали эту историю.
…Полет близился к концу. Через двадцать — двадцать пять минут должны были приземлиться. Шли над рекой. Горы здесь невысокие и не скалистые — их окатые вершины большей частью были одеты глыбовыми развалами, там и сям громоздились каменные останцы, иногда напоминая развалины древних замков. Но борта речной долины довольно круты, врезаны в каменистое тело земли. Внизу пенилась речка, кое-где прижатая к береговым утесам. Справа в нее впадал небольшой приток, вовсе седой от пены. Ущелье коридором оградило его, не позволяя нигде задерживаться: вода стремительно неслась к устью, скача по валуннику. Лучшей обнаженности не придумать и нарочно. В бортах долины видно каждую складку, каждый разрыв. Завернуть в ущелье было соблазнительно. К тому же в верховье оно не обрывалось, скалистые стены не замыкались, а открывали выход в другую речку, текущую в обратном направлении. «Сквозными долинами» называют геологи подобные формы рельефа. Геолог рукой подал знак пилоту: «Свернем в ущелье».
Свернули. Машину слегка покачивало и встряхивало. Ощутимы были тугие воздушные струи, на которые опирались ее крылья. Неправдоподобно близко проплывали отвесные борта, геолог старался запечатлеть все увиденное, каждую складку в обнаженной стене.
В подобных заходах всегда есть опасность попасть в «клин» — у мотора не хватит силы вытянуть машину через каменистый водораздел. Тем более, что наверху возможна перемена ветра, а назад в ущелье не повернуть.
После геолог объяснял, что его подвела старая топооснова. Судя по карте, сразу же за перевалом должен был начаться спуск в соседнюю долину, но на самом деле им потребовалось одолевать отлогий подъем. Внизу среди стланика протянулась валунная осыпь, напоминавшая гигантскую дорогу — «дорогу марсиан», вымощенную серыми гнейсовыми плитами. Густой кедрач-стланик окаймлял ее с обеих сторон. Мотор лихорадило, он надрывался и тужился изо всех своих «лошадиных» сил. Скорость стремительно гасла.
Утратилось ощущение полета: создалось впечатление, будто самолет мягко катится по глыбам. Только почему-то не слышно прикосновений шасси к шершавой и прерывистой поверхности камня. Оставалось совсем немного, чуть-чуть перевалить, и тогда у них вновь будет достаточный запас высоты…
Но упругие лапы стланика уже стегали по фюзеляжу. Пропеллер с маху врубился в заросли, хвойные брызги разлетелись в стороны. Шасси вскользь коснулось замшелой глыбы — и ухнуло в щель. Самолет рвануло и заклинило…
После геолог рассказывал:
— Даже испугаться как следует не успел. Настолько мгновенно все произошло.
Он больно ударился лбом, в ветровой колпак, коленями и грудью уперся во что-то жесткое. На миг перехватило дыхание. Расщепленный на конце пропеллер древесной своей изнанкой желтел посреди хвои. Постепенно замедляя вращение, он завершал последние обороты. Самолет вздрагивал и трясся. Пилот, бледный, с помертвелыми губами и вытаращенными глазами, обернулся к геологу.
— Все — прилетели! Вылезай! Быстро!
Отбежали в сторону. Выждали. Ничего больше не произошло. Вокруг была тишина. И только в ушах держался, жил еще остаточный гул работающего мотора. Нутро мотора все еще лихорадило, оно тихо гудело, медленно остывая от недавнего бешеного напора движущихся цилиндров. Щеки у летчика слегка порозовели. Он начал приходить в себя. Осмотрел самолет. Шасси заклинило между глыбами. Больших повреждений не обнаружил. Немножко повредило, прорвало плоскости, да с одной стороны отщепило кончик винта — будто ножом чиркнуло.
— Поломка, — на глаз определил летчик степень повреждений. В уме он уже прикидывал, что его ждет: выговор, отстранение от полетов…
Однако долго раздумывать времени у них не было, нужно было спешить на рудник.
Примерно месяц спустя им пришлось возвратиться к месту аварии. На этот раз они были не одни: отряд из восьми человек с четырьмя завьюченными лошадьми сопровождал их. Одним из восьмерых был маленький Еланин. Все рудничные пацаны сгорали от зависти. А сам он был на седьмом небе от счастья. Но даже и теперь, вспоминая тот давний поход, свой первый поход в тайгу, он помнит беспокойство и тревогу, охватывавшие его всякий раз, когда он видел мать и геолога, шагавших в хвосте каравана. Благодаря всемогуществу и власти геолога и сам Еланин очутился здесь. Но благодарности к нему мальчик не испытывал. Интересно, догадывалась ли мать, что для сына ее отношения с геологом не были тайной. Он, разумеется, толком еще не понимал, в чем суть и смысл этих отношений, знал лишь кое-что понаслышке, но этот человек в брезентовой куртке, на которой перекрещивались ремни полевой сумки и карабина, неотступно преследовавший мать, помогавший ей переходить вброд речку, одолевать глыбовые развалы, был ненавистен ему. Никаких разумных причин для ненависти не было. Геолог был умен, добр, могуществен — его слушались все остальные, и он намечал путь, где идти вьючному каравану. Он опекал не только мать, пристально следил за каждым шагом мальчика и поспевал на подмогу, даже тогда, когда этого вовсе не требовалось. А главное, всячески ублажал Борю; дарил гостинцы, обещал показать редкие образцы горного хрусталя и колчедана, научить стрелять из карабина, а на обратном пути, когда вьюки не будут столь громоздки и тяжелы, дать возможность прокатиться верхом…
Слышали бы слова геолога Борины друзья-пацаны, жившие в двух рудничных бараках…
Нужно признать, что и его сердечко млело от щедрых посулов. Более всего его, конечно, соблазняла возможность выстрелить из карабина. Но настоящей радости он не испытывал. Как не испытывал и благодарности к могущественному геологу за обещанные дары. Безотчетная, безрассудная неприязнь перевешивала все.
Этой неприязни Еланин не сумел побороть и после, став взрослым, все уразумев и поняв. Хотя геолог вовсе не заслуживал неприязни. Матери с ним жилось хорошо, она была счастлива, и отчим, уже спустя годы, а не только в пору первой влюбленности, остался нежен и внимателен к ней. Но именно то, что он сделал мать счастливой, еще сильней возбуждало неприязнь к отчиму. Повзрослев, Еланин старался скрыть свое чувство.
Свое нерасположение к отчиму он искренне хотел преодолеть, мысленно внушал себе, что нет решительно никаких причин винить того в чем-либо. Вот если бы отчим не был на фронте, не воевал, не получил бы двух тяжелых ранений, тогда у Еланина было хотя бы шаткое оправдание для своей неприязни — он мог бы возненавидеть отчима как тыловую крысу. Этими хлесткими словами умирающий отец называл тех, кто всю войну просидел в тылу, страшась попасть на передовую. «Тыловые танкисты», — называл он еще таких. Но и этого повода у Еланина не было: его отчим служил не «тыловым танкистом». Нельзя же было ставить ему в вину то, что он не умер от ран, а выжил.
На сей раз летчик был обут и одет, как полагалось для тайги, а не для загородной прогулки, и ничем не выделялся среди других — пятерых горняков и механика, шагавших вслед за вьючным караваном.
Лагерь разбили невдалеке от самолета. В вечерней мгле его фюзеляж чернел посреди каменного развала на фоне неба, точно костяк фантастической допотопной птицы. Целую неделю пятеро горняков долбили камни, таскали грунт, сооружали на вершине склона подобие трамплина. Механик и пилот занялись самолетом. Бензин, необходимый для полета, привезли на лошадях. Вначале освободили заклиненное в глыбах шасси, подлатали разодранные плоскости, ножом аккуратно подровняли расщепленный кончик винта, на столько же укоротили другую сторону.
Мать и геолог все эти дни ходили в поисковые маршруты на окрестные сопки. Весь день мальчик был предоставлен самому себе. Он либо наблюдал, чем заняты пилот и механик, либо помогал горнякам — подтаскивал небольшие каменья.
На седьмой день трамплин соорудили. Он был не больше десяти метров в длину и круто обрывался в долину безымянной пади. Выкатили самолет на площадку. Разбег до обрыва у него оставался всего пять-шесть метров.
Геолог и мать в последний раз попытались уговорить пилота не делать глупости, не рисковать жизнью из-за какой-то ветхой железяки. Но пилот стоял на своем:
— Мне жить надо! — почему-то говорил он.
Ни тени страха не было на его лице, когда он взбирался в кабину и устраивался на пилотском сиденье, давал последние указания механику и горнякам. Бледными были лица геолога и матери, переживавших за него.
Летчик запустил мотор. Все остальные, включая геолога и мать, руками держали самолет, кто за хвост, кто за плоскость. Один механик находился в стороне. Он тоже был бледен, но собран и внутренне напружинен. Держать самолет приходилось изо всех сил: мотор ревел на полных оборотах, машину тянуло к обрыву. Наконец пилот подал знак, механик вскинул руку — и все разом отпустили самолет. Он рванулся к обрыву, неуклюже подпрыгнул на трамплине — и начал стремительно падать. Все вскрикнули и подбежали к отвесу. Казалось, самолет неизбежно разобьется о скалистые выступы, там и сям торчащие из каменистого борта пади. Но винт понемногу тарахтел, крутился, очерчивая прозрачный диск, хорошо заметный по светло-желтому ободу, который рисовали надрезанные ножом края пропеллера. В падении самолет набирал скорость и мало-помалу утвердился в воздухе, почувствовал своими ранеными крыльями надежную опору ветровых струй. Стал управляем.
— Ура! Ура! — ликовали люди, стоя на кромке трамплина.
Самолет качнул крыльями и взял курс на рудник. Лету до него было не больше двадцати минут. Посадка прошла благополучно. Потом на руднике побывала специальная комиссия, осмотрела самолет и пришла к заключению, что он уже отлетал свой век и может быть списан. Сняли с него аппаратуру, а остов оттащили в сторону от площадки. Там он и стоял еще лет десять на радость местным пацанам, постепенно ветшая и ржавея.
Вот этот-то случай и вспомнился теперь Еланину.
Дерзкая отвага пилота была бессмысленной. Рисковать ему пришлось ради комиссии, не пожелавшей идти в тайгу. Они вполне могли сделать свое заключение на месте аварии — списать негодный самолет. Аппаратуру, представлявшую ценность, можно было вывезти вьюками. Ведь малейшая оплошность кого-нибудь из семерых, кто держал самолет, могла привести к катастрофе. Достаточно было одному из них чуть раньше или чуть позже разжать руки, отпустить плоскость — и самолет, развернувшись, нырнул бы носом с обрыва, не успев зависнуть в воздухе.
Еланин вспомнил и то, как сам полз по снежнику, спасая Тунгира. Этот короткий рейс также мог закончиться гибелью. Оба они: и тот пилот, спасавший старый ПО-2, и Еланин — рисковали одинаково. И все же Еланин и теперь не соглашался с коллектором Балкиным — ради спасения собаки следовало рисковать. Струсь Еланин тогда, послушайся коллектора, поверни назад… В памяти навсегда остались бы глаза Тунгира, напрасно ждущие от него помощи. Как бы он после этого смог глядеть в глаза и собакам, и людям?
А пилоту нужно было бросить всего лишь «конструкцию из железа и фанеры», по выражению отчима, которую потом все равно бросили.
Он поднялся рано. Сейчас еще даже отчетливей, чем среди ночи, слышался разноголосый звон и клокот ближнего переката. Позднее его не станет слышно. Вернее, нельзя будет различить на слух отдельные звуки — все сольется и растворится друг в друге.
Некоторое время Еланин лежал в постели, слушая речную музыку, которая возникла на шивере. Комната была залита светом. Воздух был таким чистым, что не видно было обычного мельтешения пылинок, всегда хорошо заметных в потоке лучей. Столь прозрачным воздух бывает лишь на снежных вершинах да на берегах горных речек.
Вспомнил вчерашнее, вспомнил, что у него нет времена нежиться в постели, — рывком сбросил с себя одеяло. Подскочил к зеркалу: прибинтованный поверх синяка капустный лист измялся и завял, но свое доброе дело сделал — опухоль спала. Обод нездоровой синевы остался лишь в самом подглазье. Если надеть темные очки, так и вовсе ничего не будет заметно.
А на дворе очки сейчас были просто необходимы — такой слепящий, такой режущий свет отражался от всего: от смолевого бруса, из которого сложены дома, от гранитных валунов, от играющих на шивере речных струй. Пока еще не сильно нагретый воздух окатил его свежей и чистой прохладой. От речной воды ломило пальцы. Притрагиваться к ссадине на шее было неприятно: от прикосновений стылых рук саднило. Утирался осторожно, оберегая тонкую пленку свежего струпа. Скалистые ребра гор четко проступали сквозь недвижимую стеклянную глубину утреннего воздуха.
Камеральный стан геологов ожил: возле кухни кто-то рубил дрова, громыхали пустые ведра, над столовским бараком струился дымок, тявкали щенки. Из деревни донесся гул двигателя — вертолетчики прогревали мотор.
Навстречу Еланину с пустыми ведрами шла повариха Уля. Сначала она не заметила его, должно быть, не ожидала кого-либо встретить в этакую пору на речке. Сейчас, бегущая с крутяка, держащая в одной руке на отлете оба ведра, она не показалась ему робкой и тихой, как вчера. Проглянулось в ней сходство со своей задиристой и норовистой младшей сестрой. Уля неслась под откос вприпляску, что-то мурлыча себе под нос. Увидев Еланина, смутилась.
«Во, голубушка, ты-то мне и нужна», — обрадовался он.
Она не сразу поняла, чего он добивается от нее.
— Буровики?.. Здесь один Моталин ночует. Остальные — кто где, по домам.
Похоже было — она опасалась сболтнуть что-нибудь лишнее. В самом деле, зачем постороннему человеку знать, кто где ночует? Где устроился, там и ночует.
— Вон там ночует, — показала она. — В десятиместке позади детской площадки.
«Мог бы и не приставать с расспросами — сам догадаться», — подосадовал он на себя.
Где еще ночевать рабочим, как не в палатке, затем ее и поставили. Это его, как почетного гостя, поместили в коттедж. Неизвестно, застанет ли он в палатке того, кого ищет: вдруг этот тип пристроился ночевать у какой-нибудь вдовушки.
Опять он не увидел, откуда появился Тунгир. Почувствовал его, когда тот оказался рядом, по своему обыкновению ткнул Еланина в ладонь влажным носом и позволил потрепать себя по загривку. На этом обмен любезностями между ними обычно и заканчивался.
Кстати, нужно было что-то придумать, как на время избавиться от Тунгира. Зазвать в дом и запереть?..
Еще не дойдя до палатки, Еланин понял: парень, которого он ищет, здесь.
— В гробу я видел твоего милиционера! Писать акт его забота — не моя, — услышал он знакомый голос.
— Ты бы лучше хорошенько проспался, Теплушин, — посоветовал ему кто-то.
Еланин обернулся к Тунгиру, жестом велел ему остаться на улице. Тунгир глядел на него, чуточку склонив голову. Еланину показалось, что он прислушивается к разговору в палатке и раздумывает про себя, следует ли ему отпускать своего хозяина туда одного. Все же пес послушался, отошел немного от палатки и лег наземь, устроив голову на передние лапы. Покосился на Еланина. «Ну что ж, иди — подожду здесь», — означал этот взгляд.
Еланин распахнул брезент, шагнул в полумрак. Свет в палатку узким косым лучом лился через единственное оконце, обращенное на восток. Он падал на земляной, точнее — песчаный пол. Рассеянный свет проникал через брезентовый верх, кое-где продырявленный искрами. Вдоль стен стояли четыре раскладушки. В центре был самодельный стол, прочно стоявший на четырех ногах, забитых в грунт. Слева от него, поверх каменной горки из мелкого валунника, возвышалась железная печь. Должно быть, с вечера ее топили, потому что вокруг на двух веревках сушились носки и одежда. Наверное, вчера в темноте, пробираясь через гать, пьяные горняки искупались в болоте. Чувствовался запах тины. Одна из раскладушек пустовала, на трех других лежали спальники. Один из них сейчас валялся, вывернутый чуть ли не наизнанку. То был мешок Теплушина. Из двух других спальников высунулись две взлохмаченные головы. Еланин снял темные очки: в палатке и без них было сумрачно.
Теплушин, голый по пояс и босой, стоял возле остывшей печки, разминал высохшие носки. Богатырскую грудь и бицепсы горняка украшали многочисленные наколки. Полностью разглядеть рисунки не позволяла густая курчавая шерсть. Видимо, наколки были сделаны еще в мальчишестве. Изумленное и несколько испуганное лицо глядело на Еланина из темно-каштанового обода курчавой бороды и бакенбард. Вчера в потемках Еланин не разглядел парня как следует. А Теплушин и вовсе не догадывался, кто это объявился вдруг перед ним.
— Вы-то мне и нужны, Теплушин, — сказал Еланин, присаживаясь на чурбак. — Разговор будет.
— Какой еще разговор?
Парень растерялся. Особое недоумение у него вызвало полотенце, висевшее на плече Еланина: он не сразу и сообразил, что это всего лишь полотенце.
— Какой еще разговор? — повторил он. — Вчера все рассказали…
— Не знаю, кому и что вы вчера рассказывали. У меня к вам особый разговор.
— На пушку берете? — пробормотал Теплушин, и на его лице отразился испуг: он лихорадочно припоминал, когда и где успел еще напрокудить, в чем его может обвинить непрошеный гость?
Еланин усмехнулся. Таким он и ожидал встретить своего противника: пакостливым и трусоватым.
— Трус вы, Теплушин, — сказал Еланин.
Он хорошо знал, что единственное слово, которым можно пронять этого шута, было «трус». Назови его подлецом, негодяем, подонком, он и не поморщится. Трус для него — похлеще подонка. Еланин не ошибся. Глаза Теплушина вспыхнули.
— Ты кто такой? Права качать думаешь — не выйдет.
Он наконец разглядел полотенце и мыльницу, и эти будничные предметы сразу принизили Еланина в его глазах. Человек, облеченный властью, не явится разбирать серьезное дело с полотенцем на шее. Найдет повесить что-нибудь повнушительней.
«Весовая категория у нас примерно одна», — прикинул Еланин, на глаз оценивая соперника, и поднялся с чурбака.
Теплушин, расправив разрисованную грудь, чуточку придвинулся к нему.
— Ты кто такой? — повторил он.
— Сейчас узнаете — кто.
Загадочное поведение гостя, а главное, интонация, с которой Еланин произнес последнюю фразу, несколько озадачили и смутили парня. Попытка напугать гостя не удалась, и он оробел сам. Двое других с интересом пялили глаза, ждали: что же произойдет дальше.
— Трус вы, Теплушин, — повторил Еланин, на этот раз другим тоном — как будто сообщал тому приятную новость.
— Чего привязался? Ты докажи.
— Докажу, — Еланин обращался уже не к нему, а к двоим рабочим, глядевшим на них из спальников. — Когда я был пацаном, у нас на улице считалось позором, если трое на одного. А уж кто лежачего бьет — так и вовсе последний трус. Вот и выходит, что вы трус, Теплушин.
— Выходит — да, — неожиданно поддержал Еланина один из работяг.
Теплушин растерялся.
— Ты-то, Валет, какого хрена?.. А то самого не было вчера? Сам не бил?
— Бил! — выкрикнул тот, наполовину вылезая из спальника. — Он прав: все мы трусы.
— Так какого же хрена? — опять выругался Теплушин, окончательно сбитый с толку.
Недоумевал и сам Еланин. С виду Валету за тридцать. Он старше Теплушина, но младше Еланина. Сложением Валет много уступал Теплушину: был низкоросл и нескладен, не было у него впечатляющих бицепсов и богатырской груди… К тому же, видно, его мутило со вчерашнего перепоя, губы кривились в похмельной судороге. Выглядел он сейчас довольно жалким.
Теплушин тем временем обул одну ногу, наклонился, выуживая из-под койки второй сапог. Сквозь дыру на штанах сверкало голое тело, приоткрылась рана, нанесенная зубами Тунгира. Она уже запеклась.
— Штаны смени, — посоветовал Еланин.
— Кабы они у него были. Спецуха на участке осталась, — сказал горняк, признавший себя трусом. — Уколы еще придется делать. Вдруг бешеная была.
— Можете не бояться — собака не бешеная, — успокоил Еланин. — Собака-то как раз была нормальная.
— Во, значит, хозяин отыскался! — похоже, обрадовался Теплушин. — Пристрелю псину твою поганую, — картинно скрипнув зубами, посулил он. — Развели паразитов зубастых! Да какого хрена трепаться с ним? — вновь обратился он к своим. — В суд на него!
— Подавайте в суд, — сказал Еланин. — Только не забудьте упомянуть, как к девочке приставали.
— А я приставал? — обретая свою привычную нахальную манеру, надвинулся на Еланина Теплушин. — Нужда была приставать! На нас, падла, бешеную собаку натравил да еще права качать вздумал. — В голосе Теплушина неожиданно прорезались гнусавые нотки: теперь он корчил из себя невинно пострадавшего.
Теплушин совсем уже вплотную подступил к Еланину, обдав его водочным перегаром. Тот непроизвольно отступил и заслонился ладонью.
— Не маши. Вот как хрястну! — охамел Теплушин.
Наверное, Еланину пришлось бы вступить в драку, но тут его опять выручил Тунгир. Теплушин осекся на слове, внезапный страх исказил его лицо. Еланин услышал грозное ворчание за своей спиной. Он быстро оглянулся. Клыкастая, ощеренная пасть кобеля могла испугать кого угодно. А дикий огонь, которым сверкали его глаза, был и того страшней, особенно теперь, в полумраке. Было нечто мистическое в этом, потому что из-под брезентового полога торчала одна лишь собачья морда — пес оставался пока снаружи.
— Но, но… — Теплушин мелкими шагами отступил в глубь палатки, за железную печь.
— Назад! Нельзя! — прикрикнул на Тунгира Еланин.
Он, собственно, не знал, как приказать Тунгиру покинуть палатку: никаким командам тот не был обучен. Хотя раньше они прекрасно понимали друг друга и без команд. Только на этот раз Тунгир, вместо того чтобы послушаться и уйти, напротив, проник в палатку. Однако рычать перестал, просто встал рядом с тем, кого признавал своим другом.
Теплушин поспешно отступил в дальний угол.
— Выйди! — сказал Еланин Тунгиру и рукой показал на брезентовую дверь.
Тунгир взглянул на него, в умных собачьих глазах мелькнула тревога.
— Выйди, — повторил Еланин.
На этот раз Тунгир послушался.
— За собаку не бойся — не бешеная, — сказал Еланин. — Знает, на кого бросаться. Так вот, — повернулся он к Теплушину, — хватит паясничать. На твой выбор: либо ты просишь прощения у девочки, которую обидел вчера, либо будем драться. Один на один, а не трое на одного. Собаки не бойся — запру в доме на это время. А вообще: советую подумать — лучше тебе попросить прощения у девочки. Умывайся, одевайся, думай. Через час зайду.
Непонятно было, дошел ли смысл сказанного до Теплушина: по лицу парня этого нельзя сказать. Но в палатке были еще двое — объяснят.
— Час на размышления, — повторил Еланин и вышел.
Конечно, глупость, вздор, мальчишество… Именно так, а не иначе он сам расценивал свой поступок. Интересно, что бы сказали о нем сослуживцы из экспедиции, прослышь они об этой его выходке? Он почему-то отчетливо представил себе изумленное лицо Серафимовой. На этот случай даже и у нее не нашлось бы подходящих слов. А впрочем, шут ее знает. У нее же и нету живых слов — одни штампы. Какой-нибудь из них да применила бы.
Пора было начинать подготавливать Тунгира к предстоящему полету. Неизвестно даже, как приступить к этому. Без намордника его не пустят в самолет. Еще и паспорт, и ветсправку потребуют.
Здесь, на местной трассе, Еланин, возможно, уломает пилотов — не станут возражать. Им наверняка случалось перевозить в самолете охотников с лайками, на которых никаких документов не заведено. Здоровая или больная собака — видно на глаз.
Тунгир, должно быть, чувствовал озабоченность Еланина и, еще не зная, чем она вызвана, старался быть рядом, не отступал ни на шаг. Это на руку Еланину. Зазвать кобеля в дом, приласкать и постараться надеть на него ошейник. Для начала только ошейник. Намордник после. А пока вместо ошейника сойдет брючный ремень. После, уже перед посадкой в самолет, заменить ремень на ошейник. В нем Тунгир сразу станет походить на воспитанную собаку.
— Ну, браток, пора, — сказал Еланин, когда они пришли к коттеджу. — За мной, Тунгир! — Еланин вбежал на крыльцо и распахнул дверь.
Тунгир было метнулся вслед за ним, но вдруг остановился на нижней ступеньке, лишь передние лапы поставил на нее.
— Ну что же ты? За мной! — повторил Еланин и прошел в дверь. — Тунгир, Тунгир, — позвал он из глубины коридора.
Ему было слышно, как мучается Тунгир, тихонько поскуливает и переступает лапами на ступеньке.
— Ну же, смелей! — подбодрил он. — Ко мне!
Тунгир, казалось, размышлял. Стоял внизу, вытянув шею и навострив ухо, прислушивался к голосу Еланина. Потом отошел в сторону, лег и свернулся калачиком. Еланин возвратился на крыльцо.
— Ну что ты? — укорил он Тунгира. — Как же так…
Он растерялся, не знал, что делать дальше. Попытаться набросить на шею Тунгира свой ремень?.. Вряд ли удастся. Этим можно лишь насторожить пса, тот испугается и будет ждать от Еланина подвоха. Оставалась последняя надежда: когда объявят посадку, придет время расставаться, Тунгир поймет, сумеет побороть неприязнь к ошейнику.
В помещение он не приучен заходить. Не то что Ромул. Тот и вырос, и живет в квартире. Где бывал Тунгир, так это в палатках. Да и то большей частью, даже в непогоду, спал под открытым небом, устраивался возле палатки, где жили Еланин и Нина, свертывался калачиком и засыпал. Лишь однажды Нина сжалилась над ним, позвала внутрь, под брезент.
…В ту ночь на лагерь обрушился ураган. С вечера было морошно, побрызгивал несильный дождь, порывами налетал ветер, издали доносились грозовые раскаты. А среди ночи они с Ниной проснулись словно от орудийного залпа.
Сколько гроз на своем веку перевидал Еланин — такой не помнит. Затаборились в верховье речки на неприютном каменистом склоне посреди стланика. С трудом выбрали место для четырех палаток, да и то разбили их кое-как — лишь бы крыша была над головой. Спальные мешки укладывали прямо на каменные глыбы. Сколько их ни застилали стланиковыми ветками, острые каменные углы все равно мешали, приходилось так и этак вертеться в мешке, прежде чем приноровишься. В одну сторону был сильный покат, спальники все время скатывались вниз и давили на брезентовый бок палатки. Не под корень срубленный ствол стланика копьем вонзался в ребра Еланину. Приходилось мириться и уповать на то, что завтра они перекочуют вниз по речке и затаборятся на пойменной террасе, где таких неудобств уже не будет.
Видимо, потому, что лагерь расположился очень высоко, почти у верхней границы кустарника — выше росли только мох да лишайник, — грозовые тучи клубились рядом с палатками и гроза бушевала с особенной силой. Громовые раскаты следовали один за другим без перерыва. Яростное белое пламя пробивало брезентовый полог — на мгновение в палатке делалось светло. Еланин видел встревоженное лицо Нины, ее глаза. Ненадолго все окуналось в темень, но очередной разряд молнии вновь озарял внутренность палатки. Громовые залпы сливались один с другим. От них колыхалась почва, вздрагивали каменные глыбы. Казалось, они перемещаются, вот-вот поползут вниз. И лишь с трудом Еланин успокаивал себя: крутизна склона не столь велика, осыпь надежно закреплена стлаником, а корневища крепко облапили каждую глыбу.
Непроизвольная, безотчетная жуть и сумасшедший восторг овладели ими. При каждой яростной вспышке, при каждом новом раскате бездумно и празднично ликовала сама первобытная суть их душ. Но эту восторженность они переживали молча, лишь по искрящимся глазам Нины Еланин понимал, что оба они испытывают сейчас одинаковое чувство.
Сверху на палатку обрушился дождевой шквал. Сквозь натянутый брезент пробивалась водяная пыль.
Неожиданно раздалось жалобное поскуливание. Первой его услышала Нина.
— Тунгир! — удивилась она. — Он просится в палатку. Ему страшно.
И верно, это был он. При очередном взблеске молний они увидели просунутую в палатку песью морду и светящиеся глаза.
— Входи, Тунгир, — разрешила Нина.
Пес проскользнул внутрь, отряхнулся и устроился у них в ногах.
Разгул стихии продолжался, Еланин так и не слышал, когда затихла гроза, — уснул под ее беспрерывные раскаты.
Утром, когда они поднялись, было тихо. Сверкало солнце. И только чуть громче вчерашнего шумела речка, не успевшая еще пронести воду. Тунгира в палатке не было. Лишь в изножий спального мешка сохранилась вмятина — след, где он лежал, спасаясь от ненастья.
Больше Тунгир никогда не проявлял малодушия, не просился в палатку. Но Еланин и Нина в дождь сами зазывали его. Он всегда деликатно устраивался в ногах. А когда ливень затихал, покидал палатку.
В доме Тунгир никогда не бывал. Бревенчатые стены и раскрытая дверь чем-то отпугивали его.
Об опасности, какую таят бревенчатые стены и распахнутая дверь — она ведь в любой момент может захлопнуться, и очутишься в ловушке, — Тунгир имел собственное представление. Тогда он еще был не Тунгир, а Джим.
…Нескончаемо медленно тянулись дни заточения. От голода Джим не страдал: кормили и поили его вдосталь. Василий, хозяин избы, приноровился подавать еду и воду через окошко. Миска с кормом для Джима опускалась сверху, помещенная в ременные тесемки.
В первые дни Василий пробовал приручить Джима, подолгу разговаривал с ним, заглядывая внутрь чулана через окошко или стоя за дверью. Джим слушал ненавистный ему голос, ощетинивал шерсть и негромко, но непримиримо рычал. И по этому сдавленному, злобному звуку человек безошибочно угадывал, что примирение не состоится. Однажды он вздумал покорить Джима силой. Вооружившись палкой, он собрался войти в чулан и до полусмерти избить непокорного кобеля, силой надеть на него ошейник и тем укротить. Но едва только дверь скрипнула и приоткрылась, как Джим не раздумывая ринулся в просвет. Он успел лишь цапнуть человека за сапог — тот моментально захлопнул дверь, едва не прищемив Джиму нос.
Больше Василий не пытался укрощать дикого пса. Незачем ему было это.
— Черт с ним, с дикошарым. Придет время — пристрелим, — решил он. — Для него же стараюсь, чтобы напоследок пожил.
— Жалко его. За что псу-то страдать? — сказал другой человек.
— Эх, Миха, Миха, — вздохнул Василий. — Ты себя пожалей. За что тебе-то раньше срока ложиться туда? За то, что спину в забое на совесть гнул? А у собаки, у нее на роду написано — человеку служить. Вон у нас кореец-огородник, скольких уже сожрал. На них и держится, а так давно бы в могилу слег. Живет и в ус не дует. Двадцать лет собачиной питается. Правда, собаки его боятся. И ненавидят. Видать — чуют.
— Так и меня станут ненавидеть.
— А на кой ляд тебе их любовь сдалась? Другую скотину ростим на убой, на мясо — и ничего. А собаку нельзя? Да кабы можно было тебя сохатиной на ноги поставить… Собачье или медвежье сало нужно, больше ничем не пособишь.
— Другую скотину — это верно, — согласился Михаил. — Только другую привычно. А собака…
— Ну и что из того? Кормит ее человек, вот она и служит. А уж что с ней дальше делать, не ее забота — человек решает. А туда, в космос их забрасывают — у собак спрашивают, хотят они? Или, того лучше, опыты над ними разные производятся для науки. Им-то, собакам, нужна эта наука? А служат, куда денутся. Участь у них такая.
— Правильно говоришь. А все равно не по себе делается, как подумаю.
Смысла людской речи Джим не разумел, слушал лишь голоса братьев. Их мирный, негорячий спор на время успокаивал его. В эти минуты никакой злобы к людям он не испытывал. Он не мог уразуметь лишь одного: кого и чем он прогневил, за что его лишили свободы. Он пробовал рыть землю, но безуспешно: со всех сторон стены прируба подпирали гигантские валуны. С ними Джим ничего не мог поделать. Окошко, манившее его небесной синевой, располагалось недосягаемо высоко. Временами на Джима накатывались приступы отчаяния и злобы, кобель метался по чулану, кидался на стены… Ночью в окно заглядывали звезды, иногда показывалась луна. Джим задирал морду и подолгу выл, тоскливо, с безнадежным отчаянием.
В начале зимы, когда, по расчету Василия, настал срок пристрелить пса ради целительного собачьего сала, накопленного им за время сытой и бездеятельной жизни в полутемном чулане, кто-то из местных охотников добыл медведя и поделился с братьями медвежатиной и нутряным медвежьим салом.
— Теперь можно и погодить, — решил Василий. — Пускай до весны живет. Поди, не объест. Зато весной свежее сало будет.
По его мнению, больному Михаилу главное было перемочь зиму и весну. Особенно весну. А для этого нужно все время пить топленое свежее сало — либо медвежье, либо собачье.
Так Джим получил отсрочку.
Всю долгую зиму он провел в заточении. Пищи ему давали вдоволь, но, к счастью для него, он инстинктивно не ел лишнего, не ожирел и не отяжелел, и молодые упругие мускулы у него не одрябли: Джим метался из угла в угол по своей тюрьме.
Спасла его нерешительность Михаила: когда пришел срок, тот промедлил с выстрелом на какую-то долю секунды.
Братья так распределили роли: больной Михаил встал у двери, держа на изготовку заряженную двустволку; Василий, с колуном в руке, внезапно рывком распахивал дверь. Топор нужен был, чтобы прикончить собаку, если картечь не сразит ее наповал.
Но, во-первых, они не застали Джима врасплох. Тот слышал приготовления, хотя братья действовали осторожно, объяснялись между собой знаками и все обговорили заранее в избе. А во-вторых, Михаил промедлил, палец, который он держал на спуске, чуть дрогнул.
Яркий дневной свет резанул Джима по глазам. Почти ослепленный, ничего не видя, он бросился в распахнутый дверной проем. Запоздало громыхнул выстрел. Джим ощутил удар звуковой волны, да еще его опалило пороховой гарью. Мимо, лишь скользнув по левому бедру, пришелся смертоносный удар колуна.
Сослепу Джим налетел на козлы, перекувыркнулся, зашиб передние лапы. Запрыгнул было на высоченный заплот, но сорвался.
— Стреляй! Стреляй! — кричал позади него Василий.
Он выхватил из нетвердых рук больного ружье и вскинул его. Джим за это время успел оглянуться, прыжком взлетел на поленницу, с нее сиганул через забор. Вслед ему хлестко ударил выстрел. Рука Василия была много тверже — картечью обожгло заднюю лапу.
О чем думал Тунгир, вспоминая пору, когда его звали Джимом и когда он целую зиму провел в неволе? О странном поведении людей, к которым его постоянно влекло, но которым он никогда полностью не доверял, исключая очень немногих.
Собственно, все его удачи, все радости и горести связаны с людьми. Люди его вырастили, они же дважды хотели его убить, и именно люди спасли его в ту давнюю весну от голодной смерти.
…Волоча простреленную лапу, Джим с поразительной скоростью углублялся в тайгу, подальше от жилья, подальше от дорог и троп. Вначале он слышал за собой погоню. Василий не хотел упускать добычу: целительный жир, накопленный за зиму под шкурой и во внутренностях пса, был необходим, чтобы спасти больного брата. А Джиму, само собой, не хотелось расставаться с жизнью ради чьего-то спасения. Он мчался без передышки. Кровь вскоре перестала течь из раны, и человек, потеряв след, вернулся ни с чем.
А потом, спустя несколько дней, совсем уже издыхающий от голода Джим выполз к окраине поселка и присоединился к компании бездомных дворняг, промышляющих подачками. Ему бы и тут не выжить, если бы над ним на сжалился один из рабочих. Куски, брошенные собакам, редко доставались Джиму: у него не было сил, более шустрые дворняги выхватывали еду из пасти. Люди, наблюдавшие эти сцены, лишь смеялись над Джимом: им казалось забавным, что этакий здоровенный псина не может постоять за себя.
— Естественный отбор в действии, — разглагольствовал один из коллекторов. — Неполноценные, всякие недоноски и трусы обречены на гибель. Природа действует безжалостно, но разумно.
— Да он просто истощен, обессилел от голода, — вступился за Джима молодой канавщик. — Ты посмотри в его глаза — какой же он трус?
Канавщик пошел в дом и вынес оттуда краюху хлеба, размоченную в бульоне. Вот если бы этому парню тогда захотелось надеть на Джима ошейник, тому пришлось бы смириться. Но горняк не собирался неволить собаку. Он дал Джиму краюху и подождал, пока тот управится с нею.
— Пойдешь с нами в горы, — за Джима решил канавщик. — Собака в отряде нужна. Окрестим Тунгиром — чем не имя?
Так он впервые услышал свою новую кличку.
Вскоре Тунгир оправился и окреп. Однажды утром, придя на свое обычное место — под окно временной столовой геологов, Тунгир явственно различил не позабытый за зиму запах оленьего пота и увидел самих оленей, уже завьюченных, готовых выступить. На комолых оленьих лбах недавно появились свежие ростки новых рогов. Упряжь и потники хранили запахи дальних гор: кашкарника, оленьего мха и кедрового стланика. Волнующие и сладостные запахи.
Канавщику не потребовалось звать Тунгира — он добровольно присоединился к каравану, едва лишь связка тронулась в путь.
С тех пор геологическая служба в летний сезон стала его уделом.
Командировка подходила к концу. Еланину оставалось лишь скопировать зарисовки шурфов и скважин. Вернее, отобрать, что именно ему потребуется, — копировать будут чертежницы. Но и на это — только перелистать отчеты — уйдет немало времени. А Еланину хотелось еще посмотреть керны.
Он уже досадовал на себя, что впутался во всю эту историю с Теплушиным. Совершенно дурацкая затея — вызвать на дуэль подонка. Что он докажет, если даже и набьет тому морду? Таких бы кнутом сечь — принародно.
«Тоже мне выискался, Атос-Портос, — сам над собой издевался Еланин. — Дон-Кихот!»
А между тем назначенный им срок — один час — истекал. Уже кто-то пробил в железку, подвешенную на перекладине возле столовой. Еланин догадался, что это повариха Уля давала знак — завтрак готов.
Он решил повременить еще немного, вдруг канавщик надумает прийти. У него вовсе не было намерения избить Теплушина — только доказать, что тот трус. Да еще и неизвестно, кто кого изобьет. Еланин опять вспомнил про Тунгира. Тот ведь не захочет быть просто секундантом, не станет наблюдать за дракой со стороны. И у Теплушина будет законное основание, не признавая себя трусом, отказаться от поединка. Куда же девать Тунгира?
Из-за столовского барака появился человек. Он направлялся к двери коттеджа. Шел как-то странно, немного боком, выставив вперед угловатое плечо и прихрамывая. Линялая энцефалитка мешком висела на его сухопарой фигуре. Он то ли разговаривал сам с собою, то ли его рот перекашивало от похмельной судороги. Утреннее солнце ослепляло его, он щурил глаза и морщился. Сияющий праздничный мир вокруг, воздух, пронизанный светом и звоном реки, ничуть не радовали его, а только причиняли страдание.
Еланин узнал рабочего Валета, который был в одной компании с Теплушиным. «Секундант, — догадался он. — Все происходит, как в старых романах».
Возле крыльца дорогу «секунданту» преградил Тунгир. Он не рычал и не оскаливал зубов, только поднялся на ноги, но и этого было достаточно: Валет попятился.
Еланин поспешил к двери.
— Тунгир, нельзя! Пропусти человека, — сказал он. Слова, над которыми иной собачник только посмеялся бы…
Однако Тунгир понял и отошел в сторону.
Прошли в комнату. Во взгляде Валета появилось любопытство: быстрыми, вмиг ожившими глазами обежал обстановку комнаты. Не ожидая приглашения, сел на стул. Еланин устроился по другую сторону стола. Пытался припомнить, как в таких случаях начинали разговор бывалые секунданты. Возможно, Теплушин выставит свои контрусловия. Лицо Валета выглядело измученным. Он и здесь все еще морщился и прищуривал глаза, как от слишком сильного света, Еланин заметил усмешку, пробежавшую по его губам. «За что его наградили таким прозвищем — Валет?» — подумал он.
— Валет Семенов, — неожиданно отрекомендовался тот, слегка привстав.
Еланин назвал себя. «Кажется, все шло согласно ритуалу. Только зачем он назвал не имя, а прозвище?»
— Валет — это не прозвище. Родители учудили, — как бы угадав мысли Еланина, ответил гость. — Зовите меня — Семенов.
Несколько секунд сидели молча.
— М-да… — усмехнулся Семенов. — Гнусная история. Нет, нет, — поспешно, будто возражая собеседнику, сказал он, — я не оправдываться и не каяться пришел. Смешно было бы каяться… Не мальчик уже. Да если бы это хоть в первый раз случилось…
— Пьянка, — уточнил Еланин, уже примерно догадываясь, что за человек Семенов и зачем он пожаловал в гости.
— Угу, — подтвердил тот. — Если я повинюсь и покаюсь — вы не поверите. И правильно сделаете. Какое там покаяние. На уме одно: где бы опохмелиться?
— Увы, не держу, — развел руками Еланин.
Семенов вздохнул.
— Так я и предполагал. Как на грех, буфет в порту не работает — Клавка забастовала. И в сельпо пусто. Хоть топись.
— Зачем же топиться? Промучаетесь полдня — полегчает.
Семенов печально усмехнулся.
— Легко сказать — полдня. Да ладно, я не только за этим шел. Не состоится у вас поединок. Говорит: еще нарвешься на боксера или самбиста — руки повыдергивает, а ему кайлить надо в забое. И виниться перед девочкой не пойдет — трезвый не осмелится. Таких, как он, принародно кнутом пороть, тогда еще будет толк.
Еланин усмехнулся: «Мысли мои читает».
— Дикость, конечно… Средневековье, — признал Семенов. — Так ведь нас с Теплушиным и не назовешь людьми новой культуры — скорей уж питекантропами.
— Что ж, по крайней мере самокритично, — оценил Еланин.
— А если это для девчонки нужно, так я за Теплушина схожу. Ей ведь никакой разницы не будет, она же нас вчера никого не разглядела толком.
Еланин изучающе взглянул на него.
— Рожа у меня малость попристойней, не такая хамская, как у него. И слова я связать сумею лучше.
— Что ж, идите. Только…
— Не беспокойтесь. Мы ведь тоже с понятием. Небось, после вчерашнего у девчонки земля из-под ног ушла. Мир раскололся пополам…
Непонятно было, серьезно он говорит или только подстраивается под Еланина. Но откуда этот алкаш может знать чужие мысли? Какого только люда не встретишь теперь в геологии…
— Не вовсе же я пропащий человек. Пока еще не пропащий… — вздохнул Семенов.
Еланин проводил его за дверь — опасался, как бы Тунгир не набросился.
Уже сойдя с крыльца, Семенов обернулся. Грустная, нездоровая улыбка скользнула по его лицу.
— Забавный вы человек. Таких не каждый день встретить, — проговорил он.
«Вот тебе на! Еще неизвестно, кто из нас двоих забавней». — С минуту Еланин смотрел вслед Семенову. Тот удалялся в сторону песчаного холма своей нескладной походкой. Утреннее солнце светило ликующе и щедро. Ослепительно сияла, золотилась кора сосен. Между прямыми стволами прозрачными колоннами застыл воздух.
В дверь постучали.
— Войдите!
Еланин выглянул в окно: Тунгир куда-то исчез. Поэтому новый гость и смог беспрепятственно подняться на крыльцо. Пришел Сергей Архипович, старший геолог. Он был чем-то радостно возбужден, похоже, хотел поделиться приятным известием. От вчерашней неловкости, возникшей между ними из-за неуместного вопроса Еланина о семье, не осталось и следа.
— Завтракали? — спросил старший геолог.
— Нет еще.
— Прекрасно. Позавтракаем вместе. Заодно познакомлю вас с двумя поисковиками. Сейчас только явились — ночевали в десяти километрах. Оба ваши почитатели.
— Почитатели?
— Еще какие! Да что вы удивляетесь? Думаете, никто не в состоянии оценить вашей карты?
— Было бы что оценивать.
— Выходит, есть. Для нас, поисковиков и разведчиков, такая карта — сущий клад. У вас не только расположение массивов и свит… Да что я расписываю, будто вы без меня не знаете — разные бывают карты. На одних только и увидишь границы пород, на других видно, как они на глубине залегают и как наш малый кусок планеты во времени развивался. Мысль и воображение видны.
Возле столовского крыльца их ждали двое, судя по одежде, геологи, только что прибывшие из тайги — даже своих широкополых шляп-накомарников не сняли. Здесь, в поселке близ речки нужды в накомарниках не было. Хотя походный наряд, мужской и женский, ничем не разнился: та же куртка с капюшоном, те же джинсы — в одном из полевиков Еланин издали признал женщину. Было нечто старомодное в ее облике, пожалуй, — коса и синяя лента, заплетенная в нее. Кос теперь почти не увидишь, особенно у таежниц.
— Женя и Володя Тарасовы, — представил их Сергей Архипович.
А Еланин еще раньше, непонятно почему, заключил — эта пара молодожены. И старался не подавать виду, насколько велик у него интерес к ним: в полном ли согласии живут они? Вот так же выглядели когда-то и они с Ниной. Не совсем, верно, так — у этих разница в возрасте гораздо меньше.
Уселись за один стол. Все остальные уже позавтракали, они четверо были последними. Обслуживала их Уля. Женя и Володя помогали ей, носили миски с едой и стаканы с чаем. Завтрак тоже был обильным и сытным — пельмени из сохатины. Чай дегтярно густой и горячий, совсем по-домашнему.
В быстрых движениях поварихи Ули проскальзывало какое-то нетерпение, не свойственная ей торопливость. Похоже, она хотела поскорее отделаться от них и куда-то сбежать.
— Двери за собой зачините, — попросила она, скидывая с головы белую столовскую косынку. — Все уже, кроме вас, позавтракали.
В окно Еланин видел, как, выйдя из столовой, она пустилась бежать по тропе в поселок. Одна из местных лаек увязалась за ней.
Завтрак затянулся. Молодожены лишь в самом начале робели. Вскоре разговор стал общим, увлек всех. Володя и Женя вызвались показать Еланину керны и образцы. Они хотя и не занимались бурением и разведкой, но геологию рудного участка знали подробно.
У молодого бородача Володи была та же самая привычка, что и у старшего геолога, — подкреплять свои мысли и выводы карандашными схемами. Бумаги у них под рукой не было, чертили на чем придется, даже на клеенке, на обратной стороне.
На этот раз Еланин не вступал в спор, спорили Сергей Архипович и Володя. Правда, между ними почти не было разногласий, каждый вносил лишь кое-какие уточнения. Вниманием Еланина целиком завладели молодожены. Пока он еще не мог установить: есть ли между ними полное согласие? Единомышленники ли Володя с Женей? Обоим ли им одинаково интересна их работа? Женя пока еще никак не проявила к ней своего отношения. Правда, глядела на их дружное рисование с вниманием, и, кажется, ей все было понятно. Несколько раз она отвлекалась, посматривала на Еланина — чувствовала его взгляды на себе.
Вскоре Еланин не удержался, вступил в разговор — жирными синими линиями показал на клеенке направление вторичных тектонических подвижек, с которыми, скорее всего, могло быть связано оруденение.
И вот тут неожиданно с ним заспорила Женя. Отобрала у Володи карандаш, решительно крест-накрест перечеркнула схему. Еланин изумленно поглядел на нее. Виноватая и вместе упрямая улыбка пробежала по ее губам, задорно, по-детски сверкнули глаза.
По ее мнению, подвижки, которые Еланин относил к центральному разлому как вторичные, поздние, происходили на самом деле одновременно. Отдельно, на самом уголке клеенки она изобразила, из каких векторов составилась направляющая сила и почему действие ее по-разному сказалось на пачке сланцев и в гранитном штоке.
Оказывается, она и Володя как раз занимались изучением рудной структуры и подробно закартировали зону разлома. Сомневаться в их выводе у Еланина не было оснований: он судил об этом сбросе, зная лишь его общее протяжение. Там, где Еланин пересек разлом пять раз, они провели больше ста маршрутов.
Он и не спорил. Не это его поразило сейчас. А то, что Женя в самом деле была подлинным геологом. Так что в горах ей никогда не будет скучно. Он и раньше встречал женщин-геологов, которые не томились в тайге и горах, наравне с мужчинами переносили тяготы цыганского быта. Все они по-разному устроили свою жизнь, кому как повезло. Никого из них он не сравнивал с Ниной, в голову не приходило сравнивать. Ему казалось — они совсем другие.
Внезапное оживление и шум за окном привлекли их. Вначале там прорычал экспедиционный «газик», прикативший из поселка. На утрамбованной песчаной почве позади него остался мокрый след колесных шин. Машина взревела и заглохла. Из окна камералки послышался сердитый голос:
— Какая холера тебя принесла? Обязательно лихачить нужно?
Начальник партии отчитывал водителя: рычащее чудовище на колесах перепугало оленей. Они сбились в кучу, иные посбрасывали с себя вьюки. Оленевод-эвенк пытался навести порядок.
— Наши приехали! — обрадовалась Женя.
Молодожены выбежали на помощь оленеводу. Вьюки уже не требовалось поправлять, их снимали вместе с седлами и складывали под окнами камералки.
Еланина будто перенесло в прошлое. Ведь теперь даже съемщики не перебазировались на оленях — чаще на вертолетах. Да и в этой партии лишь один поисковый отряд кочевал на оленях: в горах поблизости от участка не нашли посадочной площадки. Володя и Женя привычно обращались с животными, не опасаясь их острых, недавно оголенных рогов.
Семь лет назад вот точно так же бесстрашно действовала и Нина. Тогда в их отряде лишь Нинина напарница по маршрутам опасалась приближаться к безобидным оленям — не верила в их миролюбие.
Еланин завороженно следил за стремительными движениями синего банта на кончике Жениной косы.
Еще одно существо с пристальным интересом наблюдало, как люди развьючивали оленей, привязывали их к ближним сосенкам. То был Тунгир, возбужденный и радостный, он крутился в самой гуще людей и оленей. Олени лишь попервоначалу отнеслись к нему с подозрительностью — вожак угрожал ему рогами и передними копытами, — а вскоре перестали обращать на пса внимание — признали. Сколько же он за свою жизнь прошел таежных троп бок о бок с оленьей связкой? И тоже ничего не позабыл — мгновенно почуял знакомое.
Оленевод и двое геологов легко и быстро управились с вьюками. Молодоженов здесь все знали. Камеральщицы, шедшие на работу, останавливались, разговаривали с ними.
Вот точно так же приветливо когда-то встречали на базе экспедиции и их с Ниной.
— У нас тут кое-что переменилось, — немного помявшись, сказал старший геолог. — Позарез надо лететь на участок.
— Я понимаю, — кивнул Еланин. — Работа есть работа. Спасибо вам за все.
За окнами опять взревел «газик». На этот раз его рычание не переполошило оленей. Они уже улеглись на земле и мирно жевали свою жвачку. Лишь один из них, белошерстый красавец с грустными глазами альбиноса, сделал попытку встать.
Тунгир устроился подле оленей, чуть в стороне. Положив голову на передние лапы, в сторожкой полудреме прикрыл глаза. На рычащий «газик» он даже не обратил внимания.
Надсадный рев автомобильного двигателя волнами взлетал над монотонным гулом речной шиверы, внося в окружающее какую-то нервозность.
Внезапно с шумом распахнулась дверь бухгалтерии — и несколько человек одновременно появились на крыльце. Среди них были знакомые Еланина — Теплушин и Семенов. Начальник партии и старший инженер подталкивали их в спины. Парни артачились, не хотели уходить. Взъерошенный, обозленный старший инженер что-то сердито говорил и выталкивал парней с крыльца, действуя не столько руками, сколько тараня их своим упругим круглым животом. Начальник партии погрозил водителю, и тот выключил мотор. Стали слышны голоса.
— Не умеете вести себя — отваливайте в тайгу! — кричал старший инженер.
Парни — пять человек — продолжали канючить. Особенно старался один из «бунтарей». Его помятая похмельная рожа глядела на божий мир одним глазом, второй заплыл синяком — торчали только ресницы. Свои протесты он выражал не словами, а одним лишь мычанием, полагая, что этого достаточно, чтобы его поняли. Да и чего тут было не понять.
Меньше других бунтовал Валет Семенов. Он вообще держался особняком. На его лице блуждала довольная улыбка. Давешнего уныния и подавленности не было и в помине. Где-то он уже ухитрился опохмелиться.
Наиболее яростен был Теплушин.
— Мы вас вполне понимаем, и вы нас тоже поймите! — с надрывом в голосе взывал он. — Без микстуры мы сдохнем!
— Не волнуйся — поняли, — заверил его начальник партии. — Чем быстрей укатите, тем будет лучше. Микстуру пришлем вторым рейсом.
— Так до второго рейса дожить надо! — совсем уже плача, взывал Теплушин. — Мы не железные! Кувалда — а та трескается. Убейте — с места не двинусь.
Он демонстративно уселся на крыльце. Мужик по фамилии Мишкин, с покореженной, измятой мордой, хотел последовать его примеру, но что-то помешало ему нагнуться, и он лишь изобразил на лице немой протест: мол, казните и меня, тоже с места не тронусь.
— Ладно, будет вам микстура, — сдался начальник партии. — Только не здесь, а то снова фокусничать начнете. Вот подниметесь в горы — там и получите.
— Так чего же мы ждем? Гони! — взревел Теплушин, захлопывая дверцу «газика».
Машина взвыла и сорвалась с места.
— Ну, этаких карикатурных типов у вас, наверное, поменьше, как-никак съемкой занимаетесь, не разведкой, — подходя к Еланину, сказал начальник партии.
— Приходилось и нам таких видеть.
— И смешно, и жалко. Особенно Мишкина. Это который мычал, — пояснил начальник. — Он ведь, когда трезвый, просто клад, а не работник: все может, все умеет. Пока в тайге на участке сидит — не нарадуешься.
— А как Семенов?
— Семенов? Да как вам сказать. Работник хороший… Но ведь не на канавах же его место — у него высшее образование. Спился.
Еланин примерно так и думал.
Где-то через час, сидя в камералке и просматривая последние бумаги, Еланин услышал за дощатой перегородкой разговор. Все женщины тоже притихли, напряженно вслушиваясь в голоса за стенкой.
— Женился, выходит? А свадьбу осенью, говоришь, справите… Что ж, подождем до осени, — говорил кому-то начальник партии. — Поздравляю, от души поздравляю. Надо же — буровой мастер женится.
Однако в его голосе кроме радости звучали настороженность и ожидание: «Хотел бы я знать, какой еще сюрприз ты мне припас?» Ясно было, что буровой мастер сообщил ему о своей женитьбе не затем только, чтобы услышать поздравления.
Женщины в камералке, молчаливо переглянулись.
