Храм на горе Вечернего колокола забросили так давно, что он сам уже успел к этому привыкнуть. На доске у ворот ещё можно было разобрать «Бодзи-дзи» — храм Забвения Времени. Внизу, в последних кварталах Мацумото, дотянувшихся до подножия горы, его звали Токивасурэ-дэра: храм, где забыли про время. Так говорят о старике, который живёт один, не берёт трубку и, кажется, не обижается.

К нему давно никто не ходил. Но прежде ходили и многое после себя оставили. Между соснами у ворот провисла верёвка с плохими предсказаниями. Вытянул бумажку, прочёл, скривился — привяжи здесь, пусть беда остаётся при храме. За тридцать лет бумажки выцвели до цвета старой кости. По ночам верёвка шуршала, будто на ней сидело что-то с крыльями и не решалось взлететь.

Под навесом висели дощечки с просьбами. «Поступить в Синсю». «Чтобы отец вернулся из Токио». «Чтобы у бабушки не болело». Просьбы держались на шнурках; шнурки гнили. Несколько дощечек уже лежало в крапиве.

Ящик для старых амулетов переполнился в первую же зиму после смерти настоятеля. Отслужившие обереги полагалось сжечь, поблагодарив за защиту. Но они всё ещё лежали в своих парчовых мешочках: «безопасность в дороге», «лёгкие роды», «успех в учёбе», «от всего». Каждый из них целый год кого-то берёг. Потом их вернули в храм, а поблагодарить и сжечь было уже некому.

За главным залом росла криптомерия. В её ствол вбили семь кованых гвоздей — работа ночных гостей, приходивших с соломенными куклами и чужими именами. Куклы истлели. Дерево приняло гвозди в себя, как принимает всё, чего не может вытолкнуть.

И ещё здесь оставались извинения. Их приносили, когда больше некуда было с ними идти. Служащий после декабрьской пьянки говорил, стоя перед закрытой дверью: «Простите за всё». Школьница полчаса объясняла пустому залу, что она не хотела никого обидеть. Одна женщина просила у кого-то прощения, обращаясь по имени, но произнесла его так тихо, что даже храм не расслышал. Принять извинения было некому. Они лежали вместе с остальным.

Под всем этим — под полом, фундаментом, корнями — шла старая земляная жила. По ней несло то, что оторвалось и ни к чему не пристало: запах чужого моря, песенку из выброшенного радиоприёмника, чьё-то «я перезвоню». В ночь на семнадцатое августа принесло душу.

Внизу, у калиток, догорали маленькие огни. В городе провожали мёртвых, которые четыре дня гостили дома и теперь уходили. Дорога была переполнена, как вокзал перед праздником. Кто-то непременно садился не в свой поезд.

Эта душа пришла из краёв, где не знали Обона — праздника, когда умерших ждут домой. Она ещё пыталась держаться за что-то — за звук, за чью-то руку, — но ни звука, ни руки уже не было. Её несло вместе со всеми. Потом течение ослабло. Она выбралась в пыль.

Первой замолчала верёвка у ворот. Ветер по-прежнему гнул сосны, а бумажки повисли неподвижно. Под навесом разом стукнули дощечки.

В зале качнулся маятник настенных часов. За мутным стеклом что-то щёлкнуло. Механизм попытался запуститься, щёлкнул ещё раз — и затих. Стрелки по-прежнему показывали четыре семнадцать. Из ящика с амулетами потянуло теплом.

Пыль поползла по полу. Сначала тонкими ручейками между досок, потом целыми пластами: из углов, из-под алтаря, с балок. Обнажился край старой циновки. По доскам прокатился комок парчи и рассыпался, не долетев до середины зала. Там уже что-то собиралось.

Оно то вытягивалось, то опадало. Внутри сухо трещало, словно мяли бумагу. Просьбы тянули в разные стороны; извинения оседали вниз. Амулеты пока держали форму. Из-за стены донёсся долгий скрип: в живом дереве шевельнулись семь гвоздей. Но они оказались вбиты слишком крепко и лишь отдали часть своих проклятий. Форма дёрнулась. На миг у неё оказалось слишком много пальцев. Потом лишнее осыпалось.

Если бы кто-нибудь взялся разбирать его на составные части — а такие люди есть, и у них есть своя контора, — обнаружились бы просьбы, честно отслужившие обереги, чужая беда, остановившееся время. И немного того, что оставляют после себя гвозди, вбитые с ненавистью. Но сейчас разбирать было некому.

В пыли загорелись два огонька — на высоте детского лица. Они не дрожали. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под ними что-то зашуршало: существо, которому принадлежали огоньки, опустилось на пол с глухим стуком. Через минуту к нему слетелись мотыльки.

Пол был твёрдый. Это выяснилось сразу. Он упирался в него ладонями, а пол не подавался. Между пальцами торчала щепка. Он вынул её и некоторое время держал перед глазами. За щепкой был зал.

Тёмные балки. Синие складки брезента под дырой в крыше. Леса из труб у восточной стены. Пустой алтарь с пятном на лаке — светлым, размером с сидящего человека. Вокруг лежала пыль, а на пятне её не было.

Он попробовал встать. Колени подогнулись. Ударился локоть. Внутри звякнуло, и он замер, прислушиваясь: не сломалось ли что-нибудь ещё? Нет. Только шуршало.

Со второго раза он поднялся, вцепившись в край алтаря. Постоял. Переставил одну ногу, осторожно перенёс на неё вес. Получилось. В стекле на стене кто-то шевельнулся.

Он обернулся. За спиной никого не было. Посмотрел в стекло снова. Два огонька смотрели на него из темноты. Он наклонил голову — они наклонились тоже. Поднял руку. Рядом с огоньками появилась маленькая серая ладонь.

Он приблизился, пока нос не упёрся в стекло. Глаза горели.

Он прикрыл один ладонью. Половина зала исчезла. Убрал ладонь — вернулась.

Так он узнал о себе кое-что полезное: его глаза светились в темноте.

Кожа у него была цвета старого серебра. Чёрные волосы торчали над ушами; когда он поворачивался, они отливали синевой, словно птичье крыло. Ростом он был с ребёнка лет девяти. Один мотылёк уже сидел у него на плече и перебирал лапками, устраиваясь поближе к свету.

Он хотел посмотреть на него, но плечо всякий раз уходило из-под подбородка. Мотылёк потерпел, потом перелетел на другое.

Посреди зала осталась горка серого мусора.

Он смотрел на неё, и постепенно что-то начало ему мешать. Не в глазах. Ниже, в руках. Пальцы сгибались, словно им чего-то недоставало. Метла нашлась в углу.

Он взял её слишком высоко; бамбуковые прутья зацепились за циновку. Перехватил. Теперь всё было правильно. Руки словно знали эту работу.

От дальнего угла к двери. Всегда к двери. Он ещё путался в собственных ногах, но метлу вёл ровно. Сухие прутья шуршали по доскам. Пыль лезла ему в глаза и тихо потрескивала в них, словно сгорала.

Горку посреди зала он смёл вместе с остальным. Даже подгрёб то, что забилось в щель. Он не знал, что это осталось от него самого. Сор полагалось выносить.

На пороге трижды стукнул метлой о дерево.

Здесь так не делали. Там, откуда его принесло, стучали — чтобы вымести только то, что вымели, и не прихватить лишнего. Где было это «там», он не помнил. Помнил, что три раза.

Потом приложил два пальца к косяку и ко лбу. В дверь влетел мотылёк. Он поклонился: вошедшему или влетевшему — полагалось.

Со стенами вышло хуже.

Метла оставляла полосы. Ладонь тоже. Он потёр сильнее, посмотрел на чёрные пальцы и вытер их о бок. Теперь чёрным стал ещё и бок.

Под сажей проступали воины в доспехах. Против них шли рогатые существа с кирпичными лицами и красными кругами вместо глаз. Воинов художник выписал тщательно, каждого по-своему. Демонов сделал одинаковыми, будто их никто не станет рассматривать. Он рассматривал.

У одного пришлось долго оттирать щёку. Когда лицо показалось целиком, он оглянулся на стекло часов, потом снова на стену. Глаза нарисовали неправильно.

Он поднёс палец к красному кругу, но только испачкал демону висок. Постоял, глядя на пятно, и отправился искать тряпку.

В комнатах за залом пахло мышами и отсыревшим деревом. В сундуке нашлась тёмно-синяя рабочая одежда настоятеля. Штаны он приложил к себе, поднял выше, ещё выше — и отложил. Куртка доходила до колен. Он подвернул рукава четыре раза. Они всё равно сползали на ладони, зато ими оказалось удобно вытирать стены.

В сундуке он поискал ещё и свечи.

Надо было зажечь их к вечеру. Это он знал так же твёрдо, как то, в какую сторону мести. Он обшарил полки, заглянул под низкий стол. В подсвечниках остались лишь комочки старого воска. Больше ничего.

Он вернулся в зал, остановился у алтаря и оглядел освещённые доски. Повернул голову. Свет скользнул по стене. Свечи были. Две. Он тронул пустой подсвечник, немного подумал и поставил его ровнее.

Часы тоже висели криво. Пришлось подтащить ящик, взобраться на него и повозиться с тяжёлым корпусом. Внутри глухо стукнул маятник. Четыре семнадцать.

Он поднял левую руку и посмотрел на голое запястье. Подождал, будто там могло что-то появиться. Опустил.

Если четыре семнадцать — пора звонить.

Колокол висел во дворе, под отдельной крышей. Большой, зелёный, с трещиной от плеча до края. Бревно для удара лежало в траве: верёвки давно сгнили.

Он обхватил его, потянул. Пятки проехали по мокрой земле. Попробовал с другого конца.

Бревно осталось на месте.

Тогда он подошёл к колоколу, приложил обе ладони к холодному боку и толкнул.

Отозвалось у него в зубах.

Он отступил, зажав рот. Колокол гудел — низко, надтреснуто, нехотя. По краю крыши сыпалась труха. Гул покатился вниз, к городу, и там в одном из дворов залаяла собака.

В Мацумото было полтретьего ночи.

Вдоль насыпи горели фонари. Светился вокзал. За крышами темнел замок, который здесь звали Вороном. Больше никто не откликнулся.

Он дождался, пока колокол умолкнет, виновато погладил его по боку и пошёл обратно.

Под стрехой качалась пара деревянных кукол в бумажных кимоно. Их когда-то повесили на Танабату, чтобы ветер унёс чужую беду, а снять забыли.

Он подпрыгнул. Рукав хлопнул по ладони. Подпрыгнул ещё раз. До кукол оставалось столько же. Он оглядел двор в поисках лестницы. Лестницы не было. Значит, потом.

Дощечки с земли удалось поднять сразу. С развешиванием вышло сложнее: пока он устраивал одну, сорвались ещё три. Он сел на корточки, разложил их перед собой и принялся распутывать шнурки.

Читать он не умел. Буквы оставались тёмными чёрточками. Но стоило взять дощечку в руки, как становилось ясно, чего просили.

«Чтобы отец вернулся из Токио».

Знакомое. Было в нём.

«Извините».

На этой больше ничего. Даже имени. Слово лежало ближе всего, легко находилось; наверное, с него здесь начинали любой разговор.

На следующей нарисовали зелёную птицу с огромным клювом.

«Котори, вернись домой. Я больше не буду открывать окно. Юки, 7 лет».

Он взялся за шнурок, и тот рассыпался в пальцах. Обрывки посыпались на колени. Он смахнул их, потёр большой палец об указательный и сунул дощечку в карман. Нужен был новый шнурок.

У ящика для пожертвований блеснула монета. Она застряла между досками. Он подцепил её ногтем, повертел перед глазами: лёгкая, с дыркой посередине. Пять иен, которые бросают богам ради доброй связи, — но этого он не знал. Просто вещь упала мимо.

Он опустил монету в ящик. На дне звонко стукнуло. Он заглянул в щель и больше ничего не увидел.

На строительных лесах нашёлся термос. Рабочие оставили его пять лет назад, когда кончились деньги на ремонт. Внутри пахло старым кофе. Он плотно завинтил крышку и поставил термос на верхнюю ступеньку крыльца, где хозяин сразу его заметит.

Ведро под дырой в крыше было наполовину полно. В воде плавали мёртвые мотыльки. Он потащил его во двор, останавливаясь на каждой ступеньке: вода плескалась через край, рукава намокли и отяжелели.

Вылил под криптомерию. Выпрямился. Прямо перед глазами чернели ржавые шляпки.

Дерево вспухло вокруг них. Одну почти затянуло корой. Он поставил ведро.

Первый гвоздь не шёл. Пальцы соскальзывали. Он закатал мокрые рукава, упёрся ногой в ствол и потянул обеими руками.

Внутри вдруг стало тесно от злости. Чужое лицо. Чужое имя, которое хотелось выкрикнуть. Желание дёрнуть так, чтобы —

Гвоздь вышел.

Он сел на землю, больно стукнувшись. Несколько мгновений смотрел на железо в руке. Злость схлынула. По пальцам тянуло холодом.

Из дырки в коре выступила смола.

Он тронул её, понюхал палец и убрал гвоздь в карман, к птице.

С остальными управился быстрее.

Семь штук. Кованые, длинные, целые. Он пересчитал их на ладони, потом поднял голову. На крыше хлопал синий брезент.

Пригодятся.

Он вернул ведро под дыру в крыше и пошёл за метлой. Проклятия в кармане звякали, как мелочь.

Гин услышала колокол у насыпи.

Она как раз собиралась перебежать дорогу. От глухого гула шерсть вдоль хребта поднялась сама собой. Гин присела и обернулась на гору.

— Ну нет, — сказала она.

На дороге ещё толклись мёртвые. Всю ночь ей приходилось их пропускать: ни обойти толком, ни пролезть, и каждый смотрит, будто ты заняла его место. Теперь ещё это.

У храмовых ворот её ждал жареный тофу.

Раз в месяц старуха из последнего дома на склоне приносила пакет и клала в маленькое святилище Инари, между двумя каменными лисами. У одной не было головы. Гин всегда подходила с её стороны: вторая смотрела неодобрительно.

Старуха думала, что кормит бога. Гин считала, что у неё подписка на бесплатную доставку еды.

Она подождала. Колокол больше не звонил.

Тофу мог съесть кто-нибудь другой.

Гин полезла по тропе.

У ворот она остановилась. Из главного зала падал свет — тёплый, низкий, подвижный. Такого здесь не бывало очень давно.

Гин была маленькая, серая с серебром, с острыми ушами и двумя хвостами. Второй отрос ещё при Мэйдзи, но она до сих пор носила его чуть на отлёте, как новую сумку. Сейчас оба хвоста вытянулись вдоль земли.

Ветер повернул.

Гин попятилась.

Плохие предсказания. Сотни, слипшиеся в один ком. Проклятия. Старые извинения, от которых мутило. И что-то ещё, незнакомое, — глубже, под всем этим.

Сердце забилось так быстро, что мешало слушать.

Она юркнула за каменного стража без лапы. Осторожно высунула нос.

Страшное вышло на крыльцо с метлой.

Гин убрала нос.

Подождала.

Снова высунула.

Оно подметало ступеньки.

Страшное было маленькое, в синей куртке до колен. Рукава сползали, и оно по очереди встряхивало руками, не выпуская метлы. Над чёрной головой кружились мотыльки. Один уселся на ухо.

Гин следила за ним, прижав живот к земле.

Существо дошло до термоса, подняло его, вымело под ним и поставило обратно. Потом повернулось к воротам.

Два огонька осветили Гин прямо в морду.

Она застыла.

Существо приложило пальцы к косяку, потом ко лбу и произнесло незнакомое слово.

Гин не шевельнулась.

— Простите, — добавило оно.

— За что?

Голос вышел тонкий. Гин кашлянула.

Мальчик — теперь она видела, что это похоже на мальчика, — задумался.

— Не знаю. Оно лежало сверху.

— Что лежало?

— «Простите».

Гин посмотрела на тропу. До поворота было недалеко.

— Ты что такое?

— Не знаю.

— Давно здесь?

Он оглянулся в зал.

— Сначала было грязно.

— Здесь всегда грязно.

— Теперь меньше.

Он сдвинул метлой несколько хвоинок. Гин вздрогнула от шороха и тут же сделала вид, что чесала ухо.

— Поставь эту штуку.

Он прислонил метлу к косяку.

Гин вышла из-за стража на один шаг. Потянула носом воздух и пожалела об этом.

— На они ты не похож, — пробормотала она. — Хотя пахнешь… Ты рога не прячешь?

Он ощупал голову. Мотылёк с уха улетел.

— Нет.

— Вижу. Юрэй тоже вряд ли. Слишком уж много тебя тут. — Она повела носом ещё раз, осторожнее. — Ладно. Будешь аякаши.

— Что это?

— Непонятно что. Графа «прочее».

Он кивнул.

— Хорошо.

Гин ждала продолжения.

— Что хорошо?

— Что есть такая графа.

Она поскребла землю передней лапой.

— Ты ко мне не подходи пока.

Он остался у двери.

Помолчали. С крыши хлопнул брезент. Мальчик поднял голову, и Гин невольно посмотрела туда же.

— Который час? — спросил он.

— А тебе зачем?

— Я звонил. Надо было, чтобы знали, что вечер.

— Так это ты!

Он чуть втянул голову в плечи.

— Плохо получилось?

— Меня чуть под поезд не сдуло. — Гин дёрнула хвостом. Поезда, правда, ещё не ходили. — Ночь сейчас. Глубокая.

Он посмотрел в зал.

— На часах четыре семнадцать.

— Они стоят.

Он всмотрелся внимательнее.

— Я их поправил.

— Криво висели?

— Да.

— Вот криво и перестали. Ходить от этого не начнут.

Левая рука пошла вверх — посмотреть на запястье. Он поймал её на полпути и опустил.

Гин заметила.

— Ты кого-то ждёшь?

Мальчик посмотрел мимо неё, на тропу. Долго смотрел.

— Не знаю.

На этот раз она ничего не сказала.

Из святилища пахло тофу.

Гин перевела взгляд на пакет. Мальчик проследил за её взглядом.

— Это ваше?

— Моё.

Он кивнул и подобрал метлу.

Гин не двинулась. Между нею и полочкой оставалось несколько шагов открытого места.

— Отвернись, — сказала она.

Он повернулся к залу.

— Совсем.

Он зашёл за косяк. Света во дворе сразу стало меньше.

Гин метнулась к святилищу, стащила пакет и отнесла к стражу. Из-за двери не выглядывали.

Она разорвала пластик. Жёлтая наклейка «полцены» прилипла к носу. Пришлось соскребать лапой.

— Можешь выходить.

Мальчик появился на пороге.

Гин откусила большой кусок, обожглась горчицей и часто заморгала.

Он смотрел.

— Что?

— Ничего.

Она прикрыла остаток тофу лапой.

— Это подношение. Вообще-то его крадут.

— Вы сказали, ваше.

— Ну и что? Это не мешает.

Он подумал и снова взялся за метлу.

Гин доела. Облизала сначала одну лапу, потом другую. В ушах больше не стучало; теперь было слышно, как прутья цепляются за щели крыльца.

Она подняла брошенный пакет и отнесла на нижнюю ступеньку.

— На. Раз уж ты тут.

Он отложил его к сору.

— Как тебя звать? — спросила она.

— Никак.

— Совсем?

Он кивнул.

Гин села. Хвосты обернулись вокруг лап, второй лёг поверх первого.

— Я Гин.

Он повторил беззвучно, шевельнув губами.

— «Серебро», — пояснила она. — За шерсть дали. Не за заслуги.

Он посмотрел на собственную руку.

— Даже не думай, — сказала Гин. — Занято.

Мальчик полез в карман. Звякнуло железо, и она в одно движение оказалась на ногах.

— Что там у тебя?

Он показал гвоздь.

Гин отступила.

— Убери.

Он послушался.

— Ты их вытащил?

— Дереву мешали.

Она посмотрела за угол храма, откуда пахло свежей смолой. Потом на его карман.

— И куда теперь?

Он показал на брезент.

Гин медленно села обратно.

— Понятно, — сказала она, хотя понятно ей не было ничего.

Мальчик достал дощечку с зелёной птицей. На этот раз без гвоздей.

— Здесь есть имя.

Он спустился на ступеньку, остановился. Гин подумала и подошла сама.

Буквы были выцветшие. Она вытянула шею.

— Посвети.

Он посмотрел на дощечку. Его глаза светили, что фонарики.

— «Котори, вернись домой…» — прочла Гин. — Это попугай, что ли?

— Да.

— Здоровый клюв. — Она склонила голову. — «Юки, семь лет». Помню эту девочку. Она всю дорогу плакала. Её отец нёс.

Мальчик провёл большим пальцем по краю дощечки.

— Давно?

— Давно.

— Он не вернулся.

— Откуда знаешь?

Он чуть приподнял дощечку, словно ответ был здесь и она просто не разглядела.

Гин пошевелила ушами.

— Ну… бумажки не всегда снимают. Могли забыть.

Мальчик молчал. Держал в ладонях старое дерево с зелёной птицей. Гин вдруг захотелось, чтобы он убрал дощечку.

— Котори, — повторила она. — «Птичка». Тебе-то зачем?

— Из всего, что во мне есть, имя только у попугая.

— Собрался назваться в честь попугая?

Он посмотрел на неё, потом на рисунок.

— Значит, имя свободно.

Гин отвела глаза. В траве валялся оборванный шнурок, и она зачем-то прижала его лапой.

— Ну, Котори, — сказала наконец.

Он поднял голову.

Она помедлила.

— До утра сойдёт.

Он ещё немного постоял, будто прислушивался, потом спрятал дощечку в карман. Осторожно, чтобы не поцарапать о гвозди.

Внизу поредели огни. Из-за горы тянуло прохладой. Гин встала и отряхнулась; серебро пробежало по шерсти от загривка к хвостам.

— И что теперь будешь делать?

Он оглядел двор. Верёвку у ворот. Кукол, до которых не допрыгнул. Крышу.

— Убирать.

— Тут работы на сто лет.

— Хорошо.

Она хотела спросить, что опять хорошего, но посмотрела на метлу у него в руках и не стала.

Свернула на тропу, прошла несколько шагов.

— Пакет в святилище не клади, — донеслось из темноты. — Старуха увидит, расстроится.

Он подобрал пакет с мусором.

Гин ещё было видно между корнями. Она оглянулась — на святилище, конечно, — и скрылась за поворотом. Второй хвост мелькнул чуть позже первого.

Он достал гвоздь и провёл на верхней ступеньке короткую черту, рядом с термосом.

Так там считали посетителей.

Дерево было сырое, черта получилась нечёткая. Он провёл ещё раз по тому же месту, сдул крошки и убрал гвоздь.

Потом вернулся в зал. Поставил метлу у входа, чтобы не упала. Сел на пол спиной к алтарю, лицом к двери.

Так сидели на смене.

Сначала он не знал, куда деть руки. Положил на колени — и они устроились сами, одна поверх другой. Плечи опустились.

Кто-то должен был прийти.

Он смотрел на дверь, но вспомнить, кто именно, не удавалось. Только между лопатками тянуло знакомой усталостью. Новая спина ещё не могла так затечь.

На рукав сел мотылёк. Другой пристроился рядом.

Верёвка за воротами шуршала. С брезента капало в пустое ведро. Город, проводивший своих мёртвых, спал.

В четыре часа семнадцать минут мальчик поднял голову к часам. Стрелки не сдвинулись. Он посмотрел на них, потом снова на дверь. И остался сидеть.

Снег лёг в первую неделю декабря и остался. Его было с палец. Котори сметал его со ступенек, потом соскребал то, что успело примёрзнуть, потом подбирал хвою. Пока подбирал, сосны стряхивали ещё.

Брезент на крыше больше не хлопал. В сентябре Котори влез на леса с камнем и прибил углы. Четыре гвоздя вошли, один согнулся, два остались в кармане. Дыра никуда не делась, зато ведро под ней теперь стояло сухое.

До кукол под стрехой он так и не добрался. Теперь они обросли инеем.

Дощечка с зелёной птицей висела на прежнем месте. Новый шнурок не нашёлся; Котори прилепил её к крючку смолой. Пальцы потом не разлипались до утра. На морозе смола окаменела. Дощечка держалась.

Колокол он больше не трогал. Только иногда гладил, проходя мимо.

Мотыльков не стало в октябре. Сначала их было меньше, потом один, потом ни одного. Котори ещё долго оглядывался на плечо.

Гин приходила. Тофу старуха теперь приносила мёрзлый, и лиса грызла его на нижней ступеньке, отвернувшись. Однажды сказала, что так даже лучше. Котори не спросил чем.

На верхней ступеньке, рядом с термосом, было тридцать четыре черты.

В этот раз Гин пришла после последнего поезда.

У ворот хрустнула ледяная корка. Котори достал гвоздь.

— Опять? — спросила она, отряхиваясь. С хвостов посыпался снег.

— Ты вошла.

— Я тридцать раз вошла.

— Тридцать пять.

Он закончил черту и сдул стружку.

В ноябре Гин вышла за ворота и сразу вернулась — проверить. Получила ещё одну. Теперь старалась ничего снаружи не забывать.

Она поднялась на вторую ступеньку снизу и посмотрела на два ряда зарубок.

— Всё ещё только мои?

— Да.

Гин села. Обернула хвосты вокруг лап, второй поверх первого.

Внизу, вдоль насыпи, горели гирлянды. С горы они напоминали верёвку у ворот, только светились.

— Там пьют, — сказала Гин. — Всеми конторами. Каждый декабрь.

— Зачем?

— Чтобы забыть год.

— Какой?

— Этот.

Котори посмотрел на гирлянды. Гин осмотрела кончик хвоста и выкусила из шерсти льдинку.

— Один сегодня чуть на меня не сел. Ему уже хорошо забывается.

Она зевнула, щёлкнув зубами, и уложила морду на лапы. За залом что-то затрещало. Потом тяжело ухнуло.

Когда Котори повернулся, Гин на ступеньке уже не было. Из-за стража без лапы торчало ухо.

В кустах шуршали. Кто-то сказал «извините». Помолчал и повторил — видимо, не что бы расслышали.

Котори взял метлу и пошёл смотреть.

Мужчина обнимал криптомерию. Одной рукой. В другой держал картонную коробку с ручкой. Лбом упирался в ствол, как раз туда, где остались дырки от гвоздей.

Пиджак. Рубашка навыпуск. Галстук перекинут за плечо. Пальто не было.

Позади, на склоне, чернел пролом в кустах. Мужчина пришёл не по тропе.

— Простите, — сказал он дереву. — Я… за всё.

Колени у него подогнулись. Он крепче ухватился за ствол, выпрямился и добавил:

— Больше не буду.

— Слышала я это уже, — шепнула Гин из-за угла.

Мужчина повернул голову. Прядь над ухом прилипла к смоле; он дёрнулся ещё раз, и волосы наконец отлипли. Он зажмурился от света.

— О. Фонарь.

Отпустил дерево и шагнул к Котори.

Котори отступил. Мужчина шагнул ещё раз, нащупал стену и пошёл вдоль неё за огоньками. Коробка билась об его колено.

Так они обогнули зал: маленький фонарь пятился, мужчина шёл следом, Гин держалась позади. Котори поднялся на крыльцо, юркнул внутрь и прикрыл дверь. Вошедшему полагалось открывать изнутри. Снаружи стало тихо.

Потом заскрипел снег. Ступенька. Пауза. Ещё ступенька. В дверь упёрлись ладонью.

— Простите, — сказали в щель. — За всё.

Котори стоял, держась за засов. Знакомое. Было в нём. Он приложил два пальца к косяку, потом ко лбу и открыл.

Мужчина едва не ввалился в зал. Увидел Котори, отшатнулся и поклонился так низко, что потерял равновесие. Сел на верхнюю ступеньку. Съехал на следующую.

Коробка осталась у него на коленях. Котори поклонился в ответ.

Мужчина посмотрел на ботинки и принялся снимать правый. Долго дёргал шнурок. Потом плюнул, стащил ботинок вместе с узлом и поставил носком к воротам.

За вторым наклонился, но передумал.

— Эй, — сказал он. — Мальчик.

Котори ждал.

Мужчина обвёл рукой дверь, зал, полоску света на снегу.

— Ты тоже… храм?

Котори оглянулся на алтарь.

— Да. Я маленький храм.

Мужчина кивнул. Подумал. Кивнул ещё.

— Тогда и вам.

Он попытался поклониться сидя и стукнулся лбом о ступеньку.

— Простите.

— Хорошо, — сказал Котори.

Мужчина поднял голову.

— Хорошо?

— Да.

Он сидел, глядя на Котори. С ресниц текло — то ли от света, то ли от ветра. Снег на лбу таял.

Мужчина вытер лицо рукавом.

— А зовут как?

— Котори.

— Птичка, — сказал мужчина. Улыбнулся одним уголком рта. — Хорошо.

Поставил коробку рядом с термосом.

— Это вам.

Рука задержалась на ручке.

Он посмотрел на коробку, подтянул её обратно и обнял.

— Нет. Это я выиграл.

Ещё немного посидел. Потом стал заваливаться набок. Котори успел подставить ладонь ему под щёку, но удержать не смог; осторожно вытащил придавленные пальцы.

Мужчина уснул, поджав колени. Ручку коробки так и не выпустил.

Гин приблизилась, когда он захрапел. Понюхала снятый ботинок.

— Точно он.

— Ты его знаешь?

— Приходил. Зимой. Стоял здесь, говорил двери то же самое.

— А что дверь?

— Дверь? Закрыта была.

Котори посмотрел на спящего. Во сне тот нахмурился и притянул коробку поближе.

— А ты ему ответил, — сказала Гин.

— Он попросил.

— Они всё время чего-то просят, — фыркнула лиса.

Котори поправил задравшийся край пиджака. Между рубашкой и брюками белела полоска кожи.

— У него нет пальто.

— Пропил.

Он посмотрел вниз, на огни.

— Потерял.

Мужчину передёрнуло. Ботинок на ступеньке лежал на боку; нога в мокром носке медленно сползала в снег.

Гин перестала обнюхивать коробку.

— Здесь его нельзя оставлять.

Котори поднял на неё глаза с немым вопросом.

— Под насыпью один так уснул, — объяснила она. — Только весной нашли.

Котори спустился во двор. У камня под колоколом был толстый мох. Он взялся за край, потянул. Мох не поддался. Котори постучал пальцем: твёрдый.

— Этим не накроешь, — сказала Гин.

Он уже шёл обратно. Покрывало лежало на алтаре с сентября. Котори нашёл его на дне сундука: тяжёлая парча, местами протёртая, с птицами в золотых ветках. Раз в неделю выносил во двор и вытряхивал.

Теперь стянул целиком. Следом за тканью по лаку скользнул пустой подсвечник. Котори поймал его у самого края, поставил и побежал к двери.

Мужчина под покрывалом не поместился. Снизу торчали ноги, сверху — голова.

Котори нащупал под парчой ступню в мокром носке и натянул на неё ботинок. Пятка никак не пролезала. Он ослабил шнуровку, оттянул задник и с усилием вдавил ногу внутрь.

Мужчина сонно буркнул:

— Сам.

И убрал ногу. Котори поймал её снова. На этот раз ботинок сел.

Он подоткнул покрывало с боков и посмотрел на голову. Над ушами торчали два слипшихся пучка волос.

Котори пригладил один. Тот поднялся обратно. Прижал обеими ладонями, подержал. Отпустил. Теперь пучок стал острее. Пальцы пахли смолой.

Гин подошла ближе. Посмотрела справа, потом слева.

— Второй тоже надо.

Котори попытался уложить второй пучок.

— Нет, сюда. — Она показала носом. — Чтобы одинаково.

Он подправил.

Гин отступила на шаг.

— Вот.

Котори смотрел на два аккуратных рожка.

— Как на стене.

— Лучше. Этот объёмный.

Мужчина шевельнул губами и снова захрапел. Гин довольно сощурилась.

Котори потянулся к волосам ещё раз.

— Оставь. Утром посмотрит в зеркало — хоть поймёт, что не один тут был.

— Я ему сказал имя.

— Не запомнит.

— Он повторил.

— Они много чего повторяют. «Больше не буду», например.

Гин села рядом с коробкой.

— Знак нужен. Чтобы утром остался. Старое правило.

— Лисье?

— Наше.

Котори немного подумал и ушёл в зал.

Гин вытянула шею ему вслед.

— Ты куда?

В ящике у стены амулеты лежали по горло. «Безопасность в дороге». «Лёгкие роды». «Успех в учёбе». Котори перебрал несколько мешочков, один отложил, остальные поправил.

Вернулся с потёртым оберегом на шнурке.

Гин перестала поддевать носом крышку коробки.

— Это чьё-то.

— Отслужило.

Котори приподнял край парчи. Протянул шнурок под верхней пуговицей пиджака, завязал. Мешочек лёг на грудь.

