Болезнь принцессы Дилии была самой редкой во всей Замонии. Она была еще реже, чем лихорадочная дрожь, хроническая чесотка, истерический кашель, паранормальный пародонтоз, беззвучный тиннитус и занталфигорическая дрожь.

Она была настолько редкой, что врачи даже не придумали для нее подходящего названия. Когда замонийские медики упоминали "эту болезнь", то все понимали, что речь может идти только о болезни принцессы Дилии и никакой другой. Одним из ее самых упорных симптомов была такая форма бессонницы, что берегись.

Когда приступы инсомнии одолевали принцессу, она могла не сомкнуть глаз пять, семь, девять, одиннадцать и даже двадцать две ночи подряд. Однажды она не спала целых четыре недели, это был ее личный рекорд, который она горячо надеялась никогда не побить. В тот вечер, когда начались дальнейшие приключения, принцесса Дилия не спала уже восемнадцать ночей подряд. Это, конечно, еще не было рекордом, но даже для нее самой это было довольно зрелым достижением, как она не без гордости отметила.

Принцесса Дилия жила вместе со своими королевскими родителями, двумя братьями и остальным двором в замке в столице королевства. Замок состоял из семи башен, возвышавшихся над городом и видных издалека. В самой высокой из них принцесса жила совсем одна из-за потребности в покое и особых привычек. В каждой башне замка была длинная винтовая лестница: одна с четырьмястами сорока четырьмя ступенями, другая с пятьюстами пятьюдесятью пятью, третья с шестьюстами шестьюдесятью шестью, но в башне Дилии была самая длинная лестница с семьюстами семьюдесятью семью ступенями. В конце ее, на самой вершине замка, находились две ее просторные комнаты, одна для переодевания и другая для сна. Здесь у нее были абсолютный покой и лучший вид на все королевство.

Как и в конце каждого дня, Дилия совершала теперь один и тот же долгий ритуал, чтобы вызвать у себя необходимую сонливость. Сначала она рассматривала себя в большом зеркале гардеробной и замечала, как бессонница с каждой ночью все сильнее затемняет область вокруг глаз. "Послушай, а кто ты вообще такая?" - спрашивало ее отражение с насмешливой улыбкой. "Ты это я или я это ты? Или мы обе вместе кто-то совсем другой? Хм?"

Когда она заходила так далеко, как сегодня, восемнадцать дней и ночей подряд без единого часа сна, то иногда заигрывала с мыслью, что и ее психическому здоровью может грозить опасность. Она запрокидывала голову, театрально прикладывала тыльную сторону ладони к холодному лбу и дрожащим голосом спрашивала свое отражение: "Неужели я", - она делала короткую драматическую паузу, - "постепенно схожу с ума?"

Затем она коротко смеялась, говорила своему отражению: "Ах, да пошла ты!" - и уходила. Это была часть ритуала, который она для поддержания своего психического здоровья теперь практиковала почти так же регулярно, как чистку зубов зубной нитью. Только после этого начинались ее ежевечерние прогулки по замку, причем она обычно не пропускала ни одной из семи башен с их винтовыми лестницами. Она бродила бесцельно, как и подобает беспокойному замковому привидению.

В этом запущенном состоянии лишения сна собственное существование принцессе - да и вообще почти все остальное - казалось нежеланным сном наяву или безумной сказкой без конца и морали, которую она сама себе снова и снова рассказывала. Тогда она буквально стояла рядом с собой и вещами и рассматривала все с близкого расстояния. Не без скепсиса, но и не без удовольствия. Ведь принцесса Дилия научилась извлекать приятные стороны даже из своей крайней бессонницы. Она читала тогда в себе, как в книге с загадочными иероглифами, которые лишь частично могла расшифровать. Она наблюдала за собой, как за главной героиней абсурдной театральной пьесы, состоящей из слишком большого количества и слишком длинных актов, но все же странно увлекательной.

Ее собственный голос звучал как никогда прежде не слышанное, но все же странно знакомое пение. Этот вид лунатической саморефлексии обладал своеобразным, даже уникальным качеством, которое принцесса Дилия не могла никому передать, но, возможно, именно поэтому с наслаждением смаковала. Ведь она могла таким почти естественным образом впадать в состояния и обретать знания, для которых другим людям приходилось принимать расширяющие сознание наркотики, годами поститься, хлестать себя кожаными ремнями или часами гипервентилировать.

Пока она поднималась и спускалась по лестницам замка, ей приходили на ум изысканные и эксклюзивные слова с "экс" в начале, подходящие к ее состояниям: ЭКзотический. ЭКстравагантный. ЭКзальтированный. ЭКстраординарный. ЭКстракорпоральный. ЭКстрамундан. ЭКстрагалактический. ЭКстремальный. ЭКсцентричный. ЭКспрессивный. ЭКсцессивный. "Жаль, конечно", - подумала принцесса Дилия, - "что слово "экстатический" не пишется с "икс"."

Несомненно: она вела напряженную и полную лишений, но и необыкновенную и интересную жизнь. "Мои мысли - мои друзья", - думала принцесса. "Поэтому я никогда не бываю одна". И кто еще мог это о себе сказать? Нужно было извлечь из этого состояния как можно больше хорошего и поучительного. Ведь Дилия любила учиться, а кто бодрствует большую часть времени, тот использует свой разум гораздо чаще, чем люди, которые тратят свою жизнь на сон. Поэтому она предпочитала бродить, как сейчас, бесцельно по коридорам замка и размышлять о своем собственном мышлении. При этом она представляла, что персонифицированное знание обитает в ее голове в облике крошечного нефритово-зеленого паука с единственным, меланхолично глядящим глазом, который сплетал в ее извилинах бесконечную, тонкую и разноцветную нить во всеобъемлющую и все более плотную Сеть Памяти. Это была в высшей степени искусная и хитроумно сплетенная сеть, с бесчисленными нитями и перекрестными связями, в которой в конечном итоге должна была запутаться каждая хорошая мысль, каждая полезная искра и каждая гениальная идея, чтобы навечно стать ее собственностью. Ее мозг был ее личной сокровищницей, наполненной драгоценностями, которые были гораздо ценнее всего золота и серебра в сокровищнице короля. И ее паук был хранителем всех этих сокровищ.

Во время своих одиноких прогулок принцесса иногда парила рядом с собой, словно двойник, и самокритично наблюдала за своими действиями. Был ли ее астральный двойник при этом:

A. полностью видимым и непрозрачным,

Б. наполовину видимым и прозрачным или

В. совершенно невидимым?

Это был ужасно интересный вопрос, на который, к сожалению, никто не мог ответить, так как в это время все остальные обитатели королевского замка уже спали. Но хотя иногда ее это печалило или даже злило, принцессе Дилии в основном нравилось то, что она видела. Ведь она считала, что переносит свою судьбу с образцовым достоинством, и это вызывало у нее некоторую гордость. С достоинством, да, и с... с... как же назывался этот специальный термин?

Этот термин был из того идиотского вида спорта, в котором крепкие счетчики репы колотили друг друга кулаками по лицу, чтобы сбить с ног: бокс. Там это называлось... как же это называлось? Точно: "умение держать удар". Странное слово. Странные слова иногда ее забавляли. Принцесса Дилия решила мысленно повторить сто раз подряд "умение держать удар", чтобы рассмеяться. "И эй!" - подумала она. "Доказывать умение держать удар лежа на спине в постели - это ведь даже гораздо более впечатляюще, чем стоя прямо на боксерском ринге. Верно?"

Уже после третьего повторения "умение держать удар" она не смогла сдержать смех.

Прокравшись мимо спальни своих родителей, которые уже крепко спали, принцесса Дилия вспомнила, чего только не было испробовано, чтобы обеспечить ей королевский ночной отдых. Да уж! После того как пришлось признать, что ни семь придворных врачей по верхней части тела, ни семь придворных врачей по нижней части тела не могли ничего поделать с ее бессонницей - не помогали ни пилюли, ни порошки, ни отвары, ни настойки, ни аскеза, ни абсент, - король заказал для своей дочери семьсот семьдесят семь подушек, сшитых и набитых на заказ исключительно тончайшим пухом незрелых флоринтийских ленивцев, которые во всей Замонии считались природным снотворным. Ведь этот знаменитый пушистый ленивый пух источал гипнотический аромат, который считался лидером рынка в области содействия сну - намного опережая химерический хлороформ и книгомистический усыпляющий газ.

Но принцесса ворочалась на толстых ленивых подушках так же беспокойно, как и раньше, или же озорно бросала их в слуг. Затем она, вздыхая, продолжала свои ночные прогулки по замку, не забыв съязвить в адрес своего королевского отца: "Ах, да пошел ты со своим ленивым пухом!"

После того как эта отцовская попытка провалилась, королева-мать велела семи придворным мастерам по изготовлению свечей изготовить и зажечь семь тысяч ароматических свечей, щедро сдобренных успокаивающими травами, такими как хмель, сенсилльское горчичное семя и снотворный валериановый корень. От их испарений половина замкового персонала регулярно впадала в обморочный сон, но только не принцесса. Она лишь ночь за ночью продолжала свои лунатические блуждания по замку, не забыв съязвить в адрес своей королевской матери: "Ах, да пошла ты со своим снотворным валерианом!"

Эти неудачи побудили двух братьев Дилии отправиться на охоту за легендарным смоляно-черным ночношерстным медведем, который, как считалось в Замонии, состоял из чистой усталости, которую можно было разливать по бутылкам. Говорили, что он впадает в семимесячную зимнюю спячку в Семигорье каждые семь лет. Последнее было правдой, что значительно облегчило его выслеживание и умерщвление. Принцы убили его тяжелыми кувалдами на седьмом месяце его зимней спячки и сварили из его туши наваристый, черно-как-ночь суп, которым впоследствии напоили свою сестру семью литрами. Но Дилия от этого стала только еще более возбужденной и три целых дня и ночи так громко импровизировала на своей поперечной флейте, что никто в замке не мог сомкнуть глаз.

Другие члены двора, не принадлежавшие к семье, также предпринимали бесплодные попытки вылечить или хотя бы облегчить ее болезнь и бессонницу. Самые серьезные ученые и самые бессовестные шарлатаны экспериментировали с валериановыми спальными мешками и хмельными ночными колпаками, слишком теплыми грелками и слишком холодными охлаждающими подушками, галлюциногенными гипнотическими маятниками, медитативными метрономами и трансцендентными машинами сновидений. Ничего не помогало!

Главный придворный алхимик, как всегда, тактично выжидал в тени, пока все не потерпят неудачу, чтобы представить свое решение. Он предложил "целостный метод". Его план состоял в том, чтобы объединить все искусства и науки - и несколько эзотерических псевдонаук - в алхимическое произведение искусства, которое объединенными силами убаюкало бы принцессу в столь желанный сон.

Для этого алхимик сначала заказал придворному капельмейстеру сочинить, как он это назвал, "Морфеическую оперу-дрему". Для нее разрешалось использовать только самые простые гармонии, которые уже встречались в популярных колыбельных. Их исполнял королевский придворный хор и придворный оркестр. При этом использовались дюжина арф и сотня щипковых скрипок.

Тексты песен, которые должны были написать семь королевских придворных поэтов, отличались исключительно щадящим нервы, безобидным и усыпляющим содержанием. Эту оперную музыку сопровождал лично главный придворный алхимик на специально изобретенном и построенном для этого случая клавишном инструменте, который он, не отличаясь особой изобретательностью, назвал "Сновидением". Однако это был не музыкальный инструмент. "Сновидение" могло создавать алхимические аккорды ароматов из успокоительных запахов, таких как валериана, лаванда, анис, герань, мелисса, бергамот, сандал или жасмин, посредством эфирных паров, выделяемых через своего рода органные трубы.

Под это музыкально-ароматическое сопровождение дрессированные главным придворным алхимиком гигантские черепахи исполняли мучительно скучный, но гипнотический балет: черепахи, чьи панцири были щедро украшены сусальным золотом и янтарем и уставлены горящими свечами, соблазнительно медленно ползали по кругу и распространяли по помещению слегка колеблющийся золотисто-оранжевый свет. И действительно, вскоре все обитатели замка погрузились в мирный сон.

За исключением, конечно, принцессы. Она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой бодрой, полной энергии, такой проснувшейся и живой, как после этой постановки. Эта затея стоила главному придворному алхимику не только работы и алхимической лицензии, но и увеличения налогов в трехкратном размере его личного состояния.

Тут даже до самых упрямых дошло, что ни химия, ни алхимия, ни музыка, ни ароматические свечи, ни суп из ночношерстного медведя, ни оперы-дремы не могли ничего поделать с неугомонностью Дилии.

И поэтому все смирились со своей участью - и больше всех, как ни парадоксально, сама бессонная принцесса. Она считала, что во всем можно найти положительные стороны. Бессонница приносила несколько неоспоримых преимуществ, и Дилия могла судить об этом лучше всех. Например, обостренное восприятие всеми органами чувств: уже после трех дней лишения сна принцесса Дилия слышала, как растет трава. Через четыре дня она могла обонять музыку. Через шесть дней она могла осязать чувства персика, проводя пальцами по его бархатистой кожице. Через девять дней она могла ощущать вкус цветов. А через одиннадцать дней ее зрение обострилось настолько, что она могла видеть свои собственные руки насквозь. Так что без лишения сна она никогда бы не заметила существования Сумеречных гномов!

Принцесса Дилия хорошо помнила тот самый первый раз, когда она заметила существование Сумеречных гномов. Она снова не смыкала глаз уже больше недели, когда рано утром заметила несколько особей этой любопытной породы на подоконнике своей спальни. Это были маленькие человечки размером с большой палец с радужными волосами, тела которых, казалось, состояли из таких же разноцветных, но совершенно прозрачных мыльных пузырей. Они выглядели такими хрупкими и недолговечными, что принцесса Дилия боялась, что они могут лопнуть, если она будет слишком пристально на них смотреть. Они держались в основном возле больших окон, где, как предполагала принцесса, питались последними или первыми лучами солнца в течение дня.

Дело в том, что принцесса видела Сумеречных гномов только в эти "магические", как их называли, часы дня и исключительно в период с весны до конца лета. Сумеречные гномы стояли, ходили или шатались по подоконникам и выступам, купались в солнечных лучах, которые, казалось, пили с открытым ртом. Из-за своего строения они были способны преодолевать большие расстояния - например, от одного подоконника до другого - сначала прыгая, а затем паря в воздухе.

Принцессе Дилии нравилось наблюдать за тем, как Сумеречные гномы скользят по воздуху, танцуя, как балерины, и летая, как семена одуванчика. Затем она записывала и зарисовывала свои наблюдения и эскизы - анатомические рисунки гномов, расчеты траекторий полета и так далее - в большие тетради, которые она располагала в строгом хронологическом порядке.

Сумеречные гномы казались не особенно амбициозной расой гномов, потому что, в сущности, они не делали ничего, кроме принятия солнечных ванн и питья света. Только через некоторое время принцесса Дилия заметила, что, по-видимому, существуют две разновидности Сумеречных гномов: Сумеречные гномы рассвета и Сумеречные гномы заката.

Сумеречные гномы рассвета были скорее нервными, подвижными особями, они шатались и танцевали, принимая солнечные ванны, издавая при этом щебечущие и булькающие звуки. Сумеречные гномы заката были скорее меланхоличными, почти летаргическими существами. Они лежали и стояли в основном почти неподвижно и лишь изредка издавали тоскливо звучащее бульканье.

Но между восходом и закатом и между закатом и восходом, в остальное время дней и ночей, за пределами сумеречных часов, она никогда не видела гномов. Подоконники оставались пустыми, как часто принцесса Дилия их не проверяла.

Она уже некоторое время подумывала о том, чтобы поймать одного из Сумеречных гномов и немного попытать его, как это делали королевские палачи в темнице со шпионами и несмешными придворными шутами. Но теперь она отвергла эту мысль как непристойную и непрактичную. Это было просто неприлично. И она даже не знала, как эффективно пытать Сумеречных гномов. Для этого ей наверняка понадобятся очень маленькие и тонкие инструменты, чтобы маленькие человечки не лопнули во время допроса.

Дилия очень хорошо знала, почему она этого опасается, ведь в детстве она достаточно часто пыталась поймать мыльные пузыри. Они каждый раз лопались между ее маленькими пальчиками. С таким же успехом она могла бы попытаться пригвоздить радугу к земле. И у этих гномов, казалось, даже не было настоящего языка, на котором их можно было бы допрашивать. Они только щебетали и булькали.

Вместо этого принцесса Дилия подумывала о том, чтобы написать докторскую диссертацию о своих наблюдениях за Сумеречными гномами. Но хватит ли материала об этих человечках для хорошо структурированной научной работы с большим количеством сносок, указателем и всем прочим? Прежде всего, она боялась, что после такой публикации ее могут заподозрить в серьезном заболевании мозга. Ведь для того, чтобы вообще увидеть Сумеречных гномов, требовалось как минимум семь-девять дней и ночей последовательного лишения сна. Какой возможный экзаменатор решится на это только для того, чтобы проверить вменяемость принцессы Дилии? Гораздо проще было просто объявить ее сумасшедшей. Академики и мозгоправы ведь печально известны своей ленью мысли.

Принцессе не нужно было много ее раздражительного воображения, чтобы представить себя в - кстати, очень элегантной и украшенной изящными аппликациями - смирительной рубашке и увидеть, как ее уводят грубые санитары, а она сорвавшимся голосом снова и снова кричит: "Вот! Вот они! Сумеречные гномы! На подоконнике! Они щебечут! Они булькают! Они парят! Посмотрите же, тупые идиоты!" И так далее.

Вскоре после того, как принцесса Дилия увидела Сумеречных гномов, она написала первое стихотворение в своей жизни. Она написала каждое слово разноцветными карандашами, потому что иначе ей было слишком мрачно:

Туман тоже чудесен,В тумане уже не разглядеть,Как все вещи исчезают.Прекраснее всего темнота,В темноте совсем не видно горя,В мечтах слепо грезит одиночество.

С четыреста сорок четвертой ступени четвертой башни замка принцесса Дилия вышла на один из многочисленных балконов и посмотрела вниз на спящий город. Сегодня будет светлая и ясная ночь полнолуния.

К несомненным преимуществам бессонной ночной жизни относилась и возможность для Дилии принимать обильные лунные ванны. Лунная ванна доставляет совершенно другие, гораздо более тонкие удовольствия, чем солнечная. Прежде всего, она обладает несомненным преимуществом для здоровья: от нее нельзя получить ни солнечный ожог, ни смертельные кожные заболевания. Кожа от нее также не приобретает этот вульгарный колбасный загар печально известных любителей солнца, а становится благородным образом все бледнее, пока не начинает напоминать полированный слоновую кость или благородный фарфор.

Принцесса знала, что под воздействием полного лунного света мозг вырабатывает собственный наркотик, который замонийские алхимики называют "инсомнилином". Постоянная выработка молекул инсомнилина может привести к настоящему опьянению, так называемой "ноктюрновой меланхолии", которая на голову выше обычных опьянений и состояний счастья по своей тонкости. Под воздействием инсомнилина человек остается внешне совершенно невозмутимым, почти как в состоянии трупного окоченения.

Это чрезвычайно контролируемое, элегантное и небрежное опьянение - как если бы вы путешествовали со скоростью света по вселенной на ковре из плетеных нитей сновидений, но при этом совершенно расслабленно сидели в своем любимом кресле и оттопырив мизинец, потягивали идеально приготовленный зеленый чай из тончайшей чашки флоринтинского фарфора. "Примерно так, - подумала однажды принцесса Дилия по случаю умеренного лунного экстаза, который никак не отразился на ее внешности, - должна чувствовать себя Луна на своей освещенной солнцем стороне. Такая просветленная! И все же меланхоличная. Меланхоличная - но при этом беззаботная. Интересно, какие у нее чувства на темной стороне?"

Во время каждого лунного экстаза принцесса молча заучивала названия своих любимых лунных кратеров, строго упорядоченных в алфавитном порядке и по цветам, потому что порядок должен был быть для Дилии даже в лунном опьянении: Абенезра, Абу-ль-Вафа, Авогадро, Агатархид, Анаксагор, Ариабхата, Бабакин, Белькович, Белопольский, Бхабха, Бомбелли, Бронк, Ван-Ху, Вашакидзе, Вейерштрасс, Венделин, Вивиани, Вольтерра, Воскресенский, Вурцельбауэр, Гадомский, Гарпал, Гейнсиус, Глазенап, Годибер, Гоммель, Гротран, Гутник, Дедал, Добровольский, Друде, Дубяго, Джарвис, Джемма Фризиус, Дзёмо, Засядко, Зенон, Зибершлаг, Зидентопф, Ибн Баттута, Икар, Ингирами, Исидор, Йоши, Калипп, Канниццаро, Као, Капуан, Карпинский, Кекуле, Кетеле, Кидинну, Клеомед, Крейкен, Крокко, Крузенштерн, Ксенофан, Ксенофонт, Ктесибий, Лагалла, Лебединский, Левенгук, Лонгомонтан, Макробий, Мандельштам, Маскелин, Мавролик, Мелисса, Мессала, Мёбиус, Монтанари, Нагаока, Наонобу, Насиреддин, Нехо, Нобили, Нонус, Нунн, Окен, Онидзука, Осирис, Паннекук, Параскевопулос, Перепёлкин, Пикеринг, Пикколомини, Питат, Посидоний, Почобутт, Протагор, Расплетин, Региомонтан, Респиги, Рикко, Рокка, Рокко, Сакробоско, Селевк, Симпелий, Скиапарелли, Спалланцани, Стиборий, Сульпиций Галл, Теофил, Теофраст, Тихо, Тимирязев, Уиппл, Улугбек, Фаустини, Феоктистов, Филолай, Финсен, Фламмарион, Фонтенелль, Фра Мауро, Фрост, Фриксель, Хархеби, Хатанака, Хираяма, Хладни, Цвикки, Цельсий, Цензорин, Цзупу, Цзу Чунчжи, Чаплыгин, Чжан Ючжэ, Ши Шэнь, Шрёдингер, Эвдокимов, Эндимион, Энопид, Эпименид, Эрро, Эспин, Этвёш, Яблочков и Ямамото.

Когда принцесса Дилия доходила до Цвикки, она либо засыпала от истощения, либо начинала все сначала.

Ей нравилась тишина темноты, которую она так ценила в ночах. Та редкая и сдержанная тишина, которая напоминала тишину в лесу после грозы, когда каждое живое существо пряталось в свою нору или под лист и притворялось мертвым. Не абсолютная тишина, лишь временная остановка жизни. Задумчивая пауза, всеобщее перемирие. Это успокаивало принцессу Дилию. Ведь это означало, прежде всего, отсутствие лишних звуков. Днем даже в тихие периоды был этот вечный и навязчивый непрекращающийся шум, создаваемый банальной и в основном совершенно ненужным бормотанием и болтовней обитателей королевского дворца, который звучал в ее ушах, как угрожающее жужжание в улье. Не слышать всего этого в течение нескольких часов - вот это было счастье. Это был как отпуск от всего ненужного. Вот что принцесса Дилия находила таким целебным в ночах.

"Целебным!", - громко рассмеялась она, когда вошла обратно в замок и заперла за собой балконную дверь. Она плотнее запахнула тонкий шарф на шее. "У меня неизлечимая болезнь, и я брежу о целебном отсутствии ненужного! Какая чушь! Ночью на улице холодно, вот и все! Я подхвачу чертов насморк, если еще немного простою на холоде. Это последнее, что мне сейчас нужно: быть больной и при этом еще и заболеть".

На шестьсот шестьдесят шестой ступени шестой башни Принцессе Дилии пришла в голову забавная мысль: в последнее время ей всё чаще нравилось шествовать, а не просто заурядно ходить, как это делал любой другой обитатель замка. Но она не просто шествовала вместо того, чтобы ходить, она вкушала вместо того, чтобы есть, она вдыхала воздух вместо того, чтобы дышать. Почти навязчивой стала привычка принцессы для почти всех своих действий, даже самых банальных, подбирать более элегантные слова. Она не сердилась на отца — нет, она гневалась на него. Её не досаждала плохая погода, как любого другого, но её томило то, что дождь беспрестанно — нет, не стучал, а барабанил в её окно. Слуги сегодня были не просто наглыми, как обычно — нет, домести́ки были инсубординантны. Её собака гипервентилировала вместо того, чтобы тяжело дышать. Запах еды в обеденное время был неприемлемым вместо просто надоедливого. А её словарный запас был ультра-фор-ми-да-бель-ным вместо просто впечатляющим.

Как и каждый день, Принцесса Дилия за завтраком отобрала ровно тринадцать новых любимых слов из Замонийского словаря, главное качество которых заключалось в том, что они были ей до сих пор неизвестны. Её величайшим честолюбием тогда становилась задача найти в этот день осмысленное применение для каждого из этих слов. Она немного нервничала, что до сегодняшнего вечера она ещё не использовала ни одного из этих слов, и ей оставалась только уже начавшаяся ночь, чтобы решить свою самопоставленную задачу.

Принцесса Дилия называла эти слова своими павлиньими словами, потому что они были такими же красочными и экзотическими, и, по сути, излишними, как те диковинные птицы с разноцветными перьями в королевских вольерах. Такими же экстравертными и экзальтированными, и экспонированными, и… Стоп! Дилия должна была следить, чтобы её пристрастие к словам с «экс» снова не вышло из-под контроля! Ну, павлиньи слова, во всяком случае, обладали значительно большей элегантностью, гламуром и, конечно, открыто выставляемым напоказ тщеславием, чем обычные слова. Это были райские птицы среди серых повседневных слов.

Тринадцать павлиньих слов на сегодняшний день, которые принцесса подобрала утром, она теперь запоминала в алфавитном порядке:

Старомодное обозначение зависти; не путать с неприязнью, хотя якобы между ними есть небольшая, но существенная разница. Это было не особенно эффектное или звучное павлинье слово, но Дилия считала его довольно интересным началом дня. Что именно представляло собой отличие между неприязнью и завистью, Дилия, однако, не знала.

Это означало «не рекомендуется». Изначально термин из медицины, используемый в основном врачами или аптекарями, например, когда определённое лекарство не следовало бы принимать: «При вашей форме стула я считаю рыбий жир контраиндикативным. Лучше примите угольные таблетки!» Но Принцесса Дилия могла также представить, что образованный шпион мог бы использовать это слово в диалоге с контрразведчиком: «Я считаю, что крайне контраиндикативно хвататься за эту дверную ручку, чтобы сбежать от меня, мой любезный! Ибо она пропитана контактным ядом, который умертвит вас гораздо мучительнее и дольше, чем этот флоринтийский нефритовый кинжал в моей руке».

Низвержение человека из окна. Это было слово, которое Принцесса Дилия сразу же живо представила себе — не каждое слово могло этим похвастаться. И ведь в замонийской истории был такой политический инцидент, когда несколько министров были выброшены из каких-то окон другими министрами, не так ли? Ну, неважно. В любом случае, это было особенно драматичное и звучное слово, и, возможно, принцесса найдёт ещё какого-нибудь нерадивого министра, которого она сможет приказать выбросить из окна. Конечно же, только из окна на первом этаже.

Это маниакальная привычка постоянно выходить за дверь, чтобы проверить, не пришёл ли кто в гости, хотя никто гарантированно не появится. Термин происходит из лексикона абсолютно невосприимчивых к холоду обитателей Морозных Утёсов на полуострове Вюрм, которые также называются икцуарпокенами и в принципе никогда не принимают гостей, потому что в их ледяных пещерах невыносимо холодно. Тем не менее, они жаждут общения и поэтому довольно часто — чтобы не сказать: постоянно — икцуарпокают. «Да, — сочувственно подумала Принцесса Дилия, — иногда даже целый народ может быть одинок!»

Так говорили о том, кто был искушён в языках, то есть, так сказать, хорошо путешествовал не только пальцем, но и языком по карте. Это нравилось Принцессе Дилии, которая владела сорока двумя языками и диалектами, но всеми, кроме замонийского, древнезамонийского и древнейшезамонийского, лишь рудиментарно. Всё же! Она говорила, например, на хьюнду, йхоллисийском, наттиффтоффийском, гнэльском, уллбукти, гхола-гхола, ваккенгольском, фламбойятическом, снёро, аккуку-акку, пепперитрейском, икктрипимпи, кноотском и оланиплахпла. Так что она вполне могла с полным на то правом назвать себя немного лингвомундивагантной, не так ли?

Эта скороговорка происходила из малоупотребительного племенного диалекта ещё менее известного природного народа из Хутценбергов, чьё название уж точно никто не мог запомнить. Оно означало: молчаливое соглашение между двумя людьми, которые одинаково или похоже думают о чём-либо. «Странно, — размышляла Принцесса Дилия, — почему они не называют это просто любовью?» Но мамиглапинатапаай так исключительно понравился ей именно из-за его скороговорочных качеств, что оно попало в список.

Это тоска по месту, куда никогда не попадёшь, потому что его не существует или оно есть только в воображении. Отдалённо родственно фантомным болям. «У меня ещё остался чемодан в Эльдорадо» был популярным замонийским шлягером в жанре нимальсвей, который затрагивал эту редкую и странную тоску. Слово это нравилось Дилии ещё и потому, что она могла представить себе довольно много мест, которых не существовало, например, Эльдорадо.

Так называли время, необходимое для поедания банана. По крайней мере, на крошечном банановом плантационном острове Пизанца у южного побережья Замонии, где бананы до сих пор назывались пизанцами. Но термин пизанцапра на самом деле касался не столько потребления этого питательного фрукта, сколько обозначения чего-то, что, во-первых, было легко и быстро сделать, а во-вторых, ещё и доставляло удовольствие. «Это было просто пизанцапра!», — говорили, например, когда только что быстро съели банан. Принцесса Дилия очень любила есть бананы, особенно чтобы потом наблюдать, как придворный шут поскальзывался на кожуре. «Это, по сути, очень примитивная шутка, — говорила она себе иногда не без чувства стыда. — Но она действует каждый раз». К сожалению, в течение дня не представилось случая использовать ту или иную писанцапру^{1}. Предоставит ли ночь такую возможность?

Это хронический страх случайно причинить вред очень маленьким существам. Он был распространён среди особо тонко чувствующих людей, которые опасались, что неосторожным или невнимательным шагом наступят на квого-гнома (особо низкорослую разновидность гномов) и тем самым ранят или даже убьют его. «Это на самом деле довольно необоснованный страх, — сказала себе принцесса, — потому что замонийские гномы довольно хорошо умеют заботиться о себе и крайне проворны. С таким же успехом можно бояться сесть на комнатную муху или ласку». У больных квогонофобией, как гласит словарь, иногда могут возникать серьёзные проблемы в социальном поведении, нарушения походки и даже полная обездвиженность. Принцесса Дилия теперь задумалась, не было ли её отвращение к идее пытать Сумеречного гнома уже признаком начинающейся квогонофобии, но она решила, что это не так. «Это совершенно нормальная чувствительность, если не хочешь никого пытать», — подсказал ей здравый рассудок. Напротив: только когда появляется острое желание пытать гнома, тогда следует начинать беспокоиться о своём душевном здоровье.

Это была по праву печально известная часть мозга, которую также называли миндалевидным телом или corpus amygdaloideum и которая отвечала за возникновение чувства страха. По мнению Принцессы Дилии, это было на редкость поэтичное и красивое слово для чего-то, что на самом деле должно было быть самым отвратительным уголком её разветвлённого мозгового царства. Так можно было бы назвать, пожалуй, бриллианты, бабочек или дома престарелых, но никак не место, где собрались тошнота, паника, депрессия и апатия, чтобы терроризировать своё вместилище неприятными эмоциями. Но именно поэтому это и было превосходное павлинье слово.

Шлимаззл — так на наречии фернхахских тыквоводов называли того, кому не везёт: сначала не повезло, потом сразу снова, а потом опять вот-вот не повезёт. То есть, это был настоящий невезунчик, к которому несчастья так и липли. «Это, по сути, слишком просто, — подумала Принцесса Дилия. — Так я могу назвать нашего придворного шута. Он же постоянно попадает из одной неловкой ситуации в другую. Уже по профессиональным причинам». Придворный шут, например, с полным намерением поскальзывался на банановой кожуре, чтобы потом упасть лицом в торт — только чтобы развеселить принцессу. Хотя сейчас поблизости не было ни одного шута, возможно, появится другой неудачник, которого она сможет так назвать.

Это было любимое павлинье слово Дилии на сегодня, с большим отрывом. Ибо оно означало выпить ствол дерева через соломинку. Конечно, это была метафора, а именно — попытка совершить нечто совершенно бессмысленное, недостижимое или физически совершенно невозможное, например, посыпать рог единорога солью, чтобы поймать его, или пытать Сумеречного гнома. И найти возможность осмысленно использовать слово хойотоёкомеши было тоже довольно хойотоёкомеши — то есть вполне по вкусу Принцессы Дилии.

Это слово замонийские алхимики придумали для элемента, который, по их мнению, должен был состоять из всех элементов одновременно и из которого произошли все элементы — не путать с Замомином, единственным элементом, способным мыслить. Полная чушь, конечно, как и почти всё, что придумывали замонийские алхимики. Но принцесса любила тот факт, что это был палиндром, слово, которое можно было читать как с начала до конца, так и с конца до начала, например, казак или шалаш. Однако принцесса Дилия была недовольно тем, что само слово палиндром не являлось палиндромом. Его ведь можно было бы назвать мордилидром или как-то так, тогда он тоже было бы палиндромом, но, по крайней мере, настоящим. Но эти лингвисты были известны своей безыдейностью и леностью мысли так же, как и большинство других академиков. Всё приходилось делать самой!

Когда принцесса Дилия ещё раз взглянула на свои павлиньи слова дня, она обнаружила, что собрался довольно внушительный список:

Список выглядел так:

«Если день окажется хотя бы вполовину таким же красочным, как этот список, — удовлетворённо подумала Дилия утром, — то рядом с ним даже радуга поблекнет». Сегодняшний день пока оставался сравнительно бесцветным, но принцесса всё равно по-настоящему оживала только ночью. Если другие говорили, что ещё не вечер, то для Дилии это скорее означало: ещё не утро всех ночей.

И ещё было Высшее Слово. Это была таинственная супер-лексема, которую Принцесса Дилия искала целую вечность. Она знала, что оно где-то существует, возможно, даже в извилистых коридорах её собственного мозга, но до сегодняшнего дня она его так и не нашла. Она, по сути, знала лишь, что оно не обязательно должно быть необычным и гламурным, и вполне могло быть ей знакомым словом. Но это должно было быть слово, которое — наполненное новым смыслом — стало бы для неё настоящим волшебным словом.

«Даже если я уже в который раз поднялась по трёмстам тридцати трём ступеням третьей башни, — подумала Принцесса Дилия, — мне всё равно никогда не станет скучно». Принцесса Дилия обладала редкой способностью не только не скучать даже в самых скучных условиях, но и развлекаться. «Прежде чем мне станет скучно, я придумаю девяносто девять новых названий для скуки», — упрямо сказала она себе. И только чтобы доказать себе, что для этого ей даже не нужен повод в виде зарождающейся скуки, она сразу же принялась за дело: Эннуйянс, — пришло ей в голову первым. Ну, это звучало довольно мило, но было всего лишь синонимом. Это должно быть совершенно новое слово, как, э-э-э… Монотономономони. Это неплохо, но недостаточно оригинально. Она напряжённо задумалась. Поммлонёдельфоооп? С тремя «о» в конце?

Да, Поммлонёдельфоооп звучало чудесно по-детски и глупо, но скука ведь тоже была детским и ленивым состоянием, которое находило в этом своё звуковое соответствие. А теперь, может быть, слово с меньшим количеством разных букв, но зато очень часто повторяющихся? Как Мё-мё-ё-мё-ё-мё-ё? Или Блль-блль-блль-бблль-блль?

Последнее звучало так, будто кто-то упрямо издаёт звук, одновременно играя пальцем на губах. Это как нельзя лучше карикатурно изображало дух скуки. Значит, принято. Как ещё можно было бы назвать скуку? Что-то более конкретное, образное, может быть? Как насчёт Соворастяжки?

Сова со своей сонливостью и монотонным уханьем вполне могла бы сойти за символ скуки. А растянутая сова — это же чистейшая скука, не так ли? Но как растянуть сову? На дыбе, может быть? У палача она была. Стояла в его пыточной камере, готовая для строптивых шпионов и нерадивых придворных шутов. На ней можно было бы…

Ах, вот опять её фантазия разыгралась! Не растягивают же сов! Точно так же, как не пытают Сумеречных гномов. Что же это её фантазия опять выдумывает?

Принцесса решила пока прекратить придумывать другие слова для скуки. И поэтому пока остановилась на четырёх понятиях: Поммлонёдельфоооп, Мё-мё-ё-мё-ё-мё-ё, Блль-блль-блль-бблль-блль и Соворастяжки. Это ведь тоже кое-что. Возможно, её снова настигнет Эннуйянс, тогда она сможет придумать оставшиеся девяносто пять.

О принцессе Дилии вполне можно было сказать, что ей никогда не бывало скучно или эннуйянтно. «Пусть меня хоть в камеру запрут, уши заткнут, кляп в рот засунут и мешок на голову наденут. Пусть так беспомощно отдадут меня во власть тягуче текущего времени. Но мне не будет скучно ни единой минуты. Я придумаю новый язык, решу пару неразрешимых загадок или изобрету что-нибудь радужное. Мой разум нельзя ни сковать, ни поработить!»

И это не было хвастовством, особенно насчёт радужных цветов. Скука для Принцессы Дилии была тем, от чего страдали маленькие дети, у которых ещё недостаточно развита мозговая масса. Или полные идиоты, у которых с мозговой массой не ладилось и во взрослом возрасте. И она знала, что аристократы особенно подвержены мучительной скуке, потому что жили в изобилии и декадансе. Но Принцесса Дилия была, бесспорно, самой нескучающей аристократкой во всей Замонии.

Поэтому она ежедневно тренировала эту драгоценную способность, дарованную немногим, с упорством высококлассного спортсмена, чтобы ни в коем случае её не потерять. Никогда не знаешь, когда она понадобится. Ведь как член королевской семьи, она должна была в любой момент быть готова к тому, что её могут запереть в камере и набросить мешок на голову. Дворцовые перевороты и тираноубийства ведь относились к обычным профессиональным рискам, если ты принадлежал к королевской семье в Замонии. При этом её отец вовсе не был тираном, упаси боже! Напротив, он был сравнительно добрым и справедливым королём, пользующимся определённой популярностью у своего народа и собственной семьи. Но никогда нельзя было знать наверняка.

Принцесса Дилия даже могла представить себе — а она могла представить себе практически всё, даже эти якобы невообразимо большие числа из замонийской астрономии, — что однажды она собственноручно затеет дворцовый переворот. Просто ради забавы и чтобы посмотреть, что произойдёт. Тогда она запрёт своего отца в тёмном подземелье и прикажет набросить ему мешок на голову. Просто чтобы увидеть его глупое лицо, когда она сама снова снимет с него мешок и сообщит, что всё это была лишь шутка. «Как незрело и глупо!» — тут же подумала Дилия о своей мысленной игре. «С дворцовыми переворотами не шутят. И на старого отца не надевают мешок на голову. Это недостойно взрослой принцессы».

Принцесса Дилия и на этот раз решила осознать свою ответственность. В то время, пока она бодрствовала, когда все остальные спали, она должна была быть сама себе наставником. И поэтому она была строже и непреклоннее к себе, чем могли бы быть авторитарный домашний учитель, закостенелая учительница фортепиано и флоринтийский тренер по боевым искусствам вместе взятые.

Принцесса Дилия знала, что она была самой воспитанной дочерью во всей Замонии. Но мысль о глупом лице отца, когда она снова снимет с него мешок в подземелье, так долго нравилась ей, что потребовалось довольно много времени, прежде чем она наконец её подавила.

Это был один из её многочисленных талантов: Принцесса Дилия умела необыкновенно хорошо подавлять. Например, неприятные мысли или навязчивые идеи, которые бессмысленно портили ей настроение — вроде мыслей о толстых пауках, дворцовых переворотах или о смерти.

Когда она была маленькой, королевский чтец однажды прочитал ей жуткую историю о демоне, который заползал под одеяло к молодым принцессам, чтобы оттуда пугать их своим призрачным, белым лицом. Но её одеяло, которое она любила натягивать до подбородка, было её последним бастионом против таких представлений из жутких историй.

То, что именно под защитным одеялом мог прятаться демон, ей совершенно не нравилось. Поэтому она изо всех сил подавила эту мысль. И сделала это так радикально и успешно, что полностью стёрла её из памяти, когда королевский чтец прочитал ей ту же историю во второй раз. Так что она испугалась так же сильно, как и в первый раз, чтобы затем снова успешно подавить её — и так далее, и так далее. При этом она научилась не только подавлять, но и тому, что для этого механическая настойчивость так же важна, как физическая выносливость для марафона.

Итак, она подавляла каждую мысль и каждое воспоминание, которые ей не нравились. Она подавляла мысли о своей болезни и бессоннице. Кроме того, она избегала любых беспокойств о непредвиденном, чтобы освободить место для ценных мыслей о действительно важных вещах — таких как содержательные книги, бессмертные мелодии, павлиньи слова или удачные шутки королевского придворного шута.

«Я предпочитаю не слишком много размышлять о таких неосязаемых вещах, как судьба или будущее, — сказала Принцесса Дилия самой себе. — Я предпочитаю держаться вещей, которые можно взвесить. Например, как мне осмысленно встроить свои павлиньи слова в распорядок дня. Я буду справляться с разрешимыми проблемами, вместо того чтобы ломать голову над неразрешимыми — это моя задача».

И это было искусство, которым лишь очень немногие владели так же совершенно, как Принцесса Дилия. Те, кто совсем не мог этого, влачили, по её мнению, жалкое и достойное сожаления существование в постоянном беспокойстве о будущем или здоровье.

Это казалось Дилии примерно таким же осмысленным, как беспокоиться о погоде или тектонических сдвигах земной коры. Поэтому она нашла креативный метод, чтобы заранее раз и навсегда лишить ужаса силы беспокоить её. А именно: просто меняя названия у признаков ужаса. И причём настолько радикально по-другому, что звучало это теперь только глупо, смехотворно или совершенно непонятно — вместо впечатляюще, пугающе или удручающе.

У неё головные боли (копфшмерцен) назывались шмопфкерцен, а расстройство желудка (магенферштиммунг) — штагенфермиммунг. Свою болезнь (кранкхейт) она называла крейтханк, а высокое кровяное давление (блутхохдрук) — друтхохблук. Не поверите, но это кажется уже вдвое менее страшным, если вместо депрессии (депрессионен) у тебя только писдренонен. А как герминь  - мигрень звучит скорее как безобидное комнатное растение, чем как хроническое заболевание головы.

Своему отцу она рекомендовала превратить государственный кризис (штааткризе) в краатсштизе, а налоговую декларацию (штёйрерклерюнг) — в клёйерерштерюнг.

Принцесса Дилия назвала этот самостоятельно придуманный метод высмеивающим анаграммированием. Она даже хотела однажды ввести его в качестве школьного предмета по всему королевству, но её отец был категорически против. При этом это была хитроумная программа по перестановке букв с поразительной эффективностью.

Она могла превратить любое страшное слово в карикатуру на самого себя и даже вырвать злой жало у болезней и смерти. Из угрожающего жизни сердечного приступа она в мгновение ока делала смешной ферцинхаркт, а из инсульта — абсурдный флаганшалль. Из болезненного выпадения межпозвоночного диска получалось шандбайбенролльфав, из сахара в крови — цутблукер, а из рвоты и диареи — фрехдурхбалль. Больше не умирали, а штегорбили, не грозило пожизненное заключение, а лишь длительный штрафтхафе, человек был не нетрудоспособным, а унбеихартсэфиг.

И вот у Дилии пошли в ход анаграммы. Больше не попадали в реанимацию, а на штинтансивтитаон. И что тогда значило перенести лауф крайслапсколь и прекирен? Как дотесдурунке любое свидетельство о смерти тоже теряло свой ужас, даже если причиной были цеберлиррхозе или зиндшвухт. Тут она могла спокойно составить свой мештатент, ведь на хидфроф попадали так или иначе, и притом в зайхенлак. Когда врачи на регулярных медицинских осмотрах опять начинали разглагольствовать о жире в крови и холестерине, Дилия теперь слышала только флутбетт и ле хостерин. И от этого у неё теперь даже не повышался друтблук, не говоря уже о шпукерцигеле.

«Не следует позволять словам, желающим внушить страх, слишком сильно впечатлять себя», — считала Дилия. — «Они есть и остаются всего лишь знаками на бумаге». Для неё это были алфавитные муравьи, которых нужно было лишь немного растрепать, чтобы лишить их всякого смысла. Если это понять, то уже значительно приблизишься к идеалу расслабленного образа жизни.

Её принцессово игнорирование неприятных вещей было благодатью, — однажды где-то слышала Принцесса Дилия. Ну что ж, это было не совсем неверно, но она знала это ещё лучше. Для игнорирования нужно было быть одарённым, чтобы применять его в нужный момент. Ведь требовался не только изысканный вкус, чтобы предпочитать что-то хорошее, о нет, но и чтобы пренебрегать ложным. Игнорирование, таким образом, было, строго говоря, искусством. Искусством как можно шире обходить реальность стороной. Почему, например, она запоем читала романы и оставляла учебники математики в углу, хотя на самом деле ничего не имела против алгебры? С истинностью это, вероятно, не имело ничего общего, ведь здесь учебники математики явно лидировали. «Что может быть истиннее, чем исконно математическое дифференциальное уравнение с двенадцатью неизвестными?» — думала принцесса.

Но в мире существовали вещи, решила Дилия, которые хоть и не были так важны, как реальность, и не так надёжны, как логика, но зато были привлекательнее. Было ещё много других прилагательных, которые она гораздо охотнее связывала с этими вещами за пределами реальности, чем с так называемой действительностью, которую она находила такой ужасно утомительной и некультурной. Эти прилагательные назывались:

и, прежде всего: интересно. Интересно было одним из её любимых.

Почему такие прилагательные так редко приходят ей на ум в связи с логарифмическими таблицами, биномиальными формулами и замонийской праматематикой? И почему эти ненадёжные и непредсказуемые вещи так хорошо помогали ей отвлечься от симптомов её болезни? Таблица простых чисел или налоговая декларация этого не могли сделать. Почему она находила больше утешения в одной удачной шутке придворного шута, чем в многочасовой правительственной декларации короля? Это ей непременно нужно было когда-нибудь выяснить. Или, возможно, всё-таки лучше не надо.

Когда Принцессе Дилии совсем уж ничего не приходило в голову, что бы ещё такого сделать, она придумывала совершенно непрактичные вещи в радужных тонах. Это стало одной из её специализаций с тех пор, как благодаря открытию Сумеречных гномов у неё развилась эта страстная любовь ко всему радужному. Как вообще можно иметь только один любимый цвет? Предпочитать один-единственный цвет — насколько же ограниченным нужно быть для этого? Нет, для Дилии должен был быть задействован весь спектр радуги. Красочный вид Сумеречных гномов как-то повлиял на её рассудок, это она знала — но что именно произошло, объяснить не смогла бы.

Стимулировали ли эти маленькие, уязвимые существа, помимо её защитного инстинкта, также и её креативность? Это ведь возможно! Вскоре после того, как она обнаружила ярко переливающихся гномов, она, во всяком случае, изобрела радужный торнадо, природную катастрофу, которая не могла нанести ничего более разрушительного, чем живописно закружить радужную пыль. Это было её первое радужное изобретение.

Вскоре после этого она всерьёз подумывала о том, чтобы подать заявку на патент радужного пера, которое по устной команде и без чернил могло писать и рисовать всеми цветами радуги. Это было второе радужное изобретение Принцессы Дилии, и с тех пор её уже было не остановить.

Вскоре последовала разработка спектрально-зрелищной волшебной свечи, которая должна была быть изготовлена не только из радужного воска, но и после зажигания фитиля расточительно излучать радужный свет.

Радужный послеобеденный чай должен был установить новые стандарты кулинарного цветового оформления в области прохладительных напитков, но, кроме нескольких красивых эскизов, из этого ничего не вышло.

Что не помешало Принцессе Дилии делать своему обер-придворному садовнику серьёзные предложения по выведению радужных лимонов, специально предназначенных для достойного ароматизирования придуманного ею сорта чая.

Когда она собралась покорять рынок косметики с радужной помадой, у неё в запасе уже были планы на радужные тени для век и радужный лак для ногтей.

Однако и эти изящные идеи не вышли за пределы стадии концепта, поэтому Дилия вновь вернулась к своей изначальной теме — «безвредные, но красиво выглядящие стихийные бедствия». Но поскольку радужные цунами тоже не относились к тем инновациям, которые легко реализовать технически, запас её идей для радужных изобретений, казалось, иссяк.

Поэтому свою последнюю задумку — радужную радугу с поперечными полосами вместо продольных — она сразу же придержала при себе. Принцесса Дилия прекрасно знала, когда пора остановиться — или, точнее, когда радуга уже слишком натянута.

«Но, — подумала Дилия, — было ли это действительно просто совпадением, что все эти идеи пришли мне в голову вскоре после открытия Сумеречных гномов?» Или существовала какая-то связь? В любом случае, трудно было отрицать, что эти изобретения существовали лишь в её фантазии, их реализация была практически исключена, и они не несли никакой практической пользы, кроме как быть красивыми в почти китчевом стиле. «Существует достаточно практических изобретений, которые не приносят нам никакого утешения», — однажды сообщила Дилия своим братьям. — «Но слишком мало утешительных, которые вообще не имеют практической пользы».

Ей же мысль о чтении книги в многоцветном свете спектрально-зрелищной волшебной свечи приносила определённое утешение — совершенно неважно, как бы пошло это не выглядело. Ах, как она ненавидела этот убийственный аргумент «китч», который обычно произносили люди, ставшие слишком озлобленными, чтобы вообще заметить красоту мыльного пузыря.

Чтобы, в свою очередь, наказать презрением всех пренебрегающих радугой, в представлении принцессы существовала даже полностью радужная планета. Пусть люди спокойно считают её безвкусицей, китчем, или ещё чем-нибудь, ей было всё равно! Фактом было то, что эта планета во всем ее красочном великолепии казалась ей даже не красивой, а уродливой, и на то были веские причины. Она, в отличие от всех её остальных радужных изобретений, была чем угодно, но только не удовольствием. И уж тем более не благословением. Даже назвать его необходимым злом было бы лестно. Нет, он был просто навязчивой идеей. И это действительно было её имя.

На пятьсот пятьдесят пятой ступеньке пятой башни принцессу слегка закружило, но головокружение тут же прошло. Не всегда всё обходилось так легко. Когда болезнь принцессы проявлялась болью и головокружением, ей казалось, будто неведомая сила перенесла её на вершину горы на чужой планете. На планету с самой высокой горой во Вселенной, где воздух был разреженнее, а гравитация сильнее, чем где бы то ни было. Где слепые силы безжалостно терзали её тело и дух, подвергая на жесточайшему испытанию её физическое состояние и силу воли. Любой, даже самый короткий путь, превращался тогда в восхождение, в покорение горы с тяжёлым грузом. Ей чудилось, будто она карабкается на вершину в свинцовом костюме, а воздух для дыхания становится всё тоньше и тоньше.

Каждый вдох тогда был подтягиванием, каждое движение рукой — отжиманием, каждый шаг — приседанием. Эту вершину, к которой не было ни удобного объезда, ни коротких путей, приходилось каждый раз покорять новыми маршрутами. И только когда ей это снова удавалось, и она восстанавливала силы, только тогда она действительно справлялась. И каждый раз чувствовала себя вдвое живее, чем до восхождения.

Но перед избавлением всегда была мука. Ни одно восхождение не было похоже на другое: порой ей казалось, что оно даётся тяжелее, порой — немного легче, но всегда удивительно по-разному. Однажды её застала врасплох плохая погода, в других случаях случались лавины или ледяные бури, метеоритные дожди или электрические грозы. Ведь погода на этой заколдованной планете была такой же изобретательной, безумной, враждебной и непредсказуемой, как её болезнь: ядовитые туманы и горизонтальные торнадо, тёмные грозовые тучи из чистого льда, которые с грохотом разбивались о скалы рядом или над ней, с лязгом разлетались на куски и проливались густым чёрным градом. Песчаные бури, состоявшие из крошечных ядовитых и остроконечных частиц, но никогда не из песка. Яркое, синее солнце, которое, несмотря на арктический холод, обжигало ей руки и щёки. Её снова и снова забрасывало длинными, острыми сосульками и накрывало лавинами, но каждый раз она выдерживала.

К этому времени принцесса Дилия настолько привыкла к этой ужасной и бессмысленной планете, что дала ей имя. Она торжественно назвала планету Конатио^{2}, потому что это было древнезамонийское слово, выражающее её ощущения: невыносимое испытание. И совсем не помогало то, что она представляла себе эту планету в своей любимой расцветке — во всех цветах радуги. Иногда у неё были и другие названия для неё, совершенно неподходящие для принцессы. Например, Мастигия^{3}, Карнифекс^{4} и В́рберо^{5}. Но на древнезамонийском она могла себе это позволить.

Когда предстояло путешествие на планету Конатио, принцесса Дилия всегда сначала замечала это по нескольким уже знакомым слуховым галлюцинациям, приступам головокружения и странному покалыванию в нёбе. Затем она хватала — что, кстати, следовало делать в любой опасной экспедиции в первую очередь — всегда полностью наполненную флягу с водой, отбрасывала все планы на ближайшие дни и падала во весь рост на свою кровать, где и оставалась лежать, пока всё не проходило. Больше никакой подготовки, стратегии и тактики не было, и это было почти всё, что требовалось.

Иногда ещё вызывался королевский чтец, который должен был читать ей из её семи любимых книг, пока худшее не оставалось позади. Больше ничего нельзя было сделать, ибо слушание было единственным физическим действием, которое на этой стадии не требовало от принцессы Дилии величайшего напряжения.

А потом были такие дни, когда она даже слушать не могла. Тогда каждый звук, любой шум, даже голос чтеца, доносились до неё лишь как бормотание и шорох сквозь пропитанный маслом ватный матрас, и она могла радоваться, если вспоминала собственное имя. Тогда были только она, планета Конатио и её лучшие друзья — мысли.

В такие дни она отправляла придворного чтеца вместе с его семью книгами «к черту» — буквально, ибо чтец в таких случаях отправлялся к приятелю-палачу в его камеру пыток и играл с ним в шахматы. А принцесса предавалась болям, головокружениям и суровым климатическим условиям Конатио. В такие дни она специально брала себе имя Принцесса Инсомния (Принцесса Бессонница), ибо у неё была привычка во время своего пребывания на этой планете называть всё подряд звучными древнезамонийскими словами. Дилия находила облегчение в том, насколько упорядоченным становился этот чужой мир и его вещи, когда она наделяла их языком своих прародителей.

Её имя тогда было Принцесса Инсомния, её болезнь — Мо́рбус, её кровать — Ле́ктус, её одеяло — Стра́тус, подушка — Ку́ссинус. Её фляга с водой теперь была её У́трэм А́ква, все её боли назывались Доло́рэс, а головокружения — Верти́гинэ. Её отец был Рэкс, а мать — Рэги́на. Еда, которая иногда поднималась к горлу, теперь называлась Пу́кэ, а туалет, куда её рвало, — Ку́льтус. На древнезамонийском всё было гораздо проще, находила Принцесса Инсомния. Прежде всего, легче переносить.

Как часто во время своих бесконечных странствий по замку, она и сейчас снова представляла себе, будто она изобрела язык. Не какой-то язык, а Язык как таковой. Так, как поэт может мечтать изобрести не одно, а То Самое Стихотворение. Архитектор — Тот Самый Дом. Музыкант — Ту Самую Музыку. Или обойщик — Обои. Дилия мечтала быть лично ответственной за то, чтобы люди могли общаться друг с другом. Она, конечно, знала, что это глупая грёза, но это не мешало ей поддаваться ей. Она была просто слишком завораживающей.

В её фантазиях это выглядело так: она сидела на королевском пиру рядом с каким-то непривлекательным дипломатом из страны, где коррупция была традиционной формой правления, в то время как на фоне играла скучная застольная музыка, и вяло ковыряла еду. Тут непривлекательный дипломат исключительно из вежливости спросил, чем она предпочитает заниматься в свободное от королевских дел время.

Дилия ответила как можно более непринуждённо и небрежно: «Ой, да я Единый Язык изобрела. Сейчас вот немного диалекты подправляю». «Э-э... что, простите?» — с мягкой улыбкой переспросил дипломат. — «Ваше Величество, вероятно, имели в виду, что изобрели один язык? Фантазийный язык для детской книжки или что-то вроде того?» Затем он деревянно рассмеялся. «Нет-нет, — ответила принцесса Дилия максимально покровительственным тоном и одарила своего собеседника таким взглядом, который обычно предназначался лишь для тараканов. — Я имею в виду именно Язык как таковой: те основные элементы и системы правил, которые общепринято служат средством взаимопонимания. В дипломатии, например». «Э-э... что?» — спросил непонятливый дипломат. «Ну, гласные, согласные, слоги, слова, — вздохнула принцесса Дилия. — И грамматика, понятно? То есть синтаксис, фонология, и про семантику не забываем. В общем, вся эта штука». Дипломат удивлённо уставился на неё. «Я говорю о личных местоимениях, предлогах и наречиях. Об условных, уступительных и следственных предложениях. О приставках, суффиксах и соединительных морфемах. О междометиях, склонениях и функциях плюсквамперфекта. Согласовании субстантивного определения, падежном отклонении при приложении и, конечно же, согласовании местоимения с определяемым словом. Ну, вы ведь знаете: весь этот грамматический хлам и так далее. Всё это — плод моей личной работы, мой дорогой! Я даже кавычки изобрела». Дилия сделала пальцами в воздухе «кавычки». — «Вам ведь понятно, что вы не смогли бы так запросто заговорить со мной сейчас, если бы я всё это не придумала?» — спросила она, выжидающе глядя. — «Потому что тогда вы бы до сих пор сидели со всеми остальными троглодитами в пещере, — продолжила она. — И рисовали бы угольками человечков на стене, чтобы хоть как-то выразить себя». В заключение она брезгливо съела одну сахарную горошину, посмотрела ничего не выражающим лицом сквозь своего собеседника и наслаждалась тем, как у него, ожидавшего в ответ, вероятно, что-то вроде вязания, кроссвордов, благотворительных мероприятий или мини-гольфа, сползли все черты лица и он лишился дара речи.

Признаться, здесь её воображение явно разыгралось. Но у принцессы Дилии, как ни крути, было необычайно страстное отношение к языкам. К буквам. К словам всякого рода, распространение которых она в некотором роде воспринимала как свою личную дипломатическую миссию при королевском дворе.

Она, правда, не изобрела язык как таковой и не создала пока собственного — к сожалению. Но она страстно любила переводить с одного языка на другой и обратно. Перевод, как считала Дилия, был сродни помощи словам пересечь границу. Даже нелегальная контрабанда слов и несанкционированные переводы могли, по её мнению, быть ценным вкладом в международное взаимопонимание. Переводить означало: упражняться в замене. И практика делала её мастером перевода.

Дилия выглянула из одного из башенных окон на свой родной город. Она тихонько посмеялась про себя и представила, как какое-то слово из чужого языка бесцельно блуждает по улицам, а принцесса затем помогает ему найти верный путь с помощью перевода. «Ну, как тебя зовут, бедное маленькое чужое слово?» «Улудхухубукту», — всхлипнуло заблудившееся слово.

«Ага-а! — Ты слово из редкого племенного диалекта юго-западных замонийских укурдубухуктов и на нашем языке означаешь „Королевский дворец“. Значит, ты ищешь главную достопримечательность нашей столицы! Вот, тебе нужно всего лишь идти по большой улице до красивых разноцветных башен. Это и есть наш дворец. Я, кстати, в нём живу». Такого, конечно, никогда не случалось в реальной жизни, но это была прекрасная фантазия, находила принцесса Дилия.

Каждый день совершать доброе дело, для неё это означало каждый день успешно переводить сложный текст с одного языка на её родной. Или наоборот. Чем труднее и требовательнее был перевод, тем более удовлетворительным было доброе дело. То, что она не нуждалась в словаре и полагалась исключительно на трудолюбивого нефритово-зеленого паука и его нерушимую Сеть Памяти, было делом чести и само собой разумелось. Но даже если она переводила симптомы своей болезни на самый благородный древнезамонийский, боли и головокружения всё равно оставались. Тут не помогала даже самая изощрённая словесная дипломатия. Её крейтханк была не только самой редкой, но и самой безумной во всей Замонии.

Худший способ справляться со своим морбусом, как поняла принцесса Дилия, — это приписывать ему логику. У болезней не было логики, морали и юмора. Но это не должно было мешать как можно точнее изучать их, чтобы делать выводы. И эти выводы принцесса собирала в Сети Памяти, ведь так болезни можно было хотя бы иногда обмануть.

Дилия научилась справляться с болями и другими скверными симптомами, не отчаиваясь. Один из её проверенных трюков заключался в том, чтобы поступать так же, как с визитом нелюбимых родственников, которые вдруг без предупреждения появлялись на пороге.

Как и подобает воспитанному человеку, их все же вежливо приглашали в дом, обращались с ними пристойно и горячо надеялись, что они как можно скорее исчезнут, хотя они, конечно, снова сверх меры затягивали своё присутствие. На такое обхождение можно было положиться. Высшее искусство при этом состояло в том, чтобы не показывать никаких признаков недовольства или даже боли, и в этом заключался триумф Дилии: если она никому не позволяла упиваться её страданиями, то они странным образом превращались в удовольствие. Именно поэтому она иногда представляла симптомы своей болезни как неожиданный визит родственников.

Вот, например, старая бесчувственная двоюродная бабушка Долорэс, которая гарантированно будет трепать нервы Дилии до тех пор, пока не убьёт их всех.

Там был несносный дядюшка Наузе с его хамским поведением и головокружительным уродством, который каждый раз выворачивал наизнанку её желудок и мозги.

А ещё была — неизменно удушливо надушенная — мерзкая прабабушка Диффикульта Тэ Минспиранди, которая своим невыносимым старческим запахом мускуса и тлена гарантированно, как обычно, перекрывала ей дыхание, пока принцесса почти (или полностью) не теряла сознание.

Конечно же, были там и злобные, невоспитанные, тучные и прыщавые кузены Цефаларгия и Тиннитус, которые гарантированно снова устраивали погром в её черепе, пока он почти не лопался. На эту родню ужаса можно было положиться.

Наконец, был и самый худший из всех: дедушка Метус Хоррификус! Он был самым невыносимым из всех членов семьи, самым нестерпимым и глупым из всех симптомов: блуждающий страх, существо, подобное гнилостному туману, поднимающемуся из старых могил, существо, которое расхаживало, тыкаясь, как паук с чересчур длинными ногами из скрюченного дерева. Других родичей принцесса Дилия лишь презирала, но дедушку Метуса она ненавидела со страстью, потому что он досаждал ей даже во снах.

«Всего один год! Год! Единственный год своей жизни без этого нежеланного визита из ада — большего Дилия и не желала. Разве это так много, черт возьми? Ну что ж, очевидно, да. Но её трюк срабатывал каждый раз. Когда эта свора снова понимала, что Дилия не проявляет ни плаксивости, ни недовольства, ни покорности, она с часовой надёжностью теряла к ней интерес и, ворча, удалялась, как надоедливый визитёр, которого угостили холодным кофе и залежалым печеньем.

Принцесса Дилия никогда не могла сдержать ухмылки, когда снова закрывала дверь за этой сворой, не дав сброду истинного повода для злорадства. Затем она глубоко и с облегчением вздыхала, направлялась (да: направлялась) в королевскую чайную и заваривала себе королевский чай с шестикратной порцией мёда, по дополнительной ложке за каждого разочарованного родственника. «Это всегда лишь небольшие победы, но нужно подслащивать триумфы, когда они приходят», — думала принцесса. Ведь она точно знала, что вся эта шайка снова соберётся у двери при следующей неподходящей возможности.

Как и каждый раз в конце своих прогулок по замку, принцесса Дилия теперь достигла подножия своей, седьмой башни и поднялась по семисот семидесяти семи ступеням, чтобы, как она надеялась, окончательно дойти до состояния готовности ко сну. Поднявшись наверх, она прошла через свою гардеробную, коротко взглянула на своё усталое лицо в зеркале и затем со вздохом отправилась в спальню. Там она пошатнулась к своей кровати, на которой, как она надеялась, вскоре погрузится в глубокий сон от изнеможения. Он, конечно, снова заставит себя ждать возмутительно долго. Но ей было всё равно, потому что к причудливым свойствам её болезни относилось и то, что даже сон от изнеможения не приносил ей отдыха, а лишь ещё больше выматывал. И ещё то, что она, по сути, всегда чувствовала себя наиболее выспавшейся, когда вообще не спала, хотя Дилия никому не могла толком это объяснить, даже самой себе. Неважно! Когда-нибудь она погрузится в это призрачное сумеречное состояние, в котором уже не будет знать,

А. бодрствует ли она до сих пор, или

Б. уже несколько раз засыпала и теперь снова бодрствует, или

В. крепко спала и всё ещё видит сны, или

Г. возможно, она муравей на Марсе, который мечтает быть замонийской принцессой.

Чтобы отвлечься до тех пор, она, как часто бывало, ставила себе по возможности неразрешимую задачу: принцесса Дилия размышляла о том, как она могла бы упорядочить свои сны.

С таким же успехом она могла бы спросить себя, как пытать сумеречного карлика. Упорядочить сны было так же невозможно, как гладить рубашку под водой. Но Дилия любила такие задачи — они были лучшими.

Никто не может вспомнить все свои сны, для этого они слишком дурацкие и слишком многочисленные, но некоторые незабываемы. Как она могла бы сохранить эти особенные сны? В ящиках для снов, может быть? Или в коробках для снов? Или лучше на открытых полках для снов, как книги? Это было бы нагляднее. Можно ли было складывать сны? Вешать на вешалки? Складывать? Или сворачивать как носки? Какую форму, собственно, имели сны? Все одну и ту же, как яйца? Или похожую, но всегда немного изменённую, как чашки? Или каждый раз совершенно другую форму, как облака? Красивое слово для своих снов ей всё-таки пришло в голову: люксионы. Это было словообразование от люкс и видения. Ибо были роскошными эти незабываемые цветные сны во всяком случае, ясными и полными света. Кроме того, сны ведь были формой видений. Тот, кто видел много люксионов, был люксионером. Идеально!

Отвечая на вопрос, как лучше всего упорядочить сны, чтобы их потом снова найти, Дилия обращалась к их форме. Но была ли у снов вообще форма? Нет, не было, энергично решила принцесса Дилия. Сны были бесформенны, как страхи или желания. И тем не менее они существовали. Сны были конкретны, хотя их нельзя было схватить. По какому же другому критерию можно было бы их упорядочить? Дилия задумалась.

Размер, длина, высота или ширина? «Мой сон вчера ночью, к сожалению, был всего лишь 36-го размера, он немного давил на синапсы?» Чушь! И как измерять длину сна, часами или рулеткой? Взвесить сны тоже нельзя было, хотя представление о сомнамбулической весовой шкале снов было заманчивым, можно было бы взвешивать в фазах Луны. А толковать сны? Это уж совсем не подходило, это для астрологов и гадалок на кофейной гуще.

Значит, сначала хотя бы грубо разделить на обычные сны и кошмары? На те, при которых спокойно спишь, и на другие, более редкие, от которых просыпаешься в холодном поту и кричишь? Ну хорошо, это две категории, уже что-то. Как в случае с тонкой и грубой ливерной колбасой. Там ведь тоже не сто сортов между ними. Тогда Дилии для порядка понадобится всего лишь шкаф для снов и шкаф для кошмаров, или нет? Нет, невозможно! Всего два шкафа — это не репрезентативный гардероб снов для принцессы! Придворные подхалимы перемыли бы ей все косточки: неужели у принцессы так мало разных снов, что двух шкафов достаточно? И тогда, конечно, снова начались бы пересуды о её бессоннице, именно сейчас, когда все с этим более-менее смирились.