— Хочу, чтобы жена со мной на участок поехала, — заявил буровик.
— А как же, как же, — проговорил начальник, очевидно, выгадывая время: желание бурового мастера требовалось обмозговать. — Подумаем, подумаем, — обещал он.
— А тут думать нечего. Со мной вместе вторым рейсом и полетит.
— Да, да… То есть как это полетит? Ты, что ли, решаешь, кто полетит, а кто не полетит?
— Не. Я не решаю, — отказался буровик. — Вы решаете.
— Ну так и спроси у меня. А то — вторым рейсом полетит. А ты знаешь, что вертолет под завязку — все рейсы на неделю вперед расписаны.
— Я и пришел спросить. Жду — что скажете?
— Что скажу, что скажу… Она ведь не нагишом полетит? Ей постель, одежду нужно — приданое.
— Не нагишом, — подтвердил буровик.
— Постой, постой, — словно бы обрадовался начальник. — А как же с работой? Она же работает. На кого буфет?
— А все уже, отчиталась, сдала.
Всеобщий вздох облегчения послышался в камералке. Вот как просто разрешилась проблема, так долго волновавшая женщин.
— Сдала… Так на буровой-то чего она станет делать? У нас ведь там не туристская база.
— Не туристская база, — и на этот раз согласился буровик.
— Это ведь, как на корабле — лишнего человека не должно быть, сам понимаешь. Этак все женятся и повезут семьи.
— Понимаю. Лишних не будет. Поварихой ее оформим. Ребята давно жалуются — надоело самим кашеварить. Да и не мастера.
— Погоди, погоди… Ты опять за меня все решил?
— Да нет…
— Как же нет? Сам знаешь, нету у нас по штату кашеваров на каждую буровую.
— Нету так нету.
Что там происходило теперь, Еланин догадывался. Ничьих голосов не было слышно. Настороженно, затаив дыхание, ждали результата и камеральщицы. Здесь никому не нужно было объяснять, что начальник читает сейчас заявление, поданное буровым мастером.
— Вот как? — произнес наконец начальник. — Увольняешься? За горло меня берешь?
— За горло никого не беру. Вы меня тоже поймите.
Слышно было, как за стеной громко вздохнул начальник.
— Да я-то понятливый, — сказал он. — Ладно. Изорви эту бумажку. Давай другое заявление, от нее. Небось, приготовил?
— Приготовил.
— Все заранее знаешь, — укорил его начальник.
— Мы тоже с понятием, — сказал буровик, и за стенкой рассмеялись. Оказывается, там было полно народу.
— Ну, я пошел… У меня еще на складе дела, — сказал буровик.
— Иди. Душитель, — отпустил его начальник партии. — Оформите сегодняшним числом, — сказал он кому-то, когда за буровиком закрылась дверь.
— Зато какой мастер! Какие руки! — утешил кто-то начальника.
— Какая голова, — вставил плановик.
— Хвалите, нахваливайте. А то без вас не знаю.
Опять в камералке зашуршали бумаги, послышались смешки.
— Господи, Гошку-то как жалко…
Еланин невольно оглянулся: бурового мастера пожалела молоденькая востроглазая плановичка, недавно по какой-то надобности завернувшая в камералку.
Чертежницы будто только и ждали этого.
— Чего же раньше думала? Я бы на твоем месте…
— Ой, гляди, девка… Услышит твой, он тебе задаст — на твоем месте…
Женщины засудачили, заперебирали по очереди Клавдиных и Гошиных соперниц и соперников.
Но Еланин уже перестал слушать — времени для знакомства с последними зарисовками канав и шурфов у него осталось совсем немного.
Все выписки и выкопировки, нужные Еланину, оставались в камералке. Их ему вышлют, как принято.
Начальник партии, старший инженер и старший геолог распрощались с ним: им пора было лететь на участок. Посетовали, как нескладно получилось, не посидели как следует за столом, не потолковали… Если бы Еланин известил их заранее, тогда встречу обставили бы иначе. Взяли с него слово, что в следующий раз он не свалится как снег на голову, а предупредит их телеграммой.
Сейчас они, наверное, уже подлетали к месту.
Володя и Женя, озабоченные своими делами, несколько раз пробегали под окнами камералки — разрывались между бухгалтерией и складом. Им необходимо как можно скорей получить продукты для отряда, утрясти нелады с бухгалтерией и плановым отделом, завьючить оленей и выйти из поселка, чтобы до темноты успеть добраться до ближнего пастбища. Олени начали уже беспокоиться. Их ничуть не радовал вид галечниковой отмели и сосновой рощи: здесь совсем не было корма для них.
Нервничал и Тунгир, смутно предчувствуя что-то неладное. Его влекли олени, запах, шедший от них, — запах дальних троп и кочевий, запах его прошлой жизни, и в то же время он ни на минуту не забывал про Еланина. Сейчас он лежал на облюбованном месте поблизости от скучающих оленей и то и дело косился на окна камералки, за которыми слышались неразборчивые голоса.
Делать в камералке Еланину больше было нечего. Он ждал, когда освободятся Володя с Женей и позовут его смотреть керны. Нежданная встреча с оленями растревожила и его тоже. В последние годы в экспедиции, где работал Еланин, даже съемочные отряды перебрасывали на вертолетах. Несмотря на быстроту и дешевизну нового транспорта (по расчетам экономистов, вертолеты обходятся дешевле), Еланин всегда тосковал по неприхотливым и выносливым оленям. Что касается скорости, доля правды в расчетах есть. Но только доля. Разных помех и неполадок у вертолетов вдесятеро больше. И погоду им подавай по заказу. К тому же не всегда приземлишься там, где хочешь. И, значит, таскай отрядный скарб на горбу. А на оленях подъедешь куда наметил. Что касается дешевизны вертолетных перебросок, то и с этим Еланин мог поспорить. Это лишь на бумаге выходило дешевле.
Здесь, близ реки, было прохладно, мошка не донимала животных. В бездонной синеве оленьих глаз мерцали таинственные искры. Как всегда, их взгляд был проницательно мудрым и печальным.
«Они потому грустны, что помнят все, бывшее до них. Природа наделила их видовой памятью», — как-то фантазировала Нина.
Ее фантазии, по обыкновению, были неожиданны и ничем не обоснованы, не выдерживали никакой критики. Но Нина и не придавала им серьезного значения.
«Олени мудрее нас. Они понимают, что ничего нельзя изменить в своей судьбе. И они научились терпеть молча», — говорила она.
«В чем же их мудрость?»
«Они знают, что их ждет».
«Ты просто фантазерка. Городишь вздор без каких-либо доказательств».
«Но я же ничего не утверждаю. Это ты зачем-то хочешь убедить меня, что я неправа. Я и без тебя это знаю».
«Зачем же тогда…»
«Так».
И верно — Нина никогда не настаивала на своем, никого не убеждала, не искала сторонников. И, как это ни странно, ее фантазии находили поддержку.
Примчался Володя. Они с Женей все уже приготовили, отобрали нужные керны и шурфы.
Вышли из камералки, и Тунгир сразу же пристроился к Еланину. То был добрый знак: выходит, пес чует близость разлуки и не хочет остаться один. Даже его тяга к оленям не могла пересилить привязанности к человеку. Именно на это чувство привязанности и полагался Еланин. В критический момент оно поможет Тунгиру преодолеть неприязнь к ошейнику.
Еланин мимоходом потрепал его по загривку.
Женя ждала их под навесом. Керн лежал на брезенте — четыре каменные колонки, составленные из круглых кусков камня. Порода, добытая из скважины, отличалась крепостью, нисколько не была затронута выветриванием. Окаменевшие потеки кремнезема, которые спаяли старые трещины, посверкивали желваками и капельными брызгами руды — медного и серного колчедана. По стенкам небольших пустот щетинились фиолетовые кристаллы аметиста. Этакие великолепные образцы могли украсить любую минералогическую коллекцию.
Оживленные, сияющие Женины глаза и радостное лицо Володи сказали Еланину, что им ничуть не в тягость было разбирать керны, тратить на это время. Для них самих праздник — показать ему все лучшее, добытое в их партии. Безобидное, милое хвастовство. Он бы на их месте вел себя точно так же. Эти керны, вынутые из глубины, лучше любых расчетов показывали, что партия трудилась не зря — геологам посчастливилось подцепить рудную залежь. Пусть пока только самый краешек, кончик хвоста… Но залежь здесь, рядом.
Женины ногти хранили слабые следы маникюра. Видно, ей некогда было подновлять. Ее пальцы сейчас будто ласкали образец, легкими прикосновениями бежали по ровному срезу породы, чутко, безошибочно задерживались на вкраплениях колчедана, даже когда она не глядела на керн. Окаменевшие брызги руды золотисто вспыхивали на солнце. И точно так же золотистыми рудными искрами сверкал ее взгляд.
Поразительно, как много усилий затратила планета, чтобы выплавить из своих глубин вот эту крохотную жилу, с блестками железной и медной руды. Сами минералы, пирит и халькопирит, которыми пронизан керн, не столь уж интересны, но они указывали на возможность других, более ценных находок. Геологам осталось расшифровать структуру рудной залежи.
Как и Еланин, Володя с Женей были накоротке с Плутоном — решали загадки, заданные подземным богом.
Миллиард лет назад на месте, где теперь стоит буровая вышка, плескалось древнее море, на его дне оседала, накапливалась песчаная толща. Миллионы лет ушли на то, чтобы песок слежался, из рыхлого стал монолитным: потом его основательно прокалило подземным жаром, спрессовало… Затем землю потрясли чудовищные толчки, которые разорвали и перемяли только что созданную породу. По трещинам, залечивая и спаивая их, потекли горячие растворы кремнезема. Они-то и принесли металл, соединенный с сернистым газом. Застывая, он пропитал раздробленные гнейсы брызгами руды. Подземные толчки, разрывы, адская жара, ядовитые газы, а в результате — подлинное диво, от которого не оторвать глаз.
Непостижима гармония глубинной жизни каменных пластов.
Женя и Володя наперебой показывали Еланину коллекцию кернов, обращали его внимание на характерные особенности в расположении пустот и направлении трещин. Для наглядности тут же рядом с брезентом на песке нарисовали схему участка, начертили глубинный разрез, изобразив на нем нити скважин, пронизавших гнейсовую свиту. Их толкование рудной структуры было не просто грамотным, но содержало еще и долю вымысла. Можно соглашаться с ними, а можно и спорить. Вымысел геологу необходим так же, как поэту. Без вымысла невозможны открытия.
Еланин брал в руки куски керна, пальцы сами привычно ощупывали срез, взгляд подмечал подробности в сложении камня, но мысли были заняты другим. Встреча с молодыми геологами разбередила старую рану. Почему же так нескладно сложилась его судьба, вразрез с общей гармонией, какая царит в природе? Вот даже куски этого керна своей каменной красотой гармонично оправдывают необходимость всех катастроф и потрясений, пережитых планетой. Без катастроф не было бы руды. Для него гармония не состоялась. Впрочем, не ему об этом судить. Как знать, может быть, в житейской ломке людских судеб есть столь же суровая необходимость, как и в планетных катаклизмах: из частных жизней складывается человеческая история. А кому ведомы ее законы?.. А в случае с ним так и вовсе легко усмотреть благой результат: по крайней мере, теперь ничто не связывает его, не мешает ему целиком отдаться геологии. Если… если только ему и впрямь суждено сказать нечто новое, необходимое для науки, для человечества…
Еланин усмехнулся: «Не слишком ли ты возомнил о себе?»
Ведь если даже и верно то, что он думает, так почему его гложет тоска?
Тень от тесовой крыши, падавшая на расстеленный брезент, переместилась в глубь сарая. Она напомнила Еланину о времени. Это ведь солнце поднялось над гольцами и начало заглядывать к ним под навес. Приближался обеденный час, и, стало быть, скоро прибудет рейсовый самолет.
Еланин хотел идти пешком, но гостеприимные хозяева не допустили этого — снарядили «газик». Надрывное урчание мотора приносилось из-за окна, пока Еланин укладывал рюкзак. Такой уж нрав был у водителя — не умел ждать.
Появился Володя, оторвался от своих дел. Они с Женей уже получили на складе все, что требовалось, и теперь паковали отрядное добро во вьючные сумы. После обеда хотели выйти.
— Я вам помогу, — забрал он у Еланина набитый рюкзак, донес его до машины и сам тоже сел в «газик». — Мне на метеостанцию нужно.
Женя издали, из двери партионного склада смотрела на них.
— Мы еще придем в порт проводить вас, — сказал Володя, объясняя Еланину, почему Женя не подошла сейчас к машине.
Тунгир опять забеспокоился и, как только «газик» сорвался с места, побежал вслед за машиной.
Рейсовый самолет ждали через полчаса. Еще час-полтора он пробудет в порту. Времени, чтобы завернуть в гостиницу, у Еланина было достаточно.
— Если вам требуется, можете воспользоваться машиной, — напомнил ему Володя и скрылся в избушке метеорологов.
Чужой «газик» Еланин не стал эксплуатировать, ему приятней было пройтись вдоль тихой улочки, сквозь кристальную чистоту воздуха ощутить близость заснеженных пиков. Вновь защемило сердце, теперь уже от предчувствия будущей тоски по вот этим, прожитым здесь дням.
Тунгир кружился возле него, заворачивал в чьи-то огороды, мимоходом обнюхивал знакомые валуны. На него из-за калиток и оград ворчали дворовые псы, сторожившие владения хозяев. Но, видимо, Тунгир соблюдал неписаные собачьи законы, нигде не переступал границы: драки ни разу не вспыхивало.
Каково-то ему после здешнего раздолья и воли будет привыкать к тесноте лестничных площадок, к тюремной скукоте городского жилья: день томиться в пустой квартире, а вечером прогуливаться на поводке? Хорошо еще, Еланин не сразу поедет домой — вначале побудет в своей экспедиции.
— Зато кончится твоя беспризорная жизнь, — сказал он. — По-доброму, ты ведь уже и пенсию заслужил.
Тунгир взглянул на него, пытаясь осмыслить непонятные слова. Волнение и печаль, прозвучавшие в голосе Еланина, обеспокоили его: кобель перестал бегать по сторонам — шел рядом, изредка намеренно касаясь его бедра. «Я здесь, с тобой», — сообщали эти дружеские прикосновения.
Только Еланин отворил дверь, из своего кабинета-кухоньки выглянула тетя Шура.
— Лететь собрался?
— Нужно лететь, — сказал он, будто оправдываясь. — Зашел проститься.
— Спасибо, не позабыл.
В голосе тети Шуры послышалась горесть. Что-то неладное случилось у нее, почувствовал он.
— У вас народ все время меняется. Гостиница не пустует.
— Скучать некогда, — согласилась тетя Шура и, немного помолчав, открылась: — Старшая обещалась приехать… А вчера письмо прислала: на море хотят, ко мне и завернуть некогда. Не так ее — внуков бы повидать.
— Такая теперь жизнь пошла, — произнес он избитую фразу. Больше ему нечем было утешить ее.
— Весну и лето ждала, надеялась… — продолжала тетя Шура, как бы не расслышав его слов.
Ни Вали, ни Ромула в запечке не было. Еланин решил заглянуть к парням. Что-то необычное происходило в их комнате. Дверь была распахнута. В помещении полный ералаш, все раскидано по полу, по кроватям. Трое парней и девочка ползали, собирали исходное снаряжение, одежду, обувь и как попало заталкивали в рюкзаки.
Парни, не прерывая своего занятия, взглянули на Еланина. Либо тетя Шура не снабдила их капустными листьями, либо они пренебрегли ее знахарским средством — синяки и у Васи, и у Гриньки расцвели еще краше вчерашнего.
«Ну и славная же у нас компания подбирается», — про себя усмехнулся Еланин.
— Вам ошейник? — встрепенулась Валя, помогавшая парням собирать вещи.
Прошли в ее клетушку. Запасной ошейник и намордник висели на гвозде. Девочка приготовила их еще утром, все ждала, когда Еланин появится.
— Вот так нужно, — показала она на Ромуле, как надевать намордник.
Громадный дог с готовностью подставил морду. Намордник был тесен ему, но пес изо всех сил старался — пихал в него свой нос, помогая хозяйке. Лишний раз он напомнил Еланину: нелегкая задача предстоит тому. Тунгир ведь не станет помогать, совать нос в намордник, как Ромул.
— Собрались лететь? — спросил он.
— Чтобы я в другой раз с этими обормотами куда-нибудь…
От ее вчерашнего настроения не осталось и следа. Девочка была заряжена нетерпением — рвалась в свое будущее, в завтра. Наверное, прошедшей ночью она вдосталь наревелась в подушку, пролила месячный лимит слез, все передумала, многое пересказала своему верному Ромулу. Сейчас ей нужен был собеседник, вернее, слушатель. Еланин подвернулся кстати.
— С утра ершились — мстить хотели за вчерашнее. Идите, говорю, никто не держит. Краше еще вернетесь. Гринька баламутил. Его, видите ли, никогда не били. Не били, так будут бить. И этот сопляк туда же…
В ее путаном пересказе по обыкновению звучали посторонние голоса: то Гринькин, то Васин, то еще неведомо чей. Но Еланин уже привык к ее манере.
Прояснились вчерашние события. Перед закрытием буфета — Клавдия начала уже выпроваживать последних пьянчужек — нагрянули трое задир, покусанных Тунгиром. Они жаждали мщения, на всю округу кричали, что их обидели какие-то приезжие. И тут же обнаружили чужаков. Слово за слово — в ход пошли кулаки. Одна Клавдия не смогла бы их разнять. Туристам пришлось бы совсем худо, не подоспей милиционер.
И вот сегодня с утра парни вновь и вновь переживали вчерашнее событие — свой вчерашний позор, как считал Гринька.
Но мало-помалу страсти улеглись. К тому же стало известно, что их обидчики — буровики и канавщики из экспедиции — с первым же рейсом вертолета отправились на участок. Так что мстить было некому.
И Гриньке — зачинщику всего — нечего стало делать тут. Выяснилось, что он зря протирал свои заморские джинсы: Клавдия ждала другого.
По-доброму, можно было еще сходить в горы — взобраться хотя бы на ближний пик. Вообще — посмотреть на них, какие они вблизи…
Начали подбивать бабки и выяснили, что идти в поход не с чем, продуктов, какие у них остались, не хватит и на день. Можно бы закупить, но, во-первых, нечего — в сельмаге на полках одна бакалея, а во-вторых, не на что — денег только-только на обратные билеты. Так что у них и выбора не было.
— Прожить неделю рядом с горами… — невольно пожалел Еланин.
— Любовь! — Валины губы лишь чуточку дрогнули в иронической усмешке. — Гриньку приковало. А Вася что?.. Обезьяна. Чтобы походить на Гриньку, тоже влюбился.
Странной показалась Еланину внезапная трезвость Валиных слов и ее ироничность. Вчера ведь она совсем другими глазами смотрела на Гриньку — мучилась от ревности. А сегодня ее даже заносило. Вовсе не такой плохой парень этот Гринька — обыкновенный, таких много. Наверное, именно это ее и потрясло: разглядела, что обыкновенный. Как можно было увлечься таким! И весь жгучий яд своего первого разочарования она обрушила теперь на ни в чем не повинного парня. Еланину хотелось даже защитить его. Гринька как раз такой, каким его обязывает быть мода, — и одежда, и повадки соответствуют. Двадцать лет назад, во времена молодости Еланина, стандарт первого парня на деревне был другим.
Попутно девочка открыла ему секрет изготовления техасских джинсов из обычных польских или вьетнамских посредством аптекарской зелени и бритвенного лезвия. Сложней достать этикетку. Гриньке она попалась случайно. Сосед по квартире, пожилой мужчина, будучи в загранпоездке, обзавелся настоящими техасами — хороши копаться на огороде и в саду, сносу не будет. Однако надеть штаны с броской нашлепкой на заду постеснялся — в электричке просмеют: велел жене спороть.
Пока Еланин занимался геологическими делами, вот тут, рядом с ним, своим чередом текла чужая жизнь. Он там рассматривал и ощупывал керны, вынутые из скважин, а здесь происходили события и принимались решения, от которых может зависеть чье-то будущее. Хотя бы вот ее, Валино, будущее.
И так же по касательной затронула его жизнь встреча с Теплушиным и Семеновым. Сейчас оба они у себя на участке. Сегодня еще пообсуждают, побузотерят, а завтра к утру проспятся и впрягутся в привычную работу.
— Приходил сюда?.. — вспомнил он про Семенова, который обещал загладить свою вчерашнюю вину.
— Этот? — Валя скособочила плечи и состроила кислую мину, изобразив на лице полную безотрадность: Еланин безошибочно узнал Семенова.
— Он самый, — рассмеялся Еланин.
— Очень смешной дяденька. Про вас говорил: вы им задали жару — вызвали на дуэль, а они перетрусили.
Валя хотя и не спрашивала ни о чем Еланина, а только передавала то, что, видимо, говорил ей Семенов, но в ее интонациях звучал вопрос: так ли все было на самом деле. Вон как Валет все тут расписал.
— Не верь. Никого я не вызывал на дуэль, — открестился Еланин.
Теперь ему особенно смешным показалось собственное поведение. В самом деле, не хватало еще дуэлянтом прослыть в ее глазах.
— Он просто решил посмеяться надо мной.
— Нет, нет. Совсем даже не смеялся. Он очень про вас хорошо говорил.
Интересно, что он тут наплел? Послушать бы.
— Очень забавный он, — повторила Валя. — Ушел, потом снова вернулся. Говорит: вспомнил — вы наказали ему одеколон принести.
— Одеколон?
— Ну да. Вначале он все на эту бутылочку смотрел. На вашей тумбочке осталась — вы ее забыли.
— Ах, верно, — в самом деле вспомнил Еланин про одеколон, позабытый им. Ничего лучшего не нашел, чтобы опохмелиться…
Но выдавать Семенова он не стал.
Дог, давно разгадавший причину переполоха, суетливо топтался в закутке, пихал свою башку под руку хозяйке, требовал, чтобы погладила.
— Полетим вместе. Никто тебя не бросит, — утешила его Валя. — Он все понимает, — пояснила она Еланину.
«Чего уж тут не понять, — усмехнулся он. — Только взглянуть на тебя».
Валя сама сгорала от нетерпения. Будто не домой в привычную обстановку вернется сегодня, а полетит бог знает куда — в неведомое. Состояние, хорошо знакомое Еланину: с ним происходит то же самое каждую весну перед выездом в поле — будто он снаряжается в свою первую экспедицию. А в ее возрасте каждое завтра — новая экспедиция.
Валя в который раз уже перекладывала вещи в рюкзаке, уминала сверху коленом, не позволяя Еланину помочь ей. Что-то говорила ему. Озорно, жгуче сверкали ее глаза из-под волос, упавших на лицо.
«Куда только смотрят эти олухи? — подумал Еланин про Гриньку с Володей. — Мне бы двадцать годиков сбросить… Нет, нет! — охладил он себя. — Невозможно. Несбыточно!»
— Вы почему не слушаете! — возмутилась Валя. — Я ему толкую, толкую, а он где-то витает.
— Витаю, — повинился Еланин.
— Повторить, что ли? — рассмеялась она.
— Повтори.
— Говорю: не верю вам. Дяденька правду сказал — вы их на дуэль вызвали. На вас это похоже.
— Похоже! Почему? — растерялся он. — Это же глупость — дуэль.
— Вовсе не глупость.
— Нет, глупость.
И в какой уже раз подумал: «Веду себя с ней, как мальчишка, как ровня». Так у них повелось с первого знакомства.
— Вы какой-то… чудной, — без улыбки сказала Валя. — Вы хороший, — добавила, отчаянно покраснев, и заторопилась: — Я не это хотела. Вы… Вас считают чудаком. Вы как будто из другого времени. А по-моему… таким и надо быть.
Он и впрямь сознавал себя сейчас мальчишкой — подростком из своего невозвратного прошлого.
— Это я рядом с тобой становлюсь… Нет, — поправился он, — хочу быть хорошим. Лучше, чем есть.
Думал сказать в шутку — вышло серьезно. Почти как признание в любви. Как самое первое признание — робкое и недоговоренное.
В порт шли все вместе. Еланин хотел помочь Вале, взять у нее рюкзак, но она решительно запротестовала, даже рассердилась на него. Оба чувствовали: между ними возникло нечто, пока еще неопределимое, и отныне любой жест, любое слово будут иметь для них особый, тайный смысл. Парни торопились, им еще нужно было купить билеты. Громадина дог поначалу порывался завлечь Тунгира поиграть с ним, но тот сегодня не был расположен к баловству. Ни на шаг не отходил от Еланина. Предчувствие скорой перемены взвинтило его, сделало настороженным. И, чего с ним никогда не бывало, сам терся о ноги Еланина, выпрашивал ласку. Намордник и ошейник, лежащие в кармане куртки, не смущали его, хотя ременные концы выглядывали нарушу.
Но едва Еланин вынул ошейник — Тунгир отпрянул в сторону. Коричневые глаза сверкнули обиженно и укоризненно.
«Ладно. Еще не время», — подумал Еланин, пряча ошейник поглубже в карман.
Уже подходили к аэродрому, когда им встретилась связка оленей, недавно вышедшая с базы геологов. Завьюченные олени спускались с песчаного холма. Оленевод эвенк пешком сопровождал груженых оленей. Маршрут лежал через колхозную звероферму — дорога к ней вела из середины поселка.
Тунгир и Еланин остановились, оба охваченные одним порывом — пристроиться позади связки и шагать вслед за оленями по таежной тропе, которая ведет в горы. Олени шли вдоль поселковой улочки ровным и ходким шагом, слегка покачивая вьюками.
Замерли неподвижно и девочка с Ромулом. Морда дога выражала полное недоумение: он ведь и обычной коровы отродясь не видывал, истинное дитя двадцатого века. Посматривал на свою хозяйку: не последует ли какой приказ?
Тунгир рванулся было за оленями, но Еланин не тронулся с места — и пес возвратился.
Некоторое время Еланин колебался. Если сейчас он велит Тунгиру: следуй за связкой, там в горах, с геологами твое место, — тот поймет его. Должен понять. Но ведь и там, куда Еланин собирается увезти Тунгира, тоже будут горы и палатки. Это потом, уже зимой, она переберутся в город — в клетку на седьмом этаже.
Каюр, шедший в голове связки, достиг отворота. Пройдут еще сто метров — и не станет видно никаких следов людского жилья: одноэтажные дома поселка заслонит лес.
— До чего мне их жалко! — воскликнула девочка. — Они такие изящные, а на них эти безобразные мешки.
— Да их уж почти не осталось в экспедициях, вертолетами заменили. — В его словах невольно прозвучала грусть.
Валя поглядела на него долгим взглядом и со значением повторила:
— Жалко их… И потому жалко, что вертолетами заменят, — улыбнулась она.
Еланину вообразилось — он понял, что она хотела этим сказать: сколько бы ни красивы были олени, вертолеты практичней их. Практичней…
Почему обе они, и Валя, и Нина, сказали про него «человек из другого времени»?
В сущности они правы. Вот и сейчас он хочет невозможного — хочет заново пережить чувство первой влюбленности, вернуться в свое отрочество. Но ведь они имели в виду не это. Этого никто не мог знать.
Видимо, отвернув в проулок, каюр сел верхом — над жердяными пряслами возвышались острия оленьих рогов да голова в широкополом накомарнике.
Вдоль кривой улицы, кое-где вторгаясь в огороды, стремительно мчалась крылатая тень. Лишь теперь стал слышен гул мотора. Самолет просвистел почти над головами, еще немного проскользил в воздухе и, взвихривая пыль, побежал по летной полосе.
Неподалеку от места, где шла посадка, стоял вертолет. В него загружали партионный скарб. У вертолетчиков принято самим проверять, каким-будет общий вес на борту, сумеет ли их вертокрылая козявка взлететь. Бортмеханик на руках прикидывал громоздкие тюки. Что-то растолковывал, объяснял ему новый знакомый Еланина Володя Тарасов. Он руководил отправкой в отряды.
Провожать Клавдию пришла одна Уля. Грустными глазами смотрела на младшую сестру. Внезапность разлуки пугала ее, ей не нравилась поспешность, с какой Клавдия решала свою судьбу. Внешнее сходство между сестрами сейчас особенно было заметно: обе в одинаковых экспедиционных тужурках — на младшей тужурка поновее, не выгорела еще на солнце, обе повязаны одинаковыми пестрыми косынками. Но и различие тоже бросалось в глаза. Нетерпеливо, предчувствием близкого счастья и будущих тревог мерцали прищуренные глаза Клавдии. Непостижимая, таинственная сила этого внутреннего огня обжигала всякого мужчину, вызывала неосознанную ревность у женщин. Различие чувств, какие в эту минуту переживали сестры, более всего рознило их, делало таким несхожим выражение их лиц. Клавдия напрасно пыталась сделать вид, будто она слушает наставления старшей сестры — кивала и поддакивала ей, но даже и со стороны видно было: ни одно Улино слово не доходит до ее сознания, мысли ее витают бог знает где. Старшая сестра все как есть замечает и чувствует состояние младшей. Страшится за нее. Это ведь только для постороннего глаза Клавдия выглядит удалой и бесшабашной, умеющей постоять за себя, а Улю ей не провести. Она, старшая, может быть, вынянчившая Клавдию, как никто другой знает все ее слабости, знает, как просто ее обидеть.
Все это Еланин, по своему обыкновению, домыслил, досочинил. На самом деле он ничего не знает о жизни сестер (приходилось ли старшей пестовать младшую?) и о чувствах, какие они переживают сейчас, мог лишь гадать. Ему показалось странным, что провожать Клавдию не пришел никто, кроме Ули, и он заключил — сестры живут одни, без родителей, возможно, сироты…
Несколько раз, и все бегом, торопясь, появлялся и тут же исчезал буровой мастер Гоша. Он весь сияет изнутри, весь взвинчен и непривычно рассеян. Легко догадаться, что это он лишь сегодня суетливый и дерганый — обычно ведет себя иначе. А то бы не был хорошим мастером.
Немного поодаль в тени сараюшки приткнулся партионный «газик». Водитель ждет, когда отправят вертолет и можно будет возвратиться на камеральную базу. Подле машины крутится востроглазая плановичка. И вовсе не оттого она нервничает, что ей не терпится поскорей к своему арифмометру и счетам, — другие страсти будоражат ее. Исподтишка кидает она ревнивые взгляды на свою удачливую соперницу: хочет понять, чем же та пленила Гошу и почему это у других женатых мужиков от одного Клавкиного взгляда кружатся головы? Что они в ней такого особенного видят?
Неизвестно, приходит ли плановичке другое на ум: чем же таким ее саму приворожил Гоша? Это ведь тоже загадка.
Улыбающаяся, стремительная, примчалась на аэродром Женя. Она только-только разделалась с делами, которые держали ее в камералке: нужно было получить планшеты, познакомиться с новыми материалами по геологии.
— Боялась — не поспею к самолету, — сказала она.
Короткие пряди волос на ее висках чуть взмокли — наверное, всю дорогу от камералки до аэродрома бежала.
Ненадолго оставил вертолетчиков и Володя, подошел проститься с Еланиным.
Всего лишь несколько часов прошло, как он познакомился с молодоженами. Ничего не знает о них, кроме того, что они геологи. И они о нем ничего не знают. А как будто уже и сроднились, и расставаться жаль. Все-таки хорошо, что он выбрал геологию: тех, кто увлечен ею, она и верно роднит.
Осталось последнее: надеть на Тунгира ошейник и намордник. Еланин нарочно откладывал это на последний момент, не хотел неволить собаку раньше времени. Надеть — и сразу в самолет.
— Тунгир, — подозвал он.
Пес тотчас подбежал. Он был взвинчен и нервен. Обычно не склонный к неясностям, запрыгнул передними лапами Еланину на плечи.
— Вот и чудесно! — обрадовался тот, восприняв это как добрый знак: Тунгир доверяет ему и не станет противиться.
Но, едва он вытащил из кармана приготовленный поводок с ошейником и намордник, коричневые глаза Тунгира вспыхнули, непримиримый, бунтарский огонь зажегся в них. Пес отпрянул в сторону, шерсть у него на загривке поднялась дыбом.
— Тунгир, Тунгир, — упавшим голосом подзывал Еланин, отлично сознавая, что его затея провалилась.
Он был в полной растерянности. В песьих глазах ему почудилась немая укоризна: «Уж от тебя-то я не ожидал этого!»
Теперь поздно было менять тактику, заманивать Тунгира в самолет обманом.
Валя и Ромул сочувственно смотрели на них из раскрытой двери самолета. Морду дога украшал кожаный наряд весь в сверкающих металлических заклепках. Намордник сидел на нем привычно и ничуть не стеснял его. Чьи-то лица приникли к иллюминаторам — не различить чьи.
Женя и Володя тоже ничем не могли помочь Еланину.
— Этого дикошарого весной буровики прикармливали, хотели в горы на участок взять, а в вертолет не смогли заманить. Сбрую не дал на себя надеть. Хочет прожить без намордника, — в утешение Еланину сказала Женя.
Он немного еще помедлил, перебирая в пальцах гибкие ремни, из которых был сплетен собачий намордник.
— Лови, — метнул его в руки Вале.
Дог вскинул голову, проследил, как ремни, расправившись в воздухе, точно угадали в подставленные руки его хозяйки.
— Твоя взяла — живи на воле, — сказал Еланин Тунгиру и показал, что руки его теперь пусты.
Кобель, не раздумывая, подбежал к нему.
— Умница! — восхитилась Женя. — Сразу все понял.
— Как же так, брат?.. В самолет иначе нельзя — положено в наморднике, — говорил Еланин, вовсе не сознавая сейчас, способен ли Тунгир понять его слова.
Пес глядел ему в лицо, собачьи глаза были полны скорби. Тунгир сознавал одно: настала пора расставаться, люди всегда куда-то стремятся, не живут на одном месте.
Еланину не хотелось, чтобы со стороны глазели на то, как он расстается с собакой, многим это покажется смешным. Но ничего не поделаешь, пришлось прощаться на виду. Тунгир облизал ему щеки и шею. Он тихо-тихо поскуливал, как при их первом свидании после семилетней разлуки. Руки Еланина касались собачьих боков, загривка, груди, сквозь тугую шерсть ощущали упругость напряженных мускулов.
— Заходите! Двери буду закрывать, — поторопил бортмеханик.
Еланин пожал протянутые ему руки, последний раз взглянул в молодое бородатое лицо Володи, ощутил приветливость Жениной улыбки. Бортмеханик убрал уже приставную лестницу — подал Еланину руку, помог заскочить в самолет. Люк позади него закрылся.
— Сюда, — позвала его Валя: она приберегла ему место возле иллюминатора.
Самолет был грузо-пассажирский, откидные металлические сиденья располагались вдоль обоих бортов, как в старых трамваях. Еланин, оттеснив дога, прильнул к окошку.
Медленно катились по травянистому полю мимо вертолета. Последний раз перед ним мелькнуло лицо Клавдии, ее влекущая колдовская улыбка и таинственно мерцающие прищуренные глаза. Рядом с нею — озабоченное, грустное лицо старшей сестры Ули. И неподалеку от них — белозубо сияющее улыбкой лицо бурового мастера.
Простая и ясная мысль пришла Еланину: это ведь только он думает, будто Тунгиру лучше доживать свой век в сытости — сам пес предпочел остаться вольным. И сколько таких просчетов делают люди, даже когда они искренне хотят добра другим, но исходят лишь из своих представлений о добре?
Пока самолет выруливал на старт, Тунгир неотступно сопровождал их, держась немного в стороне. Трижды взвыли двигатели, самолет рванулся и побежал. На мгновение сила инерции оттолкнула Еланина от иллюминатора. Он ухватился за какой-то металлический выступ и возвратился на прежнее место. Тунгир, высунув язык, во всю прыть мчался обочь взлетной полосы. Хлесткий ветер от винтов порывами струился по его шерсти, мелким речным песком пылил ему в глаза.
Земля внезапно провалилась, ухнула вниз. Жердяная нить изгороди осталась позади. Острия сухостоин мелькнули под самым фюзеляжем. Легли на одно крыло — земля качнулась, вдруг оказалась прямо напротив окошка, сосны, росшие на ней, стали не вертикальными, а повалились набок. Самолет выправился, и все возвратилось на свои места. Полоса соснового леса темно-зеленой рекой змеилась посреди лиственничного редколесья.
Еланин потерял Тунгира из виду и долго не находил его. Наконец увидал — темный шар, меченный белым пятном. Шар катился через летное поле наискосок — Тунгир хотел настичь только что пробежавшую здесь крылатую тень. Игрушечный вертолет стоял на прежнем месте, возле него несколько человек, запрокинув головы, глядели вслед пролетевшему самолету. Еще двое приближались к стоянке вертолета. Еланину почудилось, будто он различил трепетный свет голубой ленты за спиной одного из них.
Высота немного увеличилась, и теперь сверху одновременно можно было видеть и базу геологов, и Давачан, вытянутый вдоль реки, и тропы, идущие из поселка в горы… На одной из них Еланин по тени увидал связку оленей, трусцой бегущих через марь. Хорошо выделялась белая точка — широкополый накомарник на голове каюра.
Горизонт все раздвигался и раздвигался — за каменной стеной ближнего хребта открылись другие вершины, обнажились отвесные пропасти ущелий и горных цирков…
Сделали еще один круг, опять прошли над Давачаном и аэродромом. В этот раз Еланин уже не мог отыскать Тунгира. Он лишь знал, что где-то там внизу взад и вперед носится черный клубок с белой отметиной в напрасной погоне за промелькнувшей тенью.
Чтобы не выставлять много часовых, заняли два крайних дома. Пока разгружали машины, связистки приготовили ужин — скороварку из сухарей и консервов. Хозяйка перебралась в боковушку, отделенную от остальной избы русской печью и ситцевой занавеской. Солдаты помогли ей перетащить громоздкую кровать. Матрац заменяла солома, от давности перемятая в труху. На кровати вместе с женщиной гнездились трое пацанов. Они так и не пробудились, несмотря на суматоху и гам. И только запах горячей пищи поднял их. Мальчик постарше и бойчее других прильнул к прорехе в пологе и смотрел, как женщина в солдатской одежде разливала суп. Связистка увидела его и налила им на троих полный котелок.
Ночь лейтенант Копылов прокрутился с боку на бок, спал урывками. Назавтра ему поручили боевое задание. Впрочем, «боевое» — это только так говорилось, чего уж там боевого: таскаться из избы в избу, уговаривать женщин идти на аэродром распихивать снег. Силами одних солдат летную полосу не расчистить к сроку.
Да и часть, где он служил, не боевая — батальон аэродромного обслуживания, сокращенно — БАО.
Новая, еще не перешитая, солдатская шинель служила Копылову постелью — тюфяком и одеялом одновременно.
Еще не светало, когда Сидельников и Копылов вышли из теплой избы. Стало даже темнее, чем ночью: зашла луна. Деревню поделили пополам: Сидельникову — правый порядок, Копылову — левый.
Плотная чернота опустилась на самые крыши. Дым из печных труб едва угадывался. Окна домов пламенели изнутри, в пещерной глубине огромных — в пол-избы — печей пластали поленья. Запах печеной картошки расползался по улице.
Копылов так и не нашарил в сенях дверную ручку. Наудачу потянул на себя обрывок рогожной мешковины — дверь распахнулась.
— Можно к вам? — громко спросил он, перешагивая порог.
Женщина, стоявшая возле печи, повернулась на голос. Ослепленная печным заревом, она не видела, кто вошел. Жар от печи нажег ее лицо.
Разило прелым духом и псиной. Половина избы, по низу перегороженная плахами, засыпана была картошкой. На лавке, под окном, свесив ноги не до полу, сидела девочка лет шести. Услыхав голос чужого человека, она перепугалась, изловила за шею длинноногого неокрепшего теленка. Он пятился от нее, норовя высвободиться, но детские руки держали цепко.
— Ну, молодая, встречай гостя! — бодро проговорил Копылов заранее припасенную фразу. — Стол накрывать не нужно: гость сытый. Одевайтесь, пойдем аэродром от снега расчищать.
Не закончив еще говорить, понял: слова, сказанные им, прозвучали фальшиво, не натурально — вовсе он не умел быть развязным.
Женщина прислонила ухват к печи и, щурясь, но все еще не разглядев Копылова, смотрела в затененную половину избы. Лейтенант шагнул от двери, свет из печки упал на его погоны.
— Здравствуйте! — женщина торопливо и неловко поклонилась ему. — Сесть вот у нас не на что — разве на лавку?
— Чего же вы испугались? Не фашист — свой, — сказал он с досадой. — Место под аэродром выбрали возле деревни, нужно летное поле расчищать: завтра самолеты начнут садиться.
— Да разве ж я против, — заторопилась женщина, навряд ли толком разобрав, про какой такой аэродром идет речь, поняла одно только: офицер пришел звать ее из дому на работу. — Так вот они, — показала на девочку с теленком, — за ними кто доглядит?
Копылов хотел сказать, что за один день с теленком беды не случится, а девочку можно отвести к чьей-нибудь бабке, но бычок как раз начал прудить. Тонкая струйка шумно била в утоптанный земляной пол.
— Вот ведь удумал, паршивец.
Телок кончил мочиться, переступил копытцами через лужу.
— Отведите девочку к соседям…
Женщина молча глядела в угол.
— Ладно уж, — решила она. — Глашка, соседская девка, присмотрит. Только вот чугун направлю: Гланьке не под силу — за ней самой догляд нужен.
— Вот и порядок! — Копылов обрадовался, что так скоро уговорил женщину, ему хотелось сказать ей что-нибудь отрадное, напомнить, что самое худшее позади — фрицев прогнали. Он не знал только, с чего начать.
— С хозяйством одна управляетесь?
— Одна маюсь. Мужик, не знаю, и жив ли.
— До войны хорошо жили?
— Как же, — сразу согласилась она, — последний год по тридцать копеек на трудодень пришлось.
— По тридцать копеек!
— Много не скажешь, — признала женщина, верно поняв его восклицание. — Так ведь и тридцать копеек в грязи не валяются. Без них ни соли, ни спичек. По загнетам угли храним, друг к дружке за огнем бегаем. В ваших-то местах, откуда родом, больше на трудодень приходилось?
— Н-не знаю. Я в деревне не жил. Немцы у вас были? — перевел он разговор на другое.
— Стоять не стояли, а приезжали на машинах два раза.
— Грабили?
— Яички, сколько было, забрали, да петуха пристрелил один косоротый. Больше не нашли чего взять. У нас, по совести сказать, цыганам и тем нечего украсть.
Копылов вспомнил про свое второе задание.
— Можно тут найти женщину, у нас в столовой работать?
— Надолго или пока здесь стоять будете?
— Насовсем. В штат зачислим вольнонаемной, на довольствие поставим и обмундирование дадим, только без погон.
— Трудно такую найти… Если бы на месте… Бабы все детные, да и побоятся.
— Чего же бояться?
— Да уж так, привыкли бояться. От места страшно отрываться: дальше соседнего села редко кто был, а тут, вовсе уехать.
Во втором доме печь не топилась, было тихо и холодно. Копылов решил уже, что попал в нежилую избу, когда у стены послышался шорох. Щелкнул зажигалкой. Из-под лохмотин, скученных в углу, на соломе высвободилась стариковская голова, по-бабьи подвязанная платком — не будь редкой бороденки можно было посчитать за старуху. Дед с тупым безразличием глянул на огонек и снова нырнул под ватники.
Скрипнула дверь — вошла женщина с охапкой поленьев, громыхнула дрова на пол у печки. Устало, трудно дыши, села на скамью.
Копылов начал было объяснять, что нужно от нее, но женщина не дала ему кончить.
— Там написано, — показала она рукой на окна. — Иди, иди! Нельзя к нам. — Она произнесла это таким тоном, что он сразу поверил.
В темноте едва разглядел нацарапанное мелом на ставне короткое слово: «тиф». Потом уже, прежде чем заходить в избу, смотрел на ставни. Еще несколько домов были помечены мелом — тиф!
Он обошел все дома до края деревни и возвращался в штаб. Окна, озаренные пламенем печей, выделялись уже не так сильно — светало. Дым стлался по низу. Старенький «ЗИС-5», всхлипывая разношенным кузовом, катился посередине улицы, громыхая рессорами на отвердевших рытвинах, изредка останавливался. Женщины, подсаживая друг дружку, карабкались в кузов. Сидельников высовывался из кабины, озорно подбадривал их. Редкая отвечала ему.
У старшего лейтенанта Сидельникова вовсе не фронтовая должность — он начальник КЭЧ — квартирно-эксплуатационной части. В батальон он попал еще под Сталинградом. Его рассказы о том времени поражают Копылова: из всей зимней кампании сорок второго — сорок третьего года Сидельников запомнил одну туляремию — в БАО тогда чуть ли не каждый переболел ею. Сидельников рассказывал про болезнь так, будто под Сталинградом ничего, кроме эпидемии, и не было. Он искренне убежден, что Копылову повезло: в БАО попадают удачливые, как-никак второй эшелон.
— Эй, командир, к нам почему не завертываешь? — окликнули Копылова из сумрака. Женский голос был неожиданно бодрым и звонким.
На пустыре нечетко маячили две фигуры. Когда подошел ближе, одна из них обернулась остовом печной трубы, вторая — обгоревшим дверным косяком. Женщину заметил, когда та вторично подала голос. Сидя на корточках в бывшем подполье посреди пепелища, она саперной лопаткой разгребала золу, отыскивала не совсем обугленные картофелины, кидала в ведро. Мерзлая картошка стучала, как галька. Женщина наполнила ведро и распрямилась. Одета она в затасканный полушубок с ременной опояской вокруг талии.
— Нас почему обходишь? — снова спросила она. — Всех на подмогу зовете, а мы не в счет.
— Это ваш дом?
— Был. Зажигалка упала — сами едва повыскакивали. Из всей деревни одни пострадали. — В голосе ни сожаления, ни обиды.
— Где теперь живете?
— А и то занятно. Только не живем — перебиваемся. Идем — поглядишь.
Легко выпрыгнула из ямы, варежками отряхнула с полушубка грязный снег. Из-под платка сверкнула любопытным взглядом. Подхватила ведро с картошкой и крупно зашагала к сараюшке в глубине двора. Копылов направился следом.
Из жердяной крыши сарайчика торчала железная труба. Дым прижимало книзу, он скатывался по настилу крыши на землю. Стены сарая утеплены: почти на метр от земли закиданы свежим навозом.
— Входи, не робей, — пригласила женщина, ногой отворяя дверь.
Свет выбивался из отверстий, продырявленных гвоздем в печной дверце. Тускло серело продолговатое на ширину бревна единственное оконце. Кто-то невидимый сипло и молчаливо дышал. Присмотревшись, Копылов разглядел старуху, совсем тощую, будто из одних костей собранную кое-как. Она дремала, сидя на низкой чурке спиной к печке. Возле подола старухиной юбки ползал карапуз.
— Тут и живем, — громко объявила молодая. — Нравится, нет?
— Почему не поселитесь к кому-нибудь? Пустили бы.
— Вызимуем. До весны дотянуть, не околеть — там веселее пойдет. Тут какой-никакой угол, сама себе хозяйка, а в чужом доме на приступочке будешь. В других деревнях не так еще мыкаются: Котловичи вон — от нас семь верст — под корень немцы спалили. А живут. Куда деваться?
— Натерпелись, выходит, от фрицев, а не видно, чтобы своим радовались.
— Да уж добра от немцев не много видали. А своим, отчего ж не радовались? Радовались. Когда первых увидели, обнимали и целовались. Да сколько можно радоваться? Жить надо. — Женщина открыла дверцу печки, подпалила лучину и воткнула ее в паз между бревнами. — Садись, — показала на свободный чурбак. — Стоишь-то впригиб.
Раскинув полы шинели, Копылов сел на полено.
Голозадый ползунок тянулся ладошкой к пышущему раскаленному боку печки. Старуха молчаливо оттаскивала его за рубашонку. Молодуха вывалила картошку из ведра в угол — там уже дымилась прелым духом ссыпанная прежде.
— Нам в офицерскую столовую нужен помощник повара, — сказал Копылов, решив про себя, что на этот раз угадал: нашел что нужно. — Работа, правда, не легкая, особенно вначале: придется в солдатской кухне помогать.
— Работой не напугаешь. Да не смотри на меня так, мама, — рассердилась она вдруг на старуху. — Не чужие, свои зовут.
Бабка не проронила ни слова, только поглядывала на них попеременно.
— Вы разве против? — спросил лейтенант у старухи.
— Ни-ни. Ее это дело, не мое.
— Сама сыта буду, и Ванятка прокормится возле. Много ли ему? — не объест, — вслух рассуждала женщина. — А до урожая, как ни исхитряйся, не протянем. Картошка-то, вот и вся. Лучше столовой ничего не придумаешь. Свекровка это, — прибавила она, поясняя Копылову.
Лейтенант глядел на пацана, только теперь уяснив роль этого крохотного человечка. Сразу он не подумал: куда же его? — и теперь не знал, как еще посмотрит начальник штаба, если он самовольно примет детную женщину. Но идти на попятный не захотел — будь что будет.
— Значит, договорились. А то мне все твердят одно: «Не пойдет никто: боятся».
— Это верно — боятся.
— Чего же им бояться?
— Привыкли.
— Опять привыкли. Ты почему не привыкла?
— Не я одна, поискать — найдутся. Так вот, не захотела бояться. А другим бояться привычнее: спросу с себя меньше.
Женщину звали Катериной Коноплянской. Она была здешней уроженкой, лет ей было столько же, сколько Копылову. Всему этому приходилось верить на слово: никаких документов у нее не было. Для начала Коноплянскую определили в солдатскую столовую помогать на кухне дежурным. К продуктам не допустили, пока медкомиссию не прошла. Но и черной работы хватало: дрова колоть, воду из колодца носить, котлы после каши отчищать…
За день Копылов несколько раз встретился с нею мимоходом.
— Заходи вечером, вдвоем поскучаем, — сказала она, столкнувшись с ним на крыльце, и проплыла мимо, рассчитанным движением направляя коромысло в приотворенную дверь.
«На нее гимнастерку с юбкой да сапоги по ноге — фигура не хуже, чем у Шурочки Чабанец из санчасти», — подумал он.
Копылов всего два месяца назад прибыл в БАО. Все, что было в его жизни до этого, уместилось в нескольких строчках на листке из ученической тетради — «Автобиография лейтенанта Копылова Федора Сергеевича».
До войны — школа, зимой сорок первого — сорок второго — пехотно-стрелковое училище. Потом два месяца в топких болотах за Сухиничами наживал чирьи. Осколок немецкой мины спас его от бронхита и фурункулов. В госпитале рана заросла, и его отправили в запасной полк; оттуда он попал на спецкурсы. И вот, назначен помощником начальника штаба — попросту, шифровальщиком.
К своим обязанностям пока не приступал: не получил еще документов и занимался чем придется. Особенностей службы вспомогательного батальона он не знал, поэтому на новый аэродром его отправили старшим комендатуры — выполнять общее руководство, а точнее, составлять ежедневные сводки и помогать другим офицерам, у которых дел было невпроворот.
Он испытывал чувство неловкости из-за того, что ему совсем почти здоровому — полученные раны давно зарубцевались — приходилось заниматься несерьезным делом. Так, по крайней мере, он сам считал. И к тому же ничуть не опасным, особенно в сравнении с тем, что выпало ему пережить на передовой, когда он командовал пехотным взводом. Там он едва ли не ежеминутно рисковал жизнью. Достаточно было после первого же боя взглянуть на его шинель и каску. Копылову тогда и самому не верилось, что грубая вмятина на правой стороне каски — след пули, ударившей рикошетом. Он и не заметил. А полу его новой шинели продырявили минные осколки. Странно, что ни один из них не задел его. Два месяца снаряды, мины и пули щадили Федора. Он уже начал было склоняться к суеверию: не заворожен ли он от них, но скоро убедился: не заворожен. А здесь, в аэродромном батальоне, редко когда услышишь орудийный залп. Да и то чаще это свои же зенитки лупят по немецким бомбардировщикам.
Федор дотемна засиделся в штабе. Место для временного аэродрома выбрали неудачно: не было хороших подъездных путей, да и жилья не хватало в деревне, чтобы разместить все службы БАО и авиаполк. Плюс к этому часть изб нуждалась в санобработке, а больных не всех еще эвакуировали в госпиталь. Про все это он составил подробное донесение на имя командира и начальника штаба.
Квартиру себе он занял наискосок от временного штаба — там нашлась свободная клетушка за дощатой переборкой. Ложиться спать еще рано, и он решил пойти к Катерине — сама приглашала.
В ночи Катеринина сараюшка выдавала себя мощным гудением растопленной печи. Открыл скрипучую дверь, обитую изнутри соломенным матом, и шагнул в чадную полутемь.
— Вечер добрый.
Никто не отозвался ему. Старуха дремала, сидя на прежнем месте, где он застал ее утром.
— Умаялась, — встрепенулась она, показав в темный угол, где была постель.
— А я вам лампу принес, — объяснил он, вынимая из кармана шинели самодельную коптилку из снарядной гильзы, заправленную соляркой. От зажигалка подпалил фитиль, копоть потянулась к потолку.
Катерина, подобрав колени к груди, лежала лицом к стене, мальчик спал, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. Женщина услыхала чужой голос и села на постели, поправляя вскудлаченные волосы.
— Не разберу, что стряслось: остыла, что ли? — подавляя зевоту, сказала она.
— Работа тяжелая, — посочувствовал лейтенант.
«Черт меня дернул притащиться!» — подумал он про себя.
— Лампу вот принес, — вторично сказал он. — Все лучше лучины. Когда фитиль обгорит, меньше станет коптить.
— Экая невидаль: работа. А то до вашей столовой отдыхала? Остыла! — Катерина храбрилась, но вид у нее был измотанный, глаза туманились безразличием ко всему на свете.
Такой взгляд он уже видел утром на лице тифозного старика.
— Да у тебя тиф! — догадался он, пугаясь: вдруг почудилось, что у него самого насекомые уже зудят под гимнастеркой — весь день шатался по домам, могли заползти.
— Тиф?! — обиделась Катерина, и глаза ее блеснули осмысленно. — Типун на язык. Остыла! С жару на холод помоталась целый день — и остыла. А то придумал: тиф!
Но как она ни храбрилась, вялые и сонные жесты выдавали серьезную болезнь. Он был убежден — тиф.
— Выздоравливай, — кинул он через плечо и, уже выйдя из жердяной хижины, краем глаз поймал, как женщина снова ткнулась лицом в постель, прежде даже, чем за гостем захлопнулась дверь.
Из синей тьмы черным призраком выступала кирпичная труба на пепелище. Позади, в Катерининой халупе, гудела железная печь, сильная тяга вышвыривала в небо россыпь мгновенно гаснущих искр. Притихшие дома разбрелись вдоль улицы, придавленные тишиной и необъятностью зимней ночи.
Старший лейтенант медслужбы Синьков с амбулаторией расположился в доме на краю. Все, прежние запахи в избе были вытравлены йодом и карболкой. Синьков разутый, но в одежде лежал на кровати поверх армейского одеяла и при свече перелистывал трофейный немецкий журнал с фотографиями манекенщиц.
— Обоим нам вломят по выговору: нельзя было принимать ее без осмотра, — спокойно рассудил он, выслушав Копылова, бросил журнал и стал обуваться.