— Что там? — спросила Гин.

Он подержал оберег в ладони.

— От всего.

Лиса посмотрела на спящего и отодвинулась от коробки.

Подоткнув покрывало, Котори задержался у его руки.

На запястье были часы. Маленькие, круглые. Секундная стрелка дёрнулась. Ещё раз.

Он осторожно поднял чужую руку, поднёс к уху.

Тикало.

Гин обошла крыльцо, сунула нос в оставленную метлу и вернулась.

Котори всё ещё слушал.

— Не снимай, — сказала она.

Он посмотрел на неё с недоумением и спрятал руку мужчины под покрывало.

Потом тронул собственное запястье.

— Идут.

— Пусть и он идёт. Здесь холодно.

Разбудить его удалось не сразу.

Котори тронул плечо. Мужчина буркнул что-то и отвернулся. Котори обошёл с другой стороны, присел и наклонился к лицу. Свет лёг на веки.

Мужчина зажмурился, прикрыл глаза ладонью.

— А. Храм.

— Надо идти.

— Я уже.

— Ещё надо.

Гин ждала внизу.

Мужчина сел. Нашёл коробку. Потрогал оба ботинка — один, потом другой — и нахмурился, будто заметил лишний.

Встал с третьей попытки, держась за столб. Парча соскользнула с плеч; он подхватил край и запахнулся.

Котори отступил на ступеньку. Мужчина шагнул следом. У ворот он остановился перед стражем без лапы и поклонился. Потом заметил верёвку с бумажками. Порывшись в кармане, вытащил длинный чек и принялся привязывать между двумя предсказаниями. Бумага мялась, пальцы не слушались.

Гин переминалась у святилища.

— Он что, весь год сюда принёс?

Узел затянулся с третьего раза. Мужчина похлопал по нему, проверяя, и поклонился ещё и святилищу.

Гин замолчала.

За воротами тропа круто уходила вниз.

Котори пятился, чтобы светить мужчине. На третьем шаге нога уехала. Он сел, и свет взметнулся в сосны. Мужчина остановился. Несколько секунд качался на месте, потом подошёл и протянул руку.

Котори посмотрел на большую ладонь. Взялся. Мужчина потянул, сам едва не упал, но удержался. Они постояли, вцепившись друг в друга.

— Скользко, — сказал он с укором.

Котори кивнул. Дальше он шёл боком, маленькими шагами. Одной рукой держался за перила, другой — за рукав пиджака. Гин бежала впереди, возвращалась, фыркала и снова бежала.

У последнего дома залаяла собака.

Гин прижалась к забору.

— Простите, — сказал мужчина собаке.

Та на миг умолкла, потом залаяла ещё громче.

— Не всем помогает, — заметила Гин.

Внизу пахло дымом, мокрым железом и чем-то съедобным из закрытого магазина. Котори задержался у решётки водостока: там шуршала застрявшая бумажка. Гин вернулась и ткнула его носом под колено.

— Потом подметёшь город.

Мимо проехало такси. Водитель посмотрел на мужчину в парче, на ребёнка рядом и прибавил ходу.

На углу светился автомат с напитками. Мужчина оживился. Котори попробовал удержать его за рукав, но тот уже шёл к красно-белому свету, волоча край покрывала. Автомат был выше Котори, шире и светил гораздо сильнее.

В кармане нашлись монеты. Две упали на снег; мужчина их не заметил. Котори поднял и положил ему в ладонь. Монеты сразу же полетели внутрь автомата.

Внутри автомата грохнуло. Мужчина с трудом нагнулся, достал банку и прижал к щеке.

— Тёплая.

Постоял так, прикрыв глаза. Потом посмотрел на Котори, снова полез в карман и нажал ещё одну кнопку.

— Держи.

Котори взял банку обеими руками. Она грела ладони сквозь рукава.

— Не пей, — сказала Гин из-под припаркованной машины.

— Я просто держу.

Мужчина поискал глазами того, кто говорил, наклонился к машине. Гин показала зубы.

— О, — сказал он. — Лиса.

И купил третью банку.

— Только попробуй, — предупредила Гин.

Он поставил её возле колеса и пошёл за Котори. Лиса посмотрела на банку. На уходящих. Выбралась из-под машины и поспешила следом.

— Ни тофу, ни яиц. Один кофе. Что за место.

Гин вела их задами, вдоль заборов. Потом по дорожке между кустами, где снег ещё никто не топтал, и вдоль длинной сетки.

За сеткой что-то переступило копытами и фыркнуло. Мужчина фыркнул в ответ. Котори оглянулся; мужчина смотрел серьёзно.

У низкого здания Гин остановилась.

— Сюда.

Под навесом были две двери. Одну она поскребла лапой.

— Толкни.

Дверь подалась. Изнутри пахнуло мокрой тряпкой и тёплыми трубами. Это был маленький предбанник перед туалетами: плитка, скамья вдоль стены, батарея под окном.

Мужчина сел на скамью сам. Поставил коробку, придвинул её ногой и прислонился затылком к стене.

Котори потрогал батарею. Горячая.

— Утром придёт человек с ведром, — сказала Гин с порога. — Всегда приходит. В семь.

Котори расправил парчу на плечах мужчины, поднял край с мокрого пола и накрыл колени. Мужчина что-то пробормотал. Банку по-прежнему держал в руке.

— Здесь его найдут? — спросил Котори.

— Обязательно найдут.

Он приложил два пальца к дверному косяку, потом ко лбу.

Гин уже ждала снаружи.

Котори ещё раз посмотрел на скамью. Коробка. Ботинки. Два рожка над ушами. Прикрыл дверь, пока не щёлкнула защёлка.

У выхода из парка лиса остановилась.

— Дальше сам.

— А ты?

— Мне тут надо.

Она уже отвернулась и смотрела вдоль сетки туда, откуда пришла.

— По делу.

Котори кивнул и пошёл вверх. Банка грела всё слабее. Он переложил её из одной руки в другую, потом снова обхватил обеими.

Гин дождалась, пока свет скроется за деревьями, и побежала к зданию.

Через нижнее стекло было видно край парчи. Лиса постояла на задних лапах, заглядывая внутрь, потом устроилась под навесом, где снег не доставал до стены.

До семи оставалось долго.

Котори вернулся, когда небо над хребтом посерело. На верёвке у ворот висела новая бумажка, длинная и белая. Он взял её в руки. Ничего.

Провёл пальцем по строчкам. Ни просьбы, ни извинения. Отпустил — пусть висит. Банку поставил рядом с термосом.

Ступеньки обмёл. Достал гвоздь. На мёрзлом дереве остриё скользило. Новая черта вышла кривая, с хвостом. Котори провёл ещё раз; стало только шире.

Он присел, посмотрел сбоку. Оставил.

В зале алтарь был голый, как в августе. Светлое пятно на лаке оставалось чистым. Котори поправил подсвечник, хотя тот стоял ровно. Сел на пол, спиной к алтарю. Дверь оставил приоткрытой. Из щели тянуло по ногам.

Гин ещё не пришла.

Такаяма проснулся от грохота ведра.

Попробовал открыть глаза и сразу закрыл. Во рту было сухо. Под затылком что-то твёрдое, в левом боку горячо, в правой руке — холодная банка.

— Мужчина.

Он осторожно приоткрыл один глаз.

Перед ним стояла женщина в синем фартуке. За её плечом белело утро.

— Вы вставать будете?

Такаяма сел ровнее. С плеч съехала тяжёлая ткань. Он поймал её коленями и уставился на золотых птиц.

Женщина поставила ведро.

— Где я? — спросил он.

— В зоопарке.

Он посмотрел на двери туалетов. На батарею. На женщину.

— А…

— Коробка ваша?

— Моя. Я выиграл.

Это вспомнилось сразу и прочно. Бинго. Все хлопают. Сато кричит, что Такаяма теперь женится на рисоварке. Дальше ничего.

Он потрогал карманы. Телефон, бумажник, пропуск. Ключи на месте. Пальто нет.

За окном коротко, обиженно закричали. Ещё несколько голосов ответили наперебой. Обезьяны.

Он был здесь с классом, лет тридцать назад. Тогда тоже кричали.

Женщина протиснулась мимо с ведром. Такаяма торопливо убрал ноги и поклонился ей в спину.

От поклона стало хуже. Он сжал голову ладонями. Над ушами что-то хрустнуло.

В туалете нашлось зеркало. Из зеркала смотрел помятый человек с красными глазами и двумя рожками.

Такаяма подался ближе. Рожки были из его волос. Одинаковые, острые, старательно загнутые вверх.

Он придавил один ладонью. Тот хрустнул и выпрямился. Намочил руку. Потёр. Теперь блестел.

На верхней пуговице пиджака болтался парчовый мешочек. Такаяма поднял его к глазам. Вышивка стёрлась, но разобрать было можно. «От всего».

Он долго держал мешочек, переворачивая между пальцами. Потом осторожно опустил на грудь.

Банка открылась с сухим щелчком. Кофе был сладкий и холодный. Такаяма сделал несколько глотков.

Дверь. Он помнил дверь. Просил прощения, а она открылась. Что-то светило в лицо. Он кому-то кланялся. И ему ответили. Такаяма перестал пить.

Что ответили, вспомнить не удавалось. Только то, что после этого можно было перестать говорить.

Ещё была лиса. И что-то про птицу.

Он умылся, промокнул лицо бумажным полотенцем и вышел за коробкой.

За стеклом сидела маленькая серая лиса. Такаяма остановился.

Лиса тоже смотрела на него. Потом наклонила мордочку — сначала в одну сторону, потом в другую. Он невольно потрогал рожки.

— Это ты? — спросил тихо.

Лиса зевнула. Из туалета вышла женщина с ведром.

— Опять ты? Кыш!

За стеклом мелькнул хвост. Такаяме показалось, что следом ещё один, но он моргнул, и там уже никого не было.

Он подобрал парчу. Сложить не получилось; золотые птицы всё время съезжали на пол. Тогда он завернулся в неё, взял коробку и вышел.

По дорожке шли две школьницы. Одна увидела его и схватила другую за рукав. Обе замедлили шаг.

Такаяма поклонился. Они поклонились в ответ. У одной телефон уже был поднят.

Он хотел сказать, что всё в порядке, но не нашёл, с чего начать, и пошёл к остановке.

В автобусе мальчик лет пяти долго рассматривал его из-за маминого локтя.

— Мама, демон.

Мать перехватила маленькую руку прежде, чем та успела указать пальцем.

Такаяма посмотрел в окно. В стекле, поверх зимнего города, ехали его рожки.

На входе в офис охранник оглядел парчу, коробку, потом поднял взгляд к голове Такаямы.

— Одну минуту.

Он снял трубку, набрал внутренний номер и, прикрыв ладонью микрофон, что-то негромко спросил. Выслушал ответ. Ещё раз посмотрел на Такаяму.

— Проходите.

Такаяма приложил пропуск к считывателю. Тот пискнул, и турникет открылся.

В офисе было тихо. Кто-то пил воду прямо из большой бутылки. У принтера стоял Сато и смотрел в него так, будто ждал извинений.

Такаяма поставил рисоварку возле своего стола.

Мори поднял глаза.

— Такаяма-кун.

— Да.

— Ты в чём?

Такаяма посмотрел на парчу. Снял её, аккуратно повесил на крючок для пальто. Птицы свесились почти до пола.

— Я был в храме.

Мори помедлил.

— Это вчера раздавали?

Сато обернулся от принтера.

— Наверху, — пояснил Такаяма. — В Токивасурэ.

— Там закрыто.

— Мне открыли.

Он произнёс это и вдруг вспомнил мальчика. Маленького. Тот стоял в двери, подняв к нему лицо.

— Там ребёнок.

Мори снял очки.

— Какой ребёнок?

— Мальчик. Он сказал, что он маленький храм.

За перегородкой фыркнули.

Сато подошёл поближе, уже с телефоном.

— Такаяма, повернись.

— Зачем?

— Второй рог не видно.

Такаяма повернул голову. Теперь было видно оба.

Щёлкнула камера.

— И лиса, — сказал он. — Лиса точно была.

— Лисы там есть, — отозвался Мори, возвращая очки на нос.

— Она меня вела.

— Куда?

Такаяма посмотрел на рисоварку.

— В зоопарк.

Сато согнулся пополам от смеха. За перегородками зашевелились; теперь всем было интересно.

— А это что? — Он показал телефоном на оберег. — За хорошее поведение?

Такаяма накрыл мешочек ладонью.

— Орден.

Он сам не ожидал, что скажет это так уверенно.

Сато рассмеялся ещё громче.

Нисимура подошла с мокрым полотенцем.

— На. Попробуй.

Такаяма прижал его к волосам. Потёр. Поморщился.

— Не дери, — сказала она. — Покажи.

Потрогала пучок над ухом, понюхала пальцы.

— Смола. Ты куда залез?

— Не помню.

— Вижу.

Она забрала полотенце.

— Пока не трогай. Только волосы повыдираешь.

Такаяма опустил руки.

Нисимура посмотрела на парчу, на тёмные мокрые следы под его ботинками. Спросила тише:

— Ты где спал?

— Там. У зоопарка. Возле батареи.

Она ещё секунду смотрела на него, потом кивнула.

— Пальто у Ямады. Он вчера забрал, когда тебя не нашли. Напишу ему.

Такаяма открыл рот, но она уже ушла к своему столу.

Мори откашлялся.

— Ну что. Пора работать.

За перегородками понемногу затихли. Сато кому-то отправлял фотографию. Принтер наконец зажужжал.

Такаяма сел и включил компьютер.

Пока экран загорался, он коснулся мешочка на пиджаке. Шнурок был завязан крепко. На два узла.

Он повернулся к Нисимуре.

— Спасибо.

Она подняла глаза поверх монитора.

— Угу.

Такаяма убрал руку с оберега и придвинул клавиатуру. Парча висела за спиной. Нужно будет отнести обратно.

В последнюю ночь года внизу, в городе, звонили колокола. Их удары доносились с разных сторон, не совпадая друг с другом. У замка колокол гудел низко, ближе к насыпи — звучал выше. Третий, совсем далёкий, был слышен лишь в паузах между ударами двух других.

Котори вышел на крыльцо и принялся считать. На тридцати сбился: два колокола ударили почти вместе. Он поднял палец, подождал, не повторят ли, и махнул рукой.

Во дворе лежал нетронутый снег. Котори спрыгнул с последней ступеньки, поскользнулся, взмахнул руками и устоял. Оглянулся на крыльцо. Никого.

К колоколу он пошёл уже осторожнее. Бревно по-прежнему лежало под снегом. Котори обошёл его и приложил ладони к позеленевшему боку колокола.

Внизу снова раздался удар. Под пальцами слабо дрогнул металл.

— Слышишь?

Он прижался ухом к колоколу и подождал. После следующего удара внизу колокол отозвался — чуть погодя, едва слышно.

Котори улыбнулся и передвинул ладонь повыше, подальше от трещины.

— Вот и ты звонишь. Только слушать надо вблизи.

Он оставался с ним, пока внизу не стихло.

Утром никто не поднялся. Котори обмёл ступеньки, поправил термос и стряхнул снег с банки. Постоял у ворот, глядя на тропу.

Потом нашёл ещё немного хвои, которую можно было подмести.

С той ночи, когда они водили по городу мужчину в парче, прошло чуть больше двух недель. Гин теперь заглядывала почти каждый вечер. Раньше она говорила, а Котори слушал; теперь порой не успевала доесть тофу, как он задавал новый вопрос. На «потому что так» уже не соглашался. Однажды она попросила его помолчать, он послушался — и через минуту Гин сама спросила, чего это он надулся.

Гин пришла в сумерках и сразу легла на нижнюю ступеньку.

— На меня наступили.

— На хвост?

— На всю.

Котори отложил метлу, присел рядом.

— Покажи.

— Нечего там показывать. Лапы убери.

Она вылизывала бок. Котори убрал руку, но остался на корточках, пока Гин не потянулась и не перелегла на другую сторону. Тогда достал гвоздь.

Черта вышла ровная. Пятьдесят вторая. Котори сдул стружку: второй ряд почти дошёл до края ступеньки.

— Внизу очередь с ночи, — сказала Гин. — От святилища до самого поворота. Один и тот же на меня дважды наступил. Туда и обратно.

— Все просить пришли?

— Все. На год вперёд.

Котори посмотрел на тропу.

— У нас без очереди.

Гин приоткрыла глаз.

Он покрутил гвоздь между пальцами и убрал в карман.

— Ладно. Зато ступеньки целы.

— И деньги повсюду, — сказала Гин. — Детям в конвертах дают. Просто так, за то, что дети.

— Всем?

— Своим, наверное. Я не спрашивала.

Котори вытянул ноги и посмотрел на них. Подтянул сползший рукав.

— А как они узнают, что свой?

— По лицу. По тому, кто у них дома ест.

— Тогда тебе должны.

Гин подняла голову. Котори смотрел на неё совершенно серьёзно. Только уголок рта дрогнул.

— Очень смешно, — сказала Гин и снова занялась боком.

На следующий вечер Котори собрался в город. Рукава закрепил полосками ткани: надоело подворачивать. Проверил карманы. Два гвоздя, обрывок шнурка, гладкий камешек, который хорошо лежал в ладони. Камешек оставил на ступеньке. Остальное могло пригодиться.

Метлу донёс до ворот. Там остановился, представил себя с нею среди прохожих и прислонил к столбу прутьями вверх.

— Я ненадолго, — сообщил двери.

Гин догнала его у последнего дома.

— Ты куда это?

— Посмотреть, куда все ходят. И что там детям дают.

За забором залаяла собака. Гин шмыгнула за его ноги. Котори остановился, давая ей укрыться.

— А город подметать будешь? — спросила она снизу.

— Сначала посмотрю, сколько его.

Собака царапала забор.

— Ты со мной? — спросил Котори. — Или у тебя опять дело в другой стороне?

Гин выбралась из-за его ног.

— Иди уже.

Внизу пахло дымом и мокрым железом. Котори узнавал дорогу: вот решётка, в которой застревала бумажка, вот автомат с горячими банками. На этот раз можно было останавливаться сколько угодно. Никто не заваливался набок и не терял по пути покрывало.

У автомата он заглянул под лоток, потом нагнулся ещё ниже.

— Ищешь ту банку? — спросила Гин.

— Хотел узнать, выпила ли ты.

— Нет.

— Я ещё не спросил.

— Уже спросил.

Он хмыкнул и догнал её.

Ближе к вокзалу стало людно. Котори научился проходить между взрослыми: чуть повернуть плечо, пропустить пакет, вовремя шагнуть в сторону. Один раз всё же получил локтем по макушке. Потёр голову, сердито оглянулся, но человек уже ушёл.

Зато под ногами нашлись монета с дыркой, крышка от бутылки и красная варежка. Варежку Котори надел на столбик ограды. Отошёл, проверил, хорошо ли видно, и повернул большим пальцем к улице.

Из-за угла посыпались монеты. Он замер. Звук не кончался. Короткая пауза — и снова целый обвал, звонкий, перекатывающийся. Котори поспешил к углу.

Вывеска мигала красным и жёлтым. За широкими стёклами двигались люди, вспыхивали экраны. Двери разъехались, выпустили двух мальчиков с пакетами, и тёплый воздух пахнул в лицо.

Котори шагнул ближе. Двери снова открылись. Он отступил. Они закрылись.

— Не сломай, — сказала Гин.

— Я даже не трогаю.

Он попробовал ещё раз, теперь с краю. Двери его заметили и там. Котори довольно кивнул.

— Ты пойдёшь?

Гин сунула нос в полосу тёплого воздуха, чихнула и попятилась.

— Там всеми сразу пахнет. Я с другой стороны подожду.

У служебного входа стоял фургон. Над ним шумела решётка, из которой тянуло тёплым и жареным. Гин забралась под машину и вытянула нос.

— Долго не ходи.

— Если дадут конверт, поделюсь.

— Деньги принеси. Конверт оставь себе.

Из-под потолка сказали: «Добро пожаловать».

— Здравствуйте, — ответил Котори и поднял голову, разглядывая потолок в поисках говорившего.

Над дверью была коробочка с дырками. Пока он её рассматривал, вошёл ещё человек. Коробочка повторила приветствие точно тем же голосом.

Котори посторонился. Внутри грохотало. Справа били в барабаны, слева что-то пищало, впереди прогремел взрыв, а за ним — ещё один. Каждый удар отдавался через пол в пятках. Котори зажал уши ладонями. Грохот стал глуше, но дрожь осталась — в животе, в зубах, в ступнях.

Он медленно опустил руки. Свет окрашивал их то в красный, то в синий, то в белый. Свечение его глаз терялось среди ярких огней. Котори повернулся к стеклянной двери и попытался разглядеть своё отражение. В стекле виднелись только куртка и торчащие волосы. Ему это понравилось. Можно было смотреть на людей, и никто не щурился в ответ.

У входа он по привычке поклонился женщине с пакетами. Потом двум парням. Потом старику в шапке с ушами. Никто не ответил.

Следом вошёл малыш, закутанный так, что из куртки торчали только глаза и нос. Котори поклонился ему. Малыш остановился. Подумал. Согнулся в ответ весь, целиком, и сел на пол. Котори прыснул, тут же прикрыл рот и протянул руку.

Мать уже подхватила ребёнка и повела дальше. Тот вывернул шею. Котори помахал. Из рукава куртки показалась крошечная варежка и тоже помахала.

Он ещё немного постоял у двери. Посмотрел на говорящую коробочку.

— Справишься, — сказал ей и пошёл на звон монет.

У барабанов мальчик бил палками так быстро, что подпрыгивала чёлка. По экрану бежали красные и синие кружки. Котори задержался у него за плечом. Через несколько ударов пальцы сами застучали по бедру.

Красный — сюда. Синий — по краю.

Мальчик сбился, выругался и ударил ещё яростнее. Котори поймал его ритм снова и прошёл дальше, всё ещё отбивая пальцами.

Между автоматами приходилось идти боком. Под первым же что-то блеснуло. Котори присел, лёг на локоть и заглянул в щель. Пыль, обёртка, серебряная монета. Он подцепил её ногтем. Под соседним нашлись ещё три.

Минуту спустя он уже ползал вдоль ряда, забыв о барабанах. Заколка. Крышка. Жёлтый кружок, лёгкий для своего размера. Ещё монета. Котори поднялся, отряхнул колени и встряхнул карман. Зазвенело почти как у большого автомата. Он встряхнул ещё раз, прислушался и улыбнулся.

На краю соседней машины лежал телефон. Котори уже видел такие: люди доставали их, чтобы поговорить с теми, кого рядом не было. Этот засветился, задрожал и пополз к краю. Котори придержал его пальцем.

— Сейчас упадёшь.

Хозяин нашёлся у соседнего экрана: парень обернулся на звук, хлопнул себя по карману и вернулся.

— Он ползал, — сообщил Котори, подавая телефон. — Лучше в середину класть.

— Ага, спасибо.

Парень сунул телефон в карман и снова уставился в экран. Котори остался стоять с протянутой рукой. Потом убрал её и двинулся дальше.

В стеклянном ящике клешня поднимала игрушку с длинными ушами. Несла к лотку. Роняла.

— Левее, — не выдержал Котори.

Парень у кнопок скосил на него глаза.

— Сам знаю.

На следующей попытке игрушка всё-таки зацепилась ухом за край. Повисла. Парень выругался, обшарил карманы, но, видимо, не нашёл что искал и ушёл.

Котори наклонился к стеклу.

— Немного осталось.

Игрушка не двигалась. Он приложил ладонь к стеклу, но толкать не стал. Посмотрел на её нелепо задранные лапы и нехотя отошёл.

Звон шёл из дальнего угла. Большой автомат был похож на аквариум без воды. За стеклом лежали сотни золотистых кружков, похожих на монеты. Они громоздились друг на друга, поблёскивая краями. Полка двигалась взад-вперёд и подталкивала их к краю. Целая гряда нависала над обрывом.

Котори подался вперёд. Полка дошла, нажала. Ничего. Отошла. Вернулась. С края сорвалось сразу несколько кружков. Внизу загрохотало.

— Вот! — сказал Котори.

Старик перед стеклом сгребал выпавшее в стакан. Даже не улыбнулся. Брал по кружку, ждал, опускал в щель.

Котори пристроился рядом, положив ладонь на тёплое стекло.

— А сколько надо, чтобы все упали?

Старик не ответил. Стакан опустел. Он ушёл к стойке, вернулся с полным и сел на то же место. Теперь бросал быстрее.

Один кружок выскользнул из пальцев. Котори поймал его у самой ножки сиденья.

— Держите.

Старик забрал и сразу отправил в щель. Гряда чуть сползла. Котори задержал дыхание, сам не заметив, что делает это. Ещё немного. Ещё один — и…

Кружки удержались. Старик ударил по стеклу. В ладонь Котори толкнулась чужая злость.

Не по стеклу. По рукам, которые не так сделали. По лицу, которое смеётся. Ударить, чтобы наконец —

Он отшатнулся и прижал руку к животу.

Старик уже вставал. Застегнул куртку, задел плечом прохожего и ушёл к выходу.

На стекле остались две ладони: большая и маленькая.

Котори стоял, зажав пальцы под мышкой. Злость отпускала не сразу. Ему хотелось догнать старика. Или ударить автомат. Он не мог разобрать, чего именно хочется ему самому.

Полка вернулась к краю. Нажала. С грохотом посыпались кружки.

Котори вздрогнул. В лотке больше никто не шарил. Он посмотрел на выпавшее и прошёл мимо.

У стены смеялись две девочки. Перед ними стоял старый автомат без экрана. За стеклом сидела фарфоровая кошка с облупленным ухом и поднятой лапой. Одна из девочек бросила монету. Кошка дёрнулась, поклонилась и вытолкнула бумажку.

Котори машинально кивнул ей. Девочка развернула бумажку. Смех оборвался.

— Дайкё.

Рико заглянула ей через плечо.

— Прямо самое плохое?

— Вот. Смотри.

— Ну-у, Нанами. Это же бумажка.

— А до этого ты говорила: «Давай спросим».

— Я думала, будет что-нибудь хорошее.

— Я тоже.

Нанами ещё раз посмотрела на предсказание.

— Всё. Не иду.

— Мы же договорились!

— Я сказала: если плохое — не иду. Ты слышала.

— Давай ещё раз. Я заплачу.

— Рико, я вслух сказала.

— И что?

Нанами оглянулась на кошку.

— А вдруг она слышала?

Она держала бумажку двумя пальцами, подальше от себя. Попробовала сунуть обратно в щель. Бумажка согнулась. Кошка не принимала.

— Обратно не получится, — сказал Котори. — Дайте мне.

Нанами сначала решила, что это чей-то младший брат. Маленький, в синей рабочей куртке до колен. Рукава подвязаны тряпочками. На одном колене пыль, к локтю прилип кусочек обёртки. Мальчик заметил её взгляд, обёртку снял, но бросать не стал — сунул в карман.

Лицо серое. Глаза странные, жёлтые. Впрочем, в зале всё мигало. Он всё ещё протягивал руку.

— Тут плохое, — сказала она.

— Я понял. У нас такое на верёвку вешают.

— У вас это где? — спросила Рико.

— В храме. На горе.

Он принял бумажку. Замолчал на секунду, потёр большим пальцем сгиб.

— Ты её прямо боишься, — сказал он уже тише.

Нанами потянулась забрать бумажку.

— Не бери. Тебе-то зачем?

— Ты её даже держать не хочешь. А мне не страшно.

Он сложил бумажку и убрал в карман. Нанами осталась с пустой ладонью. Рико посмотрела на неё с таким видом, будто всё давно предлагала сделать именно так.

Мальчик тем временем разглядывал кошку.

— А хорошее она тоже даёт?

— Иногда, — сказала Нанами.

— Тогда подожди.

Он достал жетон. Примерился к щели, повернул ребром. Кошка поклонилась; он ответил чуть заметным поклоном, словно у них это уже было заведено.

Бумажку сначала подержал закрытой. Нахмурился. Развернул, приблизил к глазам, отодвинул.

— Что здесь написано?

— Кё, — подсказала Рико. — Просто неудача. У неё была большая.

— Эта легче, — согласился он.

— Вот видишь, Нанами. Уже лучше.

Мальчик спрятал бумажку и полез за следующим жетоном.

Нанами поймала его за рукав.

— Не надо тратить. Я и так пойду.

— Правда?

— Правда. Это просто бумажка.

Он посмотрел на её руку, всё ещё сжимавшую рукав. Потом на кошку.

— Одну ещё хочу. Сам.

Нанами отпустила.

Кошка поклонилась. На этот раз мальчик заранее подставил ладонь под щель, ещё до того, как предсказание выпало целиком.

— А тут?

Рико заглянула через его плечо.

— Дайкити! Нанами, дайкити!

На них обернулись.

Мальчик посмотрел сначала на Рико, потом на Нанами и широко улыбнулся.

— Это хорошее. Я уже понял.

Протянул ей бумажку.

— Себе оставь, — сказала Нанами. — Ты же купил.

— У меня две есть.

— Но плохие.

— У меня для плохих целая верёвка. Бери.

Он держал бумажку перед ней и ждал. Нанами наконец взяла её, случайно коснувшись его пальцев. Они оказались холодными.

— Спасибо. Я Мидзуно Нанами. А это Огава Рико.

— Котори. А Нанами я уже слышал.

Она чуть приподняла брови.

— Рико тебя так назвала, — пояснил он.

— Рико можно. Мы давно дружим. А ты пока зови меня Мидзуно-сан.

Котори кивнул.

— Мидзуно-сан. Огава-сан.

— А тебя — Котори-кун? — спросила Рико.

— Можно.

Он повторил одними губами оба обращения, стараясь запомнить. Потом посмотрел на Рико.

— А вас, Огава-сан, весь зал слышал. Когда хорошее выпало.

Рико рассмеялась.

В этот момент зал залило белым светом. Жёлтый свет в глазах Котори остался.

Линзы, решила Нанами. Сейчас всякие есть.

— Пойдём сфоткаемся, — сказала Рико. — Втроём. На счастье.

Котори заинтересованно поднял голову.

— Это где?

В будке было тесно и ослепительно светло. Котори протиснулся между девочками и спросил, куда смотреть. Рико показала на камеру.

Он встал на носки.

— Тебя и так видно, — сказала Нанами.

Котори опустился на пятки.

— Тогда скажите, когда улыбаться.

Автомат велел улыбнуться. Котори повернулся на голос.

Вспышка.

— Да не туда! — засмеялась Рико. — Сюда смотри. Ещё будет.

На второй раз он успел. Улыбка вышла шире, чем требовалось; Нанами сама рассмеялась, глядя на него, и вспышка застала её с открытым ртом.

— Всё, эту не берём, — сказала она.

— Эту берём, — немедленно решила Рико.

Они перешли к экрану. Автомат увеличил девочкам глаза, выбелил кожу, добавил блёсток. Котори остался как был — маленький, серый, с растрёпанными волосами.

Рамка поиска лиц скользнула по Нанами, по Рико, вернулась. Котори пропустила.

— Он тебя не видит, — сказала Рико. Ткнула стилусом. — Эй. Тут ещё человек.

Котори приподнялся на носках и потрогал экран там, где было его лицо.

— Я же здесь.

Рико попробовала ещё раз. Рамка перескочила на Нанами.

Мальчик перестал улыбаться. Нанами вдруг стало неловко за свои огромные нарисованные глаза.

— Может, из-за света, — сказала она. — И так нормально получилось.

Котори посмотрел на неё. Потом снова на снимок.

— А ты можешь нарисовать? — спросил он Рико.

— Что?

Он показал на стилус.

— Мне тоже что-нибудь.

— Запросто.

Рико открыла штампы. Пролистала сердечки, звёздочки, уши. Поставила ему два красных рожка.

Котори фыркнул.

— Что? Не нравится?

— Нравится. У нас один с такими ушёл.

Рико оглянулась на Нанами.

— Откуда ушёл?

— Из храма. Только ему из волос делали. — Котори подался к экрану. — Левый чуть ниже. Можешь подвинуть?

Рико подвинула.

— Так?

— Теперь одинаковые.

Нанами уже не была уверена, что он шутит. Но он смотрел на рожки с таким удовольствием, что она тоже выбрала штамп — маленькую птицу — и поставила возле его плеча.

— Это тебе.

Котори замолчал.

Наклонился ближе, рассмотрел.

— Её оставь, — попросил он. — Спасибо, Мидзуно-сан.

Нанами посмотрела на птицу. Потом на него.

— Можешь звать меня Нанами.

— Как Огава-сан?

— Угу.

— А меня Рико, — сказала та, не поднимая глаз от экрана. — А то я всё оглядываюсь, когда ты говоришь «Огава-сан».

— Нанами. Рико, — повторил он, теперь глядя на каждую по очереди.