Нет, должны же быть ещё критерии для различения снов, к чёрту! Больше шкафов нужно, хотя бы по соображениям представительности. Цвета, вдруг осенило её! Возможно, сны можно было бы упорядочить по цветам. Она вспомнила, что её запоминающиеся сны чаще всего были красочными. Но какие оттенки у них, собственно, были? В любом случае, иные, чем у реальности, которые всегда одинаковы. Точно названные, точно спектрально измеренные и стандартизованные по шкалам: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий, фиолетовый и все промежуточные цвета.

Ску-у-учно! Расцветка её снов была гораздо разнообразнее, интенсивнее и выразительнее — и разве не снились ей иногда чёрно-белые, сланцево-серые или сны в цвете сепии? Однажды всё выглядело так, будто смотрело сквозь красное стекло, в другой раз — как через калейдоскоп. А иногда совершенно чужеродно окрашенное. Чужеродно окрашенное? Существовало ли вообще такое понятие? Во снах, во всяком случае, не задумывались о том, что это за странные светящиеся цвета и как они называются — как и не задавались вопросом, когда во сне встречали своего умершего дедушку.

Стоп, это по крайней мере было начало: Дилия должна была дать своим сновидческим цветам звучные названия и затем отсортировать их по алфавиту. Так возникнет некий сомнамбулический порядок, а порядок — это половина сновидения, не так ли? Значит, ей нужно было столько же названий цветов, сколько букв в алфавите, логично:

А как Абсалабимт.

Б как Биммсалабабт. Это же просто! Дальше!

В как Вербалин. Это мог бы быть цвет для определённых слов, точное применение которых Дилии ещё предстояло придумать. Возможно, ругательства? Посмотрим.

В как Вимпф. Мягкий, непостоянный цвет для вещей, на которые просто нельзя было положиться, как, например, здоровье, конъюнктура или погода.

Г как Галлюциноген. Хууух... При этом Дилия представляла себе мощный гипнотический цвет, который вращался вокруг себя, как водоворот. Или как умирающая звезда.

Г как Гнюн. Это она хорошо запомнит, звучит очень по-цветовому. Были такие красивые настольные лампы с зелёным стеклом, которые волшебно светились в темноте. Это было больше, чем зелёный, это был... Гнюн! Цвет сна, который существовал и в реальности.

Д как Дилиант. Ну да... Не слишком ли это самоотносительно? Слишком тщеславно? Ах, неважно — это ведь её сновидческие цвета. Значит: Дилиант. Забито! Дальше!

И как Индолгант. Покровительственный, высокомерный цвет.

Й как Йогуртант. Самый скучный из всех цветов, почти белый.

К как Квоггонофоб — цвет, который выглядел как страх наступить на карлика. Настоящий цвет сна, кошмарный цвет, по сути.

К как Кнольп? Глупейшее название. Но какое-то глупое название должно было быть, для какого-то глупого цвета.

Л как Лоллалинт. Это звучало как розовый и лиловый вместе, но ещё более расплывчато. Очень хорошо!

М как Монкант. «У вас есть этот шарф в Монканте? С галлюциногенными аппликациями?» Такой вопрос Дилия с удовольствием однажды задала бы в модном магазине. И затем наблюдала, как высокомерие мгновенно исчезает с лица продавщицы.

Н как Нейдгрюн. Для завистников всех мастей.

О как Оццелонт.

П как Перманинт.

Р как Рист. Он мог бы выглядеть похоже на ржавчину, но скорее золотисто.

С как Стрингендт. Под этим она представляла себе однозначный, недвусмысленный, строгий и даже безжалостный цвет.

Т как Тролльшайсе. Противный цвет, конечно, тоже должен был быть, чтобы в него наступать. Ведь это были сновидческие цвета, а во снах постоянно во что-то наступаешь. Или в чём-то тонешь. Почему бы не в Тролльшайсе?

У как Ункенцимт. Под этим принцесса вообще ничего не могла себе представить, но это было и хорошо.

Ф как Фанталогант. Вернее фантологинт. Гинт! Гинт звучит больше как цвет. Фантатогинт, значит.

Х как, э-э...? Точно, химерический, это хорошо.

Ц как Цверх. Забавный цвет, при виде которого уже приходилось смеяться. Или при его звуке. Им можно было бы красить грустные вещи.

Э как, э-э... Эктаморф. Очень хорошо. Звучит бледно и болезненно, но красиво.

Я как Ядегельб. Это было красиво безумно и отличное сновидческое имя. Дилия представляла себе глубоководную рыбу, которая сама себя освещает Ядегельбом.

X как Икс. То есть цвет, который просто назывался Икс. Это было таинственно и раздражающе. Этим тоже можно было бы изрядно смутить в модном магазине. Вопрос: «У вас есть это в Икс?» Ответ: «В Икс? Вы имеете в виду в крупном?» И тогда она могла бы сказать: «Нет. В Икс! Я имею в виду цвет сна».

 Готово! Цвета снов от А до Я, это сделано. Гардероб сновидений с двадцатью шестью шкафами, каждый в своём звучном цвете, больше любой гардеробной. Это был гардероб сновидений, достойный принцессы. Жаль только, что его никто никогда не увидит, эти прекрасные шкафы. Потому что они существовали только в её воображении, как и многое другое. Но разве не так обстоит дело с большинством хороших вещей?

В конце концов она решила сортировать свои сны не от А до Я, а в обратном порядке, от Я до А. Имело ли это смысл? Нет. Именно поэтому! Сны ведь не славятся своим образцовым смыслом, не так ли? Хотя некоторые люди, особенно профессиональные толкователи снов, любят приписывать им смысл, даже исключительную значимость или символическую силу.

«Смысл, возможно, — думала принцесса Дилия, — но самое большее — бессмыслица. Или глупость, безумие или чушь. В толкование снов она верила так же мало, как в знаки зодиака, бросание костей, гадание на картах, прогнозы погоды или обещания политиков. Сны могли быть прекрасными, уродливыми, незначительными, пугающими, счастливыми, утешительными, глупыми или запутанными. Но одно их объединяло: они все гарантированно были совершенно бессмысленны.

Ещё один интересный вопрос: были ли цвета снов светостойкими? Или они блекли со временем, как дешёвая побелка? Единственное, на что можно было положиться в снах, это, по сути, их гарантия на мимолётность, не так ли? Они быстро приходили и уходили, их единственным порядком был хаос. А их законом — беззаконие. Как могли их цвета быть стойкими? Цвета радуги всегда располагались рядом в одном и том же порядке, как столовые приборы на королевском пиру. На это можно было положиться, как на то, что водоворот всегда вращается в одном и том же направлении. Ведь там царили законы природы. Над цветами снов же не властвовало ничто и никто.

Можно ли было так сказать? Могли ли цвета быть анархичными, даже анархистскими? Возможно. Была ли это тема для докторской диссертации? Нет. Иначе грозила смирительная рубашка и сумасшедший дом. Но одно было ясно: цвета снов были так же стабильны, как ледяные узоры в полуденном солнце, как одуванчики в бурю. Долговечность не была их сильной стороной, примерно как у Сумеречных карликов.

И всё же: Дилия видела в своих снах порой по-настоящему впечатляющие цвета. Цвета, которые горели, как угасающие звёзды, которые светились, как умирающие блуждающие огни. Их вспышка перед окончательным исчезновением могла быть отчаянной интенсивности, такой же потрясающей и впечатляющей, как последний вздох. Это были порой прекрасные и смертельно грустные цвета, которые трогали принцессу Дилию до слёз, даже во сне. Вымирающие цвета, которые она никогда больше не увидит.

Это, в свою очередь, породило новые, глубокомысленные философские вопросы: Могли ли цвета действительно умереть? Даже вымереть? Или они просто уходили куда-то ещё? Существовало ли загробное царство для цветов сновидений? И собственные кладбища? Или некое цветовое переселение душ? Когда, например, Синий умирал и затем возрождался как Зелёный? Закат как Рассвет? И вообще: существовала ли единица измерения быстротечности? Слово для этого? Вероятно, нет. Тогда его нужно было срочно придумать! Ха! — недостающее слово! Специализация принцессы. Посмотрим… Дилия спонтанно решила, что мера измерения «швунт» подойдёт как нельзя лучше. «Один швунт, два швунта, три швунта» по шкале быстротечности, открытой вверх. Почему бы и нет? «Швунт» было легко запомнить и состояло из одного слога. А буква «т» в конце служила для того, чтобы отличить его от слова «Швунд» (Schwund) (с «д»). Идеально.

На ум приходили и другие красивые слова: швунтость, швунтливый, швунтовость, швунтизм, швунтанец. Один швунт. Швунтить — он/она/оно швунтили? Примерно так? «Куда ты швунтишь, швунтливая красавица? О, не швунти так быстро!» Можно ли было заболеть швунтоманией? Была ли это единица веса или мера времени? Существовало ли ограничение швунта, максимальная скорость швунта или минимальный швунт? Вопросы множились, и на все из них принцесса Дилия должна была ответственно ответить.

Все эти мысли проносились в её голове, пока она отдыхала на своей кровати, ожидая, что же её морбус предпримет с ней после восемнадцати дней бессонницы. Побить рекорд по бодрствованию или снова отправить её на эту отвратительную планету. И вот она лежала, демонстрируя «лежачую стойкость». Здоровые люди просто вздремнули бы и ни о чём не думали, но с обменом веществ Дилии это не работало. Одной из причуд её болезни было то, что даже самый короткий сон, самая маленькая дрёма вне её привычек бодрствования истощила бы её ещё больше, чем сама бессонница.

Принцесса Дилия больше всего на свете хотела бы полностью отменить сон королевским указом, лучше сегодня, чем завтра. Но даже если бы это было возможно, не было ли это эгоистично, аморально и диктаторски? Ведь наверняка были люди, которым нравился их сон, да, даже страстно любили спать.

Но, по правде говоря: для чего вообще нужен сон, с чисто экономической точки зрения? Мало для чего: только баснословно богатые отельеры и жадные содержатели постоялых дворов извлекали из него выгоду, производители кроватей и фабриканты пижам. На них, по мнению Дилии, было наплевать. И насколько значительно проще, дешевле и безопаснее было бы, например, путешествовать, если бы не нужно было спать? Больше никаких суетливых поездок на каретах, чтобы добраться до следующего постоялого двора до наступления ночи. Больше никаких отельных воров, горничных-клептоманок и разбойных убийств. Никаких безвкусных завтраков «шведский стол» с тёплым апельсиновым соком и холодным кофе, никаких слишком жёстких, слишком мягких или скрипучих кроватей с грязными простынями. Никаких буянящих пьяных постояльцев в соседней комнате. Тогда можно было бы просто бодрствовать в путешествии до самого пункта назначения и в карете, будучи совершенно бодрым, читать хорошие книги, вместо того чтобы по пути останавливаться в трёх кишащих клопами постоялых дворах только для того, чтобы там потратить время, нервы и кучу денег. И слушать через тонкие стены храп или стоны от кошмаров своих соседей по комнате. Сколько ещё романов, стихов и новелл мог бы написать Ояхнн Голго ван Фонтевег, если бы он не проспал половину своей жизни? Сколько ещё симфоний сочинила бы Эвубет ван Голдвейн без потребности во сне? Сколько ещё картин написал бы Вохтиган Веннг в постоянно бодрствующем состоянии? По меньшей мере вдвое больше. Сколько дополнительных языков и диалектов могла бы выучить принцесса Дилия? Хм?

Ей, по сути, вообще не следовало думать о том, что она и все остальные упускают из-за постоянного сна! С экономической точки зрения, сон наносил больше вреда, чем война, болезни и инфляция вместе взятые, и только отвлекал всех от работы, от размышлений и исследований. Мы бы, думала принцесса, вероятно, уже изобрели средство от смерти или носились бы на машинах времени сквозь измерения, если бы не этот проклятый сон. Возможно, мы давно бы победили все болезни, отменили гравитацию и выращивали бы радужные гигантские бананы в других галактиках, чтобы решить проблему голода на планете.

Мы бы управляли погодой и приливами и жили бы все в роскоши, изобилии и вечном здравии. Так могло бы выглядеть без сна, в этом Дилия была абсолютно убеждена. Разве он не был нашим злейшим врагом? Разве он не крал у нас наше самое драгоценное сокровище — время жизни? И что мы получали взамен? Нарушения сна, кошмары и ночные судороги икр? В каждой квартире, в каждом отдельном доме спальни большую часть дня совершенно бесполезно занимали важное жилое пространство, которого нам не хватало для бодрствующих занятий. Почему существуют «спальни», но нет «комнат для бодрствования», хотя мы проводим гораздо больше времени в бодрствовании, чем во сне?

Детей каждый вечер нужно было с трудом убаюкивать и укачивать, а затем снова утешать, когда они просыпались в слезах от кошмаров. «Cui bono?» — спрашивала себя принцесса Дилия на хорошем старозамонийском языке, и вполне справедливо, пока она в очередной раз слишком долго и, возможно, напрасно ждала хоть немного дремоты. Почему учёные не работали энергично и сообща над отменой сна, вместо того чтобы постоянно выпускать на рынок новые снотворные или экспериментировать, чтобы помочь принцессе больше спать? На то небольшое количество ночного отдыха, которое ей доставалось, уж точно не стоило тратить исследовательские средства, большое спасибо! Нужно было схватить зло за корень! И отменить сон как таковой. Тогда не было бы проблем с бессонницей или нарушениями сна, не было бы недостатка сна, лишения сна и зависимости от снотворных.

Что бы мы упустили, если бы сна никогда не существовало? Изобретение двухъярусной кровати? Или спального мешка? Ночного колпака, снотворного и ночного горшка? Глупые колыбельные она ненавидела ещё в детстве. Тот, кто спит, лишь мечтает быть живым — к смерти он при этом гораздо ближе.

Существовали ли вообще существа, которые обходились без сна? Принцесса Дилия слышала, что акулы никогда не спят, и это определенно подходило этой жуткой разновидности. Кроме того, она подозревала, что пауки, летучие мыши, дождевые черви, комнатные мухи, мотыльки и кроты никогда или очень редко спят. И, конечно же, совы, филины и неясыти. Завидные существа, хоть она и не хотела бы с ними меняться. Слепо и бессонно рыться в земле ведь не мечта всей жизни. Уж лучше быть принцессой.

Сон, в чём Дилия теперь была убеждена, по крайней мере ей самой не давал особого отдыха — это было то, чему её не научил ни один врач, а что она открыла сама. Ведь если и существовал какой-то светила в её болезни, то это была скорее всего она сама: доктор принцесса Дилия Инсомния, специалист по Дилиаизму — практика всегда открыта. И она с удовольствием прописывала своему мозгу «бессонный сон», чтобы восстановиться. Это было всё равно что порекомендовать марафонцу после долгого забега долгую прогулку или боксёру после боя во всех раундах драку в пабе. Тем не менее, бессонный сон странным образом работал. Это была самая безумная из всех болезней, поэтому и методы лечения могли быть немного нетрадиционными. Принцесса Дилия обладала, возможно, уникальной способностью приводить себя в форму, просыпаясь во сне. Кто может этим похвастаться?

И слушайте! Вот она снова — музыка. Музыка её мыслей, песня её желаний и страхов. Великолепно! Ясный признак того, что её воображение начало выходить из-под контроля. Памм памм па пампамм… пампамм, пампамм… Это была мозговая музыка! Её собственная мозговая музыка: безошибочные гармонии её идей и фантазий медленно, нарастая, отдавались эхом по коридорам её мозга, в ритме её синапсов, которые тикали и такали, как всё более убыстряющиеся метрономы. Тиктак тикедитак! Кликклак кликедиклак! Вдобавок электрическое потрескивание нейронных импульсов, хор крошечных голосков, который также постоянно нарастал.

Ах, как она любила эту музыку! Она ниоткуда не приходила, никуда не уходила. Она была слышна только здесь и сейчас и сочиняла себя сама, существовала исключительно в голове Дилии, которая была одновременно и безумным оркестром, и концертным залом, на котором и в котором она исполнялась. Медленно нарастающее по громкости пиццикато началось, как будто на сотне скрипок, сопровождаемое несколькими сдержанными аккордами фортепиано. К этому добавилось — да, как это назвать? Дребезжащий, жужжащий свист? Именно так безумно это и звучало! Как будто дюжина арф, на которых играл исключительно горячий ветер пустыни. Эолийский — это подходящее слово, решила Дилия. Её спасительное мозговое пение, на него всегда можно было положиться.

Ещё один хор крошечных булькающих голосков влился — как будто сумеречные гномы пели под водой. Но это было ни пение, ни гудение, ни бульканье — это было мышление в музыкальной форме. «Вот и началось!» — восхищенно подумала Дилия, потому что точно знала, что теперь должно произойти. Да, теперь могла прийти она, экстаз дневного сна! Безудержная бесконечная игра мысли. Принцесса была готова бесстрашно думать всё, что можно было помыслить. И это каждый раз было почти как приступ её болезни: оно наступало, как будто её поражало, она не могла ни подготовиться к этому, ни что-либо с этим поделать.

Ей просто нужно было пройти через это, как через ливень, который застал её в чистом поле. Но в этом случае симптомы были не угнетающими или болезненными, а приятными. Это было как освежающий летний дождь. Величайшее счастье из всех — это ведь быть живым, не так ли? И эту простейшую и сильнейшую из всех радостей принцесса испытывала наиболее интенсивно, когда ей позволялось так безудержно мыслить. Танцуя со своими идеями под собственную мозговую музыку.

Принцесса Дилия закрыла глаза и начала знакомый ритуал. Прежде всего, ей нужно было вспомнить стихотворение, которое она когда-то выучила наизусть и никогда не забывала.

«Стихотворение!» — почти моляще подумала она. «Стихотворение, пожалуйста!» И тут же примчался её нефритово-зелёный паук воспоминаний, шагая острыми лапками по пёстрой Сети Памяти и неся первые строки:

Когда минуты звучат сквозь года, —

почти неслышно прошептала Дилия.

Восстает вечный мечтатель

Над своей земной сутью

Она тут же замолчала, потому что на грудь ей вдруг надавила тяжёлая ноша.

«Эй!» — возмущённо хотела крикнуть она, но из горла не вырвалось ни звука. Дыхание было перехвачено. Чёрт! Неужели сейчас ей помешает один из этих дурацких симптомов её болезни, стеснение дыхательных путей постоянно случалось. Прабабушка Диффикульта Те Минспиранди — это была она, что ли? Но неужели она вернулась так быстро? Это было бы необычно. И только не сейчас! Дилия снова попыталась вдохнуть. Но ничего не изменилось: горло было словно сдавлено.

И немедля летит

 — вдруг продолжил декламировать знакомое стихотворение глубокий чужой голос.

В темное сердце ночи.

Дилия испугалась так сильно, как никогда в жизни! Она хотела резко приподнять туловище, но это было невозможно. Что-то невероятно тяжёлое крепко прижимало её к подушкам.

В комнате кто-то был! Убийца, пробравшийся в её опочивальню? Её чувство стиля машинально заменило слово убийца на гораздо более красивое ассасин — но это не улучшило ситуацию. Это была дворцовая революция?

Принцесса Дилия наконец открыла глаза. Первое, что она увидела, было спутанное мозаичное изображение из слишком большого количества цветов. Она моргнула один раз. Она моргнула второй и третий раз, отчего изображение, казалось, стало немного яснее, но всё равно оставалось раздражающе пёстрым.

Эйфорическая мозговая музыка внезапно оборвалась, экстатическое чувство счастья улетучилось. Вместо этого теперь кровь шумела в её ушах в слишком быстром ритме её тревожно бьющегося сердца. Затем её взгляд наконец полностью сфокусировался. И теперь она поняла, что пёстрый лоскуток — это человек.

На её груди сидел поразительно уродливый и низкорослый гном с разноцветной кожей — или это был костюм? — Он сидел, всем своим весом навалившись на её верхнюю часть тела, и нагло пялился на неё.

Она действительно была не одна в своей опочивальне! Присмотревшись повнимательнее, она разглядела, что кожа — или всё же одежда? — непрошеного гостя состояла из крошечных мозаичных сегментов — чешуек, быть может? — которые постоянно меняли свой многочисленный окрас. Но её пугал не сам непрошеный гость, а то, как он на неё смотрел. С такой бесстыдной и беспощадной, такой наглой и пронзительной дерзостью мог смотреть только тот, кто лишён всякого сочувствия. Всякой морали и милосердия. Тот, кто без зазрения совести мог причинять боль. Этот взгляд был не просто злым. Это был сам Злой Глаз.

Принцесса Дилия хотела что-то спросить, но у неё не получалось.

Гном наклонил голову, теперь почти жалостливо взглянул на неё и произнёс тихим, почти шепчущим, но удивительно благозвучным и проникновенным голосом: «Ш-ш-ш… Тебе не нужно напрягаться, чтобы это произнести. Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Это два вопроса». Он поднял свою правую, пятнисто-окрашенную руку и вытянул два пальца, увенчанных желтоватыми когтями. «Один из них: „Кто ты такой?“ А другой: „Что тебе от меня нужно?“» Он снова выпрямил голову и улыбнулся. «Если я прав, тебе нужно только кивнуть», — добавил он.

Дилия дважды кивнула.

«Видишь, я хоть и не могу читать твои мысли, но я могу их чуять!» — сказал гном. «Они пахнут страхом. И я дам тебе ответы. Особенно охотно, кстати, на первый вопрос. Потому что я люблю представляться таким образом, хотя ответ, по правде говоря, ужасный штамп, который обычно встречается только в очень плохих романах, как я вынужден признать. Но он всё же попадает в точку…» Гном отчётливо откашлялся. «Итак: первый ответ: Я — твой худший кошмар. А для второго мне придётся немного углубиться в подробности».

«Бдь дбр, слзь ттд, пжлст?» — смогла очень тихо и прерывисто произнести принцесса Дилия, потому что гном всем своим весом сидел у неё на груди. Он не только выдавил воздух из её лёгких, но и почти все гласные из её слов.

«Я н мгу дшть», — задыхалась она.

Гном с сочувствующим видом посмотрел на неё, но не сделал никаких попыток покинуть своё место. «Ты задыхаешься», — понимающе кивнул он. «Конечно. Логично. Понятно. Тебе не нужно извиняться за это. Я точно знаю, что происходит внутри тебя. Ты впечатлена. О чём я говорю, впечатлена — ты совершенно очарована. Просто оцепенела от благоговения. Как парализованная. Но это совершенно нормальная реакция. Я твой первый ночной кошмар, не так ли? От этого можно и дар речи потерять». Он задумчиво почесал подбородок. «Это как культурный шок», — продолжил он. Супермомент. Ситуация типа: „О боже, что это сейчас происходит?“ Это как… как… как будто впервые ешь шоколад и при этом одновременно попадаешь под удар молнии. Такое не забывается! Как там ещё говорилось? Ах да! Осторожно, вот ещё одно клише: Этот момент изменил мою жизнь». Гном издал гортанный смех.

«Этот момент сейчас положит конец моей жизни», — хотелось бы ответить Дилии, но она теперь не могла произнести ни единого слога, с гласными или без них. Она очень хорошо знала, что происходит в данный момент чисто физиологически, потому что из-за своих приступов удушья она досконально изучила эту тему. Вызванное блокировкой дыхательной цепи — гном на её груди — и сопутствующим недостаточным поступлением кислорода очень скоро, вероятно, наступит асфиксия. При этом довольно быстро возникает опасная для жизни нехватка кислорода в крови и, как следствие, недостаточное снабжение мозга. Последствия — сначала непреодолимая усталость, затем обморок и, наконец, смерть. Медицинский термин для этого вида смерти, это тоже знала Дилия, был «асфиксия». «Вот он», — подумала Дилия, — «твой желанный сон. Навсегда». Почти безмятежное спокойствие её мысли было естественным сопутствующим явлением удушья. Вероятно, большинство людей при этом думали что-то вроде: «Я как-то представлял себе это более драматично» или «странно, что именно сейчас я так расслаблена».

«Я, конечно, знаю», — невозмутимо продолжил гном, — «что мой облик обладает чем-то завораживающим. Чем-то харизматичным. Впечатляющим. Гламурным». Он махнул рукой в воздухе, как будто этим мог равномерно распределить хвастливые слова по комнате. «Вероятно, это те слова, которые приходят тебе на ум. Ты не можешь оторвать от меня глаз — как от дикого зверя. На него просто необходимо смотреть, даже если он просто ест банан. Или чешет задницу».

«Банан» и «задница» — подумала Дилия вместо «харизматичный» или «гламурный». Больше, чем повторять про себя самые простые слова гнома, она не могла. Часть её мозга уже отключилась, активность другой части непрерывно снижалась. Казалось, будто тончайшие пелены опускались на лицо Дилии, одна за другой. Яркие цвета кожи гнома бледнели в её угасающем зрении. Его голос становился всё тише. Ей стало холодно.

«Ну хорошо, признаюсь!» — продолжил гном, не обращая внимания на её состояние. Он скрестил запястья и театрально протянул их Дилии, как будто предлагая заковать его в цепи. «Я признаю себя виновным: да — я услада для глаз. „Притягательный“ было бы, пожалуй, лучшим словом. Или „магнит для глаз“? В любом случае, я никого не оставляю равнодушным».

«Мне холодно, — отрешённо подумала Дилия. — Даже очень холодно. Скоро я совсем ничего не буду чувствовать».

Гном скрестил руки на груди. «Но тот факт, что я нечто совершенно особенное, невиданное тобой доселе, не должен омрачать наши отношения уже на этой девственной стадии. Верно? Просто игнорируй это! Мы хотим встречаться на равных».

Дилия теперь воспринимала лишь малую долю всего того, что обычно предлагали ей её чувства. Серо-фиолетовая теневая мгла перед глазами, сильно замедленный и то нарастающий, то убывающий звук в ушах, который, вероятно, был голосом непрошеного гостя, а также совершенно беспричинное эйфорическое чувство счастья, затопившее всё её тело. «Ах, вот как это бывает, когда умираешь», — подумала она. «Радуешься, что не нужно больше жить. Это совсем даже не так уж…» Свет теперь полностью погас. Всё стало чёрным.

«Мы будем считать себя равными, да?» — услышала она гнома уже с очень далёкого расстояния. «Соратниками по судьбе. И, возможно, даже когда-нибудь… настоящими друзьями. Друзьями Ночи!» Он неестественно рассмеялся и наконец слез с груди Дилии.

В этот момент свет в ней снова загорелся. Звуки стали громче, чувство счастья внезапно исчезло. С долгим «Ххххх…» она глубоко вдохнула и резко села.

Гном широко расставив ноги, расхаживал по кровати, размахивая длинными руками, что придавало ему вид обезьяны, балансирующей на бревне. При этом он бесстыдно-любопытно оглядывал спальню. «Кстати, меня зовут… Опал», — как бы невзначай упомянул он. «Хавариус Опал. Но ты можешь звать меня Опалом». При этом он так пронзительно рассмеялся, что Дилии стало больно в ушах.

«У тебя тут уютно!» — крикнул он. «Удобно. Довольно шикарная хижина. Но как иначе — ты же принцесса! Тебе, наверное, не приходится самой собирать мебель. Или покупать на барахолке, полагаю». Он упёр кулаки в бока. «Ну, не совсем мой стиль, но сойдёт. Немного многовато драгоценного металла для моего вкуса. Стены из чистого золота?»

Дилия всё ещё хватала воздух ртом. «Это… ххх… сусальное золото», — ответила она прерывисто. «Это… ххх… может себе позволить почти каждый. Оно… ххх… очень тонкое и стоит не так уж дорого. Оно приятно отражает свет свечей и успокаивает мои… ххх… нервы».

«Сусальное золото, вот как», — пробормотал гном, осматривая один из позолоченных набалдашников кровати. «Я мало что знаю о мирских богатствах. Вообще ничего. Это не имеет никакого значения там, откуда я родом».

«Откуда… откуда ты?» — осторожно спросила Дилия.

«Всегда от моего последнего клиента!» — Опал ухмыльнулся. «Я не очень-то домашний тип, если ты понимаешь, о чём я. Постоянно в разъездах. Мой дом там, где висит моя шляпа. Хотя я и не ношу шляпы». Он хрипло рассмеялся над собственной шуткой.

«Хотя…» — протяжно, с какой-то странной, выжидающей интонацией добавил он. «Я, э-э… подумываю о том, чтобы остепениться». Он оставил фразу висеть в воздухе, повернул голову и снова уставился на Дилию тем неприкрыто жадным взглядом, от которого её пробирала дрожь.

Странно: в этой необычной ситуации принцессу Дилию всё ещё больше всего удивляло, что, несмотря на своё пугающее присутствие, у незваного гостя был такой глубокий, обволакивающий голос, полный благозвучия. В нём совсем не было той очевидной злобы, что таилась в его взгляде.

Гном неожиданно атлетическим прыжком соскочил с кровати, стал расхаживать по опочивальне и продолжал неприкрыто любопытно оглядываться. В его движениях было что-то элегантное и танцевальное, но как у танцора, с которым приключилось физическое несчастье. Он хромал на левую ногу и постоянно дёргал плечами, как будто страдал от нервных тиков. «Ин-те-рес-но, — сказал он, — как живут принцессы. Это настоящие бриллианты в том подсвечнике?» Он указал разноцветным указательным пальцем на дорого выглядящий подсвечник. «Свечи с ними лучше горят?» — усмехнувшись, добавил он.

«Обычно мои кошмары приходят скорее перед пробуждением, — тихо, словно про себя, пробормотала Дилия. — Они иногда кажутся очень реалистичными, но этот особенно хорош. Осознанный сон, без сомнения».

«Что ты имеешь в виду?» — раздражённо спросил гном.

«Осознанный сон, — громко ответила Дилия. — В нём точно знаешь, что спишь. И даже можешь обсуждать это, не просыпаясь. Это мои любимые сны. Хотя иногда они могут быть довольно пугающими».

«Я знаю, что такое осознанный сон, — холодно сказал Опал. — Сны — моя профессия. Мне просто интересно, почему ты думаешь, что именно сейчас спишь».

«Ну, — сказала Дилия, разглаживая одеяло перед собой. — Именно такие вещи и являются тому доказательствами: диалоги, которые я никогда не смогла бы придумать. Или герои, которые меняют цвет кожи, как калейдоскоп. Такое не встречается в унылой реальности. К сожалению». Она вздохнула и откинулась на подушки. Даже они казались реалистичнее, чем в других снах. Приятно прохладные и невыспавшиеся.

Смех гнома прозвучал как-то обиженно. «Ты всё ещё сомневаешься в моём существовании, понятно, — сказал он, качая головой. — И считаешь меня плодом своей фантазии. Это не очень лестно, но вполне объяснимо. Я врываюсь к тебе без предупреждения и ожидаю, что ты сразу же примешь меня. Не очень чутко с моей стороны. И, конечно: я мог бы быть плодом воображения, остатком сна или одной из твоих галлюцинаций, вызванных болезнью. Тебе нужно сначала это переварить». Он пожал плечами. «Что скажешь: мне выйти, постучать, снова войти, и мы начнём всё сначала?» Он указал большим пальцем на дверь.

«Что, простите?» — спросила Дилия. Этот сон начинал становиться странно интересным. Таких чётко структурированных диалогов у неё ещё никогда не было во сне. Обычно они после трёх предложений переходили в абсурд, или собеседник менял личность и превращался в её старого учителя флейты. Или происходила резкая смена сцены, и она вдруг оказывалась на Луне. Здесь всё оставалось необычайно стабильным.

«Нет, правда, — сказал Опал и извиняющимся жестом поднял руку. — Мне следовало сразу представиться правильно». Он откашлялся. «На самом деле я вовсе не кошмар. Я — ночной кошмар». Он галантно поклонился, как театральный актёр. «Это, к сожалению, звучит не так хорошо, как „Я — твой худший кошмар!“ Это цепляет гораздо лучше, чем „Я — твой худший ночной кошмар“. Ночной кошмар! Это звучит так старомодно. Так безобидно. Так… вчерашним днём».

«Ты вовсе не кошмар?» — спросила Дилия, которой постепенно становилось всё веселее. «А… ночной кошмар? Есть разница? Я всегда думала, что „ночной кошмар“ — это просто старомодное… э-э, другое название для „кошмара“».

Гном отмахнулся. «О нет! Нет. Это всё равно что приравнивать почтовое отправление к почтальону. Точно — просто представь себе так: кошмар — это посылка, которую ты получаешь. Ночной кошмар — это почтальон, который её доставляет».

«Ага». Дилия кивнула. «Значит, ночные кошмары доставляют кошмары. Как почтальоны. Ты сам не кошмар, а только транспортируешь их. Верно?»

Опал покачал головой. «Не совсем, к сожалению. Хотел бы я, чтобы это было так просто, но это всё же похоже, только немного тоньше. Скажем так: ночные кошмары управляют кошмарным бизнесом. Мы, ну: всё организовываем».

«Значит, ты, так сказать… э-э… кошмарный чиновник?» — заключила Дилия.

«Я мог бы воспринять это как оскорбление, — ответил гном. — Однако я предпочёл бы название „организатор кошмаров“. Это скорее творческая, чем административная деятельность. Но в некотором смысле: да — это своего рода чиновничий статус. Пожизненный. Который чрезвычайно долог. Ты очень быстро улавливаешь суть. Это облегчает нашу беседу».

«Спасибо. Но это вполне задумано как оскорбление, поэтому ты можешь так и воспринять. Чиновники и административные работники — самые последние в моём списке. Но где же тогда кошмар? Мы уже в нём?» Дилия оглядела спальню, как будто могла где-то разглядеть кошмар.

«Нет», — сказал гном. «Как я уже говорил: всё несколько сложнее. Прежде всего, ты должна принять, что это не сон».

«Нет?»

«Нет. И не кошмар. Ты не спишь. Ты настоящая. Я настоящий. Никто из нас не спит. И голубой гигантский кролик не будет скакать по комнате, и ты не проснёшься с криком. Ты ведь даже не заснула».

Дилию охватила внезапная дрожь, не имеющая ничего общего с физическим холодом её асфиксии и ночной прохладой. Она, казалось, исходила из самой середины её мозга. Внезапно ею снова овладел страх. Она схватилась за одеяло, в странной надежде, что оно растворится под её руками. Но этого не произошло. Оно приятно прохладно лежало в её руке. «Это не сон, — подумала она. — И не осознанный сон. Я даже не дремлю. Это реальность?»

«Ты наконец приняла это?» — спросил Опал, стоя спиной к ней у её письменного стола и играя золотым ножом для писем. «Я уже упоминал, что могу чуять твои мысли. Все ночные кошмары умеют это».

Дилию вдруг осенила идея, и ей тут же стало стыдно, что она не догадалась об этом гораздо раньше. Она даже невольно рассмеялась над собственной глупостью и наивностью. «Боже мой! — подумала она. — До какой же степени я стала оторванной от мира из-за своей болезни, что могла хотя бы на мгновение попасться на эту нелепую шараду?» Но вдруг всё стало совершенно ясно. Всякий страх мгновенно отступил от неё, и она резко выпрямилась в кровати.

«Это же шутка, верно?» — резко крикнула она. «Это придумал придворный шут? Тогда пусть бережёт свою голову! Это ведь только до поры до времени смешно. И не думайте, что я только сейчас догадалась! Я просто хотела посмотреть, как далеко вы зайдёте в своей игре».

«Что, простите?» — опешил гном. Он осторожно положил нож для писем обратно на стол и повернулся к принцессе.

«Или это опять какой-то новый метод безумного алхимика, чтобы искусственно меня утомить?» — крикнула Дилия громким, почти срывающимся голосом, чтобы каждый, кто, возможно, где-то прятался, мог её отчётливо услышать. «Импровизированный спектакль, чтобы меня измотать? Медицинский эксперимент? Тогда вопрос: „Хорошая попытка?“ И ответ: „Нет!“ Потому что этим вы добились прямо противоположного, ребята! Я бодрее, чем раньше. Бодрее, чем когда-либо! Выходите же, шутники! Где бы вы ни были!» Она похлопала по одеялу и выжидающе огляделась. Сейчас они вылезут из своих укрытий.

Но ничего не произошло. Хавариус Опал смотрел на неё без выражения.

«Ты!» — обвиняюще крикнула Дилия, указывая на него вытянутым указательным пальцем. «Ты один из сообщников придворного шута, верно? Такой… балаганный актёр. Театральный клоун. Это костюм, я сразу это поняла! Конечно, это не по-настоящему. Никогда! Ни у кого нет такой сумасшедшей кожи!»

Дилия энергично откинула одеяло, встала с кровати и пошла на гнома. Она схватила его за руку и попыталась ухватиться за рукав костюма и потянуть его. Но её пальцы соскользнули, рука была скользкой и липкой, тёплой и холодной одновременно — как тело змеи. С отвращением она отшатнулась. Затем она влезла в кровать, ища защиты, и натянула одеяло до самого подбородка.

Опал позволил всему происходить, безропотно и покорно судьбе. Теперь он смотрел на неё с жалостью. «Ты теперь понимаешь?» — спросил он. «Ничего личного, ваше Высочество, но это не костюм. И я не шутник из балаганного театра. Никто не прячется за кулисами. И это не медицинский эксперимент по лечению твоей бессонницы. О нет!» Он с сожалением покачал остроконечной головой. «Просто представь себе, что весь мир не всегда должен вращаться только вокруг тебя. Как тебе такое разнообразие? Прими, что ты совершенно одна! Что ты здесь и сейчас встретишь свою судьбу. И поверь мне, Ваше Высочество, это будет достаточно драматично даже для Ваших высоких запросов». Гном сделал придворный реверанс.

Дилия снова была как парализованная. Рука гнома ощущалась как живая кожа рептилии, но она никогда не слышала о ящере, который обладал бы такими безумно переливающимися чешуйками и двигался как искалеченная войной обезьяна-скалолаз. Даже хамелеон всегда менял цвет по всему телу, а не так хаотично от чешуйки к чешуйке, что от одного вида кружилась голова. Если это не сон, и это не костюм, и он не актёр — да, что же это всё здесь тогда было, чёрт возьми? Дворцовый переворот? Вторжение вражеской армии? Вторжение из космоса?

Принцесса глубоко вздохнула и попыталась вспомнить о своём происхождении. О внушающей уважение вооружённой силе, которой располагала её семья. И о многочисленных вооружённых охранниках, которые охраняли замок. Это немного её успокоило. «Не могли бы вы сейчас покинуть мою опочивальню?» — сказала она затем так отчётливо, авторитетно и уверенно, как только могла. «Я имею в виду, прежде чем я позову дворцовую стражу? И велю укоротить тебя ещё на голову, чем ты уже есть?»

Гном испугался и втянул голову. «Ооо, нет! — воскликнул он подобострастным, дрожащим голосом. — Ты бы это сделала?» Впервые его взгляд был неуверенным, его жесты суетливыми, его мимика растерянной. «Пожалуйста, нет!»

«О да!» — твёрдо ответила Дилия. «Если ты не исчезнешь немедленно».

Ночной кошмар съёжился под её взглядом, как червь под каблуком сапога.

«С таким сопротивлением, — подумала Дилия, — он, наверное, вовсе не рассчитывал. Он действительно считал себя неотразимым».

«Ну, тогда сделай это!» — сказал Опал. Его черты резко расслабились, и он снова выпрямился. Его только что дрожащий голос был таким же спокойным, твёрдым и уверенным, как всегда. «Позови свою телохранителей! Ну же! Делай, что не можешь не делать».

Дилия была так удивлена резкой сменой настроения гнома, что ответ застрял у неё в горле. В детстве она однажды видела, как замковая стража поймала взломщика, который охотился за королевскими драгоценностями. Его казнили столькими разными способами, что для выполнения работы наняли четырёх палачей из соседних королевств.

Из чистого сострадания она теперь колебалась, звать ли стражу. «Поэтому я настоятельно советую тебе…» — начала она приглушённым голосом.

Но прежде чем она успела договорить, Хавариус Опал закричал: «На по-мо-ощь!» — громко закричал он пронзительной имитацией голоса Дилии. «На по-мо-ощь! Взломщик! Замковая стража сюда! Преступник в моей опо-о-очивальне! И у него ещё и плохие мане-еры!» Затем он умолк, ухмыляясь.

Дилия прислушалась. Она огляделась. Она прислушалась ещё раз. Ни звука. Ничего не произошло.

«Видишь?» — сказал ночной кошмар, спокойно разглядывая свои ногти. «Никто не приходит. Твоя замковая стража тебе не поможет. И знаешь, почему?»

Дилия как оглушённая покачала головой.

«Потому что я отправил их в долгий кошмар, вот почему. В котором они теперь блуждают по лабиринтам из овсяного пудинга и ищут свои штаны и алебарды. Они не проснутся до… ну, скажем… рассвета. Ничего не было проще, поверь мне! Ты своей бессонницей в последнее время так их измучила, что они теперь используют любую возможность, чтобы вздремнуть. Недосып! Уложить их в глубокий сон было пустяком». Опал щёлкнул пальцами. «И теперь они спят крепко и безмятежно, как ночные медведи в зимней спячке. Как и вся твоя королевская семья. И весь двор. Весь замок спит — только мы двое нет, принцесса. Мы, конечно, пара мечты, но по-настоящему спят другие».

Теперь Дилии стало по-настоящему не по себе. Она действительно была одна. Она ещё раз панически огляделась. Возможно, она могла бы чем-нибудь так сильно нашуметь, чтобы кто-нибудь проснулся и пришёл ей на помощь. Выбросить чернильницу в окно. Кричать не своим голосом. Но прежде чем она смогла осуществить свои идеи, гном уже продолжил:

«Даже если в этот момент вошла бы стража, она увидела бы лишь, как ты разговариваешь с ночным воздухом. И подумала бы: „Ах — принцесса снова ведёт один из своих монологов“. В худшем случае она даже подумала бы: „Боже мой, с монологами нашей принцессы становится всё хуже и хуже! Мне срочно нужно сообщить об этом доктору по голове“. Ведь только ты можешь меня видеть. И больше никто».

«Ага-а-а!» — торжествовала Дилия, желая уцепиться за последний остаток логики. «Значит, ты признаёшься! Что ты — мой плод воображения! Что ты существуешь только в моём представлении!»

Опал серьёзно кивнул. «По пункту первому: несомненное „да“». Затем он покачал головой, как капризный ребёнок. «А по пункту второму: решительное „нет“. Ведь я существую, по крайней мере, и в моём собственном представлении. Это ты вряд ли сможешь отрицать. Посмотри на это философски: я пугаю тебя — значит, я есть!»

Он снова уставился на Дилию одним из своих непостижимых взглядов. «И позже ты ещё убедишься, что я существую и в других мирах воображения и сферах. Ты это увидишь».

«Что ты опять имеешь в виду?» — спросила Дилия. «Какие ещё сферы?»

«Не так быстро! — воскликнул Опал, подняв указательный палец. — Мы же не хотим надевать обувь раньше штанов. Всему своё время». Наконец он снова принял своё нейтральное выражение и спросил небрежно-выжидающе: «Скажи-ка: ты вообще ничего не хочешь узнать о моих мотивах? Почему я посреди ночи вторгаюсь в замки других людей и досаждаю бессонным принцессам? Ты совсем не хочешь узнать, чего я на самом деле от тебя хочу? Хм?»

«Ты мне это расскажешь?» — недоверчиво спросила Дилия. «Добровольно?» Гном снова дёрнул плечами, как будто от судорог. «Да, почему бы и нет? Мы ведь соратники по судьбе. Уже забыла? Друзья Ночи. У нас не должно быть секретов друг от друга».

«Ну хорошо», — сказала принцесса и внутренне приготовилась к тому, что её осыпят насмешками и глупыми шутками. «Тогда поведай мне свои мотивы! Почему ты выбрал именно меня? Почему я для тебя такая особенная?»

Гном долго и мягко улыбаясь смотрел на неё. «Потому что на тебя светит Луна», — сказал он удивительно нежно чуть помедлив.

«Что, простите?»

Опал наклонил голову и недоуменно посмотрел на неё. «Разве ты не знаешь поговорку на тебя светит солнце? Нет? Её используют, когда хотят указать кому-то на его исключительность. При этом солнечные ванны — это ведь ничего особенного. Солнце в конце концов светит на всех». Гном сделал пренебрежительный жест. «Но на тебя, — продолжил он почти шепча, — на тебя, дитя моё, светит Луна!»

Дилия непроизвольно взглянула в окно и увидела почти полную Луну за тонкой облачной завесой. «Верно, сейчас да», — правдиво ответила она. «Ну и что?»

«Ты лунатик, не так ли?» — вздохнул Опал. «У тебя регулярно случаются лунные экстазы. Ты знаешь все лунные моря и кратеры по названиям и можешь перечислить их в алфавитном порядке, верно? Твой прекрасный цвет лица — от отблеска спутника Земли. А не от этого обыкновенного солнечного света. Ты действительно что-то особенное. На тебя светит Луна! Ты светишься, но у тебя есть и тёмная сторона. Ты избранная!»

«Избранная?» — подозрительно спросила Дилия, а затем про себя добавила, откуда у назойливого гнома такие интимные сведения о её лунных экстазах. Ведь никто не знал о запоминании названий кратеров. Она даже братьям своим об этом не рассказывала.

«Ах так?» — колко спросила она в ответ. «Кем же избранная? И для чего?»

«Ну — мной, конечно!» — ухмыльнулся Опал и хвастливо показал обоими большими пальцами на свою пёструю грудь. «Этим ты уж точно можешь похвастаться».

Дилия нервно рассмеялась над его обезоруживающим самоуверенностью, которая должна была быть либо чрезвычайно здоровой, либо очень больной. «О, большое спасибо!» — сказала она, скрестив руки. «Я польщена. И чем именно я теперь могу похвастаться?»

Ночной кошмар так долго молча смотрел на неё, пока она наконец снова не натянула своё защитное одеяло до подбородка.

«Как часто, — протяжно спросил он, — ты уже желала стать частью чего-то совершенно особенного? Часто? Очень часто? Или ещё чаще?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Быть чем-то действительно особенным — вот что я имею в виду. Не просто принцессой или членом королевской семьи. Ведь это уже и так. И таких, как ты, пруд пруди. В каждом замке Замонии бегает как минимум одна. Нет, я имею в виду: хоть раз в жизни быть абсолютно уникальной. Быть частью чего-то единственного в своём роде. И тогда сделать что-то совершенно невозможное. Завязать узел во времени — даже если это всего на секунду. Всплыть по водопаду, против течения. Вырезать свои инициалы во Вселенной. Что-то в этом роде».

Дилии не пришлось долго думать. «Я бы хотела завязать бант на радуге», — пришло ей в голову. «И заморозить мыльный пузырь». Но она оставила это при себе и ответила вместо этого: «Ты имеешь в виду что-то вроде… э-э… выпить дерево через соломинку?»

«Например!» — ответил гном, раздражённо глядя на неё. «Почему ты вдруг об этом заговорила?»

«Ах, просто так», — сказала Дилия. «Это как-то хоётойокомеши.

«Хоёто… что?» — спросил Опал.

«Всё в порядке», — отмахнулась Дилия. «Забудь!» Но про себя она подумала: «Павлинье слово номер двенадцать в списке. Наконец-то! Первое павлинье слово дня готово».

В голове принцессы раздался нежный звон, и она знала, что это был знак. Зелёный паук воспоминаний проковылял, чтобы взять слово и утащить его в глубины её мозга.

«Да, по мне так, — сказал Опал. — Хоёто-что-то там. Выпить дерево через соломинку. Почему нет? Написать роман на пылинке. Что-то в этом роде. Ведь именно это ты сейчас и делаешь. В этой лиге происходит это событие». Он развёл руками, как капельмейстер, дирижирующий туш.

«Событие? Какое событие?» — раздражённо спросила Дилия. Этот наглый негодник действительно начинал действовать ей на нервы. Он раздувался и расправлялся, как бык-лягушка с павлиньими перьями, и вёл себя так, будто они уже заключили многолетнее кровное братство. Откуда у него эта чудовищная самоуверенность и интимная фамильярность? И какое событие он вообще имел в виду? Его ночное нарушение покоя? Вторжение в её опочивальню? Он должен быть просто счастлив, что не оказался на плахе! И просто исчезнуть, оставив её наедине с её болезнью.

«Ну что ж, — сказал Опал и ухмыльнулся. — Уникальное событие, состоящее в том, что ты привлекла моё внимание и получила мою привязанность».

По его тону Дилия поняла, что он совершенно серьёзен. «И что в этом такого особенного?» — спросила она, но не для того, чтобы продолжать поддразнивать. Её это теперь действительно интересовало.

«Как и почти во всём значимом, — начал Опал, — существует рейтинг и среди событий, которые особенно страшны и разрушительны. Например, страшно, когда ударяет молния. Но гораздо страшнее, когда молния ударяет дважды в одно и то же место. Потому что это, по сути, невозможно. Верно?»

«Да», — кивнула принцесса. «Возможно».

«И это плохо, когда акула нападает, — продолжил Опал. — Очень плохо! Но гораздо хуже, когда та же самая акула нападает в том же самом месте в тот же самый день ещё раз. Потому что акулы после своих атак обычно всегда уплывают».

Дилия снова кивнула. «И это не лишено определённой неприятной логики», — осторожно согласилась она. «К чему ты клонишь?»

Гном закрутил руками воздух над головой. «Это разрушительно, когда ураган уничтожает место. Трагично и удручающе, не так ли? Та-а-ак несправедливо!»

«Да, конечно», — вздохнула Дилия.

«Но это просто невыносимо, когда то же самое место вскоре после этого снова подвергается урагану. Ведь это статистически невозможно. Ты понимаешь меня?»

«Нет, на самом деле нет», — подумала Дилия, но энергично кивнула, чтобы он продолжил.

«Очень неприятно, когда тебя жалит демоническая оса. Но абсолютно страшно, когда тебя вскоре после этого жалит та же самая оса. Потому что демонические осы умирают после первого укуса». Гном сделал короткую драматическую паузу, глубоко вдохнул и продолжил свой загадочный монолог таким же напыщенным тоном.

«Ты, возможно, заметила, что я говорю здесь о некой Лиге неприятных событий — а именно, о высшей лиге. И в этом масштабе происходит и наша сегодняшняя встреча: неприятно, когда тебя посещает ночной кошмар. Очень, очень неприятно. Но абсолютно ужасно и жутко, когда тебя избирает ночной кошмар».

Теперь Дилия была действительно сбита с толку. «В чём же разница между „посещает“ и „избирает“? По мне так одно и то же».

«О, там есть существенная разница, — назидательно произнёс Опал, подняв указательный палец. — Настолько существенная, что от этого будет зависеть твоя судьба. Настолько существенная, как разница между „чуть не отделался лёгким испугом“ и „худшее, что может случиться“. Посещает — это временно. Как неприятный визит родственников или мигрень. Избирает — это пожизненно. Как замужество. Сумасшедший дом. Или принудительное содержание».

«Пожизненное заключение», — механически подумала Дилия, но в этой ситуации это уже совсем не казалось забавным. «Ты вызываешь у меня неприятное любопытство, — призналась она, дрожа. — Кто или что ты на самом деле?»

Гном медленно приближался к ней, пока говорил. Свет свечей, отражавшийся в его глазах, мерцал всё беспокойнее с каждым шагом. «Я пчела, которая жалит сто раз подряд», — начал он тихо, а затем постепенно становился всё громче. «Я акула, которая не уплывает. Я буря, которая переворачивает твою судьбу, пока камня на камне не останется. Я молния, которая снова и снова бьёт в одно и то же место. Я — ночной кошмар, который больше не уйдёт».

«Ты довольно много всего сразу для такого маленького создания», — изумилась принцесса Дилия. «Только не переусердствуй!» Она старалась звучать как можно более невозмутимо, но в её голосе смешалась явственная дрожь.

«Я понимаю, — ответил гном, который теперь остановился и держался за набалдашник кровати, — что ты хотела бы создать впечатление бесстрашной и невозмутимой. На этом этапе это всё ещё относительно легко, если немного взять себя в руки». Он тихо хихикнул. «Всё дело в нервах. Но я гарантирую тебе — и это не угроза, а действительно гарантия — что ты испытаешь страх. Ещё до того, как эта ночь закончится. И причём такой страх, какого ты ещё не испытывала в своей жизни».

Глаза Хавариуса Опала вблизи выглядели такими ярко-жёлтыми, словно в его ночном кошмарном черепе бушевал пожар. Его радужки мерцали так же пёстро, как бенгальский огонь. Но Дилия выдержала безумный взгляд. «Ах, отстань от меня!» — отмахнулась она. «Ты меня не напугаешь! Да — я больна. Но психически я крепка, как танцпол, мой друг! Я привыкла жить со страхом. У меня пугающая болезнь. Поэтому я время от времени испытываю страх. Но страх давно уже не впечатляет меня так сильно, как до моей болезни. Тогда я боялась всего и вся! Но теперь страх стал слишком обыденным и скучным, чтобы ещё меня запугивать».

Дилия так пристально посмотрела на гнома, что тот опустил глаза. «Я же не могу перестать жить из страха перед ранней смертью, верно? Так что нет причин зазнаваться, временно меня беспокоя. Поверь мне: напугать меня — это не то, чем ты сможешь произвести впечатление на своих приятелей-кошмаров».

«Ах — вот она снова, моя маленькая воинственная принцесса!» — воскликнул Опал с гордостью. «Ты меня всё больше впечатляешь, знаешь ли? У тебя вообще есть представление, как это трудно? После всего, что я уже видел?»

Голос гнома дрожал от пафоса так, что у Дилии возникло подозрение в лицедействе. И точно — Опал резко сменил тон, став холодным и деловым. Она всё больше убеждалась, что имеет дело либо с несколькими личностями, либо с переменчивым безумцем.

«Приятели-кошмары — это звучит хорошо! — сказал он. — Но это также показывает, моя дорогая, как мало ты понимаешь в ночных кошмарах. Вообще ничего». Он вздохнул. «У ночного кошмара нет друзей. И уж тем более приятелей. Даже среди десятков себе подобных ночной кошмар всегда один: одинок».

«О, бу-ху-ху!» — произнесла принцесса и невидимой слезинкой стёрла уголок глаза. Затем она сделала вид, будто берёт что-то очень крошечное между кончиками пальцев. «Смотри!» — приказала она. «Это самая маленькая невидимая поперечная флейта в мире». Она поднесла несуществующий инструмент к губам. «Я сыграю на ней похоронный марш, только для тебя. Для самого одинокого ночного кошмара Замонии». Затем она начала немелодично насвистывать.

«Это было хорошо!» — ухмыльнулся ночной кошмар и бессильно похлопал себя по бедру. «Самые старые шутки всё ещё лучшие».

«Чего, однако, нельзя сказать о тебе», — холодно ответила принцесса. «Ты, по крайней мере, не выглядишь так, будто стареешь, как хорошее вино. Скорее как тысячелетнее яйцо, слишком долго лежавшее в уксусе. Или ты всегда был таким уродливым? Сколько вообще живут ночные кошмары? И сколько тебе самому?»

Хавариус Опал наморщил свой пёстрый лоб в складки раздумий. «Ну, честно говоря, понятия не имею, — сказал он. — Ничего конкретного неизвестно — скорее уж это цифры археологического или геологического масштаба. Эоны, эры. Временные измерения, в которых оперируют вулканы или континентальные плиты. Дай-ка подумать». Он начал расхаживать взад и вперёд перед кроватью, пожимая плечами, продолжая свои рассуждения.

«Разве он только что не хромал на другую ногу?» — подумала Дилия.

«Насколько мне известно, ни один ночной кошмар ещё не умер. Поэтому надёжной статистики смертности ночных кошмаров не существует. Так что предположение о нашем бессмертии напрашивается — но кто знает это наверняка? Думаешь десять миллионов лет, что ты бессмертен, а потом — Бац! — сердечный приступ. В любом случае, ночные кошмары очень, очень стары. Я лично знаю ночных кошмаров, которые уже пугали динозавров и трилобитов».

«Палеонтология ночных кошмаров», — подумала Дилия. «Что-то новенькое. Тоже интересно». Ей нравилось учиться.

«Предполагается, что мы существуем с тех пор, как существуют мозги, — сказал Опал. — И, следовательно, могут сниться сны. Это основные предпосылки для нашего существования. Мышление и сновидения». Он похлопал себя по черепу. «Сначала мы, конечно, существовали в очень примитивной форме. Мы тогда состояли из нескольких элементов: кислорода, углерода, азота, водорода — ну, ты знаешь».

Дилия кивнула. Строительные блоки жизни. Да-да, всё ясно, базовые знания и для принцесс.

«Затем мы становились всё сложнее и сложнее, а также умнее, добавлялось всё больше элементов… — короче говоря, чтобы не разводить долгие рассуждения: в конце концов, мы слились в чистый Заминолонимаз. Элемент, который…»

«…состоит из всех элементов сразу!» — воскликнула Дилия, задрав палец, как прилежная ученица. Она проворно спрятала руку под одеяло, когда гном ухмыльнулся ей.

«Тебе не нужно докладывать мне, если у тебя есть что-то важное, что сказать».

«Э-э, Заминолонимаз — это мне, разумеется, знакомо, вот что я хотела сказать!» В мыслях Дилия вычеркнула павлинье слово номер тринадцать из своего списка: Заминолонимаз — готово! Нежный звон и бренчание снова раздались в голове принцессы, зелёный паук воспоминаний поспешил, чтобы собрать и это слово и утащить его прочь.

«Да, именно», — сказал гном. «Разнообразием элементарных пигментов ты, конечно, уже восхищалась на моем эпидермисе. Чистейшая мозаика, живая головоломка, кожа как драгоценный камень. Мне самому всегда приятно на неё смотреть». Опал самовлюблённо уставился на своё предплечье.

«Опалесцирующий — это профессиональный термин!» — осенило Дилию. «Но почему элементы постоянно меняются местами?» — спросила она. «Это свело бы меня с ума».

«Меня это тоже свело!» Гном рассмеялся и закатил глаза. «Нет, правда, привыкаешь. Заминолонимаз — это, так сказать, элементарная базовая демократия. Каждый элемент занимает каждое место в моём теле, снова и снова. И не думай, что в твоей атомной структуре всё намного стабильнее. Там протоны и фотоны тоже носятся в беспорядке, как в хороводе. Только у ночных кошмаров это так явно видно на поверхности. Признаю, эта стигматизация — наша единственная слабость».

«Ого!» — насторожилась Дилия. «Я слышу признание в изъяне?»

«Я сказал: слабость, — быстро возразил гном. — Не изъян или уязвимость. Для того, кого, как говорят, любит слова, ты обращаешься с ними довольно небрежно, моя дорогая! Подожди, у меня есть для тебя красивое слово! Знаешь ли ты термин слабое место? Возможно, это более точное определение, чем слабость. Единственный способ временно уничтожить ночного кошмара — это его слабое место».

«Ах, оставь меня в покое!» — воскликнула Дилия. «Вы бессмертны, но вас можно уничтожить? Это же противоречие».

«Ах, оставь меня в покое!» — передразнил гном принцессу и блеюще рассмеялся. «Это твоя любимая фраза, не так ли?»

Дилия виновато кивнула. «Я её использую время от времени, — призналась она, слегка покраснев. — Глупая привычка — что поделать?»

«Но нет, это не противоречие, — продолжил гном свой рассказ. — Я же сказал временно, не так ли? Бессмертие и неуничтожимость — это не одно и то же. Да, можно на определённый период нарушить нашу элементарную структуру. Например, разбив или раздавив. Или взорвав».

«Можно взорвать ночного кошмара?» — удивленно спросила Дилия, представляя себе это. «Так… бум?» Она сжала свои маленькие кулачки и развела пальцы в стороны.

«Примерно так», — подтвердил гном с удручённым видом. «То есть, например, при падении с большой высоты. Или если мы попадём под мельничное колесо или что-то в этом роде. Ты должна это представить себе как… как мозаику, которая разбивается вдребезги. Ужасная мысль!» Ночной кошмар так явно вздрогнул при этом, что Дилия увидела сейсмические волны, пробегающие по его чешуйкам.

«Но только на некоторое время, — с облегчением добавил он. — Потому что разбитый ночной кошмар рано или поздно снова полностью собирается. Это тоже закон ночи».

«Ты имеешь в виду закон природы?» «Нет — закон ночи. Ты правильно расслышала, ночи. Это законы ночи и сна. Они отличаются от обычных законов природы некоторыми тонкостями».

«Ах да?» Дилия снова насторожилась. «Законы ночи? Об этом я хотела бы узнать побольше».

«Я охотно верю», — улыбнулся Опал. «Ты всегда хочешь знать больше. Но вернёмся к теме: хотя может пройти очень много времени, пока разбитый ночной кошмар снова соберётся, но он это обязательно сделает, понятно? Это всего лишь вопрос времени. Я знаю пять ночных кошмаров, чьи заминолонимаз-структуры в плейстоцене были практически разбиты на атомы метеоритным дождём, и которые затем постепенно снова полностью собрались — но это заняло целую вечность».

Дилия запоминала каждую деталь и тут же скармливала её своему Пауку Памяти. «Это очень интересно», — правдиво сказала она.

«Я же совсем отвлёкся!» — изумился гном. «Я хотел всё это рассказать? Нет! Рассказал? Да! Я вообще-то никогда так много не говорю. Ты меня околдовала своей жаждой знаний, верно? Ты очень любопытна! Хочешь всё досконально узнать».

«Возможно», — кивнула Дилия. «Мой отец иногда называет меня своей маленькой губкой знаний, но я считаю это скорее оскорбительным. Губка только впитывает. И потом ничего не может с этим сделать, кроме как хранить. Я же…» Она запнулась.

«Ты же…?» — любопытно переспросил гном.

Но Дилия не ответила. Потому что это был момент, когда она наконец приняла, что всё это действительно не могло быть сном. Если в своих снах она узнавала что-то значительное или у неё появлялась грандиозная идея или озарение, то после пробуждения обычно выяснялось, что это было либо банально, либо полная чушь. Например, ей однажды приснилось, что радуги будут храниться вечно, если их порезать кубиками и замариновать в огуречном уксусе. Или что можно заработать целое состояние, если дрессировать дождевых червей вязать золото. Как вязать золото, её сон, конечно, не раскрыл. Не говоря уже о том, как заставить дождевых червей это делать.

Но такие сложные вещи, как заминолонимаз-структуры и расщепление ночных кошмаров, никогда раньше не передавались в её снах, и, главное, никогда не были столь правдоподобными. Это было настолько нереально, что могло быть только реальностью, не так ли? Кто, чёрт возьми, был этот безумный гном? И чего он от неё хотел?

«Итак, — продолжил он, невозмутимо, — чтобы вернуться к теме: с твоей ограниченной точки зрения я, возможно, кажусь очень старым. Но по общей шкале возраста ночных кошмаров меня, вероятно, отнесли бы скорее к молодым — почти юным. Ведь я в кошмарном бизнесе всего лишь пару сотен тысяч лет».

«Этакий молодой кошмар, значит», — изумилась Дилия. «По тебе и не скажешь».

«Спасибо!» Опал ухмыльнулся. «В временных масштабах ночных кошмаров это от силы несколько недель или месяцев. Кстати, первым существом, которому я подкинул кошмар, был мамонт. Сон заключался в том, что мамонта гнали маленькие агрессивные двуногие существа, которые бросали в него заострённые деревянные копья. А потом он ещё и угодил в угольное болото и…»

«Да-да», — отмахнулась Дилия. «Я поняла. Ты стар, но ещё не такой старый. Этот плач я достаточно хорошо знаю от моего отца, который тоже не хочет признавать, что его лучшие времена позади. Последний раз, когда он по-настоящему веселился, был, наверное, на его коронации. Это тоже было примерно в плейстоцене».

«У тебя довольно наглый язык», — возразил гном. «Тебе никогда не приходило в голову, что злодеи в вымышленных историях обычно обладают лучшими манерами, чем герои? Они часто вежливее, образованнее, тоньше. У них более богатый словарный запас, и они выражаются изысканнее. Зато герои обычно осыпают их грубыми оскорблениями и невежливостью. И знаешь что? Мы постепенно рискуем соответствовать этому клише». Он нарочито обиженно надул губы. «По крайней мере, если ты и дальше будешь такой бесчувственной, не говоря уже: наглой, дитя моё».

«Я не твоё дитя и не бесчувственна, — холодно ответила Дилия. — Я королевской крови и не состою ни в каких родственных связях с ночными кошмарами. И у меня, вероятно, лучшие манеры во всём королевстве, потому что я даже вежлива со своей болезнью. Я вежлива со своими болями. Я вежлива со своим головокружением». Она посмотрела гному прямо в его мерцающие глаза. «Я просто честна. И если тебе такая откровенность так сильно действует на нервы, то вы, кошмары, довольно мало выносите».

«Две вещи!» — страдальчески воскликнул Опал и протянул принцессе два вытянутых пальца. «Во-первых: не могла бы ты, пожалуйста, перестать смешивать меня с кошмарами? Да? Спасибо. Я же объяснил тебе разницу. Так что, если уж на то пошло, то, пожалуйста: вы, ночные кошмары. Но я также хотел бы возразить против этого обобщающего множественного числа! Отсюда моё второе: не могла бы ты, пожалуйста, в будущем говорить обо мне как о ночном кошмаре в единственном числе? Я — индивидуум. Не член клуба. Не член клана. Не часть стаи птиц или стада коров. Я — твой личный ночной кошмар». Он упрямо скрестил руки.

«Хорошо, хорошо!» — отмахнулась Дилия. «Не кошмар, а ночной кошмар… Уф! Запомню! Но эта разница, должно быть, действительно очень тонкая. Это что-то вроде разницы между посещает и избирает? Или ещё более тонкая? Как, например, между…» Она сделала крошечную искусственную паузу, чтобы проверить, слушает ли её гном. «Как, например, между… э-э… между… абгунстом и недоброжелательством?» Внутренне она торжествовала над своей маленькой промежуточной победой, над тем, что сумела в такой щекотливой ситуации вставить павлинье слово.

«Павлинье слово номер один: абгунст», — подумала она и вычеркнула его из воображаемого списка. Паук Памяти под обычное бряцание прибежал, схватил слово и утащил в свою сеть.

«Разница между завистью и недоброжелательством?» — спросил Опал. «Её я могу тебе объяснить. Как ночной кошмар, я, конечно, эксперт в вопросах зависти и недоброжелательства. Это прямо-таки профессиональная болезнь, что поделаешь?» Он пожал плечами. «Мы, кошмары, все изъедены завистью, и недоброжелательство — наше самое благородное качество. Иначе мы бы приносили счастливые сны».

«Звучит логично», — ответила Дилия.

«Не правда ли? К нашей профессиональной квалификации относится то, что мы никому не желаем добра. В смысле, ни спокойного сна, ни расслабления. Зависть для нас — мотивация и кредо, более того: это наука. Принцип. Идеал. Путеводная звезда». Голос Опала дрожал от гордости, затем он отчётливо откашлялся и снова заговорил нормально. «Итак: представь, что у тебя есть вкуснейшая сладость. Скажем, особенно вкусная конфета. И если бы кто-то не пожелал бы тебе её, это было бы недоброжелательство. То есть относительно мягкая форма зависти, понятно?»

«Кристально ясно». Дилия кивнула.

«Но если бы кто-то пожелал, чтобы эта конфета застряла у тебя в горле и ты от неё мучительно померла — тогда это была бы зависть. Гораздо более радикальная форма зависти. В этом разница между недоброжелательством и завистью. Понятно?»

«Понимаю, — сказала принцесса Дилия и постучала себя по лбу. — Качественная разница. Как между мёдом и искусственным мёдом».