Копылов привел его на место, но сам не стал заходить в лачугу.
— Пользы там от меня никакой — нужен врач.
Назавтра Коноплянскую на попутной машине отвезли в госпиталь для тифозных. Копылов хотел наведаться в Катеринину избушку и временной своей властью переселить старуху вместе с пацаном к соседям: одна она и дров не наготовит. Из-за того, что он был знаком с Катериной, ему казалось, что доля ответственности за судьбу малыша ложилась и на него, как будто мало других помирало без его участия.
Времени заскочить к ним он так и не выбрал: получили приказ остановить все работы на аэродроме и перебазироваться в другое место. В суматохе Копылову стало не до Катерины, не до старухи с пацаном.
Вспомнил про них, когда выехали из деревни. Разложив на коленях пятикилометровку, лейтенант сидел в кабине головной машины. До темноты нужно было успеть выбраться на шоссе. Колесили проселками через лес.
Внезапно из кустов по передней машине стеганула автоматная очередь — в Копылова угодили сразу две пули…
Из госпиталя его выписали в прежнюю часть. Добирался на попутных машинах. Давно началось летнее наступление, линия фронта перекинулась почти к границе. Фронтовые дороги жили суматошной, но по-своему упорядоченной жизнью. На контрольно-пропускных пунктах — КПП девчата-регулировщицы привычным взмахом флажка останавливали машины, требовали документы. Справка о ранении давала Копылову право на небольшой комфорт: регулировщицы старались посадить его в свободную кабину.
На КПП у пересечения дорог встретил офицера в летной форме, тот сказал ему, где размещен БАО. Оказалось совсем близко, меньше пяти километров. Федор хотел идти пешком, так ему не терпелось. Никаких причин спешить у него не было: он так мало пробыл в батальоне, что и друзей не успел завести. И все же единственное место, где его могли помнить, — БАО. Был, правда, еще родной дом, но он остался в таком далеком тылу, будто в навсегда ушедшем прошлом.
О возвращении домой можно было только мечтать, но мечтать становилось все труднее. Невозможно было представить себе, что многих ребят, с кем он мысленно встречался после войны, нет уже среди живых. Хорошо, хоть город не был у немцев и семья цела: кроме него на фронте некому быть.
Попутная машина скоро подвернулась. В село въехал, стоя в кузове. Деревня была побогаче тех, какие попадались зимой вдалеке от границы. Многие дома крыты железом, рядом с ними стояли, впрочем, избы под соломой. Грузовик, ухая в ямины, мотался в разношенной колее, из-под задних колес вылетали шматки спрессованной грязи.
Почти на середине деревни у пятистенного Дома под навесом крыльца стоял часовой. Копылов забарабанил в верх кабины, и шофер подвернул к обочине.
Его увидели из окон, и не успел Федор отряхнуться в застегнуть пуговицы на гимнастерке, из штаба выбежали все, кто там находился. Радистка с красной повязкой на рукаве — дежурная по штабу — улыбалась Копылову из двери. Но ее-то он и совсем не помнил.
На время он стал героем: как-никак раненых в БАО — раз, два и обчелся. Приятно было очутиться в центре внимания, но вместе с тем Копылов испытывал неловкость: в том, что случайные пули прошили ему плечо и руку, сам ничего героического не находил — могли и вовсе не затронуть.
Другое дело первое ранение, полученное в бою. Тем ранением можно было гордиться, тогда он схлопотал неслучайную пулю. Да и фрицам, кой-кому, надолго запомнится та стычка со взводом Копылова. Но женщины не разбирают этой разницы.
— Бледный как стена, — сказала про него штабная машинистка, скорей всего от избытка бабьей жалости, а не потому, что он в самом деле выглядел так уж скверно. — Поди, с утра ничего не ел?
Старший лейтенант Сидельников вызвался проводить до столовой.
— У нас не знаешь, где кухня, не найдешь — разве по запаху. В саду замаскировались — курорт. В дождь только плохо, брезенты натягиваем. — Сидельников вел его задами дворов, через огороды и сады. — Ну, да не засидимся долго — скоро через границу шарахнем, уже приказ получили: выдать офицерам новое обмундирование и яловые сапоги взамен кирзовых.
— При чем сапоги? — удивился Федор. — В кирзовых плохо наступаем?
— Не щеголять же по Европе в кирзухах.
Длинный стол из неструганых досок, накрытый клеенкой, и две скамьи вдоль него примостились в тени старой груши. Невдалеке — колодезный журавль, по другую сторону оврага среди поля виднелись немного деревьев и соломенная крыша одинокого хутора. Запах тушенки и комбижира наносило от походной кухни.
Повариха тетя Тося, узнав Копылова, всплеснула руками — и в слезы. Она была по-бабьи чувствительна, в ее крупном рыхлом теле трепыхалось до невозможности доброе и жалостливое сердце. Сидельников, глядя на нее, хохотал. Тетя Тося смущалась, но унять слезы не могла.
Копылову разогрели остатки обеденного борща и поставили жарить котлеты. В миске почти на полпальца плавало жиру и томата. Поварское искусство тети Тоси было немудреным: в каждое блюдо по возможности больше жиру — теперь, во время наступления, частенько перепадало лишку сверх нормы. Копылов хлебал, разгоняя ложкой оранжевую приправу.
— Ну, питайся, — сказал начальник КЭЧ, — я в полк потопал.
Котлеты подала новая официантка. Когда ставила чашку на стол через его плечо, он повернулся — и узнал Катерину.
— Катя?!
— Вспомнил. Думала, забыл вовсе. — Она слегка улыбнулась ему и сразу ушла на кухню под брезентовый навес, загремела пустыми мисками, ополаскивая их в теплой воде и швыряя на стол. Копылов смотрел на ее наклоненную спину и руки с засученными по локти рукавами. Маломерка-халат позади был стянут тесемками, просвет между полами пришелся как раз на середину; защитное хэбэ гимнастерки припало к изгибу позвоночника. Копылов уже забыл почти, как выглядят женщины в гражданской одежде. Вспоминался только затасканный до дыр полушубок, в котором увидел Катерину первый раз.
Далекая нищая деревенька из дремотной глуши, заиндевелая в январской стуже, припомнилась отчетливо, будто все происходило вчера только, а не полгода назад. Выходит, Катерина выздоровела и ее зачислили в штат, хоть она и с младенцем. А Копылов тогда был уверен, что не увидит ее больше.
Тетя Тося терла глаза уголком фартука. Ей нужно было выплакаться досыта. Она, видно уж, и не знала, отчего плачет — вспомнила что-нибудь свое.
Катерина, бросив через плечо кухонное полотенце, подошла к столу.
— Поди, не ждал встретить, а то, скорее, забыл совсем? Мало ли баб видал за это время — в тылу их хватает.
— А я в тылу только сестер да нянь видел. А тебя не забыл. — Копылов старался угадать в полусерьезный, полушутливый тон, заданный ею. — Только, по-честному, не думал, что вернешься в часть.
— Взяла и вернулась. Куда было деваться? Дома одна печная труба да головешки.
— Квартируешь где?
— С Тосей вот вместе.
— Вечером в клубе танцы?
— Не кино, так танцы — нового не придумали. Да мы с Тосей не охотницы. А ты не позвать ли хочешь? Слышь, Тося, идем в клуб, кавалер сыскался.
— Придумаешь, — отмахнулась повариха и застеснялась, будто Копылов и впрямь звал ее. — Куда уж мне. Иди, управлюсь одна. Воды наносишь — и иди.
В клуб Копылов пришел не ради Катерины — он и позабыл про разговор с нею — ему хотелось увидеть Шуру Чабанец.
Младший лейтенант медицинской службы Александра Чабанец и не подозревала, как много места отводилось ей в воображении Копылова.
Он встретил ее в первые же сутки, как прибыл в часть, еще прошлой осенью.
БАО стоял тогда под Черниговом. Штаб занимал дом посредине села. Связная полуторка, расплескивая черноземные лывы, подкатила к воротам. Из кузова Копылов вылез вначале на подножку. Вокруг машинных колес медленно остывали грязевые волны. За три часа езды под въедливым дождем ветхая шинелька пропиталась водой, пудовой ношей оттягивала плечи. Сапоги с кирзовыми голенищами, протертыми на сгибах, и напрочь изношенными подошвами не годились и для хорошей погоды. Ноги у Копылова окоченели, он почти не чувствовал их и боялся, что не устоит, если прыгнет на землю. Ему не хотелось сразу идти в штаб, хорошо бы вначале привести себя в порядок. Он огляделся. Из-за низко плывущих туч, казалось, давно наступили сумерки, хотя время было обеденное. Кривая улочка терялась в туманной пелене. Тускло отсвечивающая жижа залила дорогу. В густом месиве по обочинам зияли глубокие следы, заполненные жирной грязью, будто нефтью. Пускаться самому на поиски незанятой хаты в селе, где разместилась воинская часть, — занятие безнадежное.
Пока Федор ковылял до штабного крыльца, немота в ногах прошла — в икрах закололи острые мурашки. Мельком он увидал, что из окон на него смотрят несколько человек. Должно быть, офицер связи успел сообщить, что привез нового помнача. Среди любопытных была одна женщина, скорее всего, штабная машинистка. Копылов с ужасом представил со стороны свою жалкую фигуру в солдатской шинельке третьего срока и продырявленных чеботах. Офицерское звание выдавали только погоны со звездочками. Лучше бы уж и не надевал их.
В санитарный поезд после ранения его доставили в одних бинтах и гипсе. Гимнастерку и брюки пришлось выбросить еще в санбате — они были изрешечены осколками. Спустя пять месяцев, когда он выписывался из госпиталя, ему подсунули латаное обмундирование, наново выстиранное и пропущенное через вошебойку. Большой беды в этом не было — ничего лучшего ему и не могли предложить. Плохо, что он не проверил запись в вещевом аттестате. Там почти все значилось как новое. Ни в запасном полку, ни на офицерских курсах, куда его направили на повышение, он так ничего и не добился.
Пока он обивал грязь с сапог и собирался с духом, чтобы войти в штаб, на ступеньки легкой иноходью вбежал младший лейтенант. Полы шинели, брошенной на плечи внакидку, развевались позади него. Под шинелью сиял новенький китель, сшитый по фигуре. Младший лейтенант дважды притопнул у порога — с надраенных до лакового блеска яловых сапог скатились последние грязевые брызги. Увидав в полумраке незнакомого офицера, он небрежно приложил руку к пилотке и скрылся за дверью.
Часовой вызвал дежурного, тот бегло глянул на документы Копылова и разрешил войти.
Начальник штаба, пожилой майор, выказал вежливую, но ложную попытку привстать, когда Копылов представился ему. Федор обратил внимание на складной стул, на котором сидел начальник штаба. Должно быть, стул был прочным — майора нельзя назвать щуплым или худощавым. Его широкое и рыхлое лицо светилось благодушнейшей улыбкой, в руках он держал исписанный листок из ученической тетради. Копылову стало неловко, что он помешал майору дочитать письмо.
— Приказ из РАБа[1] был, вас ждали. — Майор добродушно улыбнулся Федору. — Толком не представляю ваших обязанностей. Два года обходились без шифровальщика. Ну, обо всем завтра. Вижу, устали с дороги. Посыльный проводит на квартиру. Располагайтесь, осваивайтесь. Коновалов, проводите лейтенанта и помогите отнести вещи, — меняя радушные интонации голоса на командные, приказал он солдату, по-свойски сидевшему за одним из столов.
— Разрешите прежде сходить в ОВС[2]. — Копылов выразительно поднял ногу в рваном сапоге, заштопанном проволокой. — А помогать не нужно: все мои вещи на мне.
— Счастливый человек, — рассмеялся майор. — На войне лишних вещей лучше не иметь. Обременяют.
— Лучше для кого? — по-простецки, не соблюдая уставных правил, ввязался в их разговор младший лейтенант, с которым Копылов разминулся в сенях. — Только для посыльного: ему тяжести не тащить, — сам же пояснил он.
С проворностью, неожиданной для его грузного тела, начальник штаба выбежал из-за стола. Длинная и свободная гимнастерка мешковато висела на нем, из-под ремня выпирало круглое и отвислое брюшко. Он придирчивым взглядом окинул Копылова с головы до ног и вдруг напустился на младшего лейтенанта:
— Немедленно одеть лейтенанта, моего нового помощника. Выдать все, что положено. Вот вам начальник отдела вещевого снабжения, — пояснил он Копылову, показывая на младшего лейтенанта.
— Это и так видно, — похвастался тот, распахивая шинель и выставляя напоказ свой китель. — Всякий уважающий себя начальник ОВС прежде всего должен сам обмундироваться.
— Это ты умеешь — знаем, — перебил его майор. — Как же вы ехали в этакой рвани на открытой машине? — вновь повернулся он к Федору, всплескивая руками.
Теперь уже Копылов не смущался, что все, кто был в комнате, смотрели на него. Ему нравилась обстановка в штабе — ни капли чопорной официальности. Видимо, с этим майором Петровым можно будет ладить.
— Я почти год ничего не получал из обмундирования, — объяснил Копылов. — А то, что выдали в госпитале…
— В госпитале? Так вы уже и ранены. Когда же это вас успели? Я думал, вы к нам прямо из училища.
О госпитале Копылов упомянул без всякого расчета. Среди офицеров в запасном полку да и на курсах, где он был до этого, едва ли не каждый второй был ранен. Кого этим удивишь? Но он не представлял себе толком, что такое БАО — большинство офицеров прослужили здесь с начала войны и не были отмечены ни единой царапиной. Получалось, что Копылов был исключением. Таких, как он, попавших в БАО из других родов войск после ранения, было всего несколько человек.
Копылов сходил на вещевой склад. Посыльный помогал ему нести полученное обмундирование. Квартиру Федору отвели невдалеке от штаба.
— Хозяйка молодая, одинокая, как раз для тебя.
Посыльный показал большой палец и смачно прищелкнул языком.
Дверь в сени была заперта, но хозяйка находилась у соседей, увидела их, когда заходили во двор, и прибежала. Она проводила Копылова в отведенную ему комнату.
— Располагайтесь, отдыхайте. Мешать не буду. — Голос у нее был сочный и певучий.
Однако молодой Федору она не показалась.
«Нашел молодую, — подумал он, оставшись один, — да ей лет двадцать пять, не меньше».
Спустя два часа, переодетый во все новое, умытый и посвежевший, Копылов снова завернул в штаб.
Майор Петров, сидя за тем же столом, вслух читал полученное из дому письмо — дрожащими пальцами на отлете держал листок из школьной тетради в клеточку. Внук-второклассник наставлял дедушку крепче бить фашистов и скорее возвращаться домой, потому что «бабушка очень устала жить и боится не дождаться».
Все невольно улыбались. Голос у Петрова дрожал, его волнение передавалось остальным, и это создавало в штабе почти семейную обстановку. И только лицо и поза машинистки не соответствовали общему настроению. Обхватив руками стол, она щекою легла на машинку, словно та была подушкой, и смотрела на Петрова с кривою улыбкой. Похоже, что она подавляла в себе истерический смех — так внезапно и резко передергивалось ее лицо.
Оторвав от письма повлажневшие глаза, Петров не сразу заметил Копылова, а когда разглядел, негодующе замахал на него руками.
— Отправляйтесь на квартиру и отдыхайте! Чтобы я вас больше не видел сегодня.
Отдыхать Копылову не пришлось. Не успел он раздеться и лечь в постель, как его вызвали в штаб. Получили приказ срочно перебазироваться под Гомель. Город был освобожден несколькими днями раньше.
Петров распорядился, чтобы Копылову дали место в санитарной машине.
— Лейтенанту после госпиталя нельзя в открытом кузове.
Копылов хотел уточнить, что после госпиталя минул изрядный срок, но не стал: он ничего не имел против теплого места в крытой машине.
Санитарная полуторка была загружена имуществом амбулатории. Несколько человек уже расположились внутри фанерной будки. Копылов втиснулся к ним.
Машину кидало в ямы, волны жижи выхлестывались из-под колес, гулко стегали по тонкобедрым стенкам будки. Несмотря на тесноту и болтанку, Федор быстро заснул: перед этим он трое суток не был в тепле, добирался из Москвы в штаб воздушной армии в неотапливаемых товарняках, а то и вовсе на открытой платформе в обнимку с зачехленным орудием.
Вдруг остановились. Он открыл дверцу и выглянул наружу. Светало. Колонна грузовиков и бензовозов запрудила пустынную деревенскую улицу. Видимо, здесь недавно прошел бой, и немногие дома уцелели. Дым затухающих пожаров разносил запах гари. У дороги в грязь были натыканы короткие шестики с фанерной перекладиной. На всех написано одно слово: «Мины!» Покосившись, они неровно выстроились вдоль покинутого села, будто старые могильные кресты.
Среди попутчиков Копылова оказались четыре медички и военврач мужчина. Солдаты с заднего грузовика повыпрыгивали из кузова и, не решаясь отойти в сторону, где можно напороться на мину, мочились под колеса машины.
Федор, наступая в густое месиво унавоженной грязи, пробрался в сторону от колеи, чтобы увидеть, из-за чего задержка. На перекрестке улиц возле головной машины собрались старшие офицеры: командир БАО, замполит, начальник штаба, помкомбат. Капитан-пехотинец, обвешанный вокруг пояса гранатами, что-то объяснял им. Несколько солдат с автоматами на груди в замызганных плащ-накидках без особого интереса прислушивались к разговору. Командир БАО развернул карту, вместе с капитаном они склонились над нею. Как выяснилось позже, ехать прямо было нельзя: немцы перерезали дорогу в нескольких километрах за деревней — приходилось поворачивать в объезд.
Федор не заметил, как одна из медичек подошла к ному.
— А вы отчаянный, лейтенант, — услышал он. — Не боитесь подорваться?
Она ступала точно в его следы, ей приходилось высоко поднимать ноги.
— Здесь должны быть только противотанковые мины — под человеком они не взорвутся, — объяснил он, обернувшись на голос.
Только сейчас он разглядел ее. Разрумяненная от утренней свежести, она возбужденно глядела вокруг. Похоже было, что ее забавляло решительно все: она с одинаковым веселым выражением смотрела и на незнакомого нового лейтенанта, и на дотлевающие останки домов, и на грязь, медленно заполняющую следы от сапог… Развалины покинутой деревни, где ненадолго остановилась колонна, закутало ранним туманом, смешанным с дымом.
Перешитая по росту шинель делала фигуру медички подтянутой и опрятной, подчеркивала гибкость и прямизну стана. Кожаная портупея, вовсе не нужная ей (никакого оружия Шурочка на поясе не носила), служила лишь для щегольства. Военная форма, как это ни поразительно, красила многих женщин. Правда, лишь тех, которые были хорошо сложены и недурно выглядели и в обычных платьях. Но Федор не сознавал этого, уверен был, что лучшего наряда, чем офицерская форма, для Шурочки невозможно придумать.
Возможно, приведись Копылову встретить Шурочку в другой обстановке, он не был бы поражен так сильно, как тогда.
— По машинам! — прокричали команду.
Много часов еще колонна пробиралась по скверным дорогам. Рассвет никак не мог проникнуть внутрь через крохотное окошко, напрочь захлестанное грязью. В полутьме лицо Шуры едва угадывалось. Федор, не отрываясь, глядел на него. Лучше всего мечтается в пути, даже если ехать приходится в переполненной машине по тряскому проселку. Все, что придумывалось Копылову, все его фантазии были наивными и несбыточными — он и сам сознавал это, но настроиться иначе не мог.
Потом остановились посреди жилой деревни. Правда, и здесь под колесами колыхалась та же загустелая хлябь, но смотрелась деревня веселее: не виделось запустения, дома стояли целые, и изо всех труб кверху тянулись дымы. Бабы и ребятишки, приплюснувшись носами к окнам, глазели на приехавших солдат и офицеров.
…В том селе батальон простоял больше двух месяцев. С Шурой Копылов виделся редко, а проявить к ней интерес открыто, начать ухаживать за него у него не хватило решимости. Он подглядывал за ней издали, скрытно, как влюбленный шестиклассник. Штабная машинистка первая раскусила его тайну. Она же постаралась «открыть глаза» наивному лейтенанту и выложила Копылову все, что знала про Шуру Чабанец — вовсе даже не мало. Убедиться в правдивости слухов было нетрудно, кое о чем Копылов и сам догадывался.
И он возненавидел Шуру, будто она в самом деле была виновата, что оказалась совсем не такой, какой он мысленно представлял ее. Впрочем, это не мешало ему остаться влюбленным в нее, и бывали минуты, когда он решительно отвергал все сплетни про нее, готов был не верить ни одному худому слову.
Службу в БАО Копылов так и не смог до конца признать настоящей фронтовой службой. В стрелковой части бывало: отведут их роту с передовой на переформировку или отдых — всего-то на два-три километра, — а уже кажется в глубокий тыл попал. А какой там тыл? И разрывы, и стрельбу слышно, и из миномета обстреливают, а все равно — не передовая.
А БАО от передовой не в трех километрах — чаще в глубоком тылу, все тридцать, а то и пятьдесят. Да и занятие не настоящее, не боевое: не сами воюют — летные полки обслуживают. И отделы не боевые, а вспомогательные. Есть даже постоянно действующий клуб для пилотов и техников и штатная должность — начальник клуба. А при нем еще баянист и оформитель-художник.
Сейчас в летнюю пору клубом служил сарай. Под матицей на крючке висела мощная лампа с рефлектором. Свет от нее четким овалом бил книзу, даже воздух посредине сарая накалился. Зато по углам все пряталось в тени, а под крышей скопился купол из тьмы. В клубе собирались летчики и техники из авиаполка; из БАО приходили медички, девчата из роты связи, свободные от дежурства, да вольнонаемные из отделов. Больше было женщин из местных — вдовушек и солдаток.
Шура Чабанец танцевала с молоденьким летчиком-майором, едва ли года на три старше Копылова. Федор не один раз попался ей на глаза, но Шура то ли не заметила его, то ли не узнала. Когда он поздоровался с нею, она безразлично кивнула ему. Майор, хотя и не знал Копылова, снисходительно улыбнулся лейтенанту, как человек совершенно уверенный в своей удаче.
Про Катерину Копылов забыл, но она сама отыскала его. И он обрадовался ей; ему хоть стало с кем разговаривать и танцевать. Он был особенно внимателен к ней, словно бы в отместку Шуре Чабанец, хотя та и не замечала их обоих.
Старший лейтенант, начальник клуба, крутился в самой толчее. Он знаком решительно со всеми, едва успевал пожимать руки да справиться: «Як делы?» Быть веселым и улыбающимся давно стало его всегдашним и непременным свойством. Отчасти, правда, он и по натуре такой. У начклуба был единственный недостаток: он не терпел никаких внеплановых развлечений. Едва он замечал, что многие парочки начинают хорониться в темных закутках, как тотчас придумывал новую затею, в которой должны участвовать все.
— Хлопцы и гарни дивчины! — неприметный в толкотне начальник клуба надсаживал голос и хлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание.
На выручку ему подоспел баянист: подделываясь под украинский говор начальника, объявил:
— Слухайте, шо батька каже!
Начальник клуба взобрался на скамью.
— Слухайте мине…
Федор и Катерина приткнулись у стены недалеко от выхода. Рослый летчик пробивался к ним, издали подмигивая Катерине.
— Давно тебя не видно. Почему не приходила?
— Нужды не было, — оборвала его Катерина. — Пошли, — потянула Копылова за рукав к выходу.
Федор оглянулся, напоследок выхватил взглядом из гущи улыбающееся лицо летчика, недоуменно смотревшего вслед им.
— Игру теперь затеют с ремнем, — сказала Катерина, когда они вышли в темень.
— Кто этот капитан? — спросил Копылов.
— Из полка. Давно ко мне пристает. — В темноте Катерина поймала его за руку. — Пойдем на середину, иначе в грязи утонем.
Теплая ночь по краю неба играла зарницами. Нельзя было понять, настоящие это зарницы или сполохи от разрывов снарядов на передовой. Ни канонады, ни грома не доносилось.
Идти можно было только по колеям, продавленным колесами машин. Дорога виляла со стороны на сторону, обозначенная о боков увалами присохшей сверху грязи. Копылов шагал по одному колесному следу. Катерина — по другому. Летние деревенские запахи наполняли неподвижную темь. Даже на близком расстоянии фигура женщины растворялась в ночи, загадочным светлым пятном рисовалось неразличимое лицо.
— Обрадовалась я, как тебя увидела, — удивляясь сама себе, призналась Катерина. — Про меня никто не скажет: слезливая — не Тося. А ведь едва утерпела. Вот бы посмеялся, когда начали бы тебя поливать в два ручья. — Голос ее сделался глуше, ей приходилось смотреть под ноги: на перекрестке улиц горы грязи дыбились вдоль и поперек, их едва можно разглядеть. — А кто ты мне? Поди, и не вспомнил ни разу. А я потихоньку у кого только не выпытывала про тебя. Никто ничего сказать не мог: что с тобой? Жив ли? А кто ты мне? — опять задала она вопрос себе самой. — Видать, мне на роду написано убиваться по кому-нибудь. В деревне про меня говорили: бессердечная. Это, когда узнала, что мужика убили, на людях не ревела — ночью в подушку. А у нас принято на виду, чтобы все слышали. А я крепилась. Другие причитают, ровно своим криком меня стыдят. Плакать-то было по ком: в деревне, считай, через дом мужиков выбили, может, и больше — не все ведь еще и знают. Мне-то из десятых ушей пришло. Не знала и верить ли, да после — год ни весточки — поверила.
«Странно, с чего ради она так привязалась ко мне? — подумал он. — Ничего ведь между нами не было».
— Стой, кто идет?! — окрикнули их из темноты.
Сноп света пересек дорогу — черные тени отпечатались на смоляно поблескивающей жирной земле.
— Свои, — ответил Копылов. На миг увидел угол крыльца, яблоневый куст перед домом и затененную фигуру часового. Солдат узнал их и погасил фонарик. Плотная, почти ощутимая темнота стиснула их. Пришлось ждать, пока снова можно стало различать глубокие, точно рвы, промятины — следы автомобильных колес.
— Вот и прибились, — объявила Катерина, перешагивая через грязевый бугор.
Три низких окошка проемами синей стекольной глубины вдавались в бледную стену мазанки.
— Крайнее — наше, комната у нас на двоих с Тосей. — Катерина нашарила щеколду, открыла калитку.
В колесе над хатой зашевелились аисты, но быстро успокоились.
Копылов за руку остановил ее у распахнутой калитки. Катерина легонько подалась на него грудью, тепло дыша ему в щеку. Он обнял ее, сомкнув пальцы за ее спиною. Почувствовал, как упруго и сильно выгнулась она, наваливаясь плотной тяжестью на его руки. Крепче сдавил ее напружиненное тело.
За избой под черной массой вязов чуть светилась соломенная крыша сеновала. В обнимку они добрались до двери. Калитка с тихим бряком сама захлопнулась за ними.
Необмолоченные снопы хлеба навалены были у самого входа. Едва шагнув внутрь, они споткнулись и упали. Катерина рассмеялась, хотела встать. Он не дал ей подняться…
Катерина, сидя, причесывала волосы — после госпиталя они не отросли у нее даже до плеч. Ему не видно ни ее лица, ни двигающихся рук, и лишь по тихому шелесту да по тому, что она изредка задевала его локтем, он догадался, что она делает. Он лежал рядом на придавленных снопах. Хруст соломы под ним напоминал потрескивание поленьев в печи — тесная сараюшка, где зимой ютилась Катерина со свекровью и пацаном, наплыла в память из прошлого.
— Мальчонку с собой возишь или с бабкой оставила? — поинтересовался он.
— Твое ли это дело… — Катерина вдруг заплакала, ткнувшись горячим лицом ему в грудь.
Он растерялся, стал гладить вздрагивающие ее плечи.
— Не жалей, — Катерина сняла его руку. — Все-то время ждала, боялась: спросишь. Привыкать уже стала — разбередил. А не вспомнил, еще бы пуще измучила себя. Хотела, чтобы вспомнил, и боялась. Зимой, пока без памяти в заразном корпусе по койке металась, свекровь умерла. Сутки, может больше, прошли, когда соседи наведались — мальчонка окоченел. Морозы стояли — помнишь? — земля в огороде бухала по ночам, что лед на пруду.
В щель пробивался точечный свет яркой звезды и было видно, как на западе продолжают пыхать зарницы. Тусклый от печали голос Катерины звучал в темноте:
— В палате, только начала приходить в память, будто кто вслух скажи: Вани-то нету в живых — прозевала сына. Скрывали от меня вначале: «Хорошо ему, в другой палате он, нельзя к тебе: зараза». Только я не верила — сердцем знала правду. После уж, когда окрепла, все и рассказали, и письмо из деревни соседи написали.
Выздоровела — в госпитале бумагу дали: командировка, езжай, мол, в свою часть. А какая моя часть? Объяснили, как ехать. Подумала да и подалась. Куда еще было деваться? Боялась в село ехать: увижу погорелье, ткнусь лицом в головешки — да и не встану. Может, так бы и лучше. Подумаю, как он ползал там один да ревмя звал меня — и день что ночь кажется. Понимал ведь он уже все, только говорил еще плохо: мало слов знал.
…Приехала — мне тут говорят: «Ошибка вышла, отправляйся домой». Да после, не дождалась еще машины обратной, передумали: руки-то в столовую нужны были. Первые дни все тебя ждала, удивлялась — почему обедать не приходишь? Потом услыхала, что и тебя в тот раз ранило. Наревелась всласть.
— Обо мне-то чего плакать было?
— Не хотела рассказывать, знала: трудно поверить. Никто мы были друг дружке — о ком плакать? Только ведь для тебя это ничего не значит, а для меня один ты и остался, кто Ванятку-то, может быть, и не забыл еще. Из-за этого и ждала тебя. Ты, поди, не думал, что тебя ждут не дождутся?
Утро здесь и застало их, на раскиданных снопах. Солнце сквозь щели исполосовало пыльный духмяный воздух сарая. Ладонь Катерины лежала у него под щекой; он обнимал ее плечо, как подушку. Катерина того только и ждала, когда он проснется.
— Мне пора. Слышь: Тося грохочет ведрами у колодца — сердится. Идем, провожу, ляжешь на мою кровать — доспишь. А к завтраку разбужу.
Полусонный вошел в сени, в комнату, стянул сапоги — в упал в постель. Катерина закрыла его простыней от мух.
Днем Катерина приискала свободную комнату неподалеку от столовой, и они поселились вместе. В БАО и помимо них немало было таких же случайных временных семей. Хоть это и шло вразрез с дисциплиной в действующей армии и немало приказов-запретов спускалось сверху, командование никого не преследовало — в конце концов и сами они были люди. Домашний уют, налаженный Катериной, тем больше привлекал Копылова, что беспокойная кочевая обстановка как будто вовсе исключала тихие семейные радости. Не мимолетная, постоянная связь с женщиной прибавляла ему весу в собственных глазах. С Шурочкой он виделся редко и теперь ревновал ее меньше: сойдясь с Катериной, он как бы отомстил ей за все.
Война определенно близилась к концу. Время, когда можно будет снять погоны, казалось недалеким. Разговоры про это возникали сами собой.
— Хорошо бы весной кончилась. Все лето палец о палец не ударю. Выставлю койку на чердак — сутками буду лежать, голубей слушать. У нас прежде дикие жили. Боюсь, сожрали их за войну.
Он, правда, и сам не очень-то верил, что усидит на своем чердаке без дела — просто вспомнил про чердак и сказал про него.
— А осенью — в школу. Смешно, а придется: я десятый не кончил — один только месяц проучился. Пойду в вечернюю — не с пацанами же за парту садиться. — Федор усмехнулся, представив себя в одном классе с теми мальчишками, которые перед войной бегали в пятый класс. Мысленно он видел их такой же мелюзгой, как и тогда. — Десятый класс кончу — и в институт.
Они лежали на кровати. Катерина, слушая, ласково теребила его волосы.
— А у тебя?.. Сколько у тебя классов? — вдруг спохватился он, ему показалось странным, что она ни разу не заговаривала о себе — как она собирается жить после войны. — Сколько у тебя классов?
— Вроде семь. Правда, не помню, — сказала она серьезно, когда он рассмеялся. — По совести сказать: в голове осталось — и на два не наскребется. Известно, какая в деревне учеба: пока поросят да телка накормишь, корову подоишь да воды наносишь на утро — книжка из рук валится. Мне уж не об институтах думать. Дом вот одной не поставить — вернусь, приткнуться некуда.
— Постой, постой! Ты серьезно хочешь назад… туда, в деревню? У вас же там нищета.
— Это со стороны нищета. А мы привыкли. Куда мне еще?
— Можно к нам, — неуверенно подумал он вслух. — Правда, тесно, но вначале можно на кухне приткнуться — не привыкать. Потом что-нибудь придумаем. Не все же время худо будет.
Катерина запустила пальцы в его густые перекосмаченные волосы.
— И за то спасибо, хоть позвал. Только нету мне другого угла, кроме тех головешек. Другой раз бросила бы все — пешком ушла. Да и родителям твоим, думаешь, нужна я? Ждут они меня там такую, не дождутся. Мать, небось, подсмотрела тебе на свой выбор?..
— Какое мне дело, что там мать выбрала, — перебил он, озлившись на то, что Катерина угадала все точно, как есть: мать уже не в одном письме, будто бы между прочим, упоминала: «…Ты, наверно, забыл ее, Таню Чекалину, что на первом этаже живет. Она тремя классами младше тебя училась. А какая стала — загляденье. И серьезная, не балаболка, как другие теперь пошли, в педагогический поступила…» Писала и о том, что Таня влюбилась в него по фотографии и еще потому, что он воюет и дважды был ранен, и спросила его адрес — наверно, напишет.
— Да и сам ты другую захочешь — городскую, — сказала Катерина, косясь на него с настороженной улыбкой.
— Что ты мелешь? — он опять разозлился, что она почти разгадала его мысли: когда он про себя задумывался о послевоенной жизни, в мечтах каждый раз появлялась незнакомая девушка: возможно, та самая Таня Чекалина, про которую пишет мать — он представлял ее похожей на Шуру Чабанец. И только Катерине в его будущем не отводилось места. — Почему ты так думаешь? — спросил он.
— Так уж… Жизнь научила. Сам знаешь, какая нам цена — пепеже. И слово-то нашли: полевая походная жена — вроде вещи, надоела — бросил.
Он приподнялся на локте, чтобы видеть ее лицо. Катерина тихо улыбалась и словно не замечала его пристального изучающего взгляда. Узенькая щелка света сочилась сквозь ее прищуренные ресницы. Своим бедром он ощущал теплоту ее тела.
Больше разговоров о своем послевоенном будущем он с нею не затевал.
В штабе никого не интересовало, где и с кем проводит свободное время лейтенант Копылов — был бы на месте, когда нужен. И все же однажды начальнику штаба представился случай укорить своего помощника, напомнить ему про незаконную связь с Катериной. Так уж принято в армии, любую связь считать незаконной. И вовсе не потому, что командование заботилось о нравственности — оберегало дисциплину.
Незадолго перед этим Копылову прислали новый код связи с дивизией и на те случаи, когда батальон обслуживал не один, а сразу два-три аэродрома. Из роты связи выделили молоденького радиста. Парень оказался толковым: Копылов обучил его пользоваться шифром за один вечер. Сам хотел уже идти домой, когда из отдела технического снабжения принесли телеграмму: «Прибыла колонна Бутенко. Куда направить?» Старший лейтенант Бутенко был начальником автоколонны РАБа. Телеграмма была не спешной, и Федор поручил зашифровать ее радисту.
— Утром проверю, сколько будет ошибок.
Проверять пришлось среди ночи.
В окошко барабанил посыльный.
— Лейтенанта Копылова срочно в штаб.
Федор знал, если поднимают с постели, дело не шуточное: учебных тревог в БАО не объявляли. Застегивался и заправлял гимнастерку под ремень уже на улице.
Под окнами штаба стоял «виллис»: стало быть, нагрянул кто-то из РАБа, а то и из штаба армии. Часовой громче обыкновенного окликнул его:
— Стой, кто идет?!
Федор назвал пароль и вбежал на крыльцо. Часовой шепотом предупредил:
— Бовкун приехал.
Полковник Бовкун — начальник РАБа. Прежде Копылову не приходилось встречаться с ним, Бовкун слыл одним из лучших командиров, но, по слухам, бывал крут о подчиненными. Осенью сорок третьего он попал под бомбежку в Речице и лишился ноги. Однако после госпиталя возвратился в часть и с отрезанною ногой продолжай служить в прежней должности, командовал дивизией, обслуживающей боевую авиацию.
В сенях Копылов услыхал его голос:
— Не знаешь, что у тебя под носом творится! Старая ворона! — Дальше пошли и вовсе оскорбительные слова.
В батальоне служили три майора. Интересно, кто из них способен безответно проглатывать оскорбления, хотя бы и от самого комдива?
Дверь в избу была приоткрыта. Из сеней Копылов видел происходящее в штабе. Бовкун сидел на табурете, опершись локтями на стол и отставив в сторону свою деревяшку. На ней болталась штанина. Крупное с бугристым лбом лицо полковника, освещенное близко стоящей коптилкой, казалось рассеченным надвое — одна половина лица попадала в тень. Позади Бовкуна на лавке вдоль стены в молчании сидели несколько человек, будто нарочно спрятались в тени.
Посреди горницы навытяжку перед Бовкуном стоял майор Петров. Федор легко узнал его со спины. «Так вот кого матюгает Бовкун!» — поразился он. То ли от страха, то ли от нервного возбуждения у Петрова тряслись ноги.
Приглядевшись, Федор узнал и сидящих позади Бовкуна командира роты связи и начальника технического отдела. Копылов лихорадочно соображал, за какие грехи он сам попал в эту компанию. Ясно же — те явились в штаб среди ночи не за тем, чтобы слушать, как Бовкун костерит майора Петрова.
«Если он и на меня так же накинется, я не знаю, что сделаю!» — мелькнуло в уме. Он почувствовал, как напряглись мускулы, в лицо и голову ударил жар прихлынувшей крови. Пьянея от собственной решимости, шагнул в избу.
Петров услыхал скрип и оглянулся.
— Товарищ полковник, вот виновник… — В голосе майора прозвучала надежда на спасение.
Федор щелкнул каблуками.
— Лейтенант Копылов по вашему вызову явился.
Во рту мгновенно пересохло, он смотрел в лицо полковника с вызовом.
Начальник РАБа медленно перевел на Копылова тяжелый взгляд. На миг в глазах Бовкуна вспыхнуло любопытство, и лицо его немного смягчилось. Федору никто не давал двадцати одного года, все принимали его чуть ли не за подростка.
— Что тут произошло, кто отправил шифровку? — Полковник протянул Копылову исписанный бланк.
«Прибыла колонна УТС НКО. Куда направить?» — прочитал Федор.
«Идиот, нашел с кем шутить!» — невесело подумал Копылов про радиста.
— Разрешите выяснить, в чем дело?
— Выясняйте. Вас для этого и подняли, — проворчал Бовкун.
Копылов заперся в своей каморке за дощатой переборкой, Бовкун усталым голосом продолжал отчитывать Петрова.
— Так точно. Слушаюсь, — повторял тот.
— Замолчи и сядь. Не торчи перед глазами.
От этого ненавистного голоса у Федора стыли руки, он едва удержался, чтобы из-за перегородки не закричать на Петрова: «Да какого черта ты терпишь?»
Но, должно быть, и Бовкун уже остыл. Наступила тишина.
Вскоре явился Синьков из санчасти. Бовкун распорядился, чтобы их оставили вдвоем. Остальные, топоча сапожищами, вывалили за дверь.
— Саднит и саднит, проклятая! Терпения нету. — В голосе Бовкуна не слышалось прежней властности, скорее, в нем прозвучала жалоба.
— Разрешите посмотреть рану?
— Какого беса ее смотреть. Дайте какой-нибудь порошок или укол, чтобы боль сняло.
— Я захватил шприц…
Копылов быстро нашел ошибку. Радист не был виновен. Телеграмма была та самая, за подписью начальника отдела: «Прибыла колонна Бутенко. Куда направить?» Ради нее никому бы не взбрело в голову поднимать среди ночи комдива. Но в спешке, зашифровывая фамилию начальника колонны, радист пропустил первую букву. А шифровальщик дивизии сам исправил букву «Е» на «С». Невинная телеграмма приобрела совсем другой смысл: «Прибыла колонна УТС НКО — управления технического снабжения народного комиссариата обороны». Подобного еще не бывало. Бовкун решил, что нет смысла затевать шифрованную переписку — проще приехать самому на место и выяснить, для чего в подчиненную ему часть направили автоколонну из ставки.
Кто бы на его месте не взбеленился? Из-за чьей-то ошибки он провел бессонную ночь да еще разбередил покалеченную ногу.
В комнате еще пахло эфиром, Синьков укладывал в санитарную сумку шприц и ампулы. Бовкун примащивал к живому обрубку деревянную ногу.
Смотреть на уродливый, неровно заживленный торчок живого мяса было не по себе. Нужно было помочь Бовкуну распутать ремни, которыми крепилась деревяшка, но Копылов не смог пересилить невольного чувства гадливости — отвел глаза в сторону. Пристегнуть ногу помог Синьков.
— Ничего не скажешь — мерзкая штука. Самому тошно на нее смотреть, — сказал Бовкун, взглянув в лицо Копылова.
Федор торопливо начал объяснять ему, почему переврали телеграмму.
Бовкун слушал его, не вникая в суть.
— Во всем я виноват, — сказал Копылов. — Радист — новичок.
— Сами разберетесь, кто из вас виноват. — Бовкун повеселел: боль в культе не мучила его больше.
Начальник РАБа уселся в машину. Водитель давал прогазовку. Майор Петров юлил вокруг машины, самоотверженно лез начищенными сапогами в самую грязь.
— В другой раз случится такое, с тебя спущу шкуру! — пообещал Бовкун.
Пока Федор опечатывал сейф с документами, остальные офицеры разошлись по квартирам. Рассвет едва начинал брезжить, можно было еще выспаться.
За столом сидел один майор Петров. Он вообще спал помалу, нередко заваливался в штаб среди ночи, мучимый бессонницею и беспокойством. Коптилка освещала его лицо, под глазами висели мешки, обведенные четкой полоской тени — будто кто нарисовал их. По лицу скользила жалкая улыбка.
— Зачем вы терпели? Оборвали бы его.
Петров удивленно вскинул ресницы, долго смотрел в лицо Копылова. Уставшие глаза его мигали и слезились из-за чада, который распространялся в комнате от неровно горящего фитиля.
— Ты бы, пожалуй, и оборвал, — тихо сказал он. — А чего бы добился? Вылетел бы из БАО, как пробка!
— Выходит, можно все стерпеть, чтобы только на передовую не попасть? Плевал я на ваше БАО! Да хоть сейчас на передовую — дадут взвод, и ладно.
Петров взял со стола металлическую линейку и ребром провел по фитилю, снимая нагар. Пламя вначале осело, потом выправилось. Пальцы у Петрова дрожали, линейка едва не выпала из руки.
«Ну, чего я разгорячился? — подумал Федор. — Вылез со своим взводом. Подумаешь, храбрец!»
— Ты вот себе нежился в теплой постели в обнимку с бабой, — упрекнул его Петров, — а досталось мне. У Бовкуна не язык, а жало. А сегодня он совсем взбесился.
«Так Бовкун оттого и взбесился, что ты сносишь все. Он от этого только больше вскипал», — подумалось Копылову.
— Ты вот спрашиваешь, почему терплю? — Яростные ноты в голосе майора поразили Федора. — Тебя удивляет? Да знаешь ли ты, что у тебя может быть больше права не стерпеть, оборвать любого: ты воевал — ранен! А меня всякий может осадить: «Помалкивай, штабная крыса! Окопался в тылу и помалкивай!»
Петров сник и устало сел на табурет.
— Вот напишу приказ: всем штабным офицерам ночевать в штабе, — неожиданно высказал он. — А то развели!
— Ладно, — зевнул Федор, — пока приказ не подписан, пойду досыпать на квартиру.
— Лейтенант Копылов! — голос майора неожиданно сорвался на крик.
Федор обернулся. Лицо Петрова налилось кровью, на висках набрякли узлы вен.
— Приказываю завтра же переселиться в штаб. Категорически запрещаю вашу незаконную связь с этой… с этой женщиной!
Еще вчера Копылов, возможно, принял бы угрозу всерьез, а теперь точно знал — не будет никакого приказа. Просто, майор вскипятился с большим опозданием: наверно, до него только сейчас дошли оскорбительные ругательства Бовкуна.
Да и сам майор Петров вовсе не был таким постником, за какого выдавал себя. То, что он живет со штабной машинисткой, знали все. Копылова всегда удивляло, зачем начальнику штаба нужно было прикидываться святошей: Петров и машинистка никогда не занимали одной квартиры. Майор пробирался к ней крадучись, в темноте, и возвращался до рассвета в свою холостяцкую конуру. Сколько лишних мучений при его-то грузном сложении.
Когда крупные операции на фронте прекращались, жизнь в БАО быстро приноравливалась к временному затишью. У офицеров появлялась уйма свободного времени: все текло своим чередом, как бы и без их участия. Дни и недели проходили в томительном ожидании нового наступления.
Утрами наперебой звонили в роту связи узнать у радистов, что передано в очередной сводке информбюро. Труднее всего представить общую обстановку на фронте именно тем, кто находится вблизи передовой, не говоря уже о тех, кто сидит в окопах, — события, что происходят на крохотном участке впереди своих позиций, заслоняют общую картину. Всегда кажется, что главное здесь и сосредоточено. А в сводке, глядишь, даже и не упомянут про это направление.
Днем еще придумывали заделье: инспекции, комиссии, политучеба — свободные вечера чаще всего тратились на игру в домино.
На квартире у Сидельникова собралась мужская компания. На столе — раскупоренные банки американской колбасы, тарелка спелой черешни, огурцы и домино. Спирт во фляжке, на всякий случай, прятали под столом. Партнером Копылова был Сидельников, против них играли начальник отдела ГСМ старший лейтенант Никитин (этот человек ведал хранением и выдачей горюче-смазочных материалов) и командир взвода из роты связи лейтенант Глушков.
Разные причины влекли их в одну компанию. Пожалуй, лишь у Никитина была слабость к выпивке. Ему одному приходилось перебарывать себя, не прикладываться к фляжке в горячие дни наступления, когда постоянно требовалось сохранять здравый рассудок и готовность действовать обдуманно. Лейтенант Глушков пользовался любым предлогом, чтобы не быть у себя в роте. Сидельников принимал всех без разбора, из каждого знакомства умел извлечь выгоду. Копылов тянулся в компанию от скуки. Ему приходилось неволить себя, принуждать глотать неразбавленный спирт, чтобы не запятнать репутацию фронтовика. А то еще усомнятся — был ли он в окопах. Сам-то Копылов отлично знал, что перед боем к водке тянулись больше те, у кого сильнее тряслись поджилки. Но такое уж утвердилось всеобщее мнение: фронтовик должен и водку пить лихо.
Обе пары давно сыгрались, все четверо знали, что игра ведется нечестно, плутовски, но именно это и казалось интересным.
В дверь постучали.
— Войдите! — Сидельников по полу передвинул ногами булькающую фляжку. Копылов перехватил эстафету, спрятал спирт под скамейкой.
На пороге стояла Шурочка Чабанец — в батальоне все почему-то звали ее Шурочкой. Новая гимнастерка на ней кокетливо перехвачена широким ремнем.
— Фи, какой у вас смертоносный дух, — Шура прошла на середину комнаты. — Самогон глушите?
— Спирт, дорогая. Исключительно из гигиенических соображений, — лысеющий, но все еще стройный Никитин выскочил из-за стола навстречу гостье. — Спирт и домино — детские развлечения.
Слегка захмелевшие офицеры оживились. Копылов достал фляжку из-под скамьи, сдвинул кружки.
— Хозяин, еще бокал.
Сидельников подал единственный граненый стакан. Копылов налил, отмеряя одинаковые дозы. Шуре придвинул стакан.
— Отважные соколы, предлагаю выпить за здоровье русалки. Честное слово, у нас светлее стало, как ты вошла, Шура.
— За русалку в лейтенантских погонах, — уточнил Никитин, поднимая кружку.
Шура взяла стакан, все потянулись чокнуться с нею.
— Айн момент, — Сидельников зачерпнул ковш из ведра на скамейке под окном. — Даме первой, — сказал он, отдавая ковш Шуре.
Чабанец подняла стакан, посмотрела через него на свет.
— Мне много, мальчики. Давайте я вам всем отолью. Она отбавила из своей порции половину и выпила первая — хлебнула воды и, морщась, передала ковш Никитину.
— Закуска, — щедрым жестом предложил Копылов, показывая на составленные в одном углу стола початые консервные банки и огурцы.
Шура взяла горсть черешен.
Никитин проглотил спирт, торопливо запил несколькими глотками воды и без спросу чмокнул Шуру в щеку.
— Один поцелуй — и никакой закуски. Одного поцелуя на литр спирту хватает, — объявил он. — Фронтовая норма. Олл райт, как говорят наши союзники.
— Ты и без поцелуя два выдуешь. — Чабанец платком смахнула со щеки. — Извините, мальчики, впрочем, у этого мальчика скоро волос не останется, — показала она на лысину Никитина. — Я майора Лузина ищу, начальника своего.
— Геббельс с ним, с Лузиным! Побудь с нами!
— Скучно у вас, — Шура обвела взглядом пустые углы.
— Пренебрегаешь доблестными офицерами БАО. У пилотов веселее? Начнут хвастать — за ночь не переслушаешь: что было, чего не было.
— Ну, хвастать-то и вас не мне учить, — возразила Шура. — Только, по правде говоря, вам-то и хвастать нечем, чмошники несчастные. Спирт только без надобности изводите.
Обидная кличка «чмошник» родилась в войну. Так называли всех, кто не воевал сам, а только обеспечивал боевые части, служил в ЧМО — частях материального обеспечения. Чмошник приравнивался к обознику.
Хотя Шурочка сказал в шутку, Копылов заметил, как Никитин перекривился от обиды. На остальных Шурин выпад не подействовал. А Копылов не принял оскорбления на свой счет: он-то не с начала войны окопался в тыловой части, побывал и на передовой.
Все посмотрели, как за Шурой захлопнулась дверь, как потом она прошла мимо окна, оправляя на себе гимнастерку.
— Ну, ты и впился в нее. — Сидельников подмигнул Копылову и крякнул со значением.
— Есть на что смотреть. — Никитин плеснул понемногу спирту во все кружки.
— Не ему. Сам вон какую подцепил — хватит с него. Это бы вот ему уставиться, — начальник КЭЧ кивнул в сторону раскрасневшегося Глушкова.
— Нашел кого пожалеть: у него во взводе двадцать девок.
— Скажешь, — обиженно протянул Глушков. — Что я себе враг? Ротный только и ждет рапорт на меня настрочить: мы с ним не в ладах.
Выпили молча. Сумрачные углы старого деревенского дома затонули в надвигающихся сумерках. Бесцельность этого вечера, проведенного вместе из скуки, сделалась очевидной.
— Правда, что у них свадьба была? — спросил Сидельников, облизывая нижнюю губу, обожженную неразбавленным спиртом.
— Сам на той свадьбе больше литра высосал за благополучие молодых, — отрапортовал Никитин. — «Горько!» до хрипоты орал и пил со злости, что не мне целоваться.
— Ну, это еще ни о чем не говорит. Которая у нее по счету свадьба? Прутский всерьез женится на ней?
— Я не пророк, а начальник ГСМ, — сказал Никитин. — Спирту вот могу добыть для друзей, когда нужно. А насчет будущего у гадалки справляйся. Я и за твою голову не поручусь, а Прутский — летчик. У нас, чмошников, жизнь не застрахована, а у него и подавно. В наступлении, бывает, по три вылета на день приходится.
В БАО Никитин попал из-за плохого здоровья. В отличие от Сидельникова он мучился этим. Тут был какой-то пункт в его характере, не ясный Копылову. Очень уж болезненно переживал Никитин свое звание чмошника. Он не однажды порывался на передовую, писал рапорты, готов был пойти в окопы хоть рядовым пехотинцем. Наверное, он не прочь попасть и в летчики, да только летчиком вдруг не станешь. Это в пехоту годен любой, были бы руки-ноги целы. Когда речь заходит о превратностях службы, о риске, в словах Никитина звучит неподдельная зависть: он завидует всем, кто воевал по-настоящему, не в тыловой части.
Ухмылка Сидельникова показала, что он не больно-то верит Никитину или же считает его ненормальным, человеком с придурью.
— Меня в небо не манит. На земле бы удержаться, — сказал он.
— Ну, уж рассказывай, — усмехнулся Глушков.
В ответ Сидельников беззлобно улыбнулся.
Намек Глушкова прозрачен: в батальоне всем известно, что при случае Сидельников не против выдать себя за боевого пилота или штурмана. Благо — форма одинаковая, попробуй определи.
— Я и на первой свадьбе у нее был, — сказал Никитин, возвращаясь к начатому разговору.
— Тебя да еще начпрода никто не забывает пригласить.
— Она к нам только что приехала, — Никитин не обратил внимания на реплику начальника КЭЧ. — Чуть ли не косички еще носила — школьница школьницей. Да и жених не старше ее — из училища. До свадьбы вылетов пять всего сделал. А вскоре — недели не прошло — сбили его под Курском.
— Я не об этом. А если жив останется — должен же кто-то остаться, кроме нас, чмошников, — тогда всерьез? Прутскому, наверно, все про нее выложили?
— Еще и с добавлениями. Только подлец он будет, если обманет.
— Так уж и подлец! Сгоряча втюрился, и все такое — выбирать-то не из кого: все давно разобраны, а потом одумается. Пепеже — не жена.
— Может быть, — согласился Никитин. — Мне, особенно когда выпью, всех их, баб, попросту жалко. Раньше войны все-таки человечнее велись: хоть их-то не заставляли воевать. Чисто мужицкое дело было — война. Есть даже такая красивая легенда, будто древняя Троянская война из-за красавицы Елены началась: кто-то у кого-то ее похитил — и пошла драка. Возможно, даже скорее всего не так все было, а сказка все равно красивая… Да и позднее всякие там рыцари ратные свои подвиги даме сердца посвящали. Ну, мы теперь умные, все, конечно, как есть знаем, знаем, какие они были сволочи и бандюги несусветные, эти рыцари, но было же хоть что-то у них в душе! Я бы хотел — черт возьми! — чтобы было. Мы ведь все только притворяемся циниками. Кроме тебя, конечно, — Никитин посмотрел на Сидельникова. — Да и то, по правде сказать, какой ты циник? Бревно неотесанное…
— Ты полегче! — не совсем всерьез возмутился Сидельников: он не понял — принимать ли слова Никитина за оскорбление или за шутку.
— Ну, ну, извини, сгоряча я, — примирительно произнес Никитин. — Я ведь без обиды. В самом-то деле тебе наплевать, кто ты: циник или не циник. Просто я к тому, что все мы ждем — или хоть ждали! — чего-нибудь чистого, святого. Вот хотя бы он — Копылов.
— Зубоскал, — рассмеялся Сидельников. — Бабу он, правда, оторвал что надо! Хват! Да только чем его Катерина по этой самой части святее Шурочки Чабанец?
Копылов сдавил костяшки домино в кулаке так, что они захрустели.