Нанами кивнула. На этот раз ей не показалось, что он торопится.

Рико вписала дату и «счастье!!». Принтер зажужжал.

Пока они делили снимки, Котори следил за ножницами.

— Мне, где все трое, — сказал он. — Можно?

— Они все такие. Держи.

Он взял полоску за самые края и поднёс к свету.

Нанами повернулась к зеркалу. Когда снова посмотрела на него, мальчик уже отодвигал занавеску.

— Ты уходишь?

— Меня ждут. Спасибо за птицу.

— Пока, Котори-кун!

Он обернулся, помахал полоской и чуть не задел ею косяк. Сразу опустил руку, проверяя, не помял ли.

Рико проводила его взглядом.

— Странный немножко.

— Угу.

Нанами спрятала снимок в чехол телефона, за карточку, а хорошее предсказание — в карман. Нащупала бумажку пальцами. На месте.

Котори шёл между автоматами, поглядывая на полоску.

Три лица. На одном снимке он смотрел мимо, на другом улыбался вместе с девочками. Над головой рожки. У плеча птица. Он сдвинул ворот куртки, словно птица и правда сидела там и ей могло быть неудобно.

У прохода пришлось остановиться: парень с метлой сгребал мусор из-под сиденья. Метла была короткая, плоская, а совок — на длинной ручке. Наклоняться не нужно.

Котори спрятал снимок и присел рядом.

— Под тем ещё есть. Я не достал.

Парень оглянулся.

— Где?

Котори показал. Парень ткнул метлой в щель; что-то звякнуло и закатилось глубже.

— Боком надо, — сказал Котори. — Дашь?

Парень посмотрел на его подвязанные рукава.

— Ну, попробуй.

Ручка легла в ладонь непривычно легко. Котори повернул метлу, провёл вдоль щели и вытащил обёртку, заколку и два кружка.

— Вот. А теперь совок сюда.

Парень подставил.

Котори увлёкся. Под следующим автоматом обнаружился маленький ключ. Под соседним — монета, обломок гребешка и целая залежь пыли.

Он двигался быстро: присесть, повернуть кисть, подхватить мусор с другой стороны. Рукава не мешали. Парень шёл следом с совком.

— Ты где так научился?

— У себя убираю. Только у меня метла большая. С этой под лавки удобнее.

У двери Котори сгреб остаток в совок и трижды стукнул ручкой об пол.

Парень поднял брови.

— Это ещё зачем?

— Чтобы лишнего не вымести.

— Например?

Котори задумался, опираясь на метлу.

— Вот этого не знаю. Но стучу каждый раз.

Парень усмехнулся, присел и выбрал из мусора ключ и заколку. Жетоны и монеты ссыпал в другой карман.

— Это в находки.

— Тогда ещё вот.

Котори достал свою заколку. Разогнул зубцы, насколько получилось, и протянул ему.

— Под первым лежала. У неё цветок отломился, но он там же, слева.

— Посмотрю. Спасибо. — Парень глянул на часы над стойкой. — Ты с кем пришёл?

— С Гин. Она снаружи ждёт.

— Взрослая?

Котори улыбнулся.

— Очень. Только маленькая.

— Ну, иди к ней. У нас после шести детям без взрослых нельзя.

Котори обернулся к часам. Стрелки были далеко от четырёх семнадцати.

— Сколько сейчас?

— Полседьмого.

— Уже?

Он посмотрел на ряды автоматов. До барабанов так и не дошёл как следует. Игрушка с ушами всё ещё торчала над лотком.

— А завтра можно?

— До шести можно.

Котори вернул метлу ручкой вперёд. Задержал на ней руку ещё на секунду.

— Хорошая у вас.

— Спасибо. Передам начальству.

У выхода Котори коснулся косяка и лба. Над головой с прежним весельем сказали «добро пожаловать».

— Я уже ухожу, — ответил он.

Двери разъехались.

Снаружи было тихо. В ушах ещё сыпалось.

Котори завернул за угол почти бегом.

— Гин!

Под фургоном шевельнулось.

— Не кричи.

Она вылезла, потянулась, выгнув спину.

— Я уж думала, тебя там тоже в коробку посадили.

— Там уже есть кошка. Она бумажки выдаёт. А ещё барабаны, и метла с совком, который сам стоит, и мне…

Он полез за снимком, но из другого кармана посыпались жетоны. Один покатился под фургон. Котори прижал его ладонью.

Гин понюхала добычу.

— Конверт, значит, дали?

— Под автоматами нашёл. Там много теряют.

Она придвинула нос к жёлтому жетону и отстранилась.

— Это не деньги.

— Как не деньги? Их в щель бросают, и ещё выпадают.

— В ту щель и бросают. Одним местом пахнут.

Котори достал серебряную монету.

— А эта?

Гин обнюхала.

— Эта везде побывала.

Он положил рядом обе. Сравнил края. Звякнул одной о другую.

— Почти одинаковые.

— Понюхай.

Он понюхал. Скривился.

Гин села ждать.

— Ладно. В магазине узнаю, — сказал Котори. — Ты что будешь?

Она подняла уши.

— Тофу.

— А если нет?

— Ищи, где есть.

Магазин на углу светился; внутри было светло как днём. Гин осталась у велосипедов. Котори долго ходил вдоль полок, заглядывал в прозрачные упаковки, потом выбрал треугольник с жёлтой наклейкой. На обёртке была нарисована еда. На других тоже, но жёлтая наклейка означала, что здесь дешевле. Это он уже знал от Гин.

На прилавок он выложил монеты вперемешку с жетонами. Следом выкатилась бутылочная крышка. Её Котори сам поймал и спрятал.

— Скажите, какие подходят?

Продавец оглядел кучку и принялся пальцем отодвигать лишнее.

— Это жетоны. Оттуда, напротив. Эти тоже. А вот деньги.

Перед Котори лежали три отобранные монеты.

— На это хватит?

— Хватит.

Продавец взял одну и положил сдачу — четыре монеты помельче. Котори пересчитал их взглядом.

— И еда, и ещё четыре?

— Сдача. Сто дал, шестьдесят стоит.

Котори повернул одну из маленьких монет цифрой вверх. Кивнул и убрал деньги в один карман, а жетоны — в другой.

— Разогреть?

— Да. Чтобы до горы хватило.

Продавец коротко улыбнулся и положил треугольник в микроволновку. Котори смотрел, как тот поворачивается за стеклом. Когда печь звякнула, подался вперёд.

— Горячо, осторожно.

Он взял покупку за края и тут же переложил на рукав.

— Спасибо. А как открывать?

Продавец показал на цифры на плёнке.

— Здесь тянешь. Потом по бокам. По порядку.

Котори проследил за его пальцем и повторил движение в воздухе.

Гин встретила его у двери.

— Нашёл?

— Только рис. Зато горячий.

— Я просила тофу.

— Я помню.

Она понюхала свёрток и пошла рядом.

Котори держал рис в сложенных ладонях. За спиной ещё мигала вывеска, но он уже не оборачивался: рассказывал про кошку.

— Плохую бумажку она дала Нанами. А хорошую — мне. Я ей отдал.

— Кошке?

— Нанами. Ты слушаешь вообще?

— Слушаю. Ты хорошую отдал, плохую забрал.

— Она из-за неё идти куда-то не хотела.

— Теперь тебе туда придётся.

Котори посмотрел на Гин. Та шла, глядя перед собой, но усы дрожали.

— Не придётся, — сказал он. — На бумажке адреса нет.

Гин фыркнула. У последнего дома залаяла собака. Котори подождал, пока лиса обойдёт опасное место, прячась за ним. Потом достал полоску.

— А ещё вот.

Гин приблизила нос. Котори заслонил снимок ладонью.

— Только не лижи.

— Очень надо. Это кто?

— Нанами. Рико. А это я.

— Вижу, что ты. Рога-то зачем?

Он посмотрел на неё и ухмыльнулся.

— Чтобы утром понял: меня видели.

Гин дёрнула ухом.

— Запомнил всё-таки.

— Я много чего запоминаю.

Она ещё раз посмотрела на снимок. На птицу возле его плеча.

— Рис остывает, — сказала она и потрусила вверх по тропе.

У ворот Котори привязал две бумажки рядом с длинным белым чеком. На морозе пальцы слушались хуже, но узлы вышли с первого раза.

— Это Нанамино, — объяснил он. — А это мне кошка выдала.

Гин понюхала снизу.

— На твоём почти ничего.

— Я тоже заметил. Пока не прочитали, вообще пустое было.

Он поправил бумажку, чтобы не тёрлась об соседнюю, и пошёл к крыльцу.

Гин уже ждала на нижней ступеньке.

Котори сел рядом, устроил свёрток на колене и потянул плёнку за кончик с цифрой один. Середина разошлась аккуратно. Второй край застрял.

Лиса придвинулась.

— Дай.

— Подожди. Мне показали.

Он потянул осторожнее. Плёнка вышла, прихватив клочок водоросли. Несколько рисинок упали на куртку.

— Почти, — сказал Котори.

Гин подобрала одну с его колена.

Он освободил второй край и подал ей рис на расправленной обёртке.

— Вот. А ты сразу зубами.

— Так быстрее.

Она откусила. Пожевала.

— Я рис не очень люблю.

Котори протянул руку за свёртком.

Гин поставила на него лапу.

— Не сказала, что совсем.

Он засмеялся и откинулся на ступеньку выше. Вытащил из кармана жетоны, пересчитал. Четырнадцать. Настоящие деньги убрал отдельно, вместе с камешком, который ждал у термоса.

Гин следила за его руками.

— Эти обратно отнесёшь?

— Завтра. Я ещё барабан не попробовал.

Котори перекатил один жетон по костяшкам. Тот соскользнул. Он поймал у самого края ступеньки и попробовал снова.

Потом поднялся и заглянул в ящик для пожертвований.

— Послушай.

Опустил жетон в щель.

На дне звонко стукнуло.

— Не деньги, — напомнила Гин с полным ртом.

— Знаю. Звучит всё равно хорошо.

Он выбрал из сдачи маленькую монету, бросил следом. Звук вышел другой — тоньше, короче. Котори наклонился к щели, дослушивая.

— Внизу целая гора гремела. А никто даже не радовался.

Гин перестала жевать. Посмотрела на него, потом снова на обёртку.

Котори оставил остальные жетоны в кармане. Метла ждала у столба. Он подобрал её, взвесил в руке и провёл по краю ступеньки. Несколько рисинок скатилось вниз.

— Эй, — сказала Гин.

— Ешь спокойно. Вокруг обмету.

На верхней ступеньке он отметил гвоздём приход Гин и сел рядом с ней, не заходя в зал. Достал снимок.

Гин доела и устроилась на ступеньке ниже. Котори повернул полоску так, чтобы ей тоже было видно.

— Тут я не туда смотрю. Голос сбоку был, я повернулся.

— Заметно.

— А тут уже правильно.

На втором снимке Нанами смеялась, Рико показывала два пальца. Он стоял между ними, вытянув шею, с улыбкой до ушей. Рожки чуть съехали на волосы, но птица сидела на месте. Котори ещё немного подержал снимок перед собой.

— Надо сюда положить, — сказал он и переложил в другой карман. — Гвозди поцарапают.

За открытой дверью виднелись часы. Четыре семнадцать.

— Завтра пойдём пораньше, — сказал Котори.

Гин приоткрыла глаз.

— Я ещё не собиралась.

— Там из решётки тёплым дует.

— Я знаю.

— И жареным.

Она спрятала нос под хвост. Котори сидел, прислушиваясь к ночному городу. Потом его пальцы застучали по колену: в середину, по краю, в середину. Он сбился, начал ещё раз и на этот раз успел.

Снег сходил долго. Сначала с крыльца, потом со двора, потом с тропы. В тени за колоколом долежал до марта — серый, с хвоей внутри. Котори каждое утро тыкал в него носком.

— Ну?

Снег не торопился. Внизу его давно не было. Внизу была грязь, и Котори ходил по ней почти каждый день.

За два месяца он выучил дорогу к вокзалу, короткий путь к игровому центру и три места, где можно было перейти реку. Узнал, в котором магазине раньше клеят жёлтые ценники и у какого дома собака только лает, а у какого ещё и забор ненадёжный. Научился не останавливаться перед каждыми автоматическими дверями.

В игре на барабанном автомате он всё ещё сбивался: не успевал ударить в такт значкам на экране. В одном и том же месте палочка всякий раз опаздывала, и Котори потом шёл домой, выстукивая этот ритм пальцами на собственном боку. Гин просила перестать. Он переставал — до следующего поворота.

Больше всего времени отнимал дом с огромным маятником на стене. Котори приходил только посмотреть и задерживался до сумерек. Уходя, ещё несколько шагов качал головой ему в такт.

Вечерами он забирался на голый выступ над храмом. Отсюда город помещался между двумя соснами.

— Видишь красное? Там мне вчера не хватило двух иен. Пришлось за другой монетой лезть, а за мной уже очередь.

Гин лежала на камне, подобрав лапы.

— Поменьше железа носи.

Котори встряхнул карман.

— Здесь только нужное.

— Оно всё всегда у тебя нужное.

Он показывал дальше:

— А туда завтра схожу. За складами.

— Там свалка. И собаки.

— Сколько?

— Мне одной хватило.

Котори посмотрел на неё, потом на склады.

— Ладно. С другой стороны попробую. А за рекой я уже был. Где кладбище.

Гин приоткрыла глаз.

— Подметал?

— Только у ворот. Внутри чисто.

— Тебя хоть кто-нибудь просил?

— Метла стояла прямо там. Я решил, это намёк.

Гин фыркнула. Котори подтянул колени и улыбнулся в воротник.

Потерянное само попадалось ему под ноги. Он видел его сразу. Вещи, которые положили, лежали иначе, чем вещи, которые не знали, как здесь оказались.

Чаще всего это были монеты: у автоматов, в щелях между плитками, под скамейками. Иногда купюры, сложенные вчетверо и промокшие. Ещё перчатки — всегда по одной. Их Котори надевал на столбики оград. К марту несколько столбиков у вокзала стояло одетыми.

Монеты и купюры он считал подношениями. Монеты ссыпал в ящик; вынимать их через нижнюю дверцу тоже научился, когда нужно было купить тофу. Купюры разглаживал и складывал в сундук, к штанам настоятеля. Нули на них теперь различал уверенно. Остальные знаки — не очень.

Кошельки полагалось относить в будку у моста. Это объяснила Гин. Она же сказала, что нашедшему причитается часть.

— Какая часть?

— Небольшая.

— Половина?

— Ты совсем? — Гин подумала. — Меньше. При Мэйдзи иначе считали.

Больше добиться от неё не удалось. Котори решил, что мелочь — небольшая, и стал оставлять себе мелочь. Иногда ещё купюру. Спрашивать разрешения было не у кого, что заметно упрощало дело.

Сегодняшний кошелёк лежал под скамейкой у воды. Толстый, с ремешком. Внутри оказались карточки, деньги и фотография ребёнка в шапке с помпоном.

Котори присел на край скамьи. Пересыпал монеты в ладонь, выбрал купюру с меньшим числом нулей и задержался над фотографией. Ребёнок смеялся, зажмурив один глаз.

Котори потрогал другой карман, где лежала полоска из фотобудки. Деньги убрал к своим, фотографию поправил под прозрачным клапаном и застегнул ремешок.

В будке сегодня никого не было. На столе стояла табличка с нарисованным полицейским. Тот прикладывал руку к фуражке; под ним шли строчки и цифры. Котори уже знал: если выставили картинку, живой человек куда-то ушёл.

— Опять мы вместо вас, — сказал он нарисованному и положил кошелёк на стол.

Рядом устроил телефон, найденный позавчера. Тот всю дорогу дрожал и звонил в кармане. Котори несколько раз доставал его, но договориться так и не сумел: стоило коснуться экрана, голос замолкал.

Теперь телефон зажёгся снова. Котори придвинул его поближе к кошельку.

— Здесь услышат. Ты только дождись.

На стене висела карта. Он нашёл реку по изгибу, провёл пальцем вдоль путей, отыскал знакомый поворот. Храма на карте не было. Котори ткнул в пустое место над склоном.

— И нас бы нарисовали.

Нарисованный полицейский продолжал отдавать честь.

У моста Котори остановился и положил ладонь на перила.

— Стою, — прогудел мост.

— Вижу. Я ненадолго.

По мосту проехал грузовик. В ладонь толкнуло.

— Стою же.

Котори прыснул и убрал руку.

Город разговаривал приглушённо, словно из-за стены.

Не весь. Машины, люди и вывески просто шумели. Говорили старые камни и то, что из них сложили. Белая стена склада у реки помнила пожар и при каждой встрече сообщала, что всё вокруг сгорело, а она осталась. Каменный фонарь в парке жаловался, что его не зажигают.

Котори заглянул в его окошко. Свет его глаз озарил фонарь изнутри.

— А так?

Фонарь помолчал.

— Не то.

— Ты хоть попробуй. Светло ведь.

Но фонарь снова заворчал, как раньше сюда вечером приходили люди, и Котори не стал с ним спорить.

Замок молчал. Однажды Котори приложил ухо к камню у рва: вдруг у замка такой низкий голос, что издалека не услышишь?

Рядом остановился прохожий.

— Что там?

— Пока не слышно. А вам?

Тот наклонился. Оба некоторое время слушали.

— Вода плещется, — пожал плечами прохожий.

Котори не стал возражать. Вода тоже была.

Людей он слушал с лавок, с низких оград, иногда из кустов у дорожки. В кустах никто не просил подвинуться. Он устраивался под ветками, обхватывал колени и наблюдал, как люди ухитряются сидеть совсем рядом, не разговаривая.

Одна пара просидела у пруда так долго, что у него затекла нога. Наконец мужчина что-то сказал женщине на ухо. Она засмеялась.

— Ну наконец-то, — проговорила скамья.

Котори тоже засмеялся. Женщина обернулась к кустам, и он торопливо пригнул голову.

В другой раз его заметила девочка с площадки.

— Мама, там кошка.

— Не трогай.

Котори поднял руку и помахал.

Девочка остановилась. Подумала, вытащила из кармана что-то маленькое и положила у края куста.

— Я не кошка, — сказал он.

Но девочку уже вели за руку, и она только оборачивалась.

У ветки лежал сухарик в форме рыбы. Котори подобрал его, сдул сор и завернул в чистый уголок бумажки. Гин, конечно, скажет, что не ест сухари. Потом съест.

А ещё был валун. Он лежал за путями, на другом краю города, где кончались склады и начинался бурьян. Пустырь обнесли сеткой, в сетке давно проделали дыру. Гин туда не ходила. Сказала, что пахнет нехорошо, и дальше объяснять не стала.

Валун был выше Котори и шире его раскинутых рук. Рядом торчало несколько камней поменьше, будто их когда-то поставили в ряд, а потом забыли зачем.

Он ворчал. Всегда. Даже в первый раз, когда Котори пролез через сетку и поклонился, сказал:

— Опять ты.

— Я первый раз.

— Всё равно — не опять, так снова!

Ему не нравился пустырь. Город шумел, погода портилась, земля была гнилая и чужая. Сам он лежал криво, а кто клал — тех не спросишь.

— Где криво? — уточнил Котори.

— Везде.

— Может, с этого бока подсыпать?

— Не трогай.

Котори выбрал сухой камень поодаль и сел. Слушать ворчуна.

С тех пор приходил часто. С мостом всё было ясно за одно слово. Здесь можно было поговорить, пусть большую часть разговора приходилось вытягивать.

— А до складов что было?

— Тоже плохо.

— А до того?

— Мокро.

— Сейчас тоже мокро. Что-нибудь хоть меняется?

— Люди. И всё хуже.

Котори рассмеялся. Валун поворчал ещё и перешёл на дождь.

Нанами и Рико он встречал в магазине на углу.

В этот раз они вошли, когда он уже отсчитывал деньги за тофу. За плечом продавца тикали часы. Котори посмотрел на стрелки: успевал ещё сходить за пути.

— Котори-кун! — Рико остановилась у кассы. — Ты тут живёшь, что ли?

— Я бы тогда с этой стороны стоял.

Он показал на место продавца и принял сдачу.

Нанами растирала руки.

— Холодно сегодня.

— У нас за колоколом ещё снег. Каждое утро проверяю — не расстаял.

— А у нас за школой уже одно дерево цветёт, — сказала Рико. — Правда, всего один цветок.

— Розовое?

— Ты видел?

— Нет. Хочу посмотреть. С улицы видно?

— Через сетку. Только с другой стороны обходи, там калитка закрыта.

Он кивнул и запомнил дорогу.

Рико заглянула в пакет.

— Опять тофу. Ты его так любишь?

— Не я. Одна знакомая.

— О-о.

— Ей не принесёшь — весь вечер ворчит.

— Рико, — предупредила Нанами, хотя та ещё ничего не сказала.

Котори перевёл взгляд с одной на другую и усмехнулся.

— И кусается.

— Тогда точно надо нести, — согласилась Рико.

Нанами достала телефон. Из чехла, за карточкой, выглядывал край их фотографии.

Котори заметил:

— Ты сохранила.

Она проследила за его взглядом.

— Конечно. А ты потерял?

— Нет. Переложил, чтобы гвозди не поцарапали.

Нанами посмотрела на его карман, но расспрашивать не стала. Улыбнулась и убрала телефон.

Они попрощались у двери. Котори пошёл к мосту, помахал им ещё раз и едва не наступил в глубокую лужу.

Рико засмеялась вслед.

В тот день пустырь раскис окончательно.

Бурьян лежал, прибитый зимой. Под ним хлюпало. Котори пролез через сетку, поднял пакет с тофу повыше и выбрал место на сухом обломке бетона.

— Здравствуйте. Сегодня ненадолго.

— Опять ты.

— И я вам очень-очень рад.

— Мокро.

— Заметил. Чуть ногу не оставил у забора.

Котори присел и поскрёб грязь с подошвы палочкой.

— Дождь будет, — сказал валун. — Ветер с вашей стороны. Всю зиму с вашей стороны.

— А вы повернитесь к нему спиной.

Он поднял глаза, ожидая ответа.

Валун помолчал.

— И земля гнилая. Не моя.

— А чья?

— Не твоё дело.

Между «дело» и следующим ворчанием что-то звякнуло.

Тихо, надтреснуто. Звук оборвался, не успев стать голосом.

Котори выпрямился.

— Подождите. Вы слышали?

— Дождь.

Он подставил ладонь. Сверху не падало.

— Нет. Под вами.

— …моги.

Котори вскочил и обежал камень.

С северной стороны ещё держался снег. Серая корка вплотную подходила к основанию. Он присел, приложил ладонь к боку валуна.

— Там кто-то есть. Давно он там?

— Никого у меня нет.

— Я же слышу.

— Земля. Гнилая.

— Помоги, — сказала земля.

Котори опустился на колени.

Снег хрустнул под щекой. За ворот сразу затекло. Он поморщился, но прижался ухом ближе к щели между камнем и землёй.

— Слышу тебя. Ты где именно?

Молчание.

— Стучи, если можешь.

Снова тонко звякнуло. Котори нащупал это место и стал разгребать снег.

Грязь под ним была мягкая. Пальцы ушли почти целиком, потом упёрлись в мёрзлый слой. Он достал гвоздь, поскрёб. Отковырнул комочек размером с ноготь.

Ещё раз. Ещё.

Земля не поддавалась. Гвоздь выскользнул, и Котори успел подхватить его, прежде чем тот пропал в грязи.

— Так я до завтра провожусь.

Он сел на пятки, засунул озябшие пальцы под мышки. Оглядел пустырь.

Лопатой было бы быстрее.

— Не надо, — сказал валун.

Котори поднял на него глаза.

— Что не надо?

Валун молчал.

Котори снова наклонился к щели.

— Я за лопатой. Здесь руками не выходит. Вернусь, слышишь?

— Не надо возвращаться, — сказал валун.

— Я не вам.

Котори вытер гвоздь о сухую траву, сунул в карман и поспешил к сетке. Пакет с тофу остался на бетоне.

Лопату он видел в январе.

Тогда у игрового центра намело, и Хаяси скрёб ступеньки широким квадратным лезвием. Котори помогал. Сначала мёл, потом выпросил лопату и расчистил лёд у самого входа. Двери разъезжались при каждом его движении, пока Хаяси не велел зайти сбоку.

Тогда же Котори высыпал на стойку тринадцать жетонов, которые они нашли при уборке. Хаяси пересчитал, два вернул — за помощь. Имени Котори всё ещё не запомнил, хотя своё тот повторял дважды.

Сейчас Хаяси стоял у входа с метлой.

— О, с горы.

— Котори, — напомнил Котори, переводя дыхание. — Хаяси-сан, дайте лопату. Ту, для льда. Я верну.

Хаяси оглядел мокрый ворот и колени.

— Уже копал?

— Пальцами. Сверху грязь, а под ней земля мёрзлая. За путями, на пустыре, где всё снесли.

— И что там у тебя?

— Под камнем кто-то просит вытащить.

Хаяси перестал крутить метлу.

— Кто?

— Не знаю пока. Только слышно. Тихо так, звенит.

— Если кошка, ты лопатой не лезь.

— Не кошка. Я бы мяуканье узнал.

Хаяси посмотрел в сторону путей, потом снова на него.

— Клад, значит? Половина моя.

Котори нахмурился.

— Сначала достану. Может, его вообще делить нельзя.

У Хаяси дрогнул рот.

— Ладно. Посмотрим, что накопаешь.

Он ушёл за служебную дверь и вернулся с лопатой. Квадратное лезвие, тяжёлое, с зазубриной сбоку. Котори взялся за черенок, попробовал на вес и перехватил ближе к середине.

— В камень не бей, — сказал Хаяси. — И если не идёт, не ломай. Лучше вернись.

— Я по краю. Осторожно.

Из зала позвали: «Хаяси-кун!» Тот поднял руку, показывая, что слышит.

— До шести постараюсь, — сказал Котори.

— До шести — это тебе. Лопате можно и позже.

Котори благодарно кивнул и зашагал вдоль улицы. На узком месте поднял лезвие, пропуская женщину с сумками, потом взвалил черенок на плечо.

До пустыря было далеко. Он шёл быстро.

Солнце уже скрылось за складами.

— Ты с чем? — спросил валун.

— С лопатой. Я говорил, что вернусь.

— Не смей.

Котори поставил лезвие в прежнюю ямку, но пока не нажал.

— Тогда скажите, как его достать.

— Никак.

Он подождал. Под камнем едва слышно звякнуло.

Котори налёг на черенок.

Верхняя грязь поддалась легко. Дальше лезвие встало. Он нажал ногой, подался всем весом — не хватало. Приподнялся и топнул. Удар прошёл до плеча. Котори отступил, зажав локоть. Несколько секунд дышал сквозь зубы.

— Вот и нечего, — сказал валун.

— Я понял. Не сверху.

Он присел, подсунул лезвие почти плашмя и попробовал срезать край. Мёрзлая земля отошла тонким пластом. Следующий вышел толще.

Котори сменил хват. Теперь получалось. Он работал вдоль основания: подрезал, вытягивал грязь, вычерпывал воду. Когда полоска на рукаве сползла, остановился и перетянул её зубами. Лезвием в камень не бил. Даже торопясь, успевал увести его в сторону.

— Прекрати, — сказал валун.

— Я уже почти.

— Криво. Ещё кривее.

Котори замер.

По боку камня шла тонкая струйка. Где-то под землёй негромко хрустнуло. Он убрал лопату.

— Вы двигаетесь?

— Лежу.

Сверху съехала снежная корка. Котори вскинул плечо, но поздно: тяжёлый ком ударил за ворот. Холодная вода потекла по спине.

— Да чтоб вас!

Он отскочил, затряс курткой. Снег вывалился на землю, оставив мокрую полосу до пояса. Валун не ответил. Котори выпрямился, всё ещё дёргая ворот.

— Я не нарочно вас подкопал. Только у края.

Тишина. Он обошёл камень, вглядываясь в серый бок. Обычно достаточно было подождать: валун сам находил, на что пожаловаться.

— Скажите что-нибудь.

Ветер прошёл по бурьяну.

— Хоть про дождь.

Валун молчал. Котори вернулся к ямке. Между землёй и камнем открылась щель — ладонь пройдёт. Он примерился черенком, попробовал подпереть край. Дерево погрузилось в жидкую грязь. Ничего оно не держало.

Котори вытащил лопату. Посмотрел на пустырь, на маленькие камни в ряд. Приволочь один, подсунуть — но щель была узкая, и под ней всё расползалось.

— …моги.

Совсем рядом.

— Сейчас, — сказал он. — Только держись.

Лёг на живот, упёрся свободной рукой в землю. Медленно просунул другую под край. Грязь забилась под ногти. Пальцы коснулись чего-то плоского.

Котори подцепил находку снизу и потянул. Край рассыпался.

— Нет, нет…

Он перехватил ближе к середине, стараясь не сжимать. Над рукой тяжело переступило.

Котори рванул локоть к себе и откатился. Валун осел. Из щели выплеснуло воду. Осел совсем немного — на палец. Но это его пальцы только что были там.

Он сел, прижав добычу к груди. Сердито вытер нос плечом. Руки тряслись.

— Вы же могли придавить мою руку!

Валун молчал.

На ладони лежал кусок ржавого железа, длиной от запястья до кончиков пальцев. Рыжий, рыхлый по краям. Одна кромка тоньше другой.

Котори взял его обеими руками, как брал дощечки с просьбами. Меч. Он знал это сразу. Ни рукояти, ни гарды, почти ничего от клинка — но меч.

В ямке у самого края блестело ещё что-то рыжее. Котори подтянул лопатой два обломка с ноготь. Остальное было ржавчиной. Он попробовал собрать её щепотью; она стекла между пальцами вместе с водой.

Больше ничего. Котори поднёс находку к глазам. Через ладони прошло что-то холодное.

Не злость, как у старика перед автоматом. Здесь не было желания ударить. Здесь долго лежали в темноте, слушали, как наверху ходят, и ждали. Сначала кого-то. Потом любого.

Котори перестал дрожать. Плечи выпрямились сами, подбородок приподнялся — будто он уже держал целый меч и знал, как с ним стоять. Он посмотрел вниз. Мокрая куртка. Ржавчина на маленьких ладонях.

— …темно, — сказал обломок.

Котори наклонил голову, освещая его.

— Вот. Так лучше?

— Да.

Он подождал.

— Не в землю.

— Не положу. Я тебя для этого и вытащил.

Обломок больше ничего не сказал.

Котори посидел ещё немного. Потом устроил железо на сухом клочке травы, так, чтобы видеть, и взялся за лопату.

Ямку нужно было засыпать. Земля ложилась плохо: комья торчали, вода не уходила. Котори подгребал её с боков, приминал лезвием. С первого раза ровно не получилось. Со второго тоже.

— Криво, — сказал валун.

Котори резко поднял голову. Голос стал ниже. Или дальше.

— Я ещё не закончил.

Он подгрёб последний ком, пригладил. Подождал.

— Дождь будет.

Котори выдохнул. Посмотрел на небо.

— Тогда утрамбует.

Валун не возразил.

Котори поднял обломок и поклонился — не так низко, как обычно. У сетки обернулся. Камень лежал на прежнем месте. Издали совсем не было видно, что что-то изменилось.

В маленьком парке за путями был туалет. Котори донёс находку туда, положил лопату у двери и вошёл. Лампа горела даже днём. Пахло хлоркой и мокрым полом.

Он подставил свободную руку под кран. Воды не было. Поднёс ближе. Отвёл. Провёл ладонью сбоку, как научился проходить мимо дверей. Кран не отвечал.

— Ну давай. Сейчас не до тебя.

Он попробовал у соседней раковины. Тот же результат. Котори посмотрел на обломок.

— С фотографией было похоже. Только там я хотя бы на снимке остался.

Дверь открылась. Вошёл мужчина в спортивной одежде, красный от бега. Сунул руки под кран — вода пошла сразу.

— Подождите, пожалуйста, — быстро сказал Котори. — Мой не включается. Можете подержать?

Мужчина взглянул на грязные рукава, на железо в ладони.

— Выкопал?

— Еле достал. Теперь грязь смыть надо.

Тот протянул руку под соседний кран. Вода зашумела. Котори подставил обломок. Коричневые ручейки потекли к сливу.

— Руки тоже помой, — сказал мужчина.

— Помою. Спасибо. Можно ещё чуть-чуть?

Мужчина остался, придерживая ладонь перед датчиком. Котори нажал на мыло. Розовая капля легла на железо. Он осторожно растёр её большим пальцем, и пена стала бурой. С кромки отошла чешуйка. Ещё одна.

— Хватит, — тонко звякнул обломок.

Котори остановился.

— Тут ещё…

— Это уже я.

Он посмотрел на пену. На рыжие чешуйки у слива. Большой палец застыл над железом.