«Примерно так, — ответил Опал. — Но разница между кошмаром и ночным кошмаром, — продолжил он, — гораздо глубже, чем между недоброжелательством и завистью».

«Ах да?»

«Это разница как… как между кулинарным рецептом и настоящей едой. Как между ипохондрией и болезнью. Как между объявлением войны и настоящей войной».

«Как между сном и бодрствованием?» — спросила Дилия, постепенно вникая в суть дела.

«Точно. В кошмаре можно, возможно, мечтать о том, что тебя посещает ночной кошмар. Но это лишь иллюзия, проекция собственных страхов. Когда просыпаешься от кошмара, ночной кошмар исчезает. Просто так. Фффт!» Хавариус Опал сделал вид, будто сдувает пылинку с кончиков пальцев. Или несколько крупинок сонного песка. «Но… — продолжил он повышенным голосом, — если в реальности встречаешь ночного кошмара — так, как ты сейчас это делаешь, моя дорогая — ну, тогда: спокойной ночи! Потому что он больше не уйдёт. Я больше не уйду».

Принцесса выпрямилась в постели как струна. «Как… ты это понимаешь?» — спросила она неуверенно.

«Именно так, как я сказал, — улыбнулся Опал. — Это существенная разница. Кошмар приходит, чтобы потом уйти. Ночной кошмар приходит, чтобы остаться навсегда». Он развёл руками. «И вот он - я».

Дилии стоило немалых усилий поддерживать свою маску невозмутимости. «Ты хочешь остаться в моей опочивальне на ночь? Это, э-э, невозможно! Это неприлично. Завтра утром солдаты проснутся и отрубят тебе голову».

«Я говорю не только об этой ночи, — улыбнулся гном. — Я говорю о всех грядущих ночах. Я останусь с тобой навсегда».

Дилия нервно засмеялась. «Аха-ха… У тебя же и нервы!» — воскликнула она. «И чувство юмора тоже — кто бы мог подумать!» Она хлопнула в ладоши и заметила при этом, что они влажные от пота. «Теперь серьёзно — ты действительно думаешь, что сможешь остаться здесь на несколько дней? Здесь, у меня в замке? В моей спальне? В строго охраняемой резиденции короля? Прямо посреди всего двора? Не привлекая внимания? Ты сумасшедший?»

«Ты меня до сих пор не понимаешь, — сказал гном и глубоко вздохнул. — Я говорю не об одной ночи. И я говорю не о паре дней. И не о неделях или месяцах. Я останусь навсегда. На годы. Десятилетия. Пока смерть не разлучит нас».

«Моя… смерть?» — заикаясь, спросила Дилия.

«Да. Конечно, твоя смерть, дорогуша, — сказал Опал, пожимая плечами. — Моя, конечно, нет — я ведь бессмертен».

«Я постоянно это забываю», — ответила Дилия, всё ещё ошеломлённая. «Это звучит так… неправдоподобно. Как и всё остальное».

«Я знаю, — сказал ночной кошмар. — Но ты скоро привыкнешь. После твоей смерти я двинусь дальше. Удручённый горем и с тяжёлым сердцем, конечно — из-за твоего ухода, понятно…»

«Понятно». Дилия кивнула. «Конечно». Вероятно, было проще всего смириться с больной логикой этого диалога, был ли он сном или нет.

«Но я должен двигаться дальше. Чтобы свести с ума мою следующую жертву. Такова моя профессия. Моё призвание».

«Понятно», — колко сказала Дилия. «Ты сводишь людей с ума и движешься дальше. Прекрасное призвание».

«Да, именно. Поэтому я здесь. Если бы ты постоянно не сбивала меня с толку своими вопросами, ты бы уже давно это знала. Ночные кошмары как плохие привычки. Они уходят только со смертью. Но не беспокойся об этом: я сделаю всё, чтобы ускорить твою кончину. В этом я действительно, действительно хорош. Возможно, лучший».

«Тогда я спокойна!» — ответила Дилия. «Но теперь ещё раз очень медленно, чтобы записать». Она снова перешла на свой холодный, саркастический тон, чтобы снизить пульс, но на этот раз это почему-то не сработало. Сердце колотилось в горле, пот выступил на лбу. «Значит, ты пришёл, чтобы убить меня — ну, это приятно слышать…»

«Нет, нет, нет!» — отмахнулся гном, размахивая руками. «Я не хочу тебя убивать! Я к этому не имею никакого отношения! Но, возможно, ты дашь мне один раз полностью высказаться, тогда ты наконец всё поймёшь. А?»

Дилия молчала.

«Итак: я отвечаю лишь за расстройство твоего рассудка. Остальное, как, вероятно, выразился бы твой королевский отец и его дипломаты: сопутствующий ущерб. Не моя область. Моя задача — свести тебя с ума. Больше ничего».

«Понимаю», — мрачно кивнула Дилия. «Ты просто вяжешь верёвку».

Опал сел в ногах кровати и с мягкой улыбкой продолжил: «Для выполнения моей задачи вполне достаточно моего постоянного присутствия, поверь мне! Это надёжный опыт. Мне даже не нужно много делать».

Он указал на угол комнаты. «Достаточно того, что ты будешь видеть меня ухмыляющимся в углу. Наполовину за занавеской. Как силуэт перед окном, в полнолуние. Лежащего под кроватью, когда ты ищешь свои тапочки. Или когда ты ночью проснёшься от того, что я сижу на твоей груди».

«Да, я могу себе это представить», — содрогнувшись, сказала Дилия.

«Ты найдёшь меня под одеялом, когда расстелешь его. Или в шкафу, когда откроешь его. Я помещаюсь в большие ящики. Я сижу в холодном камине, когда ты хочешь подложить дров, или появляюсь во время грозы рядом с твоей кроватью, освещённый молнией». Гном безразлично смотрел на Дилию, как скучающий продавец в универмаге, объясняющий свой ассортимент носков. «Или я просто появлюсь средь бела дня в твоём зеркале — ну, такие вещи, всегда тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Ты поразишься, как часто я буду тебя удивлять. Я развил это в форму искусства. Я просто лишу тебя последнего остатка покоя, вот и всё. Это, кстати, очень распространённый метод пытки, который твой собственный палач, несомненно, иногда практикует: постоянное лишение сна. При этом даже не нужно применять насилие».

Опал нежно разгладил одеяло. «Рано или поздно ты потеряешь контроль над своим мозгом. Вся химия в нём нарушится, и всё свернётся в перекисшую умственную кашу. Это совершенно естественный и органический процесс. Это как с растениями, которые получают слишком много воды. Они гибнут от перенапряжения. Потому что я всегда буду рядом, в каждую секунду твоего будущего существования. Затоплю тебя своим вниманием и доведу до предела нервного истощения. Это будет как бесконечная поездка в карете по ухабистой дороге — в какой-то момент просто хочется, чтобы повозка рухнула в пропасть. Только чтобы это наконец закончилось».

Гном поднялся с кровати и необычными, неловкими движениями размял ноги, как аист, бродящий по пруду. При этом он снова и снова размахивал руками в воздухе, словно заклинатель. «Сначала ты станешь лишь немного чудаковатой — лучше сказать, эксцентричной. Затем по-настоящему странной и необычной. И наконец совершенно сумасшедшей». Он трижды постучал указательным пальцем по лбу и закатил глаза.

«В начале ты будешь говорить только сама с собой. Затем с призраками и предметами. Потом будешь снова и снова кричать отдельные слова, вроде сырные крошки или собрание собственников или что-то в этом роде из окна. И наконец ты совсем замолчишь. Ты онемеешь». Гном тяжело вздохнул, словно подавленный своим перечислением.

«Но перед этим ты ещё будешь бессмысленно осыпать людей непристойными ругательствами. Поджигать свои волосы или постельное бельё. Перестать узнавать собственных родителей. Связывать весь свой гардероб бечёвками и с безумным смехом таскать его за собой по всему замку. Куча таких вещей». Он невесело рассмеялся. «Вот увидишь. Так уж устроено безумие – оно всегда одно и то же. Несмотря на то, что оно ведет прямиком к сумасшествию, я нахожу его довольно несумасшедшим. В смысле безынтересным».

Он неодобрительно опустил уголки губ и снова пожал плечами. «Как я уже сказал: я всего лишь почтальон, а не посылка. Если повезёт, ты относительно скоро выпрыгнешь из окна. Если не повезёт, это займёт больше времени, и ты выпрыгнешь только через много лет. Но ты выпрыгнешь».

«О», — прервала Дилия. «Нет альтернативы? Яд, бритва, верёвка?»

«Да, конечно! У тебя совершенно свободный выбор! Ты можешь взорвать себя, или проглотить тарелку ржавых гвоздей. Или что хочешь. Никаких ограничений! Но большинство прыгают. Без понятия почему».

«Потому что это… безопасно?» — осторожно спросила Дилия.

Опал ошарашенно уставился на принцессу. «Верно! — воскликнул он и хлопнул себя по лбу. — Конечно! Я идиот! Это единственный совершенно безопасный метод, ясно! Если высота достаточна. Почему я сам до этого не додумался? Ты действительно умный ребёнок».

«Спасибо», — сказала Дилия. «Я бы тоже предпочла прыгнуть, чем есть ржавые гвозди».

«Значит, ты это усвоила?» — с надеждой спросил гном. «И то, что для тебя больше нет выхода?» Он улыбнулся.

«Я бы предпочла пока не исключать этого полностью, если можно», — сказала Дилия. «Для такого окончательного шага мне всё ещё не хватает… как бы сказать… финальных аргументов? Несколько неопровержимых доказательств того, что моё положение действительно совершенно безнадёжно. Своего рода гарантия отчаяния, понимаешь? Что-то такое мне бы понадобилось, чтобы с чистой совестью прыгнуть». Дилия удивилась, как легко было следовать безумной логике ночного кошмара. Ей нужно было только говорить, и всё приходило само собой.

«Конечно». Опал кивнул. «Надежда умирает последней. Но для тебя её действительно больше нет ни капли, это я могу тебе уже сейчас стопроцентно гарантировать. Ты просто не избавишься от меня — сложнее некуда». Он извиняюще развёл руками. «Даже если твои солдаты проснутся завтра утром, и ты прикажешь им вышвырнуть меня из замка или четвертовать, это ничего не даст. Потому что они не могут меня видеть или слышать. Только ты можешь. Таким приказом ты лишь ускоришь весь процесс. Ведь тогда они скоро привлекут шарлатанов, алхимиков и мозгоправов. И те так накачают тебя лекарствами, что ты ещё пожелаешь, что не сошла с ума обычным способом».

«Это, к сожалению, объяснимо», — подтвердила Дилия, которая никогда не закрывалась от разумных доводов.

«Да, можешь мне поверить, я делаю это не в первый раз. Процессы удивительно бездумно, механически похожи. Ползучее безумие — не особо творческий или привлекательный процесс. И я не утверждаю, что моя работа — это работа мечты. Ха! — Опал пронзительно рассмеялся. — Ночной кошмар как работа мечты! Вот это хорошо! Итак: единственное, что я могу тебе посоветовать, это просто смириться с этим как можно скорее. Тогда и для меня работа будет сделана быстрее. И нам не придётся мучиться дольше, чем необходимо». Гном меланхолично вздохнул.

«Если быть до конца честным, то я должен порекомендовать тебе: прыгай! Прыгай из окна! Здесь и сейчас». Опал поискал что-то глазами. «Может быть, то большое арочное окно? И перед этим ещё последний бокал вина для храбрости? Красивое прощальное письмо? Больше ничего не нужно. Там ведь почти полкилометра в глубину, верно? Просто прыгай, желаю хорошего полёта, и дело с концом! Тогда я смогу немедленно исчезнуть, и ты избавишь себя, меня и всех остальных от множества мучений. Как тебе такое?» Опал ободряюще кивнул головой в сторону окна.

«Тебе бы так хотелось!» — холодно ответила Дилия. Как ни странно, жуткая лекция её даже расслабила. Теперь она хотя бы знала, на чём стоит. «С вашего позволения: я всё ещё не знаю, не галлюцинация ли ты. Следствие моей бессонницы. Симптом моей болезни. И тогда я выпрыгну из окна только из-за временного расстройства обмена веществ в мозгу или панической атаки! Этого мне бы тоже не хотелось. Ты ведь понимаешь, верно? Если я и прыгну, то по веским причинам. По убеждению».

Гном на этот раз лишь пожал плечом. «Понятно», — ответил он покорно. «Только самые умные выбирают быстрый путь. Значит, ты хочешь Большой Тур. Как большинство».

«Большой Тур?» — спросила Дилия. «Что это? И кого ты имеешь в виду под большинством?»

«Ты ведь, наверняка, уже поняла, что ты далеко не первая, с кем я имею дело», — ответил Опал слегка раздражённым тоном.

Дилия кивнула.

«И да, действительно: большинство хотят его увидеть, безумие. Испытать его. Почувствовать. Прежде чем отдаться ему. Наконец смириться с неизбежным. Это как пробное лежание на дыбе. Для меня это непонятно! Но хорошо, они непременно хотят это испытать. Почти все. Они хотят в Амигдалу».

Амигдала. Дилия буквально выдохнула это павлинье слово. Она была совершенно удивлена, встретив его здесь и сейчас.

«И ну да — к этому всё и идёт у тебя. Ты должна отправиться в Амигдалу. Иначе ты, вдобавок ко всему, заболеешь ещё и нимальсвей получишь, а этого мы ведь не хотим, правда? Я хочу свести тебя с ума и довести до ранней смерти, но не до нимальсвея? Этого я не смогу вынести — даже если у меня его нет».

Это звучало несколько убого, как он смеялся над своей собственной шуткой.

Нимальсвей — Дилия произнесла и это павлинье слово вслух и почти заклинающе. Тоска по месту, куда, возможно, никогда не попадёшь. Она исподтишка изучала со своей кровати странный язык тела гнома, который теперь снова расхаживал по комнате, как будто она принадлежала ему. При этом он снова маниакально дёргал головой и плечами, брал предметы со стульев и столов — шарф, перо для письма — коротко рассматривал их и затем небрежно отбрасывал. Ей казалось, что он уже давно тайно жил в её мозгу и подслушивал её мысли, тихо блея, читал её дневники и наблюдал за ней днём и ночью. Так же, как её alter ego наблюдало за ней, её собственное астральное тело, которое иногда парило над кроватью. Откуда он знал её с таким трудом подобранные павлиньи слова?

«Значит, я должен тебе показать, как всё это работает?» — застонал гном. «Безумие и всё такое? Этого я и боялся. Ты непременно хочешь совершить это путешествие».

«Путешествие?» Дилия навострила уши. Путешествие? Она уже целую вечность никуда не ездила.

«Ну что ж, — вздохнул гном. — Просто путешествие. Ты же знаешь: В тёмное сердце ночи».

«Ты знаешь это стихотворение?» — спросила Дилия.

«Теперь я оскорблён!» — воскликнул гном. «Наше стихотворение! Так мы познакомились: „Когда минуты звучат сквозь года…“» — процитировал он дрожащим голосом.

«…восстает вечный мечтатель над своей земной сутью…» — дополнила Дилия.

И затем оба продекламировали вместе: «…И немедля летит в темное сердце ночи».

Наконец, она вспомнила. Конечно! Он процитировал стихотворение, когда она нашла его сидящим у себя на груди. Как мастер подавления, она, разумеется, давно успешно подавила этот инцидент.

«Верно. Откуда ты знаешь это стихотворение?»

«Ну — от тебя!» Гном рассмеялся.

«От меня?» Дилия удивилась. «Я не могу вспомнить, чтобы я когда-либо читала его тебе. Я также не могу вспомнить, чтобы я когда-либо встречала тебя раньше. Я не могу вспомнить, вообще…»

«Это довольно загадочное стихотворение», — прервал Опал, как будто он её и не слушал. «Но его на самом деле легко расшифровать. Хочешь знать, как я его интерпретирую?»

«Ты можешь его истолковать?»

«Ну, каждое стихотворение можно истолковать. Итак, э-э… Годы… — по-моему, это означает саму жизнь. Что ещё? Это просто. Но минуты, которые сквозь эти годы, то есть сквозь жизнь, зовут — что это? Зовущие минуты? Я думаю, это означает моменты, когда вечный сновидец осознаёт, что его время истекает. Что он смертен. И поэтому он отправляется в путь. В своё путешествие».

«В тёмное сердце ночи», — прошептала Дилия.

«Да. Почему? Может быть, чтобы пережить последнее непредсказуемое приключение?» — предположил гном.

«Приключение?» — возбуждённо спросила Дилия. «Почему бы и нет? Почему бы и нет! В путешествиях многое переживаешь! Но кто такой вечный сновидец? И что такое тёмное сердце ночи?»

«Вечный сновидец?» Гном усмехнулся. «Не угадаешь?»

«Э-э… нет…» Дилии было неприятно это признавать. Она, по сути, никогда об этом не задумывалась. Любой мог иметься в виду, верно?

«Ну-у-у… — протянул Опал. — Это, конечно, ты. Ты — вечный сновидец. Кто же ещё?» Он пожал плечами, как это часто бывало.

«Я? Ты так думаешь?» Дилия не возражала. Она лишь нервно мяла одеяло и под ним покачивала ногами.

«И я могу показать тебе тёмное сердце ночи», — добавил гном как бы невзначай. «Ничего особенного. Я даже могу сказать тебе, кто написал это стихотворение».

«Можешь?»

«Конечно».

«Кто автор?»

«Серьёзно?» — усмехнулся Опал. «Ты и этого не знаешь?»

«Нет», — раздражённо сказала Дилия. «Я же не могу знать всё».

«Это стихотворение твоё! Ты просто забыла. Оно из твоего подсознания. Ты его приснила».

«Ах, отстань от меня!» — энергично отмахнулась принцесса Дилия. «Я могу видеть такие сны? Чушь».

«Ты можешь многое, чего ещё не знаешь», — сказал гном. «Это одно из преимуществ молодости».

«А тёмное сердце ночи? Ты можешь мне его показать? Как это?»

«Я ночной кошмар. Я могу такие вещи. Это же пизанцапра».

Пизанцапра!» — воскликнула Дилия. Павлинье слово номер восемь. Время, которое нужно, чтобы съесть банан. Пизанцапровский синоним детской игры или пустяка. Он и это знал? Но неважно. Она вычеркнула слово из своего списка, паук воспоминаний, покачиваясь, прибежал, схватил пизанцапру и утащил в глубины мозга Дилии.

«Но как это возможно? Путешествие? Я еле встаю с кровати». «Ах да? — сказал гном. — Ты ведь постоянно путешествуешь. Даже в довольно утомительные места. Даже на другие планеты. Я говорю только: Конацио…»

«Конацио?» — подумала Дилия. «Откуда этот парень знает о моей больной планете? Что ещё он знает?»

«Есть только одно условие для этого путешествия…» — предупредил гном.

«Ах да? И какое?»

«Твоя готовность. Ты готова?»

«Это единственное условие? Конечно, я готова! — решительно воскликнула Дилия. — Я путешествую на другие планеты! Почему бы не в тёмное сердце ночи? Когда мы отправляемся?»

«Мы уже в пути», — сказал гном.

— А-а-а! — восторженно воскликнула Дилия. — В этом сне я могу летать! Это просто невероятно!

— Сколько раз мне, по-твоему, нужно это объяснять? — прохрипел гном, парящий рядом с ней с раскинутыми руками. — Это не сон. Это… кхм… реальность.

— И это тоже? Я имею в виду… только что мы сидели на моей кровати, а теперь… теперь мы летим сквозь этот разноцветный туман. Такое обычно бывает только в моих снах.

Дилия и гном действительно летели сквозь буйно колышущийся, многоцветный туман, который влажно хлестал им в лицо. Они парили горизонтально, расправив руки и вытянув ноги назад, словно ласточки в скользящем полёте.

Издалека Дилия слышала тихое электрическое потрескивание и время от времени протяжные шипящие звуки, как от действующих гейзеров или прорвавшихся паропроводов. В остальном были только она, гном и этот цветной туман, сквозь который они плыли.

— Ну вот, теперь это происходит в реальности, — сказал кошмар. — Ничего особенного.

— Это, по крайней мере, означало бы, что я действительно умею летать, — заметила Дилия.

— Умеешь, — ответил Опал. — Но это ничего особенного. В своей собственной голове каждый может летать.

— Ты хочешь сказать, мы находимся в моей голове?

— Если быть точным, прямо над твоим мозгом. Мы сейчас пролетаем над большой корой на уровне теменной доли.

Дилия посмотрела вниз. Она видела лишь колышущийся туман всех цветов радуги.

— На самом деле, это не совсем полёт, — объяснил Опал. — С таким же успехом это можно было бы назвать плаванием, ведь мы движемся в жидкости. Но она недостаточно плотная, чтобы можно было действительно говорить о плавании. Это скорее густой туманный суп, который буквально может нести наши тела, они здесь чрезвычайно маленькие и лёгкие. Как пух цыплёнка на горячем водяном пару, понимаешь? Но это не водяной пар, а конденсированная мозговая жидкость.

— Мы летаем сквозь мою собственную мозговую жидкость? — отозвалась Дилия. — Это же отвратительно.

— Вовсе нет, — возразил Опал. — Наоборот. Это благородный газ. Мысль-пар. Идея-туман. На самом деле, то, что мы здесь делаем, это смесь полёта и плавания. Не знаю, как это назвать.

— А как насчёт… флимминг? — предложила Дилия.

— Да, точно! — засмеялся гном. — Флимминг. Ты действительно хорошо обращаешься со словами.

— Куда же мы флиммим? — спросила Дилия.

— Как я уже сказал: это внешняя кора головного мозга. Но мы хотим в Амигдалу, поэтому…

— О, неужели? — восторженно воскликнула Дилия. — Мы флиммим в Амигдалу? Павлин-слово номер десять! Снова! Нужно ли ей снова создавать его в изменившихся обстоятельствах? Куда же делся Паук Памяти? Ах, да! Дилия ведь сама находилась в своём собственном мозгу! Или, точнее, летела прямо над ним. Паук должен быть где-то там внизу, под разноцветным туманом. Или нет? Запутанная мысль. Неважно! Это павлин-слово всё равно уже было помечено. Сколько их вообще осталось?

— Не радуйся раньше времени! — крикнул Опал. — Это не будет развлечением.

— Нет? Тогда зачем мы это делаем?

— Зачем? — язвительно переспросил гном. — Потому что ты меня об этом попросила, вот почему! Потому что ты должна всё знать. Потому что ты ещё не хочешь прыгать. А кто не хочет прыгать, тот должен чувствовать.

«Ну — лучше не прыгать и чувствовать, чем прыгнуть и вообще ничего не чувствовать», — подумала Дилия, но оставила это при себе.

— Прижми руки! — скомандовал гном, и Дилия повиновалась. — Мы приземляемся здесь.

Тотчас они перешли в снижение и пронзили несколько слоёв разноцветного тумана, который от этажа к этажу становился всё тоньше и прозрачнее.

Принцесса Дилия увидела, как быстро приближается бугристая поверхность мозга — её мозга! Сверху он напомнил ей каменный лабиринт с длинными, запутанно извилистыми бороздами. Они мягко приземлились ногами вперёд.

Почва была податливой, влажной и тёплой, как мокрый торф. Вокруг из серой мозговой оболочки торчали конусообразные отверстия, похожие на кротовины. Они шипели и выпускали разноцветный пар.

— Отсюда дальше пешком, — объявил гном, нервно оглядываясь. — Мы должны войти в кору головного мозга, а затем пробиться к Амигдале.

— Пешком? — разочарованно вздохнула Дилия. — Я надеялась, что мы продолжим флиммить. Из-за моей болезни я неважно хожу.

— Ты уверена? — спросил Опал и ухмыльнулся. — Попробуй-ка свои ноги.

Дилия посмотрела вниз. На ней всё ещё были тонкие домашние туфли из расшитого серебристого шёлка, такие лёгкие, что она могла носить их даже в постели. Её ноги не чувствовали усталости. Она не ощущала в них никакой слабости. Наоборот, они казались отдохнувшими и сильными. На самом деле, они давно не чувствовали себя такими работоспособными.

— Не везде в мозгу можно флиммить, — сказал гном. — Это зависит от пространственных и атмосферных условий, это довольно сложно. Физика мозга. Отныне мы будем использовать ноги.

Дилия сначала робко попрыгала на месте. Затем несколько раз энергично топнула ногами, что вызвало чавкающие звуки на мягкой мозговой оболочке, и попрыгала вверх-вниз.

— Твои ноги в полном порядке, да и всё остальное тоже. Здесь нет никаких болезней.

Дилия продолжала прыгать. — Нет? — спросила она.

— Мы в царстве твоих мыслей, — кивнул Опал. — Здесь царит природа духа — твоего духа. Твоя собственная креативность, свободная воля и ничего больше. Проклятая болезнь принадлежит твоему телу. И там она и осталась.

— О, это хорошо, — сказала Дилия. — Я уже боялась, что это будет что-то вроде путешествия на планету Конатио. Это всегда ужасно утомительно.

— Не волнуйся, утомительно будет достаточно, — сказал гном, обеспокоенно оглядываясь. — Правда, это не тот вид усталости, который ты знаешь. Но тот, что царит здесь, тоже не из лёгких.

— Пока я могу за тобой угнаться, мне всё равно, — сказала Дилия и легко затанцевала по мозговой оболочке. — Это приятно.

Опал повернулся и вытянул один из своих длинных указательных пальцев. — Вон там складка мышления, — профессионально определил он. — Складки мышления обычно ведут в мозговую расщелину. Туда мы и войдём. Внутрь мозга. У тебя есть опыт альпинизма?

— Альпийская практика? — Дилия перестала прыгать и задумалась. — Ну… На планете Конатио есть самая высокая гора во Вселенной. Я несколько раз почти без кислорода восходила на неё, пока злые демоны ущелья бросали в меня сосульки. Ты имеешь в виду такой опыт?

— Этого должно хватить, — решил гном. — Я уже совершал экспедиции в Амигдалу с менее подготовленными людьми. Следуй за мной! Но при этом следи за мозговыми бороздами и мыслительной жижей. Одно неверное движение, если ты оступишься — ты проскользнёшь в такую часть мозга, куда я за тобой не последую.

— И почему нет?

— Есть много путей внутрь — но очень мало наружу. Это как жадная, ненасытная губка: она всё впитывает и потом не отпускает. Особенно если окажешься не в том месте.

— Я знаю, — сказала Дилия и с осторожностью последовала за Опалом. — В конце концов, это мой мозг.

Когда она осторожно двигалась по скользкой коре следующей мыслительной складки — с чавкающими шагами и всегда за гномом, который, очевидно, хорошо ориентировался на местности и эластично перепрыгивал с одного разлома на другой, — Дилия заметила нечто поразительное. Из окружающих кратеров вместе с цветным паром поднимались странные пузыри, формы которых показались принцессе до странности знакомыми. Не походили ли они на прозрачных маленьких существ, которые на рассвете и закате купались в свете на подоконниках Королевского замка? Но эти, поднимавшиеся с цветным туманом, выглядели ещё более крошечными, ещё более хрупкими.

— Боже мой, — воскликнула Дилия. — Разве это не сумеречные карлики?

Гном остановился и вместе с принцессой стал рассматривать поднимающийся пар. — Как ты их называешь? Сумеречные карлики? — Опал рассмеялся. — Думаю, правильный научно-исторический термин — духо-призраки.

— Духо-призраки? Так они называются?

— В твоём мире их функцию можно было бы сравнить с пчёлами. Пчёлы опыляют растения и тем самым поддерживают цветочное общение. Духо-призраки соединяют мысли и тем самым поддерживают течение мышления — тот же принцип, только без мёда. Говорят, из мыслей тоже можно высасывать мёд. — Гном усмехнулся. — Это новорождённые. Только что вылупились из мозговой массы. Ты, вероятно, назвала бы их птенцами сумеречных карликов. Им ещё предстоит пройти весь трудный и опасный путь через твой мозг, чтобы стать взрослыми духо-призраками.

— Что ты имеешь в виду под «пройти»? Почему они не должны пройти? Ведь это всего лишь мой мозг.

Опал заблеял от смеха. — Ха! Всего лишь твой мозг? Ха! Ты действительно хороша!

— Что ты хочешь этим сказать? — обиженно спросила Дилия. Да, что он, собственно, хотел выразить этим странным акцентом на «всего лишь»?

— Послушай, — вздохнул гном. — Хотя обстоятельства говорят об обратном, и ты, вероятно, мне не поверишь: но — ты мне нравишься! Правда. Ты ненавязчиво чудаковата, привлекательно невежлива, систематически симпатична и симпатично систематична.

— Что, простите? — спросила Дилия. Она не знала, расценивать ли это как комплимент, оскорбление или типичный кошмарный юмор.

— Но твой мозг — это джунгли, как и любой другой мозг. Дикие, опасные, безжалостные и беззаконные джунгли, полные непредсказуемых существ. Идеальный порядок и полный хаос, диктатура и анархия, свободная воля и безумное принуждение, хищник и жертва — всё это существует в нём. Как в зоопарке, где все клетки открыты. Или в сумасшедшем доме, или в тюрьме. Выбери подходящее здание или возьми сразу все три вместе, тогда у тебя будет план твоего мозга. Я знаю, каждый считает себя нормальным. А всех остальных — сумасшедшими. Самый безумный безумец как самый безумный психиатр. Каждый мозг индивидуален, каждый мозг сумасшедший, и каждый мозг сумасшедший по-своему. Но ни в коем случае он не «всего лишь» — и твой тоже. Ты это поняла?

Дилия испуганно кивнула, хотя и не согласилась с аргументацией. Совсем нет! Этот сумасшедший гном только что назвал её сумасшедшей. Должна ли она это терпеть?

Но он, очевидно, разошёлся и неудержимо продолжал, в то время как цвета его чешуи менялись дико, как никогда раньше. Вместе они двинулись дальше. — И эти маленькие человечки, — он указал на сумеречных карликов, которые поднимались из дымящихся дымоходов, мимо которых они ступали, и повсюду парили в воздухе, — эти только что вылупившиеся духи с их тонкими мыльными оболочками, они должны пройти весь этот безумный первобытный лес, вооружившись лишь своей уверенностью. Это всё равно что гнать стаю новорождённых мышат через кошачий питомник, где неделю назад закончился корм. Ты это понимаешь?

— Боже мой, да! — ответила Дилия. — Но это же надо сначала объяснить. Я никогда не была в своём мозгу. Мой мозг до сих пор всегда был только во мне. Что же это за опасные существа, о которых ты говоришь?

— В основном, всепожиратели, — мрачно сказал гном. — Чёртовы паразиты. Они повсюду. — Они остановились перед расщелиной в мозговой оболочке, которую Опал издалека назвал мыслительной складкой и входом. — Не только духо-призраки должны остерегаться их. Но и мы. Здесь мы входим.

Опал без колебаний начал спуск в мыслительную складку, используя утолщения в мозговой оболочке как опору для лазания. Десятки бледных сумеречных карликов кружили вместе с ним в тёмную расщелину.

Принцесса Дилия нерешительно осталась стоять на краю, уперев кулаки в бока. — Мы спускаемся туда, где нам грозит опасность? От каких-то всепожирателей? — пожаловалась она. — Что, чёрт возьми, такое всепожиратели?

— Да ты думаешь, всепожиратели смогут отличить мысль от духо-призрака, или кошмара, или принцессы? — простонал гном. — Они пожирают всё, что движется. Как акулы. И они пожирают всё, что не движется. Как стервятники.

Дилия тоже начала спускаться. — Духо-призраки, вырастающие в сумеречных карликов, — ворчала она, — всепожиратели, которые пожирают всё подряд. И такое в моём мозгу! Я понятия не имела.

— К счастью, я не страдаю квогонофобией, — сказал Опал. — Иначе мне пришлось бы постоянно бояться наступить на духо-призрака. Эти твари здесь просто повсюду.

Действительно, принцесса Дилия и кошмар были окружены целыми роями духо-призраков после того, как достигли дна мозговой расщелины и теперь шли через тёмно-серый каньон. Сотнями призрачные пузырчатые существа кружили в воздухе, напоминая Дилии летучие семена весной. Здесь, внизу, тоже повсюду витал тонкий туман мыслей, создавая рассеянное и многоцветное освещение. И каждый раз, когда его завеса овевала голову принцессы, ей казалось, что она слышит в нём тонкие, едва различимые голоса.

— Квогонофобия? — приятно удивлённо воскликнула Дилия. Павлинье-слово номер девять. Боже мой — павлиньи-слова! Она совсем забыла о них в этих обстоятельствах. — Ты только что, э-э, квогонофобия сказал? — громко произнесла Дилия, особо выделяя слово квогонофобия. — Ты знаешь это слово? Странно — и здесь Паук Памяти не показывался, хотя они ведь сейчас были в её собственном мозгу. Даже прямо внутри! Затем её осенило, что паук здесь внутри по сравнению с ней должен быть просто огромным, фу! Поэтому она была искренне рада, что многоногое насекомое не появлялось.

— Кто, скажите на милость, — спросил гном в ответ, — кто профессионально ошивается в местах, кишащих духо-призраками, не будет знать слова квогонофобия, а? В мирах мозга квогонофобия примерно так же распространена, как в твоём мире сенная лихорадка или зубы мудрости. И так же бесполезна.

— Мы идём в сторону Амигдалы? — сменила тему Дилия. — Я имею в виду, как ты вообще ориентируешься? Мы застряли здесь, как в мешке! Повсюду эти высокие стены, всё серое и скользкое. Ни горизонта, ни указателя. И всё же ты идёшь, как будто тебя тянут за ниточку. Или ты просто решительно идёшь в одном направлении, потому что здесь есть только одно направление?

— Сначала мы идём к таламусу, — ответил Опал тоном, не терпящим возражений. — В этой области все дороги ведут к таламусу, и при этом мы пересекаем кору головного мозга, как и положено. Так что не беспокойся об ориентации. Как ноги?

— С ногами всё отлично! — правдиво сказала Дилия и сделала несколько прыжков. — И с ногами, и с руками. И со всем остальным. Давно я не чувствовала себя такой эластичной. Так что не беспокойся о моих ногах.

— Я и не беспокоюсь! — ответил Опал. — Я же тебе говорил: ходить здесь — это как думать: каждый раз, когда кажется, что больше не можешь, всё равно можешь ещё немного. Ты знаешь анекдот про две мысли?

— Н… нет… — осторожно сказала Дилия, опасаясь худшего. Она ненавидела, когда ей рассказывали анекдоты.

— Встречаются две мысли! — воскликнул гном. — Одна мысль говорит: «Ну? Как дела?» На это другая мысль отвечает: «Ох — так себе, думаю. А ты сам?» На это другая мысль: «У меня всё наоборот: когда я думаю, то вообще ничего не получается».

Наступила неловкая пауза, во время которой Опал несколько раз выжидающе поглядывал на принцессу. — Ну? — спросил он наконец.

— Ох, извини! — сказала Дилия. — Я думала, что будет продолжение. Э-э… Это было хорошо! Правда.

— И почему ты не смеёшься? — холодно спросил гном. — Это ведь было действительно хорошо. Старые анекдоты всегда лучшие.

— Я, э-э, немного напряжена, — призналась Дилия. — Мне как-то не до смеха. Я постоянно думаю о всепожирателях.

— А, вот как. — Гном расслабился. — Ну, их здесь пока не нужно бояться. В внешней коре головного мозга нет всепожирателей, потому что здесь ещё нет мыслей. Вот так просто. — Он пожал плечами.

— Хорошо, — с облегчением сказала Дилия.

— Но это быстро изменится, — быстро добавил Опал. — Мы скоро пересечём лобную кору. И там будут мысли. Идеи, размышления, сомнения, планы, противоречия, контраргументы — всё это в изобилии. И где есть мысли, там и всепожиратели недалеко.

— Приятно слышать, — простонала Дилия.

— Чего ты вообще хочешь? — раздражённо спросил гном. — Ты всегда хочешь всё знать! Но если тебя информируют, то тебе это тоже не нравится.

— Да, да, — отмахнулась Дилия. — Моя старая проблема. Я всегда хочу слышать только хорошие новости.

— Странно, — сказал гном. — Я - всегда только плохие. Но и на всепожирателей я, честно говоря, не падок. С ними то же самое, что с твоей подушкой.

— Моя… подушка? — спросила Дилия. — Какое отношение эти… всепожиратели имеют к моей подушке? И пожалуйста, во множественном числе! Я принцесса. У меня их несметное количество. Набитых пухом ленивца. Или ты имеешь в виду какую-то определённую из моих подушек?

— Конечно, Ваше Высочество обладает самой большой коллекцией подушек во всей Замонии, — подтвердил гном с притворной покорностью. — Как же иначе? Но нет, я имею в виду не какую-то определённую подушку. Я, по сути, даже не имею в виду одну из твоих собственных подушек. Я имею в виду подушку как таковую.

— Существует подушка как таковая? — смущённо спросила Дилия. — Ты имеешь в виду самую лучшую подушку?

— Не цепляйся к словам! — раздражённо рявкнул гном. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Я хочу сказать вот что: если ты посмотришь на подушку, она — если свежевыстиранная — выглядит абсолютно чистой, не так ли?

— Да, конечно.

— А выглядит ли она необитаемой?

— Необитаемой? — Дилия неуверенно рассмеялась. — Да… наверное, она тоже выглядит… необитаемой.

— Но это не так! — торжествовал гном. — Она буквально заселена! Даже перенаселена! Такая подушка — это настоящий паразитический пансионат. Ах, что там пансионат — это самый настоящий паразитический многоквартирный дом. Что я говорю: многоквартирный дом? Чушь! Целый паразитический мегаполис! В каждой подушке живут миллионы паразитов.

Это была одна из тех неприятных сведений, в которых Дилия не нуждалась ни сейчас, ни вообще. — Приятно знать! — коротко ответила она, надеясь, что эта надоедливая тема исчерпана. Но нет.

— И то же самое с твоим мозгом! — продолжил Опал. — Здесь просто всё кишит существами, у которых нет другой функции, кроме как паразитировать. Миллионы. — Он торопливо оглянулся, пока они шли дальше. — Они почти повсюду. На твоей подушке. В твоём мозгу. На твоём бутерброде.

— Миллионы? — Дилия неуверенно рассмеялась. — Ах, да ладно тебе! Ты преувеличиваешь!

— Нет. Клещи, вши, клопы, всепожиратели — они крошечные, но их целая армия.

— Какая неаппетитная тема, — сказала Дилия. Она хотела её закончить, но не знала как, потому что гном просто продолжал болтать.

— Ваше Величество желали быть информированной. И это для твоей же безопасности. Мозг полон паразитического отродья, которое пожирает всё, что ещё не до конца продумано. Приготовься к этому, тогда ты будешь меньше шокирована, когда столкнёшься с этим. — Он помахал руками в воздухе. — Это мир разума! Но это не значит, что это не жестокий и несправедливый мир. Однако то, что всепожиратели так вездесущи, также не означает, что территория принадлежит им. Нужно постоянно им противодействовать — и тут поможет только собственное мышление. Ты должна использовать свой мозг как можно больше и как можно чаще, это их запугает и удержит в пределах.

Кошмар так сильно хлопнул себя ладонью по лбу, что от хлопка сумеречные карлики от испуга сбились со своих траекторий.

— Они как бактерии на зубах. Если ты их хотя бы раз в день перемешиваешь, то есть тщательно чистишь зубы, они остаются неорганизованными и неэффективными. Поэтому ты должна как можно больше нагружать свой мозг. Но если ты этим пренебрежёшь, они безжалостно воспользуются своим шансом, соберутся вместе и организуются. И в массе, как толпа, они вполне могут захватить власть над всей твоей головой. Тогда они превратятся в злокачественные болезни, которые могут стереть всю твою память, всю твою жизнь.

Гном возбуждённо фыркнул. Ему тоже эта тема, очевидно, была неприятна.

— Тогда однажды ты даже собственного имени не вспомнишь. Всепожиратели затопят каждую камеру, каждую клетку твоего мозга. И сотрут все образы, все слова, все воспоминания, пока ты наконец не станешь лишь пустым отражением себя и не узнаешь себя в собственном зеркале.

Дилия снова подумала о Пауке Памяти и его густой сети, но ничего не сказала об этом. Любопытному гному действительно не нужно было всё знать. Но где же на самом деле была эта Сеть Памяти? Она должна была быть где-то здесь, внутри! Она бы так хотела хоть раз её увидеть, хотя бы несколько нитей. Действительно ли она была такой многоцветной, как она себе представляла? И если она так себе представляла, не должна ли она неизбежно быть такой? Ещё одна из тех запутанных мыслей, которые редко приходят в голову, когда находишься вне своего мозга.

— Но здесь, внутри, — продолжил Опал, — не нужны армии всепожирателей, чтобы стереть каждую память о нас. Для этого достаточно всего двух-трёх таких тварей.

— Не то чтобы меня это действительно интересовало, — неохотно сказала Дилия, — но теперь я просто должна знать: как происходит это… всепожирание? Только без отвратительных подробностей, пожалуйста! Только сухие факты.

— Процесс всепожирания? — спросил Опал. — Ты и это хочешь знать? Только потом не жалуйся! Ну ладно, вкратце: достаточно, чтобы всепожиратель находился в непосредственной близости от тебя, чтобы процесс начался. Примерно на расстоянии вытянутой руки. Ему даже не нужно тебя касаться. Тогда твоя элементарная структура рассыпается, как размокшее печенье. Ты сначала становишься грязной, потом жидкой, а затем он просто высасывает тебя в себя. Вжух! Как через большую невидимую соломинку. Это, по сути, хойотоёкомеши.

— Хойотоёкомеши! — громко воскликнула Дилия, но тут же вспомнила, что она уже собрала это павлин-слово. Так что на этот раз было вполне понятно, что Паук не появился.

— Всепожиратель, таким образом, скорее всасывает тебя, чем ест. Он пьёт тебя, как горячий чай, понимаешь? Звуки, кстати, похожи. А потом ты перевариваешься — за несколько мгновений, и снова выходишь в виде короткого метеоризма. Вот и всё. Мне каждый раз, когда я должен это видеть своими глазами — а это часто! — становится почти плохо. Хотя кошмары вообще-то не могут блевать.

— Нет?

— Нет. Как же? Если мы ничего не едим?

— Вы ничего не едите? — изумилась Дилия. — Совсем ничего?

— Нет. У нас же даже пищеварительной системы нет.

— В самом деле? А чем же вы питаетесь?

Гном посмотрел на Дилию неприятно жадным взглядом.

— Ну — вами! — ухмыльнулся он. — Вашими снами. Вашими плохими эмоциями. Страхом, гневом, разочарованиями и депрессиями. Завистью и недоброжелательностью. Всем, что выходит из вас в ваших кошмарах. Это тот мёд, который мы сосём!

— Это же отвратительно! — Дилия передёрнулась. — Тогда вы тоже просто паразиты. Мерзкие нахлебники, не лучше всепожирателей.

— О да? — спросил гном, поджидая. — Мы же едим не вас, а только ваши эмоциональные отходы.

— Всё равно, — настаивала Дилия. — Это мерзко. Тогда вы просто как акулы, которые плавают за кораблём и едят отходы.

— Ну и что? — Гном пожал плечами. — Это, по крайней мере, гигиенично. А что делаете вы? Чем ты питаешься? Разве ты не любишь мёд? Хотя бы в своём чае?

— Да. — Дилия кивнула. — Я люблю пить чай с мёдом. — Смотри-ка! И ты думаешь, он берётся из горшка с мёдом? Или в продуктовом магазине из-под крана? Нет! Он от пчёл. У которых вы его отсасываете в своих ульях. А пчёлы сосут мёд из цветов. А цветы сосут воду из земли. Да ладно: мы все паразиты и кровососы.

— Хорошо, — сказала Дилия, которая теперь окончательно хотела закрыть неприятную тему. — Я поняла: я буду держаться от всепожирателей как можно дальше. Ведь это то, к чему ты стремишься в своём монологе. Или нет?

— Правильно. И… да… с… — Гном сделал преувеличенно большие шаги. — …прямо… сейчас!

Он остановился у края. — Мы только что достигли пресловутой границы коры головного мозга. Отсюда всё становится серьёзным, принцесса Любознательность! Очень серьёзным. Подойди и убедись сама!

Дилия подошла вплотную к гному и теперь могла заглянуть ему через плечо. Перед ними зияла шахта, которая в реальном мире, вероятно, была бы туристически освоенным горным ущельем с красивым названием, как бездонная пропасть. На самом деле, это был перекрёсток двух шахт, на пересечении которых они стояли. Они выглядели так, будто были разделены на бесчисленные этажи, не отличающиеся от высоких зданий в большом городе. Дилия увидела бесчисленные мозговые ходы, как на срезе муравейника. Потоки ярко светящейся разноцветной жидкости стекали по серым стенам, как тонкие водопады, в тёмную глубину.

Дилия вздрогнула. Это же просто достопримечательность! Внезапно её импровизированная экскурсия действительно превратилась в настоящее путешествие. — Боже мой, — выдохнула она. — Это уходит очень глубоко.

Плотный рой духо-призраков замер над бездной, словно не решаясь, остаться ли им с принцессой и гномом, или же броситься вслед за ручейками в глубину.

Дилия теперь заметила, что один из духов был необыкновенной окраски. Он был единственным, кто переливался нежно-розовым цветом. Дилия узнала бы его среди сотен духо-призраков.

— Ну что ж, — ухмыльнулся Опал. — Ты ведь этого, наверное, не ожидала, да? Что в твоём собственном мышлении могут открыться такие бездны. Почти философского масштаба. — Он странно симпатично рассмеялся. — В тихом омуте черти водятся.

— Ах, да ладно тебе! — отмахнулась Дилия. И действительно не знала, почему именно сейчас так покраснела.

Дилия немало изумилась, насколько живой, прямо-таки экзальтированной, экстраординарной и экстравагантной оказалась жизнь в ее извилинах мозга. «Довольно-таки „экс“», – подумала она не без удовлетворения, хотя, несмотря на весь этот обзор, она так и не смогла обнаружить ни единой нити своей Сети Памяти.

Зато некоторые ходы производили впечатление оживших картин, другие – террариумов и аквариумов с существами из далекой галактики. А иные выглядели настолько электрическими, будто в них можно было поджариться заживо от разноцветных молний. В воздухе трещало и потрескивало сильнее, чем в камине.

Многие проходы были покрыты прозрачной слизью, в которой тоже светились и пульсировали всевозможные цвета. Звуки, доносившиеся оттуда, могли принадлежать как горящей алхимической лаборатории, так и нутру грозовой тучи.

«Да, – сказал гном, – это один из редких видов на несколько этажей твоего мозгового кортекса. Наслаждайся им – потому что обычно здесь перемещаются по узко ограниченным областям, по тоннелям, коридорам или шахтам. Здесь же ты можешь видеть целые отделы и функциональные зоны своего мозга сразу. Познавательнее не бывает».

Слово «познавательнее» еще больше наэлектризовало Дилию, и она в полной мере наслаждалась моментом. Cortex cerebri – древнезамонийский термин делал всё еще более наглядным. Она никогда бы не подумала, что её собственный мозг таит в себе такие достопримечательности.

«Здесь есть нити мыслей?» – спросила она.

«Нити мыслей? – переспросил гном. – Что это такое? Без понятия. Но с небольшой туристической удачей мы, возможно, увидим несколько настоящих мыслей. Или даже станем свидетелями зарождения идеи! На таких перекрестках это происходит особенно часто. Я просто всегда люблю на это смотреть. Возможно, мы уже увидим несколько блуждающих теней. Или мозговых улиток».

«Зарождение идеи? Как это можно увидеть? – изумилась Дилия. – Это же одухотворенный и абстрактный процесс».

Гном развел руками. «Тебе здесь все кажется особенно одухотворенным или абстрактным?»

Прежде чем Дилия успела ответить, сумеречные гномы над ними внезапно разлетелись, как вспугнутая стайка воробьев. Она услышала протяжный стон, который напомнил ей ее собственные вздохи, изредка вырывавшиеся у нее, когда ей было не по себе. Но здесь он звучал многократно усиленно, как крик в горах, с многочисленными эхами.

«Слышишь? – спросил Опал. – Там сейчас вынашивается свежая идея».

«Идея? Чья?»

«Твоя собственная», – сказал Опал.

«Так вот как звучит в моем мозгу, когда у меня появляется идея?» – подумала Дилия. Она не знала, стоит ли ей быть очарованной или смущенной. Это было все равно что слушать собственное стоны во сне! Она вдруг почувствовала себя в своем собственном мозгу незваной гостьей, шпионкой, работающей на обе стороны.

«Это я?» – испуганно спросила она.

«Ну-у-у, – протяжно ответил Опал. – Если мы оставили твою болезнь в твоем теле, то тело должно где-то находиться. И что-то делать. Сейчас оно как раз стонет».

Еще один протяжный стон наполнил мозговой расщелину. На этот раз это звучало так, будто кто-то пытался говорить во сне, но издавал лишь несколько нечленораздельных звуков. Дилии было очень неприятно. Неужели она сейчас еще и храпеть начнет?

«Там! Там!» – прошипел Опал и так сильно потянул Дилию к краю бездны, что у нее закружилась голова. Он вытянул указательный палец вниз. «Внимательно смотри! – взволнованно прошептал гном. – Он как раз заворачивает за угол!»

«Что? Кто? – растерянно спросила Дилия. – Кто заворачивает за угол?»

«Ну – твоя свежеиспеченная мысль!»

Она напряженно вгляделась в указанном направлении. То, что она увидела, не прибавило ей радости. То, что катилось на два этажа ниже в жутковато-зеленовато мерцающем мозговом тоннеле, выглядело как нечто, что она иногда, когда чувствовала себя незамеченной, выковыривала из носа, с смесью очарования и отвращения разглядывала, а затем утилизировала таким образом, который никогда не доверила бы своему дневнику. Только это было гораздо крупнее.

«Это что, моя мысль? – спросила Дилия с отвращением. – Это же выглядит как…»

«Я знаю! – прервал гном, подняв отталкивающе руку. – Так они и выглядят. В начале. Но и младенцы сначала напоминают лишь сморщенные опавшие плоды или сушеные помидоры. Подожди и посмотри, как всё будет развиваться! И как быстро это произойдет».

Дилия неохотно взглянула. Ее мысль – если это действительно было её интеллектуальной собственностью, хотя она должна была исходить из этого – теперь, маленькая и сморщенная, как размокшая черносливина, катилась вниз по слегка наклонной извилине мозга. Она набирала скорость и собирала все больше зеленовато-серой мыслительной слизи, становясь все толще и быстрее, как катящийся снежный ком.

С размаху она вошла в изгиб тоннеля, увлекая за собой толстый комок мыслительной слизи, который прилип к ее траектории. В мгновение ока она увеличилась вдвое.

«Видишь, – прошептал Опал, – если только что это было „а не сделать ли нам…“, то теперь это уже „нам совершенно необходимо!“. И очень скоро, как только она пройдет половину тоннеля, это станет твердым решением».

Дилия смотрела все более завороженно. Действительно, мысль теперь выглядела несколько солиднее, круглее и уже не такой морщинистой.

«Там! – воскликнул Опал. – Она из решения превратилась в твердый план. И набирает все большую скорость. Превратится ли она в реальное действие? Шансы высоки – но… о нет! Она попадает в лужу сомнений!»

Гном схватился за свою лысую голову, и Дилия увидела, как мысль вкатилась в желто-зеленую светящуюся лужу и погрузилась в нее.

«Это… мои сомнения?» – спросила она.

«Целая лужа, – разочарованно подтвердил гном. – Они вытекают и капают из всех протекающих мест мозга и собираются там, где мешают больше всего. Но посмотри же! – Его голос просветлел. – Там! Мысль просто скользит глубже! На нижний этаж».

Действительно: мысль погрузилась в лужу сомнений и буквально прокапала сквозь нее на следующий, более глубокий этаж, стены которого светились голубоватым светом. Там она с чавканьем выпала из потолка и с мокрым звуком шлепнулась на пол, но не прилипла и не осталась лежать, а неутомимо катилась дальше – вероятно, только потому, что здесь все работало по принципу скатывания вниз.

«Это критический момент! – взволнованно сказал гном. – Видишь, как мысль шатается? К ней еще прилипли остатки сомнений. Если сейчас появятся пара весомых контраргументов – тогда спокойной ночи! Тогда ей может прийти конец в мгновение ока. Но пока на это не похоже. К счастью».

Голос Опала теперь снова звучал с облегчением. Дилия тщетно пыталась представить, как могли бы выглядеть контраргументы в этом мозговом мире. И что бы они делали.

«Там! – воскликнул гном. – Она снова пришла в себя. И стабильно катится дальше – к счастью, прямо в бесконечную петлю! Там она сможет набрать еще больше массы и скорости».

«Бесконечная… петля? – изумилась Дилия. Действительно, шарик мысли теперь скатился в небольшое углубление в полу тоннеля, имевшее форму восьмерки. Это была как бы колея, по которой она снова и снова начинала свой путь и могла бы продолжать его бесконечно.

«Да, своего рода траектория разгона, так сказать, с легким мотивационным покрытием. Их можно найти повсюду в извилинах мозга. Каждая имеет свою форму. Что это такое? – Гном почесал голову. – Трудно сказать. Это может быть воспоминание о красивой мелодии или хорошей фразе. Или строка из стихотворения, которое ты выучила наизусть. Об изображении или незабываемом моменте, который ты вызываешь в памяти. Что-то подобное дает силы додумать мысль до конца. И дать ей созреть до идеи».

Гном хлопнул в ладоши. «Такая петля в сочетании с мотивационным покрытием может подействовать на мысль так же, как аплодисменты на актера или музыканта, выступающего перед публикой. Она укрепляет уверенность в себе, способствует оптимизму. Мысль должна лишь снова выбраться из этой бесконечной петли, чтобы двигаться дальше. Иначе она в ней отупеет, вот в чем опасность». Опал взволнованно показал вниз. «Там, там! Теперь она взяла нужный поворот и выкатывается обратно. Боже мой! Она прямо-таки гудит от уверенности!»

Гном усмехнулся. «Мотивация может быть такой простой. Меня всегда поражает, на какие свершения она способна вдохновить вас, лунатиков. Ого! Мне нужно следить, чтобы во мне не поднялась зависть. Или даже злоба». Он хрипло рассмеялся.

«Что теперь произойдет?» – спросила Дилия, не отрывая глаз от происходящего. «Она выглядит энергичной, но дезориентированной. Она даже катится по стенам. Сила без плана».

«Точно! – подтвердил гном. – Теперь смотри, будет интересно! Отсюда может произойти все что угодно! Полный взлет или жестокое падение. Гениальная идея или безумная мысль. Она здорово прибавила в весе, видишь?»

Дилия кивнула. Мысль теперь выглядела не как засохшая слизь из носа, а как безупречно круглый шарик с перламутровой гладкой поверхностью. Как большая переливающаяся жемчужина. Дилия прислушалась. «Она жужжит – я правильно слышу?»

«Да, – улыбнулся Опал. – Теперь она действительно превратилась в настоящую идею. Осталось только выяснить, действительно ли она хороша. Для этого ей нужно созреть. Для этого ей нужно лопнуть. Для этого что-то должно вылупиться. Только максимум одна из тысячи жемчужин мысли содержит действительно хорошую идею».

Дилия выглядела разочарованной. «Ох. Значит, вероятность того, что мы увидим хорошую идею, довольно мала? Одна к тысяче?»

«Хм-м», – промычал гном. – Скоро увидим. Вероятно, это будет пустышка. Она вот-вот лопнет, и тогда из нее выльется только серая грязь, которую даже всепожиратель не тронет. Но и на это стоит посмотреть. Грязь светится в темноте».

Дилия услышала странный звук и уже подумала, что это акустический сигнал разрыва жемчужины мысли, вылупления хорошей или плохой идеи. Но это было нечто совершенно иное.

«Вот же ты везунчик! – усмехнулся Опал. – Смотри-ка, в проходе на два этажа ниже жемчужины. Это мозговая улитка».

Дилия увидела, как нечто, поначалу еще неопределимое, выползает из бокового прохода в тоннель. Это происходило так дразняще медленно, что одно только зрелище действовало мучительно. К тому же она услышала звук, похожий на сильно замедленное храпение.

«Оно выглядит… медленно», – заметила Дилия.

Гном рассмеялся. «Это точно! Это мысль, которая развивается очень неторопливо. Так сказать, противоположность озарению».

Змеевидное и светящееся фиолетовым светом существо теперь предстало во всей своей длине. Оно действительно немного походило на улитку без раковины, но также напоминало Дилии бесформенную колбасу.

«Его неповоротливость никак не связана с качеством мысли. Мозговая улитка из-за своей низкой скорости не является ни обязательно хорошей, ни обязательно плохой. Она просто развивается осторожно. Из нее может вырасти как глубокое философское прозрение, так и какая-то совершенно банальная мысль. Иногда это знания о здоровье, накопленные многолетним опытом, например, что слишком много сахара вредит зубам. Но это также может стать социально-политической мыслительной моделью, на которую целые народы веками будут ориентировать свою экономическую политику. Пока ее не заменит другая мыслительная модель».

Гном по-своему нервно пожал плечами. «Хочу сказать: снаружи никогда нельзя понять, что происходит внутри мозговой улитки, пока она вынашивает мысль. Но после мысль может быть очень значимой. Например, осознание того, что жизнь – это колбаса».

«Что она выглядит как колбаса, я тоже заметила», – сказала Дилия, стараясь следить за объяснениями гнома.

«Да, и это тоже, – ответил Опал. – Но я имею в виду теоретическую колбасу, которая содержится в мозговой улитке. Однажды я свел с ума одного студента-философа, в мозгу которого просто кишели мозговые улитки. Мне пришлось отвести его в Амигдалу».

«Ах! – сказала Дилия. – Он тоже не хотел просто так выпрыгивать из окна, да?»

«Точно. Но в конце концов он все-таки прыгнул. Как и все. Неважно. В любом случае, когда мы путешествовали по его мозгу, прямо у нас на глазах эта мозговая улитка вынашивала свою философскую мысль. Поэтому я знаю, что они на это способны. Так вот, эта мысль заключалась в том, что жизнь – это длинная колбаса, от которой отходят множество боковых колбас. Но поскольку эти боковые колбасы всегда возвращаются в основную колбасу, следует всю жизнь избегать боковых колбас. И, э-э, оставаться в основной колбасе, чтобы не тратить слишком много жизненной энергии. Довольно простая философия – но все же философия. Так что эти твари могут быть весьма содержательными».

«Понимаю, – сказала Дилия. – Это напоминает мне довольно простую жизненную философию моего отца, которую он свел к одной-единственной фразе».

«Какой же?» – заинтересованно спросил Опал.

«Палач, держись своего топора».

«О-хо-хо! – произнес Опал. – Что-то вроде: булочник, держись своей булочки? Твой отец, однако, здорово упрощает себе жизнь. Применительно к его профессии это означало бы: король, держись своей короны! Но он же король. Ему легко говорить. Для него легко оставаться в основной колбасе. Его основная колбаса – самая желанная профессия в мире. Зачем королю сворачивать в побочную колбасу, это было бы глупо».

«Я не утверждала, что мой отец – великий философ», – вздохнула Дилия.

«Итак, что я хотел сказать, это то, что мысль-улитка, которая представляла эту теорию колбасы, сама выглядела как колбаса. Как очень длинная сырокопченая колбаса. И, ну, в общем – каждый раз, когда я вижу мозговую улитку, я вспоминаю того бедного студента-философа. Он прыгнул в Ущелье Демонов, прямо у меня на глазах».

«Ага-а-а! – торжествующе сказала Дилия. – И теперь у тебя из-за этого угрызения совести! В этом мораль твоей истории».

«Эм, нет, – сказал гном. – Это на самом деле просто анекдот из моей профессиональной жизни. С колбасным каламбуром». Он с любопытством посмотрел на Дилию. «Что такое мораль? И что такое… э-э… угризения совести?»

Дилия ошеломленно уставилась на гнома. «Угрызения совести! – поправила она. – Не угризения совести. Это…»

«Там! – воскликнул гном. – Та-да! Свершилось! Идея вылупляется». Он размахивал руками, указывая вниз. Сумеречные гномы над ними тоже пришли в сильное возбуждение, дико роились и затем роем устремились вниз, чтобы быть поближе к акустическому событию.

Дилия услышала треск и скрежет, и все ее внимание снова переключилось с мозговой улитки на события в тоннеле с «беременной» жемчужиной мысли. Теперь на ней появилось множество тонких трещин, и она тревожно покачивалась на своем пьедестале.

«Это не пустышка… – со знанием и почти беззвучно произнес гном. – Внимательно смотри! Это будет нечто особенное. Там внутри что-то очень живое».

Жемчужина дернулась туда-сюда, большая трещина с треском прошла через нее, расколов ее ровно на две половины, которые упали влево и вправо на пол тоннеля.

«Ого! – воскликнул гном в восхищении. – Какая же ты счастливица! Это же великолепный экземпляр!»

Там, где только что была жемчужина, теперь притаилось существо, подобного которому Дилия – кроме как в своих радужных фантазиях – никогда не видела в такой радикальной расцветке. Гибкое и длиннохвостое, как рептилия, и разноцветное, как попугай. Если бы ей пришлось быстро его описать, она, возможно, выкрутилась бы, сказав: «нечто среднее между ящерицей и бабочкой», но это лишь приблизительно передавало суть. У него действительно было рептилоидное тело, напоминающее ящерицу или тритона, и два крыла, которые своей красочностью сделали бы честь любой бабочке. Но в остальном это чудовище было анатомически так неправильно сложено, как специально неправильно сшитое чучело животного на выставке диковин на ярмарке.

 — Мозг — забавная штука! — заявила Дилия. — В смысле, уморительная. Теперь, когда я понемногу к нему привыкаю, мой мозг кажется мне… как бы это сказать… по-настоящему занимательным? Если не считать происшествия со всепожирателем.

Призрачные Сумеречные гномы явно сосредоточились на ней. Они поочередно кружили над головой Дилии, нашептывая и жужжа, при этом избегая Опала, воздушное пространство над его лысым черепом было свободно от них.

— Вот как? — проворчал Хавариус Опал. — Это зависит от того, где ты сейчас находишься. Это как с большими городами: они тоже кажутся занимательными и интересными, если прогуливаться по центральным улицам в рабочее время. Но попробуй-ка заблудиться ночью в самом злачном районе, например, Айзенштадта. Не знаю, посчитаешь ли ты этот город таким же забавным. Или хотя бы чуточку занимательным.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Дилия. — Что мы до сих пор бродили по довольно приличным районам моего мозга? А самые жуткие еще впереди?

Гном согласно хмыкнул. — Именно.

— И как ты отличаешь одно от другого? — спросила принцесса, оглядываясь. — Для меня все выглядит одинаково: призрачно освещенные коридоры, спуски или подъемы, много тумана мыслей и топкий грунт. Время от времени мелькают шепчущие молнии или несколько странных светлячков с мигалками, скользящих по стенам. Как безумная губка изнутри.

— Верно, — Опал кивнул. Он тоже оценивающе огляделся. — Здесь мы находимся в довольно хорошем районе. Но в отличие от реального мира, здесь дело не в качестве жилья или расположении участка. — Он постучал указательным пальцем по лбу. — Здесь все зависит от состояния мозговой химии! Здоровое или нездоровое. Стабильное или нестабильное. Нормальное или безумное. Если бы твой мозг был городом в реальном мире, то цены на недвижимость в этом районе были бы — ну, скажем так — в среднем диапазоне. Здесь были бы довольно хорошие школы, достаточно магазинов и парк. Конечно, не те элитные магазины, где Ваше Величество обычно делаете покупки. Те, где персики покрыты золотом и все такое. Нет, но…

— Опять двадцать пять? — прервала Дилия сварливо. — С Вашим Величеством, золотом и все такое? Я думала, мы договорились о правилах общения.

— Извините! — Хавариус Опал пожал плечами. — Мне еще нужно привыкнуть к новому тону. Сарказм застревает в горле, как дурной запах изо рта. Я хочу сказать: да, это был бы хороший район. Тихий пригород с приятными соседями, детскими площадками и стрижеными газонами. — Он проводил взглядом бледно-голубую молнию, которая, шепча, пронеслась мимо стенки мозга.

— Понимаю… — ответила Дилия. — То есть это, так сказать, мещанский район? Где ничего не происходит? — Она укоризненно взглянула на Хавариуса. — Но это не звучит особенно приключенчески. Разве ты не упоминал об опасном путешествии? Где же эти приключенческие места?

Гном искоса взглянул на Дилию. — Там, куда мы идем, — сказал он, — там тебя ждут приключения. Ты еще достаточно рано попадешь в самые авантюрные уголки своего собственного мозга, это я тебе обещаю. Сейчас тебе лучше наслаждаться этим мещанским районом. Нормальностью. Отсутствием сюрпризов. Потому что вскоре ты будешь тосковать по этому. Очень скоро. Это я тебе тоже обещаю.

— Теперь в твоем голосе снова появилась эта скрытая угроза, — усмехнулась Дилия. — Такая… предвестница событий. У-у-у… Мне это нравится! Меня прямо-таки мурашки пробирают.

— Шути-шути! — спокойно ответил Опал. — Они тебе еще… — Он вдруг запнулся. — Что это вообще за странные нити здесь? Никогда такого не видел в мозгу. Можно сильно споткнуться.

Он обвиняюще указал на несколько туго натянутых, идущих наискось тонких нитей, которые тянулись от пола в отходящий коридор. Они были натянуты, как скрипичные струны, и выглядели так, будто покрыты цветными каплями росы. Или это были осколки алмазов?

— Погоди-ка… — пробормотала Дилия. — Это ведь не… это случайно не…? — Она поспешно и легко ступая бросилась в коридор, куда уходили нити.

— Эй! — крикнул гном. — Не убегай! Мы должны держаться вместе. — Он погнался за ней, и Сумеречные гномики тоже начали преследование небольшими флотилиями. — В твоих же… х-х-х… интересах, — запыхавшись, прохрипел Опал, догнав принцессу. — Я всегда… х-х-х… нахожу выход из мозга. А ты даже не будешь знать, где находишься.

Дилия резко остановилась. — Навечно заблудиться в собственном мозгу, — сказала она. — Какая ужасная мысль.

— Для этого есть слово, — сказал гном. — Это называется безумием. Но об этом мы поговорим позже. Как ты думаешь, куда это ведет? — Он снова указал на сверкающие нити, которых в этом проходе было еще больше. Они тянулись здесь во все стороны и вели в еще один туннель.

— Я точно не знаю, — ответила Дилия. — Но у меня есть предположение.

— Если бы это был не твой мозг, а твой замок, то я бы сказал: в сокровищницу. — Опал удивленно уставился на нити. — Такого я еще ни в одном другом мире мыслей не видел. Осколки на нитях похожи на бриллианты.

— Это осколки мыслей, — рассеянно пробормотала Дилия. — Обрывки очень ценных воспоминаний… Меморабилии.

— Ты действительно знаешь, что это? — поразился гном.

— Мы находимся в моем мозгу. Немного я здесь все-таки должна разбираться.

— Верно, — сказал Опал, пока они, накрытые облаком шепчущих призраков, следовали за сверкающими нитями в следующий коридор. — Тогда скажи мне, пожалуйста, куда именно ведут эти нити! Я не люблю сюрпризов.

Дилия покачала головой. — Этого я не знаю. Но если меня не обманывает чутье, то они ведут меня к кому-то, кого я хорошо знаю. И в место, где хранятся вещи, очень важные для меня.

— Ты знаешь кого-то здесь? — удивленно спросил гном и снова нервно пожал плечами. — Ну, почему бы и нет, в конце концов, это твой мозг. Во всяком случае, это звучит не угрожающе приятно: как хорошие друзья и старые воспоминания. Как будто мы посещаем исписанный дневник. Или альбом для стихов. — Хавариус вдруг хлопнул себя по лбу. — И теперь, когда ты это говоришь: точно, в этой части мозга обитает память. — Он засмеялся. — Здорово. Я люблю путешествия по мозгу! Вспомнить, где находится память, такое может случиться только в мозговой коре.