— Что ты хочешь сказать?
— А то… Не догадываешься? Спроси у нее, может, признается.
— Все, все — конец! — разнял их Никитин, растопыривая над столом руки. — Мы списали, заход наш. Мешайте кости, голова не варит, работайте руками.
Копылов остервенело лупил костяшками домино по столу и пытался сосредоточиться на игре. Он презирал себя, что продолжает пить вместе со всеми, слушает сплетни, что у него не хватило решимости запустить костяшками в лицо Сидельникова.
Он никогда так не напивался. Глушков приволок его почти на себе. Катерина в одной сорочке открыла им дверь. Лейтенант втащил Федора в избу и прислонил к стене, сам попытался облапить теплую со сна Катерину.
— Уматывай, пока не схлопотал, — шуганула она, и Глушков выскочил за дверь.
— А я знаю все про тебя — б. . . ты самая распоследняя, — выдавил Копылов через непослушные губы и заскользил лопатками по стене.
Катерина вовремя подхватила его, не дала брякнуться затылком о плинтус.
Постель с откинутым одеялом была теплой. Катерина стянула с Федора сапоги и раздела, легко распоряжаясь его безвольным, раскисшим телом. Он норовил вскочить и прыгнуть в синеющий прямоугольник окна, за которым чуть обозначилась соломенная крыша сеновала. Пока она раздевала его, он брыкался и выпалил в нее весь запас ругательств, какие знал.
— Ну и хорошо, и ладно, — соглашалась она без обиды, точно и не слышала его слов, не придавала им значения.
Так многие деревенские бабы привыкают безропотно сносить пьяный кураж своих непутевых мужей.
Эта ее необидчивость и доброта только сильней распаляли его.
Он не слыхал, когда она встала и ушла. Проснулся поздно — по времени ему пора уже быть в штабе. На табурете рядом с кроватью стоял котелок с огуречным рассолом — позаботилась Катерина. Федор выпил до дна, силясь припомнить, где это он так отличился накануне.
Вспомнил вдруг: до унылости пустую избу, игру в домино от скуки, Шуру Чабанец, разговоры про нее и про Катерину и то, как хотел швырнуть кости домино в лицо Сидельникова и не посмел.
В зеркальной створке старинного гардероба увидал собственное отражение: расстегнутая нижняя рубаха навыпуск, измятое, опухшее лицо, заплывшие глаза… Самого передернуло — до того безобразная и тупая рожа глядела на него из затуманенной глубины зеркала.
Единственным утешением ему осталось сознание, что все минет и накрест перечеркнется в памяти, как только закончится война. Не он один, все верили в грядущее послевоенное очищение и обновление.
Катерина бежала из столовой напрямую, огородом. Он увидел ее в окно и едва успел натянуть гимнастерку, как она, топоча, влетела в комнату, положила на стол горячие картофелины, завернутые в кухонное полотенце, чтобы не остывали, и кусок вареного мяса.
— В штаб вызывают. За тобой посыльный прибегал. Перебазировка. Сухой паек я получу на тебя. На вот, немного перехвати, а то до вечера — голодом.
Он быстро одевался, на ходу сжевал мясо и картошку, не замечая вкуса. Катерина разыскивала и подавала ему сапоги, полевую сумку, ремень с кобурой…
Выглядела она удивительно подобранной. Он походя, привычно потянулся к ней — и отдернул руку. Собственное вчерашнее свинство не позволило ему возобновить прежние отношения с нею. Катерина странно посмотрела на него, он перехватил ее взгляд в старом зеркале.
— Поторопись — в штабе ждут, — напомнила она.
Катерина не ошиблась: шифровкой передали приказ перебазироваться.
Вначале Копылов сбегал на квартиру командира БАО. Резолюция была обычной: доложить начштаба, начотделов и командирам рот. Федор по телефону обзвонил все подразделения. О дальнейшем можно было не беспокоиться: офицеры, ответственные за перебазировку, лучше его знали, что нужно делать. Всем в БАО пора было привыкнуть к частым переездам — когда наступление на фронте развивалось успешно, тылы армий приходили в движение, — но таково уж было свойство натуры у майора Петрова: при всяком неожиданном известии создавать вокруг себя нервозную сумятицу, отдавать ненужные распоряжения, суетиться самому и требовать от других, чтобы и они сновали и бегали очертя голову. Он поминутно принимался звонить, требовал отчета… Первого, кто попадался ему на глаза, отправлял в автороту, роту связи или еще куда-нибудь узнать на месте, как проходят сборы, и тут же забывал про это.
Копылов скрывался от него в своем кабинете — ему, как шифровальщику, каждый раз отгораживали в штабе отдельную клетушку.
— Оленька… — позабывшись, обратился Петров к машинистке, но тут же поправился: — Товарищ Мякишева, машинку упакуйте как следует.
— Не беспокойтесь, товарищ майор, сделаю. — В голосе машинистки слышались насмешливые нотки.
Ненадолго Петрову удавалось всех разогнать из штаба. Оставшись наедине с машинисткой, он вспоминал что-нибудь личное, известное им двоим. Про Копылова, который отсиживался за перегородкою, он обыкновенно забывал, и тот невольно подслушивал интимные разговоры. Ничего, правда, интересного и тайного у них не было.
— Оленька, мое грязное белье у тебя. Не забудешь?
— Не грязное — я выстирала.
Случалось, что машинистка нарочно для Копылова или еще для кого-нибудь, кто, позабытый Петровым, находился в штабе, разыгрывала потешную сцену:
— Пузик, поцелуй меня в щечку.
— Оленька, нас могут увидеть.
— Я так хочу, — куражилась она. — Ты брезгуешь мною?
Петров сдавался, слышно было, как он чмокал ее.
— Ну, чем тебе не оперетка? — спрашивала она после у Копылова, — Умора! — и заливалась смехом.
Наверное, это и в самом деле выглядело смешно: неуклюжий Петров, воровски озираясь — не видят ли их, — выпячивал губы, тридцатишестилетняя женщина с худощавым изношенным лицом подставляла для поцелуя щеку.
— Зачем вы издевайтесь над ним? — не вытерпел как-то Федор, спросил у нее.
— По-твоему, он не заслужил? Ты бы послушал, как он изливается передо мною в нежности к своей законной супруге и кается, что грешит. Тошно! — Выражение лица у нее сделалось жестким и мстительным.
Должно быть, ей было за что мстить чужим неверным мужьям: по ее виду не скажешь, что она прожила счастливую жизнь. Женщина эта была неприятна Копылову. Он уважал ее только за одно: Мякишева не стремилась извлечь никаких выгод из своего положения любовницы начальника штаба. Правда, несмотря на высокую должность, большого веса у Петрова не было. Перед комбатом он трепетал и лебезил, начальники отделов и командиры рот и те не очень считались с ним. Ходили слухи, что Петрова вот-вот снимут.
Иногда Федору казалось, будто в день своего приезда, под Черниговом он отдавал рапорт о прибытии совсем другому человеку — очень похожему на майора Петрова, но все же другому.
«На войне лишних вещей лучше не иметь. Обременяют», — говорил тот. А этот возил с собою столько всевозможного барахла, что не помещалось в двух вещмешках и сундуке. Это сверх постели и пожиток, которые находились среди штабного имущества. В каком бы селе ни располагался штаб, внутри никаких внешних изменений не было — все выглядело почти точно так же, как застал Копылов под Черниговом. Всюду возили с собою одни и те же столы, стулья, шкафы… Постепенно обновлялось лишь немногое. Так что, куда бы ни перебазировались, на новом месте сразу оказывались в привычной обстановке: у каждого свой стол, свой стул…
Но, пожалуй, самой большой примечательностью из всего штабного имущества был складной стул майора Петрова — кожаное сиденье, раздвижные металлические ножки, крашенные черной краской. Такими стульями обычно пользовались бродячие сапожники. Майор Петров при случае любил похвастаться:
— Всю войну со мною. Обязательно привезу домой — память будет.
При сборах он никогда не забывал спросить у посыльного про стул.
— Не беспокойтесь, товарищ майор: как всегда положил в ваш стол. Никуда не денется, — успокаивал посыльный начальника штаба.
Удивительные бывают характеры. Петрову вот этот складной стул дорог будет, как память о войне. О большем он и не помышляет. А Никитин хотел бы получить горсть осколков, чтобы иметь право называть себя участником войны. Сидельников, тот обойдется безо всего этого — сам насочиняет с три короба, и, скорей всего, именно он прослывет героем в глазах окружающих. Что бы там ни говорили про хвастунов, как бы ни презирали их, а им-то и верят в первую очередь.
Спустя два часа колонна автомашин, рыча моторами, тронулась через деревню, уминая колесами черноземную грязь. На выезде из села машины сворачивали на шоссе. Дороги были запружены войсками, движущимися на запад. Копылов сидел в кабинете бензовоза почти в середине колонны. Когда выбрались на асфальт, он задремал под гул моторов.
Проснулся, разбуженный внезапной тишиной. Машины стояли впритык — впереди образовалась пробка.
Налево возвышался двухэтажный дом под черепичной крышей с зелеными ставнями и длинными узкими окнами. Половина стекол выбиты. Полосатый флаг свешивался над одним из окошек. Капитан в артиллерийской форме, держа на согнутой руке брезентовую плащ накидку, пересекал дорогу; часовой на крыльце, опираясь на винтовку, разглядывал застрявшие на дороге машины. Справа чернели обугленные стены. В пустых проемах окон плыли облака. Рядом с дотлевающим домом, посреди зелени и бурьяна, тянулась старая кирпичная стена. От нее сохранилось немногое. Пацанье, свесив босые ноги, сидели на развалине. В кустах, в гуще листвы, поблекшей от недавнего жара, под маскировочной сетью затаилась зенитка. Двое солдат, сидя на траве, ложками хлебали из дымящегося котелка. Из окна, откуда свисал двухцветный флаг, высунулся молоденький офицер в конфедератке.
Только теперь Копылов сообразил, что они в Польше. Когда переезжали границу, он не заметил — проспал. С любопытством заново присматривался к босоногим мальчишкам. Ничего особенного не заметил: так же лепилась на заборах ребятня в русских деревнях, по ту сторону границы.
По-видимому, наступление развивалось стремительней, чем ожидали: яловых сапог в БАО так никому и не выдали.
Темнота настигла колонну у развилки. Вправо уходило бетонированное шоссе, влево — грунтовая дорога, искромсанная гусеницами танков и самоходок. Повернули влево. Отлогие холмы поплыли мимо. По сторонам среди полей и перелесков маячили хуторки, на бугре громоздился ветряк… Темень быстро сгущалась. Скоро не стало ничего видно, кроме мгновенных вспышек фар встречных машин.
Снова подумалось о том, что это уже заграница, что когда-нибудь об этом переходе напишут в учебниках. Про их часть, конечно, не упомянут: перечислять все войсковые соединения ни в каком учебнике страниц не хватит, но сам-то он будет знать, что среди множества воинских частей на фронтовых дорогах в ту ночь находился батальон, в котором служил и лейтенант Копылов. С трудом заставил себя испытать волнение: мешала не зачеркнутая в памяти отвратительная вчерашняя сцена. Не хотелось вспоминать всего, что он наговорил Катерине сгоряча. И вовсе не сгоряча, а хуже — спьяну. Правда, всего он и не помнил. Его мучило, что он-таки стерпел выходку Сидельникова. Дело не в том, были у начальника КЭЧ основания для грязного намека или не были — скорее всего были, — Федор обязан был швырнуть костяшки домино в лицо сплетника. Но тут же сам внутренне поморщился. Ничего путного из этого не вышло бы — не дуэлью кончилось бы, а потасовкой. И сейчас Копылова коробило бы от воспоминаний их драки. Глушков и Никитин растащили бы их, потом начали бы мирить… Пошло и гнусно. С ним ли, с Федором Копыловым, могло все это случиться?
Завтра он расстанется с Катериной. Гадко продолжать дальше связь с женщиной, которая ему не пара. Для нее это не будет неожиданностью. Она с самого начала знала, на что шла. Не рассчитывает же она на то, что после войны он потянется за нею в нищую деревню отстраивать на погорелье новый дом. «Нет мне другого угла, кроме тех головешек». Самое лучшее уйти от нее, но уйти с достоинством, не роняя чести, не припоминая ей никаких мерзостей — просто выкинуть из головы все сплетни, какие слышал про нее. Правда, хочешь не хочешь, нужно будет забрать у нее свои вещи, а при этом невозможно сохранить достоинство: придется рыться в узлах, где сложено и его и ее белье.
Во сто крат легче было ему весной сорок второго года под Сухиничами, когда он во главе своего малочисленного взвода бежал по вязкому болоту на вражеский дзот и их редкую цепь немцы поливали из пулеметов. Ни колебаний, ни страха он не испытывал тогда. Все было ясно — судьбу решала стремительность, с какою он ничком плюхался в болото между кочками, переползал и снова вскакивал на ноги, чтобы пробежать еще десяток шагов. Из того испытания огнем он вышел, как говорится, с честью. Жаль, что опыт, приобретенный в первом бою, ничем не мог помочь ему теперь, в обыденной жизни.
Все-таки чудак Никитин — чему завидует? Что он лишен возможности схлопотать осколок или разрывную пулю?
Копылов поймал себя на том, что он рассуждает сейчас в точности, как Сидельников — цинично. Ведь ясно же, что Никитина мучает больная совесть. Он всерьез страдает, что не может воевать, как другие, рискуя жизнью. Именно эта странность в характере Никитина и влекла к нему Копылова.
К назначенному пункту добрались среди ночи. Одноэтажные домишки тонули в пахучей тени садов. Неуемно брехали собаки. Село беспланово раскинулось вдоль тихой речки. Сонная заводь светилась отражением звезд… Дремотная дубовая роща встала между двух улиц на берегу ручья, текущего в реку. Под дубы свернули бензовозы — обморочная сельская тишина наполнилась ревом перегретых моторов. Лучшего места для маскировки, чем в роще, наспех не найти. Связисты туда же пригнали рацию, и вскоре затарахтел движок.
Начальник КЭЧ подавал в темноте свой осипший голос то там, то тут, указывая, где кому располагаться на ночь: какие дома занять ротам, какие оставлены под общежития для пилотов и техников, в каких поместятся отделы, где будут квартиры комбата, начальника штаба, замполита. Офицеры помладше измышляли ночлег сами.
Вот уж когда Сидельникову приходилось изворачиваться по-настоящему: раньше всех разведать, где получше и попросторней дома и семьи поменьше, решить, кого и куда на время переселить… Все же свое дело он знает и выполняет добросовестно, как говорится, «и тем содействует общему успеху». Самого Сидельникова вполне устраивает такое участие в войне. Никаких угрызений совести он не ведает.
Копылов решил спать в кабине.
Катерина вскоре разыскала его.
— Идем. Ты же голодный. Мы с Тосей заняли пристройку — отдельный вход, две комнаты.
Он послушно побрел за нею. Больше всего ему хотелось есть, а Катерина, уж наверно, что-нибудь припасла для него.
Ни он, ни она не вспоминали вчерашнее.
В декабре снова перебазировка. Вначале, как бывало часто, перебросили небольшую комендатуру. На этот раз ее возглавил Никитин. Копылова двумя днями раньше вызвали в штаб армии за новыми шифрами. Он возвратился спустя неделю. Долго бродил по незнакомым улочкам, отыскивая свою часть. В местечке стоял зенитный дивизион и был пехотный полк на переформировке. Тут же были штабы каких-то тыловых подразделений. Копылов начал было уже сомневаться, верно ли ему указали новый адрес: в крохотном городишке не осталось места, где бы могли разместиться еще аэродромный батальон и авиаполк. Он оказался прав наполовину: истребительные эскадрильи и службы БАО квартировали не в самом городишке, а в деревне, которая примыкала к его окраинам.
В штабе, помимо машинистки и дежурного, он застал Никитина. Тот сидел за пустым письменным столом в неловкой позе, перекосившись и вытянув шею.
— Милости просим. Заждались, — приветствовал он Копылова, повертываясь к нему всем корпусом.
Из-под расстегнутого ворота гимнастерки сверкнуло марлевой белизной.
— Где это тебя угораздило?
— Не говори, — отмахнулся Никитин.
— Старший лейтенант склад спас, сам чуть не погиб, — с восторгом в голосе начала объяснять машинистка — обрадовалась, что нашелся свежий человек, который ничего еще не знает.
— Ну, довольно, довольно, — пытался остановить ее Никитин.
Не тут-то было. Никитин махнул рукой и вышел на крыльцо.
Всех обстоятельств машинистка не знала. Отчего и как загорелся овин, нарочно ли его подожгли, или кто-нибудь по небрежности бросил непогашенный окурок в солому… Машинистка считала — был умышленный поджог. Пожар занялся мгновенно — пламя столбом взвихрилось в ночное небо. Огонь мог перекинуться на соседние постройки: половина домов тут крыты соломой. А поблизости находился склад ГСМ. Хотя цистерны с горючим были окопаны со всех сторон и закрыты дерном, но остались бочки с мазутом и автолом, только что привезенные и сгруженные между овином и складом. Стоило вспыхнуть одной…
Пока по тревоге подняли аэродромную роту и роту связи, Никитин сражался с огнем в одиночку: перекатывал бочки на безопасное расстояние — лез в самое пекло. Гимнастерка на нем начала тлеть. На нее попадали искры и угольки — они дождем сыпались вокруг. Из центра пожарища, точно из кратера вулкана, выстреливали горящие жерди и доски. На фоне черного неба обозначились обугленные стропила. Потом они обрушились — и снова взлетело пламя.
Соседние постройки удалось отстоять. Склад был спасен. Никитин получил сильные ожоги. По мнению машинистки, он заслужил самую наивысшую награду. Она никогда не скупилась на похвалу. Если бы зависело от нее, в БАО давно уже у всех были бы ордена.
Сам Никитич иначе оценивал происшествие.
— Хорошо обошлось, — сказал он, когда они вдвоем шли по улице. — Несдобровать бы мне. Солдат пожалел — не заставил окапывать посреди ночи. Думал, полежат мои бочки до утра, ни хрена им не сделается. И как нарочно.
Улочка была кривой. Там, где она начиналась, виднелась городская окраина, над местечковыми домами возвышалось острие костела. Сама деревенька выглядела убогой. Село под Луковым, откуда батальон перекочевал, было богаче и гляделось веселее. А, возможно, уныние наводила сейчас осенняя погода — небо затянуло тучами и начинало накрапывать.
— Машинистка говорит: к ордену тебя нужно представить.
— Слава богу, не за что.
— Радуешься, что орден не заслужил? — Копылов посмотрел на шагающего рядом Никитина. Лицо нахмуренное, будто решает трудную задачу. Да ему еще приходилось вытягивать шею, чтобы воротник гимнастерки не шоркал по бинтам.
— Самое это мерзкое качество у людей, — заявил Никитин, — желание выделиться. Для этого и ордена придумали, мало других отличий.
Договорить ему помешали: навстречу бежал посыльный из техотдела — Никитин нужен был там.
Разговор этот продолжился спустя три недели.
Новый год застал БАО в небольшом местечке в сорока километрах под Варшавой.
Вечер справляли в офицерской столовой. По домам расходились в третьем часу ночи. Незадолго перед этим выпал снег. Днем он сильно подтаял и теперь, застывший громко хрустел под ногами. Невдалеке, за окраиной, кто-то лупил в небо из сигнальной ракетницы в честь Нового года — красные и зеленые огневые шары вспыхивали и гасли, тихо клонясь к земле.
После душной избы, где в прокуренном воздухе провели много часов, Копылов разомлел. Катерина держала его под руку, но с другой стороны на его плече виснул Никитин, и их всех троих мотало посередине улицы.
Песня не получалась: Никитин и Копылов не умели петь, а Катерина не помогала им.
— Не нагорланились еще — охрипли ведь.
— Одержим победу — к тебе я приеду, — исступленно твердил Никитин, но слабый его голос не в состояний был одолеть ночное пространство, которое куполом замыкалось вокруг далекого от родины села.
Вначале отвели Никитина — без их помощи он не добрался бы к себе. Жил он одиноко в пустующем по ночам доме, где размещался отдел технического снабжения. Часовой в валенках и дохе топтался под окнами. Он беспрепятственно пропустил всех троих. Никитин занимал отдельную комнату: четыре угла, одно окошко, стол, скамья, ящик с документами и топчан.
Старший лейтенант ничком рухнул в постель, едва добрался до кровати. Копылов начал стягивать с него сапоги.
Внезапно Никитин вырвал ноги и сел. Почти осмысленными глазами огляделся, припоминая, где он. Как многие в войну, он приучился трезветь в любой момент, хотя бы ненадолго, чтобы только выполнить приказ, если возникала срочная необходимость, — в подсознании всегда дежурили на страже силы, готовые взять власть над человеком по первому сигналу тревоги. Сейчас это случилось по ложному внутреннему толчку. Никитин это быстро понял, но некоторое время еще сберегал ясность рассудка.
Он вздохнул и улыбнулся жалкой и грустной улыбкой.
— Хотя бы наступление скорее! Сил уже нет выносить, — сказал он. — Не поверите: каждый раз во сне бабу и ребятишек вижу, будто домой возвращаюсь. Жена говорит: «Что же ты долго так, Гриша? Ждать измучилась». А пацан того чище — пристал: «Правда, папка, что ты в обозе воевал?!» Проснусь — сердце останавливается. Трезвым в постель боюсь ложиться: трезвому такое приснится — свихнусь, не перенесу!
Он вдруг вскочил полуразутый — одна нога в сапоге, другая обкручена портянкой.
— Соображаешь? — спросил он Копылова.
Вопрос был чисто риторический. Копылов так и решил, что Никитин заговаривается спьяну. Улыбнулся и кивнул — дескать, соображаю.
— Не, не, — возразил Никитин. Глаза его были трезвы и глядели осмысленно. — Пацан допытывается: «Правда, папка, что ты воевал в обозе?»
— Господи! — воскликнула Катерина. — Да что тебе далось: в обозе, в обозе. Ну, и что теперь?
— Да, да, — обернулся к ней Никитин. — Ты не осудишь. Настоящая баба никогда не осудит, — последние слова назначались уже Копылову. — Это теперешние, новые пошли, на мужиков похожие, — они могут. А пацан? — опять к Катерине.
— Да сын он тебе или не сын?
— Сын.
— А коли сын, так поймет! Чего ты казнишься по пустякам? Душу себе бередишь.
— Во, — Никитин вновь обратился к Копылову. — Где нужно сердце, там они скорей нас рассудят. А нам одного сердца мало — умом хотим решить. Я пацану что внушал: «Не гонись за отличиями — непорядочно это. Не в наградах суть. Делом показывай себя». А сам как показал? Тыловой крысой! Всю войну прятался.
— Да где же ты прятался? — окончательно рассердилась Катерина.
— Ты ему это докажи, пацану. Словами ничего не докажешь. Да и нельзя в таком деле за слова прятаться.
— Ну, откуда ему знать, где ты служишь? Он же одну полевую почту знает. Напиши, что воюешь, — подсказал Копылов. Мучения Никитина и впрямь казались ему никчемными.
— Во, во! — воскликнул Никитин. — А то без меня некому его обманывать? Я еще стану.
Раскис он снова так же внезапно, как перед этим протрезвел.
— Одержим победу — к тебе я приеду, — забубнил он, размазывая по щекам пьяные слезы — они потекли вдруг неудержимо.
Потом он уронил голову на подушку и захрапел. Больше он не брыкался, и Копылов легко стянул с ноги второй сапог.
Выйдя на улицу, Федор вовсе перестал шататься — он не был сильно пьян. С того самого вечера он держал себя в узде: не позволял себе напиваться до бесчувствия. Лежа в кровати, долго ждал, когда Катерина разденется и придет к нему. Она не торопилась, стоя перед зеркалом в одной сорочке, разглядывала себя с вниманием, необычным для нее. Поймав его нетерпеливый взгляд, она смутилась и задула коптилку. Он удивился, что она вдруг застыдилась его.
Катерина села на край постели, он потянулся к ее бедрам. Она перехватила его руку и положила на свой живот. Он ощутил ладонью мягкую и теплую упругость ее тела.
— Ничего еще не слышно? — шепотом проговорила она.
Он не понял, о чем она, только поразился странному голосу, каким Катерина произнесла это.
— Второй месяц уже.
— У тебя будет ребенок? — догадался он.
Она промолчала.
— Почему раньше не говорила? — он убрал руку с ее живота и весь неприметно отодвинулся от нее. — Еще не поздно, можно что-нибудь сделать. Хочешь, поговорю с Синьковым?
— О чем?
— Будто не понимаешь? Он посоветует, что сделать, подскажет — он же врач.
Она осторожно легла рядом, вытянувшись на самом краю, будто боялась прикоснуться к нему.
— Ну, на самом деле, подумай, зачем сейчас эта обуза? — спустя много времени произнес он как можно рассудительней.
Катерина не отозвалась, он слышал только ее тихое дыхание.
— Что ты молчишь? — спросил он, начиная злиться на нее.
— Спи, — сказала она. — Скоро утро.
Зимнее наступление началось стремительно. Месяц спустя наши войска были уже много западнее Варшавы.
Шоссейная дорога перехлестнула деревню надвое. На окраине — аэродром. Штаб БАО и службы раскидали вдоль села. Двухэтажный панский особняк в роще занял авиаполк.
Копылов — он теперь старший лейтенант: после освобождения Варшавы многим повысили звания и дали ордена — с утра приготовился в дорогу. Накануне вечером командир автороты рассказал, что в предместье Варшавы видел безнадзорный склад — горы бумаги под открытым небом. Должно быть, поблизости немецкая типография располагалась.
— Вот видишь, — упрекнул Копылова начальник штаба. — А мы черт знает на каком дерьме документы составляем — стыдно подписывать. Утром бери штабную полуторку, поезжай в Варшаву. Без бумаги не возвращайся. Грузи полную машину — лишней не будет: обменим на что нужно. Да не забудь, прихвати канистру спирта — я распоряжусь — вдруг трофейщики часовых поставили; без спирта ничего не получишь.
Копылов влез в кабину. Шофер Багнюк, невыспавшийся (он в два часа ночи вернулся из штаба дивизии, куда отвозил дневную почту), с остервенением крутил заводную ручку. Мотор застучал, заскрипела разношенная от давности кабина. Багнюк запрыгнул на сидение, дал прогазовку.
Из штаба выбежал дежурный, замахал руками, чтобы не ехали.
— Чего еще? — Копылов, недовольный задержкой, высунулся из кабины.
— В хозяйство Лузина заверните: раненого в госпиталь подбросить — только что позвонили.
Санчасть помещалась в пятистенном доме по боковому проулку. Их уже ждали: Шура Чабанец и Синьков вывели раненого на крыльцо. Он весь был перебинтован — нос да глаза открыты. Свежая кровь проступила сквозь слои марли. Правый рукав гимнастерки отпорот, рука с накладками шин на перевязи. На плечи наброшена шинель с офицерскими погонами.
Копылов с трудом узнал Никитина.
— Отвоевался, — сказал тот вместо приветствия, перекривив губы в вымученной улыбке.
— На мотоцикле выворачивал с аэродрома на шоссе — врезался в «студебеккер», — объяснил Синьков.
Никитина посадили в кабину, со всех сторон обложив подушками — полотняными наволочками, наскоро напиханными соломой.
Копылов и Шура — она должна сопровождать Никитина до госпиталя — забрались наверх. Синьков подал Шуре новый полушубок.
Багнюк развернул машину, выехал на шоссе. Сверкающий, будто политый, асфальт изломанной чертой лежал посреди ослепительных полей. Снег был неглубоким, стерня торчала из-под него. От этого зимние пашни немного золотились на солнце. В сторонах раскиданы были жалкие деревеньки; грязные расхлестанные проселки отворачивали к ним. Навстречу один за другим мчались машины, груженные ящиками со снарядами: брезент яростно хлопал на ветру. Багнюку приходилось уступать середину дороги: на шоссе, вдали от КПП, властвовал неписаный закон: «студера». и ЗИСы принуждали водителей «газиков» держаться вплоть у кювета — а то спихнуть недолго. Для экономии бензина — на этот счет был суровый приказ по фронту, — выехав на гору, Багнюк выключил мотор, и под уклон машина разгонялась по инерции, не сдерживаемая тормозами.
Встречный ветер обтекал Шурочкин полушубок, но шинельку Копылова пробивал насквозь.
Он без досады мирился с неудобствами. Лишь забинтованная голова Никитина, которую видно было в зарешеченное заднее окошко кабины, не позволяла ему признаться самому себе, как он доволен нечаянной удачей.
Ближний госпиталь находился в небольшом городишке на полпути к Варшаве. Помещался он в старом кирпичном корпусе.
Солдат из команды выздоравливающих, небрежно обутый в ботинки без обмоток, принес носилки и расставил рядом с машиной. Копылов и Шура помогли Никитину выбраться из кабины. На носилки он лег сам, боязливо распрямляя тело. Шура Чабанец с документами Никитина побежала в канцелярию госпиталя. Копылов взялся за ручки носилок.
В полумраке коридора на оголенных стенах висели остатки прежней штукатурки.
— Осторожней: лестница, — предупредил санитар.
Копылов замедлился, ногой ощупывая истертые подошвами каменные ступени.
В пустой камере санпропускника, раскорячив дубовые ножки, стояла деревянная скамья, по-банному отбеленная водой и мылом. Санитар помог Никитину разуться, снять брюки. Дежурная сестра сложила одежду раненого в просторный куль, на котором черной краской был выведен номер.
— Посторонним не положено, товарищ старшин лейтенант, — заметила она Копылову.
— Федя, ни минутку, — попросил Никитин.
Копылов подошел, поразившись про себя, что Никитин назвал его по имени.
— Не знаю, выкручусь ли…
— Все будет олл райт, — с излишним для обстановки оптимизмом сказал Копылов.
Никитин поморщился: то ли ему не по душе было легкомыслие Федора, то ли от боли.
— Крепко меня покорежило — не выкарабкаюсь. Ты вот что: если что, напиши домой.
Копылов молчаливым кивком обещал: напишу.
— Как-нибудь… Сам придумай… Для пацана ведь.
Никитин улыбнулся Копылову виноватой и униженной улыбкой.
— Напишу, как нужно, — заверил Федор. — Ты не мучайся. Может, еще…
Он хотел добавить, что, может, и не понадобится писать, выздоровеешь и напишешь сам, но Никитина скорчило от боли, и он все равно не мог бы услышать утешительных слов.
— Идите же, идите, — выпроводила Копылова обеспокоенная сестра.
Багнюк осматривал свою машину, похлопывая ладонью по остывающему капоту, и носком пинал в ухающие баллоны.
— Крепись, старушка, до Берлина чуток осталось.
Заметив вышедшего Копылова, смутился.
— Барахлит, стерва. Вкладыши бы сменить, да нету, — пожаловался он. — У вас махорка или табачок?
— Махорка. — Федор достал измятую отполовиненную осьмушку.
Багнюк начал скручивать цигарку.
— Как он? На подсосе? — кивнул в сторону госпитальных окон.
— Плох, — согласился Копылов.
— Последнее время гонял на своем трофейном драндулете, будто нарочно нарывался попасть в аварию, — сказал Багнюк, извлекая из штанов кресало и трут.
Копылов дал ему прикурить от зажигалки.
На крыльцо вышла Шурочка, грустная и заплаканная. Она оформила документы и повидала Никитина — его уже поместили в палату.
Двое санитаров семенящей полурысью обогнали ее. Носилки в их опущенных руках оттягивались под тяжестью. Мертвое тело было накрыто простыней, закапанной не то йодом, не то кровью. Босые пятки торчали наружу. Санитары с носилками протиснулись в распахнутую дверь подвала. Солнце проникало в него только на верхние ступени лестницы.
Шурочка не собиралась ехать дальше, хотела ловить попутную машину в обратную сторону.
— Разве тебе не интересно посмотреть Варшаву? — спросил Копылов.
— Говорят, там одни развалины.
— Что-нибудь уцелело. Потом станешь жалеть, если упустишь случай.
— Ладно, пусть мой начальник позлится, — решила Шура.
Сели в кабину втроем.
Нагретое шоссе начало парить, в мокром асфальте отражались голые придорожные кусты. Освещенная солнцем макушка костела ненадолго возникла в стороне и снова пропала за отлогой чертой горизонта. Полуторка, выбиваясь из сил, катилась навстречу тугому ветру. Надсадно ревел старый мотор, захлебываясь от непосильной нагрузки.
— Что-то твоего Прутского не видать? — поинтересовался Копылов.
Шурочка скосила на него глаза.
— А ты разве не знаешь? — спросила она. — Их дивизию передали ВВС Войска Польского. Говорят, он женился на польке, чтобы уж совсем поляком стать.
— Я ничего не знал, — смутился Федор. — Я бы не стал спрашивать.
— Да ничего особенного — я привыкла. Ко всему привыкла, — прибавила она с невеселой улыбкой.
Шурочкино молчание казалось многозначительным. Она как будто вовсе забыла про Копылова, погрузилась в себя. Он не мог отвести взгляда от ее лица, что-то новое появилось в знакомых чертах. То не было привычное выражение по-детски беспечной радости — скорее уж состояние озабоченности и неразрешенной мысли. Это новое выражение ее лица не сказать чтобы старило Шурочку, но делало взрослее. И такую, как сейчас, Копылов любил ее еще сильней, и его подмывало сказать ей об этом прямо сейчас при Багнюке.
Впереди на перекрестке показался шлагбаум. Багнюк затормозил, полуторка остановилась. Копылов перелез в кузов: втроем в кабине не полагалось. Запахнулся поверх шинели в Шурочкин полушубок. Запах выделанной овчины казался приятным.
Скоро увидели окраину. Издали Варшава больше походила на город; когда подъехали, видно стало: повсюду — развалины.
Полуторка катилась по дну мертвой улицы. По сторонам дыбились искореженные взрывами щербатые стены. Голубое небо проглядывало в пробоины и ниши. Под сбитой штукатуркой свежими ранами темнела оголенная кирпичная изнанка. Проезжая часть кое-как была очищена для прохода машин в один ряд.
Найти склад оказалось не просто. Командир автороты назвал только примерное место, где видел его, — он и сам точно не запомнил. Колесили по непролазным улочкам.
Человек двадцать мужчин и женщин расчищали заваленный вход в подвал. Старуха в черной шали, негромко причитая, не сводила обезумевшего взгляда с моста раскопки. Появился ксендз в длиннополой сутане, перекрестил тех, что работали в молчании. Старуха, запинаясь о битый кирпич, кинулась к нему. Он что-то говорил ей, она слушала, склонив голову.
Увидав ее близко, Федор вздрогнул — старуха-полька разительно напомнила ему Катеринину свекровь: такое же изможденное лицо, впалые щеки и усталые от бесконечного терпения глаза.
Копылов выпрыгнул из кузова, спросил, не знает ли кто, где прежде была немецкая типография.
— Не разумеем, не разумеем, — холодно ответил ксендз, на мгновение глянув в лицо русского офицера. Ксендз был совсем сед, дряблая кожа щек выглядела мертвенно-холодной, будто не живая.
Парень лет семнадцати в рваной немецкой шинели с отпоротыми знаками различия подошел к ним. Он понимал по-русски.
— Что раскапываете? Чего она ждет? — понижая голос, спросил Копылов про старуху.
— Дочь у нее и внуки…
— Там?! — Копылов взглядом показал на место раскопок.
— Может, и там. Никто не знает. Раскапываем подряд.
Типография действительно находилась на том месте, куда их направил поляк. Только никакого склада поблизости не оказалось.
Опять блуждали по непроезжим улицам. Наконец, попали в кварталы, где кое-что уцелело. В домах размещалась воинская часть. Улицы были немного расчищены. Впереди полуторки, лавируя между грудами щебня, пылил «виллис». Непривычно по-парадному сверкал литой генеральский погон на плече сидящего рядом с шофером. Прах городских развалин клубился позади верткой машины.
Склад-таки разыскали. Только он уже не был ничейным — трофейная команда выставила охрану. Начальник караула, молодцеватый сержант, выбрался из хибары, сколоченной из фанерных щитов. Брезгливо перешагивал наваленный всюду хлам, оберегая свои хромовые сапожки. Подошел к машине, щегольски небрежно отдал честь Копылову.
Пришлось употребить запасенный на случай спирт. Сержант понимал толк в крепких напитках: деловито прикинул канистру в руке, отщелкнул закрышку, понюхал и даже попробовал на язык несколько капель.
— Давайте, только живо! — решил он, показывая водителю, где подворачивать к складу.
Часовой приволок две слеги и, отставив винтовку, стал помогать Багнюку и Копылову закатывать в кузов рулоны.
— Живее, живее, — торопил сержант, озираясь.
Когда бумагой заставили весь кузов, он, забыв про свои сапоги, кинулся поднимать задний борт.
Назад выбирались через центр Варшавы. Копылов, притиснутый рулонами, нетерпеливо ждал, когда кончится город и минуют КПП, чтобы пересесть в кабину.
В центре тоже были развалины — не на чем взгляда остановить. На перекрестке площади движением машин управляла коротышка-регулировщица в солдатском бушлате. На сером и пыльном фоне издали замечалось ее полудетское, сосредоточенное лицо. Танкисты в толстых замасленных шлемах высовывались в раскрытые люки, угрюмо смотрели на растерзанный город. Замечали регулировщицу, перекидывались с нею одним-двумя словечками. Проехав, оглядывались. Но скоро же и забывали про нее: слишком подавлял каждого вид нескончаемых развалин.
Девушка, не забывая размахивать флажками, отвечала танкистам, в мгновенной улыбке показывая четко поблескивающие зубы. С виду ей лет восемнадцать, не больше — по возрасту как раз Таня Чекалина.
Недавно Копылов получил от Тани наивное и восторженное письмо. В нем, правда, были и совсем не детские слова:
«Всем нам пришлось повзрослеть. Я говорю не только о себе, но и о тех, кто младше, больше даже о них — о девочках и мальчиках. Так что вы не очень презирайте нас. Иногда мы даже кажемся себе взрослее вас, ушедших на войну. Похоже, что так оно и есть. Я, правда, очень немногих знаю, раненых. Они изо всей силы хотят казаться взрослыми. Не сердись, что так пишу. Я не хвастаюсь. Мы взрослее не потому, что нам было труднее, — у нас больше было времени думать обо всем…»
В самодельный конверт, склеенный из старой тетрадной обложки, вложена фотокарточка. Курносое, наивное лицо, по-детски гладкий и выпуклый лоб. Наверно, и возраст прибавила себе — не скажешь, что восемнадцать. Федор не ответил ей и не знал, что отвечать. Но фотографию сохранил. Возникало успокоительное, даже радостное чувство, когда он смотрел в поблескивающие на глянцевой бумаге зрачки ее раскрытых глаз.
Еще год-полтора назад он бы ответил без промедления. У него, как и у многих фронтовиков, возникали уже не раз заочные знакомства. Доходило даже до объяснений в любви. Потом что-нибудь случалось, менялись и терялись адреса, и он завязывал новую переписку.
О Таниной фотографии Катерина тоже узнала. Он разглядывал ее, когда Катерина неожиданно забежала из столовой в середине дня перед ужином. По первому мгновенному толчку от хотел скрыть от нее, куда-нибудь запихнуть карточку, но сразу же устыдился. Нарочно положил на видное место. Катерина глянула мельком и направилась к умывальнику — он тут же в углу был спрятан за ширмой. Долго терпеливо бряцала железным соском, плеская воду в таз. Потом еще дольше вытирала руки полотенцем.
Хоть был еще день, но светло по-настоящему было только у окошка. Катерина туда и ушла. Прислонясь спиной к косяку, медленно и внимательно рассматривала карточку, бережно держа ее пальцами обеих рук за края. Это тянулось долго, долго. Мельком перекинула взгляд на него и снова на фотографию, потом еще раз на него и на фотографию. Положила на стол.
— Я думала: твои кто, — сказал она. — Пойду — мы ведь еще с ужином не управились.
…На другой стороне площади в нижнем этаже напрочь разваленного здания Копылов увидал страдную вывеску, зазывно поблескивающую свежей краской. «Баръ» — прочитал он. В дверях заведения возник человек в черном фраке с блестящими лацканами, с белой салфеткой, небрежно переброшенной через руку. Это было и вовсе невиданное зрелище — словно бы и не реальность, а сцена из старого немого фильма.
Копылов велел Багнюку свернуть в ближний заулок: вдруг в этом баре можно пообедать? На первом этаже в самом дело поместилось частное заведение. Выше громоздились останки голых стен и щерилась стальная арматура. В тесном зальце пахло сосисками и кофе. Нашелся и свободный столик. Официант, обметая салфеткой пустой стакан, кинулся навстречу — это был тот самый тип в черном, которого Копылов видел у входа.
— Проше, — светлая пролысина в редеющих волосах на короткое время блеснула в склоненной перед Шурочкой макушке поляка.
Пар поднимался от тарелок, на которых остывали пухлые сосиски, от стаканов с чаем и кофе. Всюду тускнели зеленые фронтовые погоны. За столиком у стены сидели двое в американской форме.
Поляк — он хозяин заведения, он и официант — одною улыбкою и пригибом спины умел выразить любые чувства: перед Шурочкой почти готовность расстелиться, Копылову — услужливая вежливость, к Багнюку в замасленной телогрейке — принужденное внимание. Когда он переходил к другим столикам, черная спина его изображала новые оттенки и степени любезности. Перед американцами он застывал по-особенному почтительно, но вместо с тем сохраняя достоинство, а улыбка на его лице утекала куда-то внутрь. Видимо, самого хозяина несколько ошеломляла выпавшая на его долю миссия. Впрочем, незначительную потерянность он скорее изображал, чем испытывал на самом деле. Пожалуй, ему доставляло наслаждение царствовать в своем крохотном мирке.
Шурочка сняла шинель и повесила на спинку стула. Пока она одергивала на себе гимнастерку, расправляла портупею, взгляды всех мужчин скрестились на ней. Американцы, только что громко говорившие между собой, замолчали.
Все это Копылов подмечал между прочим: он сам был порядком ошарашен — бар с пробоинами в потолке и стенах возник посреди развалин, как видение. Одну стену зала целиком завешивал ковер.
Меню, отпечатанное под синюю копирку на машинке с русским шрифтом, лежало на столике.
— Сперва принеси сосисок, батон и две бутылки пива, — потребовал Багнюк у вторично подоспевшего официанта. — Я пойду в машину, не стибрили бы чего, — прибавил он для Копылова.
Официант с бесцветной улыбкой выслушал солдата и повернулся к Копылову, давая понять, что склонен прежде всего выполнять распоряжения офицера.
— Принесите сначала ему, — подтвердил Федор.
— Одна секунда, — официант проворно крутанулся на каблуках и скрылся на кухне.
Багнюк что-то нелестное буркнул вслед поляку.
Официант возвратился скоро, держа на вытянутой руке блюдо с сосисками, батоном, разрезанным надвое, и двумя бутылками без этикеток с проволочным прижимом.
— Сто злотых, — отчеканил он, не взглянув на шофера.
Багнюк не спеша расправил газету, свернутую для курева, переложил на нее сосиски и хлеб, бутылки рассовал по карманам.
— Вот твои злотые. — Бросил на стол новенькую бумажку.
На всю эту сцену внимание обратил один Копылов, даже Шурочка ничего не заметила; она смотрелась в карманное зеркальце.
Цены на все были непомерно высокие, денег у Копылова хватило только заказать на двоих сосиски, кофе и сто граммов водки — Шура отказалась от вина.
Исчезая в простенке, поляк на ходу затронул ковер, и Федор с изумлением увидел, что никакой стены позади ковра нет — груды обломков да плита, наскоро сложенная из битого кирпича, на ней кипятился котел и громадный чайник; две женщины в фартуках поверх вязаных кофт суетились под открытым небом вокруг печки. На всем лежал свет позднего дня, сквозь проломы и ниши в противоположной стене видно было проходящий по другой улице грузовик, и один солдат из кузова посмотрел прямо на Копылова.
И сразу странным представилось предприятие чудаковатого поляка: зачем ему понадобилось открыть этот бар и торговлю на обесцененные деньги? Может быть, вовсе и не злотые для него главное, а отчаянная попытка вернуть хоть видимость своей прежней жизни наперекор войне?
Американец громко подозвал хозяина — тот моментально очутился у столика: он и среди тесноты ухитрялся быть расторопным, хотя вовсе не сновал и не торопился. Американцы заговорили враз, поляк, интимно склонившись к ним, изредка вставлял слово, все трое улыбались с напряженной любезностью. Потом официант исчез и долго не возвращался. Зато явился сияющий и торжествующе выставил перед американцами бутылку шампанского. До этого он нес ее у груди, оберегая, как драгоценность.
— Второй фронт загулял. — Капитан-артиллерист с соседнего столика компанейски подмигнул Копылову и вместе со стулом на полрасстояния подъехал к ним. — Рослые парни, — добавил он, обращаясь к Шуре. — Откуда только сюда попали? Из плена освобожденные? Так не похоже…
Американец, лет тридцати с виду, направился к их столику, на ходу откупоривая бутылку. Второй, помоложе, шел за товарищем, уставившись светлыми глазами на Шурочку. Оба подчеркнуто вежливо раскланялись, старший начал говорить.
— Пан офицер говорит, что они американские летчики — перегоняли самолеты для русских с востока, — перевел хозяин. — Они благодарны судьбе, что она в столь суровое время подарила им эту минутную встречу. Они предлагают тост, пани, за вашу ослепительную красоту и мужество славянских женщин, участвующих в войне.
Переводя чужие слова, поляк истово улыбался Шурочке, показывая всем своим видом, что сам готов присягнуть во всем, что сказано.
Хлопнула пробка — поляк приготовил пять бокалов.
— Скажите им спасибо, я тоже рада встрече с союзниками, — сказала Шура взволнованно.
Хозяин поднял бокал.
— Позвольте, пани, и мне выпить за вас. Поверьте, пан офицер, — прибавил он для Копылова, — вам не будет зазорно чокнуться с Владиславом Ставинским. Владислав Ставинский — это я. Ставинский был участником восстания: в моем подвале хранилось не только вино, но и оружие, которым мы били наших общих с вами врагов.
— Это он правду брешет, — подтвердил артиллерист. — Давеча бумагу приносил — наша комендатура выдала — там про это написано.
— Владислав Ставинский пред войны бывал в других странах, — продолжал поляк, воодушевись поддержкой, — поверьте Ставинскому: краше славянских женщин нету.
Капитан поднял стакан с водкой, подмигнул Шурочке по-свойски, как русский русской.
— За вас! — и весело крикнул американцам: — Олл райт!
— Олл райт! — любезно согласились те и выпили. Тотчас они заторопились, надели свои кожаные куртки на молниях, раскланялись с Шурочкой и вышли, отсалютовав на пороге остальным.
— Славные парни, — еще раз восхитился чуточку хмельной капитан.
Копылов, испытывая щемящую остроту нежности, смотрел на Шуру, в молчании допивающую вино.
Черные скелеты домов уплывали в сумрак. Федор не представлял, где среди этих пустынных развалин ютятся немногие уцелевшие варшавяне. Детский плач негромко доносился, из городских потемок. Его едва можно было расслышать.
Миновали КПП, и Федор пересел в кабину. Солнце багровым диском остывало на горизонте. Оно уже не отбрасывало теней. Асфальт прихватило тонкой ледяной коркой. Багнюк вел машину осторожно.
— Баллоны лысые, можем закюветить, — объяснил он.
Шурочка, откинув голову на спинку сиденья, то ли дремала, то ли замечталась. Федор сидел, прижатый к дверце. Стекла в ней давно не было, вместо него вставлена фанера. Она приходилась неплотно, и в щели сильно сквозило.
— Тебя не продует? — спросил он. Распахнул на себе шинель и попытался накрыть Шуру.
Она рассерженно отбросила его руку.
— Не нужно, — утомленным и недовольным тоном попросила она.
Шоссе не было видно далеко вперед — оно прибавлялось понемногу из глубины затихающего к ночи простора.
В том месте, где дорога петлей по склону огибала лесистый холм, внезапно напоролись на выставленный недавно контрольный пост — утром его еще не было. Часовой с автоматом перегородил дорогу. Позади него двое солдат в рабочей одежде — ватниках без погон — устанавливали временный шлагбаум. Над красноватым глинистым срезом у полотна шоссе смутно возвышался неразрушенный дзот, поставленный в этом хитром месте еще немцами. Должно, быть, фрицам пришлось бросить его без боя. Сразу за кюветом, на скосе холма, приткнулась будка — дощатый вагончик. Внутри топилась печь. Из распахнутой двери пробивался тусклый свет коптилки. Офицер с повязкой на рукаве не спеша направился к задержанной машине. Копылов открыл дверцу и вышел на подножку. Офицер на ходу давал распоряжения двум солдатам, следовавшим за ним на полшага сзади.
— Груженая, товарищ капитан, — доложил часовой подошедшему офицеру.
Тот рассеянно глянул в документы, протянутые Багнюком, и, не читая, возвратил их. Запрыгнул на подножку с другой стороны от Копылова и осветил кузов фонариком.
— Ерунда, — решил он. — Всех делов: пять минут выкатить, пять минут закатить назад. Не задерживать только со срочным грузом — с боеприпасами. — Потом ненадолго осветил Копылова и сразу отвел луч в сторону. — Приказано останавливать все грузовые машины: каждая должна сделать два рейса на карьер за гравием — ремонт дороги. Распоряжение начальника тыла фронта, — разъяснил он.
— Но у нас груз. Мы ведь не на прогулке, — заспорил Копылов.
— А если бы вы были на прогулке, я бы задержал и вас тоже. Сворачивайте, — распорядился он, показывая Багнюку на установленные временные мостки через кювет.
— А где нам прикажете дожидаться? — спросил Копылов.
— Вовсе не намерен приказывать — где хотите.
Шурочка открыла дверцу и сошла на дорогу. Капитан только теперь заметил ее и, неожиданно щелкнув каблуками, браво козырнул ей.
— Приглашаю погреться в моей каталажке: там хватит места всем, — смилостивился он, став при Шурочке гостеприимным. — Ничего не попишешь — служба, — прибавил он в свое оправдание.
Багнюк в стороне ждал, чем кончится перепалка между Копыловым и капитаном. Он уже два года прокрутил баранку по фронтовым большакам и перепуткам и по опыту знал, что артачиться бесполезно — себе на шею.
— Разрешите ехать, товарищ старший лейтенант? — спросил он.
— Давай живее! — капитан рассерженно обернулся в сторону шофера, будто удивленный, что тот все еще здесь. Багнюк, выструнившись по-уставному, смотрел на Копылова.
— Поезжай, — разрешил Федор.
Водитель неумело приложил руку к пилотке и лихо щелкнул каблуками разношенных кирзух. Копылов развеселился: Багнюк явно передразнил манеру капитана — прежде он никогда не козырял и не вытягивался. Понял это и капитан, но придраться было не к чему.
Втроем подошли к будке. Багнюк тем временем спятил полуторку задними колесами за мостик, и солдаты мгновенно повыкатывали из кузова гулко падающие наземь рулоны. Солдаты забросили в машину лопаты, двое заскочили наверх, третий, увидав, что кабина пустая, сел рядом с водителем.
— У вас тут, как в бане, напарено, — сказала Шура, не заходя в вагончик, только заглядывая в дверь.
— Что ж, есть еще место. Через триста метров по шоссе — дом. Семья поляков живет. Побудьте у них. Подвернется попутная машина, я устрою вас, — пообещал капитан.
Копылов обрадовался, что Шурочка не захотела остаться в будке. В тишине разносились их шаги. На западе светилась палевая полоска потухшей зари. Ветер порывами набегал из равнины, высекая из оборванных проводов жалобный стон. Копылов взял Шуру под руку.
Подошли к дому крытому соломой. Часть покрытия была содрана с него, окна, глядевшие на дорогу, заперты ставнями.
— Да он не жилой, — сказал Шура.
— Капитан говорил, поляки живут. Зачем бы ему обманывать.
— Зайдем. Я устала — хоть подремать в тепле.
Окна во двор тоже были закрыты, но через щели ставней виднелся свет. В сенцах пахло жилым теплом. Скособоченная дверь на кожаных петлях взвизгнула. За столом на длинной лавке собралась вся семья. Четыре пары ребячьих глаз поднялись на вошедших, хозяин задержал ложку, поднесенную ко рту, поздоровался. После недолгой заминки ложки снова забренчали в опорожненной уже посуде.
Другая скамья, на неровных ножках, — а может, так казалось потому, что половицы были покривлены, — стояла у стены. Копылов и Шура сели на нее.
В войну привычным стало вторгаться в чужие дома, в чужой быт.
Шура, должно быть, устала — сразу задремала, привалясь к стенке.
Хозяева кончили ужинать, и женщина расстелила постель. Низкая деревянная кровать оказалась раздвижной на подставных ножках — видно, вся семья намеревалась улечься на ней.
Поляк-хозяин, в опорках на босу ногу, прошел к двери в другую комнату и поманил Копылова. Комната пустовала. Копна соломы высилась посредине пола — наверно, употреблялась на растопку. В окнах не осталось ни одной стеклины, поэтому их наглухо заперли ставнями.
— Зябко, — сказал поляк и передернул плечами. — Постелем там на полу. — Он загреб охапку соломы, намереваясь отнести ее в теплую половину.
Копылов остановил его.
— И здесь хорошо, — сказал он. — Не очень тепло, зато воздух свежий.
— Свежий, свежий, — заулыбался поляк и положил солому.
— Не гостиница, — решила Шурочка, войдя в комнату. — Но я не могу больше: за день наглоталась бензину — голова разламывается. — Разровняла солому, ничком упала в нее и с головой накрылась шинелью. — Пахнет, как дома, — пробормотала она сонным голосом.
Копылов вышел на улицу. Закурил. Вдалеке гудели моторы, их шум невнятно приносился из-за холма. Где-то надсаживались зенитки, выстрелы гулко пробивали исхлестанную ветрами даль. Отсветы дальних фар вспыхивали над чернеющим лесом.
Интересно, какие звуки были привычными здесь до войны? Не хлопки же зениток.
Копылов возвратился в дом. Лампу хозяева не погасили, только убавили фитиль. Ребята уже спали, все четверо лежали головами в одну сторону, мужчина и женщина — в другую. Поляк проследил, как русский на цыпочках пересек и затворил за собою дверь.
Шурочкиного дыхания не было слышно. Федор боялся наступить на нее и щелкнул зажигалкой.
— Проше папа осторожней с запалками, — крикнул поляк, и Копылов погасил огонь — он успел разглядеть, где была Шура.
На ощупь разровнял солому и лег. Похоже было — Шура не спала, прислушиваясь к тому, что он станет делать. Он заерзал на подстилке, подвигаясь к ней.
— Отстань, — негромко произнесла Шура.
Он отдернул руку и затаил дыхание. За ставнями протяжно стонал ветер, и назойливо шебуршала на крыше растрепанная солома. В комнате было прохладно и тихо. В напряженной тишине ему начало казаться, что он ослышался — просто ее голос померещился ему. Федор переместился еще ближе — Шурочка резко села.