— Прости. Я думал, грязь.

— Что? — спросил мужчина.

— Ничего. Всё уже.

Котори подставил под струю ладонь, набрал немного воды и дал ей стечь по обломку. Больше не тёр. Вымыл свободную руку, осторожно переложил находку, вымыл вторую.

— Теперь спасибо.

Мужчина усмехнулся, убрал ладонь. Струя оборвалась.

— Иди переоденься. Мокрый весь.

Котори кивнул. Сушилка на стене включилась сама. Он сунул под неё руки, но от напора воздуха по железу пробежала мелкая дрожь. Котори сразу отвернулся и спрятал обломок в ладонях.

— Лучше так.

Промокнул его изнанкой куртки, где ещё было сухо. Потом развязал полоску на левом рукаве. Разбухший узел пришлось долго разбирать ногтями.

Обломок лёг вдоль предплечья. Котори обернул его тканью, проверил, не давит ли кромка, и закрепил полоской. Сначала затянул слишком сильно. Ослабил.

— Так донесу. Недалеко уже.

Пошевелил пальцами. Согнул руку. Ничего не съезжало. В зеркале стоял мальчик в синей куртке. Один рукав толще другого, на щеке грязная полоса. Котори стёр её мокрым пальцем. Другая осталась у самого уха, но он уже забирал лопату.

Лопату он вымыл у наружного крана в парке. Там была ручка, и никого просить о помощи не пришлось. Вытер лезвие пучком сухой травы, проверил зазубрину: вроде не стала больше.

У игрового центра уже горела вывеска. Хаяси встретил его у двери.

— Нашёл свой клад?

— Нашёл. Только половину вам не принесу.

— Это почему же?

Котори осторожно прижал левую руку к боку.

— Там целого-то почти ничего. Делить дальше некуда.

Хаяси посмотрел на рукав. Потом взял лопату и повернул к свету.

— Чище, чем была.

— У зазубрины чуть земля осталась. Не смог выковырять.

— Сойдёт. Ты-то где так весь извалялся?

Котори оглядел колени.

— Где-то смог. Под камень только рука пролезла.

— Ну ты поаккуратнее со своими раскопками.

— Уже закончил.

Хаяси помолчал. Котори тоже. За стеклом застучали барабаны — знакомый кусок, на котором он всё время сбивался.

Он повернул голову, прислушался и снова посмотрел на Хаяси.

— Пойду. Спасибо за лопату.

— Иди, Котори. Домой иди.

Котори кивнул. Хаяси наконец запомнил его имя, но радоваться сейчас почему-то не хотелось.

У автомата на углу Котори замедлил шаг. Горячую банку можно было бы прижать к рукаву. Потом вспомнил, как под водой осыпалась ржавчина, и прошёл мимо. На мосту перил не тронул.

Тропа была чёрная и мокрая. Котори светил себе под ноги. У последнего дома залаяла собака. Он по привычке остановился, пропуская Гин себе за ноги, и только тогда вспомнил, что идёт один.

Посмотрел вниз, на пустое место у ног. Пошёл дальше.

Гин ждала на нижней ступеньке.

— Где ты ходишь? Тофу где?

Котори остановился. Пакет. На обломке бетона. Так и стоит.

— Купил и оставил, — сказал он. — На пустыре.

Гин поднялась.

— Ты издеваешься?

— Нет. Там пришлось копать. Я про него совсем забыл.

Он поднялся на крыльцо, сел и начал распутывать полоску на рукаве. Пальцы неловко цепляли мокрый узел.

— У тебя лапы дрожат, — сказала Гин.

— Замёрз.

— Ты не так пахнешь.

Полоска поддалась. Котори развернул рукав.

Гин отпрянула ещё до того, как железо легло между ними. Шерсть по хребту встала, оба хвоста вытянулись вдоль земли.

— Убери.

Котори замер с развёрнутой тканью в руках.

— Гин, что такое?

— Убери, сказала.

Она спустилась задом, не отрывая глаз от его ладоней. Остановилась у стража без лапы.

Котори завернул обломок обратно.

— Всё. Закрыл.

Гин не приблизилась.

— Под тем камнем?

— Да. Ты знала, что он там?

— Я говорила, там странно пахнет.

— Ты всё время так говоришь. У игрового центра тоже пахло.

Лиса обнажила зубы. Не на него — на свёрток.

Котори понизил голос.

— Гин. Он просил помочь.

— Слышала.

— Нет, там. Под землёй. Еле говорил.

Она посмотрела за ворота, словно ждала, что с тропы поднимется кто-то ещё.

— А камень?

— Осел. Когда я вытащил руку. Совсем немного.

Гин резко повернула ухо.

— После этого говорил?

— Да. Про дождь.

Он чуть помедлил.

— Только голос стал другой.

Лиса молчала. Котори подождал, потом поднялся со свёртком.

— Я отнесу его в зал. Ты здесь можешь остаться.

— Я и без тебя могу.

— Знаю. Я про то, что далеко не понесу.

Она следила за ним, пока он не вошёл.

На алтаре оставалось светлое пятно. Пустое, чистое, размером с сидящего человека.

Котори поднёс к нему свёрток и остановился.

— Здесь нельзя. Занято.

Рыжая щепка в ткани не ответила.

Он оглядел зал. На ступеньке у термоса Гин не даст оставить. В сундуке сухо, но темно. Обломок просил не в землю; Котори представил, как закроет над ним тяжёлую крышку, и даже пробовать не стал.

Под росписью было светлее. Он свернул ткань потолще и устроил железо на узком выступе у стены. Убрал ладони.

Свёрток покатился. Котори подхватил его у самого пола.

— Нет. Это плохое место.

На стене воин держал меч, изогнутый дугой. Котори посмотрел на него, потом на прямой обломок в руках.

— Тебе бы подставку. Чтобы не съезжал.

Обломок молчал. Только холод пробирался через ткань всё глубже.

Можно было поискать доску за залом. Там лежали доски со строительных лесов. Котори подошёл к двери, но на пороге остановился. Снаружи было темно; пока он станет перебирать доски, смотреть придётся туда.

Он взглянул на свёрток.

— Завтра, — решил он. — Сейчас побудешь со мной.

На верхней ступеньке четвёртый ряд черт дошёл до середины. Котори достал гвоздь и завис над свободным местом.

Гин наблюдала от стража.

— Его тоже считать будешь?

— Не знаю. Он сам не входил.

Он повернул гвоздь остриём к себе и убрал.

— Потом разберёмся.

Сел на своё место, спиной к алтарю, лицом к двери. Развернул ткань на колене. Положил обломок и наклонил голову так, чтобы свет падал на него.

Гин поднялась на одну ступеньку. Потом на другую. На третьей остановилась.

— Дальше не пойду.

— Оттуда тебя тоже слышно.

Она легла, вытянув шею.

Котори держал ладонь рядом с железом. Потом осторожно накрыл его пальцами — без нажима, помня рыжие чешуйки у слива.

— И долго ты так собрался сидеть? — спросила Гин.

— До утра. Завтра что-нибудь устрою у стены.

— А спать?

Котори помедлил.

— Он темноты не хочет.

Гин посмотрела на два огонька у него под чёлкой. Уложила морду на лапы, но глаз не закрыла.

Под ладонью было холодно. Котори пошевелил затёкшими пальцами и снова устроил их вокруг обломка.

— Здесь я, — сказал он. — Никуда не ушёл.

— Ты, аякаши Котори, не представляешь, как тебе повезло. Сам ты есть существо сущеглупое. И если бы не твой сенсей, то есть я, великолепная Гин, что бы ты делал?

Гин сидела на четвёртой ступеньке, обернув хвосты вокруг лап. Смотрела снизу вверх, но получалось у неё сверху.

Котори почесал щёку.

— Искал бы дальше.

— Вот. А я уже нашла.

Он хотел ответить, но посмотрел на серые подушечки её лап и промолчал.

Во дворе пахло нагретой сосной. За его спиной, на доске у стены, лежал свёрток. Гин старалась в ту сторону не смотреть.

Это было в мае, через два месяца после событий на пустыре.

Снег за колоколом наконец сошёл. Розовое дерево Котори успел посмотреть через школьную сетку, пока цветы не облетели. В апреле вернулись мотыльки: первый сел на плечо, и он долго сидел не шевелясь, косясь на него одним глазом. Хаяси звал по имени без напоминаний. Парча с золотыми птицами снова лежала на алтаре. Такаяма принёс её в апреле, аккуратно сложенную в большой пакет. Долго кланялся, потом спросил, не нужно ли чего-нибудь храму.

— В следующий раз до темноты приходите, — сказал Котори.

Такаяма тронул волосы над ухом и пообещал. Гин за его спиной неслышно открыла пасть. Котори погрозил ей пальцем. Меч больше не заговорил ни разу.

Подставку Котори сделал на следующий день после той ночи. Положил доску от лесов на два камня. Один оказался выше; пришлось искать другой, потом подкладывать щепку. Когда доска наконец перестала качаться, выяснилось, что свёрток всё равно может с неё скатиться.

Котори принёс гвоздь и процарапал неглубокую канавку. На неё ушло три вечера. В последний он так устал от скрежета, что ещё до завершения работы сказал:

— Всё. Пробуем.

Свёрток лёг и остался на месте. Доцарапывать ямку до конца никаких моральных сил уже не было. У края Котори провёл короткую черту. Посмотрел на ряды у порога.

— Ты сам не входил. Но ты здесь.

Так и оставил — отдельно, на доске.

В канавке помещались обломок, два маленьких кусочка и сложенная бумажка. В неё он собирал всё, что отпадало с кромки. Раз это тоже всё меч.

Каждый вечер Котори садился рядом. Рассказывал про город, новую метлу Хаяси, перчатки на столбиках. Однажды принёс фотографию.

— Вот Нанами, вот — Рико. Это я, только рожки нарисованные. Настоящих у меня нет.

Подержал полоску перед свёртком, потом повернул другой стороной.

— Может, отсюда тебе лучше видно?

Ответа не было. Он убирал снимок и клал ладонь на ткань.

В марте холод приходил сразу. В апреле его нужно было ждать. Теперь иногда Котори уже не мог понять, чувствует он холод меча или просто замёрз сам.

Он переносил свёрток на другое колено, менял руку и пробовал ещё.

Мотылёк садился на ткань.

— На меня, — говорил Котори, подставляя палец. — На него нельзя.

Мотылёк перебирался, выжидал и летел обратно.

Гвозди он попробовал первыми. Железо к железу: может, обломку чего-то не хватает? Положил оба рядом, потом придвинул один ближе. Гвоздь скатился и звякнул.

Котори вскинул голову. Подождал. Потрогал обломок — ничего. Ещё раз легонько сдвинул гвоздь. Тот звякнул точно так же. Котори прикусил губу и убрал его подальше.

Пробовал прикладывать шляпкой, остриём, класть поперёк ткани. Наутро забрал оба в карман. Потом решил согреть.

У людей бельё на солнце высыхало, руки после холода отходили. Он вынес доску на крыльцо и сел рядом. Через некоторое время ткань стала тёплой. Котори осторожно развернул край.

На изнанке лежала рыжая пыль. Больше, чем вчера. Больше, чем за неделю.

Он сразу подхватил доску и унёс в зал. Торопливо поставил на камни. Щепка выскочила, доска качнулась; Котори подхватил её коленом и опустил на пол.

Пыль собирал долго, подталкивая краем бумажки. Дышать старался в сторону.

— Всё. Больше не будем.

После этого оставались способы, от которых хотя бы ничего не отваливалось.

Подержать у колокола, когда внизу звонят: вдруг отзовётся вместе с ним? Колокол гудел, в ладонях всё дрожало. Обломок молчал.

Вынести под полную луну. Гин как-то сказала, что в полнолуние доливается всё, что вытекло. Котори уточнять тогда не стал, а теперь запомнившиеся слова показались полезнее прочего.

Он просидел во дворе почти всю ночь, следя, чтобы свёрток не уходил в тень. Сначала зажмурился — пусть светит одна луна, — но тут же открыл глаза. После просьбы «темно» оставлять обломок так не хотелось.

К рассвету устала шея. Ни звука.

— Я про канаву говорила, — сообщила утром Гин.

— Про всё, что вытекло.

— Ну, из канавы.

— Так и говори: из канавы.

Она посмотрела на его красноватые веки и на этот раз не ответила.

Наконец Котори подошёл к алтарю.

Светлое пятно оставалось пустым. Он сам сказал «занято». Помнил.

Но в тот вечер ладонь не остыла совсем.

Котори отогнул край парчи и подержал свёрток над лаком.

— Только на минуту. Вы подвинетесь.

Положил. Свёрток покатился.

Он поймал его у края, провёл ладонью по алтарю: ровный. Проверил ткань, подвернул угол и положил ещё раз.

Покатился в другую сторону.

Котори подхватил его обеими руками и прижал к груди.

— Я понял. Не надо больше.

Подождал, не прозвучит ли хоть что-нибудь.

— Простите.

Пятно осталось чистым.

В чужие храмы он пошёл сам. Гин сказал только, что вернётся позже.

У первых ворот сидели две каменные собаки: одна с открытой пастью, другая с закрытой. Котори поклонился, придерживая свёрток под рукавом.

— Не сюда, — сказала та, что с закрытой.

Он остановился на краю гравия.

— Мне бы узнать, кто может помочь. Я не оставлю его у вас.

— С этим не сюда.

Вторая молчала, но внутри у неё отчётливо скрежетнуло.

Люди шли между ними, разговаривали. Ребёнок протащил палку по каменной лапе. Собака на него не посмотрела.

— А куда тогда? — спросил Котори.

— Не сюда.

Он отступил с гравия. Постоял, сжав свободную руку, и поклонился уже оттуда.

Во втором храме двор мёл служитель. Котори дождался, пока тот поднимет голову, поздоровался и приоткрыл ткань.

— Можно спросить? Он старый. Я думал, у вас знают, что с такими делать.

Служитель взглянул на ржавчину.

— Унеси эту железку, мальчик. Здесь не свалка.

— Это меч. От него осталось…

— Тем более. Не таскай здесь такое.

Он снова принялся мести, гоня сор от ворот в глубину двора.

Котори завернул обломок. Подождал ещё несколько взмахов.

— Вы мусор обратно сметаете.

Служитель не обернулся.

— К выходу надо, — сказал Котори уже тише и ушёл.

У третьих ворот он даже не стал развязывать рукав. Всё приготовленное — как представиться, что показать, как объяснить — вдруг показалось глупым.

Он сел на низкий камень за оградой.

— Давай домой. Там хоть никто не гонит.

На следующий день рукав заметил Хаяси.

— Всё носишь?

— Иногда. Не хочу его одного оставлять.

Хаяси кивнул на бурую полосу.

— От ржавчины у нас в подсобке средство есть. Принести?

— Нет!

У соседнего автомата обернулись. Котори отступил на шаг, прикрывая левую руку правой.

— Снимать нельзя. Это он.

Хаяси замер.

— Кто?

— Меч. Там уже почти всё — ржавчина.

— Ладно. Не принесу.

Котори медленно убрал ладонь с рукава.

— Извините. Я уже один раз чуть не отмыл.

Хаяси посмотрел на него внимательнее, но расспрашивать не стал.

— На барабан пойдёшь?

— Посижу сначала.

Котори сел у стены. Дождался, пока освободится автомат, но вставать не захотелось.

Гин к обломку не приближалась.

Если Котори выносил его, отступала ниже. Когда свёрток лежал в зале, поднималась на четвёртую ступеньку — на одну выше, чем в марте.

Ложилась мордой к воротам. Оставалась до поздней ночи.

Когда Котори выходил, нюхала его руки.

— Всё так же?

— Сегодня слабее.

Она отворачивалась. На следующий вечер спрашивала снова.

О чужих храмах он рассказал сам.

— Собаки даже слушать не стали. Всё талдычили «не сюда».

— Каменные?

— Да. Ты знала, что так будет?

— С таким по чужим воротам не ходят.

— А по своим я уже всё обошёл.

Гин помолчала.

— Знаю.

Однажды он вернулся поздно и застал её спящей на четвёртой ступеньке. В зале всё было на месте.

— Ты его сторожила?

— Я спала.

— У нас?

— Здесь тепло.

Котори посмотрел на поджатые лапы и оставил её в покое.

После ночи, когда холод так и не пришёл, он вышел к ней без метлы. Сел.

Гин подняла голову.

— Я больше не знаю, что пробовать, — сказал он. — Гин, помоги. Хоть скажи, у кого спросить.

Она смотрела на него. Потом коротко фыркнула: фыр-фыр. Встала, мотнула хвостами и побежала к воротам.

— Ты куда?

Второй хвост мелькнул за поворотом.

— Ну скажи хоть!

С тропы не ответили.

Котори ещё постоял на крыльце. Потом повернулся к залу.

— По делу, — сообщил обломку.

Вечером она не вернулась.

На второй день он заглянул к святилищу, прошёл до последнего дома, постоял у знакомого забора. Собака залаяла — на него. Больше никого не было.

В магазине у кассы спорили Нанами и Рико.

— Сенсей задал так, будто выходные специально для этого придумали, — говорила Рико.

Котори поставил тофу на стойку.

— Ваш учитель?

— Ну да. Сенсей.

— Так любого учителя называют?

— В школе — да, — сказала Нанами. — Не только в школе, вообще-то.

— Того, кто учит, — подхватила Рико. — И ругается.

— Сегодня он в основном ругался.

Котори усмехнулся.

— Такую я знаю.

Нанами посмотрела на пакет.

— Знакомая ждёт?

— Ушла вчера. Обычно к вечеру приходит, а тут даже не сказала куда.

— Вернётся, — сказала Рико уверенно.

Котори кивнул, но улыбка уже пропала.

У двери Нанами догнала его.

— Мы тут в это время почти всегда. Если что, заходи.

Он посмотрел на неё.

— Завтра тоже будете?

— Будем.

— Тогда зайду.

Тофу он положил у каменных лис.

— Подержите до вечера. Она с тропы учует.

Той, что без головы, тоже поклонился.

Потом ходил из зала к воротам и обратно. Сядет, положит ладонь на свёрток — и снова вслушивается в тропу. Один раз достал гвоздь для черты. Постоял с ним в руке и убрал.

Ночью внизу залаяла собака. Котори выбежал за ворота.

По тропе никто не поднимался.

Вернувшись, он коснулся четвёртой ступеньки. Холодная. Конечно, холодная.

— Она вернётся, — сказал он мечу. — Просто далеко ушла.

Утром тофу ещё лежало между лисами. Котори убрал пакет в тень.

Днём сходил к валуну. Пустырь зарос по пояс. Пришлось пригибать стебли, чтобы найти дыру в сетке. Котори пролез, стряхнул с воротника семена.

— Здравствуйте.

— Опять ты.

Голос стал ещё ниже, чем прежде. Котори сел на свой бетон.

— Он молчит. Я пробовал и так, и этак. Вы хоть знаете, кто он?

— Дождь будет.

— Слышал. А про него можете что-нибудь сказать?

— Скоро.

Котори сжал пальцами край бетона.

— Я вас про меч спрашиваю.

Валун помолчал.

— Дождь. На месяц. С вашей стороны.

Котори поднял голову. Небо было чистое.

— Ладно. А Гин здесь не проходила?

— Мокро будет.

Он посидел ещё немного. Потом встал и поклонился.

Обратно шёл мимо мастерской у путей. За воротами сыпались искры; человек в тёмной маске с окошком работал над железной трубой.

Котори остановился. Человек поднял маску.

— Тебе чего?

— Спросить. Вы железо чините?

— А что у тебя?

Котори чуть приподнял левую руку, потом опустил.

— Старое. Крошится.

— Принеси, гляну. Только сейчас отойди, на сварку не смотри.

Котори отошёл за столб ворот. Дождался, пока снова стихнет треск, но возвращаться не стал. Обломок не выдержал даже мыла. Здесь железо светилось от жара.

На гору он поднялся с новым пакетом тофу. Вчерашний забрал из святилища, новый положил на его место.

Гин пришла на третий вечер.

У ворот затрещал куст. Котори вскочил так резко, что едва не задел доску. Подхватил её край, отпустил и выбежал на крыльцо.

Гин стояла в полосе света.

— Ну что ты там… — начал он и остановился.

От неё пахло гарью и железом. Подушечки лап были серые. Во втором хвосте торчал репей.

— Где ты была?

— Ходила.

— Три дня?

— Два. Сегодня вернулась.

Котори выдохнул сквозь нос, спустился и присел перед ней.

— Ты целая?

— Посчитай.

Он оглядел лапы. Гин одну убрала под себя.

— И гарью пахнешь.

— Дорога такая.

— Вся?

— Местами.

Она села и принялась выкусывать репей. Тот не поддавался.

Котори протянул руку.

— Дай я.

— Лапы убери.

Он убрал, но остался рядом.

Гин потянула колючку зубами, сморщила нос и бросила это занятие.

— Это второй. Он вечно что-нибудь цепляет.

— Первый, значит, умнее.

— Оба умнее тебя. Сядь нормально, мне говорить надо.

Котори сел на ступеньку. Ладони положил на колени, потом сцепил: не сиделось.

— Я узнала, где меч можно починить, — сказала Гин.

Он подался вперёд.

— Можно?

— Конечно, можно. Это же не сказка, где полежал — и как новый. Мечи чинят кузнецы.

— У путей есть мастерская. Я сегодня спрашивал.

— Этот-то? — Гин кивнула на зал. — Он и одного удара не выдержит. Как бы там ни умели машины чинить.

Котори посмотрел на свои пальцы.

— Я и не отдал.

— Вот и хорошо. Для такого нужен другой кузнец. Божественный, например.

— Где его найти?

— Нигде. Туда не пойдём. Прибьют тебя вместе с мечом.

— За что?

— Спросишь — узнаешь. Только мне потом кого забирать?

Котори поднял глаза. Усы у неё не дрожали.

— Тогда зачем говоришь про него?

— Чтобы сам не пошёл, раз такой деятельный. Есть и наши.

Гин помедлила.

— Иппон-датара. Слышал?

— Нет. Он кузнец?

— Этот — кузнец. Живёт в горе. Одноглазый, здоровенный. И нога одна, так что на входе не пялься.

Котори нахмурился.

— В горе — под землёй?

— Под.

— Он просил не в землю.

Гин посмотрела на него, затем на дверь.

— Под землю — не в землю. Там пол есть.

Котори потёр колено ладонью.

— И свет?

— Кузня там. Огонь. Глаза опять же твои волшебные.

— Тогда можно спросить.

Он снова повернулся к Гин.

— Ты у него была?

— Я узнала, где он.

— От кого?

— От тех, кто знает.

Котори посмотрел на серые лапы. Гин подтянула второй хвост, пряча репей.

— Далеко?

— Дальше, чем ты ходил.

— За день дойдём?

— Посмотрим, как пойдёшь.

— А что он возьмёт?

— За работу? Что-нибудь возьмёт.

— У меня деньги есть. Я в сундуке складывал.

— Возьмёшь. Только не думай, что ему твои бумажки обязательно нужны.

Котори встал, прошёл две ступеньки вверх и вернулся.

— Отведёшь?

Гин уложила морду на лапы.

— Отведу. Если будешь звать меня шишё.

— Это ещё кто?

— Мастер. Ты — ученик, я — шишё. Живёшь при мастере, носишь за ним всякое, кланяешься почтительно, ешь после него, в общем — делаешь всё, что скажет!

— После тебя ничего не остаётся.

Гин приоткрыла глаз.

— Не в еде дело.

— А носить что? Тофу я и так ношу.

— Что скажу, то и будешь.

Котори присел на корточки, чтобы видеть её лицо.

— Нет. Так не годится.

— Что тебе опять не годится?

— Всё, что скажешь. Ты завтра ещё что-нибудь придумаешь.

Гин дёрнула ухом.

— Ученики не торгуются.

— А я пока не ученик.

Она подняла голову. Котори помолчал, глядя на дверь за её спиной.

— И при тебе жить я не могу. Мне здесь надо. Если я при тебе, кто здесь?

— А я, по-твоему, где?

Он перевёл взгляд на четвёртую ступеньку.

Гин села.

— Я не живу. Я захожу.

— Вот. А уйдёшь опять на два дня — мне за тобой бежать?

— Не надо за мной бегать.

— Договорились.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом отвернулась и вылизала лапу.

— Ладно. Тогда сенсей.

Котори улыбнулся.

— Кто учит и ругается?

— Ругаться я и без тебя умею.

— Тогда за «учит». Расскажешь, как к нему идти и что у него делать.

— Если будешь слушать.

— Буду. Спрашивать тоже буду.

— Уже спрашиваешь. — Гин опустила лапу. — Сенсей. Каждый раз. И не шёпотом.

Котори поклонился.

— Хорошо, сенсей. Тофу принести?

— Давно пора.

Он сходил к святилищу. Гин принюхалась к пакету, приняла его и принялась есть.

Котори сел рядом. Пока она возилась с обёрткой, осторожно распутал шерсть вокруг репья.

Гин замерла.

— Я только колючку уберу.

Она снова взялась за тофу. Хвост не убрала.

Репей вышел целиком. Котори повертел его и положил к сору.

— В следующий раз скажи, что надолго, — попросил он.

— Угу, — ответила Гин с полным ртом.

Потом доела, облизнулась и поднялась на четвёртую ступеньку. Уселась как следует, поправила хвосты и произнесла свою речь про великолепную Гин и сущеглупого аякаши.

Котори выслушал. До конца.

— А чинить он из чего будет? — спросил он, когда Гин закончила.

Она зевнула.

— Из железа. Из воздуха не куют.

— Там же ещё его кусочки. Я все собрал.

— Ты сам видел, сколько там осталось. Добавить надо.

Котори принёс доску. Гин отступила на две ступеньки, но не ушла.

Он остановился в дверях.

— Здесь поставлю?

Она кивнула.

Котори развернул ткань. Раскрыл бумажку с чешуйками.

— Вот. Это всё.

Мотылёк сел на край доски. Он подставил палец и пересадил его на рукав.

Гин вытянула шею.

— Мало.

— А какое железо надо?

— Старое. Хорошее. Чтобы было что взять, кроме веса.

Котори прислушался к карманам. Потом посмотрел во двор.

— Колокол не трогай, — сразу сказала Гин. — Он не железный. И он не твой.

— Я только посмотрел.

— Знаю, как ты смотришь.

Он провёл пальцем по канавке. Лопата — чужая. У мастерской железа много, но за него нужно спрашивать. А обломок сам был почти весь в бумажке.

— Это понесу тоже, — сказал Котори, складывая чешуйки. — Пусть кузнец посмотрит. Я больше сам решать не буду, что от него можно убрать.

Гин ничего не ответила. Повела носом в сторону его кармана.

— Гвозди.

Котори накрыл карман ладонью.

— Они с проклятиями.

— А он, по-твоему, с чем?

Он посмотрел на свёрток.

Гин поморщилась.

— Железо старое, кованое. Может подойти. Вот кузнец и скажет.

Котори достал оба гвоздя. Положил отдельно от ткани.

Чёрные, длинные, с тупыми шляпками. Когда-то от одного такого внутри теснилась чужая злость. Теперь — ничего. То ли ушла, то ли он перестал замечать.

— Пахнут, — сказала Гин.

— Чем?

— Теми, кто их забивал.

Котори убрал руку.

— И меч потом будет?

Она не ответила. Он подождал. Потом сдвинул гвозди ближе к краю.

— Спрошу и это.

— Только двух мало.

— Всего семь. Четыре на крыше, один согнутый в ящике. Я его к отслужившим положил.

— Если согнулся, не значит, что железо плохое, глупый аякаши!

— Уже понял.

Котори посмотрел на бумажку с ржавчиной. Потом снова на гвозди.

— На брезенте четыре, — повторил он. — Все вытащить — потечёт.

— Потечёт.

— Другими прибью.

— Купишь в магазине — для этого меча нужно особое железо, как раз из этих гвоздей, я думаю, — лису распирало от самодовольства и желания подтвердить новообретённый титул сенсея.

— Утром. А пока кирпичами прижму.

Гин повела ухом к соснам. На верхушках пошевелился ветер.

— Валун сказал, скоро дождь. На месяц, — добавил Котори.

— Валун другого не говорит.

— А если в этот раз прав?

Она посмотрела на него. Котори отвернулся к крыше.

Синее полотно лежало ровно. Он помнил, как осенью бил по гвоздям камнем, как один согнулся и как долго потом на ладони держалась вмятина. Помнил первую ночь без капель в ведре.

— Может, пяти хватит? Два на крыше оставить.

— На что хватит?

— На меч.

Гин посмотрела на обломок, потом на его ладони.

— Ты маленький, — сказала она, — и меч у тебя будет маленький. Тебе под стать. Не меч, а нож. Танто.

Котори опустился на ступеньку рядом с доской.

— Он же был мечом.

— Был. Ты сам так говорил.

Он приложил руку рядом с железом. От запястья до кончиков пальцев — почти вровень.

— А останется им?

— Ножом останется. Если получится.

— Я не про длину.

Гин закрыла рот. Посмотрела на ткань, на рыжую пыль, снова на Котори.

— Я не кузнец.

Он кивнул.

— Поэтому все семь?

— Лучше так, чем потом прийти и узнать, что одного не хватает.

Котори пересчитал на пальцах: два здесь, один в ящике, четыре наверху. Сжал руку. Потом наклонился к обломку.

— Ты слышал? Гин нашла кузнеца. Он может попробовать. Только прежним ты не станешь. Маленьким будешь.

Помолчал.

— Из тебя и из них, — добавил он, показывая на гвозди. — А что ещё понадобится, мы пока не знаем.

Гин неподвижно сидела внизу.

— Ты согласен?

Котори положил пальцы на край ткани. Ждал. Мотылёк перебрался с его рукава на костяшку.

— Если не хочешь, скажи. Хоть как. Я услышу.

Холод не приходил. Котори убрал ладонь, растёр её о колено и приложил снова. Тишина.

Он сидел так долго, что Гин легла.

Наконец сказал:

— Я тебя ещё спрошу. Завтра. И по дороге.

Поправил ткань, собрал бумажку с чешуйками и поставил доску обратно на камни.

Ночью Котори достал согнутый гвоздь.

Тот лежал между «лёгкими родами» и «успехом в учёбе». Котори ощупал изгиб и положил его к двум прямым.

Три.

Потом заглянул в сухое ведро и подвинул под старое пятно на потолке.

Камень нашёл под колоколом, там, где оставил осенью. С одного бока нарос мох. Котори счистил его пальцем и примерил плоский край к ладони.

Гин приподняла голову, когда он проходил мимо.

— Ночью полезешь?

— Мне видно.

— А я поспать собиралась.

Котори посмотрел на неё, потом на леса.

— Не буду долго.

— Ты всегда так говоришь.

Он начал подниматься. Сначала руки, затем колено. Камень пришлось переложить на перекладину выше. Куртка зацепилась за трубу; Котори освободил край и полез дальше.

Наверху пахло пылью и брезентом. Между соснами светился вокзал. У путей, где днём сыпались искры, теперь было темно.

Котори присел у ближнего угла. Провёл пальцами по шляпке.

Холодная. Обычное железо ночью.

Рядом на крыше лежал старый кирпич. Котори подтянул его, прижал край брезента, проверил ладонью. Держался.

Снизу донеслось:

— Не с того начинай. Он туго сидит.

Гин стояла во дворе, задрав морду.

Котори перегнулся через перекладину.

— Ты же спать собиралась.

— Кривой сначала. У дыры.

Он посмотрел на следующий угол. Тот гвоздь и правда вошёл косо; в сильный ветер край под ним приподнимался и шуршал.

Котори передвинул камень и осторожно перебрался к нему.

— Хорошо, сенсей.

На этот раз Гин ничего не сказала.

Термос Котори забрал утром.

Май подходил к концу. Термос стоял на верхней ступеньке с первой ночи — девять месяцев Котори обметал вокруг него, поправлял, если тот сдвигался, и больше не заглядывал внутрь.

Теперь открутил крышку.

Изнутри пахнуло старым кофе. Он отвернулся, подышал в сторону, понюхал снова. Всё так же.

— Ты его куда? — спросила Гин с четвёртой ступеньки.

— Мыть. Хозяин до сих пор не пришёл. Вернусь — поставлю обратно.

Гин посмотрела на пустое место рядом с чертами.

— Ты ему записку оставь.

Котори прикинул, сколько слов придётся написать.

— Ты напишешь?

— Мой почерк он не разберёт.

Она спрятала лапы под грудь.

Четыре гвоздя с крыши он вынул ночью. Теперь брезент держали три кирпича. До ухода нужно было прибить его заново.

В парке за путями был кран с ручкой. Котори набрал в термос воды, поболтал и вылил. Вода вышла бурая. Он промыл его ещё несколько раз; на пятой воде муть исчезла, но запах остался.