Мягко звенящие нити провели их через треугольные ворота в мозговом веществе, которые впечатляли одним своим размером. Многоэтажный дом легко мог бы пройти сквозь них. По краям вход был особенно плотно покрыт сверкающими нитями, так что он почти выглядел полностью сделанным из бриллиантов.

— Из чего бы ни состояли твои воспоминания, они должны быть довольно объемными! — заметил гном. — Там могло бы обитать стадо убуфантов, и они могли бы входить и выходить, не пригибая головы.

Едва они миновали вход, Дилия уже знала, что ее предчувствия не обманули: да, это было логово Паука Памяти, без сомнения. Она очень часто представляла себе его, но всегда совсем по-другому. Меньше, интимнее, уютнее. Более запутанно. С гораздо меньшим пауком! Да, прежде всего: все значительно меньше. Потому что эта пещера была огромной! Паутина была огромной. Сокровище было огромным. И прежде всего: Паук был огромным.

Да, это было логово. И там было сокровище. И там сидел Паук, посреди своей сети: одноглазый хранитель воспоминаний Дилии.

Принцесса и Хавариус на цыпочках ступали по туго натянутым нитям, боясь прикоснуться к ним.

Сумеречные гномы без колебаний последовали за ними и теперь жужжали и гудели в сокровищнице, облетая и с любопытством разглядывая каждый предмет. Они, казалось, совершенно не боялись огромного Паука, как, впрочем, большинство летающих мелких существ почти не испытывают уважения к гигантским тварям. Возможно, они инстинктивно знали, что от него им не грозит опасность, а может быть, они просто были невежественны. Они летали и шептали, пролетая сквозь согнутые гигантские лапы и паря небольшими эскадрильями прямо над зеленой шерстью Паука, как будто они здесь были как дома.

Маленький Сумеречный гном, единственный из них имевший монохромный розовато-красный окрас, влетел в грот с опозданием. Дилия окрестила его поэтому Тардатиусом — вечным отстающим. И разве он не выглядел более развитым, чем остальные? Она сожалела, что не может дать каждому гномику свое имя, но это было бы невозможно из-за их схожести.

В гроте царила тишина, но если прислушаться, можно было уловить еле слышное гудение и шорох, словно из приложенной к уху раковины. Дилия благоговейно прислушивалась. Это было величественное безмолвие огромного пространства воспоминаний, эхо мавзолея важных вещей. Её важных вещей!

В воздухе висело приятное, полное предвкушения напряжение, как в оперном театре незадолго до представления. И при всей своей грандиозности это пространство не казалось ей ни пугающим, ни устрашающим. Дилия находила его просто красивым и со вкусом оформленным, хотя дизайн интерьера и декор явно принадлежали Пауку. Тысячи нитей паутины тянулись от широкого серо-зеленого пола вверх и, казалось, собирались в одной точке потолка, теряющейся где-то во мраке.

Вся сеть производила впечатление монументального циркового шатра из множества разноцветных и блестящих точек. Или как сказочная волшебная гора из цветных минералов. Десятки тысяч, возможно, даже миллионы осколков сверкали в свете, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда. Словно от сотен невидимых свечей. И посреди этой чудесной палаты сидел — или затаился? — большой зеленый Паук. Одноглазый Король. Его троном служили его собственные бесконечно длинные, согнутые лапы. Его короной был венок из торчащих нефритово-зеленых волосков, которые стояли вокруг его массивного тела.

Если он не спал — что было невозможно определить, — то по крайней мере дремал. Или действительно затаился. У него был всего один гигантский глаз, он был плотно закрыт, и его огромное тело поднималось и опускалось в такт дыханию, как мехи гигантской печи.

— Какая мощь! — подумала Дилия. — Какое достоинство!

— Боже мой! — прошептал гном испуганно, прикрыв рот рукой. — Что это за зверь? Такого я еще никогда не видел! Ни в одном другом мозгу.

— А я видела, — сказала Дилия. — Уже часто. Только по-другому.

И там было сокровище! Разбросанное по всему гроту, но к центру всё плотнее сбивавшееся и нагроможденное: памятные вещи, сувениры и реликвии из собственной памяти принцессы Дилии, все аккуратно оплетенные и защищенные сверкающими нитями.

Вот! Её имена лунных кратеров! От Абенезры, Абула Вафы, Авогадро, Бабакина, Бомбелли, Бронка, Калиппа, Цельсия, Хладни и Клеомедеса, Дедала и Дубяго, Эндимиона и Эпименида, Фаустини, Финсена и Фроста, Гадомского и Годибера, Хатанаки и Хогга, Ибн Баттуты и Икара до Йомо, Као, Карпинского, Кекуле и Крузенштерна, Лагаллы и Макробия, Наонобу, Насиреддина и Нехо, Онидзуки и Осириса, Паннекука и Пикеринга, вплоть до Кетеле, Расплетина и Сакробоско, Шрёдингера и Зидентопфа, Тихо, Улугбека, Венделина, Ван-Ху и Уиппла, Ксенофана и Ямамото, Зенона, Зупуса и Цвики.

Все радужные изобретения лежали упорядоченно рядом, особенно плотно оплетенные паучьими нитями. Что за зрелище! Взрослый радужный торнадо, радужная приливная волна и радуга в полоску, все застывшие во времени — такое Дилия видела здесь впервые, и гном, несомненно, тоже.

Неудивительно, что Паук занимал так много места для своей коллекции! Радужная ручка, грозовая туча, спектрально-зрелищный бенгальский огонь и радужные лимоны и помады занимали гораздо меньше места, но также были тщательно оплетены.

Местоименные наречия, приставки, суффиксы и соединительные элементы были аккуратно написаны цветными мелками на досках, так же как и функции плюсквамперфекта. Приложения и согласования связей Дилия пока напрасно искала в огромной коллекции, но они наверняка имели свое упорядоченное место где-то.

И о да, там были, красиво и искусно выведенные каллиграфическим почерком на ценной бумаге ручной работы, её абсолютно любимые прилагательные:

и — что важнее всего — интересно. Каждое слово набрано своим шрифтом!

Вот! Там хранились её заученные стихи и весь словарный запас языков, которыми она владела. Вот! Самые оскорбительные старозамонские ругательства, такие как мастигия и карифекс.

И смотрите! Как сентиментальное воспоминание, там лежали все её выброшенные домашние тапочки, выстроенные в длинный ряд, именно в том порядке, в котором Дилия от них избавлялась.

Княжна была тронута тем, как бережно Паук отделил и сохранил важное от лишнего, личное от банального, ценное от преходящего. Причем по очень сложной, но сразу понятной Дилии логической системе хранения. Например, то, что следовало вытеснить, по-видимому, было образцово отсортировано и аккуратно отложено. Принцесса, во всяком случае, не смогла обнаружить никаких лишних воспоминаний о сильных приступах своей болезни, никаких обидных воспоминаний о перенесенных унижениях или оскорблениях, даже о несчастной любви. Не было ни одного портрета кого-либо из членов ее уродливой родни. Все это, казалось, было тщательно забыто или, вероятно, хранилось в какой-нибудь темной кладовке в самых ненужных уголках ее мозга. Или, возможно, это было сразу скормлено всепожирателям — отлично! Это была образцовая гигиена памяти.

Было даже что-то вроде юмористического отдела! С алфавитно отсортированными исковерканными словами из раздела «нелепая анаграмматизация», где в картотеках аккуратно хранились слова на карточках, строго по алфавиту. Она обнаружила: «Дерзкопромах», «Друдхоплюк», «Флаганзвон», «Писсдреноны». И вот: «Стагенфермиммунг», «Шмопфкерцен» и «Цеберлирроз», а также «длинноживущие штрафхафы».

Паук с чувством юмора! Кто бы мог подумать? И отличный вкус к цветам у него тоже был, без сомнения. Ведь там хранились все названия её снов-цветов: от Абсатабимт и Бимсалабабт до Дилиант и Эктаморф, и Лоллалинт до Тролльшейссе, Ункенцимт, Йогуртант и Цверх, красиво расставленные в цветных платяных шкафах.

И вот! Были ли это глиняные таблички, покрытые паутиной? С древнезамонскими именами и понятиями? Да, именно, все её альтернативные древнезамонские обозначения, все они хранились там! От Конатио через Инсомнию и Морбус и Куссинус до Регины и Рекса, от Стратуса до Культуса — все там, и некоторые были даже вырезаны на воске.

Эта голова ничего не теряла! Вот, инструменты для её мозговой музыки, аккуратно хранящиеся и закрепленные лишь несколькими нитями! Возможно, сюда регулярно приходили музыканты оркестра перед концертами, чтобы забрать их, поэтому они не должны были быть слишком крепко привязаны. Как же могли выглядеть эти музыканты? — задалась вопросом Дилия. Или сам Паук играл на них своими многочисленными лапами. В этой чудесной палате памяти было возможно всё. И даже то, что раньше казалось немыслимым, теперь обретало здесь удивительный смысл. Дилия никогда не представляла себе это таким пышным: всё было просто намного больше, красивее и разнообразнее, чем она когда-либо осмеливалась мечтать.

Это была вовсе не сокровищница, а защитная камера, зона повышенной безопасности, где хранилось и строго охранялось всё, что имело особое значение для её жизни и личности. Всё это находилось под личной защитой самого впечатляющего существа её собственного разума. Лучше воспоминания действительно нельзя было хранить.

Дилия с любопытством продолжала оглядываться, в то время как гном издавал сдержанные звуки дискомфорта и то и дело нервно поглядывал в ту сторону, откуда они пришли.

Постойте-ка — неужели? Дилия пригляделась. Действительно! Посреди грота, на слоях сложенных воспоминаний, стояло её стихотворение! Да, её любимое стихотворение, вступительный рефрен к её долгим мысленным играм в самых изнурительных состояниях её болезни. Стихотворение, о котором теперь она знала, что сама его придумала:

Когда минуты звучат сквозь года, Восстает вечный мечтатель Над своей земной сутью И немедля летитВ темное сердце ночи.

Вот оно, также свободно оплетенное нитями воспоминаний, защищенное, но в то же время готовое к использованию в любой момент.

Дилия была близка к слезам. Ей хотелось разбудить огромного Паука и поделиться с ним своим восторгом. Она была одновременно поражена, потрясена, тронута, озадачена, раздражена и растрогана. Прежде чем она смогла выразить свои чувства словами, гном опередил её.

— Какими бы странными и запутанными ни были эти слова, мысли, воспоминания и идеи, что здесь хранятся, они абсолютно в безопасности! — прошептал гном. — Это точно. Никто, ни одно мозговое существо, даже целая армия всепожирателей не посмеет сюда сунуться и что-либо тронуть. И связываться с этим чудовищем. Никто, у кого есть хоть искра инстинкта самосохранения. Кто хоть одной нити коснется, тот пропал.

— Конечно! — подумала Дилия. — Поэтому моя память так неприкосновенна! Никто не связывается с моим Пауком Памяти, который в моём воображении крошечный, а здесь огромный. — Она продолжила осматривать паутину. Чем дольше она смотрела, тем больше ей казалось, что это застывшее море из разноцветных, застывших во времени волн, под которыми находились драгоценные сувениры её памяти. Затонувшие сокровища. И вот, там были её Павлиньи слова сегодняшнего дня!

Она уже задавалась вопросом об их местонахождении с тех пор, как они вошли в её собственный мозг, а также о том, как они могут выглядеть здесь. И вот они! Дилия не сразу смогла найти все, что вполне логично, ведь она ещё не придумала для всех них осмысленного применения. Но уже использованные нашли свой путь в сокровищницу. Стопка Павлиньих слов выглядела соответственно незавершенной, как-то неполной, и ещё не была правильно перевязана. Как ценный груз корабля, который мог бы упасть за борт в неспокойном море, если бы его не закрепили ещё тщательнее:

АбгунстНимальсвейПизанцапраКвогонофобияАмигдалаХойотоёкомешиЗаминолонимаз

— Да, на сегодня еще не все потеряно., — подумала Дилия. Но сейчас было совсем не время размышлять о том, какие из павлиньих слов она ещё не использовала. Она уже собиралась повернуться, чтобы поговорить с Хавариусом о дальнейших действиях, как вдруг увидела его.

Слово.

Оно лежало поверх стопки с павлиньими словами дня, и стало видимым только потому, что она сделала шаг назад. Дилия вздрогнула при виде его, но не от страха или испуга. Затем она рассмеялась, но очень коротко. И, наконец, на глаза навернулись слезы. Да, оно лежало там. Совсем сверху на стопке павлиньих слов. Лежало? Нет — оно царствовало. Внезапно бросающееся в глаза, превосходящее и затмевающее всё остальное, господствующее во всем огромном пространстве своим неповторимым присутствием. Так, как и подобает самому драгоценному из украшений в сокровищнице, не так ли? Венец творения. Гордость коллекции. Самая драгоценная редкость из всех. По сути, причина, по которой эта полная до отказа сокровищница вообще существовала. Условие существования самого огромного и деятельного Паука-Хранителя.

Единое Слово!

То самое уникальное, всеобъемлющее благо и исключающее всё остальное слово, которое принцесса Дилия всегда искала. Волшебное слово. Вот оно. Наконец-то!

И Дилия просто не могла понять, почему она сама до сих пор до него не додумалась. Конечно, это должно было быть это слово! Какое же ещё? Абсолютное Единое Слово — вот оно, никаких сомнений, любая дальнейшая мысль излишня! Принцесса была так поражена, что не могла не рассмеяться вслух ещё раз.

— Ха! — произнесла она. — Ха! Ха! — Её короткие и сухие смешки эхом разнеслись по пещере и превратились в многочисленные отзвуки: — ХА! ХА! ХА! ХА! ХА! ХА!!!

— Ш-ш-ш! — произнес гном. — Тише! — прошипел он. — Ты что, с ума сошла? Ты разбудишь чудовище.

Дилия прикрыла рот рукой, всё ещё пребывая в состоянии полного оцепенения. Но было уже слишком поздно. Мелкая дрожь прошла по всем нитям, за ней последовал нежный звон и тихий перезвон, наполнивший весь грот.

Сумеречные гномы взволнованно метались, впервые издавая испуганные, флейтовые звуки.

— Х-х-х-х… — выдохнул призрачный голос. Паук пробуждался. Возможно, это был всего лишь звук, который он издавал своими длинными конечностями и волосами на теле, но Дилии нравилась мысль, что у него есть голос, хотя он никогда с ней не разговаривал.

Теперь Паук начал открывать своё огромное и единственное веко. Это был долгий, по-видимому, мучительный процесс, и звучало это так, будто снимают повязку с гноящейся раны.

У Дилии волосы встали дыбом.

— Он пробуждается! — прошептал Опал. — Он просыпается! Ты его разбудила.

— Х-х-х-х-х-х-х… — выдохнул гигантский Паук ещё раз, и гном сделал движения, словно хотел удрать в трех разных направлениях одновременно. Тем временем Дилия стояла как вкопанная.

— А что, если он меня не узнает? — подумала она, а затем: — По чему он вообще должен меня узнать? Мы никогда не встречались — кроме как в наших мыслях. И потому я думала, что он крошечный. Но он огромный. Вероятно, он думает, что я огромная, но здесь я крошечная.

— Х-х-х-х-х-х-х… — выдохнул Паук ещё раз, снова громче и ужаснее, чем в прошлый раз. А потом он снова закрыл глаз с громким чавкающим звуком.

Некоторое время Дилия и гном ничего не предпринимали. Они даже не дышали. — Он спит дальше, — наконец очень тихо прошептал Хавариус.

Дилия кивнула, но не сделала никаких попыток уйти. Она стояла и смотрела с восторженным выражением на что-то в комнате, что, казалось, бесконечно её завораживало. Наконец Хавариусу это надоело. Он схватил принцессу за руку и подтолкнул её к выходу. При этом оба тщательно следили, чтобы не задеть ни одной нити или предмета. Сумеречные гномы взволнованно жужжали за ними, как встревоженный рой пчел. Только когда они оказались у входа, гном впервые по-настоящему глубоко вздохнул.

— Ха-ва-ах! — произнес он и отпустил Дилию. — Что с тобой там произошло? Ты выглядела так, будто увидела призрака. Ты просто не могла оторваться.

Дилия на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать ему о Едином Слове. Затем передумала. — Спасибо! — сказала она вместо этого. — Спасибо, что показал мне это.

— Что? — раздраженно спросил гном. — Я тебе ничего не показывал. Ты нас туда затащила. Не вешай на меня, что мы чуть не были съедены гигантским Пауком! В моём маршруте этого не было!

Дилия не стала спорить. — И что теперь? — спросила она вместо этого.

— Мы идём туда, куда всё время хотели, — ответил Опал. — В тёмное сердце ночи. Но на этот раз без окольных путей. — Он просто пошёл, и Дилия без колебаний последовала за ним.

— В тёмное сердце ночи, — сказала она. — Я всегда хотела туда попасть.

Призраки снова выстроились в формацию, которая словно на буксире плыла плотной цепочкой за Дилией, избегая близости гнома. Так странная группа путешественников некоторое время молча двигалась по просторным мысленным проходам, пока издалека не послышался глухой ритмичный стук, который становился всё громче.

— Это моё сердце? — спросила Дилия.

— По происхождению: да, — ответил Опал. — Но здесь это звук твоей мозговой артерии.

— От которой можно получить Флаганзвон, если она закупорится? — с любопытством продолжила Дилия.

— О таком мы сейчас лучше вообще не будем думать, — ответил гном и поспешно пошёл дальше.

— Почему нет? — настаивала Дилия. — Тебе ведь всё равно, если я помру. Ты ведь даже этого хочешь.

Гном вымученно улыбнулся: — Но не сейчас, принцесса. Если бы ты умерла сейчас, я бы оказался в твоей голове в ловушке. На довольно долгое время.

Затем они снова замолчали на некоторое время. Были слышны только их шаги, ритмичный шум крови издалека и время от времени подавленное сопение гнома, которого явно что-то грызло. Наконец он не выдержал.

— Там же что-то было! — вдруг вырвалось у него. — В гроте.

— Что ты имеешь в виду? Паука? — невинно спросила Дилия.

— Нет, я не имею в виду Паука, — рявкнул Опал в ответ. Он остановился, повернулся и обвиняюще указал на Дилию. — Там было что-то ещё, что ты видела.

— Там было довольно много вещей, которые я видела, — сказала Дилия, ухмыляясь. — Радужные изобретения, например. Моё стихотворение. Павлиньи слова дня. Много чего. И всё моё. — Она блаженно улыбнулась.

— Понимаю… — проворчал гном. — Ты, значит, не хочешь делиться со мной.

— Ты же можешь нюхать мои мысли! — сказала Дилия. — Тогда просто понюхай, что хочешь знать!

Опал снова повернулся и зашагал дальше.

— Потому что ты не можешь! — крикнула она ему вслед, следуя за ним гуськом. — Правда? Ты можешь нюхать только неприятные вещи. Страх. Боль. Отчаяние. Вот такие вещи.

— Просто заткнись! — проворчал гном.

— Эй! — взволнованно крикнула Дилия. — У нас сейчас первая ссора? Да? Мне это нравится! Я никогда не ссорилась с ночным кошмаром. Это так захватывающе! Ты не слишком много обещал. Всё это — приключение! — Дилия начала загибать пальцы. — Сначала рождение идеи. Потом всепожиратель. Мозговые улитки. И сокровищница с гигантским Пауком! Всё это за… эй! Как долго мы здесь вообще находимся?

— По твоему исчислению времени? Примерно одну секунду, — угрюмо ответил Опал.

— Одну секунду? Честно? — изумилась Дилия.

Гном задумчиво провёл рукой по своей лысой голове. — Великое — мало, а долгое — коротко, — сказал он. — Важное — неважно, а неважное — важно. Время — это пространство, а пространство — это время. Красивое — это красиво, но уродливое тоже красиво. И наоборот. А потом ещё раз против часовой стрелки. Поняла? Здесь действуют другие масштабы. Во всех отношениях.

— Черт побери, — впечатлившись сказала Дилия. — Вот это я называю другим исчислением времени. Здесь действительно что-то происходит — боже мой! За одну секунду я переживаю больше, чем за год там, снаружи. По меньшей мере. — Она уперла маленькие кулачки в бока и огляделась. — В общем, здесь мне действительно есть что получить за свое время, жаловаться не на что. Я так давно не веселилась, с… с тех пор, как мой отец упал с лестницы замка. При этом он сильно ушиб копчик…

— Может, ты просто заткнешь свой болтливый рот? — рявкнул гном. — Мне нужно сосредоточиться.

— Болтливый рот? — огрызнулась Дилия. — Ты ведь сам болтаешь без умолку. Что ты имеешь в виду под сосредоточиться? На ходу? На чём?

— На… на нашем ориентировании. На направлении.

— Я думала, здесь только два направления, — ехидно сказала Дилия. — Вход и выход.

Гном снова упорно молчал. Только очень тонкие остатки разноцветного тумана мыслей висели длинными полосами в воздухе, вокруг которых Сумеречные гномы совершали элегантные пируэты в полете.

— О, смотри! — вдруг воскликнула Дилия. — Две мозговые улитки. — Она указала на двух продолговатых, нежно-зелёных светящихся червей, которые неторопливо ползли навстречу им по коридору, при этом тихо жужжа. — Хе-хе! — засмеялась она. — Похоже, одна выгуливает другую! Это тоже философские мысли?

— Это не мозговые улитки, — ответил Опал. — Для этого они слишком быстрые. И они зелёные. Мозговые улитки фиолетовые. Это Таламиты. Они все выглядят одинаково. Немного похожи на мозговых улиток, но зелёные. Они безвредны и беспроблемны в общении. Но я до сих пор не выяснил, воспринимают ли они меня вообще!

Опал, проходя мимо, угрожающе махнул руками в сторону ползучих существ, но те никак не отреагировали. — Видишь? Я подозреваю, что у них вообще нет нервной системы. Зачем нужны нервы, если ты сам обитатель нервной системы, не так ли? Так что они, вероятно, не только бесполые, но и вообще оторваны от всего. От агрессии и чувств любого рода. От страха или ненависти. — Гном указал в сторону, откуда доносился всё усиливающийся стук. — Здесь всё безвредно и нормально. Таламус — мирная зона. Здесь нет всепожирателей или других угроз. Здесь царит сбалансированный климат во всех отношениях. Нейтральный — возможно, лучшее слово.

Дилии автоматически пришли на ум многочисленные другие слова для нейтрального. И, конечно, несколько лучших: объективный, бесстрастный, рациональный, сухой, безличный, прагматичный, бесстрастный, неромантичный, реалистичный, логичный, расчетливый, трезвый, безвоображения, прозаичный, взвешенный, беспристрастный, удобный, сбалансированный, несентиментальный, скучный, надлежащий, однообразный, деловой и, прежде всего: скучный. Не совсем её любимое семейство слов, это было очевидно. Но, по крайней мере, она нашла удивительным, что было так много названий для чего-то, что всегда одно и то же и хочет таковым оставаться.

— Эмоционально здесь, так сказать, постоянная комнатная температура, — добавил Опал. — Почти немного прохладно на мой вкус.

Дилия действительно немного зябла. — В самом деле! — подтвердила она. — Здесь довольно свежо. Мне следовало взять запасной шарф. У меня их полно, возможно, самая красивая коллекция шарфов во всей Замонии. Но вот когда нужен запасной шарф, его всегда нет. — Принцесса вздохнула.

 — Я это знаю! — сказал гном. — У меня та же проблема с зонтиками. — В самом деле? — Нет, конечно, нет. Это была шутка.

Дилия не рассмеялась. — Здесь и этого прекрасного, теплого, разноцветного пара гораздо меньше, — пожаловалась она. — Здесь уже не так много думают?

— С мышлением в творческом смысле это действительно мало связано, — пробурчал Опал. — И поэтому пара меньше, совершенно верно. Хотя мозговая работа ведется исправно! Но здесь скорее взвешивают, чем думают, можно сказать. Больше сравнивают, чем изобретают. Больше считают и калькулируют, чем размышляют. И больше решают, чем сомневаются. — Он схватился за череп. — Идеи рождаются в других областях мозга. Там, откуда мы только что пришли. Здесь их измеряют и оценивают, классифицируют, оценивают, отбрасывают или передают дальше. Одним словом: управляют.

Туннель перед ними становился всё шире и выше, и в его конце тлел зелёный свет, который, казалось, пульсировал в такт биениям сердца. Всё больше бирюзово светящихся червей ползли им навстречу, жужжа. Наконец они обогнули извилину мозга — всё ещё упорно преследуемые и облетаемые Сумеречными гномами — и вышли на большую площадь.

Пространство перед ними внезапно расширилось, и Дилия с удивлением оглядела площадь, которая в реальном мире соответствовала бы большой рыночной площади и была так же многолюдна. Это была мозговая пещера огромных размеров, поддерживаемая тонкими серыми колоннами, местами испещренными красными и синими прожилками. Она предположила, что это были особенно толсто сплетенные нервные волокна, так как они едва заметно вибрировали в такт шумящему сердцебиению, которое здесь, казалось, доносилось отовсюду.

На площади кишели тысячи бирюзово светящихся Таламитов, ползающих друг над другом и беспорядочно жужжащих и гудящих, оставляя за собой узкие светящиеся слизистые следы. Они выползали из отверстий в полу, которые выглядели почти как канализационные люки, и снова исчезали в них. Это было постоянное движение. На противоположной стене пещеры Дилия разглядела большие пирамидальные ворота, к которым ползло большинство червей.

— Это они, обитатели Таламуса. Народ Разума, — пояснил Опал. — Его центр находится там. Видишь большие треугольные ворота? Мы должны туда попасть, если хотим пройти дальше в Амигдалу. Нам нужно общее разрешение на проход и таламитское свидетельство о риске.

Как будто всё было объяснено, гном двинулся вперёд, прямо сквозь жужжащих червей. Принцесса и Сумеречные гномы следовали за ним по пятам.

— Таламитское… что? — спросила Дилия. — Разрешение на проход я могу представить, но…

— Свидетельство о риске — это официальное разрешение покинуть Таламус в направлении Амигдалы на собственный страх и риск, — крикнул Опал через плечо. — Таким образом, Таламус освобождается от всех мозговых юридических последствий, знаешь: чувства вины и всё такое. Если с нами что-то случится…

— Если… с нами что-то случится? — обеспокоенно повторила Дилия. — Что, э-э, может с нами случиться? — Гном мученически рассмеялся. — Ты не захочешь этого знать, — решил он.

Едва пройдя через ворота и вступив в коридор за ними, Дилия почувствовала головокружение. Никогда ещё не видела она такого длинного, высокого и широкого коридора с таким множеством дверей. Он, как и вход, имел пирамидальную форму и, казалось, бесконечно тянулся вдаль. Огромных дверей, тоже вырубленных в форме пирамид и расположенных справа и слева, должно было быть сотни, если не тысячи. У принцессы голова шла кругом ещё и от непривычной какофонии. Бесчисленные мерцающие таламиты всех размеров ползали повсюду, ровно распространяя зеленоватый свет и диссонансное гудение.

Сумеречные гномы по-прежнему, паря и перешёптываясь, держались возле Дилии, а гном трусил за нею в одном-двух шагах, почтительно отставая, — почти так, словно, вступив в таламитский коридор, отказался от притязаний на главенство в их маленькой группе.

— Боже мой, — воскликнула Дилия. — Да это же… монументально! По сравнению с этим наш замок — кукольный домик. Чем глубже я проникаю в свой мозг, тем всё становится больше и запутаннее. Э-э… надеюсь, ты всё-таки знаешь, куда нам идти?

— Нет, — пожал плечами гном. — Это уж тебе придётся мне показать.

— Что? Я должна знать, в какую из всех этих дверей нам идти? Ты ведь не серьёзно?

— Это твой мозг, принцесса, — сказал гном. — А я здесь лишь проездом.

— Ты с ума сошёл? — ошеломлённо спросила Дилия. — Откуда мне знать дорогу? Я даже не знаю, куда именно мы хотим. Или должны. Или нам следует.

— Для этого есть слово, — сказал гном. — Оно называется «инстинкт». Просто иди туда, куда он тебя ведёт! Значит, туда мы и хотим, должны или нам следует.

— Правда? — Дилия остановилась и озадаченно огляделась. — Значит, здесь я распоряжаюсь?

— Ну да! Здесь так всё и устроено. В твоём Таламусе распоряжается только один человек: ты. Ты постоянно принимаешь решения в своём мозгу — каждую минуту, каждую секунду. Просто ты не осознаёшь их так резко, как теперь. Ты при каждом шаге думаешь, делать его или нет? Нет. Ты просто идёшь. Ты думаешь о дыхании? О том, вдохнёшь ли в следующий раз через нос или через рот? Никогда. Ты просто дышишь. Вот и теперь делай так же. Иди туда, куда ведут тебя ноги.

— Ну хорошо, — сказала Дилия. — А если я сейчас просто войду в ближайшую дверь? Вон в ту? — Она указала пальцем на первый треугольный дверной проём в коридоре.

Гном развёл руками. — Ну, значит, она и будет правильной. Следуй своему инстинкту!

Дилия, правда, не получила от своего инстинкта никаких указаний: не слышала ни голоса в голове, ни огненной надписи на полу, ничего подобного, — но всё же твёрдо направилась к двери. А затем, почти не колеблясь, прошла сквозь неё, в точности как ей было велено: куда нос поведёт. Опал и Сумеречные гномы послушно последовали за ней.

«Я внутри! — с уверенным трепетом подумала Дилия. — В Таламусе!» Она огляделась. Хотя это казалось уже почти невозможным, это помещение снова оказалось больше предыдущего. Это был не бесконечный коридор, а титанический зал, чей сужающийся кверху потолок, казалось, терялся в небытии, в зелени, становившейся всё темнее по мере подъёма. Пол опять кишел тысячами гудящих таламитов, но здесь, к своему удивлению, Дилия заметила и совсем иной персонал. Ещё одно отличие состояло в том, что в полу зала было множество возвышений мозговой оболочки, немного похожих на столы. Да, на письменные столы в канцелярии замка, где вели и разбирали королевскую корреспонденцию. Только сидели за ними не полугномы и наттиффтоффы, а… а… Дилия снова остановилась и протёрла глаза. Нет, это уже в самом деле невозможно! Или это обман чувств, вызванный перегрузкой её восприятия. Давно пора, верно?

Она посмотрела ещё раз, теперь слегка прищурившись. Но к её великому ужасу всё осталось по-прежнему: за всеми этими столами из мозговой оболочки сидела не кто иная, как она сама. Сплошь одинаковые Дилии, в сотнях, в тысячах экземпляров, длинными рядами рядом и друг за другом. На всех была та же одежда, что и на ней, у всех была та же причёска. — Скажи мне, что я сплю! — приказала она гному.

— Нет, — строго ответил Хавариус. — Этого я не сделаю. Не после всего, что мы уже пережили! И теперь, когда ты наконец приняла реальность как таковую. Нет, ты не спишь. Если ты будешь теряться при каждом новом потрясении, мы вообще не сдвинемся с места. Ведь теперь-то всё, собственно, и начинается. Так что смирись наконец: да, всё это происходит на самом деле.

— Но я же вижу саму себя! — запротестовала Дилия. — Причём очень много раз! По-твоему, это реалистично? Ты тоже меня видишь? Я хочу сказать: столько раз?

— Да, разумеется, — сказал гном. — И впрямь тревожное зрелище. От одной мысли, что придётся иметь дело с таким множеством тебе подобных, становится страшно… Но это твой Таламус. Твой мозг. Здесь всё касается исключительно тебя и твоих дел. Это твои эгоцетты.

— Эго… что? — спросила Дилия.

— Эгоцетты. Грани твоей личности. — Гном задумался. — Как бы это сказать? Чешуйки твоего характера? Перья твоего «я»? Если бы твоя личность была причёской, то все эти Дилии были бы её отдельными волосками. И всё же они едины — они составляют Таламус, они составляют тебя! — Он строго посмотрел на неё. — Здесь ты — принцип. Ты — закон. Ты — мораль. Ты — всё и вся, единичное и целое. Так почему же внутри ты должна выглядеть не как ты сама?

— Верно. Я владелица этого мозга. Я принцесса Дилия.

— Но здесь таких много и помимо тебя, — заметил гном. Он украдкой огляделся. — Я бы этим не хвастался. Тебя могут счесть тщеславной и высокомерной. Или даже… сумасшедшей.

Дилия понизила голос. — Ты хочешь сказать, здесь может быть как там, снаружи? В замке? Где придворные прихвостни порой считают меня не вполне в своём уме из-за моих разговоров с самой собой?

— Примерно так.

Дилия вздохнула. — Наконец-то оказываешься там, где к тебе самой относятся по-настоящему серьёзно, — и радоваться этому нельзя.

— Я понимаю твою растерянность, — ответил гном. — Кто не любит видеть себя в зеркале? Но сразу тысячу раз одним взглядом? Это ненормально. Тем более нужно поскорее оставить это позади. Просто смотри под ноги! Так ты сохранишь смирение. Мы здесь только за тем, чтобы получить несколько справок. А не затем, чтобы впасть в манию величия.

— Да-да, — сказала Дилия и устремила взгляд в пол, где ползали бесчисленные крохотные таламиты. Зрелище и в самом деле было не возвышающим, и её самоуважение сразу поникло. Гном был прав: опущенный взгляд умерял тщеславие.

— И что теперь? — спросила она. Её только что обретённая уверенность в себе словно испарилась. «Какая ирония, — подумала Дилия. — Вообще-то я себе довольно нравлюсь. Но в этой комнате меня явно слишком много».

— Ну же — подойди к себе! — тихо настаивал гном.

— Я должна подойти к одному из столов? К какому именно? Я не могу решить. Какой правильный?

— Совершенно неважно, — отмахнулся гном. — Все они занимаются тобой. Выбери любую эгоцетту! Как с дверями. Они все одинаковые. Они все правильные. Здесь все дороги ведут к тебе. Это всегда только ты.

— Вот это меня и тревожит.

— Ты сначала подойди! — посоветовал гном. — А дипломатическую и бюрократическую часть я возьму на себя.

Дилия глубоко вдохнула и с покорностью судьбе зашагала к ближайшему столу; за нею по пятам следовали Хавариус Опал и взволнованно перешёптывающиеся духи-призраки.

«Это всегда только я, — сказала она себе мысленно. — Я всегда только это».

— И что теперь? — прошипела она гному, когда они остановились перед столом, столь же странным на вид, как сложенная стопкой роговица.

— Отсюда я временно беру дело на себя, — тихо ответил Опал. — Я знаю, какой тон здесь нужен. — Он выразительно прочистил горло.

Эгоцетта подняла взгляд. — Что вам угодно?

— Мы… мы желаем получить разрешение на проезд в Амигдалу, — уверенно начал кошмар. — С принятием риска на себя для двух лиц. Э-э… первая степень срочности.

— Да, — услышала Дилия собственный голос эгоцетты, и по спине её пробежал холодок.

— А-а… надеюсь, нам всё же не придётся рассчитывать на время ожидания? — резко спросил гном. — Мы торопимся. Срочные, э-э, когнитивные дела экзистенциальной важности.

— Да, — снова сказала двойница Дилии. — Здесь все так говорят. Но вам повезло: сейчас мы пребываем вне периода чрезмерно активной мозговой деятельности. Долгого ожидания не будет.

— А, хорошо. Нельзя ли нам сразу подать заявление на постановку вопроса? — осторожно спросил Опал.

— Да, — опять ответила эгоцетта. — Мы можем начать сразу.

— Великолепно! — прошептал гном принцессе. — Всё идёт как по маслу!

— Она говорит как я, только не на таламитском, — прошептала в ответ Дилия.

— А чего ты ожидала? Иначе она бы гудела. Но она не таламит, она — ты. Просто её мыслительные схемы из-за рабочего места сильно проникнуты таламитским духом. Очень систематичны и формалистичны. Это преимущество. Я прекрасно лажу с бюрократами. Они так предсказуемы.

— Простите? — спросила эгоцетта.

— Э-э, ничего, — сказал гном. — У вас есть какие-нибудь вопросы?

— Вы хотите в Амигдалу? — деловито спросила двойница Дилии, словно наугад нажимая перед собой какие-то участки мозговой оболочки, как пианистка, погружённая в себя и бренчащая на фортепиано.

— Да.

— Вы знаете, что там царит безумие?

— Да, нам это известно.

Дилия тоже кивнула.

— Что там свирепствует депрессия и бесчинствует хаос?

— Да уж… — вздохнул гном.

— Простите, я обязана спросить. Вы ведь также знаете, что обычно туда отправляются лишь люди с суицидальными наклонностями и клинической депрессией?

— Разумеется, — сказал гном. — Все опасности нам известны. Потому мы и подаём заявление о принятии риска на себя. Нас не интересуют какие бы то ни было чувства вины Таламуса. Это поездка исключительно по профессиональным причинам. Так сказать, э-э, мотивированная научными соображениями.

— Тогда с этим всё ясно, — сказала эгоцетта и нажала несколько клавиш своего мозгового фортепиано. — Принятие риска на себя сим официально зарегистрировано. Последующие требования о возмещении ущерба неосуществимы с точки зрения мозгового права. Вы путешествуете под свою ответственность.

— Хорошо, — подтвердил Опал. — Ещё вопросы?

— Безусловно, — сказала эгоцетта. — Ваша доверительница имеет миграционное происхождение? Она происходит из другого мозга или является навязчивой идеей, возможно, порождённой подсознанием? Или состоит в родстве либо свойстве с какой-нибудь сетью навязчивых идей?

— О нет! — воскликнул гном. — Она отсюда! Ещё как отсюда! — Он развёл руками и посмотрел вверх. — Моей доверительнице, так сказать, принадлежит всё это…

Дилия толкнула его. Гном мгновенно умолк.

— Простите? — переспросила эгоцетта.

— Э-э, ничего, — пошёл на попятную Хавариус. — Нет — никакого миграционного происхождения! — добавил он приниженно. — Никаких навязчивых идей любого рода, никакой сети. Я сам лишь проездом. По, э-э, делам сновидений.

— Мы обязаны это спросить, — заметила эгоцетта. — Безумие пробует все средства, понимаете?

— Мы всё прекрасно понимаем, — серьёзно ответил Опал. — Осторожности много не бывает! Все жалуются на всё более строгие меры безопасности, а потом до смерти рады, когда в очередной раз ничего не случается.

— Вот именно! — Эгоцетта нажала несколько невидимых клавиш. — Итак, принятие риска на себя в двух экземплярах? На двух человек?

— Именно, — ответил Опал и в подтверждение поднял два разноцветных пальца.

— Туда и обратно?

— Разумеется.

— Это вовсе не так уж разумеется, — возразила эгоцетта. — Многие не возвращаются.

— Что это значит? — вмешалась Дилия. — Многие не возвращаются?

— Э-э, всё равно, — торопливо сказал гном. — Да: туда и обратно.

— Хорошо. Тогда мы можем приступить к процедуре испытания.

Эгоцетта одновременно прижала к столу кончики всех пальцев, словно взяла аккорд на органе, и Дилия заметила, что её ногти выкрашены во все цвета радуги.

— Встаньте, пожалуйста, в ложбины для опроса! — вежливо попросила эгоцетта.

— Ложбины для опроса? — непонятливо повторила Дилия.

— Прямо у вас за спиной. — Эгоцетта указала указательным пальцем.

Дилия обернулась и увидела, что в полу позади них образовались две круглые ложбины диаметром примерно в две длины руки каждая, которых прежде там не было. Они были наполнены множеством зеленовато светящихся таламитов размером не больше большого пальца; те выползали из маленьких отверстий и, жужжа, копошились вперемешку.

— Мы должны… туда наступить? — прошептала Дилия. — В самом деле? Какая гадость!

— Это… это… должно быть, новая процедура, — пролепетал гном.

— Во время, э-э, последнего опроса такого во всяком случае ещё не было. Но предлагаю сейчас через это пройти! Просто сделай это! Иначе нам всё-таки придётся ждать дольше.

Дилия и гном неохотно вошли в наполненные пульсирующим зелёным светом ложбины для опроса, неизбежно наступая на маленьких и совсем крошечных таламитов — хотели они того или нет.

— Но я протестую! — проворчала Дилия, стараясь ступать как можно осторожнее.

— И не говори! — ответил гном.

Наконец они заняли свои места и выжидающе посмотрели на эгоцетту. Сумеречные гномы снова принялись неутомимо кружить над принцессой, упорно игнорируя гнома. Крошечные черви ползали по ногам Дилии и тонко жужжали.

— Какая мерзость, — сказала Дилия. — И надеюсь, это быстро закончится.

— Вы готовы к опросу? — спросила эгоцетта.

— Да уж! — упрямо сказала Дилия.

— Умница, — ободряюще прошептал ей гном. — Не создавай трудностей, ответь на вопрос — и мы мигом отсюда выберемся.

Бирюзово светящиеся черви в ложбинах словно по команде завели заметно более громкое жужжание, а эгоцетта звучно прочистила горло и официально-торжественным тоном регистратора спросила: — Как называется маниакальная привычка снова и снова выходить за дверь и проверять, не пришёл ли кто-нибудь в гости, — хотя совершенно точно никто не появится?

— Что? — ошеломлённо спросил Опал. — Как это понимать? Это и был вопрос? — Это павлинье слово, — прошептала ему Дилия. — Я его знаю. Это просто.

— Ах вот как? — прошептал в ответ гном. — Ну, камень с души! Фух! Я бы ни за что не смог на это ответить. Тогда говори!

Дилия подняла голову, открыла рот, чтобы ответить, — и тут же снова закрыла его.

— Что такое? — прошипел гном. — Скажи ответ — и мы уйдём.

— Не могу.

— Не можешь? Почему?

— Я его забыла.

— Что?

— Павлинье слово. Я сама его нашла. Сегодня утром. Ещё несколько секунд назад я его знала.

— И что? Теперь уже нет?

— Нет. Не могу вспомнить. От волнения. Оно исчезло. Будто стёрто.

— Да брось!

— Нет. Оно исчезло.

Опал отмахнулся. — Никуда оно не исчезло! У тебя просто затмение. Не волнуйся! Успокойся! Тогда оно вернётся.

— Я пытаюсь. Но…

— Но…?

— От этого я волнуюсь ещё сильнее! — Дилия положила руку на грудь. — Сердце колотится как сумасшедшее.

— Тогда отвлекись! — посоветовал гном. — Не думай больше об этом!

— У меня это не работает.

— Не работает? А что тогда?

— Подсказывать запрещено! — строго предупредила эгоцетта. — Это может повлечь дисквалификацию. А вместе с ней — приостановку испытания.

— Я не подсказываю! — запротестовал гном. — Я и сам не знаю, что тут можно было бы подсказать! Я никогда не слышал такого вопроса, не говоря уж об ответе на него. Я лишь советуюсь со своей доверительницей.

— Вопрос поступил непосредственно от Таламуса, — холодно сказала эгоцетта. — Вы желаете оспорить вопрос Таламуса?

— Что? Нет! Нет, нет! — проворно воскликнул гном. — Мы здесь ничего не оспариваем! Вопрос превосходный! Великолепный вопрос Таламуса! Нам просто нужно немного времени. Да? Волнение!

Эгоцетта молча нажимала что-то на своей панели. Хавариус снова повернулся к Дилии. — Ты слышала? — прошипел он. — Вопрос поступил от Таламуса. Значит, от тебя! Ты должна знать ответ!

— Я и знаю! Ещё как знаю! — заверила Дилия. — Просто он больше не приходит мне в голову!

— Как можно не знать того, что ты сама придумала?

Дилия отчаянно посмотрела на гнома. — С тобой такого никогда не бывало?

— О чём ты?

— Ну, например: ты знаешь знаменитого артиста, скажем, певца. Ты знаешь весь его репертуар, уже бессчётное число раз видел его на сцене. Да?

— Да, — сказал гном. — И?

— Ты можешь насвистеть все его песни, тысячу раз думал или произносил его имя. И вдруг тебя ни с того ни с сего просят назвать его! — Дилия замахала руками в воздухе, нечаянно разогнав нескольких парящих Сумеречных гномов. — Сейчас! Здесь! Немедленно! Ты видишь его лицо. Ты буквально чувствуешь имя на языке!

— Да-а…? — сказал гном. — И?

— А оно не приходит тебе в голову! — воскликнула Дилия. — Хоть убейся! Понимаешь? Вот в чём беда.

— Тогда напрягись сильнее!

— Ах, вот как теперь? Сначала: «Отвлекись!» Теперь: «Напрягись сильнее!» Очень полезно, спасибо! Да отстань ты от меня! — Она с отвращением посмотрела на червей, копошившихся между её ступнями и ползавших по ним. Их стало ещё больше?

— Помнишь свежую мысль, которая угодила в мыслительную петлю? — спросил Опал. — Здесь мы имеем дело с чем-то похожим: ты попала в когнитивный порочный круг. Негативный мыслительный шаблон. Такое случается постоянно. Тебе нужно всего лишь вспомнить правильный ответ на собственный вопрос. Тебе нужно соскочить с колеи. Вот и всё.

— И как мне это сделать?

— Может, соорудишь себе мнемонический мостик.

— Что?

— Когда ты запомнила это слово? При каких обстоятельствах?

— За завтраком. Как и все павлиньи слова.

— Хорошо. Что ты при этом делала?

— Не подсказывать! — вновь предупредила эгоцетта.

— Думай! — прошипел гном.

Ну да, что она при этом делала? Что делают за завтраком? Завтракают, конечно. Едят. Но принцесса, как известно, из-за своей болезни не была большой охотницей до еды: болезнь часто заставляла её пукенить обратно почти всё съеденное, причём в Культус. Пукенить? Что это ей напоминало? Покен! Точно! Эти два слога входили в павлинье слово. По и кен — дадаммдадампокен или что-то в этом роде.

— Что-то с «покен», — сказала Дилия. — В этом я почти уверена.

— Ах вот как? — сказал гном. — С «покен»? Хорошо! Тогда продолжай! Ты должна думать! — настаивал он.

— Да уж! — воскликнула Дилия. — Я как раз думала! А теперь опять сбилась!

— Продолжающийся отказ от ответа с попыткой подсказки! — внезапно громко объявила эгоцетта. — Приступить к процессу аннулирования!

— Что? — спросила Дилия.

— Процесс аннулирования? — повторил Опал. — Это ещё что такое? И я вовсе не подсказывал!

— Аннулировать, — машинально ответила Дилия. — Удалять, устранять, утилизировать, вычёркивать, выбрасывать, стирать, ликвидировать, искоренять, уничтожать…

— Да-да, хорошо! — воскликнул гном. — Я знаю, что значит «аннулировать». Я спрашиваю: что здесь будут аннулировать? Наше заявление? Наше разрешение на проход?

— Нет, — ответила эгоцетта. — Вас самих.

— Что это значит? — озадаченно спросил Опал. — Нас будут аннулировать? Это шутка? Это таламусский юмор?

— Нет, это лишь обычная процедура при продолжающемся отказе от ответа с попыткой подсказки, — дружелюбно ответила эгоцетта. — Пожалуйста, не принимайте это на свой счёт! Вы разве никогда не участвовали в таламусском опросе?

Гном замялся. — Участвовал! — неуверенно ответил он. — Да, э-э… бессчётное число раз! Но ни разу — в опросе с… с…

— Продолжающимся отказом от ответа, — договорила за него эгоцетта.

— Да, именно! То есть — нет! Это же не отказ! Это всего лишь… всего лишь временный сбой. Осечка. Верно? — Хавариус беспомощно посмотрел на принцессу. От его уверенности теперь, похоже, осталось не так уж много.

Прежде чем Дилия успела согласиться, она заметила, как под нею нарастает оживление. Таламиты взбудораженно копошились, а их жужжание становилось всё громче и теперь уже напоминало гул пчелиного улья.

Теперь черви мигали во всё более быстром ритме, погружая принцессу и гнома в пульсирующий свет. Неужели всё это было связано со странными манипуляциями эгоцетты за её мозговым столом? Она управляла таламитами в бассейнах? И Дилии это только казалось или под нею действительно становилось всё теплее?

Внезапно всё дёрнулось, и ей почудилось, будто землю вытащили у неё из-под ног. Однако она лишь слегка пошатнулась, а затем мгновенно немного просела. Всего на ладонь, быть может, но вполне ощутимо. Кишащие светящиеся черви теперь доходили ей до икр.

— Что это было? — воскликнула она. — Ты тоже почувствовал? — спросил гном. Он посмотрел на себя. — Эй! Я просел.

— Я тоже.

Эгоцетта сыграла на своём мозговом фортепиано несколько неслышных тактов. — Вторая стадия аннулирования, — объявила она.

Таламиты в ложбинах словно по команде зажужжали и загудели ещё громче. Дилия теперь явственно чувствовала, как тепло поднимается по её ногам.

— Меня затягивает! — крикнула она Опалу. — В мою ложбину.

— Я тоже погружаюсь! — откликнулся гном. — Что здесь происходит?

— Рекомендую спокойно принять процесс аннулирования, — дружелюбно пропела эгоцетта, — а если возможно, даже получить от него удовольствие. Вообще-то это приятный и расслабляющий процесс, почти как горячая ванна. Неприятным он становится, лишь когда вы сопротивляетесь.

— Неприятным? — громко воскликнул гном. — Я сейчас стану неприятным. Немедленно прекратите это. — Опал изо всех сил пытался вырваться из ложбины. Дилия не могла отделаться от мысли, что он похож на большую обезьяну, тщетно пытающуюся выбраться из зыбучего песка. Сама она просто стояла неподвижно, но тоже погружалась — только не так быстро, как гном, который своим дёрганьем и топаньем лишь всё ускорял.

— К сожалению, это совершенно невозможно, — теперь вновь ледяным тоном сказала эгоцетта. — Это административная процедура. Таламусские административные процедуры необратимы.

— Как там было насчёт оспаривания? — спросил Опал. — Я хочу оспорить формулировку вопроса. Немедленно.

— Теперь уже поздно. Вам следовало подать заявление об оспаривании. Я ясно вам на это указала, и тогда никаких проблем бы не возникло. Но при уже идущем аннулировании это невозможно.

— Почему же? — спросил Опал. — Почему же? — резко повторила Дилия его вопрос. — Ты этого не знаешь? Ты проделывал такое здесь уже тысячу раз — и не знаком с правилами?

— Э-э… — только и произнёс гном.

— Э-э!? — передразнила его Дилия. — Э-э? Это всё, что тебе приходит в голову? В такой ситуации? — Она обратилась к эгоцетте: — А вы… не будете ли вы так любезны немедленно прекратить эту чепуху с аннулированием? Вы же прекрасно видите, что всё это лишь недоразумение. И что мой… — Дилия на миг задумалась. Мой — да кто? Кем же ей теперь был Опал? «Мой гном» она сказать, разумеется, не могла. «Мой друг»? Только не это! «Мой враг»? Это было уже ближе к истине, но здесь никак не годилось. «Мой кошмар»? «Моя судьба»? — Мой товарищ по судьбе, — наконец продолжила она, — …вообще не знал этой процедуры. Поэтому мы хотели бы снова уйти, да? И больше не будем вас беспокоить. Простите, пожалуйста, за доставленные хлопоты, и э-э… так не будете ли вы так любезны? — Дилия улыбнулась настолько любезно, насколько позволяла её ситуация.

— Третья ступень аннулирования, — почти радостно ответила эгоцетта. Она трижды постучала указательным пальцем по столу.

— Моя доверительница юридически верно всё изложила! — громко воскликнул Опал. — Это процессуальная ошибка. Судебное заблуждение! Мы не знакомы с условиями процедуры. Поэтому процесс аннулирования должен быть немедленно остановлен!

Эгоцетта задумалась. — Это прецедентный случай, — наконец сказала она. — В такой форме у нас ещё не бывало. Вопрос принципа. Это далеко превосходит пределы моей компетенции. Решать должен Таламус.

— Ну вот! — с облегчением воскликнул гном. — Значит, мы договорились. Просто уйдём, Таламус спокойно решит это дело, а тем временем…

— Нет, нет, нет! — Эгоцетта покачала головой. — Так это не делается! Процесс уже идёт. Я не могу просто его прервать. Это было бы превышением полномочий и привело бы к моему собственному аннулированию. — Она посмотрела на гнома с надеждой на понимание. — Вы это понимаете? Мы все лишь составные части великого когнитивного плана, которому обязаны следовать. Строго по предписанию. Иначе внутренний порядок Таламуса рухнет. Мы доведём аннулирование до конца, а затем передадим Таламусу вопрос принципа для принятия решения. Таков порядок.

Гном сжал кулаки и закатил глаза так, что в них почти остались одни белки. — Когда будет слишком поздно? — прохрипел он. — Да уже поздно! Вот она, ваш Таламус. — Дрожащим указательным пальцем он показал на Дилию.

— Простите? — спросила эгоцетта.

— Принцесса Дилия! Ваша высшая инстанция! Вот она! Во плоти! Спросите её! Она знает ответы на все вопросы.

Эгоцетта подняла брови. — Но она ведь не знает ответа даже на этот единственный вопрос, — холодно заметила она. — Как же она может быть Таламусом?

На это Опалу больше нечего было сказать. Он несколько раз отчаянно попытался, брыкаясь, вырваться из таламитских червей, но только ещё глубже втянулся в воронку. — Вы сейчас сами себя уничтожаете, идиоты! — сорвавшимся голосом крикнул он. — Это Дилия! Ди-ли-я! Владелица вашего мозга! Если вы аннулируете её, то аннулируете самих себя. Неужели ты не понимаешь этого, ты, закоснелая бюрократическая курица?

— Я прекрасно понимаю, что аннулированию сопутствуют чувство беспомощности, мысли о собственном уничтожении и некоторое упадочное настроение. Но это не повод оскорблять. Здесь всех зовут Дилия. Меня зовут Дилия. Здесь все — принцесса Дилия. Мы — это она, а она — это мы.

— Последний бастион разума! — прохрипел кошмар. — Не смешите меня! Скорее уж первый форпост безумия! Если вы аннулируете собственный рассудок, то погрузитесь в безумие. И тогда будет слишком поздно.

Он снова дико брыкался, а Дилия неподвижно смотрела на него. Над ней Сумеречные гномы исполняли нелепый воздушный балет, а вдали гремел ритм её собственного сердца. Никогда ещё принцесса не оказывалась в более абсурдной ситуации.

— Дилия! — простонал гном. — Мы оказались в центре безнадёжной мыслительной петли! В мозговом бюрократическом порочном круге, хуже всякой навязчивой идеи — почти психозе! И ведь мы даже не рядом с Амигдалой. Мы должны сами отсюда выбраться, вытащить себя за собственные уши из болота, понимаешь? Ты должна сейчас вспомнить! Покен! Покен! Да — а дальше как? Да вспомни же наконец своё проклятое павлинье слово! Иначе мы оба здесь погибнем!

— Я всё время пытаюсь! Ты-то что думаешь? И если здесь кто-то погибнет, то уж точно только я! — огрызнулась Дилия. — Ты ведь вообще не можешь умереть.

— Но меня могут забыть так же, как тебя! А это ещё хуже смерти. Это как быть погребённым заживо! Становишься ходячим трупом, забытым помыслом: не совсем исчез, но и толком уже не существуешь. — Гном содрогнулся. — Изгнан в призрачное царство мышления на неопределённый срок — может быть, навсегда. И этого мне не бояться? Ты что, думаешь, меня ничто не страшит? Нас выбросят в сточные каналы твоего мозга, и мне придётся вечно дрейфовать по ним — возможно, рядом с тобой. Тогда я и впрямь почти предпочёл бы умереть.

— Спасибо за комплимент! — язвительно сказала Дилия. — Но и я едва ли могу представить себе худшую судьбу, чем вечно блуждать именно с тобой по ходам собственного мозга. Разве ты не говорил, что это будет примерно то же самое, что сойти с ума? Только ещё хуже: сойти с ума вместе с тобой.

— Может, перестанешь трепаться? — нетерпеливо спросил гном. — И сосредоточишься на своей проклятой проблеме?

— Вот! Опять! — воскликнула Дилия. — Я как раз пыталась отвлечься! И павлинье слово уже почти вспомнила. — Дилия простонала. — У-у! Оно вертелось у меня на языке! Идиот! Ты опять завёл меня в мыслительную петлю! Своей болтовнёй «ты должна сосредоточиться»! Ты должна думать! Ты должна то! Ты должна это! — Она бросила на него пламенный взгляд. — Тебе бы, может, стоило заткнуться.

— Простите! — сказал гном. — Я ведь не мог этого знать… я не подумал…

— В этом-то и твоя проблема! — взвизгнула Дилия. — Ты не думаешь! Ты никогда не думаешь! Поэтому мы и оказались в этой ситуации.

Эгоцетта прочистила горло. — Это, безусловно, самое недостойное аннулирование, при котором мне когда-либо доводилось присутствовать, — холодно сказала она. — Неужели вы не можете просто принять свою судьбу и с достоинством исчезнуть, как всякая другая бесполезная мысль, как и непригодные идеи?

— Вот именно! — воскликнул гном. — Мы не бесполезные мысли! Мы не непригодные идеи. Мы, э-э… э-э… нечто другое.

— Все мы порой хотим быть чем-то другим, — ответила эгоцетта. — Это совершенно понятное стремление к индивидуализму. Но в Таламусе мы все одинаковы, и следует постичь красоту этой мысли.

— Это хорошо! — прошептала Дилия. — Она начинает философствовать. Ты заставил её задуматься, теперь отвлекай дальше! Это даст мне больше времени.

— Ах так? — воскликнул гном и снова повернулся к эгоцетте. — И чем же вы занимаетесь, когда на вас находит редкое желание самореализации? Как мне представить себе эгоцетту-индивидуалистку? Как в Таламусе выпускают пар? Должен же быть какой-нибудь клапан?

— О, — сказала эгоцетта. — Разумеется. Раз в год мы устраиваем общительный карнавал. В Большом ходе. Там мы все наряжаемся — в свои самые дикие фантазии. Мне этого вполне достаточно, во всяком случае для моих индивидуалистических потребностей. А потом снова целый год покоя.

— Ага! — сказал гном. — Значит, вы всё же признаёте, что выход за пределы нормы может быть осчастливливающим переживанием. Которое вам — редко, но регулярно — всё-таки необходимо.

— Разумеется. Но только в меру.

— И почему бы вам не сделать это сейчас — в меру? И не прервать спонтанно это аннулирование? Было бы просто чем-то другим. Что тут было бы такого неумеренного?

Эгоцетта рассмеялась. — Ничего. Но тогда это было бы совсем без костюма! В действительности. И не на карнавале. Невозможно! Это не забава, это анархия. Это не индивидуализм, это эгоцентризм. А мы ведь хотим твёрдо стоять обеими ногами на почве мозга. Иначе все тут только и будут флиммить, как в улье.

— Флиммить? — удивлённо спросил гном. — Откуда вы знаете это слово? Его изобрела принцесса Дилия.

— Я принцесса Дилия, — сказала эгоцетта. — Мы все здесь…

— Хорошо, хорошо! — раздражённо воскликнул гном. — Мне надо срочно отсюда выбираться, иначе я и правда скоро сойду с ума. Дилия! — Он снова посмотрел на принцессу. — Не могла бы ты теперь, пожалуйста, вспомнить это проклятое павлинье слово? Да? Я больше не могу. Она мне уже поперёк горла!

— Не надо меня об этом спрашивать! — раздражённо ответила Дилия. — Ты опять меня вытащил! То есть опять втянул. Я почти выбралась! Почти вытеснила из памяти, что должна что-то вспомнить. А теперь снова знаю. Великолепно! Большое спасибо!

На одно кратчайшее мгновение Опал показался Дилии готовым взорваться на тысячу крошечных осколков. Но затем он, похоже, рывком снова овладел собой. Храбро повернулся к эгоцетте. — Ещё один последний вопрос! — воскликнул он. — А потом я позволю аннулировать себя с достоинством — обещаю! Без всяких дальнейших возражений.

Эгоцетта неохотно кивнула. — Очень на это надеюсь, — сказала она. — Я ведь могу и ускорить процесс.

— Спасибо! Итак: один-единственный карнавал в году? — спросил Опал. — Вот ваше представление о полноценном существовании? Неужели это всё, о чём мечтает состоявшаяся эгоцетта на вашей должности?

— Ну да, — сказала эгоцетта. Она, казалось, немного замялась. — Я не знаю…

— Я ведь говорю не о безудержных индивидуалистических эксцессах, — продолжил гном, — которые ведут к неконтролируемому эгоизму. Нет! Мы не в Амигдале.

Эгоцетта слегка вздрогнула при упоминании этого слова, но гном быстро продолжил: — Я говорю всего лишь об однократном, спонтанном и дерзком нарушении правил. Решитесь! Просто чтобы разок почувствовать, каково это на самом деле! Это должно быть диким, экзотическим и прекраснейшим переживанием. Потом вы сможете — вы должны! — вернуться к нормальности, это совершенно ясно. Но зато будете знать, каково это! И сможете вечно об этом мечтать. Тогда это станет настоящей вечной грёзой наяву, бесконечной игрой мыслей, к которой вы сможете вернуться в любой миг, — а не просто мимолётной фантазией. А это огромная разница. Я знаю, о чём говорю: я из индустрии сновидений.

Выражение лица эгоцетты и впрямь стало мечтательным, как с удивлением заметила Дилия. Речь гнома явно так её заворожила, что взгляд её теперь устремился вдаль, а на маленьких губах заиграла лёгкая улыбка.

— О-ля-ля… — сказала эгоцетта. — Вы имеете в виду настоящее нарушение правил? — Она кокетливо хихикнула. — Быть может, даже прямое нарушение таламитских законов? Подрыв мозговых бюрократических предписаний? Один… — теперь она почти задыхалась — …мятежный акт?

— Именно… — сказал гном, придав голосу тот соблазнительно-воркующий оттенок, который уже не раз приводил Дилию в замешательство. — Я говорю о мятеже. О сопротивлении. О выходе за пределы нормы. Для этого есть и другие слова: свобода. Самореализация… э-э… э-э…

— Независимость! — подхватила Дилия, перебирая синонимы. — Автономия. Эмансипация. Суверенитет. Э-э… самостоятельность. Личная ответственность. Самоопределение. Нестеснённость. Неограниченность. Автаркия. Самосознание.

— Да…! — прошептал гном. — Всё это…

— Самоопределение… — восхищённо выдохнула эгоцетта. — Независимость… — Тут она выпрямилась, и взгляд её вдруг снова стал кристально ясным. — Понимаю! — сказала она. — Я всё прекрасно понимаю! Это был интересный разговор. Всегда полезно отвлечься от привычных мыслей. В этом есть нечто катарсическое. Я уже чувствую себя очищенной. — Она глубоко вздохнула. — Нет сомнений: вы наверняка связаны с сетями навязчивых идей. Иначе вам бы никогда не пришли в голову подобные антиталамусные мысли, угрожающие нашей системе, сотрясающие Таламус в его неврологических основаниях и требующие строжайшего аннулирования. Вот это я могу обеспечить. Для того я здесь и нахожусь!

Её голос дрожал от дисциплины. Она враждебно посмотрела на гнома и снова решительно ударила по клавишам. — Процесс аннулирования, четвёртая стадия: окончательное стирание! — торжественно провозгласила она.

Жужжание и гудение во впадинах ещё усилились, а кишащие таламитские черви вспыхнули ярче, чем когда-либо. Сумеречные гномы над принцессой засуетились и, шепча, стали выписывать вокруг её головы всё более стремительные круги. Снова произошёл рывок, и Дилия ещё немного съехала в землю. Теперь она увязла по пояс в чём-то, похожем на горячую живую грязевую ванну.

— Всё это ничего не дало! — крикнул ей гном, взывая о помощи. — У тебя есть какие-нибудь результаты?

— Это что-то на «и», — тяжело дыша, сказала Дилия. — Идаммдадапокен или что-то вроде того. Во всяком случае, мне так кажется.

— Тебе кажется? И это всё?

— Пока да. — Её ответ прозвучал беспомощно и виновато. Гном и вправду испробовал всё возможное, а ей не приходило на ум то единственное слово, которое могло бы её спасти. Всего одно слово! Одно! Для неё, слывшей мастерицей слова, это было особенно унизительно. Дилия вновь принялась терзать свой мозг, хотя прекрасно знала, что это неверный путь.

«Идаммдадапокен, — в отчаянии думала она. — Идаммдадапокен… Идаммдадапокен… чёрт возьми!»

Один Сумеречный гном рухнул прямо возле её правой икры в раскалённых червей и исчез с ужасным шипением. Он просто упал камнем. Принцесса тотчас перестала ломать голову над павлиньим словом. Вот! Второй Сумеречный гном рухнул вниз и с шипением исчез. Третий. И четвёртый.

— Что там происходит? — в ужасе крикнула Дилия. — Опал!

Гном, который как раз снова заметно погрузился, посмотрел в её сторону и увидел, как вниз бросился пятый гном. А затем шестой. Да, они и впрямь словно делали именно это: с самоубийственным намерением кидались головой вперёд в раскалённую, жужжащую массу.

— Прекратите! — отчаянно крикнула Дилия. — Что они делают?!

Сама она чудесным образом больше не погружалась. Её процесс аннулирования, казалось, внезапно прекратился, тогда как процесс гнома неудержимо продолжался.

— Что здесь творится? — беспомощно крикнула она, пока всё новые духи-призраки бросались в таламитов, словно мотыльки на свет. — Зачем они это делают?

— Они жертвуют собой, — ответил гном.

— Жертвуют собой? — крикнула Дилия. — Ради чего? Что бы они там ни делали, пусть немедленно прекратят!

— Они жертвуют собой ради тебя. Это твои мысли. Или по крайней мере хотят ими когда-нибудь стать. Они твои друзья! Поэтому и жертвуют собой ради тебя. Разве не это друзья делают друг для друга? Жертвуют собой? — Гном с трудом хватал воздух ртом. — Тебе виднее. Я понятия не имею. У меня нет друзей.

Эгоцетта многозначительно прочистила горло. — Не могли бы вы, пожалуйста, сообщить своим летающим спутникам, чтобы они перестали кормить таламитов? — вступила она в разговор. — Этим они мешают текущему аннулированию. И это бессмысленно. Они, конечно, ненадолго прерывают процесс, поскольку таламиты сосредотачиваются на их стирании. Но, когда все они принесут себя в жертву, аннулирование будет незамедлительно продолжено. Таким образом, они лишь немного задерживают работу, вот и всё.

Дилия не ответила. Она даже толком не слушала: происходящее настолько захватило её, что она застыла в шоке.

Вокруг неё один Сумеречный гном за другим бросался в раскалённую массу червей, чтобы с шипением испариться там. Прямо у неё на глазах Хавариус Опал погружался всё быстрее, и она не могла ничего поделать ни с тем, ни с другим — только беспомощно смотреть.

Гном уже увяз по грудь. — Послушай, принцесса! — крикнул он; в голосе его звучал фатализм. Он как мог широко раскинул руки по поверхности светящихся червей, чтобы хоть немного замедлить погружение. — Ничего не выйдет! — прохрипел он. — Об эту непробиваемую таламитку я только зубы сломаю. А твоё проклятое павлинье слово тебе в этой жизни уже не вспомнится. Посмотрим правде в глаза! Всё кончено! Мы… покойники. Аннулированы и… забыты.

Говорить ему становилось всё труднее: массы таламитов давили ему на грудную клетку. Дилия вспомнила, как совсем недавно гном, ухмыляясь, сидел у неё на груди и не давал ей говорить. Но никакого злорадства она сейчас не испытывала. Совсем никакого.

— Сейчас мы… навеки соскользнём в оркус твоего мозга… — простонал Опал. — А потом… finita la musica, Principessa! Нас… больше не будет. Наши часы… истекли. Пора… прощаться. И потому я хочу тебе… кое-что сказать. Кое-что… очень важное.