— Оставьте меня в покое! — она сказала это так, будто обращалась не к нему одному. — Все, все только одного и добиваются! — яростно шептала она в темноте, голос был жарким от ненависти и обиды. — Хоть бы кто-нибудь вот так, без пошлости… Только бы облапить, чтобы потом хвастаться. Знаю я, знаю! — шепотом выкрикнула она. — И все, что думаете про меня, знаю. Когда прохожу мимо, у меня и уши, и спина горят — я ведь слышу все, что вы обо мне думаете. Скажешь, нет, не думаете, не говорите между собой? Да! Да! И все это правда! Я еще хуже, чем вы считаете. — Она говорила и говорила, не давая ему вставить ни слова, будто давно ждала этой минуты, чтобы выговориться до конца.
Внезапно замолчала, ему послышалось, что она плачет.
— Шура, — сказал он, наполняясь нежностью. — Ты напрасно так… Я никогда о тебе ничего такого не думал. Я люблю тебя… Пусть все, что говорят, правда, мне наплевать, я все равно люблю. Не как другие — серьезно. Я женюсь на тебе.
Он услыхал сдержанные всхлипывания и неловко обнял ее. Она плечом скинула его руку. И он вдруг понял, что она вовсе не плачет, а смеется, еле сдерживая себя, чтобы не захохотать громко.
— Бог мой! Он поверил всему, — совсем другим голосом сказала она, продолжая смеяться через силу. — Он благородный, он великодушный, он прощает меня. И это после всего, что я наговорила на себя, что нашептали ему другие. Хорошо, женимся. Только куда Катерину денем? — серьезно спросила она.
— Какую Катерину? — удивился он, в самом деле не сразу поняв, о ком она говорит.
— Он даже не знает Катерину! Забыл? Короткая же у тебя память.
Она замолчала надолго и перестала смеяться.
— Истеричкой становлюсь. Не обращай внимания, — сказала она обычным голосом. — У тебя закурить есть?
— Только махорка.
— Все равно. Сверни сам — я не умею.
Он свернул и ощупью передал ей самокрутку. Вытащил из кармана зажигалку.
— Заслони огонь, а то хозяин опять заругается, — прошептала она.
Она прикурила, торопливо, судорожно затянулась и поперхнулась дымом.
— Не привыкла еще, — сквозь кашель призналась она. — Научусь когда-нибудь. Всему ведь можно научиться, правда?
На шоссе слышался шум проезжающей машины, она остановилась напротив дома с невыключенным мотором.
— Багнюк? — спросила Шура, поднимаясь.
— Нет, — решил Копылов: мотор у этой машины стучал бодрее, чем у их старой полуторки на износе.
Кто-то резво прошагал мимо окон и вбежал на крыльцо. Шурочка бросила окурок и затоптала. Копылов встал, отряхивая с шинели цепкие соломенные струпья.
— Есть попутная машина — «виллис». Домчит за пять минут, с ветерком, — громко объявил вошедший капитан, тот самый, что распоряжался на временном КПП.
Он обращался к Шурочке, умышленно не замечая Федора.
— Поедем? — неожиданно весело спросила Шура, окидывая Копылова настороженным взглядом.
— Неудобно оставлять…
— Багнючок без тебя доедет. Бумага никуда не денется. Верно, капитан, не пропадет наша бумага?
— В машине только одно место. Старшему лейтенанту придется подождать, — сообщил капитан.
Она заколебалась, и Копылов мстительно обрадовался, надеясь, что Шурочка откажется от услуги. Но она согласилась:
— Я поеду. Мне и так от майора нагоняй будет за самоволку.
Втроем вышли из дому. Хозяин босиком проводил их до порога, заложил дверь на крючок.
Ветер порывами прицельно хлестал в лицо. Шура спряталась за плечо Копылова и вцепилась пальцами в его руку.
У обочины нетерпеливо толпились четверо офицеров. Шуре уступили место рядом с водителем, остальные тесно сдвинулись позади. Капитан тоже сел с ними.
— И вы едете? — спросила Шурочка.
— Вызвали. Утром нужно быть в штабе, тыла армии, — объяснил капитан. — Укройтесь, а то просквозит, — сказал он, отдавая Шуре свою плащ-накидку.
— До свиданья, рыцарь, — улыбнулась Шурочка Копылову. — Не позабудь полушубок. Синьков убьет меня! — прокричала она, когда машина уже тронулась.
Рубиновый глазок заднего подфарника стремительно летел в ноющую голосами ветра прорву ночи. Гул мотора не доносился Копылову. Свет чиркнул по кирпичной стене, — кажется, это был тот самый госпиталь, где оставила Никитина.
Копылов не захотел возвращаться в дом и снова будить поляков. Над дорогой там, где остался шлагбаум, чуть виднелось небольшое зарево — это из печной трубы сыпались искры. Федор направился туда. На шоссе было пустынно и одиноко. Ветер подгонял его в спину. За шумом ветра Копылову мысленно различались голоса — Шурочкин и свой. Он заново перебирал в памяти все сказанное ими недавно. Не хотелось вспоминать свое дурацкое, нелепое признание. Ведь он говорил искренне, он думал, что она мучается, страдает, а она — смеялась. Над чем она смеялась?! Неужели над ним! Ну, и пусть. Он тоже шутил. Неужели она поверила? Вот потеха, если поверила.
«Вот потеха, если поверила», — он долго твердил эту фразу, чуть не вслух, и от частого повторения слова потеряли смысл — мысленно он говорил: «Вот потеха, если поверила», — а думал совсем уже другое.
Он пытался представить себе Шурочку, сидящую в чужом «виллисе», слушающую шутки и отвечающую на заигрывания незнакомых офицеров. Теперь, когда они рассмотрели ее хорошенько — должны были рассмотреть, — они не станут дремать. Судя по их виду, они давно в пути, изрядно устали и только что клевали носами. Присутствие Шурочки взбодрит их.
Сейчас он больше злился на капитана, чем на нее. Если бы Шура отказалась ехать, он простил бы ей все и снова бы повторил, что любит, любит. Встал бы перед нею на колени, унизился как угодно, только не так вот, как вышло — остаться ни при чем.
Малозначительный случай припомнился Копылову. Летом сорок второго года, сразу после училища, его назначили командиром взвода в действующую армию. Батальон, в который он попал, незадолго перед тем сняли с передовой, отвели во второй эшелон рыть окопы и блиндажи для запасных позиций. Копылов — необстрелянный желторотый командиришка взвода в новом хэбэ, с необношенным ремнем и кобурой из искусственной кожи, приторно-желтого цвета — все так и кидалось в глаза, кричало: новичок! Наверно, поэтому он и попался на глаза начмаску, и майор прискребся к нему. Проезжал мимо на машине и из всех выбрал именно его, Копылова. Правда, придрался за дело. Солдаты под наблюдением Копылова дерном маскировали свежий бруствер, когда перекрытия не были еще положены и место для них не оставляли — застилали все сплошь — явно лишняя работа. Майор, невысокий, сутулый мужчина, в застиранной гимнастерке, распекал Копылова за недогляд и постепенно входил в раж. А Федор стоял перед ним в струнку, как на учении, злобно уставясь в потный лоб майора. Солдаты, побросав работы, заинтересованно ждали, чем все кончится.
— Есть исправить, товарищ майор! — по-уставному отчеканил Копылов.
Начмаск остался доволен и, прыгнув на подножку машины, покатил дальше осматривать вновь нарытые укрепления.
А после этого, когда о случае дошло до командира роты, Копылову был еще дружеский нагоняй и от него.
— Перед кем ты вытягивался? — перед тыловой крысой. Мало кто тут объявится учить нас. Сперва документы потребуй, а нет документов — под арест. Тут не училище — передовая. Посидел бы он сам в окопах…
Даже и после своего первого настоящего боя Копылов не забыл обиды и мечтал встретиться с наглым майоришкой, чтобы лихо, по-фронтовому отбрить его, если тот еще раз вздумает учить фронтовика. Но встретиться не пришлось — вскоре Копылова ранило и он угадал в эвакогоспиталь, за две тысячи километров от линии фронта, от пехотного полка, в котором начальником маскировки служил сутулый майор…
У шлагбаума никого не было, часовой отогревался в будке.
Кроме него, на полу у печки, разомлев от тепла, сидел еще один солдат. При виде вошедшего офицера он хотел было встать, но поленился.
— Погрейтесь с нами, — предложил он и подал Копылову легкий раздвижной стул, почти такой же, как у майора Петрова. — Нашего капитана мебель.
Часовой, сидя в обнимку с карабином, перекручивал обмотку, попутно отколупывая присохшую на ней глину.
Копылов сел на стул. Солдаты продолжали разговор, начатый до него.
— Молодым на войне труднее, — говорил тот, что перематывал обмотку. — Мы-то с тобой уже пожили, ко всему привыкли. Взять к примеру меня: мне бы только знать, что дома сыты, не на одной воде перебиваются, а сам уж как-нибудь дотерплю, если судьба помилует. А на теперешнюю нашу службу так и вовсе грех жаловаться — не тяжелее, чем дома по хозяйству. Солдат закончил с одной обмоткой, помял в руках тугой скруток и положил на пол. Взглянул на Копылова.
— На передовой в одном хуже, в другом лучше, чем здесь, — продолжал он. — Скажу так: смерти никому прежде времени не хочется или, того хуже, увечья, но зато командиры там обходительней с нашим братом: без дела никто на тебя не накричит. А уж где чистый рай, так в госпитале. В прошлом году, под Барановичами в меня добру пригоршню осколков влепили. Да так крепко, что которые и посейчас сидят. Вот и попал на койку, — объяснил он Копылову. Он перемотал вторую обмотку и пальцами аккуратно смел насыпавшуюся глину в кучу. — Такой там уход и обхождение: и утку тебе, и судно подадут — аж стыдно. До войны в клубе картину показывали, как на курорте заботятся. У нас мужики и бабы только ахали: «Неужели и вправду такое бывает?»
— Деревня, — второй солдат снисходительно улыбнулся и покосился на Копылова. — Он до армии дальше районного села не был.
— Это верно — согласился первый. — Только ведь и ты такой же мужик. Разве что вырос в деревне, которая побольше.
— Мужик мужику — рознь. Нас зимой из колхоза на отхожий промысел отряжали: на конных подводах с железной дороги по разным местам груз отвозили. Всякого повидал. Зато теперь сравнялись.
В тесной хибарке было душно и до отупения скучно. Копылову надоело слушать пустой разговор солдат, затеянный от безделья. Из-за них Федор никак не мог сосредоточиться на своих мыслях.
— Но хоть у нас и не тяжелая служба и смерть вроде бы обошла, а посмотришь, как бедствуют вокруг, — все равно тошно. Скорее бы уж добить гада. Может, и поумнеют люди после этой войны — не затеют новой.
— Переменится жизнь. Вот те крест, переменится, — горячо, будто с кем споря, подхватил напарник. — Дураку видно: нельзя по-прежнему. Да и народ поумнеет.
Вот и этот убежден, что после войны наступит другая жизнь. А спроси его, навряд ли он толком скажет, в чем будет состоять новизна послевоенной жизни. Не только двое этих солдат, так думают многие. И Копылов тоже. Только и он не знает, как же это все-таки — по-новому?
Копылов встал. Оба солдата посмотрели на него.
— Почему нашей полуторки долго нет? — спросил он. — Далеко до карьера?
— Далеко не скажешь, — ответил тот, что сидел у стены. — Да подъемы там — только на хороших баллонах вытянуть можно. Ну, да вы не беспокойтесь. Наши ребята черта вытартают.
— Тогда вот что, — надумал Федор. — Скажите шоферу: я пошел в госпиталь товарища навестить. Он знает.
Федор долго барабанил в дверь, но открывать никто не подходил.
— Чего шумишь? — Позади Копылова стоял человек-тумба в дохе, держа винтовку под мышкой.
— Ты кто? — спросил Федор.
— Не видишь? Караульный.
— Позови кого-нибудь. Мне раненого навестить.
— Нашел время. Небось заполночь. Да и не допускается это — не больница, чтобы свидания устраивать.
— Брат у меня здесь лежит, — соврал Копылов.
— Брат, — задумался человек в дохе. — Попытай с заднего хода. Может, там и услышат. Здесь не достучишься: коридор тут, а за ним стена чуть не в два метра.
Федор обошел вокруг здания, торкаясь во все двери. Одна из них была незапертой. Он очутился в глухом закутке, посветил и увидал вторую дверь, к ней вели несколько ступенек. Он постучал и сразу услышал за дверью шаги. Кто-то откинул крючок. Перед ним стояла женщина в белом халате. Лица ее не было видно: керосиновая лампа висела у стены позади нее.
— Кто?.. Вы зачем? — спросила она, отступая.
— Мне дежурную сестру.
— Я дежурная.
— Брат у меня здесь, — Копылов решил держаться своей выдумки, так надежней. — Сегодня привезли — старший лейтенант Никитин.
— Как же быть? — растерялась сестра. — Не могу я. Надо врача вызвать.
— Я только на минуту. Никто и знать не будет, — убеждал Копылов с горячностью. Теперь ему и самому казалось, что добиться свидания совершенно необходимо. Сестра, когда он рассмотрел ее при свете, оказалась большеглазой девушкой лет двадцати. Она готова была с радостью помочь Копылову, даже растрогалась, что примет участие во встрече братьев, но боялась ответственности. Все же Копылов уговорил ее.
Она принесла халат. Федор еле влез в него. Поднялись на второй этаж. Вдоль коридора, в нишах над подоконниками, мигали огоньки стеариновых плошек. Проход был узким: у стены стояли койки, занятые ранеными. Пахло йодом и гноем. До приторности знакомый запах: Копылов дважды досыта надышался им.
У двери в палату сестра остановилась.
— Вначале я одна зайду.
Она пробыла недолго.
— Самая дальняя койка в правом углу, — сообщила она, вернувшись. — Он не спит. Только вы тихонько, — убедительно попросила она, — не разбудите никого и недолго.
— Две минуты, — заверил Копылов.
Молодая сестра благословила его восторженным взглядом; в ее глазах от умиления заблестели слезы. Ему даже неловко стало за обман.
Никитин, приподнявшись на одном локте, ждал медленно подходившего Копылова: пробраться между тесно наставленными койками было не просто. Видимо, Никитин не узнавал Федора. Смотрел на него лихорадочно возбужденными глазами.
— Здравствуй, — сказал Федор, подойдя к койке.
— А, это ты, — разочарованно произнес тот, опуская голову. Она глубоко вдавилась в трухлявое нутро подушки.
Никитин глядел в потолок и, казалось, вовсе не интересовался гостем.
— Сильно болит? — по-глупому спросил Копылов.
Никитин перевел на него взгляд. По выражению лица ясно было, что он не расслышал.
— Здорово болит? — повторил Федор.
— А-а, — удивился Никитин вопросу. — Нет… Кажется, не болит. Ты зачем тут? — без интереса спросил он. — Сестра сказала: брат. Думаю, кто бы? Нет у меня братьев.
Никитин чуть шевельнулся — повернул удобней голову, чтобы лучше видеть Копылова. Федор встретился с ним взглядом. Глубоко запавшие глаза Никитина поразили его: только что безразличные ко всему, вдруг оживились, стали глубокими.
— Постой, — остановил он Копылова. — Сядь. — Он показал место на краю постели.
Федор тихонько опустился на жесткую боковину койки, стараясь не продавливать сетку.
В палате скопился едкий запах гноя, аммиачно бьющий в нос. С других коек слышалось несвязное бормотанье, вскрики со сна. Кто-то не спал. Федор видел раскрытые глаза человека, удивленно смотревшие на ночного гостя. В сумраке невозможно было разглядеть лица — мешал бинт на лбу и щеке.
Копылов не шевелился, ощущая на себе два взгляда: Никитина и этот, неизвестно чей, из угла.
— Хорошо, что зашел, — сказал Никитин тихим и ровным голосом: говорить громко не позволяла боль. — Может, я тебя последнего знакомого человека вижу.
Копылов из деликатности хотел заспорить, но Никитин не дал ему.
— Сам знаю: конец! — спокойно выговорил он. — Не было мочи терпеть и ждать. Устал! Хлюпиком оказался. Не годен, хоть и комиссию медицинскую прошел, — скривя рот попытался улыбнуться он. — Устал! Не хватило меня. Тебя вот должно хватить — выдюжишь. Свеж и бодр, будто и не воевал, — без зависти оценил он Копылова. — И баба при тебе мировая. С ней легче.
— Они, которые при бабах состоят, не шибко-то и вояки, — вставил раненый — тот, что не спал, прислушивался к разговору. Он приподнялся на локте. Гнойные бинты, косо пересекающие лоб, присохли к виску и надбровью. Голос был раздраженный, но говорил человек так, словно вовсе не имел в виду Копылова — относил слова к кому-то вообще. — Он тебе сюда на койку не попадет, у его головы осколки не свищут. Он и теперь с бабами развлекается, еще, может, и побольше, чем до войны. Это нам тут на восемнадцать душ одна приставлена: кому судно поднести, кому утку, — хрипло рассмеялся он, закашлялся и лег на подушку.
— Ты откуда среди ночи? Почему не в БАО? — спросил Никитин.
Копылов будто этого вопроса и ждал, сбивчиво начал рассказывать Никитину, как уговорил Шурочку поехать в Варшаву, как они долго блуждали среди городских развалин, как неожиданно встретили действующий бар и в нем американских летчиков, которые тоже заметили Шурочку и поразились ее красотой…
Он торопился и все время поглядывал на дверь: не пришла ли сестра напомнить ему, что пора уходить. Один раз она заглянула, но, видимо, удовлетворилась, что «братья» разговаривают негромко, никого не разбудили — и прикрыла дверь, ничего не сказав.
Никитин не шевелился. Если бы его лицо изредка не перекашивали судороги боли, можно было подумать, что спит.
— Тоже и ей нелегко, — в неожиданном месте перебил он Копылова. — Помню, Игоря, первого ее мужика, сбили — они только женились — отравиться хотела. На самом бы деле отравилась — не дали.
Копылов хотел уже прощаться. Багнюк, наверно, возвратился, ищет его.
— А вот Катерина ни травиться, ни волосы на себе рвать не стала бы. А уж сколько на ее долю лиха выпало… Да еще впереди ждет, — тихо проговорил Никитин и отчужденно замолчал.
Копылову так показалось — отчужденно. Вообще-то он сейчас не в состоянии был представить состояние Никитина, догадывался только, что того мучает не столько боль, сколько какая-то неотвязная мысль.
Взгляд Никитина вновь лихорадочно зажегся.
— Вот что, Федя… — И опять Копылов вздрогнул, услыхав свое имя: до того это стало непривычно. — Пацана не обманывай — напиши правду, как есть. Хватит уже врать-то. Хоть пацанам правду говорить надо. Обещай, — потребовал он.
— Обещаю.
Никитин пристально поглядел Копылову в лицо, будто хотел удостовериться, что тот не обманет.
В палате было тихо. Копылов посидел еще немного в тишине.
— Много до свету осталось? — спросил раненый с угловой койки.
— Второй час, — негромко ответил Копылов.
— Мать честная! Когда они кончатся, ночи эти проклятые?! Уснуть бы…
Никитин лежал пластом, с потухшими и безразличными глазами.
Копылов поднялся.
— Ну, ты того… выздоравливай, и назад. Если чего надо, сообщи — сделаю: сам приеду или через кого попутно пошлю, — бормотал Копылов, сознавая, что городит ерунду, что Никитину уже нет дела ни до него, ни до всего БАО.
Никитин подал руку и вяло сдавил Копылову пальцы. Когда Федор оглянулся, бывший начальник отдела ГСМ смотрел в одну точку. На его лице остыла полная отрешенность, словно он вовсе и не замечал голых, давно не беленных стен с разводами сырости, а видел что-то другое, свое.
«Интересно, почему он вдруг вспомнил про Катерину?» — подумал Копылов, внимательно шагая между койками.
Подъезжая к штабу, Копылов издали разглядел на крыльце женщину, закутанную в армейскую плащ-накидку, и подумал, что это Шурочка дожидается его. Сильно застучало сердце.
Из сеней поспешно вышел часовой — он прятался там от ветра. Женщина поднялась навстречу подъезжающей полуторке.
— Почему так долго? — услыхал он голос Катерины.
Федор вылез на подножку и вытянул из кузова Шурочкин полушубок. Несколько раз хлобыстнул им о борт, вытрясая из меха набившийся гравий.
— Ты зачем здесь? Спала бы. Охота сидеть на ветру!
Он спрыгнул на землю и мимо Катерины вбежал на крыльцо. Дежурный по штабу поднялся навстречу. Федор бросил полушубок в угол.
— Утром передашь в санчасть Синькову или Чабанец, — сказал он.
Катерина едва поспевала за ним. До их квартиры было недалеко.
— С Тосей запозднились, картошку чистили на утро. Рассказывают, от нас в двадцати километрах полуторка подорвалась. Свернули на проселок, а там — мины. Никто не знает, чья машина. Я бы все равно не уснула, — объяснила Катерина, с трудом выговаривая слова против ветра.
Копылов сбавил шаг, дал ей возможность идти рядом. Распахнул шинель и накрыл Катерину полой.
— Очумел! Простынешь! Такой ветер! — воскликнула она, но сама прижалась к нему.
Несколькими днями спустя БАО перебросили на другой аэродром. Но и там задержались ненадолго. Госпиталь, куда поместили Никитина, остался в глубоком тылу. Попутных ездок никому больше не выпадало, и о судьбе начальника ГСМ ничего не было известно. На запрос сообщили, что Никитин в числе многих других тяжелораненых эвакуирован на восток.
Этому известию Копылов обрадовался вдвойне. Обещание, данное Никитину, мучило его. Он не представлял себе, как это у него поднимется рука написать правду, но в то же время у него не хватило бы духу соврать: что там ни говори, а слово, данное умирающему, обязывает.
И еще он просто радовался тому, что Никитин жив. Он даже хотел бы встретиться с ним. Если не сейчас, то после войны.
В штабе получили приказ обеспечить боевые вылеты с только что занятого немецкого аэродрома у деревни Вальдхаузен. Самолеты будут работать с подскока: приходить на Вальдхаузен с основного аэродрома из тыла, дополнительно заправляться горючим, боеприпасами — и в бой. После операции самолеты будут возвращаться в тыл на основную базу, на обратный рейс тоже заливая баки бензином на временном аэродроме.
Копылову поручили общее руководство и организацию связи. Он же поведет колонну. Маршрут он наметил на трофейной пятикилометровой карте.
Федор наспех сбросал в вещевой мешок что подвернулось: пару белья, плащ-накидку, безопасную бритву… Не взял даже зимнего обмундирования и шинели — теперь не холодно и в хэбэ. Да и беспокоиться особенно незачем — привезет Катерина. Сейчас она тоже была озабочена, крутилась между складом и столовой: получала продукты, делила с Тосей посуду… Но время у нее будет, она выедет с автоколонной несколькими часами позднее.
Копылов, сидя за столом, по-новому сгибал карту, чтобы удобней было пользоваться. Катерина заскочила мимоходом с ворохом выписанных накладных в руках.
— Скоро выезжаете? — спросила она.
На лбу у нее выступил пот, она тяжело дышала.
— Сейчас. За мной должны подъехать, — ответил он, не отрываясь от карты, хотя разглядывать на ней ему нечего: маршрут он помнил и так.
Катерина подошла ближе, наблюдая, как он тщательно проводит пальцами по сгибу карты. Армейский ремень на ее гимнастерке немного приспущен, тяжелая пряжка легла на стол. Копылов искоса, продолжая возиться с планшетом, окинул взглядом ее раздавшуюся фигуру. Зашло уже непоправимо далеко: Синьков бы теперь уже не взялся подсказывать, как избавиться от ребенка, если бы даже Катерина согласилась.
— Попросил бы, чтобы под кухню сейчас дали машину. Все у меня готово.
— А ради чего спешка? Приедешь позже, к утру. Оттуда немцев только что вышибли, может, где мины пооставались.
На дороге возле штаба стояли наготове все пять машин. Среди них и санитарная полуторка с амбулаторией. Старшей там назначена Чабанец. Пока Федор выслушивал последние напутствия комбата и начальника штаба, Шурочка вышла из кабины на обочину. На глаза ему попала и Катерина: она шла через улицу от столовой к штабу. Он заметил, как она задержала взгляд на Шурочке, еще и, пройдя мимо, обернулась.
И после — уже когда выехали на шоссе — он, перебирая в памяти, что нужно будет сделать в первую очередь по приезде в Вальдхаузен: послать донесение о состоянии летного поля, сообщить, можно ли разместить в деревне все отделы БАО и авиаполк, есть ли на аэродроме годные емкости и еще многое, — одновременно помнил внимательный взгляд Катерины, каким она смотрела на Шурочку.
На последнем повороте перед деревней Вальдхаузен свет автомобильных фар скользнул по фанерной стрелке-указателю «Хоз. Гилитюк — 4 км.» и застрочил по яблоням. Тени стволов слетали под откос дорожной насыпи.
Хотя на прифронтовых дорогах по-прежнему требовалось соблюдать светомаскировку, водители частенько вольничали: меньше стали бояться немецких штурмовиков, те уже давно перестали хозяйничать в небе, как раньше. Федор лишь изредка напоминал Багнюку:
— Погаси фары.
Тот не прекословил, и некоторое время полуторка катилась в темноте. Багнюк непроизвольно сбавлял скорость: впереди то и дело обманно маячили то остов разбитого грузовика, то брошенная самоходка, то еще что-нибудь.
Ни Копылов, ни Багнюк не расслышали выстрелов. Щелкнуло ветровое стекло, можно было подумать — в него тюкнулись ослепленные фарами ночные жуки. Две пробоины пришлись как раз на середину стеклины.
Багнюк погасил свет, нажал тормоз. Полуторка протащилась еще немного на застопоренных колесах. Оба одновременно вывалились из кабины.
Солдаты маскировочного отделения повыпрыгивали через борт, залегли в кювете. Рядом с Копыловым распластался старшина — начальник маскслужбы. Сухой треск автоматной очереди раздавался почти рядом. Пули бились в землю, стучали по веткам в кустах. В темноте автоматчик не видел цели, стрелял наугад для паники.
Следом за штабной полуторкой двигалась колонна из четырех автомашин. Свет от переднего грузовика пробивался в прореди молчаливого леса. Машина приближалась к опасной черте. Копылов выбежал наперерез. Взвыли тормоза.
— Гаси фары!
Солдаты аэродромного взвода высыпали из кузова, без команды открыли пальбу.
— Отставить! — приказал Копылов.
Прекратили огонь и с той стороны. Вдалеке на шоссе почудился топот. Федор стрельнул лучом фонарика вдоль дороги — нечеткая изломанная тень метнулась в кусты.
— Стой! Стрелять буду!
Несколько винтовочных выстрелов поспешно раздались вслед беглецу.
Приглядевшись, можно было увидеть двухэтажный дом с островерхой черепичной крышей. За деревьями не видно окон нижнего этажа. Наверху, откуда недавно стрелял автоматчик, смоляно светились остатки разбитых стекол.
Подошла последняя машина.
— Что здесь произошло? Куда все подевались? — недоуменно спросила Шура Чабанец, выйдя из кабины.
— Не стой там — ложись! — крикнул начмаск. Копылов подскочил к Шуре.
— Нас обстреляли! — прошептал он и за руку стащил ее в кювет.
Они лежали рядом, он не выпускал ее руку. В воздухе к запаху бензина все отчетливей примешивался терпкий настой весенней клейковины молодых листьев.
— Мы так и будем отсиживаться в канаве до рассвета? — спросила Шура, поднимаясь на ноги и отряхивая с гимнастерки и юбки налипший мусор.
Копылов тоже встал: теперь, когда она поднялась в рост, было бы позорно прятаться в кювете. Странное дело, хоть их и обстреляли, он сам почему-то тоже не верил, что была опасность. К ним присоединились начмаск и командир аэродромного взвода. Багнюк шепотом подозвал их к своей полуторке. Все по очереди нащупали пробоины в стекле.
— В самом деле — стреляли, — сказала Шурочка.
— Сколько отсюда до передовой? — спросил командир взвода, озираясь в темноте.
Точно этого никто из них не знал. Утром, получая задание, Копылов перенес на свой планшет с оперативной карты начальника штаба извилистую пунктирную черту — линию фронта по вчерашней сводке. Деревня Вальдхаузен попадала восточнее черты почти на три сантиметра — пятнадцать километров. Но было ли так и теперь, поручиться нельзя. Копылов вспомнил, что за последние четверть часа, с тех самых пор, как они отвернули на юг от магистрального шоссе, не встретили ни одного автомобиля. Да и сейчас ниоткуда не доносилось гула моторов. Это настораживало. Хотя, если не считать недавней автоматной очереди, ничто больше не напоминало о близости передовой.
— Двадцать километров, — наугад сказал Копылов, чтобы успокоить остальных.
— Кто же стрелял? — командир взвода еще раз нащупал кругляши пулевых пробоин. Он старался держаться вплотную у кузова, где было больше тени и, хоть с одной стороны, защищено.
Солдаты поднимали головы из кюветов, прислушиваясь, о чем разговаривают офицеры. Нельзя было дольше томить людей неизвестностью и: бездействием. Копылов сознавал это, но не знал, что предпринять. Если деревня занята немцами, оставаться у них под носом на шоссе с плохо вооруженной командой опасно. Поворачивать назад, чтобы отъехать подальше в тыл и после разузнать обстановку, тоже мало хорошего: пока машины станут разворачиваться, немцы могут открыть огонь.
— Вот что: ты оставайся за старшего. Я пойду в разведку, — сказал Федор, трогая командира взвода.
— Дать тебе кого-нибудь в помощь? Хочешь, из своего взвода назначу, — предложил тот.
— У тебя во взводе одни чмошники — ни одного фронтовика. Куда уж им в разведку. — Копылов нарочно при Шурочке напомнил про фронтовиков: ведь из всех них, кроме него, никто не был на передовой.
Вначале он шел по асфальту, на ходу приготовляя пистолет. Он еще слышал, как перешептываются солдаты позади него, потом тишина замкнулась за ним. Он прыгнул в кювет и, пригнувшись, побежал вперед, словно по ходу сообщения. Слева, у края шоссе, из темноты выдвинулась черная фигура. Он распластался в рытвине, изготовившись стрелять. Фигура оказалась бензоколонкой. Дальше он пополз.
Он подкрадывался уже к ограде, когда позади услыхал сопение. Чья-то тень мелькнула в кустах, припала к земле.
— Это я, — прошептал Багнюк.
Федор убрал палец со спускового крючка.
— Хочешь на пулю напороться?
— Нет. Дома пацаны ждут.
До окон первого этажа, скрытых за жалюзи, оставалось совсем немного.
— Лежи здесь, — прошептал Копылов и перемахнул через зазвеневшую стальную решетку.
Не успел оглядеться, как решетка взвизгнула вторично — Багнюк сиганул через ограду, гулко бухнув в землю каблуками.
Чужой дом совсем не походил на привычную деревенскую избу.
Они подождали еще немного, потом Копылов вбежал на крыльцо. Дверь была на замке. Они обошли вокруг.
В полуподвале под домом помещался небольшой гараж. Створки железных ворот стояли распахнутыми. Федор посветил внутрь: старенькая легковушка без колес, поднятая на чурках-подставках, занимала большую часть подвала. Вдоль задней стены тянулись полки с инструментами.
По водосточной трубе Копылов влез на карниз, чуть выступающий над первым этажом. Одно из окошек наверху было распахнуто. Оно вело в ванную. Федор почему-то был уверен, что дом пуст — тот, кто обстрелял их, давно убежал в лес, — и без опаски ходил по пустым комнатам и коридорам. Только шорох бумаги под ногами да вздыбленные сквозняками гардины пугали его.
Он распахнул окно. Багнюк, держа карабин на изготовку, сторожил внизу.
— Зови остальных! Пусть заезжают — никого нет.
Все пять машин поместились во дворе позади дома. Выставили усиленный наряд часовых и патрулей. Люди на ночь устроились в одном доме: внизу — аэродромный взвод и отделение маскировщиков, наверху — Шура Чабанец с амбулаторией и радистки, третью комнату Копылов приберег для себя.
Наскоро прибрались, повыкидывали в окна сломанную мебель. Разбросанные по всем комнатам, затоптанные еще до них белье и одежду позапихивали в пустые гардеробы. Кто-то обнаружил за батареей ношеный офицерский мундир со свастикой на рукаве.
Кроватей и диванов хватило только тем, кто должен ночевать наверху. Остальные легли вповалку, разостлав на полу брезенты и маскировочные сети. Было уже заполночь, поэтому все быстро угомонились. Четверых солдат, назначенных на подмену часовых, Копылов заставил обшарить все закоулки.
— Вдруг кто прячется.
Он оказался прав: на чердаке скрывалась старуха-немка и двое детей, мальчик и девочка. Малыши цеплялись за бабкину юбку, ошалело поглядывали на окруживших солдат и от страха не решались плакать. Старуха руками прикрывала головы детей и быстро тараторила по-немецки. Вся сила, какая сбереглась еще в ее сухом костлявом теле, переместилась в светлые глаза, сверкающие испуганно и воинственно. Она быстро сообразила, кто старший, и обращалась к Копылову. Он немногое успевал понять из ее слов. С трудом составил одну фразу по-немецки.
— Вер шиссе?
— Verstehe nicht! — поспешно воскликнула старуха.
— Вер шиссе? — повторил начмаск и, подскочив к окну, выставил в улицу свой автомат. — Пах-пах-пах.
Старуха, видимо, догадалась, о чем спрашивают, и начала быстро говорить, поясняя торопливыми жестами, будто боялась, что ей не позволят закончить.
Главное, что она хотела сказать, Копылов разобрал. Стрелял по ним немецкий обер-лейтенант. Он раненый, отстал от своих и скрывался в доме. Когда услыхал, что русские близко, начал отстреливаться, но она прогнала его из дому, она не хотела, чтобы из-за него пострадали дети.
Куда-то нужно было поместить их на ночь, и Копылов уступил комнату, оставленную для себя.
Старая немка и хотела, и боялась поверить, что русские не причинят им вреда, не отпускала от себя малышей и продолжала твердить, что дети ни в чем не виновны, что она сама прогнала офицера из дому.
Копылов взял малыша на руки, чтобы внести по лестнице наверх, и через вельветовую курточку ощутил ладонями тепло детского тела. Мальчик неистово задрыгал ногами. Пришлось опустить его. Он тотчас уцепился за старухину юбку, не отпускаясь от подола, пугливо озирался на русского офицера.
Бывает, какой-нибудь неясный, слабый запах или прикосновение к чему-то оживит вдруг давнее и позабытое. Федору вспомнилось собственное детство. Он тогда сам был таким же вот карапузом, как этот мальчуган. Соседи Копыловых развели на чердаке крольчатник. Сколько из-за этого возникало мелких распрей и ссор между соседями! Только неприятности не касались маленького Феди. Ему было завидно и сильнее всего хотелось подержать живого кролика на руках. Однажды ему разрешили.
— Ты его за уши, за уши, — учил соседский мальчишка.
Но у Феди не хватило духу поймать кролика за уши — не верилось, что тому не будет больно. Он поднял зверька на руки и прижал к груди, впервые ощутив ладонями живую тяжесть и живое тепло пушистого тела. Кролик вел себя смиренно, прижал уши, слышно было только, как стучит его быстрое сердечко. Воспоминание это живо скользнуло в памяти, пока Копылов вслед за старухой и малышом поднимался по тесной внутренней лесенке на второй этаж.
Должно быть, старуха решила, что русские хотят взять ее и детей заложниками взамен сбежавшего офицера. Теперь, когда Федор присмотрелся к ней, он понял: она не очень и стара — просто война и заботы прежде времени износили ее. Держалась она одним только стремлением защитить внуков. Видно, уже так полагалось: в войну заботы о детях ложились на старух. А если старухи не выдюживали, погибали и дети — как погиб Катеринин ребенок.
В чудовищном масштабе огромных перемещений — побед и отступлений целых армий и фронтов — некогда и некому было заниматься судьбою отдельных людей, особенно тех, чьи жизни и смерти не могли повлиять на военные события, на исход сражений. Они становились помехой, путались под колесами и гусеницами войск, сбивая налаженный четкий марш армий. И то, что дети как-то ухитрялись уцелеть и выжить, было чудом — чудом, которого никто не замечал.
Внизу солдаты подняли гвалт, даже многие из тех, кто уже спал, повскакивали. Бойцы из отделения маскировщиков разнюхали в подвале тайник, нашли замурованный бочонок виноградного вина. Сейчас он стоял на полу посредине комнаты. Командир аэродромного взвода, босой, в распоясанной гимнастерке — уже приготовился спать, снимал пробу. Отпил половину стакана и оглядел притихших солдат.
— Гадость, — вынес он приговор и перекривил рот.
— Вроде кваса, — подтвердил солдат, из тех, что затаскивали бочонок. Они еще в подвале вышибли пробку и проверили вкус и крепость вина.
Боец из маскировщиков — наверно, он нашел тайник, поэтому признавался другими хозяином бочонка — налил стакан Копылову. Пока Федор пил, все с молчаливым любопытством ждали. Вино в самом деле было слабое и кислое. Копылов распорядился закатить бочонок наверх и запереть в ванной комнате.
— Завтра в обед вместо компота пойдет, — решил он. — А теперь: отбой!
— Здесь что-то нацарапано на железе, — солдат показал на металлическую пластинку, привинченную шурупами к верхнему днищу.
Надпись была выгравирована готическим шрифтом. Копылов с помощью трофейного словаря кое-как перевел:
«Вино поставлено в день свадьбы Иоганна Шпельман и Герты Плюш. Надавлено из лучших сортов винограда. Бочонок должен быть опорожнен в день десятилетия друзьями счастливых супругов».
Внизу были нацарапаны еще два слова: «Ad usum», но Копылов не смог их перевести.
До срока вино не достояло трех лет: свадьба, судя по дате в углу пластинки, состоялась в ноябре 1938 года.
Копылов сам проследил, как втаскивали бочонок на второй этаж. Ему пришла счастливая мысль, и он ждал только, когда солдаты уйдут вниз. На кухне он раздобыл пустой графин и два бокала из толстого стекла, отлитые в форме мушкетерских сапог. Чтобы скорее управиться, обмыл посуду вином. Потом нацедил из бочки полный графин.
Обе руки у него были заняты, и Копылов легонько постучал в дверь носком. Шура открыла сразу, она еще не ложилась, только расстелила свою постель на кушетке. Она не удивилась, увидав Копылова.
«Ждала!» — обрадовался он.
— Хозяева заботливые: припасли для нас бочку вина — семь лет простояло. В жизни ничего подобного не пробовал, — сказал он, свободно и ловко проскальзывая в приоткрытую дверь мимо Шурочки.
Поставил на стол графин и бокалы и раскланялся. Он был в ударе, и первый в его жизни светский поклон получился удачным, — так по крайней мере решил он сам. Он словно видел себя сторонними, но заинтересованными глазами и остался доволен. Правда, заподозрил себя в подражании и даже вспомнил, кому именно подражал — двум американским офицерам, угодившим тогда Шурочке своим бескорыстным восхищением.
— Я тоже никогда не пробовала старых вин, — призналась Шурочка, не замечая в его поведении ничего особенного.
Копылов налил вина — мушкетерские сапоги сделались лиловыми.
— Прелестно! — восхитилась Шурочка, поднося бокал к свету. — Сегодня я прониклась уважением к чмошникам, — сказал она, взглянув на него поверх стеклянных ботфортов. — Во-первых, среди них есть рыцари, во-вторых, они бывают вовсе не трусами, иногда.
Он, глядя на нее, медленно, сквозь губы, цедил вино. Теперь он лучше разобрал вкус: вино было кислым и терпким и отдавало старым дубом. Федор почувствовал, как расслабляющая тяжесть скатилась в ноги, и удивился, что действие вина такое быстрое. Голова, правда, оставалась совсем трезвой.
Легкое опьянение прибавило уверенности в себе. Он рассказал Шуре, как пролез в ванную через окно, как пугался темноты и каждого шороха. Вытащив пистолет из кобуры, потешно изобразил, как остолбенел от испуга, когда на него бесшумно кинулась вздутая ветром штора.
Шура пересела на кушетку. Свет мигалки едва освещал комнату, и вся Шурочкина фигура попадала в тень. Только смеющееся лицо и можно было видеть в сумраке да прищуренные глаза. Да еще вспыхивало иногда отсветами пламени вино в просвечивающем бокале, который Шурочка держала на коленях.
— Вот, оказывается, какой ты смельчак. А я думала… — Она медленно отпила несколько глотков. — А вино чудесное: и вкус, и запах превосходный. Я думала: оно такое же противное, как сильно разведенный спирт. Я ведь еще никогда вина не пробовала — только шампанское, да и то один раз.
— А это особенное вино — свадебное, — сказал Копылов.
— Почему свадебное? — не поняла Шура.
— На бочонке была пластинка с надписью: какие-то Иоганн и Герта женились осенью тридцать восьмого года. Этим вином они собирались отметить десятую годовщину. Не дождались — теперь вино наше, а им уже…
Копылов хотел сказать, что фашисты достукались и никогда больше не будут справлять никаких юбилеев, отошло время, но остановился на полуслове. Шура, перестав улыбаться, смотрела на него отчужденно, подошла к столу и швырком поставила бокал — вино выплеснулось через край.
— Чему ты радуешься? — спросила она.
— Совсем не радуюсь, — сказал он примирительно, хоть и не понял, чем обидел ее. — Тебе не нравится вино?
— Вино как вино. — Она ушла к окну. В черной стеклине отразилось ее лицо, она смотрела вниз, и глаза были прикрыты веками.
— Что с тобой, Шура? — он тихо подошел к ней и опустил ладонь на шершавый серебристый погон.
— Ничего, пройдет. — В голосе слышались слезы. — Это все не в зачет.
— Что не в зачет?
— Ну, это время — война и все эти дни, встречи… — объяснила Шура. — Прутский так считает. Он недавно приезжал с визитом. — Она усмехнулась и подняла мокрые глаза. Их взгляды встретились в оконном отражении. — Прутский говорит: «Все на войну спишется». Та полька у него не настоящая жена — пепеже, настоящая — я. Выкручивался и ломался передо мной, как актер. Я его прогнала. А он прав: все мы теперь живем, словно все делаем понарошке. Будто не свою жизнь живем, а взятую напрокат.
Она подошла к столу и судорожно, залпом допила вино.
— И ты такой же, как другие, — почти выкрикнула она. — Станешь спорить! Может, обидишься? Было бы не так, ты бы не завалился ко мне среди ночи да еще с вином.
Пламя вздрогнуло и стало оседать, почти проваливаясь в сильно нагоревший фитиль. Едко запахло бензиновой копотью. Шура достала трофейный немецкий светильник — глиняную плошку с фитильком, залитую стеарином. Этим добром в БАО запаслись все. Успела поджечь фитиль прежде, чем коптилка потухла. Плошка давала меньше света, и потемки в углах сгустились.
Шура сама налила в оба стакана. Они опять сели за стол друг против друга. Не стало между ними только той непринужденности, как вначале.
— Понимаешь, — внезапно обмякшая Шурочка подняла на него доверчивый взгляд. Ее глаза все еще влажно поблескивали, но она уже перестала плакать. — Понимаешь, мне стало жалко этих Иоганна и… как ее…
— Герту, — подсказал он.
— Иоганна и Герту. Ведь и на них эта война свалилась, и все полетело. А была семья, счастье… Я стала ужасно завистливой — завидую всем, у кого была свадьба, настоящая свадьба — не полевая…
Федора поразило, что Шура высказывала те же самые мысли, какие приходили ему. Какой бы стала для него жизнь, не будь войны? Что иной, это ясно. Но какой? В мирной обыденности его судьба в большей мере зависела бы от него самого. А ведь он толком даже не представляет себе, чего хочет от жизни. Сейчас-то он знает чего — конца войны, победы. А дальше? Закрадывалось подозрение, что к войне он был лучше подготовлен. Все, что требовалось от солдата, он усвоил еще в школе: стрелять из винтовки, кидать гранату, бежать, ползти, окапываться… Остальное без труда постиг в пехотном училище. То, что от него требовалось на передовой, он исполнил честно: командовал взводом, наступал, поднимал бойцов в атаку, выбил немцев из дзота, занял круговую оборону и держался, пока не прибыло подкрепление. Не сдрейфил в бою, никого не подвел. А вот теперь, вдали от огневой, не знает как себя вести, чтобы кому-то не причинить зла. Как бы он ни поступил сейчас, все будет не так, не верно…
— Будут и у нас свадьбы, — заверил он Шуру. — После войны.
— После войны многое будет, — подтвердила Шурочка.
Однако ее улыбка невольно шла врозь с ее словами, показывала, что думает она совсем о другом.
— Свадьбы-то во всяком случае будут, — настоял он на своем.
— У этих, Герты с Иоганном, наверное, дети были, — возвратилась Шурочка к начатому разговору. — А где они? Живы ли хоть?
— Здесь они, рядом.
— Кто рядом?
— Дети. Прятались от нас на чердаке, с ними старуха.
— Дети! — всполошилась Шурочка, — Где они? Почему ты молчал? Куда вы их девали? Нужно же накормить.
Шура выволокла из угла чемодан и стала рыться в нем, нетерпеливо перешвыривая вещи, пока не нашла бумажный сверток с печеньем.
Копылов светил перед нею, направляя фонарик под ноги — это был круглый американский фонарик с очень сильным лучом.
Внутренний замок из двери в комнату, где поместили старуху с детьми, был выдран. Сквозь отверстие виднелось пламя свечи. Едва скрипнула дверь, старуха встрепенулась. Раскинув костлявые руки, спиной загородила спящих на диване детей. Сквозняком едва не задуло свечу — тень от немки взлетела на потолок.
Разглядев за спиной офицера женщину, старуха немного успокоилась, но по-прежнему была настороже. Шура тихонько подошла к постели. Мальчик и девочка спали, носами в одну подушку, беспокойно раскидав руки и ноги на постели. Федор посветил на них, но Шурочка замахала на него, и он отвел луч в сторону.
Шура отдала старухе сверток и попятилась из комнаты на цыпочках. Он вышел следом, притворив дверь.
Возвратились в Шурину комнату и стояли посредине в неловкости.
— Ты где устроился? — спросила она.
— Нигде. Хотел занять комнату рядом, да пришлось их поместить.
Шура рассеянно передвинула плошку, пламя заметалось между просвечивающими мушкетерскими сапогами.
В дверь громко, требовательно забарабанили.
— Кто там? — крикнул Копылов, раньше чем Шура приложила палец к губам.
— Приехали остальные. Новый приказ: полеты начнутся сегодня утром, — сообщил командир аэродромного взвода и прогромыхал сапогами по лестнице вниз.
Только теперь оба они услыхали за окнами перекатистый шум моторов — колонна бензовозов и грузовиков с боеприпасами словно подкралась к деревне. Шура задула огонь и подняла жалюзи.
В темноте маячили кузова машин, теряясь за придорожными кустами. Казалось, колонне нет конца.
Большая зала внизу была переполнена. Кое-кто еще упрямился, пытался урвать лишнюю минуту для сна, отворачивался к стене, натягивая на уши воротник шинели.
— Подъем! Подъем!
Солдаты спросонья наспех наматывали портянки, свертывали самокрутки, неохотно уходили из душного тепла в прохладную свежую темень. Двери бросили настежь. Приехавшие толпились на крыльце, без нужды болтались по дому. Папиросные затяжки освещали невыспавшиеся лица.
Только что приехавший, озабоченный, нервный от бессонницы, лейтенант Битнев — его назначили на должность начальника ГСМ вместо Никитина — наседал на командира аэродромного взвода.
— Где емкости устанавливать? Мне нужно сливать горючее. У вас тут ни хрена не готово.
— Тебя ждали, когда приедешь, — распорядишься.
— Если через полчаса не смогу отправить колонну во второй рейс, напишу рапорт.
— Не найдешь бумаги, попроси — уделю, — ехидничал комвзвода. — Строчи на здоровье, только без ошибок. А то один был такой: все писал, а занятые не умел расставлять, так ему же и вкатили выговор.
— Не паясничай!
— Иди, знаешь, куда!..
Пока они грызлись, Копылов вышел наружу. Колонна растянулась далеко по шоссе, теряясь в потемках. В тишине слышалось только, как клокочет вода в остывающих радиаторах.
— Федя, мне где с кухней поместиться? — Лица Катерины почти не видно — одни белки. Теплая ладонь затронула его запястье.
Копылов вздрогнул, он совсем позабыл, что она тоже должна приехать с кухней.
На втором этаже, в комнате Шурочки, хлопнуло растворенное окно — Копылов отпрянул от Катерины.
— Сама подыщи место — все дома пустые. Некогда было заниматься. Сейчас на аэродром нужно, — сказал он.
Даже интонации своего голоса почудились ему лживыми, невольно покоробили самого. Но поступать иначе, произнести другие слова у него не хватило духу. Другие слова были бы и вовсе лживыми.
— Пошевеливайся! Кончай ночевать! — командовал начмаск.
Солдаты позакидывали в кузов громыхающие лопаты и кирки, маскировщики выволокли из дому сложенную в несколько рядов старую сеть и тоже забросили в машину.
Командир взвода сел за руль. Копылов с начмаском влезли в кабину, солдаты через борта позапрыгивали наверх. Спустя минуту вслед за ними направилась вся колонна. Летная полоса начиналась невдалеке от шоссе, к ней отворачивала асфальтированная дорога. Вправо за кюветом темнели накопанные немцами щели-укрытия, виднелся блиндаж, раскатанный на бревна прямым попаданием, и обрушенные ходы сообщения. Подбитый танк, вскинув хобот пушки, стоял возле. Ближний ангар тоже был расхлестан бомбами — одни арочные переплеты чернели на фоне неба.
Решили укрыть бензозаправщики в ангаре, растянув на уцелевшем каркасе маскировочную сеть, на месте блиндажа поставили солдат рыть котлован для склада-времянки под боеприпасы. Выбирать, где лучше, времени не оставалось. Если днем, приглядевшись, найдут что другое, переместить склады недолго.
На взлетной полосе, выложенной бетонными плитами, зияли три рваных воронки. Поставили отделение бойцов засыпать их и утрамбовать. Копылов высадился из кабины. Маскировщики поехали дальше к ангару. Слышно было, как они вытягивали из кузова сети и разговаривали. На месте разваленного блиндажа солдаты сгружали цистерну — она протяжно и звонко гудела.
Собственно, делать на аэродроме Копылову нечего. Он пошел к дому напрямую через поле, изрытое окопами.
Ночь поредела, обозначились дома, разбросанные по обе стороны вдоль шоссе. Далеко позади в створе чернеющего переплета ангара, у горизонта, возникали частые вспышки осветительных ракет. Там проходила передовая. Она оказалась в другом направлении, чем полагал Федор.
Часовой громко окликнул его. Когда подошел к крыльцу, увидал Катерину, она тоже стояла тут.
— Я заняла дом наискосок, — сообщила она. — Внизу хватит места для кухни и столовой, а наверху три пустых комнаты. Я постелила. Ты иди поспи.
Ее живот крупно выдавался под гимнастеркой, на солдатском ремне осталось всего несколько свободных проколов. Удивительно, что Катерина до сих пор продолжает делать тяжелую работу, вроде бы и не замечая растущей тяжести внутри себя.
Правда, сейчас она выглядела усталой: утренняя беготня, долгий переезд в кузове, бессонная ночь измотали ее.
— Тебе бы самой отдохнуть, — сказал он, испытывая неловкость.
— Пора уже завтрак готовить, а то не успею.
Она словно чего-то ждала от него, не выпрашивая, не требуя — просто надеялась, что догадается сам.
— Ты иди, — притворно ласково сказал он. — Мне нужно в штаб. Может, я скоро освобожусь.
Она молча повернулась и пошла.
Дверь Шурочкиной комнаты была заперта изнутри. Он несколько раз тихо повернул ручку.
— Кто там?
Ее голос раздался рядом, словно она сторожила за дверью.
— Я, — прошептал он, прикасаясь губами к замочной скважине.
— Поздно уже. Я легла.
— На одну минуту. Нужно поговорить, обязательно, срочно, — истово бормотал он, терзая ручку.
Медленно, будто в раздумье, щелкнула задвижка. Шура стояла у порога одетая, только ремень и портупея сняты. Ветер, рванувшись в раскрытую дверь, взъерошил ее волосы.
Копылов кинулся к ней. Шура резко отстранилась от его протянутых рук.
— Уйди!
— Но почему? Ты же ждала меня, не ложилась. Я вижу.
— Я ждала? Просто мне не до сна: завтра наступление, могут быть раненые… Я устала от всего.
— Я люблю тебя! Неужели ты этого не понимаешь? — произнес он сквозь стиснутые зубы.
— Разве так любят? — Шурочка невесело рассмеялась.
— А ты знаешь — как?
— Не знаю! — выпалила она ему в лицо, внезапно перекривив губы. — Только не так.
Он вышел. От сквозняка дверь со стуком захлопнулась. Шура изнутри клацнула защелкой.
Внизу в большой комнате двое связистов через окно протягивали телефонный провод.
Копылов ушел в другую комнату — она теперь опустела — и лег на диван. Ни досады, ни злобы на Шурочку не было. Он испытывал даже облегчение: наконец-то можно было спокойно отдохнуть.
Отдаленные гул разбудил его. «Началось», — подумал он, возвращаясь к реальности из сна. Перекошенные по сгибу угла полосы света падали сквозь жалюзи на стену, оклеенную пестро-голубыми обоями. В разбитое окно приносился явственный запах весенней листвы.
Вторично колыхнулся пол, задрожали стекла — рокот канонады принесло издали. Нельзя было уловить отдельных разрывов, они слились в неутихающий гул. Рев низко пролетевшего самолета ворвался в окна.
В соседней комнате, наспех прибранной после суматошной ночи, за столом сидела радистка, громко разговаривала по телефону. На рукаве у нее повязка — дежурная по штабу. Продолжая говорить в трубку, она протянула Копылову два листка — телеграммы на имя командира БАО. Новый начальник ГСМ составил донесение, что колонну с горючим и боеприпасами в 4.00 разгрузили и отправили во второй рейс; в другой телеграмме командир аэродромного взвода сообщал о состоянии летной полосы.
Сверху по лесенке торопливо сбегала Шура. Она приветливо, почти обрадованно улыбнулась Копылову.
— Что у тебя? Шифровки. Срочные?
— Не очень.
— Тогда позавтракаем вместе.
При дневном свете все вокруг гляделось иначе, чем ночью. Обычное село — полудеревня-полугородок: двухэтажные дома под крутыми черепичными крышами, железные решетчатые ограды, подсобные строения в глубине, скрытые за распустившейся зеленью, водопроводные трубы, уложенные поверх земли — по ним вода подавалась только летом для полива садов и огородов; за окраиной лесок, пробитый солнечным светом — он вовсе не походил на вчерашнюю таинственную чащу. В деревне тишина, если бы не рокот моторов в воздухе и отдаленная канонада — никаких звуков.
Казалось, что и его отношения с Шурочкой сами собой должны перемениться к лучшему. Никаких препятствий их общему счастью нет.
— Шура, хочешь я высмотрю для нас двоих комнату? — спросил он, шагая рядом с нею.
Шурочка не ответила.
— Наступление. Только бы раненых не было, — вслух подумала она.