Он наполнил термос, завинтил крышку и сел на бордюр: пусть отмокнет. Потом вспомнил про крышку. Из неё пахло сильнее всего.

Пришлось мыть отдельно. После седьмой промывки запах кофе почти исчез. Он налил воды в последний раз, до самого горлышка, и понёс на гору, держа перед собой обеими руками.

— Это тебе, — сказал он Гин. — В дорогу.

Она понюхала крышку.

— Вода.

— Была бы с кофе, но я вымыл.

— Я из луж пью.

— По дороге луж может не быть. А эту я понесу.

Гин посмотрела на небо. Небо было чистое.

— А ты?

— Мне не надо.

Она открыла рот, закрыла и полезла обратно на ступеньку.

Купюры лежали в сундуке, под штанами настоятеля. Котори взял две, разгладил на колене и убрал в карман, где не было железа.

В магазине с вёдрами и верёвками ему отсчитали новые гвозди. Светлые, в бумажном пакетике. Продавец спросил, есть ли молоток.

— У меня камень есть. Я уже прибивал.

Тот посмотрел на его пальцы, потом достал из-под прилавка маленький молоток.

— С этим удобнее.

Котори повертел его в руке. Камень приходилось перехватывать после каждого удара; тут была ручка.

Котори взглянул на молоток, оценил количество купюр и вздохнул.

— И его тоже, пожалуйста.

Сдачи осталось меньше, чем он рассчитывал. Котори пересчитал её и убрал к камешку. Молоток взял с собой наверх, даже не завернув.

Гин понюхала пакет с гвоздями.

— Пустые.

— Брезенту всё равно.

К вечеру крыша была отремонтирована. Котори проверил каждый угол, убрал кирпичи подальше от края и спустился.

— Ну? — спросила Гин.

Он показал целые пальцы.

— С ручкой лучше.

Рюкзак Котори видел с марта. Он лежал под мостом, среди сухой травы, нанесённой весенней водой. Когда-то синий, теперь выцветший до серого; одна лямка перегрызена, молния забита песком. Котори тогда постоял над ним и оставил: вдруг придут хозяева.

Не пришли.

— Сегодня я под тобой, — сказал он мосту, спускаясь к воде.

— Стою.

— Вот и стой. Я быстро.

Рюкзак поддался не сразу: трава проросла сквозь дно. Котори высвободил его, вытряхнул песок, сухой лист и что-то, что когда-то было ластиком. В боковом кармане нашёлся огрызок карандаша. Его он оставил.

Котори долго двигал заевший бегунок, вытряхивая песок из молнии. Оборванную лямку связал полоской ткани — такой же, какими подвязывал рукава. Потом вымыл рюкзак под краном в парке и повесил сушиться на леса.

Наутро рюкзак высох. Котори проверил швы, зашил разошедшееся дно и стал укладывать вещи.

Сначала тряпки — на дно и по бокам. Термос поставил стоймя, у спинки, и обложил так, чтобы не болтался. Для еды оставил место сбоку.

Потом принёс доску. Гин сразу же отступила к стражу без лапы.

Обломок он завернул отдельно, в свою ткань, ту, что с пустыря. Два кусочка уложил рядом, каждый в складку. Бумажку с чешуйками сложил отдельно, не прижимая. Всё вместе устроил в неглубокой коробке из сундука, обложил тряпочками и поднёс к лицу.

— Так поедешь. Если тесно, скажи.

Подождал. Придерживая коробку, осторожно опустил её в рюкзак.

Гвозди — семь, пересчитал — лежали в отдельной тряпице. Котори взялся за узел, и внутри звякнуло. Он замер, хотя видел, что звякнуло именно там.

— Они и тогда так звякали, — сказал он. — А я думал, меч отзывается.

Развязал, переложил каждый гвоздь складкой и убрал свёрток подальше от коробки.

— Долго ты, — сказала Гин от ворот.

— Первый раз везу меч в рюкзаке. Будешь торопить — перепутаю и положу тебе на тофу.

Она фыркнула, но отошла от ворот и легла на ступеньку.

Карта нашлась на пустыре, среди остатков снесённых сараев. Она лежала в мутном пакете, придавленном кирпичом. Котори заметил её ещё в апреле, но тогда не стал трогать. Теперь спросил.

— Это ваше?

— Не моё, — сказал валун. — Гнилое.

— Я возьму.

— Дождь будет.

— Знаю. Мы до него уйдём.

Валун помолчал.

— Не уйдёте.

Вечером они разложили её в зале, под росписью, где светлее. Бумага рвалась на сгибах. Котори прижал два угла камнями, третий термосом, четвёртый коленом. Гин села напротив, у края карты.

Реку он нашёл по изгибу. Железнодорожные пути — по тому, как они шли вдоль реки, потом отходили. Ткнул пальцем в пустое место над склоном.

— Мы здесь.

— Здесь ничего нет.

— Нас не нарисовали. Я уже смотрел, у полицейского.

Гин вытянула шею над бумагой.

— Прочитай, что нам по дороге, — попросил Котори. — Только помедленне.

Он достал огрызок карандаша. Повторял за Гин названия и обводил то место, на которое она указывала лапой. На третьем остановил её:

— Подожди. Это мы уже прошли или ещё пойдём?

Гин вернула лапу к реке и повела вверх от города.

— Вдоль этой реки. До того места, где в неё входит вторая.

— Где?

— Выше. — Лапа поехала по бумаге. — Здесь.

Под лапой синяя жилка была одна.

— А вторая?

— Мельче. Её не нарисовали.

Котори провёл линию вдоль реки. Карандаш еле писал; пришлось нажимать.

— Потом?

— Потом налево, в гору. Там сосны кончаются, дальше голый склон. Сначала почуешь серу, потом железо.

— Далеко от реки идти?

— Нет.

— А примерно сколько?

Гин посмотрела на карту. В том месте были одни коричневые волны, без единой чёрточки.

— Сколько надо.

Котори повёл карандаш от реки влево, в волны. Остановился.

— Сенсей. Ты там не была.

Гин не отвела глаз от бумаги.

— Нет.

Котори замер с карандашом в руке. От нажима кончик проткнул бумагу.

— Тогда откуда знаешь дорогу?

— У старших спросила.

Она всё ещё смотрела на кончик карандаша.

— Они его знают. Сами с железом работают, давно уже.

Котори положил карандаш.

— Они сами куют? Тогда почему к ним нельзя?

Гин наконец подняла голову.

— Я от одного его запаха с ума схожу. Через две тряпки чую. — Гин покосилась на рюкзак и тут же отвернулась. — А они… Они тебя с ним вместе пришибут и не заметят. Меня и слушать сначала не хотели.

— А потом?

— Потом сказали, где.

Она подняла заднюю лапу и потёрла ухо. Долго, с нажимом, прижмурив глаз.

За такие вопросы её оттаскали за ухо, как лисёнка. Оно ещё болело. Об этой части переговоров сенсей рассказывать не собиралась.

— Болит? — спросил Котори.

— Чешется.

— Дай посмотрю. Вдруг опять колючка.

Гин убрала лапу.

— Нет там колючки. Свети на карту.

Он превёл глаза на карту. Потом дорисовал линию и поставил кружок там, куда она показывала.

— Вот до реки дойдём. Дальше вместе наверняка найдём.

Гин легла мордой на лапы.

— Без меня не найдёшь.

— Поэтому вместе, сенсей.

На следующий день Котори пошёл предупреждать всех кого знал, что уходит.

Колоколу сказал, приложив обе ладони:

— Я надолго. Внизу будут звонить — отзывайся без меня.

Потом поклонился стражу без лапы:

— Вы за главного. Метла у двери, только прислонять её больше не к кому.

Страж молчал. Котори сам устроил метлу так, чтобы не падала.

Хаяси стоял с новой метлой у входа.

— Я на несколько дней ухожу. Может, подольше получится.

— Далеко?

— Дня два пешком. Кузнеца нашли, попробует починить.

Хаяси посмотрел на рюкзак за его спиной, задержал взгляд на узле, которым была связана лямка.

— Один пойдёшь?

— С Гин. Она дорогу знает.

— Обратно придёшь — загляни.

— Загляну. Вы мой барабан пока никому насовсем не отдавайте.

— Он и тебе не насовсем.

— Вот и другим так говорите.

У магазина Котори дождался Нанами и Рико.

— Ухожу на несколько дней. Чтобы вы знали.

— Куда? — спросила Рико.

— К кузнецу.

Нанами посмотрела на его левый рукав, где уже ничего не было.

— Вернёшься — зайди.

— Зайду. Если получится, покажу.

— А если не получится, всё равно заходи, — сказала Нанами.

Он уже взялся за лямку. Отпустил.

— Ладно.

В магазине взял два тофу с жёлтой наклейкой и потянулся к мясу под плёнкой. Подержал в руках.

— А это до послезавтра без холода долежит?

— Испортится, — сказал продавец. — Возьми сушёное.

Показал, где лежат пакеты. Котори вернул мясо в холодильник и пошёл к другой полке.

У велосипедов Гин обнюхала покупку.

— Зачем столько?

— Ты сказала: дальше, чем я ходил.

— Я по дороге сама найду.

— Найдёшь — тогда это до дома останется.

— Я не домашняя.

— Я тоже. Тофу будешь?

Одно она съела ещё у магазина. Второе Котори оставил на утро, мясо убрал в рюкзак.

Черту за себя он не поставил. Постоял у ступеньки с новым гвоздём в руке и убрал.

Утром, перед самым выходом, Котори разложил на верхней ступеньке всё, что у него было: жетон от Хаяси, полученный за лёд, полоску из фотобудки, камешек, который хорошо лежал в ладони, и колпачок от бутылки. Рядом положил горсть мелочи и оставшиеся три купюры, сложенные вчетверо.

Он посмотрел на ряд. Потом на рюкзак.

Гин сказала, что кузнец что-нибудь возьмёт за работу. А что именно — не знала.

Котори собрал всё в чистую тряпку. Полоску подержал в пальцах дольше остального — рожки, птица — и положил тоже. Потом достал и переложил в боковой карман рюкзака, отдельно: чтобы не поцарапалась о мелочь.

Вдруг кузнецу что-нибудь из этого понравится. А если нет — можно отработать. Мести он умел.

Дощечку с попугаем на крючке тронул большим пальцем. Смола держала крепко. Проверять, насколько, не стал.

Гин ждала у ворот.

— Всё?

— Всё.

— Тогда пошли, пока внизу спят.

Через город они прошли ещё затемно.

Мост сказал «стою», Котори сказал «иду». Вокзал светился, как всегда; игровой центр был тёмный, и новая метла Хаяси стояла у двери прутьями вверх. Котори кивнул ей и не остановился.

Рюкзак бил по спине на каждом шаге. Он подтянул лямки, потом ещё. За вокзалом остановился и перевязал узел на связанной лямке: тот полз.

— Я тебя ждать не буду, — сказала Гин впереди.

— Тогда не стой посреди дороги. Мне завидно.

Она сошла в траву и уселась там.

За последними домами река стала уже и громче. Дорога шла вдоль неё, между полем и водой, и людей на ней было мало: женщина на велосипеде, старик с тяпкой, потом никого. Котори смотрел, как поле уходит назад, и один раз оглянулся. Города за спиной уже не было — только гора, а на ней он не разглядел ничего своего.

Гин то и дело сбегала в траву, исчезала и появлялась дальше по дороге с мокрыми лапами. Котори шёл своим шагом; догонять её он и не пытался.

Когда солнце встало над рекой, он снял рюкзак, сел на камень и достал оставшийся тофу.

— Не хочу, — сказала Гин.

— Лучше сейчас съешь. До вечера испортится.

Гин подошла. Ела с его ладони, отвернувшись, будто её здесь нет. Доела, облизнулась и обнюхала боковой карман.

— Там не еда.

— Знаю, что не еда.

Он положил ладонь на рюкзак, туда, где под тряпками лежал свёрток.

— Ты слышишь? Мы идём. Как я обещал. — Помолчал. — Ты согласен?

Через стенку коробки и ткань ничего не проходило. Котори расстегнул рюкзак, добрался пальцами до свёртка. Подержал. Всё так же.

— Я ещё потом спрошу, — сказал Котори и надел рюкзак.

К полудню пятки стало жечь. Котори пробовал ступать на внешний край, потом вернулся на всю стопу: так быстрее устали ноги. Лямки резали плечи. Он остановился, подложил под них сложенную тряпку и проверил, не сползает ли. Дорога поднималась, поле кончилось, вместо него по обе стороны встали сосны с тёмными прямыми стволами.

Здесь Котори ещё не ходил.

Он не сразу это понял. Просто перестал узнавать: ни решётки, ни автомата, ни камня, которому можно сказать «здравствуйте». Сосны молчали. Дорога тоже молчала. Только река говорила без остановки, но не ему.

На повороте стояла остановка — стеклянная будка со скамейкой. Внутри сидела старуха с сумкой. Котори поклонился. Она кивнула, подвинулась. Гин осталась снаружи, за столбом.

Автобус пришёл, открыл дверь.

— Садишься? — спросил водитель.

— Нет, спасибо. Я пешком. Просто ноги отдыхают.

Старуха, поднимаясь, тихонько засмеялась. Водитель дождался её, закрыл дверь. Автобус ушёл.

Гин выглянула из-за столба.

— Ноги отдохнули?

— Ещё нет. Спроси через минуту.

Она легла под скамейкой.

Котори посидел ещё немного и сам поднялся.

К вечеру дорога ушла в тень. На повороте Котори остановился.

По самой середине дороги навстречу двигалась длинная процессия. Шли медленно, беззвучно. Котори не пытался разглядеть, что они несут и куда: смотреть не полагалось. Он не помнил, откуда это знает, но ноги сами понесли его на обочину.

Он остановился в мокрой траве, снял рюкзак и поставил за спину. Поклонился и застыл, глядя на край дороги. Гин прижалась к его ногам. Оба хвоста легли на землю.

Первые прошли. Воздух от них не двинулся.

— Чьи это? — спросила Гин снизу, одними губами.

— Не наши.

Из-за поворота выехал маленький трактор. Человек в нём смотрел прямо перед собой. Он проехал сквозь шедших, не притормозив, — только на середине поднял воротник, будто из-за поворота дунуло.

Котори считал. На сорока сбился и стал просто ждать.

Когда прошёл последний, он досчитал ещё до трёх — так было положено — и только тогда выпрямился.

Гин отлепилась от его ног. Отряхнулась.

— Рано им, — сказала она.

— Им, наверное, не сказали.

Она посмотрела на него снизу и не стала спорить.

Дождь начался, когда стемнело. Сперва зашелестело в листьях, потом капли застучали по дороге. Котори почувствовал их на макушке и посмотрел вверх: сосны от дождя не укрывали.

Остановка нашлась за следующим поворотом — такая же будка со скамейкой, только стекло с одной стороны выбито. Он вошёл, поставил рюкзак на скамейку, чтобы не на пол, и сел с краю, лицом к дороге.

Гин отряхнулась в дверях, обдав его, и запрыгнула на скамейку рядом с рюкзаком.

— Валун не соврал, — сказала она.

— Он и в тот раз не соврал. Просто долго ждать пришлось.

Дождь стучал по крыше. По дороге стекала вода, и в ней ничего не отражалось: фонарей здесь не было.

Котори достал термос. Открутил, налил в крышку и поставил перед Гин.

Она посмотрела на крышку. На дождь за выбитым стеклом. Снова на крышку.

— Луж полно.

— Эта ближе.

Гин вылакала до дна и отвернулась. Крышку он завинтил обратно.

Потом достал пакет с мясом. Гин придержала его лапой, пока он отрывал край. Съела всё, что он выложил, и обнюхала пальцы.

— А ты? — спросила, облизывая нос.

— Пока не хочу.

— Ты и утром не хотел.

Котори посмотрел на оставшийся пакет.

— Если захочу — скажу. Ты только не доедай всё заранее.

Гин повернулась несколько раз, укладываясь между рюкзаком и стеной. Хвосты — оба — подобрала под себя.

— Я не сплю, — сказала она.

— Спи. Я посижу.

Он сидел, как сидел на смене: спиной к стене, лицом к дороге, руки на коленях. Только теперь рядом с рукой был рюкзак, и он иногда трогал его, не открывая.

— Дождь, — сказал он свёртку внутри. — Тебя не достанет. Я проверил, сверху сухо.

Тряпки молчали.

Гин спала. Во сне у неё дёрнулось ухо, то самое. Котори посмотрел на него и трогать не стал.

Утром дождь не кончился, но стал мельче.

Вторую реку они нашли к полудню. Она входила в первую сбоку, узкая, бурая от дождя, и на карте её действительно не было — Котори проверил, прикрыв бумагу от капель рукавом. Гин пошла вдоль неё, на карту больше не оглядываясь.

Теперь она шла по запаху.

Сосны кончились, как она и говорила. Потом кончилась тропа. Пошли камни — мокрые, с рыжими полосами, как кромка обломка. Котори лез, помогая себе руками; рюкзак тянул назад, и на одном месте он сел, чтобы не съехать, и подождал, пока перестанут дрожать колени.

— Далеко ещё, сенсей?

Гин стояла выше. Нос у неё был поднят, и она не ответила сразу.

— Уже пахнет.

Он принюхался. Дождь, камень, что-то кислое.

— Сера?

— Это ещё не оно.

К вечеру дождь кончился совсем. Они вышли на голое место под нависшей скалой. Гин замерла; Котори затормозил в шаге от её хвостов.

Между двумя камнями чернела щель. Человек прошёл бы в неё, пригнувшись. Из щели тянуло. Запах Котори узнал сразу.

Так пахло из ящика с амулетами, когда он впервые поднял крышку. Так пахли гвозди, пока в них ещё что-то было. Только гуще, старше, и к этому запаху примешивались уголь, железо и ещё одно, сладковатое, которое он не узнал и не хотел знавать.

Он стиснул зубы. Он ждал, что его захлестнёт чужим, как тогда, с гвоздём: появятся лицо, имя, станет тесно в груди. Но ничего такого не случилось. Только заныли зубы.

Гин стояла рядом. Шерсть на хребте у неё встала, оба хвоста дрожали, и лапы — Котори увидел — тоже. Она сделала шаг к щели. Ещё один. На третьем передняя лапа не пошла.

— Оставайся здесь, — сказал Котори.

— Ещё чего. Я тебя довела…

— Ты довела. Дальше я сам.

Она посмотрела на щель. Попробовала сделать ещё шаг. Лапы не слушались; она села, чтобы этого не было видно.

— Я здесь останусь, — сказала Гин. — Покараулю. Чтобы никто не помешал.

— Хорошо. Только отойди, где меньше пахнет. Я тебя найду.

Он снял рюкзак, достал оставшийся пакет с мясом и положил перед ней. Рядом поставил термос.

— Если меня долго не будет — ешь. Воду сейчас налью.

Гин смотрела на его руки и молчала.

Котори налил воду в крышку и надел рюкзак обратно. Гин подняла морду.

— На входе не пялься, — сказала она. — Я говорила.

— Помню, сенсей.

Он пригнулся и вошёл.

В проходе было темно. Котори опустил взгляд, освещая себе дорогу. Каменные стены, гладкие, словно их долго тёрли плечами, уходили вниз. Туда же вели ступени, каждая выше его колена. Котори садился на край, спускал ноги и съезжал, придерживаясь ладонями. После третьей остановился и подвязал рюкзак к поясу: коробка не должна была подпрыгивать за спиной.

Он считал ступени, но на двухстах сбился и начинать заново не стал. Чем ниже спускался, тем сильнее давило.

Сначала — на уши, как в игровом центре, только без звука. Потом — на лямки: рюкзак стал тяжелее, хотя в нём ничего не прибавилось. Потом — на глаза.

Он смотрел вниз. Свет доставал до третьей ступени. Потом — только до второй. Потом — до края той, на которой он стоял.

Котори остановился. Прижал ладони к глазам, отпустил. Света не прибавилось.

— Пока хоть что-то вижу, — сказал он. Протянул ногу, нащупал следующую ступень. — Тут должно быть уже недалеко.

Запах шёл навстречу и становился плотнее. Ящик с амулетами. Гвозди. Верёвка с плохими бумажками у ворот, когда её качает ветер. И горка серого посреди зала — то, что он вымел за порог в первую ночь.

Он думал, будет больно. Но больно не было. Давило снаружи — на уши, на плечи, на свет, — а внутри было тихо. Так тихо, как на смене, когда сидишь и чего-то ждёшь.

Он и сам был сделан из того же.

Котори поправил лямку и спустился ещё на одну ступень.

— Там огонь, — сказал он рюкзаку. — Она говорила. Ещё немного.

Сколько это длилось, он не знал. Ноги начинали дрожать; тогда он оставался на ступени, пока не отпускало. Один раз провалился в дремоту. Очнулся оттого, что подбородок стукнул о грудь, и долго сидел, вцепившись в край камня.

Потом ступени кончились.

Под ногами стало ровно и тепло. Впереди, далеко, было красное. И там дышали.

После долгого вдоха наступала тишина. Котори уже казалось, что дыхание оборвалось, когда из темноты доносился выдох — сиплый, с присвистом, как хлопающий на ветру брезент. Затем снова наступала тишина.

Он шёл на красное, глядя под ноги. Один раз открыл рот, чтобы поздороваться, но дождался конца длинного выдоха и передумал. Сначала нужно было подойти.

Под ногами был пол. Ровный, чёрный, в мелких блёстках. Дальше лежала рука.

Котори остановился.

Он смотрел на неё, потому что больше было некуда — она лежала прямо перед ним, ладонью вниз, и не помещалась в свет. Каждый палец был толщиной с бревно, что лежало у колокола. В глубокие трещины на коже въелась чернота. Ноготь на ближнем блестел, как уголь. Ничего не двигалось.

Котори выбрался из тени пальца и пошёл вдоль ладони. Дальше, туда, где должны были быть ноги, не смотрел.

За рукой, в яме, тлели угли: снизу красные, сверху затянутые серым пеплом. Никто их не ворошил. Рядом стояла наковальня, больше валуна на пустыре; к ней был прислонён молот.

Котори посмотрел на молот и подумал о горе, на которой стоял храм. Одного удара таким молотом хватило бы, чтобы её расколоть.

Потом снова опустил глаза.

Вторая рука лежала по ту сторону ямы. Между ними, выше, там, куда он не смотрел, дышали. И над дыханием, ещё выше, было что-то скрытое темнотой.

Он стоял.

Тепло от углей доходило до колен. Больше он ничего не слышал и не видел. Котори придержал рюкзак за дно. Под тряпками ничего не звякнуло.

Выше руки шевельнулись ноздри, каждая со сливную трубу. Кузнец втянул воздух.

Голос пришёл не снаружи. Он лёг Котори в голову, как кладут ладонь на затылок.

«Чую, чую тебя. Старый друг. Старый враг».

И из рюкзака — тонко, коротко:

Дзинь.

Котори не шевельнулся. Рука сама легла на лямку и сжала. Он забыл выдохнуть и вспомнил, только когда закололо в груди.

Кузнец говорил с мечом.

Сверху стало светло.

Не сразу. Сначала — на полу, перед ним: круг. Один, широкий, в него уместился бы весь двор с колоколом. Свет был не его: внутри круга лежали два его собственных, маленькие, как монеты.

Потом пошло по стенам.

Как в игровом центре, когда включают автоматы: ближние, потом дальше, потом в самом конце, и всё разом начинает гудеть. По камню побежали красные жилы. Угли в яме вспыхнули без ветра. Где-то далеко, в стенах, заворочалось тяжёлое — так, что дрогнул пол, — и не остановилось: гудело ровно, низко, как холодильники в магазине ночью.

Рука не двинулась. Дыхание не изменилось.

Но пещера была вся видна, до последнего угла.

«Зачем ты пришёл, маленький аякаши?»

Тот же голос. Теперь Котори понял, что спрашивают его.

Котори опустился на колени. Снял рюкзак — лямка зацепилась, он дёрнул — и расстегнул до конца.

— Здравствуйте. Я принёс меч. Он попросил помочь.

Достал коробку, открыл и достал оттуда сверток. Затем развернул ткань на чёрном полу. На ней лежал обломок — рыжий, маленький. Котори придвинул к нему два отколовшихся кусочка и раскрыл бумажку с чешуйками:

— Это тоже он. Что отпало.

Следом развернул тряпку с гвоздями.

— Гин… сенсей сказала, что железа мало, нужно добавить. Я вот эти принёс, семь штук. Старые, кованые, только с проклятиями. Посмотрите, пожалуйста, годятся они?

Потом развязал узел со своими вещами. Выложил жетон, камешек, колпачок и три купюры. Мелочь рассыпалась по полу; он собрал её в кучку. Последней достал из бокового кармана фотографию и положил лицом вверх.

— Вот чем могу заплатить. Если мало — я отработаю. Подметать умею, носить могу. Светить…

Котори посмотрел на залитый светом пол.

— Это вам, наверное, не нужно. А убирать могу каждый день.

Вдох. Ничего.

— Гин говорит, теперь только на нож хватит, — продолжил Котори тише. — Если гвозди добавить. Я его спрашивал, согласен ли он, но он мне не ответил.

Он посмотрел на обломок.

— Вам ответил. Мне — нет.

Помолчал.

— Ты согласен? — спросил он ещё раз.

Тишина. Только гудело в стенах.

Выдох. С присвистом.

Тогда двинулся палец.

Ближний палец, с блестящим ногтем, чуть приподнялся над полом и опустился возле жетона.

Котори посмотрел на жетон. Жёлтый кружок, лёгкий для своего размера. Один.

— Этот?

Палец не двинулся больше.

— Хорошо.

Он взял жетон двумя пальцами и положил отдельно, ближе к руке. Сдвинул ещё чуть-чуть, чтобы было понятно: это — туда.

«Через неделю».

— Через неделю, — повторил Котори. — Приду.

Он подождал, не будет ли ещё чего-нибудь. Голос молчал, и дыхание пошло по-прежнему: вдох, ничего, выдох.

— А ему где лежать? — спросил Котори. — Не в темноте. Он просил.

Ответа не было.

Тогда он сам взял ткань с обломком, кусочками и бумажкой, обошёл руку ещё раз. Выбрал место, куда доходил свет углей, а жар — уже нет, и положил всё на пол. Гвозди в тряпке — рядом. Проверил, не катится ли. Пол был ровный.

— Здесь светло, — сказал он свёртку. — И пол, как она говорила. Семь дней. Я вернусь, слышишь?

Поправил край ткани и убрал руку.

Остальное собрал обратно в тряпку. Купюры, мелочь, камешек, колпачок. Полоску — в боковой карман. Завязал, убрал, застегнул.

Жетон остался лежать у руки.

Котори встал, поклонился — низко, в пол, как кланялся стражу, — и, не поднимая глаз выше руки, сказал:

— Спасибо.

Сверху дышали.

Он пошёл к ступеням. У первой обернулся — только на угли: там лежало рыжее, и на нём красное.

Потом полез.

Наверх вышло быстрее. Или ему так показалось: он не считал.

Наверху серело. Гин сидела у скалы, в стороне от щели. Пакет перед ней был пустой, а рядом стояла крышка термоса.

Она вскочила.

Понюхала его — руки, куртку, рюкзак — и попятилась.

— Ты им пахнешь.

— Кем?

— Кузнецом.

Котори сел на камень. Ноги не держали; он это заметил только сейчас. Ладони были в чёрном. Он посмотрел на них и вытер о траву.

— Что взял? — спросила Гин.

— Жетон.

— Какой?

— Хаяси. За лёд.

— Один?

— Один.

Она подождала.

— А бумажки?

— Не взял. Я их обратно убрал, и фотографию тоже.

Гин повела ухом. Потом спросила, глядя не на него, а на щель:

— Он живой?

Котори посмотрел туда же.

— Дышит.

Она не спросила больше. Только шерсть на хребте, которая уже легла, поднялась снова, и она отошла от щели ещё на шаг.

— Велел через неделю забрать, — сказал Котори.

Помолчал, глядя на щель.

— Там меч отозвался. Сразу, как он заговорил.

Гин перевела взгляд на пустой рюкзак.

— Значит, не зря ходили.

— Не зря, — повторил Котори.

— Тогда пошли. Здесь ночевать нельзя.

Он поднялся, собрал термос и крышку. Рюкзак стал легче. Котори подтянул лямки, но, прежде чем идти, опять полез рукой проверять свёрток. Нащупал пустую коробку и остановился.

— Пошли, — сказала Гин уже тише.

Домой шли полтора дня, под дождём.

Ведро в зале звенело, когда они пришли. Котори задрал голову. Брезент держался; вода нашла щель у другого края.

— Завтра, — сказал он крыше и переставил ведро.

Гин ничего не посоветовала. Села рядом, пока он снимал рюкзак.

Дни он считал на доске.

Два уже прошли с разговора в кузне. Котори отмерил ладонью место подальше от одинокой черты за меч и провёл две новые. Одну за другой. Новый гвоздь царапал тоньше; первую пришлось повторить.

— Эти — дни, — сказал он Гин. — Ту не считай.

На третье утро после разговора с кузнецом поправил брезент. Положил мокрую ладонь на колокол, постоял, слушая ответ. Сходил к Хаяси.

— Вернулся. Только скоро опять уйду.

— Починили?

— Делает. Через неделю велел забрать.

Хаяси кивнул на рюкзак.

— А там теперь что?

— Тофу. Гин ждёт.

Нанами и Рико он не застал. Завернул к магазину ещё раз вечером, но девочек уже не было.

Гин приходила каждый день. Ложилась теперь на верхнюю ступеньку — обломка в зале не было — и смотрела, как Котори добавляет черту.

Однажды сказала:

— Пять.

— Четыре. Ты опять его самого посчитала.

Она отвернулась к дождю.

К вечеру пятого дня Котори уложил рюкзак. Новую еду, воду, сухие тряпки. Пустую коробку поставил сверху.

Шестую черту провёл перед выходом. До кузнеца было полтора дня; на седьмой как раз успеют.

Дождь ночью перестал. Сквозь сосны на доску легло солнце — первое за неделю. Котори приложил ладонь к тёплому дереву, потом поднял рюкзак.

Гин шла впереди и оборачивалась.

— Ты сказал, он большой. Насколько?

— У него одна рука с наш зал. Даже больше, наверное.

— С ваш зал?

— Я её обходил. Там напрямик не пройдёшь.

— А глаз?

— Я не смотрел.

— Совсем?

— Ты же говорила.

Она фыркнула и убежала вперёд. Через сто шагов ждала.

— А молот?

Она расспрашивала всю дорогу. Только у второй реки замолчала и стала принюхиваться.

Склон выглядел по-прежнему.

Камни, мокрая трава, папоротник. Нависшая скала — та же. Под ней, где чернела щель, лежал камень, серый, с прожилками, ничем не отличный от соседних, и трава подходила к нему вплотную, будто росла здесь всегда.

Котори обошёл его. Приложил ладонь. Холодный. Провёл пальцами вдоль края, поискал шов.

— Здесь был вход. Вот тут, я же пригибался.

Гин стояла поодаль, подняв нос, и медленно поворачивала голову из стороны в сторону.

— Не пахнет, — сказала она.

Уши у неё легли назад.

Свёрток лежал перед камнем, на плоском месте, где трава была примята.

Котори узнал свою тряпку, в которую заворачивал гвозди. Даже узел был завязан так же.

Котори опустился на колени. Солнце стояло высоко и лежало на тряпке целиком.

Он развязал.

Внутри лежал нож в тёмных деревянных ножнах, гладких, без росписи и шнурка. Рукоять была подогнана так плотно, что Котори не сразу заметил стык. Он взялся за рукоять и осторожно потянул, придерживая ножны другой рукой.

Пошло легко.

Лезвие было короткое. Котори поднёс рядом ладонь: от запястья до кончиков пальцев — почти вровень. Тёмное, не рыжее. По кромке шла светлая полоса, как след воды на камне, и в ней играло солнце.

Котори держал рукоять, подставив вторую ладонь под обух, и не двигался.

И тогда оно запело.

Тонкий звон шёл по лезвию и не затихал. Котори чуть повернул руку; свет скользнул вдоль кромки, звон поднялся вслед за ним.

Через ладони пришло тепло. Котори засмеялся. Коротко, сам не ожидая.

— Вот ты какой.

Гин сзади прижалась к земле. Он ещё улыбался, когда пальцы отяжелели.

Железо было целым. Больше ничего не осыпалось, не нужно было ловить крошки. Но оно помнило всё, что с ним сделали.

Сначала пришёл жар. Над огнём поворачивалось длинное железо, ещё без кромки. Огромные руки держали его клещами, подставляли под молот. Котори узнал трещины на пальцах, черноту под ногтями. Те же руки, которые он видел неделю назад, — только тогда, в памяти железа, они двигались легко.