Дилия хотела что-то ответить, но ей и этого не пришло в голову. Совсем рядом с ней Сумеречный гном исчез с раздирающим сердце шипением.

— Я не особенно горжусь тем, что сделал и чего достиг за время своего существования и карьеры кошмара. — Он несколько раз сглотнул. — Но эти мои глаза видели кое-что… то, что выпадает на долю немногих. — Он тяжело втянул воздух. — Не…вероятные прозрения в… невидимую для большинства вселенную духа! В… галактики мысли. В… дикие миры сновидений. И я за это благодарен! И рад, что поделился… частью этого с тобой. Немногим… поделился.

— Что с тобой? — спросила Дилия. Покорный тон в голосе гнома пугал её. Она старалась держаться как можно хладнокровнее, но при данных обстоятельствах это было и впрямь нелегко. — Ты же не собираешься становиться сентиментальным? — крикнула она. — И терять надежду? Ну же! Надежда…

— Умирает последней… да-да! — простонал Опал. — Я тоже знаю несколько календарных изречений. Не надо мне сейчас… этого! То есть: отстань от меня… если уж говорить в твоей манере. — Он невесело рассмеялся. — Но ведь и она… всё-таки должна умереть! Даже проклятая надежда! И этот миг… теперь как раз настал… Не будем себя обманывать. Мы уже ничего не можем поделать! Но позволь мне хотя бы сказать тебе ещё кое-что… кое-что очень, очень важное!

— Именно сейчас? Что ты хочешь сказать?

— Я… дело в том… ну, я… — Он запнулся.

— Да?

— Я вовсе не… — Он снова запнулся.

— Да? — спросила Дилия. — Что? Чем ты не являешься?

— Я… я… я не тот, за кого ты меня принимаешь. И я… я…

— Что, прости? — О чём это бредил кошмар? Дилия понятия не имела, к чему он клонит. В череде непрестанно накатывающих событий у неё ещё не нашлось ни единой мысли о том, кто же или что в действительности этот гном. Кошмар ведь, верно?

Она была так взволнована, что почти совершенно вытеснила из сознания всё вокруг. Это она умела. Лучше всех! Всё было так трогательно! Хавариуса как раз пожирал её собственный мозг, возможно, он исчезал навсегда! А ему сейчас было больше нечем заняться, кроме как сообщать ей что-то? Да что могло быть настолько важным? Что?

— Я… я не сказал тебе правду… — прохрипел гном: раскалённые черви уже доходили ему до нижней губы. — Я… солгал! Я ведь на самом деле… на самом деле я вовсе не…

— Икцуарпокен! — вдруг выкрикнула Дилия. Она кричала, нет, прямо-таки орала это. — Икцуарпокен! Икцуарпокен! — завизжала она на самых высоких нотах. — Маниакальная привычка снова и снова выходить к двери, чтобы проверить, не пришёл ли кто в гости, хотя никто наверняка и не покажется, — вот что называется Икцуарпокен!

Она ещё раз глубоко вдохнула и изо всех сил продолжила кричать: — Икцуарпокен! Икцуарпокен! Да-а-а! Этот термин происходит из речи абсолютно нечувствительных к холоду жителей Морозных Утёсов на полуострове Вюрм! Которые тоже называются икцуарпокенами и в принципе никогда не принимают гостей! Потому что в их ледяных пещерах невыносимо холодно! Да! И всё же они тоскуют по обществу и потому довольно часто икцуарпокенят — если не сказать: непрестанно.

Тут она вдруг осеклась и застыла, словно механическая кукла, у которой кончился завод. И теперь Дилия поняла: таинственная речь гнома так её отвлекла, что она бессознательно выскользнула из петли своих мыслей и потому сумела вспомнить отчаянно разыскиваемое павлинье слово.

Тяжело дыша, словно только что вернулась после ныряния, она огляделась. Гном и эгоцетта глазели на неё как на привидение. Несколько секунд слышались лишь далёкий грохот сердцебиения и суетливое жужжание таламитов, которых даже истерическая речь Дилии не могла отвлечь от их усердных занятий.

Оставшиеся Сумеречные гномы — а их всё ещё было много — неподвижно висели в воздухе. Словно рой колибри, зависших на месте и ожидающих команды к действию.

Первой оправилась от изумления эгоцетта. Она виртуозно ударила по клавишам, взяла ряд аккордов, а затем властно вскинула обе руки. — Процесс аннулирования завершён! — торжественно объявила она. — Слово-ответ было правильным. Испытание… пройдено!

— Испытание пройдено! — хором, словно единым горлом, воскликнули все эгоцетты в зале. — Испытание пройдено!

Тысячекратно продублированный собственный голос Дилии пробрал её странной дрожью, от которой она задрожала до мозга костей. Суетливое гудение таламитов мгновенно оборвалось. Дилия и гном перестали погружаться, а Сумеречные гномы дружно, щебеча, взмыли вверх.

— Испытание пройдено! — ещё раз, словно в подтверждение, воскликнули эгоцетты, после чего вернулись к своим прежним занятиям — деловитому нажиманию невидимых клавиш.

Хавариус Опал энергичными движениями высвободился из застывших таламитов, сопя, выполз из своей впадины и протянул Дилии руку, чтобы помочь выбраться и ей. — Это было буквально в самую последнюю секунду, принцесса! — ошеломлённо прохрипел он. — Ещё на ладонь — и меня бы аннулировали.

— Ты и вправду ловко это устроил, — похвалила Дилия, которая тоже всё ещё тяжело дышала. — Так искусно меня отвлёк! Это было блестяще! Иначе я бы никогда не нашла это слово.

— Отвлёк? — спросил Опал. — Искусно? Нет, это не было уловкой. Я только хотел тебе сообщить, что… — Тут он внезапно умолк.

— Ты и правда хотел мне что-то сообщить? — спросила принцесса.

Опал резко выпустил её руку. — Э-э, нет… вовсе нет! Это был… ловкий отвлекающий манёвр, точно! Чтобы вернуть тебя на курс. — Он размялся и сделал несколько шагов. — А-а… Как же хорошо снова свободно двигаться… — воскликнул он.

— Погоди-ка, — уточнила Дилия. — Значит, ты всё-таки хотел мне что-то…

— Не покинете ли вы теперь Таламус? — строго перебила эгоцетта.

Опал и Дилия повернулись к ней.

— Теперь у вас свободный проход через Таламус и неограниченное разрешение на путешествие от Stria terminalis через Nucleus accumbens до Амигдалы, — официальным тоном сообщила она. — Для этого вам сперва нужно свернуть налево, в главный проход, а на круговой развязке Таламуса взять направление на Амигдалу. По скоплению ирреальных геомов вы поймёте, куда идти. Затем — через Stria terminalis, мимо Nucleus accumbens. Там вы пройдёте центр юмора, так что будьте осторожны! Там часто шатается сброд, причём самого худшего сорта. А затем всё прямо до Sulcus centralis, самой большой из всех мозговых складок, которая образует последнюю границу перед Амигдалой. Её также называют Большой Фиссурой.

Она ненадолго задумалась. — Там, э-э… переправьтесь! — продолжила она. — В Амигдалу. Не советую пересекать эту долину пешком: там кишмя кишит отбросами мозгового общества, много, э-э, подсознательного сброда. Ради собственной безопасности берегитесь всепожирателей, особенно в районе Nucleus. Мы не несём ни ответственности, ни обязательств, в том числе за утраченные конечности или утраченный юмор. — Потом она улыбнулась. — Желаю приятного путешествия! И, пожалуйста, не принимайте предшествовавшие события на свой счёт! Мы все лишь служим Таламусу.

Затем эгоцетта вновь обратилась к своей невидимой клавиатуре и так всецело проигнорировала обоих, словно их здесь уже не было.

— Давай поскорее уберёмся отсюда! — нервно сказал гном. — Пока какая-нибудь из многочисленных граней твоей личности не передумала. Прочь отсюда!

Опал крепко схватил Дилию за руку и поспешил вместе с ней к выходу; вслед за ними по пятам летел оставшийся рой Сумеречных гномов.

Некоторое время принцесса и кошмар молча шли друг за другом. Их путь от Таламуса пролегал по гнетуще тесным и необжитым мозговым извилинам. Каждый был погружён в собственные мысли, а Сумеречные гномы по-прежнему преданно и упорно следовали за Дилией, беспрестанно щебеча. Рой уменьшился по меньшей мере на дюжину Сумеречных гномов. Зато оставшиеся производили впечатление, будто они не только прибавили в объёме, но и стали плотнее, а значит, заметнее.

Теперь они уже не столько напоминали прозрачных маленьких духов, сколько стеклянных птиц без крыльев, ибо и голоса их стали громче.

В ответ на её вопрос гном сказал: — Да, я тоже это заметил. Они растут. Думаю, для них это вполне естественное развитие. На пути через мозг они проходят процесс, соответствующий взрослению. Особенно от положительного опыта, но и от неприятных переживаний они могут увеличиваться в объёме. — Гном посмотрел вверх на Сумеречных гномов, которые по-прежнему избегали его общества. — Уже после сокровищницы с гигантским пауком они показались мне — как бы это сказать? — более зрелыми. Ведь это мысли, которые созревают. И судьба их товарищей, пожертвовавших собой ради тебя в Таламусе, тоже должна была произвести на них сильное впечатление. Наверняка им было тяжело, но от этого они заметно выросли. И окрепли.

Дилия заметила и ещё кое-что. Уже по дороге к Таламусу ей попадались летучие, слабо светящиеся прозрачные предметы, которые часто целыми роями беззвучно плыли им навстречу в мозговых ходах. У них были то совсем простые, то довольно сложные геометрические формы — кубы, шары, пирамиды, трапецоэдры, — либо причудливые их смеси, для которых, вероятно, существовали названия, но Дилия их не знала. Чем дальше они удалялись от Таламуса, тем реже встречались эти на вид безобидные парящие тела, и именно это заинтересовало принцессу. Но и этому Хавариус нашёл объяснение.

— Ах, это всего лишь геомы, — сказал он. — По сути, летучий свет. Иногда очень полезен.

— Геомы… — Дилия запомнила красивое название. — Вполне подходяще. И что они, э-э, делают?

— Ну, главным образом светятся. Среди кошмаров их за форму иногда презрительно называют головоломками. — Он ухмыльнулся. — Ты наверняка знаешь выражение «ломать голову». Это осколки мыслей, которые могут складываться в логические ассоциативные цепочки, то есть преимущественно ясные мысли практического свойства. Геометрия разума, так сказать. Возле Таламуса их особенно много, и из этого я заключаю, что мы шагаем в верном направлении. Их становится всё меньше.

— Они… безобидны? — осторожно спросила Дилия.

— Совершенно, — кивнул Опал. — В большом скоплении они разве что могут наскучить тебе до смерти. Единственное, что они действительно способны убить, — это воображение. Они изнурительно нормальны и смертельно скучны. — Он прикрыл ладонью рот, не зевая по-настоящему. — Геомы — это материал, из которого сделаны формулы и правила. Законы и предписания. Параграфы и преамбулы. Инструкции по применению и таблицы. Исчислимое, измеренное, взвешенное. Мы только что на собственной шкуре испытали, насколько опасными могут быть бессмысленные системы правил, но в этом чистом и изолированном виде геомы лишь декоративны. И, как ты верно сказала, совершенно безобидны. Их можно использовать как барометр.

— Ты имеешь в виду для предсказания погоды? — спросила Дилия. — Но здесь внутри вообще нет погоды.

— Я имею в виду для прогноза общей ментальной метеообстановки мозга. Церебральная метеорология, если угодно. Если внимательно наблюдать за геомами и правильно читать их, как птичьи стаи в реальной природе, они действуют как метеорологические приборы.

Он указал на рой пёстрых геомов, проплывавших над ними, словно освещённые изнутри бумажные фонарики. — Их распространение можно сравнить с климатическими зонами: чем больше их парит вокруг, тем разумнее, рациональнее и предсказуемее обстановка. Когда их становится меньше или их сменяют другие парящие тела — что тебе скоро предстоит пережить, — весь мозговой климат становится иррациональнее и непредсказуемее. — Хавариус тяжело вздохнул. — Вообще-то при виде множества геомов следовало бы радоваться. Но никого же не интересуют облака-барашки — пока не испортится погода и по ним не начнут тосковать.

Принцесса находила тему церебральной метеорологии весьма интересной. Она уже хотела спросить, бывают ли в её мозге творческие ураганы, град идей или вызванные настроением похолодания, когда они свернули за крутой поворот, и Хавариус вдруг остановился так резко, что Дилия чуть в него не врезалась. Облако Сумеречных гномов далеко обогнало их.

— Эй! — возмутилась принцесса. — Почему ты остановился?

Проход перед ними открывался в большую мозговую пещеру, наполненную многоцветным светом. Она была вытянутой и значительно шире своей высоты, а посередине лежало пёстрое поле, от которого, очевидно, исходило освещение.

С их возвышенной точки обзора оно выглядело как… да, в самом деле как кладбище! Во всяком случае, Дилия не могла отделаться от этого впечатления, хотя там кишмя кишели предметы разных форм и цветов, светившиеся нездешним светом. Впрочем, кладбища так не выглядят. Не такие пёстрые.

— Это…? — нерешительно спросила она.

— Надгробия — да! — Гном кивнул с видом знатока. — Я уже видел нечто подобное. В другом мозгу. Но там было не так… красочно. Кажется, я знаю, что это такое.

Рой Сумеречных гномов распался. Маленькими группками они летели впереди и с любопытством исследовали необычную мозговую поляну, светившуюся в темноте, как ночная ярмарка.

Дилия и гном спустились вслед за ними по покатой мозговой тропе. И здесь отовсюду доносился шум крови в артериях, ритмичное и очень далёкое качание и глухой стук сердца — словно с дальней фабрики.

— Их тут сотни, — прикинула Дилия, когда они стали разглядывать красочные предметы вблизи. — Они и правда похожи на надгробия. Хотя цветных могильных памятников я ещё никогда не видела.

— Они светятся в темноте, — весело сказал гном. — Очень удобно, если какому-нибудь духу понадобится найти свою могилу. По-моему, они забавные.

— Целое кладбище, — изумилась Дилия, — посреди моего мозга? Мне стоит беспокоиться?

— Я знаю, что это такое! — ответил Опал и заблеял от смеха. — Хе-хе-хе! Это твой юмор.

— Что, прости?

— Да. В большинстве мозгов он выглядит иначе. Где-то больше, где-то меньше. В некоторых и вовсе отсутствует. Но в иных его действительно символизируют надгробия. Я такое уже видел. Только тогда они бывают скорее тёмно-серыми или чёрными, мрачные штуки. Они представляют так называемый чёрный юмор своих владельцев. Бывает ли белый юмор? Понятия не имею. Но пёстрые надгробия я вижу впервые. Вероятно, твой мозг хочет этим что-то выразить.

— Вот как? — недоверчиво спросила Дилия. — Что именно?

— Возможно, что твой юмор, с одной стороны, несколько макабричен, а с другой — всё-таки довольно жизнерадостен.

— Хочешь сказать, это метафора? Всё кладбище? Цветные надгробия представляют мой юмор? — Эта мысль пришлась Дилии по душе.

— Либо так, — возразил гном, — либо это очень редкая болезнь мозга. Во всяком случае, в таком виде я подобного ещё не видел. — Он серьёзно посмотрел на неё. — Огромный зелёный паук. Паутина, полная бриллиантов. Пещера со словами, сложенными штабелями. Цветные надгробия. В твоём мыслительном органе творятся странные вещи, должен сказать. Тебе бы, может, сходить к головному доктору. — Гном покрутил указательным пальцем у виска. — Может, у тебя там несколько винтиков разболталось. Ты могла бы…

— Кожа из чешуи, которая постоянно меняет цвет, — резко перебила его Дилия. — Тебе бы, может, сходить к кожному врачу.

— Я всего лишь хочу сказать… — произнёс Опал. Он упёр руки в бока и оглядел пёстрое кладбище. — Во всяком случае, нормальным это не назовёшь.

— Ненормально и то, что ты напал на больную принцессу в её спальне, а потом утащил её в её же собственный мозг. Так что не рассказывай мне о нормальности, ладно? Лучше расскажи, что ты хотел сказать мне в Таламусе такого ужасно важного.

— В Таламусе? — Гном принял выражение лица, призванное показать, что он не имеет ни малейшего понятия, о чём идёт речь.

— Ды-ю-лия! — воскликнула принцесса, передразнивая голос гнома. — Ды-ю-лия! Я должен сказать тебе нечто важное: я не тот, кем ты меня считаешь! Разве не это были твои слова перед тем, как ты пошёл ко дну? М-м?

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — сказал гном.

— Ды-ю-лия! — продолжила она своим скверным подражанием. — Я не сказал тебе правды. Да брось! Разве это не твои слова?

— Я это сказал? — озадаченно спросил гном. — Правда? Если да, то в помрачении рассудка. Или, по меньшей мере, в состоянии полной невменяемости. Я тонул в таламитских червях. Меня как раз аннулировали! В такие минуты чего только не скажешь! Во всяком случае, я ничего не помню.

— Ах, не помнишь? — едко спросила Дилия.

— Нет. — Опал покачал головой и выпятил нижнюю губу. — У меня ничего не всплывает. Знаешь, это, возможно, похоже на твою прореху в памяти у паучьей пещеры… Ты ведь потом тоже не смогла сказать мне, что там видела. Полагаю, полная амнезия. — Он ухмыльнулся.

Дилия улыбнулась в ответ и постучала себя основанием ладони по голове. — Да, точно, — сказала она. — Всё начисто вылетело.

Хавариус Опал обошёл одно из надгробий и теперь изучал его лицевую сторону.

— Что там? — спросила Дилия.

— Ещё бы… — ответил он. — Тут что-то написано!

— В самом деле?

— Да. Хо-хо. На этом зелёном камне написано: „Зачем в дали шевистеть, когда близкое лежит так хо?“

Дилия рассмеялась. — Да, я это знаю! Когда-то запомнила. Ещё ребёнком.

— Ты заучивала странные изречения?

Дилия смущённо засмеялась. — Да, видимо, заучивала! Смотри, вот на красном надгробии написано: „Когда волосы умирают, рождаются лысины“.

— Хорошее! — ухмыльнулся гном и провёл рукой по своему лысому черепу. — Это твоё?

— Я от отца её знаю. Ему она казалась смешнее, чем мне. Но он повторял её так часто, что я уже не могу её забыть.

— Вот ещё одна, — крикнул Опал. — На синем камне: „Настоящее становится интересным лишь тогда, когда в будущем преображается в прошлое“.

— Ого, да это почти философская мысль, — сказала Дилия. — Совсем не такая уж смешная, но по-своему хорошая. Понятия не имею, откуда она у меня. А как тебе вот это: „Одна мазь ещё не делает лета“.

Оба глупо хихикали над дурацким изречением, а потом продолжили фланировать по странному кладбищу, время от времени останавливаясь, читая друг другу изречения разного юмористического достоинства и смеясь даже над теми, которые вовсе не были такими уж смешными:

— Если лучшее в жизни даётся даром, то что же тогда с деньгами?

— Можно смеяться и без веселья.

— Лучше присесть и расслабиться, чем прислабиться и рассесться.

«Если лучшие идеи приходят в душе, значит, душ не мог быть изобретён в душе».

«Можно и настоящими зубами смеяться фальшиво».

«Даже из летучей мыши можно сосать кровь».

«Самый простой способ почистить ковёр — купить новый».

«Если моя жизнь — шутка, то я в ней пуант?»

— Да это даже отдалённо не смешно, — придирчиво заметил Опал. — Что такая надпись забыла на юмористическом кладбище?

— Эй! Это моё кладбище! — запротестовала Дилия. — Что здесь смешно, а что нет, решаю я.

Так они не спеша добрались до дальней трети кладбища, откуда уже снова был виден выход из мозговой пещеры в сторону Амигдалы.

Гном, глупо хихикая, обошёл могучее надгробие, испускавшее призрачный синий свет, чтобы прочесть следующий дурацкий каламбур, — и застыл как вкопанный. Его лицо превратилось в маску ужаса, но он не издал ни звука, словно вдруг судорожно задержал дыхание.

— Да ладно тебе! — крикнула Дилия. — Не может быть так уж страшно! Или там что-то особенно непристойное, что я запомнила? Ну же — что там написано?

Хавариус Опал не ответил. Он лишь стоял как окаменевший, всё с тем же выражением неприкрытого ужаса на лице.

— Да ладно тебе! — неуверенно сказала Дилия. — Ты меня пугаешь! Читай уже! Или хочешь, чтобы я сама прочла?

Гном сделал нервный жест рукой, словно хотел её остановить, но Дилия уже обежала надгробие и увидела, на что Хавариус уставился в таком ужасе.

Там, скорчившись, сидел всепожиратель. Он был ядовито-жёлтым, вдвое больше гнома, сидел на шести насекомоподобных ногах и телосложением тоже напоминал клеща.

— Не двигайся! — прошипел гном сквозь зубы. — Делай как я.

Дилия застыла.

— У него нет глаз. И ушей нет. Вероятно, он нас даже не замечает. Может, он вообще спит. Просто очень медленно уберёмся отсюда.

Дилия сочла это довольно хорошим планом. Спящих собак будить не следует, а спящего всепожирателя — и подавно.

Отныне она старалась производить как можно меньше шума. В этот миг она увидела через плечо гнома, как за одним из надгробий в нескольких метрах от них что-то зашевелилось. Надгробие было зелёным, а длинная рука, нога, щупальце — или что бы это ни было — телесного цвета; оно поднималось невыносимо медленно.

Дилия скривилась и закатила глаза, чтобы обратить внимание Хавариуса на происходящее у него за спиной. Но тот в ответ лишь тоже начал гримасничать.

— У тебя за спиной! — наконец прошипела Дилия. — Там что-то есть.

Гном очень медленно обернулся. Теперь то нечто, что возвышалось за надгробием, уже перешагнуло через него. Это был ещё один всепожиратель. Он совершенно не походил на мерзкую тварь, сидевшую рядом с ними, но Дилия инстинктивно поняла: это мог быть только такой же отвратительный паразит. Он выглядел как могучий узел увядшей плоти, из которого росли длинные гибкие щупальца; ими он передвигался и ощупью ориентировался.

А потом из-за оранжевого надгробия неподалёку появился третий паразит — желтокожий, покрытый зелёными бородавками и отдалённо похожий на рака благодаря двум клешневидным хватательным орудиям и четырём ногам в роговом панцире. За ещё более далёким светло-розовым надгробием проснулся четвёртый паразит: синеволосый, с множеством хоботов и тощими мушиными ногами. И не только он: зашевелился и тот экземпляр, что до сих пор дремал.

— Мы в беде, — прошептал Опал.

Пятый — серый, как камень, со множеством маленьких ртов. Шестой — покрытый фиолетовой чешуёй и шипами. Седьмой, похожий на белую медузу на шести ящеричьих ногах. Не позднее этого мгновения Дилия осознала, что обычная попытка бегства с самого начала обречена на провал. Чтобы вырваться из окружения всепожирателей, им пришлось бы лететь — или флиммить. Во всех направлениях путь был отрезан. Даже если бы им удалось быстрым бегом и несколькими отважными прыжками через надгробия прорвать кольцо паразитов, стая вскоре настигла бы их в мгновение ока.

Дилия со страхом отметила крепкие мышцы всепожирателей, сильные прыгательные ноги и суставы, длинные массивные щупальца, панцири, ловчие конечности, шипы и крючья. Её нетренированные ноги никак не могли тягаться с этими хищными конечностями самых разных конструкций, даже если сейчас и казались выносливыми.

— Что нам делать? — спросила Дилия.

— Откуда мне знать? — переспросил Хавариус. Голос его звучал слабо и дрожал.

— Тебе-то незачем бояться, — сказала Дилия. — Ты ведь не можешь умереть.

— Но меня точно так же могут всепожрать, как и тебя, — тихо захныкал он.

Дилия поняла, что в этой ситуации нет смысла спорить, кому из них приходится хуже. Всепожиратели всё теснее сжимали круг вокруг своей добычи. Вот-вот начнётся пиршество — такое, какое они уже однажды с ужасом наблюдали в начале своего путешествия.

Но тут принцесса ошибалась. Всепожирание уже началось. Паразиты давно подобрались достаточно близко, чтобы приступить к своему общему ментальному пиршеству. Они просто делили между собой то, что было подано на стол. Возможно, кодекс чести их охотничьих методов предписывал не оспаривать добычу друг у друга.

Дилия слишком поздно заметила, что её уже всепожирают, но это её нисколько не тревожило. Потому что ощущение было вовсе не неприятным; нет, оно было даже почти приятным. Точнее: не почти приятным, а просто приятным. Вообще-то очень приятным, если честно. Вероятно, это было самое приятное чувство, какое Дилия когда-либо испытывала, с огромным отрывом даже от экстаза лунного света!

С гномом, по-видимому, происходило то же самое. Впервые с тех пор, как Дилия его узнала, он выглядел по-настоящему расслабленным, совершенно довольным, даже прямо-таки счастливым. Обычную злорадную ухмылку на его лице сменила блаженная улыбка, а его размахивающие движения рук напоминали движения пьяницы, дирижирующего невидимым оркестром.

— Нас всепожирают, — заплетающимся языком произнёс он. — И знаешь что? Это лучшее, что со мной когда-либо случалось. Меня удаляют из коллективной памяти! И я вдруг понимаю, как мало на самом деле в этом трагического. Мало того — какое это освобождение! Да, только всепожирание освобождает нас от всех оков. Это лучше, чем жить. Это лучше, чем умирать. Это лучше, чем всё, что я знаю. — Он глупо рассмеялся.

Самым странным было то, что Дилия могла лишь безоговорочно с ним согласиться, хотя прекрасно знала, что он несёт полный вздор. И всё же ей захотелось превзойти его экстатическое бормотание.

— Вот именно! — заплетающимся языком отозвалась она. — Безумное ощущение. Лучше любого упоения лунным светом. Лучше, чем… флимминг!

Она вскинула руки, но те тут же снова опустились, словно кисти были из свинца, а конечности — из теста для лапши. — Мне кажется, будто я лечу назад сквозь время и с каждой секундой молодею. Лучше, чем жить и умирать, говоришь? По-моему, это гораздо лучше: это негация жизни и смерти одновременно.

— Да! — закричал Опал. — Моя жизнь — колбаса из сплошных колбас! Вечная колбаса без начала и конца! Мы идём не в НИЧТО! Мы идём в ВСЕГДА!

Совершенно очевидно, оба они находились в состоянии гипнотического принудительного оптимизма — обычного сопутствующего явления всепожирания, которое неизбежно заставляет всякого приветствовать и превозносить как положительное даже самое отрицательное. В состоянии гипнотического принудительного оптимизма не только всепожирание, но и сама смерть теряла своё жало. Это было похоже на один из тех снов наяву, в которых Дилия совершенно точно знала, что видит сон, но ничего не могла или не хотела с этим поделать.

— Эта… эта генация жизни и смерти — великолепно! Ты со словами куда лучше меня. Это тьёт прямо в бочку, Цеспринса! У меня очучение, будто мои атомы сжимаются, хотя это физиласически совершенно невозможно.

Он и вправду сказал «физиласически», но Дилии это было так же безразлично, как и её собственное произношение. — Вероятнвенно, они просто прощаются поодиночке, — заплетающимся языком сказала она. — Одна колемула за другой.

— Тогда это может долго дулиться, — засмеялся гном.

Воздух вокруг них потрескивал, словно был заряжен электричеством. Всепожиратели тоже теперь пребывали в состоянии экстатического предвкушения. Они стояли совершенно неподвижно, но все их гротескные тела дрожали и трепетали, вместе издавая жуткий хоровой смешанный звук, которому, вероятно, не было соответствия в мире звуков. Решающее мгновение всепожирания было уже совсем близко. Сейчас Дилию и гнома переварят ментально — так же, как они сами видели это с бабочкой идей.

— Как ты думаешь, — ухмыляясь, спросил гном. — Мы пропощаемся в другое изремение? Не стоит ли нам сказать друг другу «щайпро»?

— Понятия не имею, — ответила Дилия. — Но зачем в дали шевистеть, когда близкое лежит так хо?

Оба ещё раз вместе по-идиотски рассмеялись над дурацким изречением, а потом наконец умолкли — но лишь потому, что совершенно утратили власть над языком. Дилия с поразительным равнодушием ждала, когда за ним последует остальное тело. Когда станет темно. Чернильно-чёрно. А потом… потом…

Но чернильно-чёрным не стало. Даже темно не стало. Напротив, стало светлее. И всё светлее. Вокруг них разрастался зелёный свет. Он становился всё ярче, пока не окрасил всепожирателя перед Дилией целиком в травянисто-зелёный цвет. Откуда она знала эту зелень? Она казалась ей не просто знакомой, а родной. Да, с этой зеленью она крепко дружила. Это была лучшая зелень из всех, какие она знала. Её любимая зелень! И тут всепожирателя прямо перед ней рвануло вверх. Казалось, он вдруг научился летать и стартовал с места: вжух! Как фейерверочная ракета. Или подпрыгнул в воздух, как гигантский кузнечик. Дилия невольно хихикнула, потому что в том, как исчез всепожиратель, было что-то смешное.

— Бе-ха-ха! — произнесла она.

А потом с его сородичем рядом произошло ровно то же самое. Вжух! И он исчез. Просто взлетел вверх и скрылся из поля зрения Дилии.

Оба всепожирателя издали при этом похожие звуки: короткий, отрывистый звук изумления, который Дилия, случись ей передавать его на собственном языке, вероятно, перевела бы как «Что-о-о…?» или «Какого…».

— Бе-ха-ха! — снова проблеяла она. Лишь тогда в своём трансе она наконец додумалась посмотреть, куда же на самом деле исчезли оба всепожирателя. Она подняла затуманенный взгляд.

И вот оба паразита снова были там — теперь высоко-высоко в воздухе! Оба насажены на зелёные копья или на нечто, что пронзило их насквозь. С ними было покончено, они были обезврежены, выведены из строя, но ещё не совсем мертвы, потому что всё ещё дёргались и хныкали. Из одного вниз капала жёлтая кровь, из другого — фиолетовая. Но опасными они больше совсем не казались. Скорее жалкими.

Только тогда Дилия заметила позади них громадное тело паука. О да, в самом деле: это был её Паук Памяти! Гигантский, пылающий зелёным светом! Копья, на которые были насажены всепожиратели, оказались когтеобразными ступнями двух его бесконечно длинных ног.

Дилия невольно отступила на шаг, когда в поле зрения вдруг появилось ещё кое-что. Это был орган пожирания паука: сине-зелёный полупрозрачный хобот, такой же толстый и длинный, как фабричная труба, с похожим на рыбью пасть отверстием, усаженным острыми зелёными зубами. Сцену теперь сопровождали крайне неаппетитные звуки: пасть паука хватала всепожирателей одного за другим и жадными укусами в считаные секунды заглатывала их. Ещё дважды послышались озадаченные, отрывистые звуки всепожирателей, опять похожие на «ва-а…?» или «э-э…?» — а затем они исчезли полностью.

— Боже мой, да это же твой паук! — услышала Дилия голос кошмара рядом с собой. — Что он здесь делает?

Дилия посмотрела на него. Твой паук! — почему-то это звучало хорошо.

Опал больше не ухмылялся по-дурацки и выглядел совершенно отрезвевшим. — Невероятно, — сказал он. — Она пришла тебя спасти.

Дилия вновь посмотрела на гигантское насекомое. Его сияние затмевало кладбище, словно зелёное солнце на восьми высоких ходулях. Длинные ноги между пёстрыми надгробиями напоминали нефритовые колонны, однако устрашающе раскачивались из стороны в сторону, словно при сильном землетрясении.

Паук Памяти тем временем насадил ещё двух всепожирателей и подал их своему жадному органу пожирания, который по-прежнему безжалостно вершил свою ужасную работу. Оба всепожирателя издавали странные пищащие, почти душераздирающие звуки, пока их пожирали. Тем временем паук пронзил третьей ногой ещё одного паразита и теперь поднял его в воздух, так что из него закапал синий сок.

За это путешествие Дилия уже повидала немало удивительного, но эта сцена на Кладбище пёстрого юмора превосходила всё прежнее.

— Не то чтобы я не рад такому повороту событий, — неуверенным голосом сказал гном. — Но теперь меня тошнит. Если бы я мог, меня бы вырвало.

Паук методично подцеплял всепожирателей одного за другим, поднимал пищащих паразитов в воздух и пожирал их. Дилия с немалым удивлением заметила, что кровь, брызгавшая при этом из них, у каждого паразита была своего цвета.

— Ну, теперь мы хотя бы знаем, чем питается твой паук, — сказал гном.

— Да, — отозвалась Дилия. — Это тоже из тех вещей, о которых на уроках биологии не рассказывают.

Остальные паразиты тем временем — каким бы из своих чувств они ни уловили происходящее — поняли, что здесь они больше не охотники, а добыча. Теперь они в панике бросились врассыпную, между надгробиями и прямо через них. Но вся их сила и броня не могли противостоять исполинским размерам и гибкости паука. И понадобилось всего несколько мгновений, полдюжины точных ударов когтями и столько же грубых укусов — и всепожиратели были стёрты с лица кладбища.

Дилия видела, как один паразит за другим скользит по прозрачной трубке в паучью пищеварительную систему. И ещё до того, как она окончательно оправилась от гипноза, паразиты канули в забвение.

Паук поверхностно почистил свой орган пожирания когтем, отполировал его волосками на ногах и долго глазел на Дилию своим огромным, меланхолично глядящим глазом. Вероятно, он удивлялся тому, насколько принцесса малоросла. Затем он повернулся к кошмару Хавариусу Опалу. Один раз моргнул липким веком, оценивающе оглядел его с головы до ног и, недолго думая, опустил свой орган пожирания, чтобы слопать его на десерт. Пасть широко раскрылась, готовясь натянуть синий хобот на гнома.

Опал даже не попытался бежать, возможно, потому, что всё ещё был одурманен гипнозом. Он лишь взглянул на Дилию и удивительно спокойно крикнул: — Ну, бывай, принцесса, — после чего закрыл глаза.

Синий хобот слегка засветился — возможно, от предвкушения паука, а возможно, лишь потому, что это было физиологической частью пищеварительного процесса. Внутри него забулькало, а зубы вокруг пасти развернулись наружу, готовясь приняться за рвущую работу.

Дилия сделала три энергичных шага вперёд, заслонила гнома от оскаленной гигантской пасти паука и властно подняла руку. — Нет! — громко крикнула она, словно непослушной собаке. — Только не этого! Он мой!

Большего ей делать не пришлось. Паук замер, ещё раз громко чмокнув моргнул своим чудовищным глазом и втянул орган пожирания обратно. Возможно, его подобием пожатия плеч было то, что он разок пружинисто качнулся вверх-вниз на своих длинных ногах. Затем несколькими удивительно танцевальными движениями он развернул своё гигантское тело в противоположную сторону. Великанскими, ходульными шагами он поковылял назад по пёстрому кладбищу, не опрокинув ни одного камня и — что особенно изумило Дилию — не произведя ни звука и не вызвав ни малейшего сотрясения почвы. Зелёный свет он увлёк за собой, словно шлейф, отчего стал похож на светящуюся гигантскую медузу, величественно плывущую под водой. Наконец он исчез через высокий вход в кладбищенскую пещеру, через который Дилия и гном вошли сюда. Даже призрак не мог бы появиться и исчезнуть столь драматично и беззвучно.

Довольно долго оба лишь ошеломлённо стояли, чувствуя, как из них уходит остаток оцепенения и гипноза, а на смену смеси взвинченной эйфории и безразличия приходят разумные мысли, ощущения и новые страхи.

Когда они снова двинулись в путь, гном задумчиво спросил: — Как это называется? Я имею в виду: когда ты, вообще-то, должен быть мёртв, но всё ещё живёшь. Как называется то, что тогда чувствуешь? Как… как…

— Как… заново родился? — спросила Дилия.

— Точно! — сказал гном. — Вот верное выражение. Как заново родился.

Затем они последовали за роем Сумеречных гномов, которые быстро устремились впереди них к дальнему выходу из пещеры, словно инстинктивно в точности знали дорогу. Дилия не могла отделаться от впечатления, что её летающие мысли опять стали немного больше и тучнее. Это относилось и к розовому Тардатиусу, вечному отстающему, который летел вслед за роем.

Принцесса Дилия находила, что в мозговых ходах за кладбищенской пещерой с пёстрыми могилами царили тишина и благоговейность, каких не встретишь даже в зале ожидания похоронного бюро. Она слышала лишь очень далёкое и приглушённое биение сердца, и здесь по стенам туннелей не пробегали даже обычно почти вездесущие вспышки мыслей. Всё было тихо, пусто и серо-серо.

— Здесь ведь совсем нет геомов, — заметила она наконец. — Даже самых простых. Это хороший знак или дурной?

— Ну, — ответил Опал, — смотря как посмотреть. Я ведь уже объяснял тебе, что их отсутствие в любом случае не служит признаком здорового мозгового климата. — Он напряжённо крякнул, перелезая через мозговой узел, преградивший им путь. — Но из этого не обязательно следует, что нам грозит непосредственная опасность. Я тоже заметил, что здесь и вправду больше вовсе не кружат геомы. Впрочем, это не особенно удивительно, потому что мы находимся возле Sulcus centralis.

— Большая Фиссура? — переспросила Дилия. — Огромная мозговая долина, о которой говорила эгоцетта? По пути в Амигдалу нам придётся её пересечь, верно?

— Лучше скажем: преодолеть, а не пересечь. Пешком мы туда во всяком случае не пойдём. Всё это ментальное свободное пространство действует как магнит на всё, что ползает и летает в твоём мозгу. Хорошее ли, злое ли или что-то посередине — всё живое в твоём мозгу стремится к Sulcus centralis. Как мотыльки на свет. — Гном взмахнул обеими руками, изображая порхание. — Тут нет ничего ни от разума, ни от неразумия, — продолжил он объяснять. — Это… просто церебральный закон природы. — Он пожал плечами. — Неодолимая сила, которой ничто и никто не способен противиться. Как земное притяжение во внешнем мире. Да, это твоя собственная сила притяжения, гравитация твоего «я»! Ты тоже её почувствуешь, когда мы будем пересекать Большую Фиссуру, — как бы нелепо ни казалось тебе ощущать собственную силу притяжения. Это будет словно тяга, словно водоворот, словно пучина, которой тебе придётся противиться изо всех сил. Иначе тебя поглотишь ты сама. Понимаешь?

— Нет. Только то, что здесь меня, по-видимому, всякий хочет проглотить, — проворчала Дилия. — Даже я сама.

— Мозг, как-никак, орган пищеварения, — сказал гном. — Только в нём переваривается ментальное, а не физическое. Но процессы практически те же, что в желудочно-кишечном тракте. Жрать и быть сожранным.

— С этим я давно смирилась, — сказала Дилия. — Но себе самой я никогда не прощу желания себя же сожрать. Я злопамятна.

Гном рассмеялся. — Сейчас мы движемся по ничейной земле, где почти ничего не задерживается надолго, потому что всё притягивает Фиссура. Здесь проходят только путешественники, транзитные гости вроде нас. А чего, как известно, лучше не делать с путешественниками?

— Их… задерживать? — переспросила Дилия.

— Именно. Поэтому здесь ничего нет. Ничего интересного. В этом смысле мы и от неприятных сюрпризов сравнительно защищены.

— Понимаю, — сказала принцесса. — А почему Сумеречных гномов не тянет к Большой Фиссуре сильнее? Они следуют за мной, как летающая комнатная собачка.

— Я могу объяснить это лишь тем, — сказал гном, — что от тебя исходит для них ещё более сильное притяжение, чем от Sulcus centralis.

— Ты думаешь?

— Да. И это удивительно. Ведь в таких долинах, какие есть во всех мозгах, обычно кишмя кишит подростковым и потерявшим ориентиры мыслительным народцем. На этой ступени развития туда стремятся, вообще-то, все. Но твои мысли предпочитают оставаться при тебе, они, похоже, необычайно преданны. Впрочем, это ведь твои мысли. А ещё у тебя притягательная личность.

— Ты так считаешь? — спросила Дилия. Она постаралась, чтобы в её голосе не прозвучила лесть.

— Да-а, ну… пожалуй, — пробормотал гном себе под нос и затем прочистил горло. — И, э-э, раз уж мы обмениваемся любезностями…

— Да? — Принцесса насторожилась.

— Я у тебя в долгу, — коротко сказал он. Потом снова умолк, словно прикусил себе язык.

Поскольку он не собирался продолжать, Дилия переспросила: — Что ты хочешь сказать: «я у тебя в долгу»? В каком смысле?

— Ну… — голос гнома звучал неохотно. — Ты… сперва спасла меня от таламитов, а потом защитила от гигантского паука. Это чего-то да стоит.

— А, вот ты о чём! Всё в порядке! — великодушно отмахнулась Дилия. — Я сделала это исключительно из инстинкта самосохранения. Как же мне без тебя выбраться отсюда?

— Да, в этом что-то есть, — кивнул Опал. — Но всё-таки я не люблю оставаться в долгу. И потому…

— Я могу чего-нибудь пожелать? — воскликнула Дилия и хлопнула в ладоши.

— Нет. — Он покачал головой. — Ну уж нет! Я не идиот. Но… — Он, казалось, очень тщательно обдумывал следующие слова, потому что Дилии показалось, будто прошла целая вечность, прежде чем он снова раскрыл рот. — Как насчёт того, чтобы я рассказал тебе, как от меня избавиться? Я имею в виду, когда мы оставим Амигдалу позади, переживём это путешествие и снова окажемся в настоящем мире?

— Серьёзно? — Дилия недоверчиво посмотрела на него. — Ты и правда это сделаешь? Расскажешь мне нечто, с помощью чего я от тебя избавлюсь?

— Ну — да и нет.

— А «да» означает? — настороженно спросила Дилия.

— «Да» означает: да — я действительно расскажу тебе способ, которым ты сможешь меня отставить. Это не шутка, а обещание.

— А «нет» означает?

— «Нет» означает: нет — ты, скорее всего, всё равно не сможешь от меня отвязаться.

— Ну и реванш! — проворчала Дилия. — Ты даёшь мне то, с чем я ничего не смогу сделать. Спасибо за ничего!

— Да ладно тебе! Ты ведь тоже защитила меня лишь ради спасения собственной шкуры. Какой ещё благодарности ты за это ждёшь? — Он вновь характерным образом пожал плечами. — Ну так что: хочешь знать или нет?

— Ещё бы, — вздохнула Дилия. — Конечно. Хотя бы из чистого любопытства. Из принципа. Я хочу знать всё. Выкладывай! Покажи мне этот способ, с которым я всё равно ничего не смогу сделать! Я слушаю!

Воздух начал наполняться странным, очень далёким гулом и шумом. Но Дилия едва обратила на это внимание.

— Итак, — начал гном. — Когда в доисторические времена в Замонии учредили ремесло кошмаров — так давно это было, — сочли необходимым предусмотреть для людей, которых преследуют кошмары, некую возможность выхода. Нечто вроде оговорки об отказе от договора, понимаешь?

— Разумеется, — сказала Дилия. — Правило для разносной торговли. Они могут в течение двадцати четырёх часов отказаться от договора. Что-нибудь в этом роде?

— Примерно так, — подтвердил Опал. — Каждый кошмар тогда был обязан сообщить тому, кого он преследовал, об этой возможности выхода.

Дилия изумилась. — Ты хочешь сказать, было время, когда кошмары вообще не обязательно было терпеть, а только, так сказать, на добровольной основе? Когда можно было от них освободиться, если захочешь?

— Да, — сказал Опал и содрогнулся. — Ужасная мысль, правда? Какие варварские порядки! К счастью, с тех пор всё изменилось: со временем это защитное правило всё больше предавалось забвению. Главным образом потому, что оно было так сложно, что практически никто им не пользовался. А мы, кошмары, разумеется, делали всё, чтобы так и оставалось. Так сказать, замалчивали его до смерти. — Он приложил указательный палец к губам.

— Разумеется! — сказала Дилия, закатив глаза. — Нет ничего естественнее, чем это замалчивать! Но теперь ты именно мне хочешь выдать эту тщательно хранимую тайну кошмаров? В самом деле? Да брось! Ты хочешь меня разыграть. Ты никогда этого не сделаешь.

— Сделаю! — упрямо сказал гном. — Тогда… мы будем квиты. И мне будет спокойнее сводить тебя с ума. Я кошмар, но это не значит, что у меня нет принципов.

— И… где подвох? — недоверчиво спросила Дилия. — Ты ведь сам говоришь, что…

— Подвох для тебя в том, что ты никогда не сумеешь этого сделать. Хотя теоретически это действительно возможно.

— Тогда выкладывай наконец! — приказала Дилия. — Я люблю неразрешимые задачи. Обожаю скрежещущий звук, который они издают, когда я их раскусываю.

— Как бы ты не переоценила себя, — возразил гном. — Я ведь не идиот! Потому и рассказываю тебе об этом лишь потому, что совершенно уверен: тебе не справиться. Задача неразрешима. Для меня никакого риска. Ноль.

— Неужели?

— Нет. Иначе эту якобы возможность выхода тогда вообще не стали бы изобретать. Это юридическая уловка. Очковтирательство. О, есть аварийный выход — значит, ничего не может пойти не так. Старейший трюк на свете! Теоретически альтернатива, практически же невозможность.

— Такая… невозможность, как… э-э… дважды попасть под молнию? — спросила Дилия. — Вот настолько невозможная?

Гном ухмыльнулся. — Примерно. Примерно настолько невозможная.

— Но такое всё же случается, — заметила Дилия. — В жизни бывает почти всё.

На этот раз Опал закатил глаза. — Так — ты теперь хочешь услышать это защитное правило или нет?

Дилия сделала приглашающий жест. — Выкладывай!

Опал глубоко вдохнул. — Итак: чтобы надолго избавиться от кошмара, ты должна…

— Погоди-и-ка, — тут же перебила Дилия. — Что значит «надолго»? Не навсегда?

— Нет. Это связано с бессмертием кошмаров. Но срок действительно долгий. — Опал слегка раздражённо прочистил горло. — Я объясню тебе потом, ладно? Можно мне продолжить?

— Прошу.

— Спасибо. Ну, э-э, итак: чтобы изгнать кошмар из своей жизни, ты должна сделать две вещи. Во-первых: заставить его встретиться с самим собой.

— Как это? — Дилия насторожилась.

— Я же говорил, что это нелегко… — сказал гном, вскинув пёстрые руки в защитном жесте.

— Это не просто нелегко! Это сверхтрудно! Да что там! Это совершенно невозможно! Нельзя заставить кого-то встретиться с самим собой.

Гном ухмыльнулся. — Нельзя? Но ты же сказала: в жизни бывает всё. — Почти всё, — уточнила Дилия. — Но тут речь идёт о… о вещи невозможной.

— Вот именно! — ухмыльнулся Опал. — Но это ещё не всё. Чтобы сделать выход невозможнее невозможного, нужно — и вот тут моя любимая оговорка о невозможности! — ещё и заставить кошмар самому велеть себе исчезнуть.

— Что-о-о? — возмущённо воскликнула Дилия. — Да это же граничит…

— …с мошенничеством! — гордо закончил кошмар её фразу. — Да, это кошмарская юриспруденция высшей пробы. Почти преступление. Но недостаточно преступное, чтобы подлежать суду. — Он самодовольно улыбнулся.

Дилия задумалась. — Признаю, — сказала она наконец. — Это даже двойная невозможность с поистине кошмарной юридической изощрённостью! Такие задачи мне и снятся в самых страшных кошмарах! Но…

— Но? — Гном насторожился. — Но что?

— Допустим… — пробормотала принцесса словно самой себе. Она умолкла.

— Допустим что…? — спросил Опал, навострив уши.

— Ну… что было бы… если бы мне всё-таки удалось? Чисто гипотетически? Что бы тогда произошло? М-м?

Гном застонал. — Господи… — сказал он. — Хорошо. Давай проиграем это! Чисто теоретически, само собой. — Он снова глубоко вдохнул. — Итак — предположим, нам обоим удастся добраться до Амигдалы, пройти через неё, а затем вернуться в настоящий мир. В твою спальню. Да?

— Да. На это я и надеюсь.

— Я тоже. Хорошо — и тебе вдобавок удаётся устроить мне встречу с самим собой!

— Именно. Чисто гипотетически.

— Вот именно! — подтвердил гном. — И тебе сверх того удаётся — чисто гипотетически! — заставить меня самого велеть себе исчезнуть.

— Да, именно — и что тогда? — спросила Дилия. — Мне это ужасно интересно. Что бы ты тогда сделал? Совершенно конкретно.

Гном серьёзно посмотрел на принцессу. — Тогда я, разумеется, исчез бы! А что ещё? Тут и вопросов нет. Так велит честь. Кошмарная честь. Кодекс.

— В самом деле? И как именно это выглядело бы? Твоё исчезновение?

— Из твоей спальни? И настолько радикально, чтобы я наверняка надолго исчез из твоей жизни? — Хавариус застонал. — Ну, я, пожалуй, подошёл бы к тому большому окну, которое так и просится, чтобы из него выпрыгнуть. Ну, ты понимаешь… — Гном подмигнул Дилии.

— Да, понимаю. А потом?

— А потом я бы прыгнул. Прыг! А что ещё? Иного и быть не может.

— И… потом? — продолжала допытываться Дилия.

Кошмара заметно передёрнуло. — А потом! А потом? А потом? — вскричал он. — Тебе и правда хочется знать, а? До горького конца? Я уже описывал тебе это: внизу, на скалах перед замком, я бы разбился на тысячу кусков. — Он мотал плечами, словно хотел стряхнуть с себя эту мысль.

— Разбился?

— Да. Вот что делают кошмары, когда ударяются с такой высоты. Разбиваются — а не лопаются. На множество крохотных пёстрых осколков. Как я уже говорил: словно мозаика.

— И тогда ты был бы… мёртв?

— Нет. Конечно нет. Кошмары не могут умереть — опять забыла? Может, тебе это записать? Но я, как уже сказал, разлетелся бы на тысячу кусков. А это уже достаточно неприятно! Мне потребовалось бы много лет, чтобы снова себя собрать. Гарантированно.

— Но потом ты снова стал бы меня преследовать? — упорно спросила Дилия.

Опал задумался. — Да, пожалуй, мог бы, — сказал он задумчиво. — Но, вероятно, не стал бы.

— Почему?

— Потому что я не идиот, вот почему! С какой стати мне преследовать того, кто уже однажды заставил меня разнести самого себя на тысячу кусков? Вдруг ему удастся ещё раз! Нет, я бы хорошенько подумал. Ладно: желание отомстить наверняка возникло бы, ясно. Но всё-таки я, вероятно, предпочёл бы найти себе новую и более лёгкую жертву. Я кошмар, но не безумец. Сердца у меня нет, зато есть разум.

Дилия со вздохом махнула рукой. — Ты прав. Мне совершенно невозможно избавиться от тебя таким способом. Тебе пришлось бы обезуметь, чтобы самому велеть себе исчезнуть.

— Вот я и говорю.

— Всё равно спасибо за подсказку.

— Не за что. — Гном снова ухмыльнулся. — Значит, мы квиты.

— Если это успокаивает твою совесть, — сказала Дилия, — хотя я сомневаюсь, что она у тебя есть. Но всё равно: из всего следует извлекать лучшее, я считаю. Если мне всё равно от тебя больше не отделаться, то мы хотя бы можем интересно провести здесь время вместе, верно? Свою судьбу определить нельзя, но зато можно самому выбрать для неё обои, не так ли?

— Ну и крутые же у тебя изречения! — ухмыльнулся гном. — Тебе бы написать это на надгробии.

— Уже написала, — улыбнулась Дилия. — Я только что прочла это на кладбище.

Шёпот и треск, перешёптывание и призрачное хихиканье внезапно наполнили туннель и подняли у Дилии волосы на затылке. Гном тоже испуганно огляделся.

— Что это было? — тревожно спросила она. Ничего подобного она никогда не слышала ни здесь, внутри, ни где бы то ни было ещё. Даже Сумеречные гномы встревожились и разлетелись во все стороны, а затем снова собрались у изгиба туннеля и беспокойно закружились там.

Гном поднял голову и навострил уши, дрожавшие как осиновые листья. Казалось, он принюхивается.

— Нет причин для паники! — сказал он наконец. — Но и для ликования тоже. Этот звук мне знаком. Его издают духи-призраки. Сейчас мне бы не особенно хотелось оказаться в такой компании. Но это также означает, что мы неподалёку от Sulcus centralis.

— Что такое духи-призраки? — спросила Дилия. — Раз это неприятное слово, составленное из двух более или менее неприятных слов, я предполагаю, что мы имеем дело не с чем-то особенно приятным.

— Я снова и снова восхищаюсь твоей проницательностью! — ответил Опал. — Да, если непременно выражаться драматично, духов-призраков вполне можно назвать предвестниками безумия. Но, по-моему, этим им оказывают слишком много чести. Ничего особо впечатляющего в них нет. Я скорее назвал бы их летающими крысами мозга. Они как голуби или чайки: безобидные падальщики и летающие мусорные баки, не совсем бесполезные, но и не сказать чтобы полезные. Если бы они исчезли из мира мозга, никто бы по ним не тосковал — даже безумие.

— Безумие — это личность? — спросила Дилия.

— Ты имеешь в виду вроде Чёрного Человека из Книгограда? Такую страшилищную фигуру? — Опал рассмеялся. — Нет. Но оно… в некотором роде… персонифицировано.

Прежде чем Дилия успела задать следующий вопрос, навстречу им попался первый рой духов-призраков. Они выглядели так, словно их вырезали из ночного неба. Словно разодранное северное сияние, порванное на сотни маленьких лоскутков. Словно существа, обитавшие на кометах и свалившиеся с небес. Но это не значит, что они были особенно красивы: по мнению Дилии, как раз наоборот. При виде их принцесса невольно вспомнила маски, которые надевают на карнавале, чтобы пугать маленьких детей.

Опал с отвращением проводил взглядом проплывающих мимо духов-призраков. — Тёмный свет! — презрительно пробормотал он. — Само по себе противоречие!

— Но именно так они и выглядят! — подтвердила Дилия. — Они светятся, но распространяют вместо света тьму. Цветную тьму. Очень странно.

— Безумно, правда? — спросил гном. — Совершенно безумные твари! Не люблю их. Никто их не любит.

— А есть у них какая-нибудь функция в моём мозгу? — спросила Дилия. — От них есть какой-то смысл? Положительный или отрицательный?

Гном выпустил воздух сквозь губы. — Ну, я бы не стал утверждать, что они вызывают дурные мысли, тревоги или даже депрессии, — сказал он. Он покачал головой. — Нет. Но их массовое присутствие благоприятствует мрачному климату в мозгу. Они словно область низкого давления или высокая влажность, без которых не бывает грозы. Поодиночке они почти совершенно безвредны. Стаями или роями становятся назойливыми. А табунами — это чума.

— Одна мазь ещё не делает лета? — спросила Дилия. — Но слишком много духов-призраков могут причинить мне головосвечи?

— Головосвечи? — растерянно переспросил Опал.

— Я, э-э, хотела сказать: головную боль, — сказала Дилия.

— Не только головную боль, — возразил гном. — Депрессия — не что-то единичное, точно так же как безумие — не единственная личность. Депрессия — это сумма слишком многих духов-призраков, собравшихся не в то время и не в том месте. Вот как она возникает: плохая погода в мозгу.

— Они довольно маленькие, — заметила Дилия, глядя вслед последним проносившимся мимо духам-призракам. — Не больше моих перчаток. Поэтому они меня, в сущности, не пугают. Ты знал, что у меня самая прекрасная коллекция перчаток во всей Замонии? Мне вечно холодно.

— С размером всё скоро может измениться! — ответил Опал. — Здесь только маленькие экземпляры, потому что ходы такие тесные. — Он указал вытянутым пальцем вдаль. — Но снаружи, в Большой Фиссуре, где они могут свободно развернуться, они становятся значительно крупнее. И неприятнее. Не опасными в том смысле, что они нападают на тебя напрямую или ещё как-нибудь: для этого они слишком трусливы, даже если вырастают размером с амбарные ворота. Но в свободном воздушном пространстве Sulcus centralis они могут накопить чудовищно много отрицательной энергии. И соприкосновение с ней может оказаться хуже мигрени. Они способны отнять у тебя всякую уверенность, а насколько это опасно, понимаешь лишь тогда, когда её уже нет. Поэтому держись подальше от этих тварей — какими бы большими или маленькими, страшными или безобидными они ни казались. Это плохая компания.

— Я бы и без твоих слов это заметила, — сказала Дилия. — Вид у них просто слишком жуткий.

— На самом деле они особенно распространены в мозгах людей со здоровым оптимизмом. Звучит противоречиво, но в этом есть своя логика. Они питаются жизненной радостью и душевной стойкостью, творчеством и силой характера. Они всегда там, где всего этого больше всего для высасывания, — как вампиры всегда там, где льётся больше всего крови. Не удивлюсь, если в твоём Sulcus кишмя кишат великолепные экземпляры. Они не такие страшные паразиты, как всепожиратели. Но всё же паразиты.

— Значит, мой мозг прямо кишит паразитами, — ответила Дилия. — Как и моя подушка! Я в самом деле спрашиваю себя, как мне вообще удастся ясно мыслить, когда я снова выберусь из собственного мозга? После всего, что ты рассказал мне о паразитах и постельных клопах, я уже не смогу спать на обычной подушке. Как мне вообще снова сомкнуть глаза, когда я знаю об армиях всепожирателей и духов-призраков между моими ушами? Это всё равно что ложиться спать с межгалактическим зоопарком в черепе! Очень поможет моей инсомнии. Большое спасибо.

— Не за что, — ухмыльнулся Опал. — Вся Замония кишит паразитами. Она принадлежит им.

— Знаю, — сказала Дилия. — Я как раз разговариваю с одним.

— Верно, — парировал Опал. — Я тоже.

— Ну знаешь! Я принцесса, а не паразит вроде тебя!

— Верно! — сказал гном. — Гораздо хуже. Представительница знати. Самые худшие паразиты из всех. Вы высасываете не один организм-хозяин, а все организмы. Целые народы. — Он презрительно рассмеялся. — Мы с тобой гораздо больше похожи, чем тебе хотелось бы, принцесса! Мне с моими познаниями не легче, чем тебе. Иногда я, как и ты, жалею, что так много знаю о том, что творится в моём гнофеле.

— Гнофель? — спросила Дилия. — А что такое гнофель?

Гном хрипло рассмеялся. — Гнофель у кошмаров — то же, что у вас мозг. Если я сейчас скажу тебе, где у нас находится этот орган, ты потеряешь ко мне всякое уважение. Но работает он почти так же, как ваш мыслительный орган.

— Почти так же? Что ты имеешь в виду — почти? — Ну, по сравнению с твоими мозговыми функциями наше мышление и восприятие, так сказать, работают задом наперёд, к тому же в зеркальном отражении и против часовой стрелки. Поэтому я кажусь тебе таким другим, но это заблуждение. Глядя на меня, ты смотришь всего лишь в несколько безумное зеркало. Я — твоё другое ты, а ты — моё перевёрнутое я. Быть может, ты думаешь, что у меня вовсе нет чувств. Но просто они заряжены иначе, чем у тебя: отрицательно вместо положительно, плюс вместо минуса, левый борт вместо правого. Ты стала бы осуждать алхимическую батарею только потому, что она заряжена неправильно?

Дилия не знала, что на это ответить, и гном продолжил: — С твоей точки зрения мои чувства перевёрнуты вверх дном и зеркально отражены. Они движутся вспять и закручиваются по часовой стрелке — вот и всё. Я не плохой, я просто другой. Я твой цветовой негатив, твоя пёстрая тень, твоё взбаламученное отражение в воде. Но я тоже чувствительное существо, как ты! О да! Просто ты пока не умеешь перевести мои ощущения на свой скудный язык чувств — вот в чём проблема. Твоя проблема! Ибо это твоя неспособность, не моя.

— Я чего-то не могу перевести? — возмутилась Дилия. — Мой язык недостаточен? У тебя там что, пищит? Да здесь кишмя кишат павлиньи слова! — Она стукнула маленьким кулачком по лбу. — И ты чувствуешь зеркально, против часовой стрелки? Ты в своём уме? Ты сам-то просто спятил или уже и меня начинаешь сводить с ума? Тогда у тебя отлично получается! У меня уже голова идёт кругом от твоей болтовни.

— Может, ты лучше объяснишь мне, как ты чувствуешь? М? — столь же обиженно возразил Опал. — Ты и сама в это не веришь! Любовь, ненависть, ярость, страх, зависть, печаль — это всего лишь слова. Для вещей, которые куда больше и сложнее самых больших звёзд во Вселенной. И я должен объяснить тебе их в трёх предложениях, так, чтобы у тебя мозг не завертелся? Вот тут-то и видно, какая ты ещё юная. Ты ещё слишком умна.

— Слишком умна для своего возраста? — Дилия запуталась ещё больше. — И что ты опять хочешь этим сказать?

Опал застонал. — Каждый рождается умным, а потом всё больше глупеет — уж так устроено. Мы знаем всё и мало-помалу теряем это по дороге. Но, когда наконец становимся способны это понять, мы уже слишком тупы, чтобы постичь. Понимаешь?

От этих речей у Дилии окончательно закружилась голова. — Нет, я уже вообще ничего не понимаю из того, что ты там мелешь! — Хавариус со своей загадочной трескотнёй всё сильнее действовал ей на нервы. Да он просто не совсем в своём гнофеле — или как там назывался соответствующий орган! И где бы этот орган ни находился, знать ей этого в самом деле не хотелось. Она просто зашагала чуть быстрее, чтобы ускользнуть от его нелепого речевого потока. Если бы эта призрачная возможность избавиться от него не была столь безнадёжной, она бы сейчас же ею воспользовалась.

Шум, сперва похожий на далёкий водопад, нарастал и становился всё громче, пока не превратился в могучий рёв, перекрывая который им обоим приходилось буквально кричать, чтобы по-прежнему понимать друг друга.

— Смотри-ка — впереди! — крикнул Хавариус Опал, указывая на высокий порталообразный проход, откуда доносился грохот. — Целые рои геомов. Как они светятся! Там есть и иррациональные экземпляры. Должно быть, Sulcus centralis совсем рядом.

— Иррациональные экземпляры? — спросила Дилия. И впрямь: в верхней части портала парили и трепетали странные создания. Но с такого расстояния она ещё ничего толком не могла разглядеть.

— Иррациональные геомы, — с видом специалиста пояснил гном, пока они быстрым шагом шли к проходу. — Это псевдогеометрические формы, противоречащие всякой логике. Привыкай! Это осколки мыслей, лишённые смысла, потому что им и не хочется его иметь. Они и никуда не желают вписываться, в отличие от других геомов. Ты, вероятно, назвала бы их пьяными мыслями. Или бредовыми химерами. В Амигдале их кишмя кишит. Порой из них получаются гриллосы. Тогда они и вправду могут стать неприятными.

— Гриллосы? — простонала Дилия. — Да что ещё за гриллосы? — Вообще-то ей нравилось учить новые слова, но при таких приключенческих обстоятельствах это было так же утомительно, как жонглировать мячами на раскачивающихся качелях.

— Достаточно скоро сама увидишь, — отмахнулся гном. — Здесь гриллосов ещё нет. Зато есть иррациональные геомы. С ними примерно как с духами-призраками: поодиночке они безобидны, как бабочки, но стаями могут стать по-настоящему неприятными. Они встречаются и на этой стороне долины, потому что любят резвиться в воздушном пространстве Большой Фиссуры. Как и весь здешний мозговой народ.

Теперь Дилия могла лучше различить летающие предметы, которые носились по воздуху, планировали и кружились вперемешку. Она распознала шары и конусы, пирамиды и цилиндры, октаэдры, трапецоэдры и кубы, призмы и параллелепипеды и бессчётные диковинные смеси этих основных геометрических форм — всевозможных цветов и разной силы свечения. Многолучевые угловатые звёзды, пёстрые линзы и переплетённые трубки. Но были там и тела, насмехавшиеся над всякой арифметической логикой. Должно быть, это и были иррациональные геомы — мысленные конструкции, при взгляде на которые можно было усомниться в законах природы и собственном рассудке.

Но там летал, ползал и пресмыкался ещё другой народ, ещё более сложный на вид — то органический, то совершенно абстрактный. И даже при всём желании и со всем богатейшим словарным запасом, которым, как полагала принцесса, она располагала, описать его было трудно или вовсе невозможно.

— Такого разнообразия геомов, духов-призраков и носителей мыслей всех видов ты больше нигде в своём мозгу не найдёшь, — пояснил гном, пока они проходили через портал.

Грохот теперь был почти оглушительным, а постоянно менявшееся освещение — столь же неописуемым, как кишение повсюду. Сумеречные гномы всё плотнее теснились над принцессой Дилией.

— И такого согласия между ними тоже больше нигде не встретишь, — продолжал поучать Опал. — Всё равно что у водопоя в дикой природе, у оазиса в пустыне. Там тоже обычно царят видовое разнообразие и перемирие. Здесь тебе даже всепожиратель ничего не сделает! Мы можем дойти до самого края мозговой складки и ничего не бояться.

— Правда? — спросила Дилия. — Ты уверен? Я о большинстве этих существ даже не знаю, существа ли они вообще. Не говоря уже о том, добрые они или злые. Или ещё какие-нибудь. — Она нервно рассмеялась.

— В этом и заключается уникальность мозгового климата Большой Фиссуры. Это умиротворённая зона. Ни малейшей агрессии, ноль насилия. Никакого примата сильнейшего. Все охотничьи инстинкты и добывание пищи подчинены высшему принципу: чувству общности. Хоть это и трудно. Здесь каждый уважает другого или не замечает его — вот как просто устроить мир, принцесса! Возможно, дело в гипнотических колебаниях или в усыпляющем пахучем веществе, которое носится в воздухе. Понятия не имею! Но, если где-то твой мозг социален, культурен и постоянно миролюбив, так это здесь, вокруг Sulcus centralis. Пожирание и всепожирание, охота и участь добычи происходят в других местах.

— И почему именно здесь все такие… такие цивилизованные? — спросила Дилия.

— Ну, — задумался гном. — Стыд? Ведь можно ненароком съесть хорошую идею, которая привела бы к чему-то значительному. А делать этого на людях всё-таки не хочется. Лучше провернуть такое в тёмном мозговом туннеле. Только в этой огромной долине способно возникнуть по-настоящему великое. Потому здесь и царит вечный мозговой мир. Так что расслабься! Наши проблемы иного рода.

— У нас всё-таки есть проблемы? — обеспокоенно спросила Дилия.

— Разумеется! — рассмеялся Опал. — Мы же в приключенческом путешествии. А в нём всегда есть проблемы. Нам предстоит пересечь гигантскую мозговую долину, на дне которой лежит субконсциоунельное болото. Вот наша проблема.

— Субконсциоунельное болото? — тревожно спросила Дилия. Это и в самом деле звучало как проблема.

— Болото подсознания, — объяснил гном. — Его ещё называют Подболотом.

Принцессе, кошмару и Сумеречным гномам действительно удалось добраться до края Большой Фиссуры, и летающие, трепещущие, ползающие или скачущие существа не потревожили их и даже не обратили на них внимания. Дилия осторожно прикинула их число: должно быть, сотни тысяч.

— Они так заняты собой, что нас даже не замечают. Они как пчёлы в улье, а мы всего лишь несколько пчёл из другого улья, — сказала она. Затем они посмотрели вниз, в громадную долину. «Столько мышления в моём собственном мозгу!» — подумала Дилия, так растроганная деятельностью собственного мозга, что у неё едва не выступили слёзы. На несколько мгновений этот вид перехватил у неё дыхание.