В раскрытой двери мелькнуло озабоченное лицо Катерины. Копылов пропустил Шуру вперед. Он слышал, как женщины поздоровались, и Катерина ушла на кухню. Потом вошел. Скованно сел напротив Шурочки, делая вид, будто интересуется тем, что происходит на улице. Начмаск за что-то распекал пожилого бойца из своего отделения. Тот, потешный, в нелепой кургузой гимнастерке, в обмотках на кривых ногах, пытался стоять по команде «смирно» и безучастно ждал, когда старшина выговорится.
Катерина принесла тарелки с пюре и тушенкой.
— Здравствуй, — сказал Федор, неожиданно покраснев, и справился: — Как устроилась? Хорошее место?
— Здравствуй, — помедлив, ответила Катерина.
Мельком взглянув в ее лицо, он понял: она давно обо всем догадалась. Стало трудно жевать, скулы точно свело судорогой, казалось, взгляды обеих женщин скрестились на нем, и он не мог поднять глаз.
Шурочка выпила кофе и поднялась.
— Побегу на аэродром.
В садике на дорожке заскрипел гравий под ее быстрыми шагами. Неслышное присутствие Катерины Копылов ощущал всем своим телом, хотя она находилась в другой комнате. Дверь в кухню стояла открытой, если бы Катерина что-нибудь делала, ему было бы слышно. Молчание становилось напряженным. Разумнее всего было встать и уйти. Но он продолжал сидеть за столом и тыкал вилкой в остывшее пюре. Наконец, решился:
— Я пошел, Кать.
Она не ответила, он подождал немного и шагнул к двери.
На крыльце громко затопали.
— Не робей, выше ногу! — Багнюк, для острастки насупив брови, показывал, как нужно задирать носок при строевом шаге. Пятилетний карапуз в курточке и коротких: штанишках доверчиво вцепился всей пятерней в заскорузлые пальцы шофера.
Увидав Копылова, стоящего в дверях, Багнюк смутился.
Федор посторонился, пропуская их, и увидел Шурочку — она держала на руках девочку. Позади всех несмело шла старуха.
— Катерина, нужно покормить, — сказал Багнюк. — Найдешь что-нибудь?
Катерина стояла в дверях кухни, подбоченясь. Казалось, она готова была раскричаться и вытурить их. Но вместо этого она вдруг улыбнулась и наклонилась к мальчику. Тот выпустил палец Багнюка, оглянулся на бабку и протянул Катерине руку.
— Здравствуй, — сказал он по-русски.
Катерина судорожно стиснула мальчика. Ее нервные пальцы быстро прошлись по всему телу ребенка. Он нисколько не напугался, почуяв в сильных и уверенных прикосновениях чужой женщины знакомую каждому ребенку материнскую ласку.
— Ой, ты, беденыш! — с трудом выговорила Катерина.
Она посадила детей за пустой стол.
— Ну, кормитесь, — сказал Багнюк и побежал к своей полуторке. Невыключенный мотор ее еле слышно бился. Шурочка догнала его, села рядом. Полуторка направилась в сторону аэродрома.
Дети, возбужденные сытным запахом, нетерпеливо ерзали на стульях. Копылову нужно было уйти, а не торчать в столовой. И он опять обозлился, что все как есть в эти последние дни, будто нарочно, подталкивает его к одной а той же мысли — о своем будущем ребенке. Как будто после не будет времени подумать.
Катерина принесла три тарелки с шоре, на двух положено понемногу тушенки, на третьей — выскребки из котла. Эту тарелку Катерина поставила старухе.
— Поешь и ты.
Старая немка, не поблагодарив, начала есть. Она безучастно жевала пригоревшие одонки, отрешенная от всего, что происходило рядом, на слух ловила прилетающие залпы канонады — должно быть, по звуку определяла места, где грохочут взрывы.
В начале девятого часа первые самолеты начали садиться на площадку. Бензозаправщик подруливал к стоянке, техник на ходу выпрыгивал из машины и, волоча за собою шланг, бежал к самолету…
День продолжался стремительно — ритм ему задали ИЛы и ЯКи, плюхающиеся на посадку. И без того накаленную обстановку они нагнетали требовательным ревом своих моторов. Летчики, ненадолго вырвавшись из боя, были нетерпеливы и злы. Все, кто обслуживал самолеты, охотно, даже радостно подчинялись им, безоговорочно признав на сегодня главенство пилотов, право за ними командовать, материться, угрожать…
У Федора скопилось три неотправленных шифровки, но радисткам не было времени передать их — все время держали связь с воздухом открытым текстом, а штабная рация, направленная в распоряжение Копылова, почему-то до сих пор не прибыла. Шифровки были не спешными — обычные оперативные донесения, во время каждого наступления в первые три дня таких скапливалось по десятку. Но от того, что телеграммы лежали в сумке непереданными, Копылов острее обычного сознавал свою ненужность — наступление на фронте развивалось успешно без малейшего его участия. Усидеть в пустом штабе, где была только дежурная у телефона да дремавший на крыльце часовой, он не мог.
Копылов шел на аэродром не по дороге, а напрямую. На задах ограды располагался птичник, разделенный металлической сеткой на небольшие клетки; все они соединялись между собой зарешеченными дверьми. Ни одной птицы не осталось в живых: кто-то основательно похозяйничал здесь — по задворью и в саду между кустами рябили перья. Копылов заглянул в клетки. Пахло пометом, в жестяных поилках было сухо, лишь в одной на донышке осталось немного ржавой воды.
Вдруг он увидел притаившуюся под кормушкой, отощавшую пеструю курицу. Обалдев от страха и голода, растопорщив нечищенные перья, она не шевелилась. Круглыми глазами посмотрела на человека и накатила на зрачки веки. Копылов выгнал ее из клетки. Курица забилась в тень под кустами и нахохлилась там, покорно ожидая свою судьбу.
Санитарная полуторка, крытая фанерой, дежурила за обочиной летного поля. В ее тени на раскладных стульях, издали похожие друг на друга, обе в одинаковых белых косынках с красными крестами, сидели Шура и санитарка. Прикрыв глаза ладошками от солнца, следили за подлетающими самолетами. В медицинской помощи пока никто не нуждался.
Федор сделал порядочный крюк, чтобы повидать Шурочку. Солнце накалило крышу и стенки будки, потеки масляной краски почти плавились.
— Каков денек! — воскликнула Шура.
Она даже не взглянула на Копылова. В вышине между двумя кучевыми облаками кружились несколько самолетов, будто играли в пятнашки. Один отделился и стал падать, оставляя позади дымный хвост. Он грохнулся километрах в двух — врезался в зеленое поле. Пламя и чад взлетели кверху. Никто не разобрал, чей самолет был сбит.
— «Мессера» подожгли, — подал голос водитель из кабины.
Внезапно с другой стороны, совсем низко над лесом, затарахтел мотор, быстро приближаясь. Огненный смерч вихрился, соскальзывая с фюзеляжа и плоскостей. Густая дымная полоса, как дорога, расстилалась позади. Самолет, вырулив над площадкой, начал падать книзу носом. Он немного прокатился, но не смог выровняться — скапотировал… Весь охваченный пламенем распластался с задранными кверху шасси. Из кабины вывалился пилот в горящей куртке и отполз в сторону, барахтаясь руками, как неумелый пловец.
Санитарка и Шура запрыгнули на подножку машины, водитель завел мотор. Копылов, опережая разворачивающуюся полуторку, напрямик помчался к месту аварии, на ходу скидывая гимнастерку. Летчик катался по земле, пытаясь сбить пламя и рвал на себе одежду. Копылов набросил на него гимнастерку и навалился сверху. Летчик извивался под ним и выкручивался — металлическая пряжка полоснула Копылова поперек груди. Ладони, обжигаясь, натыкались на тлеющую куртку — из нее сыпались горящие лохмотья. Подъехала водовозка — струя из шланга ударила по катающимся на земле переплетенным телам. Летчик, уже затихая от боли, напоследок локтем саданул Копылова под глаз.
Летчик все еще продолжал брыкаться, но уже не с прежней силой. Копылов и водитель санитарной полуторки содрали с него остатки одежды. Больше всего ожогов было на спине — во многих местах кожа вспузырилась. Нога выше колена была продырявлена осколком, кровь продолжала течь из раны. Летчик затихал, окончательно придя в себя, и только сморщился, когда его под мышки втаскивали в санитарную будку. Шурочка и санитарка сели по обе стороны раненого, приготовляя жгут на ногу. Шофер отогнал машину на прежнее место.
Низко над аэродромом взад и вперед утюжил очередной самолет: посадочная полоса была занята горящим истребителем. Командир аэродромного взвода, запаленный, в расстегнутой гимнастерке, матерился напропалую и пускал красные ракеты. Откуда-то подвернулась штабная полуторка. Багнюк подогнал ее близко к самолету. Прежде чем лезть в огонь, встал под шланг, окачиваясь водой с головы до пят. Копылов натянул на себя мокрую гимнастерку и кинулся на подмогу.
Вдвоем, волоча за собою трос, полезли к самолету. Водитель водовозки струей из шланга хлестал перед ними. Пламя неохотно, чуть-чуть сбивалось водой. От гимнастерки валил горячий пар, хэбэ прикипало к телу. Багнюк руками рылся в самом огне, зацепляя канат. Пламя рывком выхлестывалось из-под струи и ударяло ему в лицо. Дважды они отступали и, отдышавшись, снова кидались в огонь. Наконец, трос закрепили.
Багнюк, отряхивая с себя лафтаки пламени, сел в кабину. Трос натянулся, самолет дернулся и волоком потащился по бетонному полю, позади оставалась дымящаяся дорожка, на ней выплясывали синие языки. Солдаты ведрами и лопатами закидывали огонь, но он пробивался даже через песок.
Они еще не кончили засыпать огненную полосу, как очередной истребитель пошел на посадку. Бойцы врассыпную удирали от него — можно было подумать, самолет атакует их.
Истребитель, брошенный на краю поля, все еще горел. В пламени обозначился каркас фюзеляжа и отставленные кверху шасси, как откинутые ноги мертвой птицы.
Кровь узкой полоской проступила сквозь нижнюю рубаху и мокрую гимнастерку. Рану начало саднить. Копылов, огибая летное поле, побежал к санитарной машине. Там уже стояла штабная полуторка, и санитарка обкладывала примочками обожженное плечо и руку Багнюка.
Летчик, затихший, усмиренный, лежал на раздвижных носилках, выставленных на землю в тени машины: внутри будки стояла нестерпимая жара. Он весь был перебинтован и накрыт простыней. Только голова и лицо оставались нетронутыми, да и то на правом виске ожог обозначился сыпью мелких пузырьков. Шура, присев возле него, поддерживала одной рукой голову, другой подавала ему пить из эмалированной кружки. Он уже напился досыта, но продолжал цедить воду через стиснутые губы и удивленно смотрел в склоненное над ним Шурино лицо. Потом отодвинул кружку и улыбнулся ей. Он уже примирился с ранением, входил во вкус своего нового положения и с удовольствием принимал заботы хорошенькой медицинской сестры. Чистое, свежеобмытое лицо его медленно начинало бледнеть от потери крови.
Копылов с пронзительной ревностью смотрел, как раненый летчик стиснул ладонями Шурину руку и она не отнимала ее. Санитарка йодом смазала Копылову царапину на груди и трижды обмотнула бинтом. Он поскорее натянул на себя рубаху и гимнастерку, чтобы Шурочка и летчик не увидали, какая незначительная рана у него — мог бы и не приходить на перевязку.
Начало опухать под глазом — это была метина, которую ему оставил летчик, когда они катались в обнимку.
— Готово, — Багнюк откинул задний борт машины.
Помятая, наспех отжатая гимнастерка облепила его плечи. Из-под распоротого левого рукава выглядывал наклеенный пластырь.
Вдвоем с Копыловым подняли носилки с летчиком в кузов.
— Я поеду сопровождать, — решила Шура. — Через полчаса вернемся.
— Не успеем за полчаса, — заспорил Багнюк, усаживаясь в кабину. — Почти двадцать километров, да еще мост разбомблен, крюк делать — считай: сорок.
— Ну, через час вернемся! — рассердилась Шура. — Подсади.
Копылов помог ей запрыгнуть в кузов.
Полуторка запылила по краю летного поля, выезжая на шоссе. Копылов видел Шурину косынку над бортом машины.
Давеча, когда он кинулся спасать летчика и, особенно, когда они с Багнюком отчаянно лезли в огонь, Копылов пережил состояние причастности к чему-то большому и необходимому, был равноправным участником войны, как когда-то в сорок втором году на передовой. Теперь он снова стал тыловиком. Сейчас он искренне завидовал раненому летчику не только потому, что рядом с тем находилась Шурочка.
Он невнимательно брел через поле и попал в соседний двор — в деревне все усадьбы походили одна на другую. В глубине сада, спрятанный в зелени, виднелся небольшой домишко. Под домом — гараж. В нем стоял исправный мотоцикл. Ограда повалена, на земле засохли отпечатки гусениц.
Внизу все перебуторено, подоконники засижены голубями. На втором этаже — туда вела внутренняя деревянная лестница — находилась всего одна комната. Зато в ней ничего почти не тронуто, даже зеркало в гардеробе уцелело. На столике лежала пачка лезвий для безопаски, в алюминиевом стаканчике — необмытая кисть с присохшей мыльной пеной, на полу валялся старый журнал мод, и у одной хорошенькой манекенщицы цветным карандашом были подрисованы усы.
В зеркале Копылов увидел, что синяк стал заметнее, а гимнастерка во многих местах прожжена до дыр.
Его старая зимняя гимнастерка лежала среди вещей Катерины.
Солдаты из взвода Игумнова и отделения маскировщиков обедали в саду под яблонями. Катерина подавала миски с борщом в открытое окошко. Мальчик и девочка вертелись тут же, среди солдат. Пожилой боец, которого утром распекал старшина, вытянув под столом сухопарые ноги с тощими икрами в обмотках, учил пацана русским словам.
— Хлеб, каша…
— Хлеб, каша, — повторял тот.
Из-за спины Катерины озабоченно выглянула старуха. Она помогала на кухне мыть посуду.
Копылов прошел к кухонной двери. Катерина заметила его.
— Нужно переодеться, — сказал он, показывая прожженные дырки на груди.
— Наверху, — сказала она и забренчала черпаком в опустевшем котле.
Довольный, что обошлось без лишних разговоров, он поднялся на второй этаж. В комнате Катерины прибрано, кровать застлана линялым от стирок армейским одеялом.
Он торопливо переоделся. Остальные свои вещи спихал в продырявленную гимнастерку и рукавами связал в узел.
Катерина попалась навстречу, когда он спускался. Она увидела узел в его руках и спиной прижалась к деревянным перилам.
— Катя…
Она подняла на него отрешенные холодные глаза.
— Катя, — повторил он пересохшим ртом.
Она сильнее придавилась к перилам.
— Проходи. Некогда мне.
«Все. Точка. Теперь мы чужие», — подумал он, не испытывая облегчения. Напротив, ему казалось — он в чем-то виноват, не столько перед Катериной, а вообще, просто виноват.
Остаток дня Копылов просидел в радиобудке — после обеда прибыла штабная рация. Вместе с радистами приехал Сидельников. Он сообщил, что завтра-послезавтра нагрянут остальные — основной аэродром решено перенести сюда.
Последние самолеты садились на заправку в четыре часа дня, после этого сразу настала тишина.
Багнюк и Шурочка не возвращались. Копылов измучился ждать. В открытую дверцу будки ему было видно участок шоссе до самой окраины Вальдхаузена. Здесь его разыскал начальник штаба.
Петров был расстроен: ему давно полагалось быть на месте и руководить всеми операциями на аэродроме; он выезжал во главе основной автоколонны, которая прибыла в Вальдхаузен еще ночью. Задание было ответственным, командир БАО отрядил в его распоряжение даже свой «виллис», которым недавно разжился.
О всех злоключениях, выпавших на долю майора Петрова, Копылов узнал позднее от машинистки — она ехала в одной машине с начальником штаба. Началось с того, что внезапно лопнула камера на заднем колесе. Пока шофер заменял камеру, колонна обогнала головную машину. Задержка пустяковая: нагнать груженые бензовозы и «зисы» на «виллисе» задача не сложная. О происшествии никто бы и не вспомнил, если бы Петров не вздумал сократить дорогу. У него была трофейная пятикилометровая карта. В топографии он разбирался плохо, к тому же вовсе не знал немецкого языка, не все условные обозначения смог прочитать. В результате он наметил маршрут на строящейся дороге. Частью ее уже навели, и начало пути выглядело удачным. Затем пошли неприятности. Все время приходилось делать объезды: мостов, обозначенных на карте, в действительности не было. Блуждали всю ночь. Вскоре Петров вообще потерял ориентировку. Они давно неслись в обратную сторону. Спохватились поздно. Совсем рассветало, когда шофер узнал город, открывшийся перед ними — в нем размещался штаб дивизии. Исправить беду было невозможно, но Петров приказал развернуть и гнать вовсю. Шофер к этому времени уже поклевывал за рулем. Они достигли развилки, где был отворот в сторону Вальдхаузена, когда в вышине позади них раздался торжествующий рев моторов — эскадрильи тяжелых самолетов летели бомбить немецкие укрепления на Одере. Бомбардировщики проплывали в утреннем небе четким строем, как на параде. Петров похолодел от внезапной мысли: что, если колонна, которую он вел, тоже заблудилась, истребители, сопровождающие бомбардировщики, напрасно кружатся сейчас над аэродромом, ожидая сигнала на посадку. Никто не встречает их, заправлять самолеты нечем. Если действительно так, ему не сносить головы.
— Уснул ты, что ли?! — панически закричал он на водителя.
А тот и в самом деле спал. Окрик напугал его: разбитую бензоколонку он принял за несущийся навстречу «студебеккер». Резко крутанул баранку — «виллис» влетел в кювет, перемахнул через него и врезался в железобетонную опору. Петров и машинистка не пострадали, шофер сломал руку. Пришлось голосовать, останавливать попутные машины. Вначале попалась встречная машина. Подобрали шофера, его необходимо было доставить в госпиталь. С водителя теперь спроса за разбитый «виллис» не будет, отвечать придется майору. Комбат не простит ему этого.
Наконец, подвернулась попутная машина. Майор забрал полевую сумку с документами, складной стул и залез в кузов. Машинистка осталась караулить изуродованный «виллис».
Сейчас, подавленный всеми этими неудачами, Петров торопился расспросить Копылова, как прошел сегодняшний день.
Он стоял возле рации и снизу вверх смотрел на Копылова, выглядывающего из двери. Под мышкою держал свой неизменный складной стул — майор таскал его по забывчивости.
— Все в порядке, товарищ майор, — доложил Копылов.
Петров облегченно вздохнул. Он раскраснелся, на лбу внезапно выступил пот. Майор полез в карман за платком и заметил, что держит под мышкою стул. Раздвинул ножки, поставил его на землю и тяжело опустился на кожаное сидение. Носовой платок сразу промок, а пот все катился и катился по лицу майора.
Копылов остался в будке. Только сейчас майор заметил, что и его помощник чем-то обеспокоен.
— Вы почему не в штабе? Чего тут ждете? — спросил он.
— Конца войны.
— Что? — не понял Петров.
— Жду конца войны, — объяснил Копылов.
Некоторое время майор молчал, напряженно морща лоб — слова Копылова с трудом дошли до его сознания.
— Не такое сейчас время, чтобы шутить, — упрекнул он. — Немедленно разыщите Багнюка и отправьте вытаскивать «виллис». Выделите кого-нибудь в помощь. Возле машины одна Мякишева.
— Есть отыскать Багнюка и отправить за «виллисом». — Копылов не стал объяснять Петрову, что машина в отъезде: ему хотелось скорее отделаться от начальника штаба.
Майор с трудом поднялся и распрямил спину. Он обессилел, едва держался на ногах.
— Если буду нужен, найдете меня в столовой. Я сегодня, кажется, совсем еще не ел, — медленно проговорил он.
За стулом ему пришлось Нагибаться вторично.
— А шутите вы непозволительно, — еще раз укорил он Копылова. — Мы здесь не затем находимся, чтобы дожидаться конца войны.
Штабная полуторка показалась только к вечеру. Машина остановилась напротив штаба. Шурочка, не замечая подошедшего Копылова, вбежала на второй этаж в свою комнату. Он поднялся следом за ней. Сидя на полу перед раскрытым чемоданом, Шура укладывала вещи.
— Я нашел приличную комнатешку, — объявил он.
— Помоги закрыть. — Шура подтолкнула к нему набитый чемодан и стала скручивать постель.
Федор за один раз поднял ящик с медикаментами и чемодан. Шура надела через плечо санитарную сумку, забрала постель.
— Не нужно в машину грузить: это рядом, — сказал он, когда Шурочка направилась к полуторке.
— Я буду жить с Викой, — не глядя на него, сказала она, стараясь забросить узел через борт.
Багнюк помог ей.
С большим опозданием пришло известие о Никитине. Он умер в санитарном поезде на пути к Смоленску.
Копылову невольно вспомнилось их последнее свидание в полутемной госпитальной палате. То, что Никитин заговорил тогда о Катерине, сейчас особенно поразило Федора, странные слова умирающего, может быть, произнесенные случайно, сразу же, тогда еще, удивили Федора, а теперь и вовсе казались вещими.
Скорбную весть в БАО восприняли по-разному. Многие, как и прежде, осуждали Никитина. Их мнение высказал Сидельников.
— Непонятный он человек был. И смерть сам себе схлопотал.
Разговор зашел в обеденное время в столовой. Сидевшие тут же медички — Шурочка тоже находилась среди них — сердито зашикали на Сидельникова.
— Добрый он очень был, — вступилась за Никитина Тося, выйдя из кухни. — К людям внимательный.
— Жалеть других не боялся, — поддержала Катерина.
Едва разговор зашел о Никитине, она не утерпела и вслед за Тосей покинула кухню.
Спорить с женщинами не стали.
Копылов долгое время раздумывал, над непонятными Катериниными словами. Что она хотела сказать? Разве человек, жалея других, подвергает себя опасности? Чего же можно бояться?
Копылов не знал, как ему поступить теперь: должен ли он исполнить обещание, данное Никитину? Извещение о смерти семья получит из госпиталя. А вдруг Никитин передумал и сам написал пацану письмо, сочинил какую-нибудь басню, в которой выставил себя героем? Кто осудит его за это? А придет письмо Копылова и все разрушит. Федор решил не писать.
Комбат не простил Петрову искалеченного автомобиля. Новенький «виллис», с великими стараниями добытый в обмен на трофейный немецкий грузовик, был его гордостью — не всякий командир БАО имел такую машину. Латаный и чиненый, он сразу утратил весь свой неброский фронтовой лоск — стал походить на любую другую многострадальную машинешку, прошедшую долгий путь от Волги до Одера. Комбат давно уже просил, чтобы вместо Петрова ему прислали другого начальника штаба. «Майор Петров по причине преклонного возраста и мягкотелости характера не справляется с занимаемой должностью», — писал он в рапорте на имя начальника РАБа. Об этом рапорте Копылов знал: в минуту раздражения командир велел передать его шифровкой.
Теперь между командиром и начальником штаба произошел короткий деловой разговор. Командира не беспокоило, что кроме них в штабе находились другие офицеры а машинистка. Он приказал выйти только дежурному по штабу и посыльному.
— Вас не оказалось на месте в самый ответственный момент боевой операции.
— Мы заблудились и попали в аварию. Водитель… — У майора Петрова был пришибленный вид. Он напрасно пытался придать своей мешковатой фигуре строевую выправку — трясущиеся ноги едва держали его грузное тело.
— Меня не интересует, почему вы уклонились от исполнения своих обязанностей. Случись это в сорок первом, вас отдали бы под трибунал. Будет лучше, если вы сами-напишете рапорт с просьбою освободить вас от занимаемой должности.
Петров сочинил рапорт в тот же день. Советоваться он пришел к своему помощнику. Для Копылова это явилось неожиданностью, и вначале он растерялся — ему было неловко смотреть в лицо майора.
В двухэтажном здании отделы штаба разместились с удобствами. Федору досталась комната на втором этаже. К самому окошку ее протягивались ветки вишен. Утром сквозь них на пол бил солнечный свет, вечером из-за них смеркалось раньше обычного.
Федор уступил Петрову стул, сам сел на подоконник. Майор вслух прочитал свой рапорт: «Прошу освободить меня от занимаемой должности. По причине слабого здоровья и преклонного возраста я не справляюсь с возложенными на меня обязанностями начальника штаба БАО». Далее он в подробностях описывал случай, когда заблудился: «…В расстроенном состоянии потерял способность ориентироваться на местности, в результате чего уехал в противоположную сторону от места назначения, где к этому времени мое присутствие было необходимо». Голос у него прерывался, трясущимися руками он подносил бумагу к самому носу, будто сам не мог вспомнить, что там написано.
Копылов не вникал в подробности. Он смотрел на сидящего посреди пустой комнаты пожилого грузного человека, бывшего школьного учителя, переодетого в военные брюки и гимнастерку, с неожиданным для себя чувством. Ему было жаль Петрова. Наверное, в школе ученики изводили его проказами, но тогда он, хотя и огорчался, но все же не испытывал такой растерянности, как теперь.
За время, прошедшее с их первой встречи — почти полтора года, — они свыклись друг с другом, как и многие, кого судьба свела в одной воинской части. А ведь Федор мот попасть в другую часть. И не знал бы ни майора Петрова, ни старшего лейтенанта Сидельникова, ни… Катерины, ни Шурочки…
Нет, нет, — мысленно отмахнулся он от такого вывода. Примириться с тем, что Петров и Сидельников люди случайные в его жизни, Федор еще допускал, но… Так ведь можно додуматься, что и все остальное на свете — одни случайности и судьба человека зависит не от него, а от произвола какого-нибудь писаря в отделе кадров.
Копылов посоветовал выкинуть из рапорта то, что относилось к злополучному случаю, когда Петров заблудился: не оправдываться, ничего не разъяснять, даже не упоминать. Написать коротко, по-деловому: «Прошу освободить от занимаемой должности по состоянию здоровья». Ничего другого от него не потребуют.
Петров обрадовался совету и наново переписал рапорт.
Ожидалась новая перебазировка. Передовая продвинулась за Одер, даже по ночам не стало слышно разрывов снарядов. Утрами Копылова будил машинный рев: техники прогревали моторы перед вылетами.
Порядок в его холостяцкой квартире один раз в три-четыре дня наводила старуха-немка — она попала в распоряжение начальника КЭЧ Сидельникова, и тот ежедневно давал ей задание, где прибраться. За это ей отпускали обеды из столовой.
Шурочка избегала встреч наедине. Копылов ни разу не застал ее в клубе — она перестала бывать и там.
В свободные часы он учился водить мотоцикл. Выбирал всегда одно и то же место. Южнее Вальдхаузена на двенадцатикилометровом участке шоссе движения не было: разрушенный мост не стали восстанавливать. Выжимая из трескучего мотора предельную скорость, Копылов отводил душу. Он довольно легко утешался, отдаваясь мечтам о скором послевоенном будущем. В конце концов свет не сошелся клином на Шурочке. Наступит время — она еще сама пожалеет. Не совестил его и разрыв с Катериной. Для нее в этом ничего неожиданного не было. Сколько раз она сама повторяла, что ей нет места на земле, кроме своей деревни. Не рассчитывала же она, что он бросит город, мечты об институте и потянется за нею на пепелище. А что касается будущего младенца — и тут его совесть чиста. Нужно было вовремя послушать совета. Сама не захотела.
Но все эти, такие логичные и верные доводы не успокаивали. Он смутно сознавал — в них не хватает чего-то, может быть, самого главного.
Федор только что миновал крайний дом, на фасаде которого вверх ногами качались две буквы от старой вывески. Впереди, посредине шоссе, шагала Шурочка. Она подняла руку, еще не разглядев, кто едет. Он затормозил.
— Ты куда?
Она закашлялась, отмахиваясь от едкого выхлопа.
Шурочка вся светилась и точно помолодела, хотя ей и молодеть особенно некуда: недавно исполнилось двадцать один год. Сейчас она походила на девчонку-старшеклассницу. Ее улыбка была радостной и доброй. Он сразу же воспрянул, обрадовался.
— Далеко собралась? — вторично спросил.
— В Шенвальде.
— Если не страшно, подвезу.
Она поколебалась только мгновение и села позади, обвив его руками. Встречный ветер упруго бил ему в лицо. Шурочка пряталась за его спиной. Оба молчали.
Мост был обрушен, но перебраться на другую сторону можно было по балке. Шурочка, раскинув руки в стороны, первая перешла на тот берег. Копылов кое-как перевел за нею тяжелый мотоцикл. Показалась кирха, ее шпиль возвышался над рощей и домами. Шурочка попросила свернуть влево к четырехэтажному зданию посреди парка. Здесь размещался госпиталь. По аллеям в синих халатах и хлопчатобумажных пижамах бродили выздоравливающие.
Шура прыгнула с сиденья и побежала по аллее к центральному входу. Раненые смотрели ей вслед. Федор прислонил мотоцикл к ограде, достал из кармана пачку трофейных сигарет.
Шура долго не появлялась. Он закурил вторую сигарету. Трое солдат на костылях приблизились к нему.
— Угости куревом, старшой, — попросил один из них, по праву раненого панибратски опуская полное звание офицера.
Копылов протянул пачку. Каждый вытащил по две сигареты: одну прикурил, вторую про запас спрятал за ухо.
— Летчик? — спросил один, уважительно кивнув на петлицы Копылова.
— Не совсем, — поскромничал Федор: он никогда не выдавал себя за настоящего авиатора, как многие офицеры из БАО.
— Лежит тут один из ваших — обожженный и нога прострелена. На сорок шестом вылете подфартило. Больше уж, поди, не придется: до Берлина рукой подать. Мы свое, считай, оттрубили.
— Оттрубили, — подтвердил Копылов рассеянно. Он разглядел Шурочку в конце аллеи. Она склонилась над инвалидной коляской на велосипедных колесах. В ней сидел раненый, выставив перед собой на тележке загипсованную ногу. Больше Федор не слышал, про что говорили солдаты. Он смотрел, как по дорожке катилась коляска, и раненый ловко управлял ручными педалями, а Шурочка не отходила от него. Федор был уверен — это и есть тот самый летчик, с которого он сдирал тлеющую куртку.
Наконец, они расстались.
Шурочка вприпрыжку бежала по аллее и радостно приветствовала встречных раненых, которые, похоже нарочно собрались здесь и расселись на скамейках, чтобы посмотреть на нее.
У ворот она остановилась и последний раз помахала всем. Копылов завел мотоцикл.
— Я ведь скоро, правда? — счастливо улыбаясь, спросила Шурочка.
— Ты к нему приезжала?
— К нему, — сказала она, перестав улыбаться.
Он дождался, когда она села, и рванул с места. Выехав на шоссе, вцепился в руль и прибавил газу. Шурочка молчала, только судорожно стискивала руки, когда мотоцикл подскакивал на выбоинах.
Лишь теперь он осознал, что выражение доброты и радости у Шурочки вызвано чувством, не имеющим отношения к нему.
Федор сидел в своей каморке и перечитывал последние письма из дому и от знакомых ребят, с которыми только недавно наладил связь. Из них одни, как и он, служили в армии, другие демобилизовались по ранению. И хоть у всех у них судьба сложилась по-разному, общим было то, что все чего-то необыкновенного ждали от будущего, которое настанет сразу же после войны.
В открытое окно донесся детский голос, кричавший по-немецки. Федор высунулся наружу. Знакомый мальчик в вельветовой курточке бежал по садовой дорожке, задрав голову кверху, похоже, гнался за бабочкой или жуком — Копылов не мог видеть. Тропинка, посыпанная розовым гравием, круто отворачивала влево, но мальчишка так разогнался, что не смог ни повернуть, ни остановиться — выстлался в рост и проехался по земле. Восторженный крик враз осекся, сменился судорожным плачем взахлеб. Копылов не стал спускаться по лестнице через захламленный нижний этаж — выпрыгнул из окна. Мальчик услыхал шаги и поднял лицо. Не то от испуга, не то от удивления перестал реветь, только слезы еще продолжали блестеть на перепачканных щеках. Копылов присел возле него на корточки. С минуту оба они, взрослый мужчина и ребенок, рассматривали друг друга. Мальчик на время позабыл про ушиб, в светлых глазах притаилось любопытство и настороженное ожидание.
— Вот видишь, можно и не хныкать, — сказал Федор.
Лицо мальчика просветлело, губы, надломленные выражением недавней боли и обиды, расправились в щедрой улыбке. Копылов поднял его с земли. Одна коленка была сильно рассечена, и мальчишка, увидев кровь, опять скривился.
— Ну, ну. Есть о чем, — остановил его Федор, и ребенок снова улыбнулся через силу, хоть из глаз все равно выкатились две большие слезинки.
— Идем ко мне, что-нибудь придумаем. — Копылов взял его на руки, и тот без страха прижался к нему теплой и влажной щекой.
Ранку обмыли одеколоном и перевязали бинтом — у Копылова случайно завалялся индивидуальный пакет. Мальчишка терпеливо перенес боль. Он уже давно перестал пугаться русских. Ему даже понравилось на квартире у офицера, он не прочь был поиграть на полу.
Он не отстал от Федора и когда тот вышел на улицу. Щекочущими мягкими пальцами ухватился за руку и сопровождал его до штаба, наверное, испытывая удовольствие от того, что шагает рядом со взрослым и что все могут видеть его перебинтованную ногу.
— Старший лейтенант, — окликнул Копылова бегущий по улице дежурный. — Перебазировка!
Заряженный радостным нетерпением, дежурный помчался дальше, упоенно оповещая всех встречных.
— Перебазировка!
Слово это для всех означало одно — наступление.
Когда загружали на штабную машину сейфы и ящики с документами, среди всеобщей спешки и беготни Копылов много раз замечал притихшего в стороне мальчонку — его большие расширенные глаза.
Перебазировки следовали одна за другой. Подолгу нигде не задерживались. Кольцо войск все плотнее сжималось вокруг Берлина. Батальон опять разделили на две команды. На время Копылов потерял из виду и Катерину и Шурочку.
В колонне грузовиков затерялась штабная полуторка, в кабине рядом с водителем сидел Копылов. Он все время клевал носом. Багнюк ухитрялся дремать, не выпуская из рук баранку. По обочине шоссе навстречу колонне тянулся нескончаемый поток пеших: старики, старухи, женщины с детьми… Скарб тащили на себе или катили на колясках. Малыши, пуча глаза по сторонам, сидели поверх добра, дети постарше брели рядом. У взрослых на рукавах нацеплены белые повязки — немцы. На них теперь уже мало кто обращал внимание. Это только вначале, когда вошли в Германию, с любопытством разглядывали каждого немца. Да тогда их почти и не встречалось — население успевало бежать из городов, прежде чем вступали воинские части. Теперь наступающие войска опередили беженцев. Одни из них, неизвестно зачем, продолжали бессмысленный марш на запад, другие возвращались в покинутые жилища, не зная, целы ли они. Все дороги были запружены беженцами. Тут же попадались пешие колонны освобожденных из лагерей. У этих повязки на рукавах разномастные — тут собраны были цвета всех государственных флагов.
Накрапывал мелкий дождь. Небольшой городишко был объят пламенем. Черные клубы дыма смешивались с испарениями и изморосью, застилали половину горизонта.
Машины сворачивали в объезд на проселок. Он, хотя и был покрыт гудроном, все же не мог равняться с магистралью. Впереди образовался затор. Долго стояли в ожидании. Вдоль проселка по полю навстречу тащились беженцы.
На женщине надета линялая брезентовая куртка с капюшоном на молнии. Впереди себя она катила коляску, груженную различным тряпьем, среди которого выглядывало крохотное личико грудного младенца. На закорках у женщины сидел другой малыш лет трех. Ей приходилось шагать по вязкой разжиженной земле. Велосипедные шины облепило слоем грязи и мусора, толкать коляску было тяжело. Давно бы уже следовало очистить колеса, но женщина не останавливалась. Она ни разу даже не взглянула в сторону машин, с тупым безразличием смотрела под ноги.
Автоколонна пришла в движение, немка с двумя малышами осталась далеко позади — где-то по-прежнему вязнет в грязи и толкает перед собою коляску, у которой от налипшей грязи колеса почти не крутятся. А с ее закорок все так же любопытными глазами смотрит на странный мир трехлетняя кроха.
Почему-то эта изможденная, хотя совсем еще молодая, женщина с двумя детьми надолго запечатлелась в памяти.
И потом, сколько они переезжали, всюду по дорогам шли и шли люди, таща с собою скарб и детей. И там, где колея была узкой, покорно уступали дорогу движущимся войскам.
И моросил дождь, и была слякоть… Точно, как тогда за Сухиничами.
Всякий раз, когда делалось пасмурно и слякотно, ему вспоминались окопы сорок второго. Наверное, еще долго будет так, даже и после войны.
…Вокруг сплошное болото, и в окопах выше колен — липкая и вязкая жижа. Спастись от сырости негде. На третьи сутки на ногах пошли чирьи. Они созревали и лопались, и Федор не замечал когда, потому что их было слишком много. Днем, если пригревало солнце, выкидывал на бруствер сапоги и портянки. Немцы открывали по ним огонь из автоматов и пулеметов. Кирзовые голенища прострелили в нескольких местах. Однажды он плохо рассчитал и швырнул сапог далеко за бруствер. Вечером дождался темноты, полез разыскивать. Долго не мог нашарить сапог. Немцы, должно быть, услыхали подозрительный шорох, повесили над окопом зажигалки. В их свете он сразу увидал свой сапог. Но и самого его тоже заметили из вражеского дота. Автоматные очереди стегали по глинистому брустверу. Копылов схватил сапог и сиганул на дно окопа.
У него бешено колотилось сердце, но было радостно сознавать, что сам он остался неуязвим. Впрочем, тогда он особенно не удивлялся этому — в то, что его могут убить или хотя бы ранить, не верил.
Этой уверенности хватило ненадолго. В конце третьей недели их батальон атаковал немецкие укрепления на берегу заболоченной речушки среди кустарников и кочек. Атаку отбили. Он остался лежать посреди болота о горстью осколков в плече.
Если бы в ту ночь у него, истекающего кровью, не хватило силы проползти двести метров, сейчас на его месте рядом с Багнюком сидел бы кто-нибудь другой, и та женщина с молодым изможденным лицом, тащившая на себе двух младенцев, запечатлелась бы тому, другому…
Пришел, наконец, ответ на рапорт начальника штаба. Петрова отозвали, а на его должность временно назначили начальника строевого отдела. В конверт с приказом было вложено неофициальное письмо, где говорилось, что просьба командира БАО выполнена: через несколько дней в его распоряжение прибудет новый начальник штаба.
«Осталось утрясти в отделе кадров армии, — писал полковник. — На этот раз будешь доволен. Новый начальник штаба не размазня — толковый и опытный офицер».
Петров уезжал на следующий день со связною машиной. Копылов помог ему вынести из штаба тяжелый, набитый под завязку вещевой мешок. Из-под брезента выпирали ножки знакомого складного стула.
Проститься с майором вышли и остальные штабисты. Впервые на глазах у всех Петров обнялся с машинисткой. Дряблые мешки под его глазами задрожали. Петров полез в карман за платком. От волнения он не мог говорить. Когда машина тронулась, напоследок выглянул из кабины и попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.
У Федора невольно защемило сердце. Безотчетно он подошел к машине и обнял майора — ощутил на своем плече благодарное пожатие его пальцев.
Связная машина тронулась, постепенно набирая скорость, и скрылась из виду.
Больше всего Федора поразила машинистка. Он был уверен, что на свою связь с майором она смотрела как на что-то такое, что не затрагивало ее чувств — принимала как дополнительную нагрузку сверх прямых обязанностей машинистки. Проводив майора, она разрыдалась. Долго сидела, склонившись над машинкою.
Некоторое время Федор мучился, придумывая веселую остроту, шутку, приличную случаю, но так ничего и не придумал. Вдруг поймал себя на том, что ему вовсе не хочется острить, а нужно лишь скрыть от других свою минутную давешнюю слабость. А то, чего доброго, заподозрят; что и он тоже расчувствовался.
Странно получалось. Выходит, Катерина права: не каждый человек способен проявить жалость к другому на виду у всех. Не это ли самое имела она в виду, когда защищала Никитина.
Расположились на окраине старинного немецкого города. Некогда он был обнесен крепостной стеной. Часть ее сохранилась; уцелело и несколько сторожевых башен. На верху стены накопился слой почвы, росла трава, кой-где даже кусты. Город давно перешагнул средневековую черту — каменная стена извивалась теперь между домами, пересекала улицы. Под башней через крепостные ворота пролегла асфальтированная улочка. Копылов по нескольку раз в день проходил под каменным сводом: часть служб разместилась по одну сторону стены, часть по другую. Ему взбрело на ум забраться наверх, взглянуть на город и аэродром с высоты. Поднялся по узкой витой лесенке. Редкие бойницы смотрели сквозь каменную толщу. Крепостная стена огибала береговой откос. Под ногами хрустели обломки раскрошенного камня. Густыми пучками росла трава. На отвесе стоны с обеих сторон стрижи налепили гнезда. Вспугнутые Копыловым птицы подняли гвалт, кружились над ним. Далеко в низине среди зеленеющих отлогих склонов петляла и извивалась река. На аэродроме на стартовой дорожке дежурил истребитель, готовый к взлету. По другую сторону стены сплошь горбатились черепичные крыши. Среди них зияли кирпичные останки разбитых домов. Кое-где кварталы старого города дымились. Их не тушили, огню не давали только распространиться на соседние дома, и сейчас он медленно потухал. Сизый дым растворялся в синеве.
Стена здесь была высокой, внизу ее отвес переходил в крутизну берегового обрыва. Там рос кустарник. Среди зелени Копылов разглядел искрящийся на солнце бутылочный осколок. Он насобирал камней и начал швырять сверху, метя в стекло. Камни стучали по веткам, шуршали в листве.
— Товарищ старший лейтенант!
Снизу, задрав голову, на него смотрел незнакомый офицер. Сверху нельзя было разглядеть, сколько на его погоне звездочек, видно было только одну продольную полосу. В стороне, тоже глядя на Копылова, стояли три женщины в гражданской одежде. Копылов смущенно бросил приготовленные камни и отряхнул гимнастерку.
— Мне в штабе сказали, где вас найти. Можете спуститься вниз? — в голосе офицера почудилась легкая насмешка.
Копылов подосадовал на себя: нашел время ребячиться.
Невдалеке, там, где стена закруглялась, зиял пролом. Здесь оказалась тропа. Офицер, позвавший его, был капитаном медицинской службы. Из-под новенькой фуражки виднелись ровно подстриженные седые виски. На носу держалось крохотное пенсне. Светлые глаза сквозь стекла поблескивали чуточку иронически. Женщины кучкой держались в отдалении. Из них только у одной щеки не были впалыми — лицо круглое и совсем молодое, с виду ей не больше шестнадцати лет. Две другие много старше.
— Я был у вас в штабе. Мне сказали, что вы поедете в сторону Оствальде. Если в кузове найдется место, разрешите отвезти их в госпиталь, — капитан кивнул в сторону женщин. — Сопровождать буду я.
— Немки? — поинтересовался Копылов.
— Наши, русские. Их в начале войны угнали в Германию.
Копылов был убежден, что все эти полуштатские — к таковым он причислял и офицеров медицинской службы — не разбираются в армейских порядках, знают только свое дело.
— Зачем вам тащиться в госпиталь? Сдайте их в комендатуру, там разберутся, — посоветовал он.
— Мне самому нужно завернуть в госпиталь по делам. А бросить их на произвол нет имею права. Одна беременная, две других, — он немного понизил голос, — заражены венерической болезнью. Через них уже кое-кто пострадал в нашей части. Солдаты хотели расправиться с ними самосудом. Пришлось вмешаться.
Копылов внимательней посмотрел на женщин: которая же из них беременная? Оказалось — самая молодая. Сразу он не разглядел: фигуру скрадывало широкое и свободное в поясе платье. Детское личико беременной выглядело испуганным, взгляд ожидающим и робким. Две других не интересовали его — к потаскухам он испытывал если и не презрение, то недоверие: не добровольно ли избрали они этот путь, чтобы легче было прожить?
— Ну и пусть бы солдаты расправлялись, — высказал он свое мнение. — Не заслужили они?
— Об этом не нам судить, — сухо сказал капитан. — Мне известно одно: они нуждаются в лечении. Мой долг врача — доставить их в госпиталь. Допустить распространение заразы я не могу. А выставлять к ним охрану, чтобы, их не трогали, у нас нет возможности.
— Да мне не жалко — езжайте. — Копылова немного удивила резкость, с какою говорил капитан.
Он еще раз взглянул на женщин и как будто натолкнулся на вызывающий и дерзкий взгляд старшей из них. Той было лет двадцать, возможно меньше — нездоровая худоба заостряла ее черты. Вспышка жгучей ненависти оживила ее лицо. Видимо, она хотела улыбнуться, показать, с какою силой способна она презирать Копылова — розовощекого офицеришку, мальчишку, но улыбка получилась жалкой. Он невольно смутился и отвел глаза.
В этот день он ехал в штаб РАБа вместо заболевшего офицера связи. Пока Копылов получал почту, выслушивал наказы начальника штаба, он все время замечал сидящих за окнами на садовой скамейке трех женщин.
Багнюк подогнал полуторку к штабу. Когда Федор вышел на крыльцо, капитан из чужой части и больные женщины уже взобрались в кузов. Вслед за Копыловым из штаба выбежала машинистка. Ее лицо казалось измученным: каждый день она напрасно ждала вестей от Петрова. Сунула в руку Федору треугольник письма. Адрес получателя на нем не был указан.
— Может, узнаешь там, куда его направили, — поставь сам номер полевой почты.
Она ревниво проследила, как он запихивал свернутый треугольник в отделение сумки.
— Только не позабудь, не сдай вмести с остальными. А то получится: «На деревню, дедушке».
— Не забуду, — пообещал Копылов.
Он мельком взглянул на своих пассажирок, в ряд усевшихся спиной к кабине. В глубоко запавших темных глазах женщины не было давешней ненависти — они равнодушно скользнули по лицу Копылова.
Асфальт сплошь был изрыт гусеницами танков. От непрестанной тряски зубы во рту стучали. Это невольно соединялось у него с прерывистыми мыслями о женщинах. Он никак не мог позабыть о том, что они сидят там наверху, со своими заботами и ожиданиями. Сколько им еще предстоит вынести презрения и ненависти от людей.
Встряхнуло так, что щелкнули зубы. Федор увидел бегущую навстречу машине ленту шоссе посреди сосновых перелесков, рыжую глину в борту выемки, накренившийся столб с жестяными стрелками. Дорожный знак поставили еще немцы. Все указатели на нем спутаны — стрелка на которой написано «Berlin», глядела в землю.
Неожиданно стало грустно, опять вспомнилось последнее свидание с умирающим Никитиным, душная госпитальная палата, тошнотворный запах гноя, тусклый свет коптилки, сверкающие в полумраке глаза раненого, его голос: «Не по ее же вине война затеялась».
«Так ведь и про этих троих, которые сидят в кузове, то же самое можно сказать», — пришло в голову Федору.
По верху кабины сильно забарабанили. Багнюк сбросил газ и вылез на подножку.
— Укачало одну, — сказал он Копылову и затормозил полуторку на обочине.
Тошнило беременную. Подруги помогли ей вылезть из кузова и отвели в лесок. Капитан направился вслед за ними, но скоро возвратился.
— Придется подождать несколько минут, — сказал он.
Федор вытащил пачку сигарет, все трое закурили. Из кустов неразборчиво слышались голоса женщин. Вскоре они возвратились. Детское личико беременной осунулось, она опиралась на руку старшей, которая тихонько говорила ей что-то ласковое — на бледных губах девочки светилась благодарная улыбка. Она взглянула на ожидающих мужчин и виновато потупилась. Ее подсадили на колесо, она животом легла на борт и неловко перевалилась в кузов.
Старую полуторку лихорадило — в кабине все дребезжало и скрипело. Копылов до боли в скулах стискивал зубы. Из ума не выходила беременная девочка с наивным круглым лицом и большими глазами, в которых застыло ожидание. Она намного моложе и ничем не похожа на Катерину — одинаковым было только вот это выражение тревоги и ожидания.
Госпиталь расположился на опушке сосняка в одноэтажных домишках барачного типа. Подъехали к центральному корпусу. Капитана медицинской службы здесь хорошо знали: пока он выпрыгивал из кузова и вбегал на крыльцо, с ним поздоровались двое санитаров и пожилая медичка в бедой косынке. У нее было строгое и замкнутое лицо. Она подозрительно взглянула на Федора, когда тот вылез из кабины. Солдат в затасканном халате из коричневой байки, корчась и приседая, спускался по ступенькам лечебного корпуса.
— Пополнение прибыло? — спросил он у Копылова. Обе руки он бережно держал на животе, как будто там у него разрезали, и солдат опасался, как бы через дыру не вывалились внутренности. — Когда на Днепре ранило, легче было, чем эти укольчики, — сказал он, вымученно улыбаясь.
Суровая медичка кинула на него уничтожающий взгляд.
Из двери вышел капитан и жестом позвал женщин. Они послушно спустились из кузова. Капитан резво сбежал вниз.
— Спасибо. Больше вас не задерживаю, — сказал он Копылову.
Подружки поддерживали беременную под руки. Лицо у нее было мертвенно бледным, она через силу виновато улыбалась и глядела прямо перед собою невидящими глазами.
В конце апреля весь батальон съехался в одно место, на этот раз западнее окруженного Берлина. Разместились в казармах бывшего немецкого авиаучилища. Над аркой центральных ворот болтались сколки обитой прикладами фашистской свастики. Под штаб заняли двухэтажный корпус. При немцах здесь находилась канцелярия и финчасть: в стальных сейфах, вделанных в массивные стены, остались пачки денег. Подобрать ключи к сейфам не смогли — взломали. Полусотенные и сотенные бумажки раскидали повсюду. Посыльный и дежурный по штабу смели их и сожгли. Сделали они это напрасно: после войны старые кредитки долгое время имели сбыт.
В газете, наконец, опубликовали указ, которого давно ждали. «За четкое обеспечение действий авиаполков при форсировании Одера» были награждены чуть ли не все офицеры БАО.
По этому поводу устроили банкет. Собрались в офицерской столовой. Орденов и медалей никому, правда, еще не вручили — их должны получить позднее.
Начпрод развернулся на славу: сверх нормы отпустил со склада трофейных продуктов, спирту и вина, так что стол и в самом деле ломился от яств. В помощь Катерине и Тосе прислуживать за банкетным столом определили трех вольнонаемных девчат из отделов. Но женщины и впятером запурхались. Катерина могла бы отказаться, ей даже предлагали это, но она крепилась до конца вечера наравне с другими: убирала со стола грязную посуду, мыла, подавала новые блюда…
Вначале все поздравляли друг друга и выпили скопом за всех, потом стали пить по отдельности за особо отмеченных, которые получили ордена, а не медали. Вспомнили и про женщин. Шуру Чабанец усадили во главе стола, кто-то на время отдал ей свою «Звездочку» — по указу Шурочку наградили орденом Красной Звезды. Орден полновесным слитком лежал над карманом гимнастерки. Позвали на это время официанток, Тосю и Катерину, и налили им вина.
Сияющая Шурочка чокалась со всеми, улыбалась и чуть-чуть грустила. Тося, поджав губы, издали придирчиво глядела на нее — стукнуться с нею рюмкой не подошла. Катерина, с усталым и постаревшим лицом, безучастно улыбалась, держа в отставленной руке бокал с вином и терпеливо ждала, когда все досыта накричатся и выговорятся. Выпила вместе со всеми, но не до дна: работы на кухне еще много — нужно беречь силы. Банкет банкетом, а завтрак утром не отменялся — Катерине, может, и уснуть не придется.
Мельком встречая Катерину в столовой, Федор каждый раз исподтишка останавливал взгляд на ее располневшей фигуре и мысленно высчитывал время родов. Он все больше поражался ее необычной крепости: Катерине приходилось ежедневно выполнять тяжелую работу — и она справлялась, как ни в чем не бывало. Стоит ей попроситься, ее, как и других женщин в подобных случаях, уволят из части. И она вернется в свое село на пустое место. На пожарище, наверное, вовсю уже трава разрослась.
Иногда Федор отчетливо и пугающе представлял себе голозадого карапуза, ползающего по траве, и тогда ему хотелось поговорить с Катериной наедине, но он всегда заставал ее с Тосей и не отваживался начать. После того, как он оставил Катерину, Тося смотрела на него не иначе, как на бессовестного обманщика.
Сознание своего скорого отцовства застигло его врасплох. Еще совсем недавно, уже зная, что Катерина ждет ребенка, он нимало не беспокоился этим. Сама виновата — не послушалась совета. Синьков не отказался бы помочь. Нужно было только вовремя решиться. Появление младенца на свет будет совсем некстати, особенно теперь, когда большинство людей заняты были жестоким ремеслом и более всего думали о потерях. Катерина упрямо двигалась наперекор течению.
В столовой он застал одну повариху.
— Незачем и знать, где она, — сердито сказала Тося. — Иди к своей раскрасавице — та приголубит. И на кухне нельзя постороннему. Хоть ты и начальник у себя там, а мне бояться нечего — уходи!
Из-за притворенной двери вышла Катерина.
— Ну вот, явилась. Звали тебя? — накинулась на нее повариха.
— Ладно, теть Тося, — поморщилась Катерина, садясь на стул.
Тося ушла, рассерженно хлопнув дверью.
— Катя… — выговорил он.
Она повела на него выжидающий взгляд — он осекся, не зная, что продолжать. Она терпеливо ждала.
— Недавно письмо получил: родители согласны, чтобы ты приехала, — соврал он, считая, что на нее такое известие повлияет. — Скоро война кончится — поедем вместе. Или еще лучше: проси отпуск — тебе дадут сразу… В городе акушеры, больница… и за ребенком будет кому присмотреть: мама обрадуется.
Катерина внимательно смотрела на него.
— Чего это вдруг понадобилось тебе? — поинтересовалась она, и Копылов понял, что она не поверила ни в письмо, ни в согласие родителей, ни в его искренность.
— Ведь я буду отцом, — оторопело сказал он.
— Надолго?
— Ты лучше меня знаешь жизнь: мало ли какие размолвки бывали у других, но ведь потом прощали и опять жили по-хорошему. Почему ты не хочешь?
— Я на тебя зла не храню. Сама знала, на что шла. Только уж дальше в беду не полезу: в городе одна останусь — кому нужна? Ничего не умею. Да и не надолго это у тебя: через три дня сам пожалеешь. С месяц еще, может, пробуду в столовой — и подамся к себе. А за него не беспокойся — сберегу.
Катерина выглядела уставшей и постаревшей.
Над котлом в одну секунду вспучилась пена — и Катерина проворно вскочила. Черпаком собрала накипь, видно стало, как в бульоне сами по себе переворачиваются куски мяса.
— Не стой тут. Тося после испилит меня.
Уходя, он испытывал странное облегчение. Свой долг он исполнил до конца: никто и ни в чем не может упрекнуть его. Уколы совести были почти не ощутимы, не сильно досаждали ему. Шаг был ровным и твердым.
Вечером восьмого мая Копылов заступил дежурным по части. Перед темнотой решил обойти все подразделения.
Санчасть находилась вдалеке от штаба. Никогда еще медики не располагались с таким комфортом: каждый кабинет в отдельной комнате, даже оборудование, вплоть до зубоврачебных кресел, стояло на месте готовенькое. Совсем еще недавно в здании помещался немецкий госпиталь.