Молот ударил, и вместе с ударом пришёл чужой страх.

Возле горна были живые. Котори чувствовал, как они понимают, что с ними сделают. Один звал кого-то по имени, другой просил отпустить, третий всё ждал, что сейчас проснётся. Слова были чужие, но просьбы он понимал.

Их было сто. Это число пришло вместе со звоном, так же ясно, как жар горна: сто разумных существ, каждое со своим голосом, именем, желанием жить.

Их убивали здесь, пока ковали меч. Приносили в жертву ради этого железа. Кровь собирали, и раскалённый клинок погружался в неё с шипением. В памяти железа сменялись удары молота, огонь и шипение крови при закалке. Голоса обрывались, а железо запоминало каждый.

Котори опустил руки к ткани, но пальцы не разжались. Теперь он знал, чего стоил меч ещё до того, как им впервые взмахнули. Сто жизней. И все они остались в его песне.

Звон не прекращался. Сквозь него Котори видел жёлтый жетон у огромной руки. Сам положил, сам подвинул поближе: заплачено. Теперь Котори понял: жетон был только знаком платы. Кузнец позволил ему расплатиться тем, что у него было; настоящую цену за такой клинок с него не потребовал.

Жар переменился. Теперь между знакомыми руками лежало короткое лезвие. Пальцы двигались медленно, с трудом, как неделю назад в пещере.

И снова была кровь. На этот раз — самого кузнеца. Она уходила в железо, отдавала ему тепло, а руки остывали.

— Подождите, — сказал Котори.

Огонь осел. Круг света на полу погас. Котори поднял голову. Перед ним были камень, трава у края и его собственная тряпка на земле. Солнце грело пальцы.

Танто пел всё так же. Только теперь Котори слышал в звоне прощание.

У него дрожали руки. Он упёрся локтями в колени, чтобы удержать лезвие.

Он знал это так же, как знал просьбы на дощечках: старого кузнеца больше нет. Когда-то этот меч был его первой легендарной работой. Теперь стал последней. При первой ковке погибли те, чьи просьбы Котори только что слышал. Теперь кузнец отдал собственную жизнь, чтобы меч снова стал целым.

Котори посмотрел на камень, закрывший вход.

— Вы же только жетон попросили.

Он подождал, словно из-за камня ещё могли ответить.

— Я не знал.

Гин сзади подняла морду.

Тявкнула — раз, тонко, в сторону камня. Потом легла мордой к нему, как ложилась к воротам, и больше не шевелилась.

Котори сидел, пока солнце не сдвинулось и тень от скалы не подошла к его колену. Тогда он подвинулся, чтобы танто оставался на свету.

— Я слышал, — сказал он лезвию.

Звон стал тише. Не пропал — стал, как колокол через минуту после удара: если приложить ладонь, ещё дрожит. Он посмотрел на камень, где была щель. Поклонился ему, сидя, низко, до земли.

Гин поднялась. Стряхнула с живота прилипшую траву.

— Домой? — спросила она с расстояния.

— Сейчас.

Котори встал, подождал, пока отпустят затёкшие ноги. Ножны убрал в рюкзак. Танто понёс за рукоять, лезвием к солнцу. Там, где тропа уходила в тень, поднимал руку выше.

Гин шла впереди, на два шага дальше обычного, и оглядывалась.

— Это ты? — спросил он на первом повороте.

Танто гудел.

Всю обратную дорогу светило солнце.

Котори пока не убирал танто в ножны. Подставлял лезвие ножа солнцу и слушал. Под соснами поднимал руку повыше, ловил свет между ветвями, и притихший звон снова набирал силу. Когда одна рука уставала, перекладывал нож в другую. Когда сталь проходила через тень, песня на миг обрывалась.

Гин шла впереди и оглядывалась на лезвие.

— Он всё время так будет петь? — спросила она у второй реки.

— Пока солнце на него попадает.

— А ночью?

— Ещё не знаю. Ночью не пробовал.

Она посмотрела на небо, будто прикидывала, долго ли ещё, и побежала дальше.

Котори оглянулся на склон. Скала была видна ещё долго. Камень под ней — нет.

— Ты как? — спрашивал он у ножа на поворотах.

Танто гудел. На каждом повороте одинаково.

Место, где шла процессия, они прошли засветло. Дорога была пустая, посередине — след трактора. Котори всё равно сошёл на обочину. Гин — за ним, не спрашивая.

Ночевали на той же остановке, с выбитым стеклом. Когда солнце ушло за сосны и звон стих, Котори убрал танто. Сперва остриё упёрлось в край ножен; он выровнял их, и клинок скользнул внутрь.

Гин смотрела с другого конца скамейки.

— Здесь больше вынимать не буду, — сказал он. — Спи, я убрал.

Она положила морду на лапы, но глаз не закрыла.

Он сидел с ножнами на коленях. Сквозь дерево не проходили ни тепло, ни звон. Оставался только вес. Несколько раз он брался за рукоять, но всякий раз отпускал.

— Так и будешь всю ночь его держать? — спросила Гин.

— Я всё равно не сплю.

— Ты и мне не даёшь. Не тяни его оттуда.

— Я не тяну. Проверяю, что на месте.

— На месте. Я слышу, как ты его трогаешь.

Утром он вынул его первым делом, ещё до того, как Гин встала, и подставил под первый луч между стволами. Звон пришёл сразу.

Гин открыла глаз.

— Проверил?

— Проверил.

— Каждое утро будешь?

— Пока не привыкну.

— К чему?

— К тому, что он теперь есть.

К вечеру второго дня показалась их гора. Котори различил сосны, крышу храма и синее пятно брезента.

Через город шли уже под вечер. Котори держал нож лезвием вверх, и звон разносился по всей улице. Женщина с коляской посмотрела на нож и перешла на другую сторону.

Котори остановился и достал ножны.

— Потерпи. Здесь люди.

Звон стих, когда он убрал лезвие. У будки полиции нарисованный полицейский отдавал честь. Котори прошёл мимо с танто в опущенной руке.

Мост сказал «стою». Котори сказал «а мы — домой». Вокзал светился, как всегда.

У игрового центра горела вывеска. Хаяси стоял в дверях с метлой. Котори показал ему нож в деревянных ножнах, не останавливаясь.

— Завтра приду! — крикнул он.

Хаяси поднял метлу.

Ведро было сухое.

Он заглянул в него первым делом, ещё с рюкзаком за спиной. Потом задрал голову: брезент лежал ровно, пятно на потолке не выросло.

— Отдыхай, — сказал он ведру.

Термос поставил на верхнюю ступеньку, на старое место, и обмёл вокруг: за неделю набралось хвои.

— Вернулся. И ты тоже.

К колоколу он приложил обе ладони. Внизу, в городе, звонили, и в бронзе под руками дрожало.

— Слышу. Отзывайся дальше.

Стражу без лапы поклонился.

— Я вернулся. Можете отдыхать.

Метла стояла у двери, как он её поставил. Он переставил её ближе к стражу — на всякий случай.

В ящике с амулетами, между «лёгкими родами» и «успехом в учёбе», было пусто. Котори закрыл крышку.

Гин поднялась до третьей ступеньки и легла мордой к воротам. На одну ниже, чем в мае.

Доску Котори вынес из зала на крыльцо, где ещё было светло. Канавка была на месте — процарапанная гвоздём за три вечера, под обломок. Он положил в неё танто в ножнах.

Танто не помещался: рукоять торчала за край, ножны качались на ребре канавки.

— Не помещаешься.

— У него теперь рукоять, — сказала Гин, не поднимая головы. — Куда ему в канавку.

Котори положил танто поперёк доски, рядом с чертой. Посмотрел на черту. На шесть коротких в стороне, за дни.

— Эти больше не нужны.

— А ту?

— Ту оставлю. Он всё равно сам не входил.

— А сегодня?

— Сегодня я его внёс. Это не считается.

— У тебя всё не считается.

— Кто сам пришёл, того и считаю.

Он вынул лезвие — на пробу, пока солнце ещё не село. Клинок запел ещё выше, и Гин съехала со ступеньки к стражу без лапы.

— Я только хотел проверить, поёт ли он здесь.

— Проверил?

— Поёт.

— Я слышу, что поёт. Убирай.

Он убрал. Гин вернулась на третью ступень не сразу. Повела носом в сторону доски и тут же отвернулась.

— А в ножнах тоже поёт?

— Нет. Я всю ночь держал, было тихо.

— Вот пусть в них и лежит.

Помолчала.

— Ты его по улице нёс.

— Я убрал.

— Когда люди уже увидели.

— Да. Одна женщина даже на другую сторону перешла.

Гин дёрнула ухом.

Он унёс доску в зал. На стене воин держал свой меч, изогнутый дугой. Котори поднял к нему ножны.

— Короче твоего. Зато целый.

Гин фыркнула.

Воин не ответил. Он никогда не отвечал.

Котори по привычке потянулся к рукояти, чтобы показать светлую полосу по кромке, но взглянул на дверь и оставил танто в ножнах.

Оставшееся сушёное мясо Котори отдал Гин. Она съела его на ступеньке, отвернувшись.

— Спокойной ночи, Гин-сенсей.

— Я не сплю.

— Тогда просто ночи.

Она снова фыркнула:

— Фыр-фыр!

К ночи небо расчистилось. Валун обещал месяц дождей, но с небом, видимо, не договорился.

Луна поднялась над городом почти круглая. Котори сидел на своём месте, спиной к алтарю, лицом к двери. Дверь оставил открытой. Из зала уходил дневной воздух, и вместо него поступал сосновый.

Лунный свет лёг длинной полосой от порога до алтаря. На парче потускнели золотые птицы, выцветшее пятно слилось с остальной тканью. Часы показывали 4:17, как всегда. Снаружи, в той же полосе, лежала на ступеньке Гин: её серое меховое одеяние в свете луны стало белым. Котори посмотрел на свои руки. Они были того же цвета, что и лунный свет.

Танто он взял с доски. Ножны положил рядом, лезвие — поперёк колен, обухом к себе.

Танто зазвенел тихо, словно за стеной. Ладони едва чувствовали тепло. Котори подождал, но песня так и не набрала силы.

В звоне снова появились руки кузнеца — молодые, сильные. Издалека донеслись голоса у горна, все разом. Он их уже знал. Один звал по имени, другой просил отпустить. Сто голосов.

За ними пришли кровь и шипение раскалённой стали. Потом огонь стал слабее, руки кузнеца остыли, и воспоминание оборвалось.

На солнце клинок пел сам, и песня не кончалась. Здесь от неё остался только звон — тонкий, ровный.

Котори смотрел на лезвие и заметил поверх лунного света два жёлтых огонька — отражение собственных глаз. Он наклонился ближе. Звон усилился. До солнечной песни ему было далеко, но Котори снова увидел руки у горна. И всё началось сначала.

Он отвёл лицо, и звон ослаб. Наклонился — снова пришли жар, руки, голоса.

В мае, под луной, он зажмуривался: пусть светит одна луна. Теперь не стал.

— Ещё раз, — сказал он лезвию.

Как на барабане. Если сбился — можно с начала. Сбивался он на одном и том же месте: там, где начинались голоса. Дальше шло само.

Он попробовал слушать по одному, как просил Гин читать карту. Не вышло. Голоса сливались; стоило ему прислушаться к одному, как его заглушали остальные.

— Я слышу, — сказал он им.

Они его не слышали. Они шли к огню.

— Как вас звали?

Звон продолжался. Он слышал, как они зовут друг друга, но разобрать имена не мог.

На лезвие сел мотылёк. Пришёл на свет — на его свет. Котори подставил палец.

— На меня. На него нельзя.

Мотылёк перебрался, посидел и улетел в дверь. За ним прилетели ещё два; он пересаживал их на рукав, и они сидели там, пока он слушал. Когда он наклонялся, они перебирались выше, к плечу.

Луна поднималась, и полоса света отступала к порогу. Котори подвинулся следом и почувствовал, как затянулись полоски ткани на рукавах.

Он ослабил узлы — зубами и одной рукой, как перетягивал на пустыре. Ткань, наверное, села от дождя.

Внизу гасли окна. Вокзал не гас никогда.

Пол был холодный. Ноги затекали; он вытягивал их по очереди и снова подбирал, не выпуская рукояти.

С каждым разом в звоне было больше всего.

До огня было темно и тесно. Камень. Так долго, что темнота была не темнотой, а просто — всем. Потом камень раскололи, и внутри оказалось железо — не такое, как в гвоздях: сырое, без формы, с камнем пополам. Его несли к огню в руках, которые Котори знал. Огонь отделял камень от железа; камень уходил, железо оставалось. Это было первое, что оно помнило: как его вынули из темноты и как стало горячо.

Что из него делают, железо не знало. Оно знало огонь и удары.

Потом жар. Голоса.

Их привели — насильно. Вели к горну, и они уже понимали, что будет дальше. Кто вёл, железо не запомнило, ему было не интересно: оно смотрело в огонь и дышало огнём.

Котори понимал это так же ясно, как просьбы на дощечках: их жизни отдали за меч. Их самих никто не спрашивал.

Что стало с ними после смерти, железо не помнило. В его памяти остались кровь и оборвавшиеся голоса. И вкус крови. Железо шептало, что вкус этот — особенный.

Котори убрал лицо от лезвия. Звон стих. Из щели тогда пахло сладковатым, и он не захотел узнавать — чем именно. Теперь точно узнал.

Он посмотрел на свободную ладонь. Этой рукой он выкладывал на чёрный пол жетон, камешек, колпачок от бутылки. Ещё предлагал подметать.

— За один меч отдали сто жизней, — тихо сказал он. — А нас туда двое пришло.

«Не думай, что ему твои бумажки обязательно нужны», — сказала Гин раньше. Она была права. Бумажки ему были не нужны. Ни тогда, ни сейчас.

Он вспомнил, как втянули воздух ноздри — каждая со сливную трубу размером. Он стоял тогда у самой руки, и куртка на нём шевельнулась. Он это заметил и не думал об этом.

«Чую, чую тебя».

Кузнец почуял меч. Узнал свою первую работу. Что было бы, если бы Котори принёс другое железо? Или это был бы другой иппон-датара? Противно заныло в груди от запоздалого предчувствия.

Между первой ковкой и последней в песне оставался провал. Котори раз за разом вслушивался в него, и теперь оттуда начали проступать отдельные воспоминания.

Его вынесли из горы на свет, и он запел в первый раз. Котори узнал звон: такой был на склоне два дня назад.

Его несли. Долго — дни; сколько, Котори не сосчитал бы. В руках поменьше, чем у кузнеца. Ткань была, но железо помнило не её, а руки, которые чувствовало сквозь неё. Днём его разворачивали и смотрели. Оно пело, и его заворачивали снова.

Внизу не было ничего.

Была какая-то гора, были и другие горы, и вода — большая вода. Ни знакомого поля, ни дороги, ни ворот. Ночью в песне не светилось нигде — Котори посмотрел в дверь, на вокзал внизу, и снова на лезвие. Нигде. Камни везде молчали. Им нечего было помнить.

Шёл дождь. Из знакомого в песне был только дождь. И река — она говорила и тогда, без остановки, и тоже не с ним.

Знакомых ворот со стражами Котори нигде не увидел. Всё это было задолго до храмов, которые он знал.

Потом в песне наступила ночь, освещённая множеством огней. Они двигались по склонам. Земля дрожала от ударов, хотя молота рядом больше не было. Вдалеке что-то рушилось. Котори пытался услышать реку и не мог: её заглушал грохот.

Клинок переходил из рук в руки. Его передавали поспешно, рукоять перехватывали мокрыми пальцами. Мокрыми — со вкусом крови. Железо помнило. Кто-то кричал, и ему отвечали с разных сторон.

Война? Котори знал это слово. На стене его храма воины стояли среди копий, но роспись молчала. Здесь гремело со всех сторон, и ночь никак не кончалась.

Тот, кто держал меч, остановился. Впереди было светло.

Свет исходил от огромного существа. Под ним прогибалась земля; рядом с его ногой человек с мечом казался меньше Котори у руки кузнеца. Лица не было видно. Смотреть на него оказалось почти так же трудно, как тогда — светить в подземной кузне.

Бог.

Котори узнал это раньше, чем успел подобрать слово. Так же безошибочно железо знало жар. Перед ним был бог, и меч мог его убить.

Не просто ранить, не только заставить отступить. Оборвать его жизнь, как обрывались жизни у горна. Для этого и понадобилась та ковка, та кровь.

Руки на рукояти дрожали. Бог отступил.

Клинок поднялся, и свет на миг залил его целиком. Потом сталь во что-то вошла. Через ладони Котори прошёл толчок; он качнулся, едва не выпустив рукоять. Что-то огромное оседало, и свет гас вместе с ним. Снова стала видна ночь.

Дальше был провал.

Котори отвёл лицо, переждал и наклонился снова. Дошёл до того же места. Сталь входила, свет гас — и больше ничего. Ни лица упавшего, ни того, что осталось лежать на земле.

— Ты его убил? — спросил он.

Танто звенел.

Похоже, убил. Котори не мог узнать наверняка: железо помнило удар, но не помнило, поднялся ли после него тот, в кого оно вошло. Только страха перед этим клинком у бога было не меньше, чем у державшего его.

Котори посмотрел на короткое лезвие у себя в руках. После перековки оно стало меньше. Что осталось в нём от той силы, он не знал.

Каменные собаки у чужих ворот сказали: с этим не сюда. Он тогда решил, что они не разглядели обломок. Теперь вспомнил, как одна не открывала пасть, а у другой скрежетало внутри.

Нанами он обещал показать, если получится. Покажет в ножнах. И доставать рядом с ней не станет. Да и вообще — доставать его при других людях ли, аякаши ли, других ли существах надо только в крайних случаях.

Песня повела дальше.

Снова появились знакомая яма с углями, наковальня и огромные пальцы. Кузнец был ещё молод. Рука потянулась к клинку, но остановилась: остриё повернули к ней.

Котори замер.

Меч держал кто-то другой. Острие поднималось всё выше, к тому месту над горном, откуда он неделю назад слышал дыхание. Кузнец медленно отвёл ладонь. За чужими руками шевелились ещё чьи-то силуэты. Голос произнёс несколько слов — низко, отрывисто. Разобрать их Котори не смог.

Он снова подвёл лицо к стали. Снова увидел протянутую руку, поворот острия, отступившие пальцы.

Может быть, меч принесли обратно с приказом. Может быть, требовали выковать ещё один такой же. Котори слышал только голос, но не слова. Зато видел, как держали клинок. Так не отдают вещь мастеру.

Похоже, этим мечом угрожали тому, кто его выковал.

«Старый друг. Старый враг».

Тогда, в пещере, кузнец произнёс это спокойно. Котори теперь снова и снова видел чужие руки, разворачивающие меч остриём к создателю. Случилось это до погасшего света или после, он не мог понять: воспоминания проступали в том порядке, в каком удавалось их расслышать.

Он опустил танто чуть ниже.

— Ты и до него мог достать.

Котори помолчал.

— Ты опасный. Я только теперь понял, насколько.

Звон не изменился.

Дальше было много рук. Много битв. Много крови. А потом — плохие руки! Плохие, холодные руки не хотели владеть мечом. Они завернули его в плохую тряпку, стянули плохой верёвкой, которая не давала петь, и наложили плохие печати. Тут песня сбилась, и клинок несколько раз возмущённо дзинькнул. Что это была за тряпка, железо уже не помнило: она сгнила первой. Меч положили в землю, придавили чем-то тяжёлым. И ушли. И больше не приходили.

Наверху ходили. Потом перестали. Потом снова ходили — уже другие. И опять перестали. Наверху строили, ломали и снова строили. Потом загремело железо — тяжело, ровно, каждый день, туда и обратно.

Поезда, понял Котори. Меч лежал в земле ещё до того, как здесь проложили пути.

Внизу прошёл поезд. Котори дослушал его до конца.

Потом наверху стал появляться кто-то лёгкий. Садился рядом с тяжестью, разговаривал с ней. Уходил и возвращался.

Котори не сразу узнал себя: сухой бетон, пакет с тофу, «опять ты».

Железо слушало. Потом позвало из всех своих оставшихся сил.

Меч должен был сгнить. Теперь Котори понимал: его специально не стали ломать или плавить. Оставили, чтобы ушёл сам. Он почти ушёл. От запястья до кончиков пальцев — вот сколько оставалось. Совсем чуть-чуть.

И рыжие чешуйки у слива. Он их тогда чуть не смыл.

«Не в землю», — просил он тогда на пустыре. Котори теперь понял, что это значило для меча — в землю.

Он вспомнил, как валун сдвинулся над его рукой.

Потом другое воспоминание — угли. Всюду красное. Огромные пальцы двигаются с трудом. Кровь — теперь уже самого кузнеца. Руки держат меч и медленно остывают.

А потом — солнце. Склон. Чей-то короткий смех.

Свой он узнал не сразу.

— Это ты? — спросил Котори.

Танто гудел, как на дороге. Соглашался или просто пел — Котори не знал.

— Он тебя узнал, — сказал Котори. — Даже таким.

Провёл большим пальцем по деревянной рукояти.

— А я пока только знакомлюсь.

Полоса лунного света дошла до порога. Котори подвинулся за ней — третий раз или четвёртый. Куртка задралась.

Он потянул край вниз, но колени так и остались снаружи — серые, круглые. Раньше куртка их прикрывала.

— Ты тоже села, — сказал он куртке. — Надо было лучше просушить.

Одёрнул ещё раз и оставил.

Сколько раз он прослушал песню, Котори уже не помнил. После десятого сбился со счёта. Песня каждый раз доходила до солнца и смеха. Дальше ничего не было.

Луна ушла за крышу. Полоса на полу укоротилась и исчезла. В лезвии остались только два жёлтых огонька — отражение его глаз.

Он посмотрел в дверь.

Гин лежала спиной к нему, мордой к воротам, оба хвоста на носу. Она помещалась на ступеньке целиком, вместе с хвостами.

Ноздря у кузнеца была больше.

«Меня и слушать сначала не хотели, — сказала она над картой. — Потом сказали, где».

Старшие сами работали с железом, знали, где искать кузню. Неужели не знали, какую плату принимают демонические кузнецы? Что к ним можно прийти за помощью — и самому оказаться платой?

Котори сжал рукоять и сразу ослабил пальцы.

Если знали, зачем отправили к нему Гин?

Он встал, подобрал ножны и убрал танто. Когда проходил мимо Гин, она шевельнулась.

— Что случилось?

— Ничего. Спи.

— Я не сплю.

Хвосты снова легли на нос.

Котори спустился к воротам. Свет из глаз лёг на пустую тропу.

— Вы же знали, куда нас посылаете.

Он сказал это тихо, будто они могли услышать. Потом оглянулся на Гин.

Может, они думали, что с аякаши и лисы кузнец возьмёт что-нибудь другое. Но почему тогда не объяснили Гин, что предложить? От чего отказаться, если попросит? Она знала дорогу, знала про старое железо. А о плате сказала только: «Что-нибудь возьмёт».

У святилища сидели каменные лисы. Та, что с головой, смотрела на город. Котори задержался перед ней, но спрашивать не стал. Он даже не знал, имеют ли они к старшим какое-нибудь отношение.

Поклонился обеим и пошёл обратно к крыльцу.

У входа в кузню Гин не смогла сделать ещё один шаг. А он пошёл вниз с жетоном и фотографией в кармане. А если старшие и не ждали их обратно? Избавились от него вместе с мечом — и от Гин, которая за него просила?

От этой мысли он остановился посреди двора.

Он не слышал их разговора. Даже не знал, как выглядят старшие. Помнил только слова Гин, её больное ухо и чужую кровь в песне железа. И всё меньше верил, что им просто помогли.

Котори сел на порог. Положил танто в ножнах поперёк колен и прижал ладонью, чтобы не скатился.

В пещере его никто не тронул. Кузнец взял жетон и вернул меч, отдав собственную жизнь. А что сделал бы, если бы не узнал клинок? Котори представлял, как огромные пальцы смыкаются над ним. Опускал глаза на ступеньку. Этого не было. Он не знал, было бы.

Гин повернулась во сне. Один хвост свесился вниз, и она подтянула его к животу.

Она два дня ходила расспрашивать. Вернулась с серыми лапами и сказала, что нашла кузнеца. Ещё выторговала себе звание сенсея. Если бы знала, что их там ждёт, разве стала бы торговаться?

Котори осторожно вынул танто, прикрыв сталь от собственного света. Слушать всё сначала сейчас не хотелось.

Гин не должна к ним возвращаться.

Он наклонился и посмотрел на её ухо и мысленно попробовал сказать: «Больше к старшим не ходи». Она сразу спросит, почему он ей указывает. Скажет, что сама решает, куда ходить. И будет права.

«Они хотели, чтобы мы не вернулись» — этого он не знал наверняка. А если скажет, она может побежать к ним выяснять.

Как сказать, чтобы она осталась и дослушала, он не придумал. Так и сидел с танто в руках. Больше не наклонялся.

Перед рассветом тихо сказал ножу:

— Я сказал, что ты опасный. Я просто раньше не знал, насколько.

Помолчал.

— Ты не думай, я тебя не брошу. И в землю больше не положу. Хватит тебе там лежать.

Танто гудел и грел ладонь.

За открытой дверью светало. Небо над соснами порозовело. Первый луч прошёл между стволами, лёг на порог и на лезвие.

Танто запел в полный голос. Сразу всё: руки кузнеца, сто голосов, удар, погасший свет, солнце. Гин вздрогнула на ступеньке, но не проснулась.

— Хватит, — сказал Котори. — Потом.

Он поднял танто и приложил ладонь вдоль клинка, запястьем к рукояти.

Кончики пальцев вышли за остриё.

Он приложил другую руку. То же: на ноготь, на полтора. Сложил ладони вместе. Одинаковые.

— Ты меньше стал?

Танто пел, как пел.

Котори направил остриё в ножны, убрал танто и отнёс на доску.

— Лежи. Я скоро.

Потом посмотрел на открытые колени, на рукава. Кисти теперь выглядывали из них целиком.

Полоски он перевязал ниже. Узлы легли на новом месте, где ткань была ещё синяя, не вытертая.

Штаны настоятеля всё ещё были велики, но уже не так. Он подтянул их, завязал. Узел оказался на другом месте.

Зеркало было только в туалете за путями. Рамка в фотобудке его всё равно не видела. Он посмотрел на свою тень на полу. Тень была как тень.

Он пошёл к двери и шагнул с порога. Ступенька оказалась ближе, чем он ожидал: пятка стукнулась о камень, и Котори схватился за косяк.

Гин вскинула голову.

Гин вскочила и попятилась на две ступеньки вниз. Шерсть у неё поднялась вдоль хребта; она смотрела на Котори и часто втягивала носом воздух.

— Это я, — сказал он, всё ещё держась за косяк.

— Вижу, что ты. Стой там, мне надо тебя понюхать.

Она осторожно поднялась на верхнюю ступеньку и вытянула шею к подолу куртки. Котори не двигался, пока она обнюхивала ткань и его руки, а потом наклонился, чтобы ей не пришлось тянуться к лицу. Гин задержала нос возле его рта.

— Ты кого-нибудь ел этой ночью?

— Я вообще не ем, ты же знаешь. Что случилось?

Она не ответила сразу. Ещё раз понюхала возле рта, потом вернулась к рукаву.

— Ничего такого не чую. От тебя только ножом пахнет.

— Я его всю ночь держал и слушал. Больше ничего не делал.

— А приходил кто-нибудь, пока ты слушал?

— Никто не приходил. Я всё время здесь сидел, да и ты бы услышала.

— Я спала, Котори.

— Ты всегда говоришь, что не спишь.

— Иногда всё-таки сплю. Иначе бы не спрашивала.

Она посмотрела мимо него, на доску в зале, потом отступила на ступеньку и села. Шерсть на спине всё ещё топорщилась.

— Ты вырос за ночь. Аякаши так не растут.

Котори посмотрел на колени, торчавшие из-под куртки.

— Я думал, это одежда села. Мы ведь под дождём шли.

— Одежда тут ни при чём. Растут люди, лисы — те, у кого дети бывают. Только им на это годы нужны. Из аякаши ещё растут те, кто своих ест.

— Но я никого не ел. Значит, я кто-то ещё?

— Ты прочее, — сказала Гин, оглядывая его рукава. — А про прочее не написано, как оно растёт.

— Тогда ты напиши. Теперь ты видела.

— Мой почерк никто не разберёт.

Котори поднял ладонь и посмотрел на неё, растопырив пальцы.

— Нож вчера был длиной с мою ладонь. А утром я приложил руку — пальцы за остриё выходят. Я ещё подумал, что он стал короче.

Гин долго смотрела на его руку. Когда она снова подняла глаза к лицу, голову пришлось запрокинуть сильнее.

— Ничего у тебя не стало короче. Ни нож, ни куртка. Ты сам посмотри, какой высокий стал.

Он опустил руку и попробовал выпрямиться. Куртка потянула под мышками.

— И что мне теперь делать?

— Пока не знаю. Ты только не подходи близко, дай мне самой сначала разобраться.

— Хорошо. Я буду здесь, во дворе.

Он подождал, пока она подберёт хвосты и подвинется к краю ступеньки, и спустился с другой стороны.

Колокол висел на прежнем месте. Котори положил ладони на нагретую солнцем бронзу и только потом заметил, что не поднялся на носки. Раньше иначе было не дотянуться.

Он постоял, прислушиваясь. Внизу ещё не звонили, и колокол молчал. Можно было толкнуть его самому, как в первую ночь, но Котори оглянулся на Гин и убрал руки. Она следила за ним со ступеньки, всё ещё взъерошенная.

Он вернулся к крыльцу и сел возле термоса. Гин осталась ниже. Когда в городе залаяла собака, она даже не повернула уха.

— Надо у старших спросить, — сказала она, глядя в зал. — Они давно живут, может, уже видели такое.

— А если не видели, тогда что?

— Тогда будем ещё искать. Сначала надо у них узнать.

Котори посмотрел на её лапы. Дождь отмыл их, а после прошлого похода подушечки были совсем серые.

— Ты опять сегодня пойдёшь? Мы только вернулись.

— А чего ждать? Вдруг ты к завтрашнему утру ещё вырастешь.

Гин почесала ухо и посмотрела на тропу. Точно так же она смотрела в мае, прежде чем убежать на два дня.

Котори уже открыл рот, чтобы сказать: «Не ходи к ним больше», но остановился. Она ведь спросит почему. Придётся рассказать про людей, которых вели к горну, и про жетон, которого могло не хватить. А потом объяснить, при чём тут старшие, хотя о них в песне ничего не было. Это он сам решил, что они могли знать.

Он посмотрел на доску с танто. Ночью, пока Гин спала, он всё думал, как её уберечь. Теперь она сидела рядом и собиралась снова идти ему за помощью, а он так и не знал, с чего начать.

— Гин, если пойдёшь, спроси просто, отчего аякаши могут расти. Только про меня им не рассказывай, ладно?

Ухо повернулось к нему раньше, чем она сама. То самое.

Теперь вместе с хвоей Котори сметал со ступенек листья.

У храма росли одни сосны. Листья приносило снизу, от последнего дома: клёновые и ещё какие-то, круглые. За ночь они набивались в углы ступенек, и вымести их оттуда удавалось не сразу.

Лето прошло. Ещё в августе, когда внизу у калиток разводили маленькие костры, встречая души умерших, Гин сказала с третьей ступеньки:

— Год уже.

— Погоди, чему уже год?

Гин посмотрела на него.

— Тебе.

Котори принялся считать месяцы по пальцам. Пальцев не хватило; пришлось начать с большого ещё раз.

— Да, — сказал он. — Уже год.

Гин положила морду на лапы, будто сама давно всё посчитала.

Колени теперь мёрзли: куртка до них не доставала с июня.

Танто лежал в ножнах поперёк доски, рядом с чертой, которую Котори сделал за меч. Имени у него всё ещё не было. Летом Котори попробовал два — одно услышал в городе, другое придумал сам, — но нож отзывался на оба одинаковым гулом. Так же он гудел в дороге, когда Котори спрашивал: «Это ты?»

— Ладно, — сказал ему тогда Котори. — Когда захочешь, сам скажешь, как тебя звать.

Больше имён не придумывал. По-прежнему выносил танто навстречу первому лучу, но спрашивал всё реже.

Нанами он тоже показал танто, как обещал, — у магазина, не вынимая из ножен. Она сказала «красивый» и провела пальцем по дереву. Посмотреть на лезвие не попросила.

Гин по-прежнему приходила. Когда танто был в зале, она лежала на третьей ступеньке мордой к воротам, а когда Котори вынимал его на крыльце — съезжала к стражу без лапы и говорила «Убирай», не дожидаясь конца проверки.

В октябре исчезли мотыльки. Зал у Хаяси стали закрывать раньше, и Котори теперь уходил из храма засветло.