Большая Фиссура простиралась огромным пещерным пространством, конца которого её взгляд уже не мог охватить и которое терялось в смутной тьме. Это был безусловно самый грандиозный пейзаж, какой Дилия когда-либо видела. Дна она, однако, вовсе не различала: его сплошь покрывал многоцветный колышущийся туман мыслей. Над ним носилось и мерцало, трепетало, планировало и кружилось больше способных летать созданий, чем она могла бы когда-либо вымечтать: рациональные и иррациональные геомы, Сумеречные гномы всех размеров, бабочки идей, духи-призраки и десятки тысяч других обитателей её мозга. Все они, казалось, танцевали в воздухе в едва обозримом хороводе.

У Дилии так закружилась голова, что ей пришлось отступить на шаг от края. Шум здесь превратился в рокот прибоя, одновременно в громадный водоворот и ураган. К нему примешивались тысячекратное щебетание, потрескивание и гудение, вой и писк, отдельные безумные крики и другие странные, будто звериные звуки: пение птиц и больших глубоководных рыб. Шипение змей, электрическое стрекотание цикад.

Дилия снова подошла к краю. Внизу, в пёстром тумане, зияли большие прорехи, сквозь которые она увидела тёмное, булькающее болото. — Я никогда такого не видела! — попыталась Дилия перекричать какофонию. — И никогда такого не слышала.

— И всё же ты носишь это у себя в голове! — сказал гном. — Всю свою жизнь. Это Большая Фиссура. Sulcus centralis. — Гном хвастливым жестом обвёл впечатляющую панораму, словно она принадлежала лично ему. — Наслаждайся видом! Лучше уже не будет! А вон там уже надвигается безумие. — Он указал в смутную тьму на другой стороне долины. — Самое большое свободное пространство для мышления в твоём мозгу. Только здесь могут возникнуть по-настоящему великие вещи.

— О каких великих вещах ты всё время говоришь? — крикнула Дилия. — Где… где они? Я вижу только туман. Очень много тумана. И множество странных существ. Но ничего великого.

Гном рассмеялся. — Потому что ты ещё не создала ничего по-настоящему великого! Не спеши! В твоём возрасте это было бы скорее маловероятно. Но вполне ещё может случиться. Может, и позднее. Во всяком случае, задатки у тебя есть.

— Ты так думаешь? — польщённо спросила Дилия. — И что, например, считается по-настоящему великой вещью?

— Ну… — задумался гном. — Написать собственную песню или стихотворение, нарисовать картину — этого ещё недостаточно. Но, скажем так… собственная опера… или роман уже немного выступали бы из тумана.

Он подумал ещё. — Самодельного стула тоже было бы недостаточно. Но прочный и изящный мост через бурную реку — это уже дело поважнее. А дальше шкала открыта вверх. Сочинить симфонию. Изобрести средство от болезни. Вот такие достижения ума.

— Понимаю… — сказала Дилия. — Э-э… а радужные изобретения тоже считаются? — осторожно добавила она.

— Радужные изобретения? — непонимающе переспросил гном. — А что такое радужные изобретения?

— Да ничего, — отмахнулась Дилия. — Просто такая мысль.

Гном пренебрежительно махнул рукой. — У большинства людей Большая Фиссура остаётся пустой. Не каждому ведь приходит в голову нечто выдающееся. Да и стыдиться тут нечего. У некоторых чердак так и остаётся пустым. Это нормально. — Он прочистил горло. — Но Sulcus centralis в принципе есть в каждом мозгу — на случай, если там когда-нибудь зародится что-нибудь поистине монументальное в идейном отношении. Хотя бы затем, чтобы голова тогда не лопнула, полагаю.

— И как же нам перебраться туда? — спросила Дилия. — Спустимся здесь, а с той стороны опять поднимемся? Это ты называл проблемой? У меня есть опыт скалолазания! На планете Конатио…

Опал прервал её успокаивающим жестом. — Нет, карабкаться нам не придётся. Мы могли бы это сделать, но это было бы глупейшее и опаснейшее из возможного! Не из-за самого лазания, а из-за того, что ждало бы нас на дне мозговой долины.

— Под туманом? Там что-то есть?

— Что-то? Ха! Ха! — Гном рассмеялся сухо и отрывисто. — Ха! Под туманом попросту ошивается и таится всё! Всё, что в твоём мозгу непредсказуемо. Это осадок. Неведомое. Подсознание! Рухнувшие и заброшенные идеи, инстинктивные желания, жажда убийства! Подавленная ненависть! Мысли о мести. Зависть, чувство вины, Абгунст…

— Абгунст тоже? — Дилия обрадовалась новой встрече со своим первым павлиньим словом.

— Конечно. Всё отрицательное, не имеющее конкретной формы. Невыразимое, немыслимое. Вытесненный мыслительный материал всех видов. Это как вулканическая местность: никогда не знаешь, не случится ли извержение.

Дилии вдруг пришло в голову, что неприятные вещи она охотно вытесняла, и от этой мысли её так замучила совесть, что ей захотелось немедленно вытеснить и её. Но тут гном уже продолжил:

— Ну да… всё то, что мучает тебя в самые мрачные часы, тёмная сторона твоей души и прочее. Тяжёлые воспоминания. Злые желания. То, из чего состоят кошмары.

— Всё это там, внизу? И в каком же виде?

— Я бы сказал: именно этого-то мы и хотим избежать, верно? Или тебе хочется лично встретиться со своими худшими желаниями и инстинктами? В клубящемся тумане мыслей? Тогда тебе остаётся только спуститься туда. — Хавариус снова указал вытянутым пальцем в пропасть.

— Не особенно, — Дилия содрогнулась. — Хотя мне трудно представить, чтобы там было нечто гораздо хуже неутолимой тяги к миндальному шоколаду всех цветов радуги.

Гном хрипло рассмеялся. — Конечно! Так думает каждый! Будто у него, собственно, вовсе нет никаких бездн: бездны? Инстинктивные желания? У-у-у меня? Никогда! Но потому их и вытесняют. Чтобы и дальше верить в сказку о собственной невинности. А это самообман. — Опал с отвращением взглянул в пропасть. — Можешь не сомневаться: тебе не хочется знать, что там внизу на самом деле таится. Отправиться туда означало бы пожелать собственного уничтожения.

— Ну хорошо, — сказала Дилия. — Раз ты так говоришь. Но что же тогда нам делать? Это чертовски большая дыра, чтобы просто перепрыгнуть через неё.

— Мы могли бы флиммить! — ответил гном. — В Большой Фиссуре для этого превосходный мозговой климат.

— О! — восхищённо вскрикнула Дилия. Она подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши. — Ну конечно! Мы будем флиммить! Я чуть не забыла. Мы ведь умеем флиммить.

— Это ещё предстоит выяснить, — сказал гном. — Я умею флиммить. А ты, возможно, умеешь.

— Возможно? Что это значит? — возмущённо отрезала Дилия. — Я ведь уже флиммила! И довольно хорошо, насколько я помню. Ещё чего — возможно!

— Да, — сказал гном. — Но это был совсем другой случай. Заход на посадку на толстый ватный матрас из тумана мыслей. На такое способен всякий, кто может раскинуть руки. А теперь мы хотим флиммить над Sulcus centralis. Тут требования совсем другие, даже при идеальном климате. Это вопрос ментальной термики, ясно. Но прежде всего это вопрос твоего душевного состояния.

— Моё душевное состояние в полном порядке, спасибо за заботу! — Дилия воинственно скрестила руки. — Но что, пожалуйста, опять такое ментальная термика?

Прежде чем ответить, Опал устало потёр глаза. — Это, э-э, условия флимминга над Фиссурой. Но за них я тревожусь меньше. Сейчас они даже выглядят довольно благоприятными.

— А в чём разница между благоприятными и неблагоприятными?

— Ну, например, когда подсознание там, внизу, приходит в волнение. Неважно почему. Это неблагоприятно. Тогда возникают турбулентности. Иногда настоящие грозы. Даже торнадо. Крайне плохие условия для флимминга. Но, как я сказал, сейчас на это не похоже. Наоборот. Всё спокойно.

— Ну и прекрасно! — воскликнула Дилия. — Тогда — флиммим вперёд!

— Меня тревожит не ментальная термика. Меня тревожит твоё душевное состояние.

— Но я ведь только что сказала…

— Будь это началом нашего путешествия, — перебил Опал принцессу, — я бы вовсе не тревожился. Но мы уже преодолели изрядное расстояние. С определённым расходом энергии. Поэтому…

— Я ничего такого не чувствую. Я в полной готовности.

— Да — сейчас. Но над Sulcus centralis ты ещё никогда не флиммила. Миг истины настанет примерно на середине пути. Тогда ты почувствуешь свои руки так, как ещё никогда их не чувствовала.

— Мои руки?

— Да. Их ни в коем случае нельзя опускать. И нельзя просто где-нибудь присесть и отдохнуть. Тогда остаётся либо флиммить дальше, либо рухнуть вниз. В неведомое. В подсознательное. Если тебя не убьёт падение, то уж точно убьёт то, что таится под туманом. Рядом с этим аннулирование было забавой, а быть съеденной всепожирателями — удовольствием.

— Ты сообщаешь мне всё это только сейчас? — спросила Дилия.

Гном развёл руками. — Ты хотела приключений. В них должно быть несколько неожиданностей. Но приключение не означает, что нужно рисковать всем.

— Я решила! — решительно воскликнула Дилия. — Мы флиммим.

— Ты уверена?

— Да. — Она снова скрестила руки.

— Ну хорошо, — сказал гном. — Как знаешь. Но на этот раз рискуешь только ты, это тебе должно быть ясно. Я пересекаю это не впервые. Я точно знаю, что делаю, и наверняка справлюсь.

— Полезно знать, — раздражённо ответила Дилия. — Мы наконец можем?

— Я должен тебе сообщить, — сказал гном. — Всё зависит от твоей способности к флиммингу на дальние расстояния. Для этого в высшей степени нужно одно. А другое совершенно не нужно.

— И что же нужно? А что не нужно?

— Требуется высокая степень уверенности в себе.

— Этим я обладаю, — уверенно сказала Дилия. — А что мне не нужно?

— Боязнь полёта.

— Тогда всё ясно. Я не боюсь летать! — ответила Дилия. — Во сне я летаю постоянно.

— Во сне! — Опал рассмеялся. — Ну да, конечно. Но мы сейчас не в твоём сне. Это реальность.

— Ну, по крайней мере, мы находимся в моём мозгу.

— Опять начинается! — простонал гном. — Мы же это выяснили! Неужели нам и теперь придётся снова это обсуждать? Здесь не сон! Это реальность! И мы не летаем — мы флиммим. Это разные вещи.

— Хорошо, — сказала Дилия. — Я просто подумала…

— Знаешь что? — рявкнул гном. — Мне довольно! Ты сама этого хотела! — Он сделал два решительных шага к Дилии, схватил её правой рукой за плечо и большим и указательным пальцами сжал её плоть так сильно, как только мог.

Принцессу пронзила подлая боль. — Аааууаааа!!! — возмущённо вскрикнула она, и на глаза ей навернулись слёзы. — Больно же!

— Видишь? — спросил гном. — Вернее сказать: чувствуешь? Это не сон. Это действительность.

Дилия потёрла место на плече, которое подло болело. — Я ведь только что сказала, что поняла, — запротестовала она.

— А теперь ты это ещё и знаешь, — сказал гном. — На собственном опыте. Это ещё более высокая ступень познания, чем понимание. Теперь мы можем флиммить. — Гном подошёл к пропасти и глубоко вдохнул.

— В Амигдалу! — торжественно крикнул он.

Хавариус Опал оттолкнулся и с широко раскинутыми руками бросился навстречу пропасти. Но не рухнул. Он ровно полетел вперёд. Или, точнее сказать: зафлиммил. Он выглядел так, словно животом налетел на невидимый слой гололёда и теперь просто скользил дальше. В Амигдалу.

Сумеречные гномы, казалось, ждали решения Дилии; они почти неподвижно висели над ней в воздухе.

Принцесса заколебалась на краткий миг. Всего на взмах ресниц. Потом прыгнула следом, и рой последовал за ней, как тень.

Но Дилия не полетела.

Она и не зафлиммила.

Она рухнула вниз.

Она падала отвесно вниз, неспособная к флиммингу, как кирпич, утяжелённый отвесом. «Я вовсе не флиммлю, — в панике подумала она. — Я падаю! Я падаю в собственное подсознание».

Туман из мысленного пара, лежавший под ней огромным пёстрым ковром, стремительно нёсся ей навстречу; через несколько секунд она достигнет его и пробьёт насквозь, а потом — что? Погрузится в своё подсознание? Или ударится о него? Каково оно, её подсознание? Мягкое, как вата? Или твёрдое, как камень? Разве Хавариус не говорил что-то о болоте? Тогда, возможно, удар будет не таким уж сильным.

Почему она не флиммила так же легко, как гном? Что она делала не так? Эти мысли и вопросы проносились у неё в голове не один за другим, а все одновременно. Никогда ещё Дилия не думала так быстро! Она пролетела мимо роя ультрапёстрых бабочек идей, расправивших крылья.

Крылья?

Расправивших?

Ну конечно!

Дилия раскинула руки. Закрыла глаза. И зафлиммила!

И впрямь — её падение мгновенно замедлилось. Тело описало крутой вираж, выровнялось по горизонтали — и она зафлиммила! Точь-в-точь как Хавариус Опал: лёжа на животе, с раскинутыми руками и всё время прямо вперёд. «Я забыла раскинуть руки! — подумала она. — Единственное, что мне надо было сделать. Какой же надо быть дурой?» Хорошо, что никто, кроме Сумеречных гномов, которые сперва сопровождали её падение, а теперь сопровождали полёт вперёд, этого не видел! «Я флиммлю! — подумала она после краткого приступа воздухоплавательной эйфории. — Я флиммлю над Большой Фиссурой. Я пересекаю Sulcus centralis по воздуху».

Целые рои геомов самых разных видов летели ей навстречу, ныряли под неё, пролетали над ней или пересекали её путь слева и справа. Они появлялись со всех сторон и, пролетая мимо Дилии, издавали самые причудливые звуки: потрескивание и жужжание, шипение и бормотание, стоны и нытьё, бульканье и свист. Одни звучали, как эоловы арфы, другие — как певчие птицы или насекомые. Она набрала высоту и теперь почти нагнала гнома. Она скользила с образцово широко раскинутыми руками всё прямо вперёд, всё вслед за Хавариусом Опалом. В сторону Амигдалы.

«Продолжай флиммить!» — снова и снова говорила она себе. И: «Не смотри вниз!» Но, конечно, она смотрела вниз — опять и опять, потому что увиденное там было прекрасно и завораживающе и даже странным образом успокаивало и ободряло.

Sulcus centralis с высоты птичьего полёта представлял собой гигантское произведение искусства, пребывающее в непрестанном движении. Донный туман далеко внизу походил на море тысячецветных волн, залитых масляной краской. Над ним тянулась густая сеть воздушных путей, по которым беспорядочно скользили и парили светящиеся существа. Большинство из них составляли геомы всех видов, но встречались также многочисленные ярко сияющие молниевые змеи всех цветов, похожие на скатов световые существа с длинными хвостами, высекающими электрические искры, прозрачные ледяно-белые птицы-призраки с широкими стеклянными крыльями и попугайски пёстрые порхающие твари, похожие на летучих мышей.

Выше дрейфовали одноцветные пласты тумана мыслей — красные, жёлтые, зелёные и фиолетовые, словно облака цветных чернил. «Будто безумный великан рисовал радугой», — подумала Дилия. «Почему я никогда не вижу этого во сне, раз уж всё это есть в моём мозгу? От такого я наверняка спала бы гораздо лучше». И не было ни следа от трудно преодолимого страха полёта, о котором разглагольствовал Хавариус. Ни приступов паники, мешавших ей флиммить, ни каких-либо иных препятствий.

«Всё это чепуха, — подумала Дилия. — Он опять хотел меня напугать, старое пугало. Но не со мной!»

А потом она увидела тысячи и десятки тысяч Сумеречных гномов, которые огромными роями скользили в воздухе на всех стадиях своего роста. Они прочерчивали над туманным морем самые головокружительные траектории, выполняли самые дерзкие манёвры и закручивали самые дикие пируэты в этом необозримом балете обитателей мозга. И вдруг собственным Сумеречным гномам Дилии стало не до удержу! Они отделились от принцессы и разлетелись во все стороны.

«Немудрено, — подумала она, — что все хотят порезвиться в Большой Фиссуре. Опал упоминал: здесь играет мозговая музыка. Если в моей голове и может происходить что-то великое, то именно здесь, в Sulcus centralis».

Гном невозмутимо скользил впереди неё. Лишь изредка он с озабоченным видом оглядывался через плечо и время от времени махал ей рукой, подавая знаки, которые, вероятно, означали что-то вроде: «Упорно следуй за мной!», «Продолжай флиммить!» или «Не раскисай!»

«Это совершенно излишне, — совершенно спокойно подумала Дилия. — Я же флиммлю. И ещё как флиммлю!»

Внезапно рядом с ней возникла большая светло-голубая тень. Она походила на цветного призрака, на изорванную светящуюся простыню без определённой формы, на призрачное одеяние, которое ветер сорвал с бельевой верёвки на том свете. Затем столь же неожиданно появилась вторая трепещущая фигура, но на этот раз пурпурная. Оба световых существа сопровождали принцессу слева и справа и флиммили с ней в одном направлении.

«Должно быть, это те крупные духи-призраки, о которых говорил Опал, — подумала Дилия. — Лучше всего просто не обращать на них внимания. Может, тогда они опять уберутся».

Однако духи-призраки вовсе не собирались отставать от неё. Даже когда к ним присоединились ещё трое: красный, зелёный и жёлтый.

«Если они всего лишь летят рядом со мной, — подумала Дилия, до сих пор лишь слегка встревоженная, — пусть летят. При таком плотном воздушном движении едва ли можно выбирать, кто порхает рядом с тобой». И она упрямо скользила дальше, строго смотрела только вперёд и старалась как можно меньше глядеть влево, вправо, вверх или вниз. Однако это становилось всё труднее: духи-призраки появлялись один за другим и, казалось, каким-то странным образом сопровождали Дилию. Или все они просто случайно держали тот же путь? Была ли это игра или правило движения Большой Фиссуры? Они просто искали общества? Преследовали определённую цель или лишь повиновались слепым инстинктам? Были ли они вообще хоть сколько-нибудь разумны? Или следовали лишь стадному инстинкту?

И всё больше этих колышущихся простыней присоединялось к ним — духи-призраки всех мыслимых цветов: красные, светло-зелёные, тёмно-синие, алые, но и серые тоже. Теперь это была уже целая армада, такая же пёстрая, как кюветы с красками десяти акварельных наборов. Но почему этот красочный вид совсем её не радовал? Почему от него ей становилось всё теснее и всё сильнее душила клаустрофобия?

Поначалу сопровождение и внимание, которыми одаривали её эти похожие на медуз существа мозга, почти льстили Дилии. Но теперь они всё больше её нервировали. Они подбирались всё ближе и при этом издавали диковинные, почти угрожающие звуки — словно смесь воркования и рычания. «Как голуби и гиены хором, — подумала Дилия. — Отвратительно! Неужели в моём мозгу одни паразиты да падальщики?»

Выглядели эти создания, впрочем, впечатляюще — но не красиво и не чарующе, а скорее тревожно и пугающе. Их форма беспрестанно менялась. Иногда в них разверзались большие дыры и трещины, потом вновь затягивались. Смотреть на них долго было слишком утомительно.

«Выглядят они как-то непредсказуемо, — подумала Дилия. — Капризные, ненадёжные и безумные, будто в любую минуту могут изменить не только форму, но и поведение. Пусть исчезнут!» Но они не исчезли. Напротив, они подбирались к флиммящей принцессе всё ближе — в конце концов так близко, что мягко касались её крыльями. И всякий раз Дилию кратко било током.

Наконец Дилия уже была готова оставить свою дисциплинированную позу в полёте и начать колотить руками и ногами во все стороны, хотя знала, что этим рискует сорваться вниз. Но назойливые, всё более частые прикосновения статически заряженных духов-призраков так её изнурили, что она в конце концов отбросила всякие разумные соображения. Она уже собралась крепко пнуть одну из летучих теней, как вдруг все духи-призраки, словно по тайному приказу, отстали от неё, роем ушли в пике, а затем рассеялись среди множества летающих созданий Большой Фиссуры. Неужели она что-то спугнула? Нечто, способное стать куда неприятнее духов-призраков?

Незаметно принцесса потеряла высоту и теперь находилась всего в нескольких длинах тела над большой туманной прорехой, из-под которой угрожающе булькало. Внезапно Дилия смогла учуять мысль. Это была мысль, нагруженная ужасающими чувствами, полная ярости, ненависти и жадности. Желание-побуждение, наверняка что-то подсознательное, — это она тоже чуяла. Оно показалось ей до крайности тревожно знакомым. «С каких это пор я умею чуять дурные мысли?» — подумала она. Гном утверждал, что может вынюхивать плохие мысли, но Дилия никогда прежде не замечала в себе такой способности. Почему же? В некоторые периоды бессонницы она могла просвечивать рентгеном собственные руки и ощупывать чувства персиков. Так отчего бы ей в этих крайних условиях не развить и другие сверхъестественные способности?

Впервые принцесса оглянулась, чтобы посмотреть, откуда мог исходить этот мерзкий запах. Вероятно, это был всего лишь газ из подтрясинья или какое-нибудь другое испарение её мозга, которое не разглядишь невооружённым глазом. Но то, что Дилия уловила быстрым взглядом через плечо, было вполне видимо и по меньшей мере столь же неприятно, как вонь, которую оно источало. А кроме того, оно и в самом деле было ей знакомо — самым скверным образом.

Это был не кто иной, как её дедушка Метус, самая жуткая фигура среди ненавистной больной родни: он как раз поднимался не слишком далеко позади неё из донного тумана подтрясинья и ставил своё отвратительное ватное серое тело на ноги-ходули. Галлюцинация? Если да, то она выглядела поразительно настоящей. Неужели она сейчас теряла рассудок? И это тоже возможность, которую никогда нельзя полностью исключить. Но если дело было не в этом, то как, чёрт возьми, старый пакет мерзости сюда добрался? Разве Метус не должен был, как говорил гном, остаться в теле вместе с остальным её морбусом? Что он забыл в её мозгу? Впрочем, что он забыл в её теле? Его нигде не ждали, а он всё равно являлся без приглашения, когда ему вздумается. Быть может, она несколько раз слишком успешно и основательно его игнорировала и тем самым вытеснила в своё подсознание, так что он смог основать там второе существование? Другого объяснения Дилия сейчас предложить не могла. В её мозгу, по-видимому, было возможно всё.

Но было ли это наваждением или действительностью, в Большой Фиссуре его телесное присутствие было во много раз значительнее, чем в мире за пределами её головы, — это уж точно. Метус был огромен.

Он был даже чудовищен, не меньше её Паука Памяти и наделён значительно большим числом ног. Он гигантски возвышался из дыры в многоцветном тумане, а его затхлый, мертвенный запах телесного разложения и недержания, который он, как всегда, распространял, здесь был навязчивее и сокрушительнее, чем во время его посещений в действительности. И теперь он намеревался заковылять за Дилией на своих длинных ногах.

«Неужели нигде нельзя укрыться от внезапных нападений этой горбатой родни — даже в собственном Sulcus centralis? — сердито подумала Дилия. — Но с другой стороны: откуда ещё, как не из подсознательного болота, подняться такому чудовищу? Откуда ещё, как не из грязи её собственного подсознания? Это её личные дурные мысли она чуяла. Скверные воспоминания, злое прошлое — вот из чего состояли газы, поднимавшиеся здесь из подтрясинья».

«Надо убираться, — сказала себе Дилия, — к счастью, я могу флиммить!» В настоящем мире ей всегда приходилось терпеть и переживать эти визиты, но теперь она могла бежать! Просто ускользнуть от мерзавца Метуса собственными силами! И она сперва замахала и загребла руками, чтобы ускорить полёт, пока не вспомнила, что флимминг устроен совсем не так. Она не птица, которой достаточно хорошенько взмахнуть крыльями, чтобы двигаться быстрее. Одной лишь мышечной силой и механикой тела тут ничего не добиться. Ей требовалось что-то другое — но что? В поисках помощи она посмотрела вперёд и увидела, что Хавариус Опал, вероятно, вообще не заметил происходившего у него за спиной и уже оказался довольно далеко. От него ждать было нечего.

Дилия буквально застыла на месте. Она неподвижно висела в воздухе, как колибри, только без трепещущих крыльев. Теперь она поняла, что флимминг может означать и полную неподвижность. А мерзавец Метус подходил всё ближе и ближе гигантскими шагами. Вокруг его ног клубились клочья тумана, и он издавал своё характерное хрюканье и стоны — но невероятно громкие, едва ли не многоголосые. Да, это звучало как целое стадо изголодавшихся болотных свиней, разыскивающих трюфели.

«Я должна флиммить! — подумала Дилия. — Я непременно должна флиммить!» Но она догадывалась, что флимминг вовсе не так работает. Это было всё равно что дать концерт перед публикой в качестве пианистки, хотя ни разу в жизни не сидела за фортепиано. И теперь произошло именно то, что уже предсказывал Хавариус Опал: посреди Sulcus centralis, ровно на полпути к Амигдале, у Дилии иссякли дыхание и силы.

Вдруг в руках появилась свинцовая боль. Она началась в плечевых суставах и теперь отдавала в обе верхние части рук. Кто хоть раз пробовал просто держать вытянутые в стороны руки горизонтально, тот знает: едва минует определённый срок, нет на свете ничего тяжелее и невыносимее. Ибо тогда начинается борьба с силой тяжести и внутренним лентяем — двумя могущественнейшими силами Вселенной, — которую непременно проигрываешь. Ведь никто не может вечно держать обе руки горизонтально. Никто.

Именно это Дилия сейчас и испытывала, что вовсе не способствовало укреплению её уверенности в себе. Руки казались наполненными кипящим свинцом.

А дедушка Метус всё ближе ковылял к ней на ходулях, непрестанно испуская шипящие облака пара, от которых чувствительному обонянию Дилии становилось ещё хуже. Теперь она видела, что здесь он был не только значительно больше, но и обладал значительно большим числом ног и глаз. Его хрипение и хрюканье становились всё громче, пока он наконец не оказался так близко, что мог коснуться Дилии одной из своих длинных ног.

Это был миг, когда она покорилась судьбе и опустила руки. Она ждала, что камнем рухнет вниз. Вероятно, это было единственное направление, в котором она могла бежать. Но уж лучше шлёпнуться в болото собственного подсознания, чем достаться чудовищу Метусу, тут никаких сомнений! Она не знала, что ждёт её внизу, но ничто не могло быть хуже, чем попасть в лапы древнего страшилища.

Но Дилия не рухнула. Не закружилась и не начала медленно снижаться. Она просто осталась висеть в воздухе на том же месте, где была, хотя руки теперь безвольно свисали вдоль тела, словно варёная лапша. А-а-а… Как же хорошо было просто дать рукам повисеть! Дилия наслаждалась облегчающим чувством: жгучая боль уходила из плеч и рук. А-а-а! Боль отступает! Всё самое лучшее всё-таки по-прежнему достаётся даром.

«Ах вот как, — подумала она. — Вот как работает флимминг. Руки тут вообще ни при чём, да и тело тоже — всё происходит в голове. Я всё ещё флиммлю. Пусть я флиммлю только на месте — но я флиммлю». На вершине эйфории, смешанной с чувством утихающей боли, Дилию осенило: «Мне не нужно убегать. Мне не нужно бороться. Мне вовсе не нужно впадать в панику лишь потому, что дедушка Метус здесь в сто раз больше, чем снаружи. Мне нужно всего лишь сделать то, что я всегда делаю, когда он приходит в гости. Ведь если здесь всё в сто раз больше, то и мой способ против Метуса действует в сто раз лучше, чем снаружи. Логично же, верно?

Мне нужно просто его игнорировать.

Я не могу от него убежать.

Я не могу от него улететь.

Но я могу его отдумать.

Как? Очень просто: думать о чём-нибудь прекраснее его. А что прекраснее дедушки Метуса?

Всё!

А что прекраснее всего?

Музыка!»

«Да, — подумала Дилия. — Я просто немного помузицирую. Немного мозговой музыки — вот что мне сейчас нужно. Музыка, раз, два, три, четыре!»

Дилия закрыла глаза.

И вот! Мозговая музыка тут же вернулась. Она началась ровно с того места, где оборвалась, когда проклятый кошмар ворвался в её жизнь и всё перевернул. И вот снова зазвучала музыка её мыслей: Памм-памм-па-паммпамм… паммпамм, памм-памм…

Успокаивающие гармонии её идей, знакомый ритм синапсов: Тиктактикедитак! Кликклаккликедиклак! И тут же был хор крошечных голосов, звучавший всё громче. Ах, как же она любила эту музыку! Она не приходила ниоткуда и не уходила никуда. Она, по сути, всегда была здесь, всегда одна и та же и всегда другая. И, как всегда, сочиняла себя сама, существовала исключительно в мозгу Дилии, который теперь вновь был одновременно оркестром, публикой и концертным залом: Памм-памм-па-паммпамм… паммпамм, памм-памм…

Ах, это трепещущее, звенящее жужжание! Арфы, на которых играл жаркий пустынный ветер, тоже снова были здесь со своим эоловым безумием. На мозговую музыку Дилии всегда можно было положиться. Стоило ей закрыть глаза, чтобы услышать её, и она являлась словно по взмаху дирижёрской палочки.

Теперь принцесса снова открыла глаза. И, когда она это сделала, дедушка Метус уже попал в беду. Крепкие фиолетовые мускулистые щупальца с толстыми присосками поднялись из туманной пелены и обвили несколько его ног: два — одну ногу, три — другую. А одно-единственное щупальце как раз принялось обматывать ещё одну ногу.

Старая мерзость издавала отрыжные звуки, но теперь они звучали не так сытно и самодовольно, как обычно, а удивлённо и растерянно. «Хооркх…» — произнёс Метус и остановился. Ничего другого ему и не оставалось: сколько бы ног у него ни было, если одну удерживали, остальные тоже должны были остановиться. Древний закон передвижения, действовавший и для ходуль старых мерзостей, и в Подболотье. «Хооркх…» — произнёс он снова, когда щупальца затянулись ещё туже, а новые поднимались из болота и шарили по его другим ногам.

Дилия снова закрыла глаза и стала слушать вторую часть своей мозговой симфонии. Вот зазвучало одно из её любимых мест — пиццикато, этот щипковый и подпрыгивающий струнный мотив: Плимм-плимм-плимм, плимм-плимм-плимм — она просто обожала его слушать! Ей представились Сумеречные гномы, танцующие в воздухе придворный бальный танец, менуэт или гавот, или что-нибудь в этом роде. Главное — плимм-плимм-плимм! Их были сотни, да что там, почему бы сразу не тысячи? Это был её собственный мозговой танцевальный зал, и там могло прыгать столько Сумеречных гномов, сколько она считала нужным! Плимм-плимм-плимм, плимм-плимм-плимм — ужасно смешно было смотреть, как Сумеречные гномы танцуют с такой строгой дисциплиной.

А звучало это ещё смешнее: Плимм-плимм-плимм, плимм-плимм-плимм, просто чудесно! Больше всего ей хотелось поставить музыку на бесконечное повторение, но следовало же заняться своим гостем — того требовали вежливость и гостеприимство. Поэтому она снова открыла глаза, и на сей раз дедушка Метус был действительно в беде. Боже мой! Из болота уже поднялось гораздо больше щупалец, чем было ног у мерзости, и они безжалостно держали его конечности в объятиях и тянули их во все стороны света. Слышался треск старых костей и рвущихся дряблых сухожилий.

Метус теперь уже не рыгал и не хрюкал, он кричал. Странно, прежде Дилия этого совсем не слышала — вероятно, музыка звучала слишком громко. Он визжал, как поросёнок на вертеле, которого забыли заколоть перед жаркой, — пронзительно высоким, светлым, почти трельным, перекошенным страхом криком, каким кричат птицы, которых терзают хищные кошки.

«Ну что ж, — подумала Дилия, удивительно легко подавляя зарождавшуюся жалость. — Это моё подсознание, с которым ты здесь связался! Я тебя сюда не звала. Мы с моим Подболотьем вытесняли вещи и похуже тебя».

Было очень интересно хоть раз увидеть его способности в действии. Но и вынести это было тяжело. Господи — её механизм вытеснения работал удивительно хорошо! Почти жестоко. Да это же почти сверхспособность; в будущем ей непременно придётся обращаться с ней ответственнее, иначе кто-нибудь ещё пострадает!

Но сейчас очередь была за дедушкой Метусом, и пусть его как следует покалечат. Одну из его ног два щупальца разорвали посередине, и его густая старая серая кровь высокой дугой брызнула над болотом. «От-вра-ти-тель-но!» — подумала Дилия.

Он и прежде не распространял приятного запаха, но вонь, хлынувшая теперь вместе со сгустившейся кровью из его вскрытых известковых артерий, чуть не лишила Дилию дыхания. Бедный древний Метус! Его можно было почти пожалеть. Неужели он и вправду заслужил такую судьбу?

«Да, — подумала Дилия, — заслужил! Ещё как заслужил!» Затем она снова закрыла глаза и продолжила слушать прекрасную музыку. Ах, соло флейты — одно из её любимых мест. Она уже хорошо знала, что тщеславно предпочитать флейтовую музыку лишь потому, что сама умеешь играть на флейте. Но что ей было делать? Это был её инструмент, и, играй она на тубе, предпочитала бы музыку для тубы. Но она владела поперечной флейтой, и высокие флейтовые звуки заглушали крики боли и вопли гигантской мерзости.

Когда Дилия открыла глаза в третий раз, Метус уже не находился в каком-то одном месте, а был более или менее равномерно распределён по обширному участку болота. Его лопнувшие ноги торчали то тут, то там из тумана, словно засохшие деревья, или погружались в пузырящуюся трясину. Его ватное тело было разодрано на множество грубых клочьев, которые, словно губки, с бульканьем напитывались болотной водой и медленно уходили в болото. Многочисленные глаза Метуса, всегда сверкавшие злобой, теперь все были мутны, пусты и безжизненны. Старая мерзость была мертва и кончена, в этом уже не оставалось сомнений.

Принцесса глубоко вздохнула ещё и потому, что наконец рассеялся смрад дурных мыслей. Тут она вдруг вспомнила о Хавариусе Опале! Она стала искать его взглядом — за это время он уже должен был уйти на изрядное расстояние. И вот она увидела его: всего лишь крошечную пёструю точку в кишении флиммящих обитателей мозга, готовую исчезнуть во тьме.

Дилия тут же зафлиммила за ним, просто так, не особенно раздумывая — потому что теперь могла. Флиммить было легко, если однажды понял, как это делается: никак. В том и состояло всё искусство. Ничего не делаешь. Нужно флиммить так, как дышишь или гуляешь. Разве Опал не говорил нечто подобное о дыхании? Ты ведь тоже не думаешь о каждом вдохе. Ты просто дышишь.

И Дилия быстро флиммила, плотно прижав руки по бокам к телу. Ведь ей нужно было догнать Опала, прежде чем она его потеряет. Другие пассажиры воздушного пространства Большой Фиссуры так и проносились мимо: геомы всех видов, духи-духи, бабочки идей, духи-призраки. Но где же были её собственные гномы?

Дилии казалось, что она узнала бы своих среди тысяч других. Но нигде не видела ни одного. Вероятно, они навсегда потеряли друг друга, и эта мысль бесконечно опечалила Дилию. За такое короткое время она так к ним привыкла, что считала: они будут сопровождать её до самого конца путешествия по мозгу. Но, по-видимому, у гномов были другие планы или они уже достигли собственной цели — Большой Фиссуры, где теперь резвились среди всех прочих духов-духов, как рыбы в воде. Как ей когда-нибудь вновь отыскать их в этом океане мозга? Это было совершенно невозможно.

Наконец она догнала Хавариуса Опала и поравнялась с ним. — Я умею флиммить! — крикнула она, оказавшись в пределах слышимости. — Я умею фли-и-ммить!

Услышав её голос, Хавариус обернулся через плечо. В его глазах стоял неподдельный ужас. — Что? — крикнул он в ответ. — Где ты была?

— Я разделалась с Метусом! — гордо крикнула Дилия.

— Метос? — непонимающе прохрипел Опал. — Кто такой Метос?

— Метус. Дедушка Метус. Он… он был… — Дилия запнулась. — А, неважно. Я умею флиммить!

— Что? — прохрипел гном.

— Флиммить! Я умею флиммить! Ты всё делаешь неправильно. Тебе вовсе не нужно расставлять руки. Это никак не связано с телом. Всё идёт отсюда. — Она постучала себя по голове.

— Что? — снова прохрипел гном. Он явно ничего не понимал или вообще её не слушал. — Больше не могу! — закричал он. — Руки! Нет больше… сил. Я… я падаю.

— Ты не падаешь! — Дилия постаралась говорить успокаивающе. — Руки тебе вовсе не нужны. Опусти их! Ты должен просто продолжать флиммить головой. Тогда всё получится само собой.

— Само собой? — крикнул гном. — Я выдохся! Кончен! Я… — Он осёкся.

Как это возможно, спросила себя Дилия. Ведь он наверняка уже бессчётное число раз флиммил такое расстояние, разве нет? Он умеет рассчитывать силы. Может быть, он тоже вступил в контакт с духами-призраками? И они его ослабили?

— Можешь вовсе не пользоваться руками, — крикнула она. — Они тебе не нужны. Посмотри на меня! — Она всё ещё держала руки плотно прижатыми к телу. — Я флиммлю! Без рук!

— Как ты это делаешь? — неуверенно прохрипел Опал.

— Головой! — повторила Дилия. — Тебе нужно только думать. Опусти руки! Тут дело не в силе. Не в телесной выносливости. Тут дело в духе. В ментальной стойкости. В воле и желании.

— Стойкости? — раздражённо закричал Опал. — Воле и желании?

— Флиммить! — закричала она. — Ты должен флиммить, чёрт возьми!

Но теперь Опал вообще перестал на неё реагировать. Он беспорядочно грёб руками, и его бросало вверх-вниз, словно он угодил в воздушную яму. Затем он принялся размахивать руками ещё неистовее и попеременно сноситься то влево, то вправо. Наконец он всё-таки обернулся. На лице его застыл голый страх. И тогда он наконец опустил руки, но, вероятно, лишь потому, что больше не мог этого выносить.

Дилия увидела на его лице облегчение от того, что боль отпускает. — Просто расслабься! — посоветовала она, стараясь улыбнуться. — Ты не упадёшь. Я тебе это гарантирую.

Едва она это произнесла, как Хавариус Опал рухнул вниз — точь-в-точь как она в начале их переправы: камнем, отвесно, к Подболотью.

— А-а-а! — закричал гном.

Он не умеет флиммить! — первой мыслью пронеслось у Дилии в голове. Он и вправду ничего не умеет, хвастун! Дилия лишь на миг ошеломлённо проводила его взглядом, а затем тоже ушла в пике — по собственной воле, с прижатыми руками. — Ты должен флиммить! — крикнула она ему вслед. — Флиммить!

Но гном продолжал падать, дико работая руками. Он задел несколько геомов, сносившихся под ним, и пронёсся прямо сквозь огромного духа-призрака, разорвав его, словно бумажного змея.

— А-а-а-а… — закричал Хавариус.

Дилия ещё сильнее прижала руки к телу. Так она ускорила падение в пике и оттеснила с пути нескольких других существ, но почти не заметила этого. Всё происходило так стремительно, что думать ей было некогда.

— Ты должен флиммить! — только и повторяла она, но гном, вероятно, совсем её не слышал. Неумолимо он падал всё ниже к вновь сомкнувшемуся пёстрому туманному покрову над болотом.

— А-а-а-а-а! — только и кричал он.

— Ты — должен — флиммить!

Тут Дилия влетела в целый рой огромных духов-призраков. Во все стороны брызнули разноцветные искры, громко затрещало, когда она разорвала двоих из них в клочья. Но её пике это не замедлило.

Гном перестал кричать. Возможно, он смирился со своей судьбой или просто потерял сознание. Дилия поравнялась с ним, но не стала снова бессмысленно кричать: «Ты должен флиммить!», поскольку он уже не был способен отвечать. По всему видно, он стоял на пороге милосердного беспамятства: глаза почти закрылись, а вид у него был беззаботный, почти блаженный.

Дилия обогнала его, элегантно нырнула под ним, развернувшись всем телом, и наконец подхватила его обеими руками. Их падение тут же прекратилось.

— Поймала! — выдохнула Дилия.

— Что? — спросил гном. В его взгляде она прочла лишь полное недоумение.

— Я тебя поймала! — повторила она, чтобы его успокоить. — Теперь мы флиммим вместе. — Она попыталась вновь подняться вверх, держа гнома на руках.

— Ты… ты кто? — спросил Хавариус, тупо ухмыляясь.

Но они не поднимались. Ни на самую малость. Они опускались всё ниже. Дилия взглянула вниз. До пёстро клубящегося туманного покрова оставалось всего несколько длин тела. Она уже отчётливо слышала, как под ним клокочет и булькает Подболотье.

Кроме того, воздух здесь был наполнен многоголосым, но приглушённым гудением. Так, подумала Дилия, звучал бы пчелиный улей под водой. Время от времени доносились ещё чавкающие и хрустящие звуки. Туман внизу казался куда более густым и органическим, выбрасывая цветные разводы и завитки.

— Мы знакомы? — спросил Опал с широкой улыбкой.

Они опускались дальше — медленно, но неумолимо. Дилия отчаянно пыталась флиммить вверх, но у неё ничего не выходило. К её собственному весу и весу гнома словно прибавилась сила притяжения, исходившая от болота, могучая и неодолимая, как подводное течение.

— Вдвоём мы слишком тяжёлые, — заключил гном, чей взгляд теперь понемногу прояснялся. — Ты меня поймала? Ты эта… эта принцесса, верно? — Казалось, он постепенно приходил в себя.

— Не мешай мне! — простонала Дилия. — Я должна флиммить.

— Тут дело в воле и желании, — заплетающимся, всё ещё тяжёлым голосом пробормотал Опал. — В волилении и желолании!

— Заткнись! — прошипела Дилия. — Мне надо сосредоточиться.

— Стойкость! — прокричал гном. — Дугиховная стоййкость! Теперь я понял, что ты имеешь в виду. С телом это воообще никак не связано. Нисколько! Всё вот здесь. — Он помахал руками возле черепа.

Дилии уже казалось, будто она угодила в болото, хотя они всё ещё едва держались над туманом. Длинные цветные пальцы отделились от пёстрой дымки и обвили её щиколотки и икры. Словно побеги плюща, они обмотали ей ноги и начали тянуть. О флимминге теперь и речи быть не могло. Дилии требовались все силы, чтобы противостоять грубым силам притяжения болота. Но и это ей почти уже не удавалось.

— Ты должна меня отпустить! — серьёзно сказал Хавариус. Голос и взгляд его теперь снова были совершенно ясны.

— А ты теперь можешь флиммить? — с надеждой спросила Дилия. — Снова получается?

— Нет, — безнадёжно ответил гном. — У меня совсем не осталось сил. Я совершенно себя переоценил.

— Если я тебя отпущу, ты упадёшь в болото.

— Значит, так тому и быть. Если ты меня не отпустишь, мы оба в нём погрузимся, — ответил гном.

Они достигли клубящегося туманного покрова. Дилия чувствовала, как тёплые туманные щупальца на её ногах становятся всё многочисленнее и назойливее. — Я не дам тебе упасть! — пообещала она. — Никогда.

— Но придётся, — настаивал гном, — если хочешь выжить.

— Ты мне нужен! Я не могу тебя отпустить.

— Просто отпусти! Может быть, без меня ты найдёшь дорогу назад.

— И речи быть не может, — решительно сказала Дилия. — Мы справимся вместе. Вместе повесились — вместе и попались. А теперь наконец заткнись! Мне надо сосредоточиться.

Она услышала громкое бульканье из болота и неохотно взглянула вниз.

В ужасе она увидела, как из тумана поднялась длинная, мощная, пурпурная рука-щупальце — усеянная множеством бородавок и присосок, из тех самых, что разорвали Метуса. Рядом с ней появилось нечто похожее на гигантскую серую клешню рака, управляемую покрытой хитином рукой и залитую стекающей бесцветной слизью. Затем ещё одно щупальце. И ещё одно.

И ещё одна клешня.

— Столовые приборы моего подсознания, — невольно пробормотала Дилия. — Им всё равно, кто перед ними: я, Опал или мерзкий Метус. Съедается всё, что подано к столу.

— Я же тебе говорил, — вздохнул гном. — Никто добровольно не выбирает путь через Подболотье. Подсознание — это и вправду последнее дело! Донный осадок любого мозга. Дикое ничейное царство инстинктов. Без закона. Тебе с ним не тягаться. Ты принадлежишь ему так же, как оно принадлежит тебе, — и, возможно, теперь оно хочет это доказать. Хотя я не приписывал бы ему ни такого честолюбия, ни такой предусмотрительности. Вероятно, ему просто хочется что-нибудь разорвать. Отпусти меня, и у тебя, может быть, ещё будет шанс! Ты сможешь от него спастись. Я — нет.

— Мы справимся! — выдохнула Дилия. — Вместе. А теперь хоть раз заткнись.

Она снова попыталась всей своей духовной силой противостоять грубой тяге болотного рычага. Но это было столь же бессмысленно, как пытаться силой заснуть, когда приходила инсомния. Чем яростнее сопротивляешься, тем меньшего добиваешься.

Они неумолимо погружались всё глубже и глубже в пёстрый пар. Туманные змеи уже ощупывали всё тело и лицо Дилии. Силы её иссякли. Щупальца и хватательные клешни тем временем завершили фазу ориентировки. Целеустремлённые, как акульи плавники, они направлялись к ним сквозь придонный туман. Клешни несколько раз с клацаньем сомкнулись впустую, а кончики щупалец вибрировали, словно хвосты гремучих змей.

Дилия слишком хорошо помнила, что они сделали с Метусом. И вот из тумана поднялось ещё одно орудие дробления! Оно походило на жало гигантского скорпиона — перламутровое и почти прозрачное. Принцесса по-прежнему столь же энергично, сколь и тщетно боролась с погружением. Бульканье болота напоминало усиленную версию звуков, которые производили её желудочные соки, когда болезнь надолго лишала её возможности принимать пищу. Оно звучало неудовлетворённо и голодно.

— Да брось ты наконец! — прошептал гном. — Вот теперь уж точно всё! Я, признаться, не ожидал этого так близко к цели. Я думал, если уж нам суждено погибнуть, то в Амигдале. В тёмном сердце ночи. В этом хотя бы был известный шик. — Он бессильно рассмеялся. — Но только не здесь, в этой инстинктивной трясине. Судьба! Она всегда приходит с той стороны, которая сейчас не в поле зрения. Похоже, мы и вправду настоящие Шлимаззлы, — вздохнул он.

— Что, прости? — спросила Дилия, удивлённо навострив уши при последнем слове.

— Шлимаззл, — повторил гном. — Так называют людей…

— …которым не везёт сразу после того, как им не везло, и непосредственно перед тем, как им снова не повезёт, — да, я знаю!

— Тогда зачем спрашиваешь? — простонал гном.

Павлинье слово номер одиннадцать, — добросовестно подумала Дилия. Жаль только, что Паук Памяти сейчас не явился, чтобы затащить его в свою Сеть Памяти: со своей исполинской силой он наверняка мог бы помочь.

— Шлимаззл остаётся Шлимаззлом! — прохрипел Опал. — Смирись с этим, принцесса!

Дилии хотелось перекрыть фаталистическую болтовню Опала, как водопроводный кран. Но он неудержимо изливался дальше.

— Слушай… — заговорщицки прошептал он. — Я… я должен тебе кое-что сказать. Я хотел признаться тебе ещё в Таламусе, когда нас аннулировали, и, разумеется, обманул тебя, когда утверждал, будто всё забыл. Ты ведь это знаешь. Просто я не осмеливался. Нет ничего труднее правды. Я…

— Что? — ответила Дилия. — Это обязательно сейчас? Лучше сосредоточься на флимминге! Нам нельзя здесь погибнуть.

— Нет! — возразил гном угасающим голосом. — Именно это нам и нужно! Или, по крайней мере, мне. У меня и правда… больше нет сил. Я совершенно неверно рассчитал. Это связано с тем, что я должен тебе… сказать. — Он снова запнулся и стал подыскивать нужные слова. — Всё… совсем не так, как ты думаешь. Я… я…

— Ну…? — спросила Дилия. Любопытство всё-таки взяло верх над опасностью ситуации. — Ты… кто?

— Я… — прохрипел гном. — Я не…

— Да кто же ты наконец? — нетерпеливо спросила Дилия. — Так ты есть или тебя нет?

— Я… я… — Он осёкся. Взгляд его застыл. Потом он поднял качающуюся голову. — Эй! — вскрикнул он вдруг твёрдым голосом и широко распахнул глаза. — Там! Там! Ты тоже это чувствуешь?

— Чувствую? Что? — спросила Дилия, теперь тоже встревоженная. — Что именно?

Но да, и правда, она тоже что-то почувствовала. Какую-то… перемену? Именно. Физическое изменение их положения. Они больше не опускались вниз. Но и не зависали на месте.

— Мы поднимаемся. Мы идём вверх! — заявил гном, который теперь трепыхался на руках у Дилии, как малыш. — Как это вышло?

Дилия ощутила лёгкое, почти нежное давление, подталкивавшее её снизу. Словно восходящий поток. Она посмотрела вниз. У правого бедра она заметила Сумеречного гнома — точнее, одного из своих Сумеречных гномов. Ещё одного — чуть ниже, у ноги. А теперь ещё один пристыковался к её правой руке. Эй! Под каждой её ступнёй находилось по Сумеречному гному! Нет, под левой ступнёй их было даже двое.

И тут они стали приплывать со всех сторон. Словно отбившийся птичий рой, вновь собиравшийся вместе и избравший принцессу центром своего воссоединения, гномы десятками приплывали со всех сторон света, чтобы соединиться под нею в странную сеть, в сложную конструкцию из мыльных пузырей. Всякий раз, когда два гнома встречались и так сливались, раздавался тихий чмокающий звук, почти как от сочных поцелуев. Тардатиус, розовый вечный отстающий, разумеется, снова явился последним, но так же, как остальные, влился в воздушную скульптуру.

— Что они там делают? — весело спросила Дилия. — Соединяются?

— Они образуют ковёр под нами, — изумился гном. — Воздушную подушку из собственных тел. Эй, это вполне могло бы быть одной из твоих чудаковатых идей.

«Летучий ковёр из воздуха, — подумала Дилия. — Вот именно. Вот что это такое. Они сооружают для нас летательный аппарат». Это не было радужным изобретением, но вполне могло бы оказаться одной из экстраординарных идей из её тетрадей. В данном случае — изобретением из мыльных пузырей, столь же нематериальным, однако действенным. — Это крайне интересно! — восторженно воскликнула Дилия. — Мои собственные мысли воруют идеи у меня самой! Мой разум делает себе комплимент: мы крадём только у лучших! Вот, значит, как работает творчество — через каннибализацию и самоэксплуатацию!

Принцесса опытным взглядом заметила, что во время прогулки по Большой Фиссуре гномы заметно прибавили в теле, и весьма основательно. Они снова стали больше, крепче и жирнее, а выглядели теперь куда менее одухотворёнными, чем в начале их знакомства. Это были уже совсем не почти невидимые духи-привидения, а почти совершенно взрослые Сумеречные гномы.

Один гном за другим пристыковывался под нею, пока летучий ковёр не приобрёл форму тарелки, такой большой, что на ней поместилась бы её кровать принцессы. И чем плотнее становилась живая воздушная подушка, тем быстрее она поднималась — с Дилией и Хавариусом в качестве пассажиров.

— Вероятно, на дне болота они накачались всплывающими газами, — предположил гном. — Они начинают действовать планомерно. Мы снова идём вверх, — взволнованно сказал он. — А я уже думал…

— …что всё кончено! — подхватила принцесса. — Да, опять! Тебе непременно нужно наладить более доверительные отношения с собственной судьбой! Иначе вы никогда не будете счастливы вместе.

— Да ладно тебе! — сказал гном. — Что мы выберемся из этой передряги, поднятые на подушке из Сумеречных гномов, — тебе тоже такого не могло присниться, верно? Ты ведь тоже со всем распрощалась. Просто не хотела в этом признаться.

Дилия недоумённо покачала головой. — Не желать признать, что всё потеряно, — вот так ты определяешь надежду? Тогда я не хочу знать, как ты определяешь отчаяние.

— Нет, — мрачно ответил гном и посмотрел вверх. — Этого ты и правда не хочешь знать.

Принцесса осторожно оглянулась. Гигантские клешни под ними клацали в пустоте, и хлещущие щупальца с присосками, всё ещё тянувшиеся к ним, тоже уже не могли их достать. Потому что они поднялись слишком высоко для столовых приборов подсознания.

Несколько оставшихся на дне Сумеречных гномов ловко маневрировали между гигантскими хлещущими змеиными руками из Подболотья. Казалось, они научно исследуют их и собирают важные данные — возможно, для тетрадей Дилии? Принцесса решила в ближайшее время завести альбом набросков исключительно для изобретений из мыльных пузырей. Это могло стать её новой специальностью, едва ли уступающей радужным изобретениям в хрупкости. Затем и эти Сумеречные гномы присоединились к своим сородичам, которые несли Дилию и гнома всё выше и выше.

— Не хочу показаться неблагодарным, — заныл Опал уже окрепшим и почти вновь высокомерным голосом. — Но не могли бы они оказать нам эту услугу чуточку раньше? Тогда мы избежали бы множества неприятностей, боли и паники. — Он укоризненно потёр плечевые суставы.

— Возможно, они так и сделали бы, если бы ты не так громогласно хвастался своим умением флиммить, — возразила Дилия. — И, возможно, силы, позволившие им это сделать, им сперва пришлось собрать или пополнить в Большой Фиссуре. На той стороне долины они ещё не были так сильны, как теперь. Вероятно, тогда они вообще не смогли бы. Некоторым идеям нужно сперва созреть, прежде чем воплощать их в жизнь.

И тут Дилия подумала, какую же странную картину они, должно быть, являли собой: бледнокожая принцесса, несущая на руках слишком уж многоцветного кошмара, поднимается на подушке из Сумеречных гномов в воздушном океане, полном переливчатых бабочек идей, прозрачных духов-привидений, реальных и ирреальных геомов и порхающих духов-призраков, навстречу чёрному берегу Амигдалы. — Если бы такое случилось со мной во сне, я бы подумала: ну и сон же мне снится.

Дилию наполнила эйфория, нелепое и смешное чувство счастья, от которого ей едва не захотелось рассмеяться. Но ей пришлось сдержаться, чтобы не лишить ситуацию достоинства. Как же гном называл то, что они совершали в этом путешествии? Хоть раз завязать время узлом? Высечь свои инициалы во Вселенной? Что ж, спасти кошмар от падения в собственное подсознание в мозговой долине, а самой при этом быть спасённой Сумеречными гномами — это всё-таки скорее двойная петля в радуге, верно? Это было вовсе не Пизанцапра, а почти уже Хойотоёкомеши.

Это был тот миг, когда принцесса Дилия убедилась: эта экскурсия в собственное «я» уже оправдала себя. В каждом хорошем путешествии бывает такой миг. Неужели она снова слышит мозговую музыку? Нет, к сожалению. Это гном, блаженно мурлыкавший себе под нос в объятиях Дилии.

— Сумеречные гномы спасли нас, — сказал он, мечтательно улыбаясь. — Это довольно удивительно. Должно быть, ты им и правда нравишься.

— Но и ты тоже. Они спасли нас обоих.

— Сомневаюсь, — вздохнул Хавариус. — Меня они спасли лишь случайно, потому что ты несёшь меня на руках.

Когда они добрались до берега Амигдалы, своей чернотой похожего на край громадного вулканического кратера, Сумеречные гномы мягко опустили там свой летучий ковёр и распустили его, разлетевшись во все стороны и оставив Дилию с Опалом одних. Дилия поставила гнома на ноги и поправила одежду, пока гномы собирались облаком над этой сценой. Короткий миг покоя и сосредоточенности перед дальнейшим путём. Дилия бросила последний взгляд в гигантский кратер с его многими тысячами мерцающих существ.

— Мы справились, — сказала она. — Мы пересекли Большую Фиссуру.

— Да, — сказал Хавариус Опал. — Мы действительно это совершили.

— А теперь? — с воодушевлением спросила Дилия. — Что мы теперь будем делать?

— Мы… э-э… ищем, — ответил гном.

— Ищем? Что же мы ищем?

— Ну а что же ещё? — переспросил Опал, и голос его уже снова звучал менее уверенно. — Мы ищем тёмное сердце ночи.

Пока принцесса Дилия и кошмар Хавариус Опал всё глубже брели в затуманенную фиолетовую тьму, надёжно укрытые роем Сумеречных гномов и, по упрямому утверждению Опала, гарантированно направляясь к Амигдале, Дилия наконец выкроила немного времени, чтобы привести в порядок мысли о недавних событиях. Почему Хавариус сдал посреди Большой Фиссуры, хотя прежде хвастался, будто проделывал всё это уже несчётное число раз и точно умеет оценивать свои силы? И что, во имя королевских палачей, он должен был сообщить ей столь чрезвычайно важного — и всякий раз именно в тех обстоятельствах, когда обоим драматически грозила опасность? Чем он был? И чем не был? И почему здешний туман, собственно, такой фиолетовый?

Дилия прекрасно понимала, что сейчас совершенно бессмысленно расспрашивать об этом Опала. Он всё равно снова сошлётся на потерю памяти: «Нас только что едва не разорвало на мелкие кусочки твоё подсознание, тут иной раз такого наговоришь…» Что-нибудь в этом роде, непременно! Поэтому она торжественно поклялась себе ни за что его об этом не спрашивать. Это казалось ей куда более достойным. Она сделала ещё два шага — и тут её прорвало. — Что ты хотел мне там сказать? Там, внизу, над болотом!

— М-м? — отозвался гном. На его лице смешались удивление и недоумение. — Что? О чём ты говоришь?

— Не строй из себя дурака! — огрызнулась Дилия. — Только не опять! Ты хотел сказать мне что-то важное.

— Хотел? — простодушно спросил гном. — Что именно?

— Так это ты мне сейчас и скажешь, тролльемозг! — ядовито бросила Дилия. Для неё даже самые безобидные ругательства были признаком крайнего возмущения. Всё другое её аристократическое воспитание строжайше запрещало. Даже после переворота, с головой на плахе, члену королевской семьи полагалось обращаться с палачом учтиво и осведомляться о его драгоценном самочувствии. Так что оскорбительное «тролльемозг» служило у Дилии знаком полной утраты самообладания.

— А-а-ач… понимаешь… — протянул Хавариус, — когда тебя вот-вот разорвёт на мелкие кусочки твоё вооружённое щупальцами подсознание, тут иной раз много чего наговоришь.

— Я так и знала! — взвизгнула Дилия. — Я так и знала! Вот и номер с амнезией! Ах, да уйди ты от меня!

Гном виновато развёл руками. — Ну что я могу поделать? Я совершенно ничего не помню! Это распространённое явление. Когда в битве стрелы свистят у тебя над головой, теряешь всякое чувство опасности, а потом уже не можешь вспомнить ни одной подробности. Среди наёмников это называется посттравматическим стрессовым синдромом. Тебе показалось, что это было что-то важное?

— Ах, забудь! — фыркнула Дилия.

— Я уже забыл. — Гном широко ухмыльнулся.

Некоторое время они снова молча шагали рядом. — Я правда очень это ценю, — наконец нарушил молчание Опал. — Я имею в виду то, что ты сделала для меня там, внизу.

— Я думала, ты ничего не помнишь, — всё ещё сердито сказала Дилия. — Но ладно. Я ведь уже объясняла тебе, что это был чистый эгоизм. Ты мой обратный билет. Я должна была это сделать. Так что не слишком-то воображай!

— У меня нет воображения, — печально сказал Опал. — Поэтому я вообще ничего не могу вообразить.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, я могу устраивать тебе ночные кошмары, но сам никогда не смог бы увидеть ни одного. Кошмары не могут грезить. Я даже спать не могу.

— Правда? — Дилия недоверчиво покосилась на него. — Совсем не можешь? — Гном горько рассмеялся. — Ты считаешь себя страдающей бессонницей? Только потому, что не можешь спать подряд несколько недель? Ха! Счастливая ты! Я никогда не спал. Ни единого раза. Никогда. Вот это я называю бессонницей, принцессочка!

— Это правда? — допытывалась Дилия. — Кошмары не могут спать? Правда никогда-никогда-никогда?

— Иногда я тоскую по этому, — вздохнул Хавариус. — Ближе всего к состоянию сна, каким ты его знаешь, то, что мы испытываем после того, как разбиваемся. Но и тогда мы не грезим. Это скорее обморок, чем настоящий сон. И всё же примерно так я и представляю себе сон: временное избавление от бытия.

Дилия содрогнулась. — Ты хочешь сказать, что спишь, только когда твоё тело разбивают вдребезги? При падении или ещё как-нибудь?

— Верно. Когда это случается, наш дух тоже распадается на мельчайшие осколки, которым затем, как частям моего тела, приходится мучительно собираться вновь. Это может длиться годами. То, что при этом переживает мой дух, больше всего похоже на то, что ты называешь сном.

— Можешь объяснить это немного подробнее?

— Конечно. Тогда мой дух находится в Траумверсуме, но по-настоящему не грезит. Он лишь дрейфует между снами. Он…

— Он находится в… чём? — переспросила Дилия. — В Траумверсуме? Ты хочешь сказать, что существует нечто вроде вселенной для снов? На это указывает корень слова.

Гном кивнул. — Разумеется. А как ты думаешь, где пребывает твой дух, когда ты грезишь? Почему в твоих снах действуют совершенно другие физические законы? Иное время? Почему там умершие снова живы? Как ты думаешь, откуда вообще берёмся мы, кошмары?

Теперь они брели через синевато-фиолетовое болото из мозговой жидкости и мыслительной грязи, но Дилия уже почти не обращала внимания на необычное окружение. В воздухе висела странная свистящая частота, напоминавшая ей последствия её периодических слуховых провалов, однако и это сейчас мало её занимало. То, что рассказывал Хавариус, было слишком интересно.

— Иное время? — переспросила она. — Живые умершие?

Гном небрежно отмахнулся. — Ничего особенного, просто параллельный мир, как любой другой. Но конечно же, должна существовать и вселенная для снов — а ты как думала?

Дилия вынуждена была признать, что прежде никогда об этом не задумывалась. Поэтому она предпочла ничего не говорить и лишь невозмутимо произнесла: «М-м-м-нн…»

— Просто представь себе сны как планеты! — приказал гном. — Как, э-э, огромные мыльные пузыри, парящие в ничто.

— Сны как мыльные пузыри?

— Нет. Да. То есть теоретически — да, пожалуй. Для простоты можешь их так себе и представлять, только как наполненные мыльные пузыри. Пузыри, состоящие из множества пузырей, — как луковые слои.

— Мне представить мыльный пузырь как луковицу? — спросила Дилия. — Размером с планету?

— Примерно так! — ответил гном. — Вот есть переливчатый пузырь, ты ныряешь в его жидкую наружную оболочку — и пузырь лопается. Плоп! Но под ней ещё один пузырь, этим они и отличаются от обычных мыльных пузырей. Ты ныряешь во вторую оболочку. И плоп! — она тоже лопается. И так продолжается, оболочка за оболочкой: плоп! Плоп! Плоп! Это ведь обычная последовательность событий во сне, правда? Ты что-то делаешь — и вдруг: плоп! — оказываешься в другом месте. Обычная логика сна. Значит, ты заставляешь лопаться пузырь за пузырём: плоп! Плоп! — и проникаешь всё глубже, к ядру планеты-сна. До последней оболочки — а в ней уже — плоп! — ничего. Конец без пуанта, неудовлетворительный финал любого сна. А потом ты просыпаешься.

Гном щёлкнул пальцами. — Так устроены планеты-сны. Слоями, как и другие планеты. Только эти слои чрезвычайно чувствительны. — Опал вздохнул. — А некоторые из этих планет — ещё и ночные кошмары. Так устроен Траумверсум. — Он снова нервно повёл плечами.

Дилия подумала о Конатио, своей совершенно личной планете-кошмаре. Теперь она была дальше, чем когда-либо. — Я начинаю понимать, — сказала она. — Поэтому сон истощает меня больше, чем освежает. Сны — это путешествия. Утомительные путешествия к чужим планетам, которые я… э-э, рассниваю. Можно так сказать?

— Почему бы и нет? — отозвался Опал. — «Расснивать» — прекрасное и точное слово. Это и вправду настоящее свершение, изнурительная экскурсия в ничто, из которой возвращаешься ни с чем. Вот тебе и освежающий сон! Поэтому во сне и сводит икры. Поэтому утром в глазах эта липкая дрянь. Засохшая мыльная пена снов. От изнурительных ныряний по планетам Траумверсума.

— В этом есть какой-то смысл, — задумчиво сказала Дилия. — Правда, один из моих семи личных врачей, врач по икрам, утверждает, что судороги бывают от недостатка магния.

— Врачи ничего не смыслят! — отмахнулся гном. — Потому-то они и не могут найти средство от твоей бессонницы. Они ищут его не в той вселенной.

— Вероятно, — кивнула Дилия. — Эти шарлатаны ровным счётом ничего не понимают. Всё, что они до сих пор прописывали мне от этого, было контраиндикативно. — Она порадовалась, что сумела вставить павлинье слово номер два. «Готово», — подумала она.

— Одного я всё-таки не понимаю, — задумчиво спросила Дилия. — Ты называешь Траумверсум ничто. Но как вообще можно увидеть ничто?

— В том-то и дело, — ответил Опал. — Траумверсум вообще нельзя увидеть, хотя он всегда здесь и смешивается с твоей реальной вселенной. Его можно только грезить. Видеть можно лишь видимое, грезить можно всё. Сновидение — твоё шестое чувство наряду со зрением, слухом, обонянием, осязанием и вкусом. Есть зрительное восприятие через глаза, слуховое — через уши, обонятельное — через нос, вкусовое — через язык, осязательное — через кожу, — и сновидческое — через мозг.

— Хм… — сказала Дилия. — В моих снах я могу видеть, слышать и чувствовать запахи. Я могу…

— Вот именно! — перебил Опал. — Это ещё одна вещь, о которой твои врачи не имеют понятия: твой мозг, помимо прочего, — сверхорган чувств. Это твои глаза и уши в Траумверсуме. Твой язык, твоя кожа. Поэтому ты можешь видеть там с закрытыми глазами. И слышать, хотя для лучшего сна заткнула уши воском. Он существует, потому что ты его грезишь! Каждый — творец собственного Траумверсума. Все создания, животные и формы существования способны грезить — кроме нас, кошмаров. Ведь мы, кошмары, рождаемся прямо в Траумверсуме. То есть мы не создаём его сами, а созданы в нём. Поэтому мы столь фундаментально отличаемся от созданий так называемой реальной вселенной. Хотя я понимаю в этом больше тебя, Траумверсум — твой мир, он принадлежит тебе. Я лишь живу в нём.

— Довольно запутанно, — сказала Дилия. — Но по-своему интересно. — Она заметила, что фиолетовый туман становился всё гуще и как будто органичнее. Он выбрасывал изящные завитки, похожие одновременно на змей или червей и на живые буквы чужого языка. Как с ядовитым плющом или крапивой, Дилия старалась не касаться ничего из этого.