Раненые немцы, те, что могли ходить, видимо, разбрелись по окрестным деревням. Остальные, кому терять было нечего, остались в палатах на милость победителей. При них дежурили свои врачи и сиделки. Раненых было немного, и с приходом русских немцы перетаскали их в один корпус.
Копылов прошел внутрь. Двери в палаты были отворены. Раненые молчаливо глядели на русского офицера с повязкой на руке идущего вдоль коридора.
Из кабинета с застекленной дверью вышел врач-немец в белом халате. Он был возбужден и продолжал говорить кому-то, бросая слова через плечо. Увидев Копылова, он неожиданно заулыбался и кинулся к нему.
— Herr Offizier! — воскликнул он, стаскивая с руки тугие резиновые перчатки, и жестом показал, что хочет курить.
Федор с поспешностью, необъяснимой для себя самого, протянул сигарету.
Немец прикурил от своей зажигалки. Пальцы у него дрожали, как у алкоголика. Он жадно затянулся и, выдыхая дым через рот и ноздри, поблагодарил русского:
— Danke schön!
Из той же двери вслед за ним медленно выходили трое, теснясь в проходе. Две сестры с боков поддерживали раненого. Это был мальчишка лет шестнадцати, остриженный наголо. Обе руки у него замурованы в гипсе; растопыренные в стороны, они занимали больше половины коридора. Копылов прижался к стене, пропуская сестер и раненого.
Копылов услыхал шумные голоса и звон стаканов. На нижнем этаже справляли фронтовую свадьбу. Он уже слышал про это: Шуру Чабанец отдавали за раненого летчика. После госпиталя тому полагался отпуск, но он, прежде чем ехать домой, разузнал, где стоит БАО, и прикатил повидать Шуру.
Копылов проходил мимо раскрытых окон, и его увидели.
— Старший лейтенант, заходите!
Синьков выбежал его встретить.
— Я дежурный — мне нельзя, — отнекивался Федор.
— Неприлично, неприлично отказываться, — увещевал его пьяный Синьков и не давал уйти. — Как дежурный по части ты обязан поздравить молодых от имени командования.
Собственно Копылов затем и завернул в санчасть, чтобы проверить, насколько справедлив слух, дошедший до него. Он еще надеялся — слух ложный.
Меньше всего ему хотелось быть гостем на этой свадьбе, но и устоять, не взглянуть на Шурочку сейчас он не мог.
Жених и невеста сидели за дальним торцом стола.
— За молодых не отказываются даже и на посту — отечески убеждал Копылова пожилой майор, начальник санчасти, проталкивая Федора между стеной и стульями, на которых сидели гости.
Жених был в форменном кителе при орденах. Рядом с ним к спинке стула прислонены новые костыли.
Шура с чьей-то помощью, наспех смастерила себе подвенечную фату из санитарной косынки: с обратной стороны сквозь белое полотно просвечивался красный крест. В волосы ей назаплетали множество длинных лент из бинтов — теперь на них можно было не скупиться. Только вот гимнастерка и погоны не подходили к случаю.
Жених, будто давно ждал именно Копылова, обрадованно привстал, хлебосольным жестом раскинул руки над столом. Он был чуточку пьян и счастлив и, как все счастливые, глуп. Он сам сознавал, что глуп, и от этого все время улыбался немного иронично. Расплескивая водку, налил Копылову полный стакан и себе тоже.
— Саша, выпей с нами. Это мой друг, — как своего старого знакомого представил он Шурочке Федора.
Шура взяла чей-то наполненный стакан и потянулась чокнуться. Ее глаза блестели и светились.
— Ты очень, очень милый, что зашел, — прошептала она, и Федор понял, что сейчас она в самом деле рада ему, как любому другому гостю.
Похоже было, что для нее встреча с ним за свадебным столом ничего не значила. Его подмывало встать и молча выйти. Он едва переборол этот позыв, произнес даже несколько слов, обычных в таких случаях: поздравил, пожелал счастья.
За столом давно не было общего порядка, бестолково шумели и говорили вразброд. Что говорил Федор, никто и не слышал. Втроем еще раз звякнули стаканами. Копылов и летчик привычно опрокинули водку. Жених даже немного привстал, опершись рукой на костыль. Шурочка едва лишь обмочила губы.
— Горько! Горько! — неожиданно забасили на другом конце стола.
Среди гостей Копылов узнал нескольких офицеров из БАО и пилотов из авиаполка. На скамьях и стульях было тесно. Добрая дюжина трофейных стеариновых плошек и столько же самодельных коптилок из снарядных гильз освещали комнату. Высоко на стенах и потолке смутно и беспорядочно колыхались тени.
Среди всеобщего застольного шума и возбуждения одиноко трезвый и на мгновение пристальный Шурочкин взгляд запечатлелся Федору. Лишь сейчас он заподозрил, что ее беззаботность и веселость были напускными. Она, точно с минуты на минуту ждала какой-то неведомой беды, сознавала себя одинокой и беззащитной перед нею.
Жених с одеревенело счастливой улыбкой на лице медленно поднялся со стула. Кто-то подал ему костыль. Пилот утвердил его под мышкой. Шурочка судорожно, неистово прильнула к его груди.
— Горько! Горько! — взвыли гости.
Копылов потихоньку начал пробираться к двери. Никто не обратил на него внимания. Одна только санитарка, Шурина подруга, вышла с ним на крыльцо.
— Не поверишь, я так рада за нее: она всю войну мечтала о настоящей свадьбе. Ведь, правда, у нас все как надо? Ты был когда-нибудь на свадьбе?
— Нет.
— Вот никто не был, — подосадовала она. — Хоть бы кто-нибудь подсказал, чего не хватает. Это очень важно, чтобы не изурочить, как в те разы. Ты веришь, что теперь у нее будет все хорошо?
— Н-не знаю… А почему бы нет?
— Она не может одуматься с тех пор, как убили Игоря. Ты не видел, какой счастливой она была тогда.
— Не больно-то долго она страдала по нему, — раздраженно сказал Копылов.
— Ничего-то вы не понимаете, — накинулась на него Шурина подруга. — Совсем ничегошеньки, — по-детски сказала она.
— Понимать нечего. Ясно.
Он сбежал со ступенек. Шершавый гравий захрустел под каблуками. Ему хотелось вызвать в себе злость на Шурочку, возненавидеть ее за все, что он пережил. Но злился он на одну, ни в чем неповинную санитарку. Из памяти не выходил одиноко трезвый и пронзительно беззащитный Шурочкин взгляд.
Позади разносились веселые крики и застольный гомон. Сквозь опущенные маскировочные шторы лишь в одном окне пробивалась сабельно узкая полоса света.
— Горько! Горько! — горланили за окнами.
Было около часу ночи, когда он возвратился в штаб.
Копылов заперся в своей комнате, не раздеваясь, лег на диван.
…Ему приснился жердяной сарай, возвышающийся на месте сожженной избы посреди пустой деревни, закутанной не то туманом, не то дымом, ползущим из расщелин в мерзлой земле.
Внутри сарая на раздвинутой кровати лицом к двери сидела старуха, похожая одновременно на Катеринину свекровь и на старую немку из деревни Вальдхаузен. Ее костлявые руки не давали возможности Федору заглянуть, кто прячется за ее спиною. Но старуха, занятая тем, чтобы не пустить Копылова, не уследила — мальчишка просунул голову из-под ее руки. Он подмигнул Федору и отодвинул доску в стене. Старуха не слышала, когда малыш через дыру вылез наружу. Копылов кинулся догонять его, заранее испытывая ужас перед тем, что должно произойти.
Мальчишка барахтался в грязи, переползая дорогу. Над ним, словно могильная мета, возвышался фанерный крест с надписью: «Мины»!
…Облако взрывных газов рассеялось, и на месте, где только что полз мальчишка, открылась воронка; в ней еще продолжало дымиться.
Он проснулся. В дверь изо всех сил барабанили.
— Кто там? — спросил он, наспех опоясывая ремень.
— Вставайте, старший лейтенант, — война кончилась!
Дежурная бежала по коридору и барабанила без разбору во все двери.
— Вставайте! Вставайте! — со слезами в голосе кричала она. — Война кончилась!
Все собрались в общем отделе. Дежурная обзванивала подразделения и отделы, плача в телефонную трубку, на память читала сообщение, переданное по радио. Все окружили ее, норовя отобрать трубку: каждому хотелось что-нибудь добавить от себя. Обычно уступчивая, беспрекословная радистка на этот раз не признавала ни чинов, ни званий — не отдала трубку даже начальнику штаба.
Большой зал освещали всего две фитильные коптилки из гильз от крупнокалиберных снарядов. Внезапно включился электрический свет, так что от неожиданности все вначале зажмурились.
— Свет! Свет! Молодцы — догадались! — радистка запрыгала вокруг стола, бросила телефонную трубку и, подбежав к окну, с силой рванула шторину — тяжелая светомаскировка рухнула на пол. Девушка подскочила к другому окну.
— Это еще что за фокусы! — возмутился начальник штаба. — Никто не отменял приказа о светомаскировке.
— Хватит, насиделись в темноте! — радистка ошалело срывала шторы со всех окон подряд. Выбежала в коридор и заметалась по другим помещениям, всюду по пути включая электричество.
Начальник штаба хотел крикнуть что-то вдогонку, но не стал, только махнул рукой.
— Взбесилась девка. — Он обвел всех насупленным взглядом. — Ну, какого черта вы все повскакивали и стоите, как истуканы! Неужели ни у кого спирта нет в заначке? Только вам — дежурному — ни полстаграмм, — погрозил он Копылову. — Сейчас же марш в подразделения. Знаю, какой там содом подняли. Если завтра будет хоть один пьяный… Э-э, — безнадежно махнул он рукой и опять погрозил Федору. — Попробуй только сам напейся — не посмотрю, что мой помощник!
Кто-то приволок две фляжки: одна была полная, во второй булькало — ополовиненная.
Копылов начал пристраивать кружки на письменном столе вокруг пишущей машинки, накрытой на ночь чехлом.
Начальник штаба отобрал у него посуду.
— Выполняйте приказ, дежурный по части!
Федор вышел на крыльцо. Часовой нетерпеливо топтался у входа, держа винтовку штыком кверху.
— Война кончилась? — спросил он, жадно накидываясь на Копылова.
— Передали по радио: кончилась.
Солдат хрястнул затвором и выстрелил в воздух.
— Это еще что?!
— Да вы послушайте: кругом палят.
В самом деле в разных местах над городом небо исполосовали следы трассирующих пуль. Треск разносился, как во время боя. Кто-то стрелял даже внутри БАО, и Копылов направился туда.
Что-то непривычное, позабытое явилось в этой ночи. Федор оглянулся — и понял: десятки окон ярким светом хлестали в темноту. Дежурная радистка носилась уже по второму этажу и везде срывала маскировку — в проемах окон четко виднелась ее фигура.
Копылов шел на выстрелы, ему были видны выплесни пламени из ствола автомата, направленного вверх. Стрелял командир автороты. Долговязый, сутулый, сгорбившись и расставив ноги, он методично пускал в небо длинные очереди. Старшина роты деловито подавал ему заряженные магазины, опорожненные рожки запихивал за голенища сапог.
Капитан узнал подошедшего Копылова.
— Слыхал: победа! — сказал он, не прекращая стрельбы. — Дежуришь? Идем ко мне — спирт есть. Сейчас вот, обойму кончу.
Весь день девятого мая по шоссе мимо штаба куда-то на запад двигались войска, подчиняясь приказу командования. Казалось, закрученная пружина не могла остановиться вдруг, и, пока завод не вышел до конца, моторизованные колонны будут продолжать движение. Все роды оружия проходили, как на параде.
Каждый, кто был свободен, толпились у обочины: нельзя было оторваться от непрестанного потока машин, транспортеров, танков, орудий и огромной массы людей, переодетых в безликую форму цвета войны — хаки. Каждый надеялся на маленькое чудо: встретить знакомого или хотя бы земляка. Дорога часто запруживалась, и движение ненадолго стопорилось.
— Воронежских нету? — выкрикивал кто-нибудь из машины.
— Сибиряки-иркутяне, ко мне! — вопил второй.
И пошла разноголосица:
— Из Гомеля я!
— Кировские-вятские, кто?!
— Тамбовские, тамбовские!
— Одесса-мама! Одесса-мама!
Маленький солдат-казах, вытянувшись на цыпочках, молча, бегающим взглядом высматривал, не видать ли своих.
Опять взревели моторы — людская река потекла дальше.
— С победой! — улыбающийся солдат в замасленной пилотке свесился из кузова, протягивая фляжку, будто намеревался чокнуться, и отпил глоток. Спирт тек по подбородку, солдат рукавом вытер губы и отдал фляжку молоденькому ефрейтору. На том все было не по росту: тощая цыплячья шея высовывалась из просторного воротника гимнастерки. Ефрейтор хлебнул и поперхнулся, потешно выпучил глаза — машина с ними проехала мимо. Следом «виллис» на прицепе тащил сорокапятку. На стволе пушки двое примостились лицом друг к другу и напоказ, для публики, чокались пустыми фляжками…
И опять другие машины и транспортеры проползли мимо, и разноголосый шум не прекращался на шоссе.
Копылов уходил ненадолго в штаб, в автороту, завертывал по пути на рацию и снова торопился за ворота — движущийся поток неодолимо тянул к себе: все время была надежда встретить знакомого.
Тут же сбивались в группы по трое-четверо невесть куда и откуда бредущие люди с разноцветными повязками на рукавах: поляки, болгары, итальянцы, венгры, чехи, голландцы, румыны — вся Европа. Им выносили пить, давали сухарей, хлеба; расспрашивали, мешая русские, украинские и чужеземные слова. То были пленные и освобожденные из лагерей, но больше согнанные со всего света в Германию на работу: кто батрачил на немцев, кто отбывал повинность на заводе, шахте…
Всюду были раскиданы гильзы от крупнокалиберных патронов — они с визгом выстреливались из-под колес грузовиков.
У обочины под солнцем накалялись сваленные в кучи фауст-патроны. Они вдруг стали никому не нужны.
Двое парней, черноволосых, по-цыгански большеглазых и кучерявых, в пропыленных пиджаках, расселись на фауст-патроны, грызли сухари, запивая водой из солдатского котелка. Боец, из чьего котелка они пили, толкался подле. Он выступал толмачом, по-своему растолковывая жесты и улыбки итальянцев.
— Братья они: один сидел в лагере, другой — в плену. Встретились вот только, на дороге — домой пробираются.
Солдат явно врал, что парни братья, что один из плена, другой освобожден из лагеря. Сам по-итальянски не понимал ни слова, а итальянцы не знали русского. Но ему сильно хотелось, чтобы эти двое были братьями.
Среди невообразимого людского скопища каждый был захвачен возбуждением и радостью. Как никогда прежде, люди тянулись друг к другу, жажда слитности овладела всеми враз.
Копылов, потрясенный, измотанный этим чувством, бродил от одной кучки к другой. Казалось, в этот день не могло быть ни личных радостей, ни личных бед — все общее.
Катерина тоже во всякую свободную минуту прибегала на шоссе. На ней поверх гимнастерки надет новый клеенчатый передник — трофей из бывшей немецкой столовой. Она тоже, пьяная от возбуждения, жадно перебегала взглядом по лицам проезжающих. На похудевшем лице заострились, отяжелели скулы, и вид у нее был немного диковатый — все невольно замечали ее, одинокую среди солдат и офицеров. Федор тоже увидел ее и улыбнулся издали — они уже давно встречались, как чужие, но сегодня, в такой день, никто не должен хранить обиду — она тоже. Но Катерина не узнала его — скользнула по нему невидящими глазами.
Веснушчатый солдат в пилотке набекрень отплясывал в просторном кузове «студебеккера» на ходу. Его товарищ, привалившись спиной к кабине, растягивал меха аккордеона, пытался играть барыню. Еще шестеро, по трое сидя вдоль бортов, следили за плясуном, чтобы не выкувыркнулся из машины. Где-то впереди снова образовалась пробка. «Студебеккер», взвизгнув тормозами, остановился — солдат ладошками ударился о кабину, пилотка свалилась, открыв ежик коротких волос.
— Петрусь! — прозвенел женский голос в наступившей тишине.
Солдат поднял пилотку. Его простодушное лицо, только что выражавшее шальную радость, сделалось удивленным. Он сразу отыскал ее среди толпы и остановил взгляд на побледневшем лице Катерины.
— Кать! — коротко выдохнул он и облизнул обветренные губы.
Боец с аккордеоном начал было разводить меха, но остановился — жалкий писк затухал в воздухе. В отдалении продолжались еще выкрики, гам, бряцанье, а здесь, вокруг парня и Катерины, — образовалась тишина. Смущенный общим вниманием солдат продолжал расправлять пилотку и охлопывал ее о ладонь.
— Катюха, — снова произнес он, озираясь за поддержкой к замолчавшим товарищам. — Глядите, славяне, где свиделись с землячкой!
Рыжий Петрусь одним махом сиганул из машины и, выпрямляясь после прыжка, носком отпнул подвернувшуюся гильзу.
Катерина подалась навстречу, чуть дрогнули ее руки, словно хотела кинуться на шею, но не решилась. Так и застыла, вся — одно напряжение. Петрусь тоже неловко остановился, стыдясь проявить свои чувства на виду у всех. Со злостью отпнул другую гильзу — она со щенячьим визгом запрыгала по асфальту между колесами машин.
— Гляньте, братва: землячка, — снова обратился он к друзьям за подмогой. — Бок о бок деревни стоят через болото. Ты чего тут? — спросил Катерину.
Слезливый бабий вопль силой подавила в себе.
— Кашеварю я. Дома-то нету у нас — спалило!
— Гляди-ка. Да ты не убивайся. Есть о чем! Из деревни писали: от наших Котловичей трубы одни пооставались. Эка беда. Вернемся — новые поставим. Верно, братва? — опять повернулся он к своим.
— Мужика-то, Гришу… убили, — выдавила Катерина. — А сына, Ванятку, сама не уберегла. Гриша-то и в глаза не видал сына, без него родила, без него потеряла, — последние слова она произнесла нараспев, сквозь слезы, но глаза были сухими.
Петрусь помялся, глядя под ноги.
— Давно ты этак?
— С прошлой зимы мыкаюсь.
— Моих кого… батю, сестренку, когда видала?
— Тогда же, при немцах еще — живы были и здоровы, и изба стояла.
— Батя-то умер после… Зиму перезимовал, а по весне… С голоду. Мать и сестра пробились, а он не выдюжил. Недавно написали — скрывали от меня.
Далеко впереди колонна зашевелилась. Шоферы начали запускать моторы, дожидаясь своей очереди, когда можно будет тронуться.
— Петро, сигай в машину, — останешься!
Солдат с неожиданной злостью плюнул в кучу фауст-патронов и, не простясь, с толчка перевалился через борт. Товарищи помогли ему влезть.
Катерина бежала вслед за машиной, торопясь сказать все, что не успела. Солдат, вцепившись руками в борт, что-то отвечал, но уже не было слышно. Скоро его рыжая макушка затерялась в бесконечной веренице машин.
Мимо проезжали другие. Хмельные от всеобщей заразительной радости, недоумевая, глядели на беременную женщину в солдатской гимнастерке. Ослепнув от слез, Катерина шагала навстречу движению, и машины объезжали ее, уступая место.
На другой стороне шоссе за домами стреляли в воздух трассирующими пулями — кому-то не ждалось начать салют раньше темноты. На бледном небе штрихи от пуль были едва заметны, гул моторов заглушал выстрелы.
1965—1970 гг.
Четверо играли в преферанс. Замусоленные карты сдавали на фанерный ящик из-под макарон. Сидели на спальных мешках, поджав под себя разутые ноги. Три пары стоптанных кирзовых сапог сутулились, брошенные у входа; рядом — вылинялые кеды. Ветер захлестывал в палатку струи дождя. Они попадали на обувь. Все видели это, но никому не хотелось вставать с нагретого места. Да и сапоги уже не становились мокрее, они и так пропитались водой.
Лист бумаги с четырех сторон обрастал пирамидами цифр. Играли по полкопейке на старые деньги, не ради выигрыша, так, от безделья, чтобы убить время. К тому же игроки не были равными: двое только обучались. Роль наставника взял на себя прораб Клютов. Он же и затеял игру от скуки.
— Опять ты под меня с маленькой. — Прораб укоризненно посмотрел на одного из «учеников»: толстогубого здоровяка Колю Бугрова.
— Под игрока с семака, под вистующего с бастующего, — охотно поддержал Антон Банзай.
— Не нравится мне этот преферанс, — отмахнулся Коля. — На все тут железные правила: «под игрока с семака…», «хода нет — не вистуй». Как в армии, по уставу. Нужно еще предупреждать, сколько суток полагается за нарушение.
— А тут без суток, тут копеечка учит. — Банзай начал тасовать колоду. Карты в его руках были послушными. — Начальство эту игру любит. От них и научился. Не хватало как-то четвертого. А по-моему — мелкая игра. Бывало, жарим в нее ночь напролет, а и выиграешь, так курам на смех. Я на шурфах больше загребу. Лучше нет игры в очко. Там дождался фарта — папой стал, прозевал фарт — снимай рубаху.
— Не бывает фарта. — Клютов сердито посмотрел на Банзая. — В очко везет жуликам. Самая подлая игра — на обман.
Антон ухмыльнулся, но спорить не стал. Жилистые руки его стремительно сбрасывали карты.
— Ну, вы торгуйтесь. Погляжу, чего там баба на обед придумала.
Банзай натянул на босу ногу сапоги, проворчал:
— Чертова погодка. — Приоткрыл палатку и выглянул наружу.
Невдалеке слабо чадил потухший костер. Банзай надел скоробившийся мокрый плащ, неохотно шагнул под дождь. Тяжелый брезент палатки сам захлопнулся за ним.
Самый молодой из игроков Славка Подгородов. Он недавно провалился на приемных экзаменах в институт и махнул в тайгу переживать свою неудачу. Еще ему нужен трудовой стаж и деньги.
Прошла всего неделя, как он в отряде, да и то последние три дня льет дождь. Несколько книжек и журналов, какие завалялись в палатках, давно прочитал. Теперь вот от скуки постигал мудреную игру. Но обучался Славка добросовестно. Преферанс даже нравился ему. Все лучше, чем валяться в спальнике, как делают трое рабочих в соседней палатке.
— Спят, сукины дети, за половину оклада и полевые, — говорит про них всезнающий Банзай. — Ну, да они и на шурфах не больше заработают. Кайла и лопата не для лежебоков. Я бы на месте начальника давно вытурил эту троицу.
Банзай считался лучшим рабочим. Начальник партии, направляя Славку в отряд, предупредил:
— Поедешь к Валентину Сергеевичу Клютову. Есть у него там три лодыря, так на них не заглядывайся, ориентир держи на Банзая. Похремчук его фамилия. Прозвал кто-то Банзаем, так и прилипло.
…И вот Славка в отряде Клютова. Может перенять опыт лучшего рабочего. Но льет дождь, и приходится обучаться преферансу.
Между Славкой и Похремчуком с первого дня без видимой причины возникла вражда. Банзай даже Славкины кеды не может терпеть.
— Придумают же такое. Куда в них в тайге? А смотри, один дурак выдумал — другие носят. Да не о тебе я, не о тебе, — отмахнулся от Славки. — Ты чо? — мал. О других я.
Еще в первый день перед обедом Банзай заглянул к Славке на шурф. Понаблюдал, как тот копает.
— Лихо у тебя. Поди, к вечеру кончишь?
— Думаю кончить.
— Молодец!
Славка не уловил насмешки. Ему и в самом деле казалось, что для первого раза он выкопал много — полутораметровый шурф. Но вечером, придя в лагерь, узнал: Похремчук в тот же день вырыл пять таких шурфов.
За Банзаем никто не может угнаться, даже здоровяк Бугров. У того своя норма — три шурфа.
— Банзай семижильный, — говорит Коля. — Мне грыжа ни к чему.
Троица лодырей — так все звали остальных рабочих отряда — выкидывала по полтора — два шурфика на брата. Позывов соревноваться с Банзаем у них тоже не было.
Успехи Похремчука не вызывали у Славки зависти. Неприязнь к Банзаю состояла в другом. Началось из-за Лели, таборщицы. На второй день по приезде в отряд — Славка тогда еще не знал об истинных отношениях Лели и Похремчука — он вступился за нее.
— Что вы кричите на девушку. Она не прислуга. Свои руки целы — дотянетесь (Банзай требовал, чтобы Леля поднесла миску и хлеб).
Банзай долго смотрел на Славку, и все вокруг молчали. Славка внутренне напрягся, почувствовав подвох. Насмешливый и враждебный взгляд он выдержал.
— Заруби, парень, на своем ученом носу, — предупредил Банзай, — не девка она, а моя баба. Моя!
Леля стояла у костра, прислонившись к дереву. Смеющимися глазами смотрела на Славку. Он догадался: и она, и все другие поняли его заступничество по-своему. Это-то больше всего и взбесило.
— Тоже мне, собственник нашелся — плантатор-работорговец, — по-глупому подковырнул Славка: ничего другого на ум не пришло.
Он приготовился к драке, был уверен: Банзай не стерпит. Но тот не принял вызова, хоть и рассвирепел.
— Кому говорю, — заорал на Лелю, — подавай живо! Или на голову надену. Будешь потом на лекарства побираться.
— Дурак начнет огород городить, так и ворота забудет оставить, — сказала Леля. Но миску поднесла, и Банзай угомонился.
— Баба, она баба и есть, от нее умного слова не жди. Что ляпнула, сама не знает, — пробормотал он.
С берега по крутой тропе поднялся Клютов. На загорелой шее висело полотенце. Подозрительно поглядел на Похремчука и Славку.
— Что шумели?
Все промолчали.
Позднее Славка заметил: при начальнике Банзай сдерживается, не покрикивает на Лелю, не затевает ссор.
…Шурша мокрым плащом, в палатку ввалился Банзай.
— Ох, и хитрющая баба, — со снисходительным восхищением в голосе объявил он. — Заглядываю к Лельке. Лежит в спальнике. Чего, спрашиваю, дуреха, в куль запряталась? Обед пора варить, а у тебя костер зачах. «А у меня, говорит, давно готово. Ты как раз на кашу уселся». Она кастрюлю в телогрейки закутала — каша там и допрела.
— Так чего мы? — Коля бросил колоду на ящик. — Обедать айда. Ну его, этот преферанс, с него сыт не будешь.
— Погоди малость. Сдавай пока. Чайник она согреет. Остыл.
Было слышно, как Леля раздувала костер.
— Во! — Похремчук поднял большой палец. — Слышь? Не грудь — кузнечные меха. Вот такую ищи, парень, — неожиданно предложил он, хлопнув Славку по спине. — И согреет и накормит. На женские качества у меня нюх, как у нашей Лайки на бурундуков. Лельку-то свою я вон из какой берлоги выволок. У девки восемь классов, а она в коровьем навозе возилась. Зато баба без придури. Это городские нынче пошли — тошно глядеть: фигли-мигли на высоких каблучках.
Славку многое удивляет в отряде. Третий день подряд семеро здоровых мужиков бездельничают, спят, играют в карты, и только одна женщина занята: под проливным дождем исправно готовит им завтраки, обеды… И все, кроме Славки да прораба, считают это нормой. Клютов нет-нет да и отправит рабочих заготовить дров. Всей работы — свалить сухостоину да разрезать на чурбаки, а разговоров поднимется… И рабочие срывают зло на Леле — ругают ее, кому как хочется, особенно, когда Клютова нет вблизи. Но больше всех Похремчук лается. Тот и вовсе не считает ее за человека. Даже то, что она здоровая, крепкая, выдает чуть ли не за собственное достижение. Словно не будь его, Банзая, Леля была бы иной. Впрочем, Леля как будто не очень-то боится его. Она совсем не намного старше Славки, на год, от силы на два. А Похремчук… Впрочем, шут его разберет, сколько ему лет? Но за тридцать-то перевалило — залысины чуть не до макушки.
Сейчас, в дождь, Славка охотно помог бы Леле разжечь костер, нарубил бы дров. Не для нее — просто ему стыдно: они, такие лбы, сидят в палатке, а женщина под ливнем старается для них. Но Славка не решается. Здесь все истолкуют его поступок шиворот-навыворот. «Чего это ты к моей бабе подкатываешься? Погреться захотел?» — мысленно, словно наяву, слышит он голос Банзая.
— На завтра одни сухари да малость пшена, — объявила Леля, раскладывая кашу по мискам. — Все стрескали.
Она сказала это совсем безучастно. Вот, мол, сообщаю вам, каковы дела, а уж вы решайте — меня это не касается. Будто ей самой не придется голодать вместе со всеми.
Уже давно со дня на день ждали оленей с продуктами, но, видно, дождь задерживал.
Ели молча. Прораб сосредоточенно доскребал со дна миски. Неожиданно решил:
— Вот что: идем на базу. К вечеру успеем. Завтра приведем оленей с продуктами. Кто со мной, добровольно?
«Троица» оживилась — переглянулись друг с другом. Их соблазняла возможность выпивки: на базе был спирт.
— Мы пойдем.
— Хорошо, — не очень обрадовался Клютов. — Оленей не будет — понесем на себе по рюкзаку.
— Мы согласные.
— И я, — присоединился Банзай. — Нужно мне.
— Ладно. И на этом — точка. — Клютов посмотрел на всех, добавил: — Может еще Леля пойти. Рюкзак не заставим нести.
— Что я там забыла…
Обед закончился мигом: у всех появилась цель.
…Лагерь опустел. На привязи у палатки скулила Лайка — рвалась за ушедшими. Через полчаса она успокоилась, и Славка отвязал ее. В благодарность собака лизнула ему руки. Обежала вокруг, засовывая морду в каждую палатку, и опять заскулила. Наконец решилась: задрала хвост калачиком кверху, пустилась по тропе в сторону базы по следу.
Коля Бугров уже храпел в своем спальнике. Славку поражала способность рабочих спать в любое время. День ли, ночь ли — им вроде и безразлично. Было бы тепло да не мешали.
Славка вытащил из-под спальника растрепанные и затасканные до дыр журналы. Полистал и бросил. Все давно прочитано.
Трое суток дождя — и ненадежный уют палаток осточертел. Все сыро, мокро. Дождь лупит по палатке в одном ритме. Его непрерывность удручает. Наверно, и в космосе человек не будет чувствовать себя более заброшенным, оторванным от всего мира, чем вот здесь, в палатке, под тоскливый шум осеннего ливня. До базы, где только и есть что бревенчатый домишко, склад, пекарня, — восемнадцать километров. А от базы до ближнего поселка, которого нет ни на одной географической карте, нужно два дня идти по тропе вдоль речки. И все — сопки, болота, тайга…
Славка обул кеды, накинул плащ. В лагере тишина. По тропке спустился к реке. Мутные волны бешено гнули кусты. С другого берега в воду склонялись подмытые лиственницы. За ними — крутой каменистый склон, мхи, стланик… Берег, где стоят палатки, иной — здесь терраса, покрытая соснами. На ней-то и копали шурфы.
Лезть в воду не хотелось. Славка поставил себе твердое правило: ежедневно купаться в холодной воде. Ему нужно закалиться. Сбросил плащ, разделся. Одежду завернул в полу дождевика. Струйки воды текли по голому телу. Славка поежился. Осторожно ступил в воду. Чтобы не унесло, держался за ветки. Дважды нырнул с головой — и сразу стало теплее.
Выходя на берег, увидел Лелю. Она черпала воду шагах в десяти выше него. Леля смотрела на Славку из-под надвинутого на лоб брезентового капюшона. По лбу и щекам стекали дождевые капли. Глаза, скрытые в тени, влажно блестели. Леля что-то сказала, но он не расслышал. Отвернулся, стал растирать спину и грудь полотенцем. Это приятное ощущение. Начинает жарко и остро пощипывать тело.
Торопливо оделся. Оглянулся. Леля на прежнем месте. Сидя на корточках у берега, песком очищает закопченную кастрюлю. Повыше, на тропе, стоят два ведра с водой. Проходя мимо, Славка подцепил их и отнес к костру. Огонь давно погас. По краям чернеют угли, промытые дождем. Даже золы не осталось на них. Посредине дотлевают несколько головешек. Над ними повис чахлый парок.
Лелин капюшон весь облеплен желтыми березовыми листьями.
— Давай-ка, мужик, отпилим чурку, — сказала она.
Метрах в пятидесяти от палаток лежала сухая сосна, спиленная дня четыре назад. От нее оставалась еще добрая половина. Леля, держа в одной руке пилу, в другой топор, шагала по мокрой траве уверенными и крупными мужскими шагами. Топором обивала воду с кустов впереди себя. Славка вышагивал сзади, подобно цапле, высоко поднимая ноги в насквозь мокрых кедах, и смотрел на Лелю. Похремчук прав — здоровая она. Вспомнилась цветная картинка из школьного учебника — пещерные жители. Женщины на этом рисунке, наряженные в звериные шкуры, поражали Славку мужеподобной силой. Только фигуры и лица у них некрасивые, обезьяньи. Лельке в наследство от них достались одна ловкость и сила. Фигуру и лицо ее тысячелетиями отшлифовал самый искусный ваятель — закон естественного отбора. Леля — стройная и, пожалуй, красивая. Подумав о красоте, Славка вспомнил и Натку — свою школьную любовь. Последний раз он видел ее дня за три до приемных экзаменов. Встретил случайно у рынка. Натка была в спортивных брючках и светлой куртке. На правом плече за спиной висела сумка. Оттуда выглядывали морковины. Сумка модная и тоже спортивная. И несла ее Натка точно так, как положено по моде — на одном плече. Леля чем-то напоминала ему и современную модницу, и пещерную женщину из учебника.
Пила шоркала со свистом. Чистые желтоватые опилки падали на носки кед. Леля откинула капюшон, смеющимися глазами смотрела на Славку. Она все учащала и учащала ритм и все задорней глядела на него. Славка избегал ее взгляда, но тоже тянул пилу быстрее и быстрее. Леля улыбалась. Видно, она совсем не испытывала усталости. А у Славки от напряжения начали уже деревенеть мышцы. Он старался только дотянуть до конца и дышать через нос.
Последний рез — и чурка упала на траву. Леля шумно выдохнула и потрясла головой. С волос сыпались прозрачные капли. Она опять улыбнулась Славке. Неожиданное, новое было в этой улыбке, словно пила, которую они тянули друг на друга, сблизила их.
Отрезали еще одну чурку. Славка обе отнес к костру. Сбросил плащ и расколол. Леля подбирала поленья, кидала к своей палатке. Она всегда держала в запасе сухие дрова. Пилу тоже унесла в палатку, чтобы не ржавела. А топор резким и сильным ударом всадила в дерево. Сверху посыпался настоящий дождевой град.
Наступила темнота, Славка забрался в мешок. В другом углу мирно посапывал Коля. Он так и дрыхнет с самого обеда. Если не разбудить, будет спать круглые сутки. Интересно, что делает Леля в своей палатке? Славке ничего не слышно — один монотонный шум дождя. Славка старается гнать мысль о Леле и вспоминает Натку. Решил завтра написать ей письмо. Они давно дружат, с самого детства, но почему-то никогда не говорили о любви. Нужно немедленно написать ей. Не завтра, а сейчас.
Славка пошарил в кармашке палатки, достал огарок свечи, вырвал из тетради лист, нашел карандаш. Бумага стала влажной, и буквы получались нечеткие. Написал: «Натка!» — подумал и добавил:
«Милая Наташка! Знала бы ты, где я сейчас. Честно, не догадаешься. В каменном веке, примерно в конце палеолита. Точно не ручаюсь, но где-то там. Правда, живем мы не в пещерах — в палатках, но преимущество это сомнительное. В пещере можно костер развести и согреться, а здесь холодище и мокро. Одно спасение — спальный мешок — сооружение из полосатой матрасовки, ваты и брезента. Источник энергии — жалкий примитив — костер. Так вот, Натка, я — питекантроп или неандерталец. И если хочешь знать, этот первобытный дикарь — в школе его звали Славкой Подгородовым — влюблен в тебя. Собственно, влюбился он давно, еще когда жил вместе с тобой в том далеком мире, где телевизоры, футбол, экзамены и на рынке торгуют свежими овощами. Тебе, наверное, показалось странным, что для характеристики нашего космического века я собрал такую окрошку: телевизоры и овощи. Не удивляйся. Я написал первое, что вспомнил. О любви мне, наверное, нужно было сказать много раньше. Тебя удивило мое признание? (Славка знал, что не удивило, но считал: писать нужно только так.) Но, видно, так мир устроен: чтобы понять самого себя, пришлось забраться в палеолит. Если любишь, дождешься меня, я вернусь к тебе из прошлого. Вернусь раньше, чем у вас в городе выпадет снег, — наша партия сезонная. Если не захочешь ждать, полюбишь кого-нибудь более современного, не обижусь. Мы останемся друзьями, как прежде, как всегда были…»
Славка задумался. Смутно он понимал: последние слова его ложь. Если уж Натка ответит ему «нет», он едва ли останется ее другом. Но писать, конечно, нужно только так. Не питекантроп же он в самом деле.
Он не кончил письма. В конце концов особой нужды писать непременно сейчас не было. Все равно неделю, а то и две письмо проваляется в рюкзаке.
…Во сне Славка увидел себя в палеолите. Он писал Натке на стене пещеры. Высекал слова нефритовым долотом. Только вместо понятных букв получались иероглифы. И он не был уверен, сможет ли Натка прочесть их. Да и сам не понимал, что они означают. Древние письмена не так-то легко читать.
В пещере костер. Треск его напоминает шум дождя. У входа в свете дня возникла Лелька. На ее плечи небрежно накинута овечья шкурка. За спиной — сумка. Оттуда торчит несколько морковин. Лелька кокетливо поправила шкурку и села у костра. Каменным топориком отрубила ботву и очистила морковь. Славка сел рядом. Оба они стали грызть морковь с аппетитным хрустом. Ровные Лелькины зубы вонзились в красную мякоть. Вдруг Леля бросила морковь, подвинулась к Славке. Зовущие, глубокие глаза неандерталки, женщины, которой не нужно скрывать своих желаний, смотрели на него. Лелька прикоснулась к нему теплым и мягким плечом. Нежная овечья шерсть щекотала шею.
«В последнее время модны короткие бараньи шкурки, — подумал Славка. — Но они же совсем не закрывают тела, только плечи. Эти женщины во все времена были неразумными существами».
Лелька смеялась. Славка хотел оттолкнуть ее, но не смог, только крепче обнял.
…Проснулся и услышал смех. Давно рассветало. Леля сидела в их палатке, травинкой щекотала Славке шею.
— Вставай, завтрак готов.
Выходя из палатки, сильно дернула спальник Бугрова.
— Вставай и ты. На боках-то пролежни, небось, уже.
Славка наспех оделся и побежал к реке. Ливень утих, моросил мелкий дождик. Вода в реке вспучилась мутным ревущим потоком. Низкие плотные тучи ограничили мир, сделали его тесным: ни неба, ни гор не видно.
Утренний сон не давал Славке покоя. Теплота Лелькиного плеча оживала в памяти, словно то была явь.
После завтрака Леля ушла в свою палатку. Легла на спальник Клютова, закинув ногу за ногу. На ней черные брюки-спецовка. Она сама ушила их в талии и сузила штанины. Получилось неплохо. Леля листает журналы, рассматривает фотографии.
Славка хотел закончить письмо, но не смог написать ни строчки. Серые шерстяные носки ручной вязки, плотно обтягивающие Лелькины ступни, все время перед глазами. Она рассеянно болтает ногой и шевелит пальцами. Славка невольно замечает каждое ее, движение.
Надел плащ и вторично за этот день пошел к речке.
От ледяной воды захватило дыхание. Наполовину мокрым полотенцем растер грудь и плечи. Холодное купание принесло чувство уверенности и особенной мужской гордости за упругость и силу своих мускулов.
К вечеру в тучах явились первые просветы. Дождь то совсем затихал, то вдруг снова начинал неистово барабанить по кустам и палаткам. Но ненадолго. Рваные клочки неба густо синели. Безотчетно радостно смотреть в их непостижимую глубину. Солнце пробивается в разрывы между облаками косыми пучками, четко, как луч прожектора.
Леля опять позвала Славку пилить дрова. И снова между ними возникла тревожная близость. Пила словно была продолжением их рук. Пульсирующий ручеек опилок вытекал из-под нее. Крепко и буйно пахли смолевые чурки. На каменистом косогоре алело закатное солнце.
Настал вечер. Клютов и рабочие не вернулись. Спать легли рано, едва стемнело.
Славка открытыми глазами смотрел в темноту. Для него она не была пустой и черной. В ней различал он серый носок, под которым гибко шевелились Лелькины пальцы, запах сосновой смолы, щекочущее тепло Лелькиного плеча, акварельно-желтые листья березы, слышал звон пилы… Темнота была полна придавленных смутных шорохов и тревоги.
Славка выбрался из мешка. На ощупь отыскал брюки и куртку. Прислушался. Коля спит. За палаткой один только надрывный шум вспученной реки. В изголовье нащупал полотенце, взял с собой. Он еще не знал, куда пойдет: купаться в холодную воду, чтобы остудить себя, или к Лельке.
На бездонно-черном очищенном небе — звезды. Между соснами — догорающий костер. Деревянные застежки на входе в Лелькину палатку возникают из тьмы при редких вспышках пламени. Их еле видно. Славка бросил полотенце на мокрые кусты.
Леля застегнула свою палатку на все три ряда пуговиц. Он долго возился с ними. Так и не расстегнул доверху. Нагнулся и ползком влез под предательски шуршащий брезент. Невидимый в углу палатки спальный мешок шевельнулся.
— Кто здесь? — сердито спросила Лелька.
— Я, — приглушенно ответил Славка.
— Чего тебе?
— Пить хочу, за кружкой пришел.
— Будто у вас в палатке нет?
— Не нашел я.
Славка вытянул руки, ощупал ее мешок сверху. Под рукой вздрогнуло обнаженное теплое плечо.
— Ну-ка, выметайся отсюда, — приказала она.
Славка стиснул пальцы. Леля рванулась, и он отпустил.
— Руки нагрей у костра — потом лапай. Такой же, как все — шкодник. Я думала.
В Лелькином голосе послышалась непонятная обида. Славка молчал. Он почти лег на ее мешок, запустил руки внутрь. Внезапно Лелька рванулась, локтем задела его по носу. От неожиданной боли Славка оторопел. Едва сдержался, чтобы не ударить Лельку.
Выполз из палатки. Руки тряслись, и он не мог совладать с ними. Пощупал нос. Ощутил свежую теплую кровь. Остановился у костра один на один со своим позором. Нужно хоть кровь обмыть. В ведре нашел немного воды. Горстью зачерпывал и поливал на нос.
Он не слышал, когда Леля вышла из палатки.
— Запрокинь-ка повыше, — сказала она. Присев рядом, обняла его за плечи и положила голову к себе на колени. Славка зло рванулся, но она не выпустила его.
— Погоди, дурачок, сейчас перестанет. — Мягкие ладони гладили его лицо. — Невзначай я, в темноте. Как ты ловко подвернулся со своим носом. Хлипкий, видать, он у тебя? Неудобно здесь — сыро. Пошли, что ли, в палатку.
Славка покорно брел за ней, не испытывая уже ни злости, ни обиды. Леля засветила огарок свечки.
— Ложись на мешок. Полежи смирно, покуда перестанет.
Достала чистый платок и вытерла кровь с его лица.
Славка лежал на спальном мешке, еще теплом от ее тела, и смотрел на Лельку. На плечах у нее незастегнутый ватник. Видно желтую майку и выем груди.
— Ну, вот и все. Вроде перестало, — сказала она и застегнула палатку.
Славка сел. Леля расправила спальник и погасила свечу.
В распахнутый вход палатки било солнце. Кто-то грубо тряс Славкин мешок. Спросонок, ослепленный ярким светом, Славка ничего не видел, не понимал.
— Вставай! Вставай, падла! — хрипел Банзай.
Славка решил, что это все еще сон, и спрятал голову в мешок. Хотелось спать, спать… Шершавые пальцы Банзая впились в локоть. Славка вырвал руку, сел в спальнике.
— Что тебе нужно?
— Наконец-то ожил. Я думал, баба тебя вовсе укачала. Твои?
Банзай сунул под нос Славке что-то слепящее. Солнце колючими лучами разбегалось от предмета в разные стороны. Славка зажмурился. Он все еще ничего не мог различить.
— Что ты пристал к нему, дурошлеп? — услышал Славка голос Лели за палаткой. И Славка вспомнил все.
— Твои, спрашиваю? — настаивал Антон, подсовывая все тот же предмет. Славка кулаком протер глаза. На ладони Банзая лежали часы. Славка взял их и узнал.
— Мои, — сказал он.
— О! — воскликнул Банзай и оставил Славку в покое.
Глаза наконец привыкли к яростному свету. Был уже полдень. Даже Коля встал. В углу на его месте валялся пустой спальник, вывернутый почти наизнанку. Славка вспомнил, как утром уходил от Лельки, прокрался в свою палатку и с головой нырнул в ледяное нутро спальника.
Славка торопливо одевался. За палаткой у костра Банзай и Леля ругались все громче.
— Польстилась на сосунка. Я-то думаю, какого беса она стирает этому хлюсту трусишки? Вона оно: его часики в ее мешке! Ну-ка, что ты скажешь, как они попали?
— Рожу умой сначала — потом приставай с вопросами. Принесла тебя нелегкая. Катись отсюда!
Под сильными Лелькиными руками хлюпала вода. На траву из таза хлопьями выплескивалась шипучая мыльная пена.
— Нелегкая, говоришь, принесла? Помешал? Нарочно опередил всех, чтобы полюбоваться на вас. Давно чуял, куда дело клонит.
— Чуял, и ладно. Отстань! А то вот плесну в шары.
Леля зачерпнула кружку кипятку и угрожающе двинулась на Банзая.
— Но, но! — Банзай растерянно отступил и увидел Славку.
— А, городской жук.
— Сам ты форменный жук! — крикнула Леля. — Не бойся его, Славик. Пусть только тронет.
— Молчи ты… — Банзай грязно выругался.
Славка вспылил:
— Как вы смеете оскорблять женщину?!
— Это кого же? Лельку, что ли? Тебя, вертихвоста, не спросил, как называть.
Славка подскочил вплотную и ударил Банзая по скуле. Похремчук оторопело заморгал ресницами, попятился. Глаза его хищно рыскали. Неожиданно своим подкованным сапогом пнул Славку по ноге. Славка взвыл от боли и кинулся на него с кулаками. Банзай не умел драться, ладошками закрывался от Славки и только норовил лягнуть его тяжеленными сапожищами.
Внезапно твердая рука сгребла Славку за шиворот. Он отлетел, упал на землю. Прораб так же легко швырнул Банзая. Славка отдувался, приходил в себя. Нестерпимо ныли оттоптанные Банзаем пальцы. Похремчук сел на колодину у тагана, размазал по лицу кровь.
— Убью, гада, — негромко шипел он и с опаской косился на прораба.
— Что они не поделили? — спросил Клютов у Лели.
Она пожала плечами, выплеснула мыльную воду из таза.
— Спроси у них.
— С бабой спутался с моей, — гнусаво пожаловался Банзай, — да еще драться полез на меня первый.
Подошли остальные рабочие. Банзай побрел на речку обмывать кровь.
Ногу саднило все сильней, но Славка не подавал виду, старался не хромать. Развьючили оленей. Сумы с продуктами стаскали в палатку. Славка ушел в лес, разулся. Ноготь на большом пальце почернел. К нему нельзя притронуться. Банзай доказал-таки преимущество сапог перед кедами.
Никто больше не вспоминал о драке. Только Славкино белье (трусы, майки, вкладыш), развешанное на кустах, напоминало о том, что было ночью. Славке казалось: все другие только и делают, что смотрят на его белье, выстиранное Лелькой.
— Ну, отдохнули. Пора на работу, — распорядился Клютов.
Рабочие гуськом побрели на свои шурфы. Славка шел по тропке позади Банзая. Тот нес на плече две новые кайлы, он захватил их с базы. Круглые уши Банзая вызывающе торчали из-под накомарника, и мошка почему-то не садилась на них.
Копалось тяжело. В начатом четыре дня назад шурфе на глинистом дне скопилась вода. Славка вычерпал ее консервной банкой. Вязкая глина липла на лопату, хоть руками отдирай. Кеды скользили по жиже.
Он не замечал, как подается шурф. Мысли заняты другим. У Славки такое чувство, будто он смалодушничал. В том, что Леля выстирала его белье, не побоялась ни Похремчука, ни других, больше смелости, чем в его рыцарском заступничестве за нее.
Если бы Славка любил ее!.. Но этого нет, он просто не устоял, соблазнился, считал, пустяк, интрижка, и она поймет это, и никому нет дела до них. Но Лелька и не думала скрываться.
И вообще, черт ее знает, что это за штука — любовь? Вот он говорит «не люблю», а сам не может забыть сегодняшнюю ночь, помнит мягкие Лелькины руки, запах ее тела, вкус губ, вспоминает, как она смотрела на него, когда он купался…
Вчера все было просто для него: он мог презирать Похремчука, чувствовать свое превосходство, считать себя благородным и еще бог знает каким. А сейчас вокруг палаток развешано его белье. Вечером, когда все соберутся в лагерь, прежде всего увидят клетчатую рубаху и красные майки. Больше всего он злился на Лелю, будто вся беда в том, что она выстирала белье.
Славка бросил кайлу и выпрыгнул из шурфа. Сбегать убрать белье, чтобы глаза не мозолило — должно уже высохнуть. В лагере никого нет. Прораб ушел размечать новую линию шурфов, а Леля… тоже копает. Она немного подрабатывает на шурфах. Клютов отвел ей самую ближнюю линию шурфов. Она управляется готовить обед и копает, сколько успеет.
Рубашка еще не высохла, но Славка собрал все. Не успел сунуть в рюкзак, как услыхал голоса. Леля и прораб шли к палаткам.
— Больно ты умный, начальник: все знаешь. Знаешь даже, кого я должна любить. А что мне Банзай? Дура была — вот и связалась.
Леля говорила, будто не отвечала прорабу, а спрашивала себя.
— Меня не интересует, кого ты любишь. Твое дело.
— То-то, Валентин Сергеевич.
— Не то-то, — рассердился Клютов. — Ты здесь не разводи… — Он не нашел нужного слова. Так и не закончил фразы, считая, видно, что Леля сама должна понять. — Ты повариха, пищу нам готовишь.
— Не чисто готовлю?
— Чисто! — рассвирепел Клютов. — Не будь ты поварихой, так по мне — спи с кем хочешь. Драк еще не хватало из-за тебя в отряде.
— За отряд свой испугался?
Они стояли у костра. Леля взяла прислоненную к дереву новую лопату, бросила на плечо. Прораб упрямо расставил ноги, загородил ей дорогу.
— Не торопись! Решить надо.
— Решай сам — ты начальник. Пусти. — Лелька двинулась на него грудью, и Клютов отступил.
Она прошла мимо палатки, где затаился Славка. Лопата звенела, задевая о кусты. Прораб с минуту смотрел вслед Лельке. Потом плюнул, удивленно сказал:
— Бешеная!
Славка дождался, когда Клютов ушел, и, прихрамывая, побежал к своему шурфу.
Ужинали поздно у костра. Почти не разговаривали. Даже когда Леля бросила в огонь лист с расписанной пулькой, никто ничего не сказал.
После ужина долго не расходились. Пекли в золе стланиковые шишки, грызли орехи. Леля мыла посуду. Гремели чашки, кастрюли. Похремчук, сидя верхом на валежнике, оттягивал кайлы. Наковальней служил гранитный валун. Мерно позвякивал металл. Все молчали. Непривычная скованность овладела людьми. Славка чувствовал себя виноватым. Это из-за него не слышно обычных, хоть и грубых, но таких необходимых шуточек и смеха.
Ложась спать, он напряженно прислушивался к тому, что доносилось из Лелькиной палатки. Слышался быстрый, воровато неразборчивый шепот Похремчука. Банзай в чем-то убеждал Лелю.
— Пошел отсюда, благодетель! В люди он меня вывел. Век бы тебя не знать!
Снова — возбужденный, настойчивый шепот Банзая.
— Уходи, говорю!
— Да ты очумела!
Послышалась возня.
Славка сел в мешке. Рядом зашевелился прораб. В полутьме Славка видел, что Клютов тоже сел.
В Лелькиной палатке замолчали. У костра откашливался Банзай. Через минуту он расстегнул вход, ввалился вместе со своим спальником. Прораб чиркнул спичку. Банзай раскинул мешок на свободное место и, сопя, начал раздеваться.
Постепенно все утихли. Славка слышал мерное дыхание прораба, храп Похремчука и свистящее посапывание Коли.
Вдруг, словно из-под земли, раздался тихий, совсем тихий сдавленный вой. Кто это? Неужели Лайка? Прислушался. Вой повторился, и Славка понял: плакала Лелька. То был особенный женский, протяжный плач. О чем она? Может быть, она весь день напрасно ждала от него хоть слова. А он притих, напугался.
Славка не вынес. Выбрался из мешка, нащупал в темноте брюки, куртку, кеды.
Леля ждала его. Он почувствовал ее горячие ладони на своей шее, едва расстегнул палатку.
— Ты о чем плакала?
— Бабьи слезы — соленая водичка. Мало ли о чем мы плачем. Иди ко мне.
…Завтракали, как всегда в хорошую погоду, у костра. Клютов почти ничего не ел, поглядывал на Славку.
— Вот что, Подгородов, — решил он наконец и зло швырнул ложку в кастрюлю с водой. — Пойдешь копать на другой участок. Пойдешь вместе…
— Это в Рваную падь, что ли? — перебил Банзай и настороженно посмотрел на прораба.
— Туда.
— Пусти и меня с ним. Обещал ведь раньше. Дорога знакомая, и линии шурфов знаю, где размечены.
Прораб озадаченно скреб переносицу. Мягкие круглые щеки его чуть порозовели. Он хотел отправить Бугрова. Но лучше, если пойдет Банзай. Все-таки Похремчук — надежный рабочий.
— Смотри, без фокусов, — погрозил он Банзаю.
— Не бойся, начальник. Или я маленький? Побаловались — и будет.
Славка покосился на Похремчука. Неспроста это. Что-то Банзай замыслил. Ну и черт с ним. Не на трусливого нарвался. Славка даже радовался, что уйдет. Неожиданная сила Лелькиной любви пугала его.
Леля уже ни от кого не таилась. Когда стали собираться, она не отходила от Славки, помогала складывать вещи в рюкзак. Ее заботливость тяготила Славку. Он чувствовал себя неспособным ни отказаться от ее услуг, ни ответить ей благодарностью.
Часть своих вещей Славка оставил. Не взял даже сапог. Его альпинистский рюкзак и без того набит до предела — спальник, двухместная палатка, продукты. Сверху приторочил кайлу, лопату, топор. У Банзая груза набралось еще больше: он взял две кайлы, две лопаты, топор и кувалду.
Клютов поманил Славку. Ушли на берег. В заводи тихо кружились желтые листья.