В тот вечер он возвращался от барабанов с тофу для Гин.

Трудное место сегодня впервые удалось сыграть без ошибки, и Котори всю дорогу от вокзала отбивал его пальцами по пакету.

Было холодно так, как этой осенью ещё не было. У людей изо рта шёл пар. Дорожку вдоль реки они обходили: там дуло.

На одной из скамеек у реки, под фонарём, лежал человек.

Котори заметил его сразу — так же, как замечал монеты в щелях. Он умел отличать вещи, оставленные на время, от потерянных. Этот человек не устроился отдохнуть. Он лежал, будто его потеряли.

Котори подошёл ближе. Человек был стар — лысая голова в редком седом пуху, щетина, губы в трещинах. Тонкая куртка на вате, под ней что-то вроде халата, подпоясанного шнуром. На ногах матерчатые туфли без носков. Он лежал на боку, поджав колени, и его трясло — не как Такаяму, а всего сразу, а мелко, без остановки, как дрожит натянутая верёвка.

Обе руки он прижимал к груди. В кулаке что-то было: между пальцами торчал край тёмного камня.

— Здравствуйте, — сказал Котори.

Старик не открыл глаз.

Котори положил ладонь на старую деревянную спинку. У бетонных ножек скамьи скопились листья.

— Давно он на тебе лежит?

— Вторую ночь, — сказала скамья.

Он убрал руку. Посмотрел вдоль набережной — до моста, до вокзала. Люди шли по другому берегу, где фонарей было больше.

Котори наклонился ближе, и свет из его глаз лёг старику на лицо.

Веки старика дрогнули. Он открыл глаза — серые, цвета туч перед дождём, — и долго смотрел прямо в огоньки, не отворачиваясь от света.

— Вы совсем замёрзли, — сказал Котори. — Здесь ветер. Давайте я помогу вам встать. Сможете?

Старик разлепил губы.

— Нанко.

— Простите, я не расслышал.

— Нанко.

Котори повторил про себя, шевельнув губами, чтобы запомнить.

— Вас зовут Нанко? Я правильно понял?

— Нанко.

— А фамилию вы помните?

Старик закрыл глаза. Котори подождал.

— Где вы живёте? Кто вас ищет?

— …Нанко.

Других слов Котори не дождался. Он тронул рукав, потом край ватной куртки. От храмовых дощечек он всегда слышал просьбы, но от старика сейчас не услышал ничего. Только почувствовал холод. Старик держался за своё имя, как за камень в кулаке, и других слов у него не оставалось.

На углу светился автомат.

Котори нашарил в кармане мелочь. Под кнопками светились красные полоски: значит, горячее. Он нажал одну, потом другую. Внутри дважды грохнуло. Первую банку он сунул в карман, вторую перехватил через рукав — обжигала — и вернулся к скамейке.

Попробовал вложить банку старику между ладонями. Пальцы не разжались; пришлось прижать её сверху, к кулаку с камнем.

Старик вздрогнул. Потом медленно подтянул руки к груди вместе с банкой.

— Держите. Обеими руками, вот так. — Котори поправил банку, чтобы та не выскользнула. — Она не скоро остынет. Я проверял.

Губы у старика были в трещинах, и Котори потянулся к язычку на крышке — показать, где открывается. Пальцы старика нашли язычок раньше. Щёлкнуло. Он поднёс банку ко рту, не открывая глаз, и сделал глоток — маленький, будто проверял, можно ли.

Как открыть банку, он помнил. А где его дом — не мог сказать.

Котори присел рядом на край скамьи. Пакет с тофу поставил на землю.

Что делать с потерянными вещами, он знал. Кошельки — в будку у моста. Перчатки — на столбики. Человека он находил один раз, и тогда Гин сказала, куда.

Гин была на горе.

— Тут у моста есть полицейская будка, — сказал он наконец. — Я вас доведу. Они знают, что делать, когда кто-нибудь потерялся.

Старик молчал.

— Я с вами пойду, — добавил Котори и придвинулся ближе. — Держитесь за меня.

Поднимал он старика долго. Сначала тот сел, держась за спинку. Потом Котори подставил плечо — оно теперь доставало старику до подмышки — и они встали вместе. Старик оказался лёгким, но на ногах почти не держался, и Котори приходилось удерживать его на себе.

Банку и камень он не выпустил. Тофу Котори взял в свободную руку.

У моста в будке было темно.

Котори заглянул в стекло. Стол, стул, на столе табличка. Нарисованный полицейский прикладывал руку к фуражке; под ним шли те же строчки и цифры, что всегда.

Он постучал.

Никто не вышел. Старик стоял рядом, привалившись к стене будки. Его плечо мелко постукивало о стену.

— Кошельки я вам оставлял, — сказал Котори табличке. — Они могли подождать.

Он оглянулся на старика, привалившегося к стене будки.

— А его я здесь не оставлю. Он и так совсем замёрз.

Нарисованный полицейский по-прежнему отдавал честь.

Котори посмотрел на мост, на дорогу к вокзалу, где горели окна. Где-то там были люди, у которых тепло. Но в какую дверь стучать и что сказать тем, кто откроет? Сам старик мог назвать только имя.

А у него на горе был храм. Там тоже холодно, зато нет ветра. И там он знал, где что лежит.

— Пойдёмте ко мне, — сказал он. — Я живу в храме на горе. Далековато, зато там нет ветра. Я вам помогу.

Старик не ответил. Только когда Котори потянул его за рукав, переставил ногу.

Мост сказал «стою».

— Вижу, стоишь. А нам ещё на гору подниматься.

Тропа оказалась круче, чем он помнил. Обычно он взбегал здесь не останавливаясь, а теперь каждый шаг давался с трудом.

Они останавливались на каждом повороте. Старик садился прямо на землю и ронял голову на грудь. Котори светил ему на руки, подхватывал выскальзывающую банку и ждал. Потом снова подставлял плечо. Пакет с тофу мешал; он повесил его на запястье, и пакет бил старика по колену.

На третьем повороте старик не сел — лёг. Котори присел рядом и стал считать про себя. На тридцати старик сам взялся за перила.

У последнего дома залаяла собака. Котори по привычке шагнул так, чтобы заслонить Гин, и тут же вспомнил, что рядом старик.

— Это она на всех так лает, — сказал он старику. — Не бойтесь, она за забором. Сейчас пройдём, и перестанет.

Он говорил погромче, чтобы было слышно сквозь лай. Старик чуть крепче сжал его плечо.

На забор он даже не взглянул. Смотрел на тропу впереди, туда, где между соснами уже виднелись ворота, и переставлял ноги.

Гин ждала на третьей ступеньке. Когда на тропе за воротами показался свет глаз Котори, она вскочила.

— Ты кого… — начала она и замолчала. Вытянула шею, принюхалась. Уши медленно прижались к голове.

Котори довёл старика до крыльца и опустил на нижнюю ступеньку. Тот сел, привалился к столбу и закрыл глаза.

— Это Нанко, — сказал Котори.

— И где ты его взял?

— Нашёл на скамейке у реки. Он там уже вторую ночь мёрз.

— Сам сказал?

— Скамейка сказала. Сам он только «Нанко» и повторяет. Я спрашивал, где он живёт и какая у него фамилия, но ничего не узнал.

Гин отступила на две ступеньки вверх, сообразила, что вверх — это к танто, и остановилась.

— Того, другого, ты вниз отвёл. Помнишь? Там люди, там тепло.

— Я сначала отвёл его к полицейской будке, но она закрыта. Там только нарисованный полицейский остался.

— А дальше?

Котори посмотрел на старика. Тот сидел, прижав подбородок к груди; банка в его руках тихо стукнула о столб.

— А дальше я не знал, куда идти. До утра его там оставлять нельзя — он бы замёрз. Помнишь, ты сама говорила, чем это кончилось с теми на насыпи.

Гин смотрела на старика. Шерсть у неё на хребте стояла.

— Плохая мысль, — сказала она.

— А куда мне его было деть?

Гин отвернулась. Котори подождал, но ответа не было. Тогда он снова подставил старику плечо.

В зал он завёл его сам.

У алтаря укладывать его было нельзя: там было занято. Возле доски с танто — тоже не место. Котори выбрал стену напротив росписи, под часами, где пол был ровнее, и постелил старую циновку, свернув её вдвое.

Старик позволил себя уложить и сразу подтянул колени к животу.

Котори снял с алтаря парчу. Ткань скользнула из рук, золотые птицы легли на доски. Он поднял парчу, укрыл старика до подбородка и подоткнул края. Из-под парчи торчали матерчатые туфли. Он их снял. Ступни были босые, серые.

Штаны настоятеля были на нём самом. Куртка тоже. Больше в сундуке ничего тёплого не было; он проверил, хотя знал.

Вторая банка в кармане ещё хранила немного тепла. Он сунул её старику под парчу, к ногам.

Потом закрыл дверь. Обычно он её не закрывал: на смене полагалось видеть, кто идёт. Сейчас из щели тянуло по полу, и он задвинул засов.

Котори сел рядом и склонился над стариком. Свет из его глаз лёг тому на лицо. Он давно знал, что этот свет не греет, но всё равно придвинулся поближе.

Ночью старик несколько раз сказал «Нанко» — тихо, в парчу. Один раз сказал что-то ещё, длиннее, но Котори не разобрал.

Котори остался сидеть рядом с циновкой, хотя на смене ему полагалось быть у алтаря. Здесь старик мог дотянуться до него рукой, если что-нибудь понадобится.

Снаружи, за закрытой дверью, поскреблись.

— Ты там? — спросила Гин через доски.

— Я здесь, рядом с ним.

— Дрожит ещё?

— Уже меньше. Хочешь посмотреть?

— Мне и отсюда слышно.

Котори посмотрел на дверь. Внизу, в щели, мелькнула тень.

— Тофу на крыльце, — сказал он. — Я тебе принёс.

С той стороны помолчали.

— Знаю.

По ступенькам зашуршали лапы: она ушла. Через какое-то время вернулась к двери. Так и ходила до утра.

Утром старик не проснулся, только дышал ровнее.

Котори достал из сундука деньги, лежавшие там с весны, выбрал купюру с большим числом нулей и спустился в город раньше, чем открылся магазин на углу.

В большом магазине у вокзала он купил одеяло, самое дешёвое из тех, что были толстыми, носки — тоже самые толстые — и воду. Одеяло не помещалось в руках; он нёс его на голове, придерживая, и на переходе на него смотрели.

В магазине на углу спросил у продавца, что едят старики.

Продавец посмотрел на одеяло.

— Смотря какой старик. Зубы у него есть?

Котори задумался.

— Я не посмотрел. Он пока ничего не ел, только пил из банки. Очень замёрз.

Продавец перестал разглядывать одеяло и посмотрел на самого Котори. Потом достал с полки плоский пакет.

— Попробуй рисовую кашу. Мягкая, почти одна вода. Только разогреть надо. Печка есть?

— Нет. А холодную нельзя?

— Ты же говоришь, замёрз он. — Продавец открыл дверцу белого ящика у себя за спиной и поставил внутрь кашу. — Сейчас разогрею. Далеко нести?

— До храма на горе. Я бегом отнесу, чтобы не остыло.

— Погоди, хоть сдачу возьми. И ложку.

Пока ящик гудел, в магазин вошли Нанами и Рико. Рико оглядела Котори с одеялом на голове.

— Котори-кун, ты что, переезжаешь? Тебя под ним почти не видно!

— Нет, я одеяло гостю купил. Ему у меня холодно.

— У тебя в храме гость? — Нанами придержала одеяло, пока Котори перехватывал свёрток поудобнее. — Кто?

— Я вчера нашёл у реки старика. Он не помнит, где живёт, только своё имя повторяет.

Рико перестала улыбаться.

— А в полицию ты ходил? — спросила Нанами.

— Ходил. На табличке у них полицейский честь отдаёт, а постучишь — никто не выходит. Я и старика подвёл, и сам стучал.

Рико коротко прыснула и тут же прикрыла рот ладонью. Нанами всё ещё держала край одеяла.

— В будку у моста?

— Да. — Котори принял у продавца горячий пакет и осторожно сунул под куртку. — Мне надо идти, а то остынет.

Нанами отпустила одеяло.

— Ты скажи, если ещё что-нибудь понадобится. Хорошо?

— Спасибо, я скажу. Пока сам не знаю, что ещё ему нужно.

— Ну, как узнаешь.

Продавец сунул ему в свободную руку пластмассовую ложку. За неё денег не взял.

Каша была ещё тёплая, когда Котори откинул парчу.

Старик ел с ложки, не открывая глаз. Глотал долго. После пятой ложки отвернул голову.

— Больше не хотите?

— Нанко.

Котори подождал с ложкой у его рта. Старик отвернулся ещё немного.

— Ладно, потом доедим.

Он надел на серые ступни носки. Одеяло положил поверх парчи, потом передумал: вытащил парчу, вынес во двор, вытряхнул и вернул на алтарь. Птицы легли ровно. Старика укрыл одеялом.

Из крышки термоса тот пил лучше, чем ел.

— Хозяин за тобой так и не пришёл, — сказал Котори термосу. — Значит, я тебя ещё на время одолжу.

Гин в зал не заходила. Днём лежала у каменных лис, вечером — на третьей ступеньке, мордой не к воротам, а к двери.

— Чем он пахнет? — спросил Котори на второй день. — Ты всё время нюхаешь.

— Железом.

— Как от старых гвоздей?

— Старее. — Она подумала. — И оберегами.

— Это те обереги, которые уже отслужили?

— Если бы отслужили. Эти ещё работают.

Она потёрла нос лапой.

— А что они делают?

— Вот это мне и не нравится: не знаю.

— Но что-нибудь ты поняла?

— Котори, — сказала Гин, — когда пойму, тогда и скажу.

Это он уже слышал. Летом, про себя.

Когда он кормил старика с ложки, Гин смотрела через открытую дверь и фыркала. Негромко. Один раз на ложку, один — на то, как он поправлял одеяло.

— Ты чего фыркаешь? Я что-то не так делаю?

— Ничего. Ты ему ложку поднеси, он ждёт.

Котори обернулся к старику. Когда снова посмотрел на дверь, Гин уже отвернулась.

На третий день старик проснулся по-настоящему.

Котори мёл зал. Услышал за спиной шорох, обернулся: старик сидел на циновке, привалившись к стене, и смотрел на него. Не мимо. В огоньки.

— Здравствуйте, — сказал Котори. — Вы проснулись. Есть будете?

— Где я?

Голос ещё хрипел, но теперь старик говорил отчётливо и ждал ответа.

— Вы в храме на горе, над Мацумото. Я вас сюда принёс.

— Какой храм?

— Внизу его называют Токивасурэ. На доске у ворот написано что-то другое, но я пока прочесть не умею.

Старик посмотрел на балки. На брезент под дырой. На часы.

— Кто здесь служит?

— Я здесь служу.

— А ты кто?

Котори оглянулся на зал — на алтарь, на стены — как оглядывался в тот декабрь.

— Я и есть этот храм, — сказал он. — Только могу ходить.

Старик смотрел на него долго. Дольше, чем смотрят на мальчика. Он разглядел огоньки, серые руки на метле, куртку, из которой Котори вырос, голые колени. Котори стоял смирно. Обычно к этому времени люди уже отводили глаза. Старик не отвёл.

— Вот как, — сказал он наконец. — А зовут тебя как?

— Котори.

Старик повторил — не вслух, губами, как сам Котори повторял на скамейке. Потом кивнул.

Следом посмотрел на алтарь. Парча не закрывала светлого пятна посередине, на лаке.

— Пусто.

— Там занято, — сказал Котори.

Старик перевёл глаза на него и ничего не спросил.

У стены под росписью на камнях лежала доска. Из-за её края виднелась тёмная рукоять танто. Старик задержал на ней взгляд.

— Это чьё?

— Там танто живёт. Я для него эту доску положил. — Котори не обернулся; и так знал, куда смотрят.

— Покажешь?

— Простите, я не вынимаю его при других. От него плохо бывает.

Старик кивнул, будто ответ был правильный.

У двери Гин фыркнула и тут же притихла. Она лежала на верхней ступеньке, мордой к воротам, хотя обычно не поднималась так близко к танто. Но уши были повёрнуты к ним.

— А эта с тобой живёт?

— Она заходит, — сказал Котори. — Когда хочет.

Одно ухо дёрнулось, и он добавил:

— Только она не моя, сама по себе.

Гин накрыла один хвост другим.

Старик опустил глаза на свои руки поверх одеяла. Разжал правую. Тёмный камень лежал на ладони — маленький, гладкий, с вырезанным знаком. Верхняя черта загибалась, будто рожок.

— Отплатить тебе за заботу мне нечем, — сказал он.

— Вы мне ничего не должны. Одеяло я купил на деньги, которые люди храму оставили. А заботиться о тех, кто сюда приходит, — для этого я здесь и служу.

Старик медленно закрыл ладонь.

— Я не про одеяло. Кое-что я ещё могу передать. Если захочешь учиться.

Котори переступил с ноги на ногу, опёрся на метлу.

— А чему вы хотите меня научить?

— Для начала — кто есть кто. Кому подчиняется. С кем за один стол не сядет.

— Вы про людей?

— Не только. Про тех, кого люди не видят. И про людей, которые им служат.

Он говорил негромко, с паузами, но так, будто Котори уже согласился и можно начинать.

Котори посмотрел на камень в кулаке. На дверь. На ухо.

— Я подумаю, — сказал он. — Меня уже учат.

— Кто?

Он не ответил сразу.

— Гин меня учит. Вон она у двери лежит. Правда, больше ругается.

Гин шумно вздохнула у двери.

— За что ругается?

— Когда не туда иду. Или беру с собой то, чего не надо. — Котори покосился на доску. — Она много знает.

— Пусть учит, — сказал старик. — И её слушай. Мне есть что добавить.

Он приоткрыл рот, собираясь продолжить, но вдруг клюнул носом. Вздрогнул, с усилием выпрямился. Котори отставил метлу и подошёл.

— Потом продолжим, — сказал старик, уже лёжа. — Научишься хоть понимать, откуда беды ждать.

— Давайте потом, — согласился Котори. — А когда вам полегчает, я отведу вас в дом с маятником, внизу. Там вам помогут.

Старик не ответил. Он уже спал.

Сил у него было на два-три коротких разговора в день. Котори это понял быстро и перестал спрашивать первым. Садился рядом и ждал, пока тот проснётся; если старик молчал, молчал тоже.

Остальное время старик спал. Или сидел на бревне.

Он попросился туда сам, на четвёртый день: посмотрел в дверь, на свет, и сказал «туда». Ступени прошёл, держась за плечо Котори и за столб. Во дворе постоял, оглядел колокол, стража, верёвку между сосен и сел на бревно в траве, как будто знал, что оно там.

Котори подстелил одеяло. Солнце доходило до бревна после полудня; когда подступала тень, Котори переносил одеяло на солнечный край бревна и помогал старику пересесть. Тот едва приоткрывал глаза.

Гин в это время лежала на ступеньке и смотрела на бревно. Когда старик спал в зале — уходила к лисам.

Старик тоже посмотрел на неё один раз, долго.

— Два хвоста.

— Два. Второй у неё вечно что-нибудь цепляет.

— Вижу.

На четвёртый день он взял ложку сам. Донёс до рта с третьего раза и не отдал.

— Учить он собрался, — пробормотала Гин, глядя, как Котори собирает посуду.

— Он много знает.

— Он тебе сам это сказал?

Котори поставил крышку на термос.

— Пока почти ничего не успел рассказать. Он быстро устаёт, я его лишний раз не спрашиваю.

— Вот пусть сначала до ворот сам дойдёт. Потом учит.

Гин принялась вылизывать лапу. Котори присел рядом.

— Тебя я тоже буду слушать.

Она на миг замерла с поднятой лапой.

— Ещё бы ты меня не слушал.

Каждое утро Котори бегал вниз за горячей кашей. Продавец грел, не спрашивая. Старику хватало половины пакета; вторую половину Котори предлагал Гин, и та ела, отвернувшись.

— А ты? — спросил старик однажды, глядя на ложку.

— Я не ем. Мне не надо.

Старик ещё немного подержал ложку на весу, потом кивнул и доел кашу. Спрашивать почему не стал.

На бревне старик как-то поднял голову к колоколу.

— Звонит?

— Он отзывается, когда внизу звонят в колокола.

— А сам?

— Сам я звонил только один раз, в первую ночь. — Котори показал на бревно, на котором старик сидел. — Это бревно я тогда не смог поднять, пришлось толкнуть колокол ладонями.

— И что?

— Внизу собака залаяла. Больше никто не отозвался.

Старик посмотрел на его ладони, потом — на трещину, которая шла от верхней части колокола до самого нижнего края.

— Ясно.

Однажды старик заснул на бревне с раскрытой ладонью. Камень лежал на ней. Котори наклонился — не взять, посмотреть.

Знак был вырезан глубоко. Сверху рожок, посередине что-то вроде ящика, снизу — как ноги.

Он тронул край пальцем. Камень был тёплый. Ладонь под ним — нет.

Котори накрыл её второй рукой старика и отошёл.

Уроков было два, если это были уроки.

Первый — на бревне. Старик долго смотрел на ворота и спросил, не поворачивая головы:

— Кому ты служишь?

— Тому, кто придёт.

— А кого ждёшь?

— Не знаю. Кто придёт, тому и служу.

Старик повернулся к нему и некоторое время молчал. Котори уже подумал, что ответил неправильно, но объяснить иначе не умел.

— А я, когда меня спрашивали, кто я, называл свой номер, — сказал наконец старик.

— Какой номер?

— Сто шестнадцать.

Котори повторил про себя, но на слове «сто» сбился: вспомнилась песня танто. Он начал заново и на этот раз договорил число целиком.

— А кому давали такие номера? Всем, кто служил вместе с вами?

— Теперь уже неважно. — Старик пожевал губами, словно подбирая слова. — У нас это называлось…

Он замолчал, хотя глаза оставались открыты. Котори ждал. Старик потёр большим пальцем костяшки другой руки.

— Неважно, как называлось.

— Гин говорит, что я отношусь к прочему, — сказал Котори.

Старик посмотрел на него и чуть улыбнулся.

— Тоже годится.

Позже, когда они возвращались от бревна к крыльцу, старик остановился у ступенек. Одной рукой он держался за плечо Котори, другой показал на ряды черт, процарапанных рядом с термосом.

— Эти ты отметки ты рисуешь? Зачем?

— Я так считаю тех, кто приходит в храм. За каждого оставляю черту.

— И за меня оставил?

— Пока нет. Вас я сюда привёл, а считаются только те, кто сам пришёл.

Старик ещё раз посмотрел на черты.

— Считай, — сказал он. — Всегда считай.

Позже Котори довёл старика до ворот. У стража без лапы тот остановился и поднял голову к верёвке между соснами. Ветра не было, и привязанные к ней бумажки висели неподвижно.

— Кто это сюда повесил?

— Люди оставляли плохие предсказания. Большинство ещё до меня здесь висело, а вон те две мы с Нанами привязали.

— Не снимай их никогда.

— Я и не собирался.

Больше он в тот день ничего не сказал. Только на циновке, засыпая, повернул голову к часам.

— Часы всегда стоят?

— С тех пор, как я появился, всё время стоят.

— Хорошо.

Один раз Котори спросил первым.

— А вы чем раньше занимались? До того, как я вас на скамейке нашёл.

— Я просто старик.

Котори посмотрел на зажатый в кулаке камень. Хотел спросить, зачем он простому старику, но Нанко отвернулся к стене.

— Ладно, — сказал Котори. — Не хотите — не рассказывайте.

На пятый день он вернулся из магазина с кашей под курткой и не нашёл старика на бревне.

Тот был в зале. Сидел у своей стены и дышал так, будто прошёл не двадцать шагов, а всю тропу.

— Вы сами дошли?

— Дошёл.

Котори поставил кашу на пол и достал гвоздь. На верхней ступеньке, рядом с термосом, он провёл короткую черту. Гин подняла голову с третьей.

— Это ты зачем так сделал?

— За старика. Он сегодня сам в храм вошёл.

— Ты его сюда притащил.

— Тогда я его внёс, а сегодня он сам пришёл. Теперь считается.

Гин положила морду обратно на лапы.

— У тебя всё считается.

По утрам, пока старик спал, Котори выносил доску на крыльцо и вынимал танто на первый луч. Звон приходил сразу. Гин съезжала к стражу.

— Проверил?

— Да, всё так же поёт.

— Убирай, пока старик не проснулся.

Он убирал. В то утро, унося доску, он задержался у двери.

— У него только имя и осталось, — сказал он ножнам. — А у тебя даже имени нет. Тут и поделиться нечем.

Танто гудел. Он всегда гудел одинаково.

Гости пришли в сумерки, на шестой день. Сначала замолчала верёвка у ворот. Перестала бормотать и шелестеть бумажками. Словно подавилась внезапно.

Котори сидел на крыльце с метлой поперёк колен. Старик лежал в зале; дверь была открыта. Гин на третьей ступеньке подняла голову — и не фыркнула, не встала. Легла ниже. Живот к дереву, хвосты вдоль ступеньки.

Потом потянуло знакомым запахом.

Так пахло из щели в кузню — ящиком с амулетами, гвоздями, верёвкой, всем, из чего он собрался в первую ночь, только гораздо сильнее. Котори потянул носом ещё раз. Почти тот запах. Будто услышал знакомый голос и обернулся — а говорил чужой.

Холод пошёл по двору снизу, от ворот. Не ночной. Как из щели. Между соснами, там, где кончалась тропа, темнота была гуще, чем везде. Она стояла у ворот, не переходя за стража, и внутри неё что-то двигалось.

Котори встал. Лица. Они проступали, как проступают лица на росписи, когда стираешь сажу: сначала пятно, потом край, потом всё. Только здесь никто ничего не стирал. Они всплывали сами и уходили обратно, и на их месте всплывали другие.

На стене их нарисовали одинаковыми. Эти были разные.

Ростом с ворота. Меньше кузнеца. Больше всех, кого он видел на дороге в ту ночь. Он попробовал сосчитать и сбился на третьем: лица не задерживались на одном месте, одно делилось на два, два сливались в одно.

Они не смотрели на него.

Они смотрели мимо — в открытую дверь, в зал, туда, где у стены под часами лежал старик. Тянулись туда всей темнотой, всеми лицами, как тянется вода к дыре в ведре, — и не шли. Не могли пройти. У стража, у верёвки, там, где тропа кончалась и начинался двор, что-то их не пускало. Рты открывались без звука. Лица корчились, расплывались и собирались снова. Каждый раз Котори казалось, что они стали ближе.

Котори знал злость. Чувствовал её в гвозде, у автомата с жетонами. Но от этой хотелось отступить, закрыть дверь и не дышать.

За стариком пришли. Почему — Котори не знал, и спросить было не у кого.

У чужих ворот каменные собаки говорили «не сюда». Его страж не говорил никогда. Котори и сейчас ничего не слышал — только чувствовал зубами, как что-то держит этих гостей, не пускает. С каждым их толчком хотелось стиснуть челюсти. Они смотрели мимо него, в зал, и всё напирали, стараясь добраться до старика. Котори сам привёл его сюда, укрыл, обещал помочь. Теперь старик сидел за его спиной, а уйти из храма можно было только через эти ворота. Впускать пришедших было нельзя, даже если Котори ещё не понимал, как их остановить.

Гин на ступеньке не шевелилась. Уши она прижала так плотно, что их почти не стало видно.

Он оглянулся. Старик не спал. Он сидел у стены, прямой, как не сидел ни разу, и обеими руками держал камень у груди. На ворота он смотрел так, будто видел это раньше и ждал, что будет дальше.

— Сколько? — спросил он.

— Не могу сосчитать. У них лица меняются.

— Попробуй ещё. Считай.

Котори повернулся к воротам.

— Четверо. Пятеро. Если те два лица — одно, то четверо.

— Хорошо, — сказал старик. И больше ничего.

Темнота навалилась. Не на створки: створок у ворот не было давно. На то место, где ворота кончались и начинался двор. У Котори заныли зубы. Как в первую ночь, когда он толкнул колокол ладонями. Только колокол сейчас никто не толкал. Котори посмотрел на него — зелёный бок под своей крышей, бревно в траве. В бронзе гудело. Внизу не звонили.

Снова удар. Дрожь прошла от зубов в грудь, потом ниже, туда, где он ещё никогда ничего не чувствовал.

На верёвке у ворот оторвалась бумажка. Одна из старых, цвета кости. Хрустнула, как хрустят под метлой сухие листья. Хруст прошёл через Котори насквозь.

Гин заверещала.

Не тявкнула, не взвизгнула — заверещала тонко и длинно, как не кричит лиса и как он не слышал от неё ни у щели, ни у камня. Она слетела с третьей ступеньки, врезалась ему в ноги и вжалась в них так, что он отступил на шаг. Шерсть вздыбилась вся. Её трясло.

— Гин.

Она не слышала. У неё стучали зубы.

Котори стоял в двери.

За спиной был зал: старик у стены с камнем; на доске, поперёк, танто в ножнах. Перед ним — двор, колокол, ворота. Темнота всё напирала, и каждый раз у Котори хрустело в зубах, будто ломалось то, что её сдерживало.

Что он мог сделать?

Теперь у него был Танто. На нём было словно написано — «только в крайних случаях». Он не знал, крайний ли это случай: ему было не с чем сравнить. Не знал, что осталось в коротком лезвии от той силы. Знал, что от одной песни Гин съезжает к стражу — а теперь у стража теснились демонические лица. Не лица даже — он покатал на языке новое слово, которое подходило больше — рожи.

За неё он боялся больше, чем за старика, и не знал, честно ли это.

Старика не унести. Тропа начиналась за воротами, за спинами пришедших. Был ещё пролом в кустах, но там он и сам пробирался с трудом. Со стариком на плечах не пройти.

Ворота. Закрыть было нечем. Страж без лапы стоял, как стоял. Встать в них самому — как страж, только с двумя руками? Что из этого выйдет, Котори не знал. Знал, что за спиной у него тогда останутся оба, и ни один не сможет уйти.

Оставался колокол.

В первую ночь он толкнул его, чтобы внизу знали, что вечер. Отозвалось в зубах — так же, как сейчас. Гин сказала весной: он не железный. И он не твой.

Услышит ли кто-нибудь внизу, если он позвонит сейчас? Догадается ли прийти? Вокзал светился между деревьями, как в любой другой вечер. А если придёт, то кто? Кто справится с этими рожами?

Навалилось ещё, и хрустнуло ближе.

До колокола надо было пересечь весь двор. К воротам, а не от них. Котори посмотрел через двор, потом назад, в зал. На доску у стены под росписью. Если ждать, пока станет ясно, крайний ли это случай, вернуться за танто он уже не успеет.

Он опустил руку и нащупал загривок Гин. Лиса дрожала под его ладонью.

— Гин, отпусти меня. Я только за ножом, вон туда.

Она не отпустила. Он отступил в зал вместе с ней — Гин скользила за ним по доскам, вцепившись когтями в штанины, — и только на пороге отцепилась. Осталась там, вжавшись в косяк.

Старик смотрел, как он идёт к доске. Ничего не сказал. Пальцы на камне сжались.

Котори взял танто в ножнах. Вынимать не стал. Свет из глаз лёг на дерево ножен. Под ним едва слышно загудела сталь. Он сразу отвёл лицо.

— Не сейчас, — сказал он. — Пока просто побудь со мной.

Шнурок на штанах настоятеля он затянул туже и заткнул за него ножны, рукоятью вперёд, под правую руку.

Гин увидела рукоять и дёрнулась назад. Бежать было некуда: у стража стояла темнота. Она осталась у косяка, вся дыбом, и смотрела то на ворота, то на его пояс.

— Я пойду к колоколу, — сказал он ей. — Слышишь? Попробую позвонить. За ворота не выйду. Танто возьму с собой, но вынимать буду, только если придётся.

Она не ответила. У неё стучали зубы.

Котори вышел на крыльцо и посмотрел через двор — на зелёный бок под отдельной крышей, на трещину от плеча до края.

Рукоять упиралась в бок. Ладони уже знали, куда лечь.

Ступеньки он прошёл, не считая.

Двор был тот же. Колокол под своей крышей, бревно в траве, у крыльца — листья, которые он смёл со ступенек перед самыми сумерками и не успел вынести. За спиной оставался зал с открытой дверью: старик у стены под часами, Гин у косяка. Даже отсюда было слышно, как у Гин стучат зубы. Впереди, за колоколом, были ворота, и в них стояла темнота.

Он шёл к колоколу, но с каждым шагом приближался и к воротам.

Рукоять на ходу билась о бок. Он придержал её ладонью и тут же убрал руку: так выходило, будто он уже за неё взялся.