Издалека до неё донеслись долгие низкие звуки, словно от чудовищных духовых инструментов, звучавшие как-то угрожающе. — И там действуют совсем другие законы природы? В твоём… э-э, моём Траумверсуме?

— Да, там действуют другие законы. Но законами природы их не назовёшь, потому что в Траумверсуме нет природы. Это законы сновидений. Там другие цвета и другое время. Другие пространственные измерения и другие чувства. Там нет ни смерти, ни болезни, но нет и того, что вы… как вы это там называете? Мамиглапинатапаай?

Дилия снова удивилась: именно кошмар огорошил её одним из её собственных павлиньих слов. «Мамиглапинатапаай», — озадаченно подумала она. «Павлинье слово номер шесть. Или номер восемь? Да имело ли это теперь хоть какое-то значение?»

— Мамиглапинатапаай? — спросила она. — Ты имеешь в виду… любовь?

— Именно, — сказал гном. — Любовь, верно? Вы ведь тоже так её называете. «Привязанность» тоже годится, да? Но «Мамиглапинатапаай» — слово более звучное, верно? Решать тебе, ты лучше разбираешься в словах.

— Красивее — да, — ответила она, — но произносить его несколько труднее.

— Видимо, и само это дело непростое, — заметил гном.

— Что непростое? — спросила Дилия.

— Ну, эта… э-э… любовь. Поэтому, пожалуй, её и следует называть трудным словом, верно? Я-то её всё равно не понимаю. Но хотел бы узнать о ней побольше. Как ты только что сказала: запутанно, но интересно.

— На самом деле объяснить это не так уж сложно, — возразила Дилия. — Это чувство.

— Чувство, такое, такое… Его можно увидеть? — спросил Опал.

— Нет.

— Его можно услышать?

Дилия рассмеялась. — Мамиглапинатапаай? Нет, любовь нельзя услышать. Чтобы предупредить дальнейшие вопросы: её нельзя ни попробовать на вкус, ни понюхать. И съесть её тоже нельзя.

— Нельзя? А как же тогда её воспринимать?

Дилия задумалась. — Её можно… чувствовать! Потому-то это и называется чувством.

— Чувствовать? Ты имеешь в виду ощупывать? Пальцами? Или ощущать кожей? — Гном рассеянно водил пальцами по своим пёстрым чешуйкам.

— Нет, — беспомощно сказала Дилия. — Это другое… э-э… чувствование… как бы посредством… э-э… дополнительного чувства. Вроде… вроде…

— Вроде… сновидения? — подсказал Опал.

— Именно! — облегчённо воскликнула Дилия. — Любить — всё равно что видеть сны! Это возможно и с открытыми, и с закрытыми глазами.

— Теперь я понимаю, — сказал Опал.

— Нет, не понимаешь! — строго сказала Дилия. — Для этого тебе самому пришлось бы обладать чем-то вроде чувств. Но мы всё больше отклоняемся от темы! Ты хотел рассказать мне о законах сновидений. О физике Траумверсума. Если вообще может существовать физика чего-то, чего нельзя увидеть.

— Да, — вздохнул гном, — это, к сожалению, сложно. С чего начать?

— Лучше всего с начала, — посоветовала Дилия. — У нас был Большой взрыв, утверждают мои учителя. А что было у вас?

Гном задумался. — Итак, прежде всего в Траумверсуме нет солнц, — начал он. — Следовательно, нет и света. И всё же там не темно, потому что освещением ведают луны. Очень много лун! Вместо того чтобы отражать свет — которого ведь не существует, — они состоят из… э-э… ментальной энергии, заставляющей их сиять из самих себя, эти луны. Эти лучи тоже нельзя увидеть, их можно только вымечтать, ясно. Они состоят из духовной, а не физической энергии. И хотя это лучи, они не электромагнитные. А спиритотравматические. То есть примерно как мысли: невидимы, но всё-таки существуют. Неконкретны, но всё-таки доказуемы.

Гном схватился за череп и состроил такую мину, будто пёстрая штука вот-вот лопнет, однако потом вновь расслабился. — Господи, в принципе Траумверсум — то же самое, что Вселенная, только другое. Другие образы, другие цвета, другие запахи, другие измерения, другое время. Другое то, другое сё. Не видимый свет, а мыслимый дух. Не планеты, а пузыри. Ни смерти, ни Мамиглапинатапаая. — Завершая лекцию, Хавариус снова сделал один из своих любимых жестов: раскинул руки. — Траумверсум. Вкратце.

— Понятно! — дерзко сказала Дилия.

— Нет, не понятно, — отпарировал гном, явно радуясь своему риторическому ответному удару. — Я и сам этого не понимаю! И никто другой тоже не понимает. Но речь здесь не о понимании. А о сновидении. Это две совершенно разные вещи, хотя совершаются они одним и тем же органом. И потому опять-таки похожи.

— Ну хорошо, я вообще ничего не понимаю, — уступила Дилия. — Ни на грош! Но в твоём объяснении всё звучит настолько правдоподобно, что и дальше расспрашивать не хочется.

— Значит, ты мне веришь, хотя думаешь, что я лгу? — ухмыльнулся гном.

— Нет, — сказала Дилия. — Я лгу тебе, притворяясь, будто понимаю тебя. Из вежливости, меня так воспитали.

— Значит, между нами наконец возникло что-то вроде диалога? — Хавариус рассмеялся. — Ведь именно так у вас и работает общение: делаешь заинтересованное лицо и притворяешься, будто понимаешь другого. А сам пропускаешь всё мимо ушей.

— Именно, — сказала Дилия. — А в споре делают наоборот: притворяются, будто не понимают другого, но слушают очень внимательно, чтобы поймать его на лжи.

— Значит, мы наконец хотя бы теоретически понимаем друг друга! — облегчённо вздохнул Хавариус. — Прогресс в наших сложных дипломатических отношениях. Тогда я могу продолжить?

Дилия милостиво кивнула. — Хорошо. Ты наверняка без труда понимаешь и то, что планета, на которой ты живёшь, обязана своим существованием — и тем, что на ней смогла развиться жизнь, — лишь целому ряду космических случайностей. Верно?

— Верно, — сказала Дилия. — Так учили меня домашние наставники. Можно считать удачей уже то, что мы вообще существуем. Иначе нам было бы не из-за чего отчаиваться.

— Именно, — ухмыльнулся гном. — У меня, правда, не было домашних наставников, и мне пришлось ходить в самую обыкновенную школу кошмаров, но мои обыкновенные учителя там объяснили мне, что место, откуда я родом, тоже обязано своим существованием цепи космических диковин — в моём случае, так сказать, траумверсальных случайностей. Ясно?

— Ясно.

— А то, что твой мир и мой мир находятся на стыке Вселенной и Траумверсума и потому накладываются друг на друга, — ещё большая, ещё куда более невероятная космическая случайность. Тоже ясно?

— Тоже ясно. — Дилия, как всегда, поджала губы: так она делала, когда ей приходилось напряжённо думать.

— Значит, не только своим существованием, но и нашей встречей, и этим совместным путешествием мы обязаны цепи невероятно невероятных случайностей — это уж точно.

— Пожалуй, можно и так сказать! — Дилия снова кивнула. — И?

Гном осёкся. — Никакого «и»! Понятия не имею! Как я вообще до этого дошёл? Ты со своими вечными вопросами! Теперь я потерял нить! — посетовал он. — На чём я остановился? — Даже на ходу он мял свою толстую нижнюю губу между большим и указательным пальцами. Дилия заметила, что он всегда делал это, когда ему приходилось напряжённо думать. Она поджимала губы, он их мял. От размышлений не обязательно выглядишь умнее.

— На… э-э… разлетании, — напомнила Дилия гному. — И откуда ты вообще всё это знаешь? Я имею в виду, о разлетании и всё такое?

— Хм? — произнёс Опал и отпустил губу. — О… я уже однажды разлетался. На множество кусков. Отсюда и моя фамилия: Хавариус.

Дилия удивлённо посмотрела на него. — Я думала, Хавариус — это твоё имя: Хавариус Опал.

Гном покачал головой. — Нет, Опал — моё имя. Наши фамилии мы всегда получаем позже, много времени спустя после имён. Их дают нам в честь важного события в нашей жизни. В моём случае это было разлетание. Поэтому наши фамилии хоть и называются фамилиями, но стоят перед именами. Понимаешь?

У Дилии снова закружилась голова. — Нет, на этот раз действительно не понимаю! Но у кошмаров, похоже, всё немного иначе, поэтому я уже перестала удивляться. Хавариус — мужское имя, верно? А как у вас называются полы? Кошмары и кошмарицы? — Она попыталась как можно незаметнее окинуть взглядом его пёстрое обнажённое тело, но не обнаружила там ничего, что могло бы ей помочь. — Какой у тебя вообще пол? Я не могу никакого… э-э… ээ… — Дилия осеклась и покраснела от бесцеремонности своего вопроса.

— Пол? — спросил гном, широко раскрыв глаза. — Что ты имеешь в виду? Что такое пол?

— Ээ… ничего существенного! — поспешно воскликнула Дилия и сменила тему. — Значит, ты уже разбился на куски, да? Как это? На множество маленьких кусочков? — спросила она. — И при каких обстоятельствах? А потом ты снова собрался? Это действительно случилось?

— Что? — спросил Опал. Множество вопросов сразу, казалось, привели его в замешательство. — Как? Да, э-э, нет… э-э… — Затем он упрямо покачал головой и возмущённо воскликнул: — Ну знаешь! Это уж совершенно не твоё дело.

Дилия внутренне торжествовала. У него вырвалось что-то личное! Опал проговорился! Прямое попадание.

Он невольно выдал кое-что о себе и вдруг оказался на тонком льду; его беспокойный взгляд искал опоры. Дилия непременно должна была дожать его. Сейчас или никогда! — Конечно! — воскликнула она, хлопнув себя по лбу. — Хавариус! Ну ясно! Это древнезамонийское слово и означает «несчастный случай», верно? Или «потерпевший несчастье». С тобой произошло нечто ужасное, я правильно предполагаю?

— Это тебя совершенно не касается! — огрызнулся Опал. — Нисколько! Смена темы! Лучше поговорим о тебе, если тебе так уж хочется перейти на личное! Ну? Кто такой этот Метос или Метус, с которым ты, по твоим словам, расправилась? В Подболотье? М-м? Тебя очень долго не было.

— Вот это теперь не твоё дело! — парировала Дилия. — Это было… семейное дело.

Они снова молча шагали рядом с непроницаемыми лицами, насторожённо наблюдая друг за другом. В сознании Дилии всё кипело. Почему она сама до этого не додумалась? Ведь она якобы так хорошо разбиралась в словах. Хавариус! Потерпевший несчастье. И Опал. Он опалесцировал. То есть менял цвета. Потерпевший несчастье цветоизменитель. Это было не просто говорящее имя. Оно прямо-таки выкрикивало судьбу своего носителя. Из-за его странно красивого звучания она забыла отыскать более глубокий смысл.

А у кошмаров не было пола? Это было очень интересно! Как же они размножались? Размножались ли вообще? Или росли, как растения, из мозговой почвы? Вылуплялись из яиц, как бабочки идей? Тысяча вопросов. Вернувшись в свою спальню, она непременно должна была завести тетрадь идей на тему кошмаров. Это, очевидно, был достойный изучения вид — противоречивый и экстравагантный. Коварные, назойливые, хитрые и уродливые — да, таковы они, кошмары. Но по-своему, как ни странно, увлекательные.

Дилия могла бы научно систематизировать собранные наблюдения об Опале и стать ведущей в Замонии специалисткой по кошмарам. И читать лекции в университетах: «Кошмары — враги в твоём мозгу». Это хорошо смотрелось бы на плакате с её лицом. Она могла бы написать книгу: «В тёмное сердце ночи — я путешествовала с кошмаром». Хорошее название, верно? Или: «Амигдала — экспедиция в собственное я». Путевые заметки. Это звучало почти ещё лучше, серьёзнее. Не выбрать ли ей псевдоним? Чтобы не скомпрометировать королевскую семью? Дилия Инсомния звучало для неё весьма недурно. Или просто принцесса Инсомния — это выдавало бы ещё меньше. С другой стороны, с её известным аристократическим именем книги продавались бы лучше. А на гонорары она, возможно, даже смогла бы стать независимой от королевской казны. Да, она уже слышала, как перешёптываются предприимчивые книготорговцы: «Вы уже читали новый бестселлер Инсомнии, бессонной поэтессы? О-ля-ля! Это роман-разоблачение о кошмарном промысле. При чтении вы глаз не сомкнёте, обещаю вам!»

Ах — грёзы наяву снова разгулялись в Дилии! И в таком окружении, где от сновидности едва ли можно было пожелать большего. Она уже настолько привыкла к внутреннему устройству собственного мозга, что чернильно-чёрное дно, по которому ползли светящиеся фиолетовые туманы, казалось ей почти таким же банальным, как гигантские нервные пучки, испещрённые синими и кроваво-красными прожилками и вздымавшиеся из него, словно косые колонны, в тёмно-серое небо. Но дозволительно ли при таких обстоятельствах говорить о небе? Потолка этой пещеры нигде не было видно. Принцесса слышала лишь доносившееся издалека биение собственного сердца — ва-вумм, ва-вумм, ва-вумм — и шум собственной крови со всех сторон.

Время от времени по атмосфере прокатывался глубокий рокот, похожий на стон великана. «Или великанши?» — предположила Дилия. «Неужели это я сама стону во сне? Или это рабочие шумы моего мозга? Обычный день на фабрике мыслей? Я гуляю внутри самой себя и фантазирую о писательской карьере, — подумала она, — до чего же это всё-таки странно?»

Хавариус Опал и принцесса одновременно остановились, словно по тайному знаку. Сумеречные гномы над ними дико метались. Дилия почуяла что-то. Плохие мысли! Опять! Она опять могла чуять плохие мысли.

Но на этот раз она могла не только чуять их. Она могла воспринимать их всеми остальными чувствами. Она слышала, как они шепчут ей в уши — невнятно, но настойчиво и назойливо. Она ощущала кожей, как они ощупывают её ледяными, влажными призрачными пальцами. Она чувствовала на языке и нёбе, как они оставляют тошнотворный налёт. Она чувствовала, как они проникают в каждую пору её кожи и наполняют её до костей ледяным холодом. Она видела их в виде тонких туманных струек чужеродных цветов, вырывавшихся из другого фиолетового тумана. И она могла мыслить их — что было хуже всего. Как головную боль, состоящую из чистой злобы. Неужели это было то дополнительное чувство сновидений, о котором говорил гном? Но ведь происходящее якобы ей не снилось. Хавариус также упоминал, что они находятся на стыке её реального универсума и Траумверсума. Быть может, она уже одной ногой стояла в измерении снов, и её чувства обострились. Как с флиммингом? Неужели в своём мозгу она тоже могла делать вещи, невозможные для неё снаружи?

Однако это была способность, овладеть которой она нисколько не стремилась: ей не хотелось уметь читать злобные мысли. В этом отношении она предпочла бы остаться в неведении. Это всё равно что быть вынужденной слушать плохую музыку, которую играют слишком громко и фальшиво. Не приобретение, а невыносимое бремя. Это же Конатио. Конатио? С чего это ей именно теперь пришло в голову название её кошмарной планеты? Может быть, потому, что атмосфера, повышенная влажность, низкое давление вокруг Амигдалы напоминали ей гнетущий и изнурительный климат Конатио? Или потому, что вещи, обычно такие простые и само собой разумеющиеся, вдруг становились невыносимым бременем. Дыхание. Ходьба. Слух. Даже мышление. Дилия яростно встряхнулась, но ощущения от этого не исчезли. Страх снова овладел ею.

— Ты тоже это чуешь? — тревожно спросила она. — Чувствуешь?

— Да, — ответил Опал, и его голос тоже звучал неуверенно. — Это Амигдала. Она должна быть совсем близко.

Они так нерешительно и осторожно поднимались на чёрный холм перед собой, словно его поверхность состояла из тончайшей, только что застывшей лавы, которая при каждом шаге могла треснуть и низвергнуть их в жидкий огонь. Словно каждым замедленным шагом они хотели отсрочить мгновение, когда перед ними откроется то, что их ожидало.

Над ними проносились густые рои духов-призраков — таких размеров и в таком количестве Дилия прежде ещё не видела. Все вместе они издавали электрический шум, похожий на грядущие удары молний, карканье ворон и перелёт летучих мышей. Все они вылетали из Большой Фиссуры, заряженные свежей энергией, и летели к Амигдале.

Перевалив через гребень холма, Дилия и Хавариус вновь взглянули вниз на незнакомый прежде мозговой ландшафт. Принцесса была уверена, что никогда в жизни не видела ничего, что выглядело бы настолько… настолько… настолько… Ей и впрямь не приходило в голову подходящего слова.

— Безумно, — непрошено подсказал Хавариус Опал. — Думаю, «безумно» — именно то слово, которое ты ищешь.

«Когда ещё удаётся одним взглядом охватить все времена суток? — спросила себя принцесса Дилия. — Утро, полдень, послеполуденное время, вечер и глубокую ночь разом? Конечно, лишь когда лишишься рассудка, это же ясно!» Но именно это они с гномом и увидели теперь с возвышения: Амигдалу, ту пресловутую область мозга, что раскинулась перед их изумлёнными глазами по всему горизонту, словно галлюцинация сказочного города. Тревожный мираж. Левая часть Амигдалы выглядела так, будто лежала в рассеянном утреннем свете. Центр сиял, словно под полуденным солнцем. А справа уже царили то вечерние сумерки, то глубокая ночь.

— И всё это без неба, — изумился гном, покачав лысым черепом. — Без солнца и луны. Да, здесь и вправду всё пошло вразнос. Не только рассудок, но и время. День — ночь, а ночь — день. Вчера — сегодня, а сзади — спереди. Лучше сразу к этому привыкай, принцесса! Вот так выглядит безумие одним взглядом: ошеломляюще завораживающее. Ужасающе прекрасное.

Амигдала, казалось, и впрямь светилась сама по себе — холодным, ирреальным, тревожным и почти незаметно мерцающим светом. Или же она лежала под покровом дрожащего воздуха, как город в пустыне в полуденный зной? С того места, где стояла Дилия, это трудно было сказать. Она всегда считала, что слово «странный» — единственное слово, которое можно описать только им самим: странное — это странное, и ничего больше. Так же можно было описать и Амигдалу: Амигдала была Амигдалой.

Это не был ни пейзаж, ни город, а нечто среднее. Там высились гибриды холмов и высоких домов — не горы, но и не башни. И всё же в этих образованиях на горизонте было нечто и геологическое, и архитектурное. Казалось, пейзаж собственными силами перестроил себя в город. Или город за долгий срок мутировал в горный массив. Необычные цвета отнюдь не делали это зрелище менее чуждым — чтобы не сказать: устрашающим.

Некоторые причудливо очерченные возвышения сияли светло-голубым, другие были нежно-розовыми — оба цвета в природе Замонии встречались довольно редко. Их формы казались органическими, напоминали тропические растения, а некоторые и вовсе — обнажённые внутренние органы, панцири гигантских насекомых или ракообразных, затем вновь орхидеи или клювы экзотических птиц.

— Амигдала… обитаема? — спросила Дилия.

— Да, конечно, — ответил гном севшим голосом. — Там обитает страх. А ты как думала? Это же Амигдала! Здесь берут начало все твои страхи. Здесь их дом.

— Значит, страхов там должно быть довольно много, — ответила Дилия; её голос тоже звучал неуверенно. — Если им нужен такой большой город.

— Там обитают не только страхи, — сказал Хавариус, — но и гриллосы. В огромных количествах, как говорят.

— Гриллосы? — спросила Дилия. — Ты уже упоминал их. И эгоцетта в Таламусе тоже о них говорила. Что такое гриллосы? И почему они там живут?

— Скоро сама узнаешь, — отозвался Опал, и по его беспокойному взгляду Дилия увидела, что этот загадочный ответ и ему самому внушает тревогу.

— Ты и понятия не имеешь, сколько разновидностей страха обитает в Амигдале, — сказал Опал. — И всем им нужно место. Я мог бы перечислить тебе их сорт за сортом; это относится к тому, что обязан знать каждый кошмар: названия всех фобий, которыми можно превратить твои сны в кошмары. Для кошмаров это всё равно что таблица умножения или алфавит. Базовые знания. Ты и не представляешь, скольких вещей можешь бояться.

— Ты знаешь алфавит страха? Можешь его прочесть? — спросила Дилия, хотя и не была уверена, что действительно хочет услышать ответ.

— Я ходячая энциклопедия страха, дорогая моя, — не без гордости отозвался Опал, пока они спускались по склону к Амигдале. — Весь алфавит я тебе читать не стану: боюсь, это вышло бы за рамки нашей беседы. Но могу привести несколько примеров в алфавитном порядке.

— Очень прошу! — с готовностью кивнула Дилия.

Опал звучно прочистил горло. — Э-э, агатеофобию ты наверняка знаешь. Может, не по названию, но это всем известный страх душевных болезней.

— У-у-у, — протянула Дилия, замахала руками и передразнила собственный голос: — Неужели я… схожу с ума!

— Именно! — ухмыльнулся Опал. — Классика. А вот алекторофобия тебе наверняка ничего не скажет.

Дилия покачала головой. — Нет, — ответила она. — Ровным счётом ничего.

— Это страх кур. — Опал рассмеялся. — Звучит смешно, но он очень распространён и весьма неприятен для тех, кто им страдает. В моём репертуаре есть несколько жутких куриных кошмаров, от которых любой алекторофобик проснётся в холодном поту и с криком.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — сказала Дилия. — Смотри! Вон рой духов-призраков летит к Амигдале.

Опал поднял взгляд на зловещие силуэты, порхавшие над ними. — Они тебя пугают? — спросил он.

— Не так сильно, как в Большой Фиссуре, — после недолгого раздумья ответила Дилия. — А почему?

— Значит, у тебя, вероятно, нет и асимметрифобии. Это боязнь асимметричных форм. А как насчёт арахибутирофобии?

— Если ты будешь так любезен сообщить мне, что это такое, я, возможно, сумею тебе ответить.

— Страх, что арахисовое масло прилипнет к нёбу и ты от этого задохнёшься.

Дилия рассмеялась. — Такое бывает?

— Конечно. Бояться можно всего. Знаешь фронемофобию? Это страх собственных мыслей.

— О, это же совершенно ужасно! — сказала Дилия. — И что тогда делать?

Гном пожал плечами. — Ну, либо перестать думать, либо сойти с ума от страха. Другого выхода нет. — Он бессердечно хихикнул. — Но это, пожалуй, не твоя проблема. Твои мысли ведь твои лучшие друзья, верно? Койметрофобию у тебя я тоже могу исключить: это боязнь кладбищ. Ты ведь не боялась даже собственного Кладбища пёстрого юмора, я сам видел. И совершенно точно у тебя нет одной определённой тревожной болезни — доксофобии. В этом я уверен.

— Что это такое?

— Боязнь без обиняков высказывать своё мнение.

— А-а, ты считаешь меня невежливой? — задетым тоном спросила Дилия.

— По отношению к кошмарам — безусловно! Но я это выдержу, тут есть известное оправдание. Нас и без того никто не любит. Тебя иногда пугает плёнка, которая образуется на тёплом молоке?

— Нет, вообще-то никогда. А почему? Ведь это, наверное, не признанная фобия.

— Ещё как признанная. Как я сказал: бояться можно всего. Значит, ты не страдаешь глюкодермафобией. Боишься числа шестьсот шестьдесят шесть?

Дилия задумалась. — Нет. Вообще-то я не боюсь ни одного числа.

— Этот страх называется гексакосиойгексеконтагексафобией. Повтори-ка!

— Гексакосиойгексеконтагексафобия, — без запинки повторила Дилия.

— Значит, ты, вероятно, не боишься и скороговорок, — рассмеялся Опал.

— Для этого тоже есть слово? — уточнила принцесса.

Гном запнулся. — Э-э, нет. Во всяком случае, я такого не знаю. Но есть слово для боязни длинных слов: сескипедалофобия.

— Этим я уж точно не страдаю! Дальше! — приказала Дилия, которой пришлись по вкусу названия фобий. — Чего ещё я не боюсь?

— Тогда мы, по логике, можем исключить и логофобию — страх перед словами вообще.

— Совершенно верно! — подтвердила Дилия.

— Хм, погоди… Раз ты не страдаешь алекторофобией, боязнью кур, то, вероятно, можно исключить у тебя и мелеагрисфобию.

— Почему?

— Потому что это боязнь индюков.

— Ещё как! — содрогнувшись, воскликнула Дилия. — Я до смерти боюсь индюков!

— В самом деле? — спросил гном.

— Нет! — рассмеялась Дилия. — Это была просто шутка. Дальше.

— Хорошо. Животные, похоже, не твоя проблема. Тогда исключаю у тебя ещё и земмифобию.

— Что это такое?

— Боязнь голых землекопов. Но довольно. Я устанавливаю, что ты относительно бесстрашна. Впрочем, это скоро изменится.

— Почему?

— Потому что мы уже почти пришли. В Амигдалу.

В самом деле, они настолько приблизились к цели своего путешествия, что та теперь заполняла всё поле зрения Дилии. Это уже не был призрачный мираж на горизонте, а нечто вполне конкретное — и оттого гораздо более угрожающее. Теперь она различала, что высокие холмы не только напоминали жилища, но, вероятно, и впрямь ими были. Особенно в похожих на окна проёмах она замечала разнообразное движение. Казалось, какие-то существа, которых с такого расстояния нельзя было толком разглядеть, входили и выходили там, а также прогуливались вдоль наружных стен — что выглядело весьма странно. Всё это действительно походило на муравейники.

Чем ближе они подходили к Амигдале, тем мрачнее становилось на душе у Дилии. Хорошо, что урок страха Опала немного её отвлёк. Ей было знакомо это недомогание, когда надвигались мощные области низкого давления или грозовые ночи. Тогда самочувствие её неизбежно ухудшалось, почти всякое умственное или телесное усилие казалось тяжелее и тягостнее обычного, и ей приходилось изо всех сил противиться желанию забраться в постель, натянуть одеяло на голову и продремать весь день. Но это было совсем другое дело. Ту неприязнь к жизни, вызванную климатом, она теперь ощущала стократно умноженной, усиленной до невыносимости.

— Знаешь что? — спросила она гнома. — Чем ближе мы подходим к этой штуке, тем больше мне хочется немного умереть.

— Да, — сказал гном. — Это тоже Амигдала. Собственная смерть кажется здесь настоящей альтернативой. Аварийным выходом. Избавлением. Но это лишь начало. Мы ведь ещё не пришли. И уж тем более не внутри. Самое позднее тогда тебе захочется, чтобы ты никогда не родилась. Но сперва нам ещё надо пройти через купол.

Теперь со своего места Дилия отчётливо видела, что Амигдала лежит под куполом. Неужели это и был тот купол, о котором говорил Опал? Издали он напоминал ей нежно окрашенное стекло. Но Дилии одновременно казалось, что купол движется: весь слегка дрожит и почти незаметно меняет форму. Как прозрачный пудинг, на который она любила смотреть и заставлять его дрожать, но есть не особенно любила.

— Это тот купол, о котором ты говоришь? Что он делает? — Дилия едва могла отделаться от мысли, что это должно быть нечто органическое, кожа или что-то подобное. Он выглядел как прозрачная медуза. И им предстояло пройти сквозь неё? Какая неаппетитная перспектива.

— Его называют Податливой стеной, — прошептал гном. — Она, э-э, защищает остальной твой мозг от Амигдалы. И защищает Амигдалу от остального твоего мозга. Податливая стена — пограничный вал, разделительная стена. Возможно, самый важный разделительный слой в твоей голове — иначе ты давно сошла бы с ума.

Теперь Дилия видела, куда направлялись все эти духи-призраки. Густыми роями они влетали прямо в прозрачный купол. Но они не пролетали сквозь него — нет, они растворялись в нём.

— Духи-призраки образуют этот купол из собственной субстанции, — сказала Дилия. — Верно?

— Да, — кивнул гном. — Похоже на то. Я тоже вижу это впервые.

Дилия насторожилась. Почему Опал видел это впервые? Ведь он уже путешествовал по множеству мозгов и бывал в нескольких Амигдалах. Это должно было быть ему знакомо. Но сейчас едва ли был подходящий момент ставить это под сомнение. Вместо этого она сказала: «Значит, чтобы попасть в Амигдалу, нам придётся пройти сквозь жидкую стену мозга, состоящую главным образом из субстанции духов-призраков?»

— Похоже на то, — ответил гном, и вид у него был далеко не восторженный.

— Какая гадость, — сказала Дилия. — Но теперь мы ведь уже не отступим, верно? Мы зашли слишком далеко.

— Это связано с некоторой, э-э, потерей, — ответил гном. — Проходя сквозь стену, ты должна уплатить своего рода дорожную пошлину.

— Дорожную пошлину? — спросила Дилия. — Ты имеешь в виду деньги?

— Нет-нет, — возразил Опал. — Представь, что ты солдат, который входит во вражескую крепость для, э-э, мирных переговоров или чего-то в этом роде. И должен сдать оружие у входа. На таком сравнении нас учили в школе кошмаров.

— Оружие? Какое ещё оружие? У меня нет оружия. Я убеждённая пацифистка.

— Есть! — ответил гном, по-прежнему устремив отсутствующий взгляд на водянистую стену. — У тебя есть оружие.

— У меня? — недоверчиво спросила Дилия. — Какое? — Она невольно ощупала себя в поисках оружия, но ничего не нашла.

— Узнаешь, когда мы окажемся внутри, — сказал гном. — Идём? — Он даже не стал ждать реакции Дилии, а просто решительно направился к жидкой преграде — и вошёл прямо в неё. Дилия услышала звук, похожий на «ММЛЛООПП» или «ББЛЛООММП», очертания его тела слегка расплылись, но он всё ещё был хорошо виден. Казалось, он вошёл в очень тонкий туман.

Увидев, что гном невредимо шагает дальше, она набралась храбрости и последовала за ним. Правда, сперва глубоко вдохнула.

— Ххххх…

Первое, что она заметила, очутившись в жидкой стене, — вдох был совершенно ни к чему. Она могла просто продолжать дышать, словно без всякого шва перешла с лёгочного дыхания на жаберное. Может быть, здесь можно и говорить? Она попыталась, но вместо «Опал! Подожди меня!» из её рта вышло нечто вроде: «Ооолплаалл! Пааадлааажди меееняяя!» Поэтому она отказалась от попыток объясняться в этой таинственной жидкости: это казалось ей нелепым. К тому же она боялась проглотить её.

Теперь её зрение немного ухудшилось. Казалось, будто она прыгнула в воду — тёплую, едва окрашенную воду, которая то представлялась нежно-голубой, то нежно-розовой, то снова нежно-зелёной, а порой и всех этих цветов разом. Дилия чувствовала лёгкое давление в ушах и почти ничего не слышала, кроме однообразного шума. Гном всё ещё был виден — размытый и колышущийся; он отважно шагал вперёд на своих коротких О-образных ногах и, похоже, ничуть не смущался причудливостью обстоятельств.

Уплатить пошлину — что он имел в виду? Какой взнос можно было внести при таких обстоятельствах? Здесь не было никого, кому можно было бы что-то «уплатить». Дилия прислушалась к себе. И в самом деле что-то почувствовала. Да, у неё было ощущение, будто она проходит сквозь мембрану, сквозь фильтр, который очищает её, задерживая при этом что-то от неё самой. Что же она там оставляла? Грязь? Это напрашивалось само собой, раз она погружалась в жидкость. Но было и что-то другое. Странное чувство слабости, не телесной, а касающейся душевных сил. Неустойчивость, которой она за собой прежде не знала. Это был страх? Нет, ещё нет. Его предвестие.

«Теперь я чувствую, что меня покидает, — подумала Дилия. — Уверенность. Радость жизни. Надежда. Вера в себя. Моё знаменитое умение держаться. И здесь действительно есть тот, кому я всё это уплачиваю. Видимо, сама эта жидкость». Это было словно потеть задом наперёд и при этом тонуть в собственном поту. С каждым шагом из её тела отфильтровывалась ещё толика самоуверенности, у неё отнимали немного оптимизма. Принцесса испугалась и остановилась.

Если это правда, если ощущение её не обманывало, могла ли она вообще идти дальше? Не зная, временная ли это потеря? И вернулась бы к ней вся её уверенность в себе, если бы она повернула назад? Но думать об этом теперь было совершенно некогда. Гном железно шагал вперёд, ни разу не оглянувшись. Если она не хотела потерять его из виду, нужно было не отставать.

Жидкая субстанция промывала её тело до самой атомарной структуры. Словно изнутри её очищали от всего, что до сих пор давало ей силы переносить даже самые страшные вещи. Обходиться совсем без оптимизма — вот это было испытание, настоящая проверка на прочность. Но разве не типичное путешественническое переживание — некоторое время обходиться без привычной необходимой вещи? Без собственной кровати? Терпеть крайние температуры? Другие страны, другие нравы?

«У вас есть что-нибудь, подлежащее обложению пошлиной? — подумала Дилия. — О, всего лишь радость жизни вообще. И немного оптимизма». Она задумалась, могла ли некоторое время обходиться без своего оптимизма. Ей ведь ещё никогда не приходилось этого делать. Возможно, это не так уж страшно. Как с парой носков, которую забыла положить в багаж. Разве не начинаешь скучать по ней лишь тогда, когда отчаянно нужны свежие носки? И разве тогда не обходишься всё-таки грязными? Действительно ли оптимизм нужен каждый день, каждый час, каждую минуту? Или пользоваться им — скорее роскошь, которую позволяешь себе лишь тогда, когда он действительно необходим?

«Это противоположность флиммингу», — подумала Дилия. Да, войти в Амигдалу и впрямь было всё равно что разоружиться. Теперь она поняла сравнение Опала. С каждым шагом она чувствовала себя всё беззащитнее, уязвимее и слабее. Словно с неё снимали одежду, прежде чем отправить в снежную бурю.

Но теперь оставалось лишь одно направление: вперёд. Наконец чувство обнажённости и беспомощности стало таким сильным, что Дилия едва его выносила. Ужасное впечатление, будто она мало-помалу растворяется в куполе, как растворились духи-призраки, чтобы навсегда в нём остаться… В тот миг, когда эта мысль стала почти невыносимой, Дилия вдруг перестала ощущать сопротивление при ходьбе. Её руки оказались на свободе, и левая нога тоже. Она услышала ещё одно чмокающее «ММБЛЛООББ!» — и наконец полностью вышла из гнетущей жидкости.

Дилия глубоко вдохнула, как после долгого ныряния, хотя всё это время прекрасно могла дышать. И всё же она остро чувствовала потребность заполнить какую-то пустоту в себе. — Хааах! — выдохнула она, выйдя из водянистой стены купола прямо за гномом. — Хаааах! Хаааах!

— Ну и впечатление! — пропыхтел Опал, тоже жадно ловя воздух. — Едва выносимо! — прохрипел он. — У меня было чувство, будто из меня вытягивают всякий цинизм. Ужасное чувство. Хааах!

Дилия рассмеялась, хотя ей и впрямь было не до смеха. Похоже, здесь каждому приходилось отдавать в пошлину то, что он считал самым ценным для преодоления жизненных трудностей. И мерки, видимо, у всех были разные. — Но мы это получим обратно, верно? — спросила она. — Ты ведь так сказал.

— Очень на это надеюсь, — задыхаясь, ответил Опал.

— Надеешься? — тревожно вскрикнула Дилия. — Я думала, ты это знаешь. Ведь у тебя уже был такой опыт.

— Да, э-э, верно, — поспешно ответил гном. — Бесчисленное количество раз! Но… но никогда ведь не знаешь, правда? — продолжил он. — Всегда ожидай худшего! Тогда никогда не разочаруешься.

Тут Дилия заметила и то, что Сумеречные гномы исчезли. Ну конечно, как могли эти хрупкие существа пройти сквозь вязкую субстанцию? Либо они сразу остались снаружи, либо растворились по пути. Во всяком случае, их больше не было. От этого открытия Дилия почувствовала себя ещё безнадёжнее, чем прежде. Неужели и это была пограничная пошлина, которую ей пришлось уплатить? Её лучшие друзья? Сейчас она особенно хотела бы, чтобы рядом был хотя бы Тардатиус. Но и он не вышел из стены с опозданием. Ни один из Сумеречных гномов. Они с Опалом остались предоставлены самим себе.

— Теперь мы действительно в Амигдале, — без всякого воодушевления заметил гном. — Как ты себя чувствуешь?

Как она себя чувствовала? Странно пустой и бессмысленной, как сосуд без содержимого. Изнурённой. Унылой. Испуганной — не совсем точное слово, но она была близка к этому. Прежде она, вероятно, всегда путала страх с ожиданием неизвестного. Но, как она теперь догадывалась, это была всего лишь одна из форм напряжения. Приступы боязни, которые она ощущала сейчас, были совсем другим. Новым, незнакомым качеством страха.

Но гнома это совершенно не касалось, поэтому она уклончиво сказала: — Бывало и хуже, спасибо, что спросил. А ты сам как?

— Я? — спросил он. — Мне бывало лучше. Значительно лучше. — Гном выглядел необычайно растерянным. Вся его уверенность и непринуждённость исчезли; он походил на человека, постигшего нечто ужасное.

— Но с Амигдалой так всегда, — тихо сказал он. — Аура этого места. Лучше быстро к ней привыкни. Пока мы здесь, она не исчезнет. Нельзя взойти на гору, а потом жаловаться на разреженный воздух.

— Я и не жалуюсь, — сказала Дилия. — Это ты ноешь.

— Это как назойливая частота, — сказал Опал, словно не слышал её ответа. Он стукнул себя основанием ладони по голове. — Неприятный звук, который вдруг поселяется в ухе и не уходит. Либо с ним смиряешься, либо он сводит тебя с ума.

— Куда мы теперь направимся? — спросила Дилия, чтобы оставить неприятную тему позади. — У нас вообще ещё есть цель? Или мы уже прибыли? Тогда можно было бы снова уйти.

— К сожалению, всё не так просто, — вздохнул Опал. — У нас осталась последняя цель. Тёмное сердце ночи. Это единственный выход.

В эту минуту это звучало почти как последняя достопримечательность, которую Дилия захотела бы осмотреть. Но она кивнула. — И как мы туда попадём? — спросила она. — Это место? Здание Амигдалы? Ещё один мозговой орган власти?

Дилию потрясло, как мало она, в сущности, знала о своей цели. О цели, ради которой бросилась в это рискованное приключение! Лишь теперь она поняла, каким безрассудством это было. — Мне опять придётся отвечать на какие-нибудь вопросы? Что-нибудь уплачивать в пошлину? Нас, возможно, аннулируют, отфильтруют или всепожрут? Да говори уже, я вынесу правду. Я просто хотела бы заранее знать, насколько это опасно.

— Я этого не знаю, — отрешённо ответил гном.

— Что, прости? — вскрикнула Дилия. — Ты и этого не знаешь? Я думала, ты опытный проводник по Амигдале? Близкий знаток тёмного-сердца-ночи! Во всяком случае, именно так ты себя мне преподнёс.

— А-а-а… да я и есть, — ответил гном, словно внезапно пробуждаясь. — Я, э-э, хочу сказать, я просто не знаю, как устроено именно твоё тёмное сердце. Все они одинаковы, но каждое — другое. Понимаешь?

Дилия скрестила руки на груди. — Нет! — сказала она. — Не понимаю.

Гном подыскивал слова. — Тут всегда бывают небольшие, э-э, различия. Но это шлюз — это точно. Выход наружу. Путь. И там, должно быть, очень громко.

Это был не совсем тот исчерпывающий и сведущий ответ, какого Дилия ожидала от опытного проводника, но сил на дальнейшие споры у неё уже не осталось. Поэтому, когда Хавариус снова двинулся в путь, она просто последовала за ним. И тут Дилии наконец вспомнилось слово, точнее всего описывавшее её нынешнее состояние: она чувствовала себя неполной. По самым разным причинам, но прежде всего потому, что за ними больше не следовал ни один Сумеречный гном.

Идти по Амигдале пешком было всё равно что прогуливаться по грозе. Лучшего сравнения Дилия не могла придумать. Обычно гроза нависает сверху, но здесь она, казалось, разыгрывалась у них под ногами. Беззвучно, но зримо. Почва то и дело вспыхивала и мгновенно темнела. И Дилия всё время боялась, что какой-нибудь её шаг вызовет молнию. Шли они не по серым грозовым тучам, а по слегка податливой, мягкой, как мох, массе, окрашенной преимущественно в тёмно-синий, тёмно-красный и фиолетовый цвета, словно земля в заколдованном лесу.

Всякий раз, когда в ней вспыхивала молния, казалось, будто орган светится изнутри. Но не было ни грома, ни каких-либо разрядов — только непрестанное зарево, окрашивавшее Дилию и Опала в самые призрачные цвета. Из-за своей болезни Дилия привыкла передвигаться по ненадёжной почве. Иногда она сравнивала это с жизнью на большой льдине, которая очень медленно вращается вокруг собственной оси, отчего у неё всё время слегка кружится голова. И ей немного холодно. Таково было её ощущение жизни, поэтому гроза под ногами едва ли могла её испугать.

С гномом дело обстояло иначе. Он двигался так, словно ступал по сырым яйцам и каждую секунду боялся провалиться. Его мимика и язык тела выражали смятение, даже панику такой силы, какой Дилия у него ещё не видела, и впервые он почти вызвал у неё жалость. Впрочем, причин для смятения здесь было предостаточно. Воздушное пространство принадлежало музыке Амигдалы — неприятной смеси шёпота и бормотания, заунывного пения и жужжания, с каждым шагом становившейся всё назойливее.

Дилия слышала непрерывное глухое капанье, словно из текущего крана, безжалостно повторяемое бесчисленными отголосками. Несмолкаемый стрёкот, будто безумные цикады пытались выразить свою душевную боль. Постоянный гул, вызывающий головную боль, словно не желающее стихать эхо колокола. А потом — голоса! Есть ли звук неприятнее невнятных голосов чужих людей, доносящихся сквозь плохо изолированную стену? Которые слышишь, но никогда не понимаешь? Так звучали вездесущие голоса в атмосфере Амигдалы: словно мёртвые бормотали в своих гробах невнятные проклятия. И вдобавок непрерывно, тихо, но отчётливо наигрывала искажённая мелодия, будто из злобно расстроенной шарманки, игравшей задом наперёд. Это всё? Нет. Чем ближе они подходили к окраине города, тем явственнее слышался непрестанный шёпот, то нараставший, то затихавший в воздухе, как жужжание злобных невидимых насекомых, так что Дилию всё время тянуло от них отмахнуться.

Амигдала даже пахла пугающе. Резкий, раздражающий запах — кислый и едкий, как уксусная эссенция, и в то же время тревожный, как дым пожара.

— Чем здесь так неприятно пахнет? — наконец нарушила молчание Дилия. — Это кислота? Яд?

— Это адреналин, — дрожащим голосом ответил Опал. — В самой высокой мыслимой концентрации. Здесь адреналин так сконцентрирован в мозговом грунте, что уже от его испарений можно впасть в состояние страха. С каждым шагом ты выдавливаешь его всё больше. Тебе следует всегда помнить: страх здесь может проникнуть в тебя даже через нос. Через уши, через все поры. Он висит в воздухе. Он повсюду. От него не уйти.

Казалось, речь гнома скорее относилась к его собственному состоянию. Дилия сменила тему, чтобы немного отвлечь его от зацикленности на страхе.

— Если Амигдала обитаема, — спросила она, — есть ли у её обитателей язык? Они общаются друг с другом? Их можно понять? С ними можно говорить?

— Я никогда не слышал, чтобы они разговаривали, — уклончиво сказал гном. — Но если они и разговаривают, то, вероятно, на языке сновидений.

— Есть язык сновидений? Я, так сказать, лингвомундивагантна. — На самом деле она заявила это лишь затем, чтобы наконец употребить павлинье слово номер пять даже при таких обстоятельствах.

— Да что ты! Конечно. Язык спящего мозга. Не подвластный никакой логике и никаким другим законам. Он действует по принципу сновидений: эскалируя до абсурда.

— Вот как? — с любопытством подхватила Дилия. — Есть эскалирующий язык? И как он звучит?

— Ну, это почти полная противоположность обычному языку, который понимаешь всё лучше, чем больше его слышишь и чем больше им занимаешься, верно?

— Так и должно быть.

— А с языком сновидений ровно наоборот: чем больше его слышишь, тем меньше понимаешь. Как сон — чем дольше его видишь, тем меньше в нём смысла. Покажу на примере шутки. Ты любишь шутки?

— Нет, — сказала Дилия.

— Неважно, это хороший пример. Слушай! Встречаются два кошмара на дороге сновидений. Один кошмар говорит: «Куда это ты идёшь?» Другой отвечает: «Туда, где змеи потеряли ноги». А первый ему: «Но ведь змеи ног не теряют».

— В этом была соль? — разочарованно спросила Дилия.

— Нет. Дальше будет. Итак: тут другой кошмар говорит: «Змеи теряют ноги всё же». На это первый кошмар отвечает: «Ноги-змеи теряют ведь…»

— Перестань! — вскрикнула Дилия. — Это же невозможно вынести.

— Вот я и говорю, — заметил кошмар, пожимая плечами. — Эскалирующий. Но язык сновидений именно так и работает. И разговор в Амигдале я вполне могу представить на таком уровне. Если хочешь блеснуть там своими переводческими способностями, желаю приятно провести время.

— «Могу представить»! — вскрикнула Дилия, обвиняюще указывая на гнома. — Опять! «Могу»! «Возможно»! «Может быть»! Ты всё время говоришь об Амигдале так, словно только строишь догадки. Так ты её знаешь или нет?

Гном вдруг снова засуетился и замахал руками. — Я же тебе сказал: каждый мозг устроен по-своему. Откуда мне знать, на каком языке говорят гриллосы в твоей Амигдале? Я опытный кошмар, а не ясновидец. — Он резко отвернулся от Дилии и снова зашагал впереди, чуть решительнее прежнего, но всё ещё очень осторожно, словно ступал по только что остывшей лаве.

Они достигли окраины. То, что разделяло отдельные жилые холмы, трудно было назвать улицами. Дилии это скорее представлялось ещё совершенно недозревшей идеей города, грубым наброском. Так, пожалуй, ребёнок вымечтал бы большой город. Или наивный художник. Или душевнобольной.

Дилия договорилась сама с собой называть пути между холмами ущельями, хотя, как она теперь заметила, они, несомненно, были так же оживлённы, как улицы. Разглядеть сновавших там существ она пока не могла, но вокруг явно кипела жизнь.

— Это и есть гриллосы? — спросила Дилия.

Но гном не ответил. Он остановился и, казалось, окаменел от страха.

— Ну говори! — настаивала Дилия. — Это гриллосы? Обитатели Амигдалы? Что с тобой? Почему ты не идёшь дальше?

— Я не могу, — ответил Опал. — Не хочу.

— Это опять шутка? Мы вместе прошли огонь и воду, чтобы добраться сюда, а теперь ты больше не хочешь идти? Мы должны пройти! Ты сам так говорил.

Дилия схватила гнома за руку и потащила дальше. Он позволил себя тащить, но упирался, как собака, которую приходится волочить на поводке.

— Не хочу, — упрямо, как маленький ребёнок, сказал Опал, но всё же поплёлся следом. Впрочем, идти ему пришлось недалеко, потому что теперь внезапно и резко остановилась Дилия.

— Да ну тебя… — вырвалось у неё. Больше ничего в её внезапном изумлении ей в голову не пришло. Ведь теперь принцесса впервые смогла разглядеть, что за существа населяли ущелья и жилые холмы Амигдалы. И увиденное лишило её дара речи.

Если бы она уже не путешествовала в обществе кошмара, то сочла бы этих существ идеальным воплощением всех своих дурных снов.

Хотя конечностей у них было всего четыре, их анатомия с изломанными ногами напоминала паучью; их вытянутые головы — птиц с острыми клювами, а хлещущие хвосты — рептилий. Дилию пробирала дрожь от каждого их странного, ходульного и тычущего шага, от их дёрганых, трескучих движений. Они были угольно-чёрными. На фоне красно-сине-фиолетовой архитектуры Амигдалы и периодически вспыхивающих подземных молний издали они казались тенями.

Но те, что находились близко, словно всасывали весь свет вокруг себя, и он исчезал в них. Какими бы чернильно-чёрными ни выглядели эти существа, их движения вовсе не казались плавными. Они дёргались, как причудливые куклы, составленные из нескольких неподвижных членов и управляемые невидимыми кукловодами на невидимых прутьях. Порой — резко и механически, порой — с неправдоподобной скоростью, так что глазам Дилии едва удавалось следить за их зигзагообразными движениями.

Дилия была одновременно потрясена и зачарована, как при неожиданной встрече в дикой природе с опасными зверями. Казалось, гриллосы существовали не только в другом мире, но и в другом времени. И всё же они жили в её мозгу. Как она вообще могла спрашивать, каким образом эти существа общаются? Никогда прежде она не видела созданий, о которых хотела бы знать так же мало, как о гриллосах. Теперь она вполне понимала оцепенение и отказ Опала. Вероятно, у него просто были глаза получше, и он давно уже разглядел гриллосов во всём их ужасе. Ей хотелось бы их игнорировать, но это было невозможно. Они были всюду, и их было слишком много.

Хотя принцесса и гном больше не двигались, гриллосы всё равно подходили к ним всё ближе. Обитатели Амигдалы целыми толпами хлынули из своих жилищ. Они вываливались из всех отверстий, похожих на двери и окна, и разливались по первобытным ущельям, и в одно мгновение Дилия с Опалом оказались окружены.

Они были рядом, впереди и позади, и обоим приходилось следить, чтобы с ними не столкнуться. Наконец им не оставалось ничего другого, как укрыться в стенной нише одного из башнеподобных жилищ. Там они были более или менее избавлены от телесных соприкосновений с гриллосами.

Дилии хотелось отвести глаза от этого чуждого зрелища, но она не могла. Всё было слишком интересно и неповторимо. Она машинально делала в уме наброски странных телодвижений гриллосов, которые всё больше казались ей языком или письменностью. Да — неужели это была их форма общения? Их дёрганые движения? Как у пчёл, муравьёв или термитов, которые тоже общаются друг с другом танцевальными шагами и прикосновениями? Она вовсе не хотела этого знать.

— Можешь говорить, — сказал гном, но так тихо, словно сам не был уверен. — Они тебя не слышат.

— Правда? — тоже шёпотом спросила Дилия. — Это единственные обитатели этих зданий? Или мне готовиться к чему-нибудь ещё худшему?

— Это не здания, — ответил Опал. — Это бредовые идеи, или по крайней мере их фундаменты. Когда твой мозг однажды сойдёт с ума, он возведёт на них ещё более безумные здания. Видишь, например, вон то большое синее сооружение? Из него может получиться грандиозная навязчивая идея. Или то, что за ним! Оно, возможно, когда-нибудь станет настоящей манией преследования. А это полуразрушенное строение рядом могло бы обернуться деменцией. Понимаешь? Это только начало. Фундамент. План. Чертёж будущего безумия. И да — обитатели Амигдалы исключительно гриллосы.

— Гриллосы, — механически повторила Дилия. — По корню это название напоминает «грили» — в смысле безумных мыслей или идей? Я права?

— Честно говоря, мне совершенно всё равно! — раздражённо прошипел гном. — Насколько мне известно, это воплощённые мысли. Как Сумеречные гномы.

— Ты сравниваешь их с Сумеречными гномами? — возмущённо спросила Дилия. — Никакого сходства я не вижу.

— Внешне — нет, — подтвердил гном. — И в известном смысле они даже точные противоположности. Но и те и другие — твои мысли! Если Сумеречные гномы — твои хорошие мысли, то гриллосы — плохие. Худшие из всех. Отбросы из самых глубоких слоёв подсознательной трясины, которые сбиваются здесь в шайки и населяют Амигдалу с тех пор, как ты умеешь думать. Ты ведь говорила, что Сумеречные гномы — твои лучшие друзья, верно?

— Да, примерно так.

— Тогда гриллосы — твои злейшие враги.

Мысль о том, что в её голове обитают ещё и такие существа, в будущем наверняка не поспособствует ночному покою Дилии. Если бы Амигдалу не замыкал этот купол, эта мысль, несомненно, уже никогда не дала бы ей покоя. Хруст суставов гриллосов при каждом шаге и постоянные рывки и подёргивания их голов во все стороны порождали в Дилии тревогу, какой она прежде не знала. Но, хотя принцессу и гнома теперь окружало столько гриллосов, те, казалось, вовсе не обращали на них внимания. Один из них задел Дилию в нише длинной ногой, и она содрогнулась, ощутив исходящий от него ледяной холод. Но он просто прошагал дальше, словно ничего не произошло.

— Почему они не обращают на нас внимания? — прошептала она.

— Потому что у них нет глаз, чтобы нас видеть. Потому что у них нет ушей, чтобы нас слышать. Потому что у них нет нервов, чтобы нас осязать.

— Значит, они вообще не могут нас воспринимать? — с облегчением спросила Дилия. — Это успокаивает.

— Пока что мы для них то же, что кусок дерева в муравейнике для муравьёв. Всего лишь инородное тело, на которое не стоит обращать внимания. Но это может быстро измениться. — Опал боязливо огляделся.

— В каком смысле? — спросила Дилия.

— Потому что они вполне способны нас воспринимать. Они могут думать тебя. Но только если ты думаешь о них. И очень интенсивно. И чем сильнее ты о них думаешь, тем больше внимания они тебе уделяют. Вот так просто устроено безумие, принцесса! Так возникают навязчивые идеи. А чем больше внимания ты, в свою очередь, уделяешь гриллосам, тем больше они становятся твоими мыслями. Твоими худшими мыслями. Простой порочный круг.

Дилия задумалась. — А ты? Как они воспринимают тебя?

— Для них я был и остаюсь куском дерева. Я не принадлежу к вашему общему миру мыслей. Худшее, что может со мной случиться, — они захотят убрать меня с дороги как инородное тело. Но для моих личных опасений и этого более чем достаточно. — Он испуганно оглянулся через плечо.

— Значит, мне не следует о них думать, хотя они окружают нас целыми толпами? — тревожно спросила Дилия. — Как это возможно?

— Должно хватить, если ты не будешь думать о них слишком интенсивно, — сказал гном. — Они не особенно умны, не особенно внимательны и главным образом заняты собой. Постарайся сосредоточиться на чём-нибудь другом. На чём-нибудь совершенно безумном, если возможно. Так ты меньше всего будешь здесь бросаться в глаза. Во всяком случае, я мог бы это предположить.

— Должно? Мог бы? — раздражённо спросила Дилия. — Вот она опять! Эта неопределённость! Так как же? Ты разбираешься в гриллосах или нет?

Хавариус Опал, по-видимому, оставил в мембране в качестве дорожной пошлины не только свой цинизм, но и всю свою самоуверенность. Дилия поняла это не только по его дрожащему, шепчущему голосу и подобострастной позе, но прежде всего по взгляду, утратившему всякий огонь. Зато теперь его глаза беспрестанно меняли цвет: то одна радужка становилась жёлтой, а другая фиолетовой, то наоборот. Зрелище было тревожным, возможно, высшим выражением его страха, как для Дилии — дрожь или холодный пот. Вид у него был такой, словно он вот-вот разрыдается. А затем он сказал нечто, встревожившее Дилию ещё сильнее. Гном пробормотал: — Я представлял это не так. Я не знал, что их так много.

— Как это? — спросила Дилия. — Что ты хочешь этим сказать? Я думала, ты уже видел всё это несчётное число раз.

Хавариус молчал. Он нервно оглядывался и при этом завязывал узлом свои длинные пальцы. — Теоретически — да, — наконец сказал он.

— Теоретически? — ошеломлённо переспросила Дилия. — Что это значит? А практически — нет?

— Не… не совсем… Но мы часто это симулировали.

— Симулировали? О чём ты говоришь? Что и где ты симулировал?

— Э-э, ну, такие ситуации. В школе кошмаров.

— Что? Вы изучали в школе такие ситуации, как эта? Но ты же бывал в настоящей Амигдале, верно? Ты так утверждал.

— Не утверждал. Я лишь утверждал, что обладаю познаниями об Амигдале. Чисто теоретически. Это не значит, что я уже бывал в какой-нибудь из них.

— Как это? — вскричала Дилия. — Ты и в самом деле ещё ни разу не бывал в Амигдале?

— Э-э, нет. Не лично, если честно. Но я могу тебя успокоить. Я много о ней знаю. Очень много. Теоретически, как я уже сказал.

— Погоди-ка! — прошипела она. — Хочешь сказать, ты вообще никогда не бывал в чужом мозгу?

— Бывал! — возразил гном. — Много раз.

— Сколько раз? — спросила Дилия.

— Очень много.

— Сколько раз? — настаивала Дилия.

— Довольно много.

— Сколько раз?

Опал опустил взгляд. — Иногда, — пробормотал он.

— Сколько раз? — упрямо повторила Дилия.

— Несколько раз.

— Сколько именно?

Гном пожал плечами. — Примерно с дюжину раз.

— Не примерно. Точно.

— Точно? Ну… примерно… э-э… семь раз.

— Семь? Ты уверен? — Дилия прямо посмотрела гному в глаза.

— Скорее пять, я думаю.

— Думаешь? А о скольких ты знаешь наверняка?

— О, э-э… трёх?

— Ты меня спрашиваешь? Сколько точно?

— Ну…

— Давай же. Выкладывай. Сколько точно? Чисел осталось уже не так много.

— Ладно, — сказал гном. Он опустил взгляд к полу и понурил плечи. — Ноль.

— Как это?

— Ты меня поняла.

— Ноль? В самом деле? То есть… ты был… ты был…

— Да! — вскричал гном, раскинув руки. — Да! Ни разу! Я никогда не бывал ни в какой Амигдале. Ни в одном мозгу! Вот, теперь всё сказано! Теперь ты знаешь! Довольна?

У Дилии так закружилась голова, что ей пришлось ухватиться за стену. Всё более густые рои гриллосов струились мимо ниши, и хруст их конечностей становился всё назойливее и страшнее.

— Ты тащишь меня в это опасное, совершенно непредсказуемое путешествие, безумный ты сопляк? — прошипела принцесса Опалу в лицо. — И сам ещё ни разу не путешествовал по мозгу? Ни в одном-единственном?

— Всегда должен быть первый раз. Иначе никогда не научишься, — робко возразил Опал. Он неловко засмеялся. — Я знаю, сейчас это не слишком убедительное оправдание, но…

— Значит, мы совершили всё это путешествие вовсе не из-за меня, а из-за тебя? Это твоя первая школьная экскурсия? — Дилия упёрла кулаки в бока.

— Так… так это можно назвать, — робко ответил гном. — Моё первое плавание. Моя выпускная работа, так сказать. Но скажи честно: ты бы пошла со мной, если бы я сказал тебе это заранее?

— Нет! — ошеломлённо вскричала Дилия. — Конечно нет! Что это за довод такой?

— Довольно эгоистичный? — переспросил Опал.

Дилия была вне себя. — Да ты новичок, это вообще возможно! Миллионы лет опыта, как же! Сколько тебе на самом деле лет? И только не рассказывай мне теперь про трилобитов!

— По вашему счёту времени или по времени сновидений? — простодушно спросил Опал. Казалось, он говорил совершенно серьёзно. — Это надо пересчитать. Значит, получается…

— Забудь! — грубо оборвала его Дилия. — Я вообще ничего больше знать не хочу. Ничего! Я хочу только выбраться отсюда! Как можно скорее.

— Я понимаю твой гнев, — робко сказал гном.

Дилия огляделась и снова ужаснулась огромному количеству проносившихся мимо гриллосов. — И как нам теперь найти это проклятое тёмное сердце? Но ты ведь и этого не знаешь, верно? Ты вообще ничего не знаешь. Ни черта ты не знаешь! О чём ты вообще думал: как мы выберемся отсюда? Если ты ни в чём не разбираешься?

— Вообще-то я полагался на тебя, — ответил Опал. — Это твой мозг. Я думал, тебе что-нибудь придёт в голову. Ты умная девочка. — Он беспомощно засмеялся.

«Это абсолютное дно этого путешествия, — в отчаянии подумала Дилия. — Абсолютное дно моей жизни. Лучше бы я осталась в своей прекрасной постели». Никогда ещё она не чувствовала себя такой безнадёжной, даже на планете Конатио. Потерпевшая крушение и потерянная в Амигдале! В обществе испуганного, бесполезного кошмара без всякого профессионального опыта. Окружённая многими тысячами гриллосов, о которых ей нельзя было даже думать. У неё отняли мужество жить. И её лучших друзей, Сумеречных гномов. Теперь она была совершенно предоставлена самой себе. На пределе сил. А вдобавок проводник её безумной экспедиции объявил её своей собакой-поводырём. Разве положение могло быть безнадёжнее?

— Надеюсь, ты сейчас не сердишься, — сказал Опал.

Дилия отчаянно рассмеялась. — Нет! — сказала она. — Как я могу?

Посреди оглушавшей её какофонии Дилия вдруг различила почти неслышный звук. Тихое бульканье. Или журчание? Один раз, дважды, а потом ещё раз. Поначалу она едва обратила на него внимание, хотя он тотчас наполнил её неожиданным чувством знакомости. Но среди всего этого безумия, в совершенной своей безнадёжности, она уже совсем запуталась в собственном восприятии. Поэтому сперва посмотрела во все неверные стороны и лишь потом вверх. Однако увиденное там никак не могло быть реальным, и она снова посмотрела на гнома. Это была всего лишь бредовая идея, должно быть, галлюцинация. Ведь она увидела Сумеречного гнома. А в Амигдале они, как известно, не существуют.

Она не хотела заниматься обманными образами, чтобы не утратить ещё и жалкие остатки рассудка. Без оптимизма переносить Амигдалу и так было достаточно тяжело. Но без рассудка — тогда она могла бы сразу поселиться в одном из этих бредовых зданий, по соседству с гриллосами, и оклеить свою квартиру навязчивыми идеями.

— Это Сумеречный гном? — спросил Опал, указывая вверх.

Дилия вздрогнула и ещё раз посмотрела. И впрямь: чуть выше их голов парило существо, целиком состоявшее из мыльных пузырей. Оно описывало тесные круги, чтобы оставаться прямо над головой Дилии.

— Ты тоже его видишь? — спросила принцесса. — Это… бредовая идея, верно?

— Нет, — сказал гном. — У кошмаров не бывает бредовых идей. Мы сводим людей с ума, но сами никогда не сходим с ума.

К ним присоединился второй Сумеречный гном и вместе с первым принялся летать по кругу.

— Вон ещё один! — вскричала Дилия и захлопала в ладоши. Но тут же пожалела об этом из-за гриллосов и тревожно огляделась. Однако бредовые существа безучастно продолжали вышагивать своей дорогой и по-прежнему не обращали внимания на маленькую группу путешественников в нише.

Потом по воздуху приплыли третий и четвёртый Сумеречные гномы. Пятый. Шестой.

— Всё-таки некоторым удалось спастись, — вскричала Дилия, и у неё едва не выступили слёзы.

— Похоже на то, — подтвердил гном. — Видимо, они и вправду многое способны выдержать. Но остальные, похоже, не справились. Выживают только самые крепкие.

И в самом деле, оставшиеся Сумеречные гномы словно снова стали немного больше и крепче. Они переливались всеми цветами и в этом больном мире казались солнечными лучами, прорывающимися сквозь грозовые тучи.

Но пока они лишь кружили над головой Дилии, поэтому Дилия и гном просто выжидательно смотрели на них. Тревожные звуки города, казалось, становились всё настойчивее, а движения проходивших мимо гриллосов — всё более лихорадочными. Вдруг гномы забеспокоились, разомкнули круг и, по-видимому бесцельно, заметались в воздухе. А затем появился целый их рой. Десятки, быть может, сотни приплыли по воздуху плотным строем над кишащими гриллосами. За ними следовал ещё и арьергард из нескольких десятков Сумеречных гномов. Вместе они зависли над нишей, словно облако цветной пены.

— Думаю, здесь все, — восторженно вскричала Дилия. — Не хватает только Тардатиуса. — Но тот всегда приходил слишком поздно.

— Тардатиус? — озадаченно спросил гном.

Но Дилия не ответила.

Вскоре цветные гномы снова забеспокоились, лихорадочно заметались в воздухе, перестроились — и улетели. Медленно, но, по-видимому, целеустремлённо: над головами гриллосов, вдоль ущелья, прямо в глубь Амигдалы.

— Мы должны за ними последовать, — решила Дилия. — Возможно, они покажут нам дорогу.

— Дорогу к тёмному сердцу? — спросил Опал. — Ты уверена? Это единственная дорога, которая ведёт и наружу. Через всех этих гриллосов? Их там несметное множество. Тебе будет нелегко не обращать на них внимания.

— Можешь предложить другой выход? — спросила Дилия, тревожно глядя вслед исчезающим гномам. — Я, во всяком случае, не могу.

— Ладно, ладно! — отмахнулся Опал. — Спросить-то ещё можно.

— Живо! — приказала принцесса. — За ними!

Неуверенными шагами она вышла из ниши, дважды глубоко вдохнула и затем погрузилась в поток беспорядочно бредущих гриллосов. Хавариус Опал последовал за ней по пятам.

Внутри собственного мозга Дилия уже испробовала несколько необыкновенных способов передвижения: флимминг через Большую Фиссуру, плавание стоя сквозь Податливую стену, прогулку по подземной грозе. Но пробираться в ущельях Амигдалы сквозь кишащую массу гриллосов, следуя за роем Сумеречных гномов, — это было, без всякого сравнения, самым сложным и утомительным из всех.

То они шли по широким ущельям, то по узким переулкам, однако им ежесекундно приходилось следить, чтобы ни за что не столкнуться с одним или несколькими гриллосами, беспрестанно дёргавшимися туда-сюда; из-за непредсказуемых движений этих насекомоподобных созданий избежать столкновения было так же невозможно, как уклониться от вспугнутого роя саранчи. Поэтому короткие прикосновения к тому или иному гриллосу были неизбежны; сами гриллосы никак на них не реагировали, но Дилию всякий раз пронзал удар, словно сквозь её тело проходила замёрзшая молния. В таких обстоятельствах вскоре стало совершенно невозможно не думать напряжённо о бредовых существах.

Стоило Дилии подумать о них, как она замечала, что некоторые из них вдруг замирали, словно принюхиваясь, поднимали головы или даже поворачивали их в её сторону. Было лишь вопросом времени, когда они действительно её заметят, — и что тогда сделают?

«Мне нужно сосредоточиться на чём-нибудь как можно более безумном», — вспомнила Дилия совет гнома. Сказать было куда легче, чем сделать, но Дилия изо всех сил старалась и лихорадочно размышляла: «Это должно быть что-то безумное. А что служит мерилом безумия? Если другие не способны этого понять? Если другие объявляют это безумным? Этого у меня в избытке: мои радужные изобретения! Их же все считают совершенно чокнутыми. Я уже даже родителям о них не рассказываю. Даже братьям — так косо они на меня смотрели в последние разы. Точно! Изобретения».

Дилия припомнила страницы своих записных книжек — со всеми их беспорядочными набросками идей и проектов, расчётами и формулами. Разве дневники душевнобольных не выглядят примерно так же? Она подумала о радужном торнадо. О радужной приливной волне. О радужном пере. О чае. О шоколаде. О радужной свече. О губной помаде. О радужной ткани в поперечную полоску. Материала достаточно, чтобы юридически объявить её невменяемой, решила Дилия. Её голова вмиг наполнилась таким множеством безумных идей, что ими можно было бы обставить целый сумасшедший дом.

И действительно! Пока Дилия мысленно листала свои записные книжки, гриллосы не выказывали к ней ни малейшего интереса и снова занимались собой. Они вышагивали по улицам и тут и там вели своими кривыми ногами странные сражения. В данный момент все они, похоже, предпочитали одно и то же направление — то, куда стремились и Сумеречные гномы.