— Ты вот что, — сказал Клютов, натянуто улыбаясь. — Ты Банзая не бойся. Сам он тебя не тронет. Грунт там легкий — вот его и тянет туда. А я обещал ему…
Великан Клютов смотрел на Славку сверху вниз, и было забавно видеть, как он краснел. Славка не ожидал, что такой сильный человек может так невнятно мямлить.
— Смотри, не забывай про технику безопасности. Отвечать-то, брат, мне придется за всех вас.
Щеки прораба стали совсем алыми, он не смотрел Славке в глаза. Видно, нелегко ему признаваться в своей слабости. И Славке впервые пришло на ум, что Клютов в сущности ненамного старше.
— Ладно, все будет как надо, — пообещал он.
Надели рюкзаки. Леля стояла у тагана, беспомощно опустив руки. Это было так необычно для нее, что Славка не мог глядеть. Клютов дал последнее напутствие, и Банзай молча зашагал по тропе. Он ни с кем не простился.
Пройдя немного, Славка обернулся, поднял руку. Увидел бледное лицо, большие напряженные глаза Лели. Она робко улыбнулась.
Славка поспешно отвернулся. Он готов был бежать от Лелькиных глаз. Он почти осязал расстояние. Оно росло и росло, отделяя его от палаточного лагеря, от Лельки. Сосны и лиственницы смыкались за его спиной. Еще километр, еще десять километров — и все далеко позади! Оказывается, вот как просто разрешать трудности.
Славка не замечал, где они идут. Банзай знает дорогу. Тропа давно осталась в стороне. Под ногами то каменные свалы, то пружинистая топкая марь. Поднимались на перевал. Славка на ходу срывал ягоду: смородину и малину. На вершине Банзай сбросил рюкзак. Славку он будто и не замечал. Невдалеке зашуршали ветки. Из кустов показалась умильная морда Лайки. Она догнала их по следу. Виновато прижав уши, подползла к Славке. Он потрепал ее по загривку. Собака запрыгала вокруг, залаяла, делая вид, будто хочет укусить. Подскочила к Банзаю. Тот молча поддел ее носком. Собака перекувырнулась. Обрадовалась, что с нею играют, и кинулась снова. Банзай свирепо рявкнул на нее. Лайка сразу признала себя виноватой и спряталась в кусты.
Банзай швырнул окурок, взял рюкзак. Славка опять шел позади, смотрел на замшелые камни, на кустики низкорослой кашкары. Между глыбами попадались желтые метелки зверобоя. Встретилась целая плантация бадана. Стоптанные сапоги Банзая с безжалостным равнодушием давили широкие глянцевитые листья.
Пологий спуск. Собранная в тугие излучины река затерялась в просторной долине. По обоим берегам — скалистые утесы, внизу — ярко-желтые островки берез.
Спустились по крутой россыпи. Шли вдоль речки. Звериная тропка петляла у самого обрыва. В воду из-под ног плюхалась галька, сыпался песок. Речка металась, стиснутая бортами.
Палатку натянули между двумя сосенками. Банзай пришел точно на место: поблизости Славка заметил свежие затесы на деревьях и колья — линия шурфов.
Славка долго не мог уснуть. Палатка совсем ветхая, даже в темноте заметны дыры: в них проглядываются звезды. Между палаткой и лагерем, откуда они пришли, дремотная глушь, нехоженые места. Мысленно Славка видит гряду сопок, затерянных в осенней ночи. За сопками терраса. Лагерь. Там тоже тишина. Все спят. Все, кроме Лельки. Славка уверен: она не спит. Наверное, так же, как он, смотрит в темноту. Вспомнил, как она стояла у костра, когда он оглянулся. Нестерпимая тоска глядела ее глазами. А руки были опущены. Славка даже не подозревал, что Лелька может быть такой беспомощной. Если бы тогда он улыбнулся ей…
Утром Банзай сказал:
— Идем, покажу, где копать.
Пока обошли участок, сварилась каша. Позавтракали. Каждый ополоснул кипятком свою чашку и ложку. Славка взял топор: нужно срубить березу на черенки для кайлы и лопаты.
— Погоди, — остановил Банзай. Он еще что-то задумал. Славка смотрел, как Похремчук вытаскивал из рюкзаков мешочки с крупами, высыпал сухари, консервы. Расстелил на траве брезент и стал делить на две кучки. Ползая на коленках и тихо шепча, он походил на шамана.
— Вот. Выбирай любую, — сказал он Славке.
Продуктов у них дней на пять. Клютов обещал через три-четыре дня привезти еще на оленях. Так что нужды экономить, устанавливать режим не было. Но коли Банзай хочет, черт с ним. Возможно, даже и лучше сразу во всем отделиться от него, раз уж он такой мелочный.
За березой пришлось идти к подножию горы: поблизости росли одни сосны. Банзай пустил Славку вперед, сам пошел в другую сторону. Недовольная Лайка металась между ними и гавкала, потом увязалась за Славкой.
Черный накомарник Банзая виден далеко в прореди кустов. Славка впервые испытал незнакомое чувство одиночества: Банзай — что есть, что нет его.
…Вначале зарезал тот шурф, что был дальше от берега. Грунт попался легкий — песок, сразу можно кидать лопатой. Чувство одиночества давило Славку. Чтобы отвлечься, усердней копал.
На черенке лопаты сделал полуметровую отметку — по ней он будет измерять глубину шурфа. Последние двадцать сантиметров добивал в мерзлоте. Ноги стыли: тонкая подошва кед — плохая защита от холода.
Кончил шурф, выбросил лопату, кайлу и выскочил наверх. Отвал, разделенный на три кучки, свеже желтел. Выстругал три деревянные плашки, огрызком карандаша написал порядковые номера и воткнул плашки на виду в каждую из кучек.
Огляделся: повсюду одни, должно быть, столетние сосны. Стволы прямые, высоченные. Хвоя только на вершине. Она насквозь пробита солнечными лучами. Кружевная тень четким рисунком падает на редкую траву.
Метрах в ста — шурф, где копает Банзай. Самого Банзая не видно, только лопата методично взлетает над отвалом и песок послушно ложится в одну кучу.
«Вот, не заметил, когда он начал, — пожалел Славка. — Неужели я обогнал его?»
Пошел по линии вдоль затесов. Воткнутый в землю колышек отмечал место, где копать новый шурф. Грунт здесь оказался хуже — каменно-затвердевшая глина. Лопата ее не брала, а кайла отстругивала крохи.
Славка вспотел, разделся до пояса. Ему давно хотелось пить. До речки недалеко, можно за три минуты сбегать. Но он терпел. Когда знаешь, что близко есть чистая холодная вода, жажда не так мучительна — даже приятное чувство. В каждой речке у воды свой вкус. Живя в городе, он не знал этого, различал только газировку — разный сироп. Вообще горожане многого не знают, не знают даже самого главного: как хорошо жить в городе. Там нет одиночества. Одиночество там бывает только выдуманное. Когда рядом люди, человек не одинок. Уж это-то Славка начинал понимать.
Кончился шурф, Славка побежал на берег. Вода заметно спала, на середине обнажились валуны. Белая пена бурлила позади них. Грудью лег на прибрежные камни и пил не торопясь, мелкими глотками, растягивая наслаждение.
…В третьем шурфе попался валун — одному не вытащить. Звать на помощь Банзая не стал. Добрый час долбил камень тупым концом кайлы. Зато развалил сразу на пять кусков. Славка подумал, что в первый день он не осилил бы такое, а сейчас и не устал. Просто валун чертовски надоел ему, и он с радостью повышвыривал обломки в отвал.
Мог бы копать еще, но проголодался. Над береговым откосом, словно глыба-отторженец, одиноко белела палатка. При виде ее уже знакомое чувство грусти кольнуло Славку. Он хотел, чтобы рядом были другие палатки и там тоже жили люди.
Банзай долго еще не приходил. Славка давно поужинал и сидел у костра. Тишина и одиночество угнетали нестерпимо. Славка подложил в костер, распахнул палатку и забрался в мешок. Пламя костра и потрескивание чураков рассеивало оцепенение ранней осенней ночи.
Первой примчалась Лайка. Кинулась в палатку. Влажная морда собаки искала Славкино лицо, руки. В безумной ее радости угадывалась щемящая тоска по вниманию и ласке. Славка погладил ее, пощекотал за ушами, и собака притихла, улеглась. Спокойствие ее оказалось обманчивым. Уж через минуту она вскочила и с лаем бросилась в темноту. Вернулся Банзай.
Славка крикнул из палатки:
— В кастрюле чай остался.
Банзай не ответил. Он долго сидел у огня, курил и кашлял. Рубленый контур его подбородка и приплюснутого носа чернел на фоне костра. Потом Банзай пришел в палатку, вытурил Лайку и застегнул вход на все пуговицы.
И опять тишина, ночь… Славке не верится, что со времени, как они ушли из отряда, не прошло и двух суток. Кажется: он и Банзай живут здесь давно. Сквозь дыры в палатке нельзя узнать знакомые созвездия — попадаются звезды-одиночки. Они затерялись в кромешной тьме. Славка отыскал одну самую яркую и долго глядел на нее.
Стоит зажмурить глаза, как он снова видит таган и Лельку. В опущенных руках ее затаилось ожидание. Если Славка улыбнется, кивнет ей — Лелькины руки без стеснения при всех обовьют его шею. Но Славка отвернулся — и руки остались висеть, беспомощные, жалкие… Утром вставали одновременно. Но, пока Славка делал зарядку, ходил купаться, Похремчук начинал копать. Свой завтрак он готовил на костре у шурфа и обед тоже. У него ни минуты не пропадало зря.
Славка молчаливо состязался с Банзаем. Он усвоил простую истину: главное в работе — размеренность и непрерывность, копать нужно без рывков и без долгих, расслабляющих перекуров. Он так уже втянулся, что почти не уставал. Когда копаешь, одиночество не так угнетает. Он приучился не пить с утра часов до двух. К этому времени он как раз заканчивал второй шурф. Спускался к реке. Но и здесь не сразу пил, а вначале купался. На обед уходило часа полтора. Банзай за это время опережал его. В конце дня снова выравнивались — у обоих было по четыре шурфа. Только Славка на этом ставил точку, а Банзай копал еще в полной темноте при свете костра.
…Наконец пришли прораб и Коля Бугров. Привели в поводу четырех завьюченных оленей. Когда расседлывали оленей и стаскивали сумы в палатку, Клютов сунул в руку Славке измятый треугольный конверт. Прораб явно тяготился интимным поручением. Сердито прошептал:
— Просила передать: отправила тебе что-то. Найдешь в суме.
Славка покраснел и спрятал письмо в карман.
Прораб пошел на участок зарисовывать шурфы. Коля и Славка нагребали из каждой кучи отвала пробу в мешок, вьючили на оленя и увозили к реке на промывку. Скомканный вдвое бумажный треугольник лежал в кармане. Славка чувствовал его при каждом шаге.
Когда свозили все пробы, ушел в лес, достал письмо.
«Любимый мой, Славик! Как ты живешь там? Я так скучаю, что впору — реви. Да много ли проку от слез? Собрала тут твои вещи (они нужны тебе будут) и отправила. Да варенья банку наварила. Белье, какое накопилось у тебя, пошли. Я выстираю, а другим разом (пойдет к вам Клютов) отправлю.
Вспоминаешь ли ты меня? А я каждую секундочку вижу. Зажмурю глаза — и вижу. В вашу палатку боюсь заглядывать. Там, где ты спал, — пусто, и от этого делается страшно. Тошно мне без тебя. Если бы только знала я, что и ты также помнишь меня, прибежала бы к тебе. Но кажется мне: я тебе лишняя. Холодно становится от такой мысли. Напиши, что ошиблась я — и прибегу. Только напиши!»
Славке было мучительно стыдно читать. Неистовое Лелькино признание пугало его.
В суме нашел свои вещи, завернутые в плащ. Трусы, майки, рубаха и теплое белье — все было наново перестирано Лелькой и аккуратно сложено, чтобы не помялось. Отдельно упакована стеклянная банка с малиновым вареньем. На ней наклеена бумажка и Лелькиной рукой написано:
«Славик, это очень полезное варенье, помогает от простуды, а ты все в речку ныряешь. Береги себя!»
Утром прораб и Коля ушли. Прощаясь, Клютов спросил у Славки:
— Ничего не будет?
— Нет.
Прораб сердито сплюнул.
— Дернула меня нелегкая связаться с вами.
Отойдя немного, остановился, напомнил:
— Дней через восемь придем. Вы тут нажимайте в том же темпе. Надо этот участок до снега кончать.
…Славка не мог копать. Он представлял одно: Леля кидается навстречу прорабу… А письма нет…
Бросил кайлу, лопату, спустился к воде. Лайка увязалась следом.
Славка хотел только напиться, но вдруг передумал, решил устроить себе выходной. «К тому же сегодня воскресенье», — вспомнил он.
Но и безделье угнетало его. Одному и отдых был ни к чему. Славка надумал спуститься вниз до устья речки. Это должно быть недалеко: когда шли сюда, с горы видели долину большой реки.
Оказалось даже ближе, чем он полагал. Река открылась внезапно. Спустился на отмель. Несколько валунов торчали из воды у берега.
Славка сел на валун. Камни были нагреты солнцем. На другом берегу желтые кустарники спускались к самой воде. До них метров триста воды, раздробленной на ослепительные блики — тарелки. И все вместе они ударяют в глаза невыносимым потоком света. И синее небо тоже течет по реке. И так оно течет сотни километров в желтом коридоре из тальника и берез. И ни единой души. Можно одуреть.
Славка уже хотел бежать назад в свой шурф, когда из-за поворота реки вылетела стая уток. Они летели низко, Славка слышал хлопанье крыльев. Утки сделали круг и опустились на воду далеко ниже по течению. Река запестрила черными точками. Из-за поворота, откуда прилетели утки, вынырнула лодка. Освещенная солнцем, она легко и быстро скользила по воде. В лодке двое. Один на веслах, второй на корме с тозовкой. Увидели Славку — и лодку направили к берегу.
Подплыли ближе: можно было разглядеть широкоскулые лица парней-якутов. Один — тот, что стоял на корме, — Славкиных лет, второй — пацан лет четырнадцати. Лодка с ходу ткнулась в галечник.
— Здорово! Какой экспедиции?
Славка ответил. Ему стало вдруг беспричинно радостно. Должно быть, потому, что река оказалась не такой пустынной, как он думал. Он улыбался парням.
— Охотитесь?
Младший показала двух убитых селезней.
— Так, маленько балуемся. Наших ищем. Топографы не проходили здесь?
— Не видел.
Старший начал отталкивать лодку шестом. Ее медленно поворачивало течением. Младший взял одну утку, бросил на берег.
— Бери, кушай! — крикнул он и широко улыбнулся. Утка тяжело плюхнулась на гальку. Славка подобрал ее и помахал вслед парням. Они больше не оглядывались. Младший греб, старший толкался шестом.
…Банзая застал у палатки. Тот оттягивал кайлы. Он удивленно посмотрел на Славкин трофей, но ничего не спросил. Славка отеребил и выпотрошил селезня, поставил варить. Сбегал на шурф, принес свою кайлу.
— Освободится кувалда, дашь мне? — спросил Банзая.
— Я, мил человек, нес ее на своем горбу. Думаешь, для тебя?
Славка мог напомнить, что он нес палатку, а она общая, но не стал. Доказывать и просить не хотелось. Решил: «Обойдусь».
Банзай стучал кувалдой. Соблазнительный запах Славкиного варева смущал его. Он искоса поглядывал на костер, где уже начинало закипать. Когда утка сварилась, Славка насыпал лапши. Где-то он слыхал, что утку нужно варить с лапшой. Тушку разорвал на две части. Шеину бросил Лайке. Налил в миску лапши и положил туда половину утки. Остальное оставил в кастрюле.
— Хочешь — так бери, — предложил Банзаю. Тот не стал церемониться.
…Мелкий въедливый дождь моросил неустанно всю ночь. Славке не хотелось выползать из мешка, но он заставил себя. Сбегал на речку, выкупался. Слякотная погода действовала гнетуще. Славка не мог припомнить, чтобы в городе настроение у него так же зависело от погоды.
У Банзая откуда-то появилась колода карт.
— Кинем по маленькой? В банке гривенник, — предложил он.
Славка согласился. Все равно весь день сидеть вместе с Банзаем в одной палатке. Лучше уж играть в карты.
Славке не везло. Вначале проигрывал пустяки. Потом ставки повысил. Долгу набралось около десятки. Вспомнил Клютова: «В очко везет одним жуликам. Самая подлая игра — на обман». Должно быть, Банзай и в самом деле нечист на руку. Углядеть за пальцами Похремчука невозможно — проворны, как мыши. Славка ни разу не сорвал банк и мечтал отыграться на своей сдаче. Тут-то он и приметил, когда Похремчук сжульничал. В колоде несколько карт было заметных. Трефовый валет чуть измят и на уголке фиолетовое пятно. Похремчук держал две карты, попросил еще. Славка вытянул снизу и по рубашке узнал трефового валета. Он только его и запомнил.
— Очко, — объявил Банзай и открыл карты. Валета среди них не было. Лежали король, шестерка, туз.
Славка дернул Банзая за рукав, оттуда выкатился трефовый валет. Листок с записью долга Славка измял и швырнул в огонь.
— Не признаю — жульничаешь.
— Это кто жульничает? Ты поймал? Сам сунул карту, а я виноват.
— Катись ты.
Славка вышел из палатки. Дождь затихал понемногу. Банзай выбрался следом. Он настроен воинственно.
— Это как то есть не признаешь долг? Знаешь, что за такое по-доброму бывает?
— В ухо нужно было тебе врезать по-доброму, — сказал Славка.
Банзай заскрипел зубами и потянулся к голенищу. Там у него нож. Славка взял в руку кайлу. У Банзая задергалась верхняя губа, обнажая надломленный желтый зуб. Славка уже понял: Банзай взялся за нож только для острастки. С минуту молча стояли друг перед другом. Банзай сунул нож обратно и, уже сбросив с лица свирепость, сказал:
— Ну и каленый ты, парень. Да я ж пошутил. Платить не хочешь, говоришь: обман. Карты — такая игра: без обмана нельзя. Не можешь — не садись. А должок-то хоть за пауку заплати. Да за Лельку по-хорошему с тебя кое-что причитается.
Славка сжал кулаки.
— Ну-ну, шутю я. — Банзай отпрянул. — Шутю, — повторил он. — Не пойму, чего она в тебе нашла. Одни кулаки крепкие. Да драчливый. А ведь она тебе все одно не нужна: побаловался — и бросил. Вижу ведь я. А мне, парень, поздно разбрасываться. Вот они, волосья-то, седые, даром что сорока нет. — Банзай показал на свои виски.
За все время они впервые заговорили о Лельке. Славку больше всего поразило, что Банзай, в общем-то, верно рассудил: «Побаловался — и бросил».
Похремчук продолжал:
— Мне она, Лелька, сущий клад: работящая баба и здоровая. Такую поискать. Думал строгостью держать ее — просчитался. Избаловали их нынче. Ну, да все одно — моя она. Вернется. Я мужик хозяйственный. Со мной ей жизнь. Руки-то, они чего только не умеют. Да и умом, где мое лежит, — не упущу.
Черная ночь и тишина. Никогда Славка не думал, что может быть так темно и тихо. А ведь он уже привык к тишине. Два дня назад Банзай ушел. Сказал: пусть Славка добивает шурфы здесь, а он начнет копать с другого краю, выше по речке. Там он нашел старый шалаш и будет жить один.
— Попробуй-ка и ты один, — сказал он Славке, — я погляжу, как ты выдюжишь. Через два дня к мамке запросишься.
Похремчук взвалил на себя рюкзак и зашагал. Сутулая спина его выражала уверенность в себе и презрение к чужаку — Славке.
«Черт с тобой, — решил Славка, — выдюжу».
Лайка увязалась за Банзаем, Славка не догадался привязать ее. Ей-то все равно с кем быть. Но сейчас она с Банзаем, а Славка — один.
Костер горит в полутора метрах от палатки. Вход распахнут, внутрь попадает тепло и свет — первобытный уют. Славка развернул спальник поперек палатки у самого входа. Так теплее и видно звезды.
Днем лучше: Славка копает. Желтые кучи отвалов вырастают вдоль его линии. Их видно издалека. Копать нужно в одном ритме: так меньше устаешь. Короткие перерывы, когда Славка переходит к новому шурфу, — отдых. Можно распрямить плечи, потянуться. Этих минут Славка ждет нетерпеливо. Еще он ждет обеденного перерыва, который установил сам после двух шурфов. Тогда он идет на речку, купается, пьет воду… Потом опять шурфы. Копает дотемна. Лишь бы не возвращаться засветло в пустую палатку. Среди редкого леса она похожа на мраморную плиту, памятник. Даже в темноте ее видно. Если бы ее не было, то и тишина не казалась бы страшной: палатка напоминает о людях, о том, что их нет.
Раньше Славка просто сбежал бы, ушел в лагерь к людям. Нужно пересечь водораздел, спуститься в долину. По берегу — тропа. За одним из поворотов — отрядные палатки. Их по-прежнему три, и они не кажутся одинокими: там всегда костер.
Мысленно Славка не раз проделывал этот путь. Он испытывал чувство робости перед встречей с Лелей. Увидев его, она, наверное, испугается. И обрадуется.
Он и во сне заставлял себя вернуться обратно, сюда, и пустую палатку. Потому что он должен копать проклятые шурфы и по ночам пересиливать тоску. Иначе… Иначе он будет презирать себя. Иначе окажется прав Банзай. Раньше Славка не знал, какое оно страшное, одиночество. Но отступать перед ним нельзя: если отступишь однажды, так будет всегда.
Одиночество не оставляет Славку и во сне: ему предстоит долгий путь в ракете. Славка спорит, с прорабом. Голос Клютова звучит гулко, словно в пустом здании.
— Ах, ты не хочешь, чтобы Банзай летел вместе с тобой на Марс? А кто станет копать шурфы на Марсе? Ты?
— Я буду копать! — кричит Славка. Эхо множит его голос.
Славка захлопывает люк звездолета и нажимает пусковую кнопку. Прораб грозит кулаком и ругается, но голос его уже не слышен. Банзай равнодушно сидит в стороне. Ему не очень хочется летать на Марс: еще неизвестно, каков там грунт.
Протяжно взвыли реакторы, и Славка… проснулся.
И наяву услыхал отдаленный трубный рев. В нем — первобытная сила и страсть. Прежде Славка никогда не слыхал такого, но догадался: кричит изюбр. Осенью у них свадьбы и бои.
Рассвет не скоро. Но теперь уже трудно заснуть. Славка думает, как вернется домой. Городская толчея и шум окружат его. Он будет выбирать самые людные места. Пусть его задевают плечами, толкают незнакомые люди. В толпе разыщет Натку. Расскажет ей, как жил в палатке один, где-то в самом центре тайги, в центре Вселенной, слышал рев изюбра. Натка, конечно, не поймет его: она горожанка, не знает одиночества. Но рассказать нужно. Он будет смеяться, вспоминая бесконечные ночи и свой полет на Марс. И Натка будет смеяться вместе с ним. Главное, чтобы она тоже смеялась.
Но вместо Натки видит почему-то Лелю. Леля не хочет смеяться: она понимает Славку, знает, что ему не смешно.
…Утром нужно преодолеть вялость. Это не лень. Это от одиночества. Утром забереги продвигаются далеко. Лед толстый, в два пальца. Его нужно разбивать камнями, иначе к воде не подступить. С другого берега тоже забереги. Лишь посредине течет вода и плывет первая шуга.
Холод подстегивает Славку, бодрит.
…Кайла затупилась так, что копать совсем невозможно. Оттянуть нечем — кувалда у Банзая. Он нес ее на своей спине, и нес не для Славки.
В этот день Славка выкопал всего два шурфа.
…Ветер раскачивал деревья, хлопал брезентом и швырял искры из костра. Звезд не видно. Угрюмо шумели старые сосны. Славка много раз просыпался и всегда слышал шум ветра. Потом вдруг стало тихо, нестерпимо тихо. И Славка услышал шелест снежинок.
Утром Славка ушел в лагерь отряда за новой кайлой. Сосны, залепленные снегом, едва выступали из ночи. Дремотность их полна безразличного покоя. Они в снегу. Он рыхлый, и половина его повисла на ветках.
Все было почти так, как много раз Славка мысленно представлял себе. Тропа вильнула на пригорок — он увидал палатки. Они стояли притихшие. Посредине лагеря дымился костер. Людей не видно.
Славка смотрит на двухместную Лелину палатку. Дрогнул брезент, отброшенный изнутри. Из палатки вышла женщина. Славка медленно брел к тагану и смотрел на нее. Это не Леля — пожилая женщина. У нее жилистые, как у мужчин, руки, все в морщинах. Почему-то раньше всего обратил внимание на руки. Женщина остановилась у огня, сняла крышку ведра. Славка уловил надоевший запах тушенки.
— Здравствуйте, — сказал Славка.
— Здравствуй, — ответила она выжидающе.
Хотел спросить, кто она, почему здесь, где Леля, но увидал прораба. Клютов нисколько не удивился, будто ждал Славку.
— Как дела? — бодро спросил он. Кинул на палатку мокрый дождевик и подсел к огню на корточки.
— Кайлу затупил, — объяснил Славка. — Нужна кувалда.
— У Банзая есть, — напомнил Клютов и усмехнулся. — Ладно, найдем и тебе. Гостя нужно накормить, Анастасия Павловна.
— Да уж знаю, — отозвалась женщина, прищуриваясь на Славку. — Сейчас тебе или подождешь остальных?
— Налейте сразу — с дороги он, устал.
Прораб ушел в палатку. Славка пристроил миску на чурбак, ждал, когда остынет. Есть совсем не хотелось. Славка даже спиною слышал все шорохи позади себя. Где Леля?
— Ну, чего ждешь? Пробуй, как наш новый повар готовит. — Прораб остановился возле Славки, снова сел на корточки. — Уволилась Леля, — сказал он и посмотрел в застывшее лицо Славки. Сунул руку в карман, достал новый измятый конверт. Адрес не написан, но Славка и так знал, от кого письмо. Разорвал конверт, на глаза попали первые строчки: «Натка! Милая Наташка! Знала бы ты…»
Недоуменно поглядел на прораба, но тот курил и не замечал Славку.
Перевернул лист — узнал Лелин почерк.
«Славик! Невзначай нашла это письмо в твоих вещах. Прочитала только первые три слова, больше не могла. Мне и так все ясно. Я и раньше, без письма, догадалась, когда ты мне ни слова не написал с Валентином Сергеевичем. Я так ждала от тебя весточки — и ни слова, ни одного слова. Больше не могу оставаться здесь — уволилась. Мне хочется одного, чтобы ты не забыл меня и не думал обо мне, будто я навязалась к тебе сама. В твоей жизни я не хочу быть помехой. А жить, как раньше жила, не смогу. Тошно. И за это тебе спасибо, Слава. Хоть и поломалась моя жизнь, а все к лучшему. Теперь хоть знаю: дура была, думала, всего-то счастья — заработать денег да хозяйство завести свое. Банзай этого хотел.
Только ошиблась я с радости: думала, ты меня любишь. Обо мне не волнуйся — проживу. Я сильная. Это сейчас трудно, так трудно, что и слезы не помогают…»
Славка не стал читать до конца.
— Давно она? — спросил у прораба.
— Нет. Сейчас еще на базе. Сегодня ждут вертолет. Пока не было слышно — через нас должен лететь. Может, под вечер: погода налаживается.
Славка отставил миску.
— Валентин Сергеевич, я пойду, я схожу на базу. Мне нужно. Я вернусь и буду копать хоть всю зиму. Сколько нужно будет, столько и буду. Я теперь не хуже Банзая копаю — по пять шурфов. Я пойду.
— Хорошо, хорошо, — растерялся Клютов. — Ты хоть поешь.
Славка наспех выловил мясо и, почти не жуя, проглотил.
…До базы тропа все время берегом. Славка не шел — бежал. Он должен увидеть Лелю. Что ей скажет, об этом не думал. Может, ничего не нужно говорить — Леля и так поймет. Поймет и простит. Пережитое счастье, как бы коротко ни было, остается с человеком навсегда. Он понял это, испытав одиночество. Леля поняла раньше: ей, наверное, не легко жилось. В благополучии человек не много знает — не знает даже себя.
Ветер разорвал тучи. Солнце сверкало на гольцах, припорошенных снегом.
Вдруг Славка услыхал посторонний шум. Он нарастал и нарастал. Большой четырехлопастный вертолет, рыча мотором, прошел над головой.
Славка бежал, безнадежно состязаясь с ним в скорости. Бесчувственная махина уверенно обогнала его. Видел, как вертолет стал делать круги и потерялся за деревьями. До базы совсем немного. Славка бежал и бежал. Вертолет, уже скрывшийся за лесом, долго еще гудел. Потом заглох.
Тропа поднялась на склон, и видно стало песчаную косу, гигантскую козявку-вертолет и людей, снующих вокруг. Опять раздалось тарахтенье — вертолетчики запустили мотор. Славка наддал ходу, но уже знал: напрасно. Бежать почти три километра, а вертолет через две-три минуты будет в воздухе и крохотного человечка среди леса никто не увидит. Славка бежал, пока не увидел мельтешащие лопасти над лесом. Тогда он опустился на камень. Вертолет сделал круг и прошумел над рекой. Глухой, безучастный ко всему металлический рокот разносился над тайгой.
Славка долго смотрел вслед. Даже когда не стало слышно мотора, все еще видно было крохотную точку. Она призрачно маячила на фоне дальних гор. Трудно представить, что это не точка, а вертолет, и в нем Леля. И Леля смотрит в круглое окошко на тайгу и думает о Славке.
Тяжело поднялся и пошел назад. Сейчас только почувствовал, как устал. А идти далеко: надо вернуться в лагерь, потом дальше на участок. Если Славка спасует, испугается трудностей, Банзаю хоть маленькая, но будет радость. Не нужно этого.
Невдалеке, по-осеннему тихая, урчала на перекате речка. В тени обрывистого берега в воду свисали голые сучья поваленной лиственницы, на них с утра сохранились прозрачные сосульки. Небо повсюду ясное: ночь будет холодной.
И завтра с утра опять будут забереги.
Плоский ключ от дверного замка всегда при мне, даже когда езжу в командировку, он свободно умещается в брючном кармане-пистончике. Не люблю входить в пустую квартиру: она кажется покинутой. Именно эта квартира — двухкомнатная, в типовом доме. Старая, на Партизанской улице, до того была обжита нами, что никак не могла выглядеть заброшенной.
Не раздеваясь прошел по коридору, заглянул в обе комнаты — ни души. Никто не прятался за дверью, чтобы напугать и обрадовать меня неожиданным появлением. Моей сестре Ленке стукнуло двадцать шесть, она уже три года как инженер-геолог, но ожидать от нее можно любой выходки.
На этот раз ее в самом деле не было дома, и мне ничто не угрожало. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы она вдруг откуда-нибудь прыгнула мне на шею, хоть с потолка. Слишком уж тоскливо в пустой квартире. Отца я не рассчитывал застать: у них в конторе «горели» Ессентуки — путевка досталась отцу. Ессентуки — именно то, что ему нужно.
На глаза попалось чужое демисезонное пальто. Я откинул одну полу на левую сторону, из внутреннего кармана свешивался шарф в крупную зеленую клетку. Шарф тоже — чужой, у нас с отцом таких не было. Я даже засомневался: не вломился ли я в чью-нибудь квартиру. Очень просто: ошибся этажом или не в тот подъезд угадал. Но нет, в коридоре стоял наш старенький гардероб, еще с прежней квартиры, другого такого не найти. Гардероб целиком Ленкин, мне разрешалось держать в нижнем ящике ботинки с коньками да лыжные мази.
Вторично заглянул в Ленкину комнату и поразился: удивительно, как я мог не заметить этого в первый раз — на ночном столике возле дивана-кровати лежала электробритва «Харьков». Похоже, ею недавно брились и второпях не сложили в конверт. Отец не признавал электробритв. К тому же, никогда не стал бы бриться в Ленкиной комнате. Я машинально сдернул колпачок вместе с ножами, посыпались остатки волос: бритва не была продута. Я поставил колпачок на место и пошел мыть руки в кухню. На прежней квартире у нас не было ванной, и я до сих пор по привычке умываюсь на кухне.
Здесь тоже ералаш: на столе груда немытой посуды, на сковороде остатки пригоревшей яичницы с колбасой. На Ленку это не походило: после нее никогда не оставалось грязной посуды. В буфете между стеклянными створками сунута телеграмма:
«Гена, не забудь теплое белье в постельном шкафчике. Жду. Целую. Лена».
Выходит, Гена и есть владелец пальто и шарфа. Он питается яичницей с колбасой, бреется в Ленкиной комнате и не любит мыть посуду. Ленка ждет его и даже целует. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, кто такой этот Гена. Родственник появился в нашей квартире! Ленка напоминает ему про теплое белье. Раньше она меня стращала:
— Хочешь радикулит к тридцати годам — получишь!
Если верить моей сестре, теплое белье в тайге — панацея от всех недугов: от простуды, от воспаления почек, от радикулита.
Внезапно включился холодильник, заурчал от сытого неистовства. Терпеть не могу этот машинный звук, то ли дело скрип половиц. Вообще, новая наша квартира лишена привычных домашних звуков. Но тошнее всего бывает слышать утробное рычание водопроводных труб, будто им кто глотку перехлестнул.
Я открыл дверцу холодильника. Кроме полутора-двух десятков яиц, решительно ничего. В морозильнике — письмо в незаклеенном конверте, мне от Ленки. Знает, куда положить, чтобы не затерялось.
Ничего нового я не узнал из письма, но все равно было отрадно видеть Ленкину скоропись. Сестра сообщала, что ей приходится уезжать в поле, не повидавшись со мной, и что она вышла замуж. Свадьба была в канун Первого мая. Оба они с Генкой больше всего огорчались, что не было меня. Гена — геофизик, они будут работать в одной партии, он замечательный парень, я непременно подружусь с ним и полюблю его…
Совсем не ожидал, что Ленкино замужество так расстроит меня. Я отдавал себе отчет; причин огорчаться нет, напротив, все хорошо. «Не вековать же ей в девках», — как сказала бы наша соседка по старой квартире.
Переоделся и пошел бриться в ванную. Кстати, у меня тоже электробритва «Харьков». Тщательней обычного продул ножи и даже почистил их кисточкой. Это я делал уже в пику неизвестному мне Гене, которого я к тому же еще должен полюбить. Посмотрим, Лена, посмотрим!
Постепенно квартира наполнилась моим присутствием и перестала казаться пустынной.
Кто-то остановился на лестничной площадке возле нашей двери. Он долго не попадал ключом в замочную скважину. Я подошел и распахнул дверь.
— Входите.
Обе руки у парня заняты: в одной авоська с бумажными пакетами и бутылкой кефира, в другой, между пальцами, зажаты две бутылки пива.
— Извините, кажется, не туда попал, — растерялся он и отступил на площадку, чтобы прочитать номер на двери.
— Возможно и туда. Гена? — спросил я.
— Витя! — догадался он, улыбаясь во всю ширь своего крупного лица. Большие, чуть навыкат, светлые глаза зорко остановились на мне.
— Вот и познакомились, — сказал я, повертываясь к нему спиной и жестом предлагая идти следом.
— Лена очень много говорила про тебя, рассказывала, как однажды крепко всыпали — отметку по поведению хотел вытравить солянкой, — бормотал он, наступая мне на пятки и упираясь донышком бутылки в спину.
— Да, это был самый значительный эпизод в моей биографии. С тех пор я не в ладах с химией — обжегся на первом опыте.
Он охотно рассмеялся и протопал мимо меня в своих тяжелых и со всем еще новых скрипучих геологических сапогах. Серый пиджак-маломерка плотно обтягивал его плечи. Он уже облачился в полевую одежду. Сетку с кефиром и пиво он примостил на краю кухонного стола. Я наблюдал за ним из комнаты.
— Я здесь свинство развел, — самокритично признался он, переставляя на газовую плиту сковородку с остатками яичницы и гору немытой посуды. — Немедленно лоск наведу и что-нибудь скухарю. Ты с дороги, наверное, есть хочешь?
— Не возражаю. Только не яичницу с колбасой.
— Можно без колбасы.
Покладистый у Ленки муж. Он снял плащ и повесил его поверх серого пальто. Мы оба внимательно наблюдали друг за другом, будто ощупывали один другого.
— Пожалуй, я займусь ужином, — сказал он, решительно сбрасывая пиджак и засучая рукава.
— Валяй. А я ненадолго.
Я побежал в гастроном. Рад ни рад — знакомится надо. За водкой это проще всего делается. А то будем весь вечер конфузиться да зондировать друг друга осторожными вопросами.
Когда я вернулся, на сковородке трещало и шипело. Яичница была по заказу: без колбасы, глазунья. Он догадался и кофе заварить — сообразительный.
Скоро мы окончательно перестали чураться друг друга, разговорились. Его, должно быть, недюжинных размеров мозги, упакованные в шишковатом лобастом черепе, были начинены самыми разнообразными проблемами. Мало того, что он конструировал новый прибор и разрабатывал собственную методику поисков, его занимали еще и другие задачи — общечеловеческие, глобальные. Тут и инфракрасное смещение, говорящее за разбегание галактик, и тайны возникновения жизни, и возможность связи с инопланетными цивилизациями, и допустимость иных форм разума… Тревожило его и отсутствие находок скелетов самого древнего предка человека, смущало, почему в центре земли перемещается ее ядро — не в этом ли причина магнетизма? Особенно же волновала его близкая угроза перенаселения планеты, он считал, что в 2100 году наступит пространственный голод, необходимо будет переселяться в космос.
Потом он заговорил о кибернетике. Здесь у Гены тоже свои идеи: в 2300 году наука вкупе с техникой, точнее с биотехникой, создадут искусственного человека, точно такого, как мы, только мозг у него будет использован более рационально, почти на сто процентов. Мы и десятью не пользуемся. Словом, будет человек как человек, только лишенный наших слабостей и чувства свои будет подчинять тому, что выгодно себе и обществу.
Честное слово, занятный парень. Интересно, с Ленкой он тоже рассуждал о проблеме создания искусственного человека? Вряд ли они станут ждать, когда биотехника додумается до этого. Думаю, что угроза перенаселения в нашей квартире ожидается намного раньше 2100 года.
Утром, пока я умывался, Гена сбегал в магазин, принес пива. Совсем не глуп.
Он торопился в управление, сказал, что уезжает сегодня в девятнадцать тридцать, поездом.
Мне тоже пора было идти в агентство аэрофлота и в магазины купить кое-что по мелочи: кеды, трусы, зубную пасту… Еще я решил отправить с Геной подарок Ленке, какую-нибудь безделушку. Настоящий свадебный подарок сделаю им осенью, когда вернусь с деньгами. А сейчас небольшую вещицу, чтобы можно было хранить в кармашке рюкзака. Их партию утартали на север — переезжать будут на оленях. Вообще-то Ленке можно ничего не покупать — выудить из реки окатанную гальку и послать. Все равно станет беречь да еще наплачется втихомолку. Уж Ленку-то я знаю. Ей тоже далеко до кибернетического совершенства: не умеет владеть чувствами.
То, что ищешь, не вдруг найдешь, особенно если сам толком не представляешь, что нужно. Либо слишком дорого, либо уж такая дрянь — врагу не подаришь. Под конец я забрел в отдел игрушек. Меня привела туда не очень свежая мысль купить куклу.
В пору студенчества на нашем факультете ни одна комсомольская свадьба не обошлась без этого тривиального подарка.
Куклы были только пластмассовые. Кроме них на полках разместился целый ансамбль гармонистов. Мне требовалось что-нибудь попроще: в лучшем случае я мог израсходовать пятерку.
В отделе две продавщицы. Одна, беленькая, хорошенькая и лупоглазая, похожая на капризную матрешку. Эта была занята всерьез и надолго, ее развлекал долговязый гривастый паренек. С покупателями занималась ее напарница. Несколько продолговатое лицо, слегка присыпанное неброскими веснушками, изображало незлобивое долготерпение — бедняжке приходилось поворачиваться за двоих. Самое поразительное, что она успевала расслышать все вопросы и всем ответить. Больше других ее истязал пятилетний карапуз в матроске: с упрямством одержимого он требовал, чтобы ему показали обыкновенный лук. Выбор стреляющих игрушек в магазине огромный: танки, реактивные самолеты, подводные лодки, орудия всех калибров и назначений, от противотанковых до зенитных, — но лука не было. Добродетельная полнотелая женщина, измученная духотой и капризами сына, со знанием дела убеждала мальчика:
— Автомат лучше, чем лук, он стреляет очередями: пах! пах! пах!..
Но мальчугана не так-то просто было сбить с толку.
Я хотел уйти, когда под стеклом прилавка увидел плюшевого истуканчика с тремя блестящими пуговицами на месте носа и глаз — добродушнейшее существо, не то обезьянка, не то медвежонок.
— Платить вам?
— Касса в середине зала, — бросила девушка, мельком взглянув на меня. Мне понравилась ее улыбка.
Когда я вернулся, в отделе игрушек стало просторней, женщина и малыш исчезли. Парень с нестриженым затылком все еще развлекал красотку. Мне было видно его лицо, отраженное в зеркале. Он победоносно улыбался углами губ, ему очень хотелось, чтобы все видели, как непринужденно разговаривает он с хорошенькой девушкой. Я решил было помешать им и протянул свой чек, но вторая продавщица перехватила его.
— Что у вас?
— Обезьяна или медвежонок, — сказал я, невольно окидывая взглядом ее грудь и ровный покат плеч под черным форменным халатом.
— Никто не может угадать. Это мопс, — рассмеялась она и слегка потупилась под моим пристальным взглядом. — Мы думали, покупать не станут, а разобрали почти всех.
— Спрос на уродов, — сказал я. — В век кибернетики изготовление бракованной продукции — привилегия ручного труда.
Должно быть, я выразился чересчур витиевато, поэтому она промолчала. Но покупателей не было, и я мог продолжить разговор. Если я заранее не найду, с кем провести сегодняшний вечер, мне придется довольствоваться компанией урчащего холодильника и телевизора. Эта домашняя техника всегда наводит на меня тоскливый ужас.
— Сегодня я последний день в городе, — сообщил я. — Завтра улетаю к черту на кулички.
— Так далеко. Я совсем не представляю, где это.
— Могу объяснить совершенно точно, если у вас нет на сегодняшний вечер ничего увлекательнее, — совсем не двусмысленно предложил я.
— Ничего увлекательнее нет, — тихо ответила она, слегка покраснев.
— Значит, согласны: проведем вечер вместе?
— Если бы знать, что вы понимаете под этим?
— Программа по вашему желанию. Я приду к закрытию магазина и буду ждать напротив главного входа.
— Лучше встретимся позднее и в другом месте.
— Это чтобы осталось время передумать. Нет, я не позволю улизнуть: буду ждать у двери.
— Но если я захочу улизнуть, то выйду через другую дверь — у нас еще два выхода.
Это было логично.
— В таком случае, где мы встретимся?
— В сквере возле театра в половине девятого.
…С Геной мы больше не виделись. Я не захотел дожидаться его. Засунул мопса в бумажный конверт, туда же вложил письмо. Оно получилось веселое и остроумное, но самому мне, когда я писал, было совсем не весело. Ленка втихомолку поплачет над ним: она все поймет — у нее поразительное чутье.
Раздувшийся конверт оставил на видном месте, сверху положил записку:
«Гена, извини, проводить не смогу — занят. Передай конверт Лене. Виктор».
…В последний момент мне вдруг понадобилось увидеть Гену: все-таки послезавтра он встретит Лену и она станет расспрашивать обо мне.
Совсем одурев от нетерпения (до отхода поезда оставались минуты), я гонялся за проезжающими такси. Водителей не трогало мое отчаяние: зеленые огоньки мчались мимо, не сбавляя скорости, таксисты жестами что-то объясняли мне.
Я приехал на вокзал за три минуты до отхода поезда. Но не знал номера вагона и совершенно зря метался вдоль перрона. Гену так и не увидел.
В вокзальном ресторане, на мое счастье, официантка долго не подходила, а я тем временем вспомнил про условленное свидание. Снова пришлось бежать на стоянку такси: автобусом я уже не успевал.
К театру я подъехал с опозданием почти на десять минут. Расплатился и выскочил из машины. Водитель захлопнул дверцу, шашечный бок такси проскользнул мимо меня.
В сквере было пусто, одни голые скамейки. Ветер смел с дорожек окурки и обрывки бумаг. Вот так всегда бывает: если начнет не везти, то уж до конца.
«Пойду искать кого-нибудь из знакомых».
Это была, конечно, неразумная затея: все мои друзья давно разъехались по партиям. Несколько человек ждут меня в тайге. Как немногим, в сущности, нужен я в этом большом городе!
Навстречу шла рослая девушка. Для вечернего времени она была легко одета: в платье и шерстяную кофту. Но, может быть, именно поэтому в ее движениях замечалась легкость и сдержанная порывистость. Она пристально смотрела на меня.
Мои чувства, до предела обостренные тоской по чьему-нибудь вниманию, мгновенно отозвались на ее любопытный взгляд. И тут я узнал ее.
— Я думала, вы уже не придете, — сказала она.
— И я опасался, что не застану. Товарища провожал на вокзале, — объяснил я.
— Он тоже уезжает к черту на кулички?
— Туда. Мы геологи.
— Завидую.
— Не знаю, почему-то многие завидуют нам, мне кажется, напрасно. Давайте знакомиться. Меня — Виктор, попросту — Витя. Это несколько инфантильно, то есть по-детски, — пояснил я на всякий случай, — но я привык: меня все так зовут.
— Хорошо, Витя, — согласилась она, протягивая мне руку. — Лена.
— Лена! — воскликнул я.
Она удивленно посмотрела на меня.
— Мою сестру зовут Леной.
Меня вдруг обуял совершенно неприличный, телячий восторг. Особенно восхитило, что ее тоже звать Леной. Всех своих знакомых девушек я первое время называл Ленами. Иные обижались, а тут уж я не ошибусь. Я взял ее под руку и почти потащил за собою. Мы шли посредине улицы, редкие прохожие не замечали нас — здесь и в другое время пустынно, а в такую погоду, как теперь, и вовсе.
— Куда мы все-таки бежим? — спросила она.
Я остановился. Мы были уже почти на набережной. Должно быть, я вышагивал по-маршрутному, ей в туфлях на тонком каблуке в самом деле нелегко поспевать за мной. Навстречу нам по асфальту ветер гнал белые лепестки. Запах черемухи воскресил давно пережитые волнения — пору студенческих экзаменов, время первой влюбленности. Человеческая память устроена довольно-таки банально; ничтожный повод — и ты во власти прошлого. Наверное, у будущих киберов, или как там их станут, называть, этого конструктивного недостатка не будет.
Лена, поеживаясь от ветра, со странной улыбкой смотрела на меня.
— Все же я тулуп, — выругал я себя. — Ты совсем продрогла. Почему не оделась теплее?
— У меня нет легкого пальто, только зимнее, — призналась она. — А что значит тулуп?
— Тулуп — недотепа, недоумок, проще — болван. Это — я.
— За что ты так?
— Заслужил. Пойдем куда-нибудь, Лена, — сказал я, возможно даже более нежно, чем хотел. — Надень мой плащ.
Она противилась, но я насильно напялил на нее свою хламиду-пыльник. Она потерялась в нем, будто в мешке.
— Теперь куда мы несемся? — поинтересовалась она. — Мне еще никогда не случалось гулять на таких скоростях.
Я сбавил шаг.
— Мы идем туда, где тепло, — сказал я. — И будет уют, когда мы придем: потому что без людей там похоже на казарму.
Мы вошли в подъезд. С ходу одолевая очередной лестничный марш, я нащупал в кармане ключ.
— Куда ты бежишь снова? — очень трезвым голосом спросила Лена.
Она стояла на нижней площадке.
— Но ведь моя квартира на четвертом этаже.
— Спасибо, я не знала этого. Но почему ты решил, что я пойду за тобой? Вот твой плащ, — она сняла пыльник и перекинула его через перила.
Я сбежал вниз и взял ее за руку.
— На улице холодно. Куда мы еще пойдем? А у нас никого дома: отец на курорт уехал, сестра — в поле. Могли бы пойти в ресторан, но, по совести, у меня только на дорогу.
— Пойдем в кино.
— Не очень хочется, да и билетов не достать — поздно.
— Ну, хорошо, зайдем погреться, — сдалась она.
В комнате она сразу прислонилась к батарее.
— Она же холодная. Отопительный сезон кончился, — сказал я.
— Нет, горячая, очень даже: руки жжет.
Это было какое-то чудо, в эту пору обычно не топят.
— Я мерзлячка, — призналась она, с робостью оглядывая комнату и прислушиваясь, будто опасалась, нет ли кого еще в квартире. — Мне даже не верят, что родилась в Сибири. Но я только весной мерзну, а зиму не боюсь. На лыжах люблю.
Совсем, как Ленка.
— Здесь никого нет, ты не бойся, осваивайся пока, — сказал я, запихивая в карман авоську.
— А ты куда?
— Я мигом: одна нога — здесь, другая — там. Куплю кофе и чего-нибудь к нему.
— Не нужно ничего, — всполошилась она, но я уже был у двери.
Я торопился, как оголтелый, — такой уж день выдался. У нее была теперь возможность уйти, если захочет, но я почему-то был уверен, что она останется, хотя и побаивался. Купил пачку кофе и бутылку молдавского вина. Закусить найдется: в холодильнике осталось от вчерашнего. Взял только печенья — сладкого в доме ничего не было.
На лестницу я влетел, едва не задохнувшись. Дверь заперта. Будет потеха, если она ушла, захлопнув ее, — ключ остался на столе. Нажал кнопку и услышал, как он задребезжал. Донеслись тихие шаги, и у меня отлегло на душе. Она долго не могла отпереть, пришлось через дверь растолковать ей, как это сделать.
Она стояла в коридорчике передо мной с веником в руке.
— Я решила прибрать. Ты давно не подметал.
— Ты просто прелесть, Лена, — я неловко обнял ее (мешала сетка с покупками) и поцеловал в щеку (она стояла ко мне боком).
В самом деле она успела навести порядок. Только в Ленкину комнату не заходила. Туда, после Гениного отъезда, и я не заглядывал. На полу валялись клочки бумаги, обрывки шпагата и прочий мусор. Моего конверта с мопсом не было. Лежала записка:
«Витя, салют! Жму! Уезжаю! Извини, вчера кучу глупостей нагородил. Осенью познакомимся лучше! Твой Гена!»
После этой записки, сплошь исчирканной кривулинами восклицательных знаков, он стал как-то ближе мне, и я еще больше пожалел, что не проводил его.
— Сестра? — спросила Лена, показывая на фотографию в настольной рамке, — должно быть, Генино приобретение: у Лены таких рамок не водилось.
— Сестра.
— Вы очень похожи. Я подмету здесь.
— Не нужно — плохая примета. Сегодня Гена уехал, Ленин муж. — Я с натугой выговорил это слово: «муж» — не вязалось оно с Ленкиным именем до странности. Возможно, это только мне так кажется.
Она выпила две рюмки и наотрез отказалась от третьей.
— А то я опьянею — боюсь.
Я не настаивал и отставил бутылку: сам я никогда не выпиваю в одиночку. А если уж говорить правду, вообще не люблю ни вино, ни водку — выпиваю только в компании да вот так, как теперь: потому что иначе не могу сблизиться с незнакомыми, ни с мужчинами, ни с женщинами. От вина я делаюсь остроумнее, а может быть, мне так кажется — просто становлюсь развязнее. Вино — это допинг для трусов, так вернее.
— Лена тоже не любит вина, — сказал я.
— Это сестра?
— Угу.
— Вы с ней очень дружно живете? Ты тоскуешь без нее?
— Так оно и есть, — признался я. — Не представляю, как завтра полечу. Обычно я улетал раньше: она всегда провожала меня. А в этом году я запозднился: был на курсах в Москве.
— Во сколько самолет?
— В тринадцать пятьдесят местного.
Вскоре она встала.
— Мне пора.
— Еще нет одиннадцати. На улице светло.
— Не очень-то и светло. Меня потеряет мама.
— Ну за лишних полчаса-час не потеряет, — уговаривал я. — Я не выпущу тебя, — спиной заслонил я дверь.
— Не надо, Витя, — сказала она тихо, и глаза наши встретились. — Не сейчас.
Она жила недалеко от рынка в двухэтажном деревянном доме. Таких домов еще много у нас, даже в центре. От них веет стариной.
— Вот наша квартира, — показала она на окно во втором этаже. Я обнял ее за худенькие плечи. Теперь я пожалел, зачем выпустил ее из дому. Она побежала по скрипучей лесенке вверх. Потом я услышал, как она вернулась, сошла вниз.
— Чуть не позабыла — твое пальто.
Потом я увидел ее в окне и помахал рукой, но, должно быть, ей ничего не было видно: приплюснувшись носом к стеклу, она долго стояла на одном месте.
…В аэропорт я приехал, когда объявили регистрацию билетов на мой рейс. Я пристроился в хвост небольшой очереди, снял рюкзак. Скорее бы уж посадка — в пути одиночество не замечается так остро.
— Витя, — тихонько окликнули меня.
Я вздрогнул. Лена в том же, что и вчера, платье и шерстяном жакете стояла рядом. Совершенно неожиданно я обрадовался, как будто нас что-то связывало большее, чем один вечер, проведенный вместе.
Подошла моя очередь, я метнул свой рюкзак на весы и получил посадочный талон.
Я обнял Лену. Мы поцеловались. Она смущенно озиралась.
— Здесь на это никто не обращает внимания, — успокоил я ее. — При расставании принято целоваться.
На нас все-таки оглядывались. Мы вышли из зала. Времени оставалось совсем немного, вот-вот объявят посадку. Мы выбрали пустую скамейку в скверике. Сидение так было нагрето солнцем, что обжигало ладони.
— Едва отпросилась, уговорила Вику побыть за меня. Соврала, что провожаю бабушку.
— Очень оригинально придумала.
— Не смейся. Другие так же говорят: бабушку или дедушку встречают, провожают…
— Граждане пассажиры… — пророкотал репродуктор над нашими головами.
Подкатил поезд из трех тележек. Лена осталась за оградой. Наш составчик тронулся к стоянке. Лена всем корпусом подалась вперед, словно хотела остановить тележки. Точно так, безотчетно поступала сестра. Сердце у меня стиснулось от мгновенной тоски. Черт меня побери! Ведь мне уже двадцать восемь. Неужели и в сорок лет будет так же? И никогда я не научусь с легкостью, как иные, встречаться и расставаться с людьми, к которым чуточку успел привязаться? Зачем? Ни мне, ни обществу решительно никакой выгоды от этого. Что бы сказал Гена? Киберы, в которых он влюблен, безусловно, не будут иметь подобных несовершенств.
Трогательная фигурка Лены, прильнувшей к чугунной ограде, виднелась мне долго, наши вагончики медленно разворачивались на поле.
Окраинные улицы вздыбились, заслонили горизонт, самолет качнул крыльями на развороте. Я не успел разобраться, какую часть города видел, как внизу заблестела вода, подпертая плотиной. Языки заливов по устьям речек подступали к самой черточке шоссейной дороги. Вскоре показалась белая кромка байкальского берега.
Я прильнул к иллюминатору.
РАБ — район авиабазирования — соответствует дивизии.
ОВС — отдел вещевого снабжения.