Лица в темноте по-прежнему тянулись мимо него — в дверь, к старику. Каждый их толчок отдавался в зубах. Котори шёл, стиснув челюсти. Хотелось смотреть только под ноги, но он всё оглядывался на дверь. Старик на месте. Гин тоже. Пока на месте.

Трава хрустела. Иней ещё не лёг, но она уже успела замёрзнуть. Свет из глаз шёл по ней впереди него.

Бревно лежало, где лежало. Он обошёл его и положил ладонь на зелёный бок.

Колокол загудел.

Тихо, ниже обычного. Сегодня он так гудел сам по себе, даже когда внизу никто не звонил. Бронза мелко дрожала под ладонью. Котори нащупал трещину и переставил руку выше, как в новогоднюю ночь. Прижал вторую ладонь. От холодной бронзы ныло в зубах так же, как от толчков у ворот.

В первую ночь он отступил от этого гула, зажав рот. Сейчас прижался крепче. Толкнуть? Тогда внизу только собака залаяла. А если и сейчас никто не придёт?

Он стоял, упершись ладонями в колокол, и никак не мог решиться.

— Слышу тебя, — шепнул он колоколу.

И лица повернулись. Все разом. До этого они смотрели сквозь него, как смотрят сквозь стекло на то, что за ним. Теперь смотрели на него. Их стало больше — или он теперь видел всех. Глаза у них были не такие, как на стене. И не такие, как у него. Темнота у ворот сжалась, подалась вперёд, и лица собрались в ней к одному месту — к нему.

— Мальчик, — сказали они.

Одни кричали, другие шипели, третьи выговаривали слово с долгим, почти жалобным стоном.

Голосов противнее Котори не слышал ни у кого. Даже у самых плохих людей. Или у тех, кого он считал плохими, — например, у господина Кобаяси.

Господин Кобаяси жил у дороги к вокзалу, на первом этаже, где окно выходило прямо на тротуар. Летом окно держали открытым. Котори проходил мимо по вечерам и слышал, как господин Кобаяси, выпив, бьёт жену и ругает её такими словами, что Котори переходил на другую сторону улицы. Потом жена брала сковороду и отвечала ему тем же. Котори стоял на другой стороне, не зная, кому из них помогать, и уходил, когда сковорода брала верх. Голос господина Кобаяси он считал самым противным на свете.

Даже у господина Кобаяси голос был не такой.

— Мальчик. Подойди поближе.

— Больно не будет. Убьём-съедим-разорвём на клочки — и не больно.

— Отдай нам старика, мальчик.

Кто говорил, разобрать было нельзя. Одно лицо всплывало, начинало фразу и исчезало; другое договаривало; третье в это время смеялось. Мужские голоса сменялись женскими, детскими. Но говорили они будто одним ртом.

— Зачем тебе этот дед? Старый. Никудышный.

— Он ничего не помнит. Он сам при смерти.

— Нанко, — сказал один голос. Совсем как старик.

— На-а-а-а-анко! — тут же передразнил его другой.

— НААААНКО! — прохрипел третий каким-то невозможно визгливым басом.

Котори оглянулся на дверь. Старик сидел у стены и рта не открывал.

— Мы его давно знаем. Он нас тоже. Спроси его.

— Он нам нужен. Только он. Ты нам не нужен, мальчик. Отдай-отдай.

— А ты молодой. Тебе рано умирать, мальчик.

Умирать. Что для него значит умереть, Котори не знал. Гин сказала летом: про прочее не написано. Так и здесь — прочему не рассказали, что значит родиться и что значит умереть.

Толчок. Хрустнуло в зубах — ближе, чем в прошлый раз. На верёвке между сосен качнулись бумажки; ветра не было. Одна оторвалась, зацепилась за соседнюю и повисла. Под навесом стукнули дощечки. На крыше хлопнул брезент. У стража без лапы с плеча посыпалась каменная крошка.

— Что ты хочешь за него? Скажи.

— Мы дадим. Мы много чего можем.

— Хочешь, больше не будешь голодать?

— И мёрзнуть. Никогда.

— Хочешь дом? Тёплый. С настоящей постелью.

— Будут звать ужинать. Тебя, мальчик.

— Хочешь, часы пойдут?

— Хочешь узнать, почему остановились?

— Мы знаем. Мы тебе расскажем.

— Хочешь, придёт тот, кого ждёшь?

— Хочешь, найдём, кто тебя потерял?

— Он тебя узнает. Сразу узнает.

Пальцы сами потянулись к другому запястью. Котори остановил руку на полпути, как в первую ночь, и снова положил ладонь на колокол. Часы стояли на четырёх семнадцати с первой ночи. Он давно не ждал, что они пойдут. Оказалось — ждал.

— Ты же наш, мальчик. Мы чуем.

— Из нашего сделан. Что же ты от своих прячешься?

— Думаешь, раз за старика заступился, теперь сам человеком станешь?

— Ты к ним подходишь, а они отворачиваются. Было такое? Проходят мимо, будто тебя нет.

— А мы тебя сразу заметили.

— Иди к нам. Здесь тебе никто не скажет, что ты какой-то не такой.

Котори молчал. Чем он пахнет, он знал: Гин сказала в первую ночь, кузня подтвердила. И люди проходили мимо. Иногда так близко, что приходилось убирать ноги, — и всё равно не замечали.

Но Нанами заметила. И Такаяма. Не сразу, не все, но ведь заметили. А эти чуяли его за воротами и звали своим. Может быть, он и был их. Только почему тогда так не хотелось подходить?

Он оглянулся на старика. Тот всё ещё держал камень у груди. Одеяло сползло с плеча, а поправить его было некому. Котори чуть не шагнул обратно — поправить — и остановился.

Ему обещали дом. Там его будут звать ужинать. Он пытался представить, каким голосом, но слышал только те, что доносились от ворот.

Старик не принадлежал Котори. Он просто пошёл за ним, когда Котори предложил переночевать в тепле. Нельзя было теперь вывести его обратно и отдать тем, кто ждал снаружи. Ни за часы, ни за дом. Даже тому, кто узнал бы Котори с первого взгляда.

— Пожалей себя.

— И лису пожалей. Она маленькая. Всего два хвоста.

— Слышишь, как зубами стучит? Ты здесь стоишь, а она там трясётся.

— Она ведь могла уйти. Ещё когда мы только пришли.

— Из-за тебя осталась, мальчик. Тебя одного бросить не хочет.

— А старик ей кто? Она его вчера впервые увидела.

— Её мы не тронем. Что с неё взять, с двух хвостов.

— Только ты ей скажи, чтобы не лезла. Она ведь полезет, если мы тебя возьмём.

— Маленькие всегда лезут. За рукав хватают, за ноги кусают. А потом поди разбери в темноте.

— Отдай старика. Пусть лиса до утра доживёт.

— Лиса. Лисичка. Ты умная. Скажи ему.

— Он тебя слушает. Мы видели. Скажи, что тебе страшно.

Он оглянулся на крыльцо. У косяка серело пятно. Гин прижималась брюшком к доскам, как на ступеньке, когда они только пришли. Теперь он видел, как мелко дрожит шерсть у неё на плечах. Она могла бы уйти за храм, спуститься через лес. Он бы даже не заметил, пока стоял спиной.

На голоса Гин не ответила. Смотрела на Котори. Когда он встретился с ней взглядом, приподнялась на передних лапах, будто он её позвал.

Он не звал. Только посмотрел — а она уже собиралась к нему.

— Иди обратно, — сказала она. — Котори. Сюда.

Он качнул головой. Сам не знал, что это значит: нельзя или ещё немного.

— Притащи деда, — подсказали у ворот.

— Да зачем тащить? Позови. Он тебе верит, сам пойдёт.

— За руку возьми, чтобы не упал. Ты же добрый.

— Только доведи до черты. Дальше мы сами.

— Он даже не будет сопротивляться. Посмотри на него — разве ему есть чем?

— И мы сразу уйдём-уйдём.

— Мы вас не тронем-не тронем.

— Вернёшься к лисе. Закроете дверь, согреетесь.

— Она у тебя под боком ляжет. До утра проспите, ничего не услышите.

— Ну, мальчик. Не надо вам на это смотреть.

Это они говорили ласково, нараспев. Котори представил, как подходит к старику и протягивает руку. Тот поднимет голову. Может быть, спросит, куда идти. А может, и не спросит — только придержит одеяло и попробует встать.

Котори сильнее прижал ладони к колоколу.

Удары пошли чаще. Голоса не замолкали. Ему обещали тёплый дом и тут же смеялись: кто же пустит такое в дом? Звали к себе, спрашивали, неужели он думает, что лиса останется с ним навсегда. Один голос жалел его, другой передразнивал, третий ласково объяснял, что старик всё равно умрёт, только теперь из-за Котори умрут ещё двое. Иногда хотелось ответить, иногда — зажать уши. Они будто чуяли это и повторяли именно то, чего он больше всего не хотел слышать.

Каждый толчок отдавался в зубах, в груди, под рёбрами. Бронза дрожала. Он подался вперёд, упираясь ногами в землю, будто колокол можно было удержать на месте и этим помочь ему выдержать следующий удар.

Надо было что-то делать.

Удары прекратились.

Лица не ушли — замерли и повернулись к лесу. В темноте стало так тихо, что Котори услышал, как внизу прошёл поезд.

Там, где склон подходил к воротам, между соснами показалась гигантская фигура.

Она шла, раздвигая плечами низкие ветви. Те скользили по коже и распрямлялись за спиной. Земля под ней не дрожала, как дрожала в песне; она шла легко. Красная кожа. Из головы торчали рога, толстые у основания, покрытые трещинами. На плече лежала железная палица толщиной с бревно у колокола, но длиннее, усаженная шипами.

На стене такие демоны все были кирпично-красные, один был похож на другого. У этого на роге недоставало куска. Котори почему-то смотрел на этот обломанный рог и не мог отвести глаз.

Лица у ворот увидели его раньше Котори. Они закричали — не ему, а тому, кто шёл, — и в крике повторялось незнакомое имя:

— Ибараки-додзи! Ибараки-додзи!

Они обрадовались. Так внизу, на перроне, кричат имя того, кого долго ждали.

Красный дошёл до ворот, и темнота расступилась. Лица тянулись к нему; ближайшие склонялись, пропуская вперёд. Он остановился за чертой, повернув голову к открытой двери храма. Палица на его плече даже не качнулась. Котори задрал голову, но глаз всё равно не разглядел.

Больше никто не бил в барьер. Ждали красного.

Котори посмотрел на стража без лапы. Подождав немного, перевёл взгляд на второго. Оба стояли неподвижно.

«Это конец», — подумал Котори.

От одного удара уже осыпалось плечо стража. Что будет, когда ударит этот? Старик не доберётся даже до двери. Гин бы успела убежать. Если бы ушла сейчас.

Он оглянулся. Гин стояла у косяка и смотрела на него.

— Уходи за храм, — сказал он. — Там через кусты можно убежать.

Она не двинулась.

— Гин, ты успеешь.

— А ты?

Котори посмотрел на старика.

— Вот и молчи, — сказала она. И спустилась на ступеньку.

Рукоять ткнулась ему в руку. Не он её тронул. Танто в ножнах шевельнулся сам, за шнурком, и упёрся рукоятью в ладонь, которую Котори опустил с колокола. Под другой ладонью колокол загудел чуть громче. Котори хотелось верить, что это значит «да».

Котори посмотрел на рукоять. На ворота. На свою руку.

«Танто возьму с собой, но вынимать буду, только если придётся», — обещал он Гин перед тем, как выйти.

Пришлось. Он вытянул танто из ножен. Лезвие вышло легко: он вынимал его каждое утро. Свет из глаз лёг на сталь, и она запела.

На ступеньке Гин дёрнулась. Передние лапы подогнулись, но она устояла.

— Убери, — вырвалось у неё. Как каждое утро.

Котори опустил руку, отводя взгляд от лезвия. Песня притихла.

— Не могу. Ты только не подходи.

Гин посмотрела на нож. Потом на ворота. И спустилась во двор.

У ворот засмеялись. Сначала один голос, тонко и коротко; остальные подхватили, будто только и ждали повода.

— Ножик.

— Ножичек. А мы-то думали, что он там прячет.

— Ты с ним зачем вышел, мальчик? Яблочко почистить?

— Тише, он нас резать будет.

— Всех? Вот этим?

Одно лицо вытянулось из темноты, разинуло рот. Другие теснились рядом, заглядывая Котори через плечо, словно хотели получше рассмотреть лезвие.

— А держит-то как крепко. Смотрите, пальцы побелели.

— Не обижайте его. Он, может, долго собирался.

— Ты хоть знаешь, куда колоть?

— Подойди, мы покажем.

— Ножичек свой не забудь. Без ножичка мы тебя боимся меньше.

Снова засмеялись. Кто-то принялся тонким голосом звать на помощь; другой захныкал, умоляя мальчика убрать страшный нож. Из темноты ему тут же ответили таким же притворным плачем.

Даже притихнув, танто пел совсем не так, как на солнце. Там были горн, руки кузнеца, сотни голосов и склон. Теперь песня была короткой, жадной, весёлой. Бои. Много, один за другим, и в каждом на кромке чужая кровь. Руки менялись, железо оставалось тем же. Лиц оно не помнило. Помнило, как входило в тело. Оно помнило вкус — не такой сладкий, как у того, светящегося, но радостный. Оно не прочь было попробовать ещё. Кого — ему было всё равно. И кто его держит — тоже.

Котори не наклонялся к лезвию. Он знал, что будет, если наклониться: всё сначала.

И оно обещало — теплом в ладони, без слов. Сила будет. Лишь бы рука была крепка.

Лишь бы рука была крепка. Котори посмотрел на свою руку с ножом.

С июня рукав уже не закрывал кисть. Рука выросла. Сильнее не стала. Бревно у колокола он так и не сдвинул: пробовал в первую ночь и потом ещё несколько раз, каждый раз с другого конца. Колокол толкал ладонями, и тот отзывался нехотя, с трудом. Лопата не продавила мёрзлую землю. Молоток дал продавец, потому что камнем выходило плохо.

Никакой он не воин. Воины стояли на стене, и он оттирал им щёки.

Он крепче сжал рукоять. Пальцы дрожали. Что, если он не удержит нож? Если тот ударит не туда? Гин была совсем близко: он слышал её шаги по мёрзлой траве. Что осталось в коротком лезвии от той силы, он не знал. Знал, что оно достало до бога. Кузнец попросил жетон, а отдал свою жизнь. Что попросит железо за силу, оно не сказало. А если возьмёт с того, кто рядом?

Котори снял с колокола вторую руку, обхватил рукоять и отвёл лезвие подальше от Гин.

Что он умел, он перебрал, как перебирал весной способы оживить меч. Мести. Находить, что потеряли. Слышать, чего просят, — с дощечек, с рук, с железа. Светить: свет не грел, но на него шли. Считать, кто пришёл.

Гин назвала его «прочим». Так пишут, когда не знают, в какую графу записать. Сделан из мусора: это он знал с первой ночи, когда вымел остатки себя за порог. Из проклятий и обид — это узнал у щели в кузню, когда оттуда пахнуло тем же, чем пахло от него. Те, у ворот, тоже узнали. Они не ошиблись.

Прочее. Из сора.

Но ведь он и есть храм. Так он ответил Такаяме, так ответил старику. К храму приходят просить. Принять того, кто пришёл, и ответить ему — вот это он умел. С первой ночи.

Старик спросил на бревне: кому служишь? Котори ответил: тому, кто придёт. Старик тогда помолчал, и Котори решил, что ответил не так.

Они пришли. Они просили. И говорили с ним — не со стариком, не с Гин.

С ним можно было говорить. Можно было ему обещать.

Котори посмотрел на нож. Потом на ворота. Он ещё не знал, получится ли. Только другого способа не видел.

Он отступил от колокола. Тот продолжал гудеть.

До ворот было десять шагов. Котори считал их, чтобы не остановиться. Нож держал перед собой обеими руками. Когда опускал глаза, сталь попадала в свет и начинала петь; он спешно поднимал голову.

Сбоку хрустела трава. Гин шла за ним. Держалась подальше от лезвия, отворачивала морду, но шла.

Запах тоже шёл навстречу. Ящик с амулетами, гвозди, верёвка — гуще, чем у щели. Котори задержал дыхание. Так можно было пройти ещё несколько шагов.

— Ближе, — говорили-шептали лица. — Ещё ближе.

Лица теснились у самой черты — там, где кончалась тропа и начинался двор. Красный стоял за ними, выше всех, и смотрел на дверь.

Котори остановился в шаге. Ближе, чем стоял к руке кузнеца. Танто он опустил, чтобы свет из глаз не доставал до лезвия: сейчас не нужно было, чтобы оно пело.

— Здравствуйте, — сказал он.

Лица замолчали. Не все — те, что ближе. Дальние засмеялись:

— Здоровается.

— Слышите? Здоровается.

— Поклонись ещё, мальчик.

Красный не засмеялся.

Котори поклонился. Так полагалось встречать пришедших. Пальцы скользнули по рукояти; он поправил хват.

— Ты кто такой, чтобы с нами говорить?

— Я здесь служу.

— Служи-служи. Нам послужи.

— Старика вынеси. Мы тебя поблагодарим.

— Я хотел бы с вами договориться.

Ближайшие лица подались к нему. Котори удержался на месте, хотя пальцы на ногах поджались.

— О чём тебе с нами договариваться?

— О том, чтобы вы ушли. И старика оставили.

— Слышите, чего хочет? Чтобы мы ни с чем ушли.

— А сам за чертой стоит. Под колоколом. Оттуда любой смелый.

— Выйди, мальчик. Здесь поговорим.

Котори посмотрел под ноги. До черты оставался один шаг.

— Если я выйду к вам поговорить, — сказал Котори, — вы ведь не тронете меня? Я буду переговорщиком.

Слово он знал из фильма. В магазине у дороги к вокзалу в окне стояли телевизоры, и по всем шло одно и то же; если встать вплотную к стеклу, доходил звук. Смелый мужчина входил в дом, где сидели бандиты и заложники, — без оружия, с поднятыми руками — и разговаривал с бандитами. Он сначала поздоровался. Потом говорил долго, и бандиты слушали. Слово повторили несколько раз, и Котори запомнил. Стекло было холодное; он держал на нём ладонь, пока продавец изнутри не показал, чтобы убрал. Чем кончился фильм, он не узнал: магазин закрылся.

Ответили на все лады — шёпотом, криком, нараспев:

— Не тронем, конечно.

— Конечно-конечно. Не тронем.

— Не-е-е тро-о-онем, — тонко пропел кто-то.

— Пальцем не тронем. Ни одним.

— Переговорщиков не трогают. Это все знают.

— Ну что ты, маленький. Кто же тебя тронет?

— Не тронем-не тронем-не тронем.

— Старик больной, — сказал Котори. — Ему нельзя на холод. Я выйду, и мы поговорим.

— Мы его согреем.

— Ты только приведи. У нас ему холодно не будет.

В темноте засмеялись. Котори подождал, пока смех стихнет.

— Я сказал, что сам выйду. Старик останется здесь.

— Слышали? Сам выйдет.

— А ножик с собой возьмёшь? Или лисе оставишь, чтобы не боялась?

— Вы меня не тронете?

— Конечно не тронем.

— Зачем тебя трогать? Ты же поговорить идёшь.

— Маленький-глупый-смелый аякаши.

— Выходи-проходи-заходи.

— Мы только посмотрим-погладим-поглядим-потрогаем.

— Вы же сказали — не тронете.

Одно из лиц вытянулось к нему, шевеля губами без звука. Соседнее засмеялось:

— Да не тронем мы тебя. Это он так шутит.

— Уже и пошутить с мальчиком нельзя.

— А старика вы тогда оставите?

— Оставим-оставим.

— Пусть сидит. Пусть греется. Очень он нам нужен, твой старик.

— И Гин. Лису.

— И лису. Мы же тебе говорили: что с неё взять?

— Она может за мной пойти, — сказал Котори. — Вы её тоже не трогайте.

— Не тронем. Пусть хоть за хвост тебя тащит обратно.

За спиной было тихо. Котори хотелось оглянуться, но он боялся пропустить ответ.

— И в храм не пойдёте.

— Не пойдём. Не тронем. Никого-никого.

— Всё, мальчик? Всех вспомнил?

— Может, ещё за кого попросишь?

— Только выйди. Мы тебя слушаем, а ты всё там стоишь.

Котори сглотнул.

— Обещаете?

— Обещаем-обещаем.

— Сколько раз тебе сказать? Иди уже.

Лица подались назад, освобождая место. Ровно на одного. Красный не сдвинулся.

Голоса сделались ещё противнее — слаще. Котори понял, что эти обманут. Точно обманут, как только он перешагнёт невидимый барьер. Он понял это так же ясно, как понимал просьбы на дощечках. Гин говорила: обещать можно сколько угодно. Это ещё не значит, что сдержишь слово. Тогда она говорила о людях.

Он не шагнул. Посмотрел на палицу над чужим плечом. Красный ещё не ударил. Но сколько он будет ждать?

За спиной Гин тихо позвала его по имени. Котори стиснул рукоять так, что заболели пальцы.

— Слышал? — сказал он танто.

Танто рванулся в ладонях. Котори едва удержал его обеими руками. А в груди развернулось новое, незнакомое. Тяжёлое, плотное. Будто внутри у него появилось ещё одно проклятие — одно, но такое, что перевесило бы все семь гвоздей. Он попробовал вдохнуть — вдохнул. Тяжесть не мешала. Она просто была, как гвозди в кармане в первую ночь.

Обещание, понял он.

Они дали его ему. Трижды. Значит, и он считался. Даже такой, из сора.

Котори прислушался к тяжести в груди. Она не исчезла. Он боялся пошевелиться и потерять её.

Его потянули за рукав.

Гин держала ткань зубами и пятилась, упираясь лапами в землю. Совсем рядом с ножом. От каждого звука стали по её спине пробегала дрожь, но рукава она не выпускала.

— Гин.

Она дёрнула сильнее. Котори невольно отступил на полшага, и тогда она разжала зубы.

— Не смей туда идти. Слышишь? Не смей.

Голос у неё срывался. Она встала перед ним, боком к воротам, и прижалась к его коленям.

— Ты же их слышишь, Котори. Они врут.

Он оглянулся на храм. В открытой двери сидел старик — прямой, с камнем в обеих руках. Край одеяла свисал с локтя.

— Они обещали, — сказал Котори. — Я слышал.

Колокол подтвердил. Он тоже услышал. По двору прошелестел ветер — храм подтвердил обещание, данное ему.

Гин тихо прошептала:

— Ну и пусть обещают. Стой здесь. Со мной.

Он чуть не остался. Повернуться, уйти с ней к крыльцу, поправить старику одеяло. Только у ворот уже шевельнулся красный.

Котори высвободил одну руку и коснулся уха Гин. Она тут же прижалась к ладони.

— Не ходи за мной, — сказал он.

— Котори…

Он убрал руку, прежде чем она успела снова ухватить рукав, и обошёл её.

Ножны остались за шнурком. Он их не тронул.

Он повернулся к воротам и шагнул.

Под ногой хрустнула бумажка — та, что оторвалась с верёвки, цвета кости. Он успел подумать, что её надо будет подмести, и —

С ним даже не стали разговаривать. Ударили сразу с нескольких сторон. Его тело разорвало в клочья.

Лица всплывали и лопались, рты раскрывались в хохоте и вое. Темнота у ворот ходила ходуном.

Красный в этом не участвовал. Он снял палицу с плеча, перехватил обеими руками и поднял над воротами — над тем местом, где у стража не было лапы. Палица поднялась выше сосен. Остальные притихли; те, что были ближе, ушли в темноту совсем, чтобы не попасть под удар, и смотрели на него снизу вверх, с почтением.

Он стоял так миг. Другой.

Потом его тело обрушилось, как обрушивается башня, — всё сразу, сверху вниз. Палица ударила в землю у тропы; с сосен посыпалась хвоя.

Голоса взревели. Потом взвыли — в ужасе и в гневе.

Маленький танто метнулся к следующему лицу. За рукоять всё ещё держалась оторванная рука. Клинок не промахивался. Через несколько мгновений кричать было некому.

Верёвка между сосен висела, как висела. Бумажки на ней не шевелились. Дым шёл вверх ровно: ветра по-прежнему не было.

От демонов осталась только дымящаяся гора плоти. Из черепа одного торчал танто. Пальцы Котори всё ещё сжимали рукоять. От него осталась только кисть и небольшая часть запястья...

Полиция приехала на следующий день.

После уроков Нанами ждала у магазина на углу. Они с Рико почти всегда приходили сюда в это время. Когда Рико подошла, Нанами всё ещё смотрела вдоль улицы.

— Его нет?

Нанами покачала головой и вошла в магазин.

— А Котори сегодня приходил?

— За кашей? Нет, сегодня не было. Первый раз за неделю.

Продавец посмотрел на часы над дверью.

— Я ему разогрел, подождал. Так и выбросил.

— А вчера он приходил?

— Да как обычно. Взял кашу, поблагодарил. А что?

— Ничего. Спасибо.

У игрового центра Хаяси стоял в дверях с метлой. Увидев девочек, посторонился, но Нанами остановилась перед ним.

— Котори у вас?

— Сегодня не видел. Барабан с обеда свободен.

Она всё-таки заглянула внутрь. Возле автомата никого не было.

— Может, он просто занят, — сказала Рико.

— Он кашу старику носит.

Рико посмотрела на неё.

— Может, раньше купил? В другом месте?

Нанами поправила лямку сумки и пошла к будке у моста. Рико догнала её у поворота. Больше про «занят» не говорила.

В будке на этот раз кто-то был. Нанами сказала в окошко: на горе, в старом храме, живёт мальчик. У него больной старик, которого он нашёл на скамейке у реки. Мальчик каждый день спускался за кашей и сегодня не спустился. Он к вам приходил, добавила она, только вас не было.

Полицейский спросил, кем мальчик ей приходится.

— Знакомый, — сказала Нанами.

— Как он выглядит?

— Маленький. В синей куртке. Рукава ему уже коротки. Глаза жёлтые — линзы, наверное.

Полицейский посмотрел на табличку со своим нарисованным коллегой и записал.

Полицейский уточнил, откуда начинается дорога к храму, и связался с участком. Вскоре к будке подъехала патрульная машина. За рулём сидел его напарник. Девочки сели сзади; Нанами по дороге показывала, куда поворачивать.

Доехали до последнего дома. Дальше начиналась тропа. На лай собаки вышла хозяйка и подтвердила: мальчик в синей куртке бегал мимо каждое утро и каждый вечер, а несколько дней назад пронёс на голове одеяло.

— Девочки, вы пока здесь подождите, — сказал тот, что приехал из будки.

Нанами хотела возразить, но Рико взяла её за рукав.

Наверх двое поднимались пешком. Собачий лай был слышен ещё долго, хотя дом уже скрылся за деревьями.

Ворота стояли без створок. На доске ещё читалось название храма. Полицейский из будки достал блокнот и переписал его, а напарник прошёл во двор. На верёвке между сосен висели бумажки; одна, длинная и белая, оказалась чеком из магазина.

Ступеньки были обметены. На верхней стоял термос, рядом в дереве были процарапаны ряды коротких черт. Дверь в зал была открыта.

— Здесь кто-нибудь есть?

Изнутри не ответили.

У стены под часами на циновке лежал укрытый одеялом старик. Один из пришедших опустился рядом на колено, окликнул его, осторожно тронул за плечо. Старик открыл глаза. Дышал он тяжело и на все вопросы отвечал одним и тем же словом. Напарник вызвал скорую.

Часы над циновкой показывали четыре семнадцать. Полицейский сверился со своими, прислушался. Тиканья не было.

Рядом с циновкой стояла крышка от термоса и лежала пластмассовая ложка. На алтаре — парча с птицами. Ведро под брезентом было сухим. У другой стены на камнях лежала доска.

Мальчика нигде не было.

Пока ждали скорую, один оставался со стариком, другой осматривал храм. Проверил комнаты за залом, заглянул под крыльцо, поднялся на строительные леса. Потом обошёл двор и склон над тропой. Вернулся к открытой двери и покачал головой.

Приехавший врач спросил старика, как его зовут. Старик сказал «Нанко». Врач спросил фамилию. Старик сказал «Нанко».

Носилки спускали по тропе с остановками на каждом повороте. Скорая увезла его в городскую больницу. Одеяло увезли с ним.

Мальчика искали до темноты. Ходили по склону, заглядывали под сосны, звали:

— Котори!

Никто не отозвался. Когда начало смеркаться, включили фонари.

В протокол записали: около десяти лет, имя со слов свидетелей — Котори, фамилия неизвестна, родители неизвестны, место жительства — храм; особые приметы — жёлтые глаза. Со слов заявительницы, возможно, носит цветные линзы.

Внизу, у последнего дома, всё ещё ждали Нанами и Рико. Когда стемнело, их отправили домой.

Из Юрэй приехали через два дня, пока старик лежал в больнице.

Две машины без надписей доехали до конца дороги. Дальше приехавшие пошли пешком, как все. Людей было четверо, в обычной одежде, с чемоданчиками, которые при полицейских не открывали. Старшему полицейскому показали бумагу. Он прочитал и увёл своих вниз. У последнего дома сказал соседям, что приехали из управления. Соседка переспросила, из какого.

— Юрэй, — сказал полицейский и больше ничего не добавил.

Храм они осматривали полдня. Ходили по двору, по залу, за залом. Поднимались на леса, заглядывали под брезент. Один долго стоял у колокола и что-то писал; другой снял с верёвки между сосен бумажку, посмотрел и повесил обратно; третий вынул из ящика у стены парчовый мешочек, прочитал надпись и положил на место. Прочитали и доску у ворот. Сказали, что о таком храме не слышали. Ничего не нашли. Так и записали: следов не обнаружено.

Спустившись к машинам, спросили у оставшегося полицейского про название.

— Токивасурэ, — сказал он. — Здесь его так называют.

Это тоже записали.

— А что вы искали?

— То же, что и вы.

Потом поехали в больницу. Старик был совсем плох. На все вопросы он говорил «Нанко» и больше ничего.

Один из приехавших присел у койки и разжал ему кулак. Пальцы поддались. Он повернул тёмный камень к свету, посмотрел на знак, вложил камень обратно в ладонь и сам сомкнул стариковские пальцы. Потом вышел в коридор и кому-то позвонил.

Вернулся, сел у койки.

— Сто шестнадцать.

Старик сказал «Нанко».

К вечеру за ним пришёл транспорт Юрэй, и старика увезли из городской больницы в место, которое в отчёте называлось убежищем. Причину записали там же: город не выдержал бы ещё одного прорыва Миазмы. Предыдущий, как следовало из отчёта, ликвидировал старик. Способ установить не удалось.

Отчёт был на четырёх страницах, с графами. Место: «заброшенный храм на склоне над жилым кварталом». Объект: «сотрудник в отставке, личный номер 116». Фамилию не вписали: в этой графе стоял номер. Свидетели: «продавец, работник игрового центра, две школьницы, жительница последнего дома». В графу «побочные жертвы» вписали одну строку:

«Бродяжка — на вид 10–12 лет, откликается на имя Котори, жил при храме, унесён призраками».

Имя взяли из полицейского протокола.

Из больницы экзорцисты вернулись к храму. Ночевали в машинах внизу, утром поднялись снова и остались ещё на день. Курили у ворот, складывая окурки в пакет, ходили вокруг колокола. Один сидел на верхней ступеньке рядом с термосом и чертами. Термос никто не тронул. Внизу зазвонил колокол, и тот, что висел под крышей, отозвался. Один из экзорцистов приложил к нему ладонь и подержал. Доложили, что чужой духовной силы здесь столько, что она мешает их собственной, и лучше не лезть. Сам храм трогать не стали. Тут и так намолено, сказали они.

Пока они там были, пришла старуха из последнего дома на склоне. Поднялась с пакетом, не глядя на них, положила тофу в маленькое святилище между двумя каменными лисами — одна была без головы. На того, кто сидел рядом на камне, шикнула:

— Зачем Инари-саму обижаете?

Тот встал и отошёл.

Пришёл Такаяма — в пальто, с большим бумажным пакетом. Поклонился стражу без лапы, поставил пакет на нижнюю ступеньку, постоял перед открытой дверью, что-то негромко сказал в неё и, спускаясь, потрогал волосы над ухом. Что в пакете, смотреть не стали.

Парень из игрового центра дошёл до ворот, постоял и повернул обратно. Внутрь не зашёл.

Один из экзорцистов закурил у крыльца и сказал:

— Мистика какая-то. Выглядит заброшка заброшкой, а смотри, сколько народу сюда ходит. Мёдом им тут намазано, что ли?

Второй не ответил.

Неподалёку, над кучкой сметённых листьев, кружилась стайка мотыльков — совсем не по погоде.