«Никогда не знаешь, когда может понадобиться радужное изобретение, — подумала Дилия. — Но такое применение не пришло бы мне в голову даже в ночном кошмаре».

Её взгляд снова магически притягивали гриллосы. Они присасывались к полу своими присосками, словно паразитические насекомые. В них было отвратительно и уродливо всё, даже неуклюжие движения. Чем дальше шли принцесса и кошмар, тем отчётливее Дилия различала над какофонией звук, отдалённо похожий на рёв водопада. Все гриллосы, казалось, теснились в сторону этого грохота.

В глубине города пол вспыхивал зарницами всё яростнее, отчего картина казалась ещё более угрожающей и нереальной; всё усиливался и изводящий шумовой фон — непрестанное капанье и стук, шёпот, бормотание и гудение. Путь становился труднее ещё и потому, что Сумеречные гномы ускорили полёт. Больше всего Дилия боялась, что в какой-то момент они отстанут, — тогда они совершенно бессмысленно лишь забрались бы ещё глубже в Амигдалу и с полной уверенностью уже не нашли бы выхода. Ведь последнее, на что она теперь ещё была способна, — это запоминать дорогу.

Сумеречные гномы и вправду уже улетели тревожно далеко вперёд; Дилия едва успела увидеть, как рой свернул в отходящее в сторону ущелье, а затем совсем потеряла его из виду.

— Быстрее! — подгоняла она Опала. — Быстрее, иначе мы их потеряем.

Гном, хромая и задыхаясь, тащился следом и явно изо всех сил старался не отстать. — Да иду я! — крикнул он. — Я спешу!

Когда оба, запыхавшись, собирались свернуть в следующее ущелье, перед ними вдруг открылась громадная площадь, посреди которой стояло самое большое из всех зданий, виденных ими до сих пор в Амигдале. Это была высокая и стройная башня в органическом стиле города безумия, попеременно синяя и светло-красная, с причудливыми орнаментами, однако без единого окна, как и все прочие здания Амигдалы. Башня была так высока, что ни её вершины, ни крыши не удавалось разглядеть: наверху они исчезали в дымке. Дилии она напоминала особенно причудливо оформленную трубу, растворявшуюся в небытии. Гриллосы с треском текли мимо них, целеустремлённо направляясь к зданию и толпами входя внутрь, но ни одного выходящего обратно видно не было.

Дилия едва успела увидеть, как весь рой Сумеречных гномов тоже исчез в его входе. — Нам нужно туда, — решила принцесса, — хотя внутри, должно быть, кишмя кишат гриллосы.

— Вот оно, — выдохнул Опал, остановившись рядом с ней. — Там внутри… ха-а-а… находится тёмное сердце ночи.

— Ты уверен?

— Ворота, в которые все входят, но никто больше не выходит. Так нам описывали его в школе. Похоже ведь, да?

— Все Сумеречные гномы влетели внутрь. Значит, мы должны последовать за ними.

— Как знаешь! — сказал Опал. — Это твои мысли.

Дилия и гном последовали за потоком гриллосов, хрустящие суставы ног которых напоминали огромную костедробилку. Время от времени прикосновение к гриллосам всё ещё посылало сквозь Дилию ледяной разряд, но она была так взволнована, что почти перестала это замечать. Она также перестала думать о своих радужных изобретениях.

Внутри здания гриллосы, казалось, были заняты собой и вовсе не интересовались незваными гостями. Здесь царила какая-то форма коллективного экстаза. Пространство вздымалось громадным вытянутым вверх куполом, чьи стены были испещрены красными и синими прожилками и вспыхивали зарницами, как улицы снаружи; только здесь свет пульсировал более ровно, почти в такт сердцебиению.

От Сумеречных гномов не осталось и следа. Напоминанием о них Дилии служил лишь большой круглый многоцветно переливчатый диск высоко под сводом, в середине зала, там, где, вероятно, в громадную дымоходную трубу вело отверстие. Он был вставлен туда горизонтально, словно цветное стекло, но казался таким растяжимым и живым, будто был сделан из мыльной пены. Он переливался всеми цветами радуги. Но от гномов — ни следа.

Тысячи гриллосов вышагивали вокруг, с треском и судорожными рывками блуждали вперемешку и друг по другу. Вид потревоженного муравейника не мог бы быть запутаннее. Но непрерывный поток гриллосов, питаемый со всех сторон, катился от середины зала к дальнему его концу, откуда Дилия теперь слышала водопадный грохот ещё гораздо сильнее.

— Там, в глубине, кажется, что-то есть, к чему они все стремятся, — заметила Дилия.

— Это тёмное сердце ночи, — сказал Опал прямо у неё за спиной. Что-то в его голосе заставило её обернуться к нему.

— Мы не увидим его, — продолжал гном, — да это и не имело бы смысла. Это всего лишь дыра. Огромная, тёмная, безобразная дыра. Самая безобразная из всех. Но это наша цель.

Дилия с недоумением заметила, что осанка, выражение лица и язык тела гнома снова изменились. Он выпрямился, поднял голову, а голос его вновь звучал как никогда самоуверенно. В его глазах горел знакомый огонь.

— Эта дыра и есть тёмное сердце ночи, — спокойно сказал он, — и самый быстрый путь к безумию. Поэтому мы здесь. Вот что я хотел тебе показать. Это мог быть и твой путь. — Он указал туда, куда стремились все гриллосы, и Дилия проследила взглядом за его жестом.

Это и впрямь была та точка, к которой, казалось, устремлялись все обитатели Амигдалы: тёмная дыра в центре города, куда они бросались. Если Амигдала была самым страшным местом в её мозге, то тёмное сердце было его главной достопримечательностью. Оглушительный гул, который она всё это время слышала, был не чем иным, как шумом гриллосов, спотыкавшихся друг о друга, хрустевших суставами и низвергавшихся там в глубину. В безумие. Вот почему из этого здания никто уже не выходил.

— Это, безусловно, самое чёрное пятно в твоём мозге, — невозмутимо продолжал гном. — По сравнению с ним Подболотье — парк развлечений, принцесса. Отсюда есть только один путь: вместе с гриллосами — в безумие. Советую тебе избрать его. Это самый лёгкий путь.

У Дилии снова закружилась голова. Она слегка покачнулась, но устояла на ногах. — Ты всё это время заманивал меня сюда, чтобы предложить мне вот это? — безжизненно спросила она. Наконец она начала понимать.

— Это не предложение, — сказал Опал. — Это подарок. И сюрприз, признаю. Но лучшие подарки всегда бывают сюрпризами, не так ли?

Теперь Дилия вновь узнала в Хавариусе Опале самоуверенного и тревожащего кошмара, каким он был с самого начала. Не неуверенного проводника, не неопытного новичка в кошмарном ремесле. Внезапно он снова показался ей миллионолетним. Хавариус Опал — кошмар первой категории, бывалый и тёртый. Просто он только что совершил ещё одну линьку.

— Значит, всё с самого начала было твоим планом? — спросила Дилия. — Мы здесь, чтобы ты мог быстрее свести меня с ума? Чтобы выполнить своё задание ещё этой ночью. Так? Ей с трудом удавалось удерживаться на ногах.

— Я очень занятой кошмар, — с сожалением сказал Опал. — Один из лучших в ремесле. Я не могу себе позволить тратить на каждого клиента больше времени, чем необходимо. Так зачем усложнять, если можно проще? — Он пожал плечами. — И без того было чертовски трудно. Твой мозг, видишь ли, ну, скажем так: весьма требовательный.

— Значит, даже это неправда? — слабо спросила Дилия. — Это вовсе не твоё первое путешествие? Не твой первый мозг? Не твоя первая Амигдала? И я всего лишь одна из многих?

Гном долго разглядывал свои ногти, и Дилия не могла понять, делает он это от смущения или от высокомерия.

— Только не принимай это на свой счёт! — наконец сказал он. — Ты мне правда нравишься, принцесса! И это было, безусловно, самое интересное путешествие в мозг из всех, какие я совершал. Какой Таламус! Я чуть не погиб. А какая впечатляющая Большая Фиссура! Боже ты мой! Это было не притворство! У меня и вправду дыхание перехватило. Твои всепожиратели тоже что надо. А потом этот огромный зелёный паук — у-у-ух! — Он притворно содрогнулся. — Вот уж чего я действительно не ожидал. Кто вообще такое выдумывает? Впечатляет, снимаю шляпу! А потом Кладбище пёстрого юмора! Шутка за шуткой. Ни в одной другой церебральной системе я такого не встречал. Никогда! Нет, что есть, то есть: это и вправду мозг особого класса. — Затем он укоризненно поднял длинный пёстрый палец. — Но! — воскликнул он. — Но-о-о… а теперь моя отрицательная критика: твоя Амигдала — мне, к сожалению, придётся к ней придраться, — так вот, твоя Амигдала впечатляет куда меньше. Я видывал и гораздо более больные центры страха! Более устрашающие! Более безумные! Более крупные!

Он махнул рукой. — Твоя, пожалуй, самая здоровая из всех, какие мне доводилось встречать, принцесса. Самые маленькие гриллосы, какие я видел. Да они же прелесть! Тут прямо санаторий. Наверняка было бы не в удовольствие сводить тебя с ума долгим способом. На таком зачаточном фундаменте это тянулось бы вечность. — Он ухмыльнулся Дилии. — Но именно это я и предвидел. Потому мы и здесь. Понимаешь? Чтобы сократить дело.

— Да, я поняла, — сказала Дилия. — Ты хотел меня провести. И тебе это превосходно удалось. Большое достижение с человеком, который уже восемнадцать дней не спал. Только одного я не понимаю: как ты сам вернёшься, когда я исчезну в тёмном сердце?

Гном, ухмыляясь, развёл руками. — Ну, как всегда — так же, как вошёл! Весь путь обратно. Долгий и трудный марш, но я знаю сокращения и обходные пути. Даже вокруг Большой Фиссуры. Это хлопотно, но такова профессия. Лёгкого выхода из Амигдалы нет. Разве что в безумие. — Он ободряюще улыбнулся. — Тебе надо только отпустить себя, вот и всё. Здесь и сейчас. Падай! Откинься назад! Сдавайся! И наслаждайся поездкой. Через несколько секунд всё будет кончено. — Хавариус Опал вытянутым пальцем указал в сторону тёмного сердца ночи. — Вечное помрачение. Вечный покой.

Это был миг, когда сопротивление Дилии рухнуло. Бесконечная бессонница, утомительное путешествие, приключения, утрата желания жить в Податливой стене, изнуряющая атмосфера Амигдалы — а теперь ещё и сокрушительное признание гнома. Последние остатки сил покинули её, словно у неё одним рывком выдернули землю из-под ног. Принцесса Дилия просто сделала то, что делала всегда, когда болезнь отнимала у неё силы: «Ах, да отвяжись ты!» — сказала она, закрыла глаза и отдалась своим мыслям и гриллосам.

«Гриллосы! — подумала она. — Гриллосы! Гриллосы! Гриллосы! Вот я! Идите и заберите меня! Я устала. Так устала! Помрачение разума — вечный покой. Это всё, что мне теперь нужно. Долгий, глубокий, чёрный сон. Идите и заберите меня! Гриллосы! Гриллосы! Гриллосы!»

Дилия почувствовала, как её со всех сторон схватили липкие и ледяные присоски. Как её подняли и понесли прочь. Как холод гриллосов вливался в неё, словно ледяные иглы, вонзавшиеся во все части её тела. Она слышала хруст суставов, рокот пропасти, ведущей в безумие. И ей было всё равно. Это было избавление. Она устала, о, как устала! Помрачение! Какое утешительное слово. Бесконечный мир. Бесконечный покой. Где же Опал? Она хотела поблагодарить его. Поблагодарить за этот милосердный конец. Хотела в последний раз помахать ему, показать, что уходит без единой злой мысли о нём. Она бессильно подняла руку, слабо помахала, больше не увидев кошмара, потому что глаза её давно уже закрылись от изнеможения.

И тут она внезапно почувствовала, как её руку схватили. Но не холодное липкое щупальце, а другая рука — тёплая, чешуйчатая и очень сильная.

Дилия распахнула глаза — и увидела ухмыляющееся лицо Опала. Он был прямо над ней и сжимал её запястье так крепко, словно в тисках. Слева и справа от него гриллосы целыми толпами низвергались в пропасть, но сам он стоял на краю тёмного сердца, как скала среди прибоя.

— Боюсь, я снова передумал! — крикнул он. — Держись!

Но Дилии ничего делать не пришлось. Он поднял её так легко, словно она была радужным пером. Опал перетащил её через край, а затем попятился, используя своё изогнутое тело как щит, от которого гриллосы отскакивали, чтобы дальше ковылять в пропасть. Так они быстро добрались до более спокойной части зала, где он наконец отпустил принцессу, дав ей перевести дух.

— Это был внезапный порыв! — сказал он, размахивая руками, словно должен был оправдываться за свой поступок. — Я увидел, как ты исчезаешь в пропасти, — и вдруг осознал, как хорошо нам только что было. Знаешь поговорку: «Всякое наслаждение хочет вечности»? — Он засмеялся. — Ну. Вечности я тебе тоже обещать не могу, но хотя бы немного продлить. Как тебе это? М-м? Совсем чуть-чуть? — Опал лукаво посмотрел на неё.

Дилия была ошеломлена. Только что он едва не свёл её с ума, а теперь разыгрывал обольстителя. Она ещё слишком задыхалась, чтобы ответить разумно.

— Я подумал! — тут же продолжил он, не дожидаясь её ответа. — И просто сложил один плюс один! Ты ведь видела ту переливчатую мембрану наверху, да? Посреди купола?

Дилия кивнула. — Да, — выдохнула она.

— И ты заметила, что все Сумеречные гномы исчезли, верно?

Дилия снова кивнула. — Да, и это тоже.

— Но что, — спросил Опал, подняв указательный палец, — если они вовсе не исчезли, а всё ещё здесь?

— Я не совсем понимаю…

— Гномы и есть мембрана! Так они устроили тебе выход из тёмного сердца.

Дилия взглянула вверх. Мыльная мембрана и вправду переливалась всеми цветами радуги, совсем как Сумеречные гномы.

— Ты правда так думаешь?

— А где же им ещё быть? — спросил в ответ Опал. — Уж точно не добровольно бросились в тёмное сердце ночи! Они не такие идиоты, как гриллосы.

Дилия почувствовала у виска прохладное дуновение, словно от свежего ветерка. Она подняла взгляд. Над ней парил Тардатиус, вечно последний Сумеречный гном, летавший тесными кругами вокруг её головы.

— Эй! Да тут ещё один остался! — крикнул гном.

Тардатиус помахал Дилии и затем круто взмыл вверх, к переливчатому диску посреди купола, беззвучно нырнул в него — и растворился в нём.

«Ну конечно, — подумала Дилия. — Радужное изобретение! Как летучий ковёр в Большой Фиссуре!»

— Законы Траумверсума! — сказал гном. — Если лопнуть последний пузырь…

— …снова оказываешься в реальности, — закончила Дилия. — Но… ты ведь всё время уверял меня, что всё здесь — не сон?

— Так оно и есть. Но это и не реальность, а нечто промежуточное. Как состояние, в котором ты пребываешь, когда просыпаешься от сна. Ни здесь, ни там. И всё-таки где-то. Мы находимся на стыке Траумверсума и реальности. Между безумием и разумом. В тёмном сердце ночи. То, что наверху, — выход, пока мы сами в него верим.

Дилия снова посмотрела на переливчатую мембрану. — Но она так высоко! Как нам туда попасть?

— Мы флиммим! — сказал Хавариус Опал.

Дилия опешила. Конечно, это был вариант. Потом она кое о чём вспомнила. — Но ты же совсем не умеешь флиммить. — И тут же снова насторожилась. — Погоди-ка — ты ведь спас меня не только затем, чтобы избавить себя от долгой дороги? Я должна отнести тебя туда, верно?

— Ну, теперь я оскорблён, — сказал гном. — Думаю, я всё-таки умею флиммить. После того как мне пришлось растаможить весь мой цинизм, я уж как-нибудь соберу нужную уверенность, чтобы флиммить этот коротенький отрезок. Вопрос скорее в том, можешь ли ты ещё.

— Что? — ошеломлённо спросила Дилия.

— Ведь весь твой оптимизм иссяк. И силы у тебя на исходе. Разве нет?

Дилия почувствовала, что он прав. — Это правда. Я совсем ослабла.

— Потому мы и флиммим вместе, — сказал гном. — А если твоих сил не хватит, на этот раз я понесу тебя! — Он протянул принцессе руку. — Позволь? — галантно спросил он.

Принцесса Дилия взяла гнома за руку. — А предположение, — всё же вставила она, — что Сумеречные гномы устроили этот путь только для меня и тебя одного вообще не пропустили бы, — оно при моём спасении уж точно не сыграло никакой роли?

— Конечно нет! — возмущённо возразил гном. — Бедное дитя! У тебя и впрямь вовсе не осталось оптимизма! Мне бы такое даже во сне не пришло в голову.

Дилия бросила на гнома последний скептический взгляд, затем оба посмотрели вверх. Переливчатая мембрана, казалось, находилась в недосягаемой дали. Они оттолкнулись — и вместе это оказалось совсем легко. Словно мыльные пузыри на ветру, они поднимались навстречу колышущемуся кругу.

— Мы флиммим! — прошептал гном.

— О да, — так же тихо отозвалась Дилия. — Мы флиммим.

Она ещё раз посмотрела вниз, в огромный зал, который теперь открывался ей всё полнее. Гриллосы по-прежнему кишели в экстазе самоуничтожения и широким потоком устремлялись к дальней части помещения. Там она впервые увидела тёмное сердце ночи, куда все они бросались. На самом деле это была всего лишь безобразная мрачная дыра в мозговом полу. Самая безобразная из всех, какие ей доводилось видеть. Дилия снова взглянула вверх, на мембрану, переливавшуюся всеми цветами радуги. Казалось, она почти изгибалась им навстречу.

— Последний слой! Последний пузырь! — прохрипел Хавариус Опал. — А за ним…

Дилия уже не слышала, что он сказал дальше. В тот миг, когда их головы почти одновременно коснулись жидкой перегородки, у неё потемнело в глазах.

Если и было что-то, чего принцесса Дилия теперь действительно не выносила, так это истории, сказки, стихи или целые книги, в которых под конец выяснялось, что всё это было лишь сном. «До чего же лениво и безыдейно!» — всякий раз думала она и чувствовала, что её обокрали, отняли часть её жизни и времени на чтение. Почему бы автору сразу не написать, что он с неохотой высосал всё это из пальца за слишком маленькие деньги и теперь у него нет охоты ещё и выдумывать оригинальный конец?

Но именно в её собственном случае всё и правда оказалось так. До чего же лениво и безыдейно! Ибо она очнулась в собственной спальне, в собственной постели, лёжа головой на собственной любимой подушке, в точности в той же позе, которую приняла, когда гном сказал ей: «Мы уже в пути». Какие ещё выводы могла она из этого сделать, кроме следующих: что вскоре после того, как бросилась на кровать, она наконец заснула — что вполне понятно после вечной бессонницы последних недель; что ей приснился напряжённый и чрезвычайно богатый событиями сон о безумном пёстром гноме и теперь она снова проснулась.

Особой оригинальностью это не отличалось. Во всяком случае, не тот материал, из которого вырезают литературу, за которую её сочинителям присуждают премию Вальтрозема. Странна была лишь эта печаль. Ведь сразу после довольно банального чувства разочарования её настигло куда более глубокое ощущение: Дилия испытывала подлинную печаль оттого, что такого создания, как кошмар цвета ночи Хавариус Опал, вовсе не существует. И это при том, что этот плод воображения в её сне был наделён главным образом злонамеренными намерениями и отвратительными чертами характера. При том, что он рекомендовал ей самоуничтожение и грозился лишить её рассудка, если она не последует этой рекомендации. И всё же мысль, что он был всего лишь сновидческим наваждением, созданием её сомнамбулической фантазии, казалась ей теперь более чем прискорбной. И правда странно, не так ли? Он казался ей таким настоящим! В сущности, радикальная противоположность прекрасному принцу из сна — негалантный, безобразный, наглый, — но по-своему, возможно, гораздо интереснее любого красивого принца из сна. Нет, честное слово — что за мерзкий тип! Он бросал ей вызов и втягивал в передряги, надоедал, изматывал и возмущал. Это уж точно. Но ей ни единой секунды не было скучно. Неужели именно это она так высоко в нём ценила? Его занимательность?

Нет, для этого её печаль была слишком сильна. Ведь не скорбят же, если хороший актёр развлекал тебя в театре, а пьеса внезапно закончилась. Тогда, возможно, испытываешь разочарование и хотел бы ещё увидеть выход на бис. Но не чувствуешь этого узла в животе, который она ощущала теперь. Да и была ли это вообще печаль? Похожая на ту, какую она испытывала в детстве, когда умирал один из её домашних питомцев — блахптица, хуммдудель или мумпстер?⁶ Нет, это было ещё более сильное, более взрослое чувство. Неужели самая настоящая любовная тоска? Дилия слегка испугалась этой мысли и возмущённо рассмеялась. Принцесса Инсомния и любовная тоска — да это же совершенно нелепо! И вдобавок из-за гномоподобного чудовища, которое открыто хотело лишить её рассудка и выглядело как заплесневелая синяя цветная капуста. Какая чепуха! Совершенно смешно! Любовная тоска! «Да ну тебя! — подумала она. — Что за вздор!»

Но ведь было ещё кое-что! Безболезненное, но тревожащее ощущение, которое анатомически было довольно трудно локализовать: глубоко под сердцем. Примерно там — она принялась ощупывать живот, но камня в желудке у неё тоже не было, это ощущалось иначе. Диафрагма? Допустим, ужасный гном несколько раз заставил её рассмеяться. Но не настолько, чтобы теперь у неё от этого болела диафрагма. Нет, там она ощущала крошечные, странно бестелесные уколы. Но они исчезнут или поблекнут, как большинство воспоминаний о снах или кошмарах, которые до сих пор ей снились. Всё было лишь вопросом времени.

Время! Сколько же времени прошло? Спала ли она вообще? Или это снова был один из её коротких обмороков, которые то и дело настигали её из-за морбуса, длились обычно лишь несколько минут и не приносили ей никакого отдыха, скорее наоборот — ещё большую бессонницу?

Чтобы выяснить, сколько времени она пролежала в постели, ей наконец нужно было встать и определить время суток. Господи, что за неповторимый сон ей приснился! Неважно, был ли он продиктован обмороком или приснился самым обычным образом, она непременно должна записать его в дневник сновидений, прежде чем воспоминание о нём и вправду исчезнет. Никогда прежде ей не снился настолько связный и сложный сюжет. Никогда — такие пространные диалоги, сцены напряжения, повороты и перипетии, как в романе или театральной постановке. Почему это не всегда так? Тогда она платила бы за сновидения входную плату! Даже за кошмары. Да, всё это обязательно нужно записать. Имена и факты уже начали блекнуть. Как же там было? Бабочки идей и всепожиратели? Таламиты и эгоцетты? Гриллосы и духи-призраки? В здравом уме она бы даже не придумала таких названий.

Надо же, на что способен этот серый губчатый ком в её черепе, если на несколько недель лишить его сна. Может, ей следует делать так почаще. Неужели тогда ей всякий раз будет приходить в голову такой удачный персонаж, как Хавариус Опал?

И вот они снова — эти безболезненные уколы! Теперь они напомнили Дилии чувство, которое охватывает тебя, когда в книге, заставившей тебя забыть обо всём на свете, вдруг приходится прочесть на последней странице слово «КОНЕЦ». Но и это сравнение было недостаточно сильным.

До чего же живым казался ей кошмар в её сне! Да какое там — живым, скорее наоборот. Всё это было совершенно иначе и гораздо лучше банальной реальности, которая теперь снова её окружала. Сновидно в лучшем смысле слова, нереально и куда интереснее привычной действительности. Одни только его цвета! Как тревожило и раздражало её во сне его общество — и как охотно она теперь увидела бы его ещё хоть раз, хотя бы ради переливчатых красок его безумной чешуйчатой кожи. Допустим, его настроения и черты характера менялись столь же произвольно. Но именно это и делало его таким интересным. Непредсказуемость. Словно спишь в одной постели с ядовитой змеёй. Отнюдь не удовольствие, но уж точно никогда не скучно. До чего же смертельно скучна была по сравнению с этим надёжность её слуг и семьи! Дилия уже зевала при одной мысли о них. Ни в чьём обществе она прежде не веселилась так, как в обществе невежливого и бестактного гнома. А теперь, стоило ей покинуть спальню, ей снова придётся довольствоваться скучными придворными прихвостнями, родственниками и их зацементированными правилами приличия. Их безыдейные причуды и шутки она знала вдоль и поперёк, как орнаменты на своей коллекции подушек.

О да, её скучное домашнее окружение тоже снова было тут. Как охотно она обменяла бы всю эту дурацкую позолоту и роскошную мебель на слизистый мозговой туннель, где таятся всепожиратели или гриллосы. Так ведь оно и есть, верно? Кто идёт навстречу опасности, говорится, тот в ней и погибает. Но кто остаётся в безопасности, умирает от скуки. Следует ли переставать жить лишь потому, что от жизни можно умереть?

Дилия уныло вздохнула и оттолкнула с дороги несколько красивых пёстрых подушек. Реальность снова её заполучила, ну чудесно! Теперь не хватало только её горбатой родни, которая наверняка скоро заявится. Будет ли среди них опять Метус? Или она в своём сне и вправду с ним покончила? Похоронила в Подболотье раз и навсегда? Тогда от этого путешествия действительно была польза. Да, похоже, его окончательно разорвали на куски.

Неважно, одно было несомненно: больше он никогда не сможет так её пугать, как прежде, с этим покончено раз и навсегда. Отныне ей достаточно будет вызвать в памяти картины его жестокого конца в Подболотье — и перед ней он съёжится, как воздушный шар, из которого выпустили воздух.

Кряхтя, принцесса поднялась с постели и обнаружила, что у неё болит каждая мышца. Ломота в мышцах! От сна! До чего же это странно? Как жажда от питья или голод от еды. Но она была тут, отчётливая, особенно в плечах, словно Дилия проплыла сто кругов баттерфляем в замковом рву. Проплыла? Если уж на то пошло — профлиммила, пожалуйста! Дилия рассмеялась.

Флимминг! Кладбище пёстрого юмора! Духи-призраки. Гигантский паук в алмазной сети. Большая Фиссура. Кто же придумывает такую чепуху? Неужели она сама — возможно, под воздействием наркотиков? Может быть, придворные алхимики снова испытывали на ней какие-нибудь экспериментальные снотворные, подмешивая их в еду? С галлюциногенными побочными действиями? Сама по себе она ведь обычно не додумывалась до настолько нелепых идей! Может ли её воображение ещё развиваться? Можно ли тренировать изобретательность? Или она и правда понемногу сходит с ума, что как раз и было одним из главных мотивов её сна. Вообще-то интересный вопрос: можно ли сойти с ума от сновидений? И который теперь час?

Дилия наконец встала и, пошатываясь, прошла через свою величественно просторную полутёмную спальню. Снаружи всё ещё был свет полной луны, но, похоже, уже начинало светать. Ах да: полнолуние, всё ясно! По крайней мере, теперь она знала, откуда взялись эти бурные сновидения.

Если она хотела узнать точное время, ей нужно было выйти в коридор замка: из своего ближайшего окружения принцесса изгнала все часы с тех пор, как морбус нарушил ритм её жизни и обычное время суток стало ей безразлично. Теперь она предпочитала жить по собственному чувству времени.

Теперь было уже не без четверти пять и не шестнадцать тридцать, а время вставать или время пить чай, время ложиться или время писать письма — так или примерно так теперь назывались её единицы времени. Время чувствовать себя больной и время чувствовать себя не такой больной. Сейчас, по-видимому, было время вставать, хотя ощущалось оно скорее как время оставаться лежать.

Дилия, стеная, поплелась в гардеробную, сгорбившись и прихрамывая, как старая ведьма с прострелом: так болели у неё все до единой конечности. Особенно икры, словно под одеялом она прошла многие мили по зыбкой почве.

Мозговой пол, точно! Более зыбкой почвы и быть не может, восхождение на высочайшую гору планеты Конатио по сравнению с этим было пустяком! Такой изнурительной мысленной поездки она прежде никогда не совершала, без сомнения.

Дилия открыла дверь гардеробной, кряхтя и придерживая поясницу. К своему удивлению, она заметила, что в комнате горят свечи. Это было странно, ведь она совершенно точно погасила люстру гардеробной перед тем, как лечь спать. Неужели кто-то из слуг уже пришёл, чтобы приготовить её дневной наряд?

— Алло! — осторожно позвала Дилия, чтобы никого не напугать. Ей бы ещё несколько минут побыть наедине с собой, предаваясь отголоскам безумного сна. Она нерешительно шагнула в комнату — и от ужаса едва не отпрянула обратно. Вместо этого она застыла. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. На стуле перед её туалетным зеркалом сидела, сгорбившись и повернувшись к принцессе спиной, маленькая фигурка и читала книгу. Это не был никто из ливрейных слуг. И не кто-либо другой из обитателей замка: ни у кого из них не было кожи кошмарного цвета.

Скрючившееся на стуле создание опустило книгу и вызывающе медленно повернуло голову к Дилии. Это был Хавариус Опал, и он улыбался самой нахальной своей улыбкой.

— А-а, наконец-то пришла в себя? — бодро приветствовал он её и захлопнул книгу. — Я понятия не имел, обморок это или просто сон от изнеможения. Вот я и подумал: лучше пойду в соседнюю комнату, немного убью время. Почитаю там, что ли. Пока ты не проснёшься — из чего бы там ни просыпалась.

Дилию слегка качнуло туда-сюда, туда и обратно, но она снова обрела равновесие и постаралась сохранить осанку. Только бы теперь не упасть в обморок! Хотя это был бы и впрямь подходящий случай.

Поначалу её сердце и впрямь радостно подпрыгнуло, и она едва удержала ликующий вскрик. Но теперь следовало сохранить не только осанку, но и достоинство. В конце концов, это, очевидно, лишь остаток сна. Последняя сомнамбулическая галлюцинация дикой ночи. Сейчас фигура на стуле растворится в дыму или поблёкнет, и тогда она наконец по-настоящему проснётся. Дилия протёрла глаза. Но видение не исчезло.

Гном по-прежнему таращился на неё круглыми глазами, и они были точно таких же разных, сияющих цветов, как в её сне: лилового и жёлтого. Нет, это не остаток сна. Не галлюцинация. Без всякого сомнения, это был её личный худший кошмар. Это был Хавариус Опал.

В её голове пронеслись десятки вопросов, и из всех возможных Дилия выбрала именно этот: — Чт-что ты там читаешь?

Кошмар запнулся и поднял книгу к глазам. — Да что же я там читаю? — переспросил он. Он уставился на обложку книги.

— Э-э… Мо… моё… та… таин… ственное… сно… э-э… днев… ник, — с трудом прочёл он. — При… при… принцессы Дилии. Что, по-видимому, делает тебя автором этой книги. Хороший переплёт. — Он пригляделся. — И, э-э… внизу ещё наклейка! Что же там написано детским красивым почерком? Э-э, здесь написано: «Руки прочь — иначе голову долой!» — Гном заблеял смехом. — Весьма монархично, правда? Сразу угрожать палачом: башку с плеч! — Он провёл указательным пальцем поперёк горла.

— Немедленно положи её обратно! — резко приказала Дилия. — Это мои самые интимные записи. Она ещё несколько мгновений тщетно ждала, что кошмарный образ всё-таки поблёкнет. Но вышло наоборот: чем дольше она смотрела и чем бодрее становилась, тем яснее и отчётливее делалось явление гнома. Эти цвета! Разве она только что не желала увидеть их ещё раз? Стоило быть поосторожнее со своими желаниями.

— Тебе снятся довольно-таки чудные вещи, — ухмыльнулся гном, постукивая цветными костяшками пальцев по книге. — Один сон о том, как ты живёшь внутри курицы. Довольно безумно, правда? В другом ты держишь всю Вселенную в руке, как монетку. Хо-хо! Это уже мания величия или Вселенная была просто очень маленькая? — Он рассмеялся. — А вот тот кошмар про тощих лошадей, которые наблюдают за тобой, пока пламя безболезненно сжигает тебя. У-у-у! Этот мне особенно нравится! — Он помахал в воздухе цветной рукой. — Так морбидно!

Он продолжил листать дневник. — Ты исключительно одарённая архитекторша сновидений, знаешь? С такой фантазией ты могла бы сделать карьеру вольного кошмара! А ещё тот сон, где тебе снится, будто у тебя из ушей растут флейты из марципана! Он мне даже…

— Немедленно положи её! — приказала Дилия, теперь гораздо более резким тоном. — Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Как это понимать? — озадаченно переспросил гном. — Оставь ты уже палача в покое! Да что я тут, по-твоему, делаю? Немного отдыхаю. После нашего утомительного путешествия, дитя моё. Забыла? Таламус? Всепожирателей? Подболотье? Амигдалу? И этот бесконечный флимминг? Я ведь тоже имею право немного перевести дух, правда? После всего, что мы пережили вместе! Или потребность в отдыхе положена только изнурённым принцессам? — Он обиженно выпятил толстую нижнюю губу.

У Дилии закружилась голова, ей пришлось опереться о комод. Шок отступил, и лишь теперь она всё осознала. — Ты здесь… — тихо сказала она. — Ты и правда здесь.

— Да, — ответил Опал. — Благодаря тебе, дорогая моя! Мыльный пузырь из Сумеречных гномов в качестве переправы обратно в реальность! Вообще-то это была твоя идея, ты ведь помнишь? И она сработала.

— Всё это не может быть правдой… — пробормотала Дилия. — Значит, я всё ещё сплю.

— Ох ты господи! — простонал гном, закатывая глаза. — Опять начинается? Я думал, мы с этим покончили. Нет, ты не спишь. И не видишь сна. Не обольщайся! Ты всё ещё не спишь. После, э-э, как там было? Восемнадцати дней и ночей? Уже девятнадцати? Неважно, сколько там: ты — не — спишь! Мне тебя ещё раз ущипнуть?

Дилия отступила и защитно прикрыла рукой место на руке, где теперь красовался большой синяк. «Постой-ка? Синяк?» — подумала Дилия. Она посмотрела ещё раз. И правда: там, где гном ущипнул её, когда они стояли перед Большой Фиссурой, теперь был отчётливо виден кровоподтёк. По крайней мере, это ей не приснилось.

— Ты здесь… — снова повторила Дилия. Она казалась рассеянной и дезориентированной, избегая смотреть на гнома. — Ты и правда здесь.

— Да, это я, — ответил гном. — Ты уже это сказала. А где же ещё? Наконец смирись с этим! У тебя была прекрасная возможность от меня избавиться. Одна? Да что там! Несколько. Но нет! Нет. Тебе понадобилось тащить меня обратно в твою реальность. — Опал меланхолично вздохнул. — Только не пойми меня неправильно! Я не хочу умалять твоих заслуг. И если бы я был способен на нечто вроде благодарности, я бы её испытывал. Честно! Но это просто не в моей природе. И решения эти принимал не я. Ты раз за разом спасала мою цветную задницу — а теперь тебе придётся жить с последствиями: со мной! — Он вскочил со своего места и сделал любимый жест: раскинул руки.

Дилия, пошатываясь, подошла к освободившемуся стулу и села. В зеркале она увидела себя — впервые за долгое время — с волосами, основательно растрёпанными после пережитого путешествия.

— Да на кого я похожа…? — простонала она. — Совсем растрёпана. И теперь меня тошнит.

— Ничего удивительного! — заметил гном. — После всего, что мы пережили! Меня, вообще-то, тоже должно тошнить, но я даже не знаю, как это делается.

Дилия всё так же недоверчиво разглядывала своё отражение. Путешествие по собственной голове оставило и другие следы. Лицо было бледным и изнурённым, глаза обведены тенями так мрачно, как редко бывало прежде. И на этот раз у неё действительно были все основания тревожиться о своём психическом здоровье. Будь она сейчас одна, она, вероятно, задала бы себе традиционный вопрос: «Я ведь не… схожу с ума?» Но теперь в этом не было бы ни малейшей иронии. Она и впрямь была на верном пути к душевному помрачению — благодаря этому назойливому гному.

— Ты не можешь просто уйти? — прямо спросила она Хавариуса. — Просто исчезнуть, как в конце концов исчезает даже самый назойливый гость? Она была слишком истощена, чтобы быть вежливой или ироничной. Ей хотелось только покоя. Старого доброго одиночества.

— Я уже достаточно часто говорил тебе, что так просто не выйдет, — покачал головой Опал. — Куда подевалась твоя гибкость мышления? Твоё чувство пёстрого юмора?

Дилия продолжала смотреть в зеркало. Её смятение теперь уступало место чему-то другому. За этими глазами, обведёнными тёмными тенями, что-то происходило. — Ну хорошо, — решительно сказала она. — Значит, я и впрямь сойду с ума. Я стану безумной.

— Да, это довольно-таки безумно… — задумчиво произнёс гном. — С трудом вырываешься из Амигдалы — и вынужден терять рассудок в собственной спальне. Но уж так оно устроено. Это мой долг. И твоя судьба. — Он с сожалением пожал плечами. — Нам придётся пройти через это. Вместе.

Дилия встала со стула. — Мне сперва нужно снова прилечь, — тихо сказала она и, пошатываясь, вернулась в спальню, куда гном настойчиво последовал за ней. Там она привычным движением бросилась на кровать и подсунула под голову толстую подушку. — Что ж, значит, так тому и быть, — фаталистично сказала она. — Но можешь не сомневаться: лёгкого пути я не выберу.

— Ты не будешь прыгать? — спросил Хавариус, склонив голову набок

— Нет, — сказала Дилия. — Такой услуги я тебе не окажу.

Гном долго и бесстрастно смотрел на принцессу. Затем его черты смягчились, и широкая улыбка пересекла цветное лицо. Глаза Опала сверкали, как далёкие огни маяков. — Знаешь что? — спросил он. — Знаешь что, принцесса? Ты и представить не можешь, до чего меня это успокаивает. — Он положил одну руку на сердце, а другой смахнул воображаемый пот. — Фу-ух! — выдохнул он. — Никакого прыжка. Хорошее решение.

— Вот как? — язвительно сказала Дилия. — Тебе больше по душе свести меня с ума, чем довести до смерти? Тогда я спокойна! — Она безрадостно рассмеялась. — Ну хорошо! Можешь сколько угодно пытаться свести меня с ума. И, вероятно, тебе это удастся — уж способности к этому у тебя есть, я теперь знаю по собственному опыту! Но даже не думай, что я хоть на секунду облегчу тебе задачу.

— На это я и надеюсь! — ухмыльнулся Опал. — Не могу дождаться! Твоего упорного сопротивления. Наших беспощадных словесных поединков. Твоих едких оскорблений! Твоих унизительных и бестактных замечаний о моей внешности! Я предвкушаю всё это с величайшим нетерпением. Вот увидишь, ты придумаешь для меня совершенно новые ругательства, держу пари! Ты исчерпаешь все мыслимые способы противодействия. Мы будем воевать и ненавидеть друг друга, как чуму. Будет великолепно. — Он потёр руки.

— Тебе это доставит удовольствие? — спросила Дилия. — Моё сопротивление?

— Разумеется! — сказал Опал. — Я кошмар. Забыла опять? Такова уж наша природа. Всегда против часовой стрелки.

— Ну хорошо, — упрямо сказала Дилия. — Тогда всё будет иначе. С самого начала. Я буду добра к тебе. Так добра, как ещё никто никогда к тебе не был.

— Ты способна так со мной поступить? — разочарованно спросил гном. Он топнул ногой. — Ты ни перед чем не остановишься, да? — Потом он снова ухмыльнулся. — Я так и знал! Уже начинается. Вот это я называю боевым духом! Мы отлично повеселимся. Будет резня.

— Теперь и это тебе нравится? — растерянно спросила Дилия.

— Я же тебе говорил: таковы правила игры. Ты не можешь победить. Я не могу проиграть. Всё, что ты с этого момента сделаешь, обернётся против тебя. Не я придумал эти правила. — Опал пожал плечами. — Может, позовёшь сюда стражу? — предложил он. — И посмотришь, как они меня не увидят? Вот будет весело.

— Нет, спасибо! — ответила Дилия. — Могу себе это представить. На такое моего воображения пока ещё хватает.

Опал сел на кровать и посмотрел на принцессу с выражением, которого она не смогла истолковать. Во всяком случае, ничего злорадного в нём она не разглядела.

— Это было чудесное путешествие, правда! — восторженно сказал гном. — Я ведь тоже кое-чему научился. Даже очень многому. И кое-чем обязан тебе. Мы вдвоём в твоём мозгу! Вот это было дело, правда? Мы с тобой завязали время узлом. Верно?

— Что ты сказал? — возмущённо фыркнула Дилия. — Только не вздумай теперь становиться сентиментальным! Или заискивать. Ты разве что узел на собственной нижней губе завязал! А вот я завязала бант на радуге! Один за другим. Я защитила тебя от Паука! Уберегла от аннулирования! Спасла из Большой Фиссуры! Так что не говори мне «мы», дружок! Или «ты и я».

— Да-да. — Гном виновато кивнул и опустил голову. — Я понимаю твою горечь. Я понимаю твой гнев. В нашем путешествии я показал себя не с лучшей стороны, верно? Единственное оправдание, какое я могу привести, состоит в том, что и в этом отношении к кошмарам применимы иные мерки. Героизм у нас не особенно считается добродетелью, знаешь ли. Коварство — да. Безрассудная отвага — нет. Беспощадность у нас тоже в большом почёте. Так что я жертва своего воспитания. Прошу учесть смягчающие обстоятельства. — Он умоляюще взглянул на Дилию. — Да — ты не раз меня спасала. А в благодарность я теперь хочу лишить тебя рассудка. Вот уж милое обращение! Но пойми же наконец: такова моя природа! Неужели мы всё-таки не можем расстаться друзьями?

Поначалу это было лишь чувство. Или, быть может, мысль. Во всяком случае, нечто такое, что нельзя воспринять обычными чувствами, нельзя увидеть, услышать или учуять. Если бы Дилии пришлось назвать это одним словом, она, пожалуй, сказала бы: знакомое чувство — именно оно вдруг заставило её поднять голову и прислушаться сквозь болтовню Опала. Но там ничего не было. Разочарованная, она снова опустила голову.

— Мы ещё часто будем ссориться, — гордо объявил гном. — О да! Как старая супружеская пара. До чего это романтично! Я уже предвкушаю все наши примирения. Они ещё туже стянут крепкую эмоциональную связь между нами. — Он уютно вздохнул. — Давай видеть в этом хорошие стороны! Нам столько всего предстоит вместе! Это будет как длинная импровизированная пьеса со множеством неожиданных поворотов. Спорю, твой талант к импровизации вдохновляет. Мы будем распалять друг друга до невообразимых высот психологической войны. И вытягивать друг из друга всё самое худшее. — Опал с неприкрытым предвкушением потёр свои пёстрые руки. Булькающий и клокочущий звук, внезапно тихо и исподволь наполнивший комнату, он, похоже, вовсе не замечал.

Дилия снова подняла голову. Нет, там всё-таки что-то было! В воздухе витала перемена, и с рассветом она была связана лишь отчасти. Шестым чувством Дилия ощущала знакомое присутствие, как ощущают приятную дрожь или узнают радостную весть. Но она всё ещё не знала, что это такое.

— Моей первостепенной задачей, — продолжал разглагольствовать Опал, — будет держать тебя бодрствующей и слабой. Лишение сна — весьма действенное средство для расстройства рассудка. Есть для этого и другие пути: прежде всего моё постоянное присутствие и непрерывные словесные притеснения. Это действует лучше водяной пытки, которую ваш палач, несомненно, регулярно практикует.

Дилия уже хотела объяснить гному, что имеет к методам пыток королевского палача ровно такое же отношение, как к опытам королевского алхимика, то есть никакого, когда вдруг через плечо Опала мельком увидела причину своего загадочного хорошего самочувствия. Поначалу всё виделось ей немного расплывчато. Но, моргнув и взглянув во второй раз, она увидела всё совершенно ясно и отчётливо: по широкому подоконнику большого окна, словно потеряв ориентировку, ковылял Сумеречный гном.

— Следующая ступень, — между тем невозмутимо продолжал разглагольствовать гном, — как нас учили в школе кошмаров, — это нерегулярные появления. То есть я буду время от времени исчезать, чтобы внушить тебе обманчивую надежду, будто действительно ушёл, а затем вновь появляться именно в тот миг, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Это особое искусство. — Он нарочито прочистил горло. — Надеюсь, ты сочтёшь признаком моей честности то, что я заранее открываю тебе свои методы. В чисто психологическом отношении это сперва поможет тебе справиться с положением. Но в долгой перспективе, конечно, ничем тебе не поможет.

— Конечно! — кивнула Дилия. — Это как с возможностью заставить тебя исчезнуть. Ты открываешь её мне, но воспользоваться я ничем не могу. Очень великодушно.

— Да, именно, — сказал Опал. — Древняя стратегия кошмаров. Мы называем её выдачей без выдачи. Открываешь что-то, от чего противнику нет никакой пользы. Примерно так же устроены скидки. Завлекают покупателей, объявляя десятипроцентную скидку на всё. Разумеется, за неделю до этого цены уже подняли на десять процентов. — Гном ехидно рассмеялся.

Теперь Дилия увидела и второго Сумеречного гнома: он стоял у самого окна и жадно пил свет восходящего солнца, лившийся теперь сквозь стёкла.

Она села в кровати и оглядела комнату. Третьего гнома она заметила на столе перед окном: тот с наслаждением купался в луже света. Рядом с ним был четвёртый, который, казалось, бессмысленно ковылял по кругу.

Опал никак не мог заметить их присутствия, потому что сидел спиной к этому зрелищу, не сводя глаз с принцессы. Поэтому Дилия держала рот на замке.

— Третья ступень, — продолжил он поучать, — это смесь предыдущих приёмов: чередование постоянного присутствия в опасной телесной близости — ты уже знаешь, как я сижу у тебя на груди во сне, — с временными исчезновениями и неожиданными появлениями. Например, под одеялом, за занавеской, под столом, в шкафу и так далее. Кстати, нет смысла запоминать это сейчас, чтобы заранее предугадывать подобные появления. Я буду обставлять всё так разнообразно и неожиданно, что всякий раз это станет настоящим сюрпризом. В этом я особенно хорош. Этому нас тоже учат в школе кошмаров. — Опал улыбнулся, вспомнив школьные годы.

Комната к тому времени уже была полна Сумеречных гномов. Они возникли внезапно, будто материализовались из ничего.

Дилии показалось странным, что гном и теперь словно их не замечал: некоторые уже резвились прямо в поле его зрения. Но он не обращал на них ни малейшего внимания. Быть может, он попросту не мог их видеть? Иначе он вёл бы себя по-другому. Неужели они пришли сюда исключительно ради принцессы Дилии? Если так, это ей льстило — но чем было вызвано их столь многочисленное явление в реальности?

В считаные мгновения появились новые пёстрые гномы. Один за другим они выходили из-за занавесок и шкафов или просто материализовывались прямо в воздухе. Они парили над её кроватью, бегали по ковру или неуклюже ковыляли по множеству подушек. Здесь были, собственно, все — только Тардатиус, вечный опоздун, как обычно, не показывался. Они пришли лишь затем, чтобы показать Дилии, что они рядом? Казалось, это была единственная причина их присутствия. Её мысли — её лучшие друзья, всегда говорила сама Дилия. Во всяком случае, гномы преодолели опасный и чреватый потерями путь духов-призраков по коридорам её спящего мозга, не заблудившись и не дав мыслепожирателям, Подболотье или гриллосам прикончить себя, — и даже пережили тёмное сердце. Это были её Сумеречные гномы, прошедшие сквозь огонь, первоклассные мысли самой стойкой породы.

— У тебя такой вид, будто ты привидения видишь, — сказал Опал голосом, звучавшим обеспокоенно. — Не хочешь ли ты понемногу что-нибудь съесть? Может, немного позавтракать? Хотя бы чаю?

— Тебе не кажется странным, — спросила в ответ Дилия, — что Сумеречные гномы не показываются? В это время суток несколько из них обычно всегда здесь.

— А ты разве никого не видишь? — осведомился гном.

— Э-э… нет… — солгала Дилия.

— Ну вот, я тоже. Но я и вовсе не знаю, могу ли я видеть их вне твоего мозга. Вероятно, это право принадлежит исключительно тебе. Всё-таки это твои мысли.

— Думаешь, так это и устроено? — спросила принцесса. — В моём мозгу ты мог их видеть, а здесь — нет?

— Думаю, да. Но если и ты теперь никого не видишь, то, возможно, они и правда не добрались и остались в тёмном сердце ночи.

— Да, — сказала Дилия. — Это вполне возможно. Печально, правда? — Она смотрела на резвящихся гномов и с трудом сдерживала улыбку. — Но ты прав! — сказала она затем. — Мне нужно что-нибудь съесть. Наверное, поэтому меня так тошнит. Позову слуг и закажу завтрак. Тебе спрятаться?

— В этом нет нужды. — Опал ухмыльнулся. — Они всё равно меня не увидят.

«Как ты не можешь видеть Сумеречных гномов, — подумала Дилия. — Каждый видит лишь то, чего заслуживает». Вслух она спросила: — Как я, э-э, вообще выгляжу? — и тревожно ощупала волосы. — Моя причёска сильно растрепалась?

— Ну, э-э, сойдёт, — осторожно сказал гном и поджал губы. — Если учитывать масштаб предшествующих событий, вполне им соответствует.

— То есть ужасно! — заключила Дилия. — В таком виде я показаться не могу. Тогда мне бы немного привести себя в порядок. Как у принцессы, у меня есть определённая обязанность быть примером и репутация, которую можно потерять. Ты не представляешь, какими сплетниками бывают эти придворные прихвостни. — Она указала на смежную дверь. — Не будешь ли ты так любезен принести мне щётку из гардеробной? Я слишком слаба, чтобы самой идти к зеркалу.

— Ну разумеется, принцесса! — воскликнул гном. — С этого дня можешь обращаться со мной как с последним из слуг, это же само собой разумеется.

— Ну хорошо, тогда я пойду сама, — сказала Дилия. Она сделала движение, чтобы со стоном подняться с кровати. — Прошу прощения, что я…

— Нет-нет! — перебил гном. — Лежи себе! Я принесу твою щётку! Я говорил совершенно серьёзно. Без всякой иронии, правда! Отныне я твой покорнейший слуга.

Дилия откинулась назад и насмешливо улыбнулась. — Чтобы облегчить свою совесть, да? Жаль только, что её у тебя нет.

— Вот и начинается наша маленькая война, — ухмыльнулся Опал, направляясь в гардеробную. — Я же говорил: будет ужасно весело.

— Ты, кстати, будешь сопровождать меня в психушку? — спросила Дилия. — Я имею в виду, когда тебе удастся довести меня до… ну, ты понимаешь. — Она покрутила указательным пальцем у виска.

— Э-э, нет, — ответил гном, выходя за дверь. — К сожалению, нет. Тут для меня веселье кончается, а для тебя только начинается… Какую щётку ты имеешь в виду? Ту, что висит на крючке на стене?

— Нет! — крикнула Дилия. — Это щётка для одежды.

— А, вот оно что, — ответил Опал. — Я в волосах не очень разбираюсь.

Как только гном вышел из комнаты, Сумеречные гномы тотчас стали двигаться свободнее и раскованнее. «Хотя Опал их и не видит, — подумала Дилия, — они, очевидно, всё же его чувствуют. Похоже, они прямо-таки празднуют его временное отсутствие».

Большинство гномов, подпрыгивая или паря, взмыли в воздух, небольшими группами поплыли по комнате и выстроились в хороводы. Они исполняли танцы? Или проводили лётные манёвры? Трудно сказать.

Дилия зачарованно и с любопытством следила за всеми их действиями. Сперва те казались бессмысленными, но принцесса быстро заметила, что за ними, по-видимому, скрывалась система, а то и цель. Сначала они лишь шатались, словно навеселе, по столам, коврам и подушкам. Затем их движения сменились бесцельными прыжками на месте, будто дети прыгали через скакалку. Наконец прыжки становились всё энергичнее, пока десятки гномов не взлетели в воздух или не стали огромными скачками прыгать туда-сюда, как резиновые мячи. Они походили на танцоров, которые перед работой сосредоточенно и планомерно разогревают мышцы.

Дилии даже почудились отдельные тихие ликующие возгласы и пронзительные крики удовольствия. Наконец большинство из них так и осталось в воздухе, дрейфуя в подхвативших их течениях. Одни парили по комнате вниз головой, другие — широко раскинув руки или загребая ими, словно при плавании на спине. Дилии почти казалось, будто она очутилась под водой, на дне заколдованного пруда, полного водяных духов.

Затем Сумеречные гномы выстроились над кроватью и стали сообща вращаться по кругу. Вдруг там же оказался Тардатиус, вечный опоздун. Он, как и все остальные, возник из ниоткуда и влился в хоровод; Дилия без труда узнала его по однотонной нежно-розовой окраске. Они вращались над кроватью ровным кругом и систематически менялись местами, словно в чопорном бальном танце. Но Сумеречные гномы вовсе не танцевали. Дилия всё яснее понимала: это был язык.

Кружась там наверху, гномы складывались в буквы, а значит, в слова и целые предложения. «Это общение, — восхищённо подумала Дилия. — Передача идеи. Это мыльнопузырное изобретение».

— Тебе ещё что-нибудь принести? — спросил гном из соседней комнаты. — Может, один из твоих миленьких шарфиков? Их у тебя для одной шеи прямо-таки немало. — Он злобно рассмеялся.

— Нет, спасибо! — крикнула принцесса. — Но ты мог бы ещё принести мою расчёску. И несколько, э-э, заколок для волос, может быть. Зелёных.

Дилия старалась выиграть время, потому что была уверена: Сумеречные гномы хотят ей что-то сообщить. Теперь они вращались всё быстрее и менялись местами ещё чаще, словно ужасно спешили донести до неё что-то.

— Ты стоишь перед большим зеркалом? — громко спросила она. — Тогда ты должен видеть и то и другое.

Тардатиус отделился от круга. Он спустился, трижды облетел голову Дилии, а затем подлетел вплотную к её левому уху. Он пропищал ей что-то, почти похожее на одну из мелодий её мозговой музыки. Но это было послание, сообщение, часть плана, который вынашивали её друзья-мыслители.

На этот раз Дилия сразу всё поняла и ужаснулась дерзости и наглости плана. Но тут же взяла себя в руки. — Не думаю, что это сработает, — прошептала она. — Но я попробую.

Тардатиус взлетел к остальным Сумеречным гномам и снова влился во вращающийся круг.

— Ты что-то сказала? — спросил Опал.

— Э-э, нет! — крикнула она в ответ. — То есть да, конечно! Я разговариваю сама с собой. Ну как тебе? Уже работаю над своим образом безумной принцессы.

— Вот это правильный настрой! — похвалил Опал. — Единственно верный. Мы можем пройти через всё это с достоинством и благородством. Я охотно помогу. С ума тоже можно сходить с известной грацией. Со вкусом.

По-видимому, он нашёл то, что искал. — Зелёные хочешь?

— Да! — крикнула в ответ Дилия. — И несколько жёлтых. И одну из лент для волос, пожалуйста. Я так тебе благодарна! Уже и не представляю, что бы без тебя делала.

— Да-да, — крикнул в ответ гном. — Пока ты ещё шутишь на этот счёт. Но скоро тебе и вправду понадобится моя помощь. И ты с благодарностью её примешь.

Дилии пришлось откашляться: от волнения у неё вдруг сел голос. Это была мыльнопузырная идея. А значит, она легко могла лопнуть. — Что, э-э, ты хочешь этим сказать? — спросила она. — Что я начну надевать туфли раньше носков и всё такое?

— Например, — ответил Опал. — Придёт время, когда ты уже не сможешь без посторонней помощи вспомнить даже собственное имя. И тогда будешь рада, что я рядом.

— Едва дождусь! — отозвалась Дилия. — Я, э-э, уже чувствую, как крошится моё печенье. Скоро я буду принимать тебя за своего покойного учителя флейты и всё такое, верно? И чистить зубы вареньем.

— Как я уже сказал, — крикнул Хавариус, — охота шутить тебе ещё пройдёт. Но не бойся: я буду рядом и тогда, когда тебе останется только плакать. Какого цвета ленты? Тебе ещё нужна заколка? Тут валяется всякая всячина.

— Раз уж ты стоишь перед зеркалом, — крикнула принцесса, — и мы уже играем в твою игру, могу ли я тоже иногда придумать себе игру? На свой вкус? Просто для разнообразия?

— Почему бы и нет? — спросил гном. — Что ты задумала?

— Ты же сказал, что не можешь проиграть. И что я вовсе не могу выиграть. Значит, тебе нечего бояться игры, верно?

— Я же сказал: почему бы и нет? — великодушно отозвался гном. — Всё, что захочешь. Это продлит удовольствие. Валяй!

— Прямо сейчас? — крикнула Дилия. — У меня уже есть одна мысль.

— Вот это правильный дух! — крикнул в ответ Опал. — Валяй!

— Хорошо, — сказала Дилия. — Видишь зеркало?

— Да, — ответил Опал.

— И что ты в нём видишь?

— Э-э… разное. Стекло не мешало бы снова почистить.

— Ну опиши уже!

— Описать? То, что я вижу в зеркале?

— Именно. Это часть игры.

— Э-э… например, кое-какую мебель в этой комнате. Окно. С бледнеющей полной луной в нём.

— И? Что ещё?

— Э-э… золотой подсвечник. Золотые обои. Вообще довольно много золота! На мой вкус, даже многовато, но…

— И больше ты ничего не видишь? — нетерпеливо перебила Дилия.

— Вижу.

— Что? — Голос Дилии звучал напряжённо.

— Э-э… стол перед зеркалом. С расчёской и щёткой.

— Ну-у-у…? — беспокойно протянула Дилия.

— Ещё что-нибудь? Нет. Думаю, это всё.

— Больше ты ничего не видишь? — настаивала принцесса. — В самом деле ничего?

— Нет, — сказал гном, и прошло некоторое время, прежде чем он продолжил: — Только самого себя.

— Ну вот! — с облегчением сказала принцесса. — Значит, ты видишь в зеркале самого себя?

— Ну да, конечно. Я ведь стою прямо перед ним. Само собой разумеется, поэтому я и не упомянул.

— И ты уверен, что в зеркале именно ты? — допытывалась Дилия.

— Что, прости?

— Ты меня понял. Это ты в зеркале?

— Э-э… ну да. А кто же ещё? Я бы предположил, что это я. Во всяком случае, сходство поразительное. — Он неуверенно рассмеялся. — Это уже игра?

— Нет. Игра начинается сейчас. Это игра в угадайку.

— А, вот оно что, — сказал гном. — Мне нужно угадать что-нибудь трудное, а я провалюсь. Ты хочешь меня унизить. — Он снова рассмеялся. — Ха! Значит, ты уже не способна быть со мной милой.

— Неправда, — возразила принцесса. — Вопрос совсем простой. Он звучит так: какое у меня любимое присловье?

Гном опешил. — Любимое присловье? Ты имеешь в виду выражение, которое любишь употреблять? Речевую причуду? Что-то в этом роде? Считаются ли оскорбительные замечания о моей внешности?

— Нет.

— Фух… э-э… Чёрт возьми! Ты довольно часто так говоришь.

— Это должно быть целое предложение, — уточнила Дилия.

— Хм… целое предложение, — пробормотал Опал. — Это трудно… — Затем его голос вдруг оживился. — Стой! — крикнул он. — Я понял! Да это же совсем просто!

— Да что ты? — с напряжением спросила Дилия. — Понял?

— Да отстань ты от меня! — крикнул гном.

— Что, прости? — спросила Дилия.

— Да отстань ты от меня! Вот твоё любимое присловье. С огромным отрывом. Без вопросов.

— В самом деле?

— Безусловно! Это ты говоришь чаще всего.

— Это правда? — ещё раз спросила Дилия. — Я часто так говорю? Как там было?

— Да отстань ты от меня! — торжествующе в третий раз крикнул Опал. — Вот оно. Я теперь что-нибудь выиграл?

— Нет, — холодно ответила Дилия. — Ты проиграл.

— Это как? — озадаченно спросил в ответ Опал.

— Тогда подумай! — посоветовала Дилия. — О том, что ты только что сказал.

— Да отстань ты от меня… — услышала Дилия, как гном задумчиво бормочет. Затем она различила звук, словно он ударил себя ладонью по лбу. — Я… сталкиваюсь с самим собой, — очень медленно сказал он. — И… и при этом сам велю себе исчезнуть.

— Верно, — ответила Дилия. — Да отстань ты от меня. Ты сказал это даже трижды. Я выполнила условие выхода. Ты должен исчезнуть.

Дилия прислушалась. Больше она ничего не слышала. Ни звука. Ни слова, ни стона, ни вздоха гнома. Ничего. Неужели он и вправду исчез? Неужели всё оказалось так просто? Она едва могла в это поверить.

Тут в двери спальни появился гном с поникшими плечами. Взгляд его был пуст.

Дилия разочарованно посмотрела на него. Ничего не вышло. Она ожидала, что он с громким треском разлетится на тысячу разноцветных осколков, растворится с громким шипением или ещё как-нибудь в этом роде. Что под истерический хохот обратится в дым, как злые персонажи сказок, когда их настигает заклятие. Или хотя бы растает в воздухе либо превратится в слизь и просочится в щели между половицами. А он всё ещё стоял там, молча смотрел на неё и ничего не делал. Её мыльнопузырная идея лопнула. Сумеречные гномы по-прежнему кружили над её кроватью, но Дилия больше не слышала ни ликующих возгласов, ни булькающего смеха.

— Это был довольно подлый трюк, — сказал Опал. — Ты же понимаешь.

— Цель оправдывает средства, — ответила Дилия. — Это кошмарные методы. Я у тебя научилась. — Она вздохнула и откинулась на подушки. — Но что толку? Всё равно не сработало. Ты всё ещё здесь.

— О, это сработало превосходно, — возразил гном. Он медленными, неуверенными шагами пересёк спальню. И снова совершенно не обращал внимания на Сумеречных гномов.

— Да что ты? — обречённо спросила Дилия. — И почему же ты всё ещё здесь? Я знаю, когда проиграла.

— Нет, не знаешь. Так же, как не знаешь, когда выиграла. Тебе так не везло в жизни, что, когда ты всё-таки побеждаешь, ты едва можешь в это поверить, — сказал гном. — Но ты победила. А я проиграл. По всем статьям.

— И почему же ты не исчезаешь? — упрямо спросила Дилия.

— Тебе, похоже, не терпится, да? — печально отозвался Опал. — Ты думала, я лопну с треском? Или растаю и просочусь в ковёр? Или развеюсь дымом, как злодеи в ваших сказочных книжках? Но мы не в сказке, принцесса. К сожалению, всё не так просто. Не для меня.

Дилия подумала, не позвать ли просто стражу и не велеть ли убрать гнома. Возможно, это всё-таки сработало бы. Опал выглядел настолько измученным, словно безвольно позволил бы делать с собой что угодно. Но она решила, что в этом нет смысла. Потому что вдруг поняла: он прав — во всём, что говорил сейчас и когда-либо говорил. Она увидела это в его сломленном взгляде. Он мог быть злым, слабым, безнравственным, беспринципным, коварным и уродливым. Он обманывал её и хитрил. Он утаивал от неё ту или иную правду, но не из злого умысла — просто такова была его природа.

— Ты хочешь сказать, ты… ты и впрямь исчезнешь?

Гном кивнул. Медленными, тяжёлыми шагами он направился к большому окну спальни. Казалось, он движется под водой. Сумеречные гномы встревожились, заметались туда-сюда, как рой выпущенных из клеток птиц, не знающих, что делать с обретённой свободой.

Дилия совершенно вытеснила из памяти, каким именно образом гном исчезнет из её жизни. Но теперь она снова вспомнила об этом и испугалась этой мысли. Это больше не было игрой. Она действительно победила.

— Ты хочешь уйти через окно? — неуверенно спросила она. — Простым путём?

— Есть только простой путь, — сказал Опал. — Для кошмаров — только разбиться.

Он взобрался по стоявшему перед окном стулу на подоконник. Там он остановился и на мгновение замешкался, прежде чем открыть окно. Сквозь оконные стёкла светило утреннее солнце, заставляя разноцветные чешуйки Опала искриться. Он медленно повернул голову и посмотрел на принцессу. В его взгляде был страх.

Разум Дилии работал во всех направлениях. Она пыталась порадоваться тому, что её план, кажется, удался, но не могла. Она искала слова, чтобы сказать что-нибудь уместное, но не находила. Искала компромисс, чтобы всё-таки остановить неизбежное, но и его не находила. Дилия поднялась с постели и в растерянности подошла к окну.

— Это было великолепное путешествие, — сказал гном. — Лучшее в моей жизни. — Он улыбнулся. — Мы с тобой пережили довольно безумные вещи.

Дилия кивнула и на этот раз не возразила, когда он сказал «мы».

— Таламус. Кладбище. Большая Фиссура. Амигдала. — Хавариус открыл окно. — Но знаешь, что было самым прекрасным?

Дилия молча покачала головой.

Взгляд гнома просветлел. — Не то, что ты спасла меня от аннулирования. И не то, что встала между мной и пауком. Это были хорошие, незабываемые мгновения, конечно. Но самым прекрасным было то, как ты несла меня на руках. Тогда я почувствовал нечто такое, чего никогда прежде не чувствовал и не переживал. Спасибо тебе за это.

Он открыл окно и вышел наружу.

Сумеречные гномы пришли в полное смятение. Дилия уже не знала, что сказать. Хавариус Опал стоял теперь снаружи, на карнизе, а холодный ветер, врывавшийся в комнату, раздувал занавеси.

— Боже мой, — сказал Опал. — Тут и правда ужасно глубоко! Неудивительно, что ты не хотела идти простым путём. Он вовсе не простой. — Он испуганно рассмеялся.

Дилия тоже взобралась на подоконник и теперь стояла в оконном проёме. — Тебе не обязательно это делать, — сказала она.

— Нет! — ответил Хавариус. — Именно это я и должен сделать. Другого пути больше нет. Я кошмар, а кошмары всегда держат слово. Если бы я не проиграл, то свёл бы тебя с ума. Мы, кошмары, не даём пустых обещаний.

Несколько Сумеречных гномов вылетели наружу и носились там крест-накрест, словно ласточки на охоте за комарами. Небо было хрустально ясным, без единого облачка, но воздух — ледяным. Ветер свистел и выл в трещинах и щелях замковых стен, рвал одежду и волосы Дилии, словно хотел увлечь её за собой в глубину.

— Может, мы найдём компромисс? — крикнула Дилия сквозь громкий ветер. — Экстренное решение.

Гном покачал головой. — Между Траумверсумом и Вселенной нет компромиссов. Ни дипломатии, ни ничейной земли. Либо — либо, ничего другого не бывает. Либо спишь, либо бодрствуешь. Либо я свожу тебя с ума, либо прыгаю. Не будем себя обманывать и покончим с этим! Я знаю эту боль. Она быстро проходит.

— Верно, ты знаешь эту боль. Ты уже прыгал.

— Не совсем, — сказал гном. — Меня столкнули.

— Столкнули? — спросила Дилия.

— Да, — ответил Опал и скривился. — У кошмаров странное чувство юмора.

— Хавариус, — прошептала принцесса. — Потерпевший несчастье.

— Именно. Это имя я честно заслужил, поверь мне! А теперь ещё раз подчеркну это.

— Тебе и правда нужно прыгнуть? — ещё раз спросила Дилия.

— Разумеется. У меня может быть много дурных качеств. Но трусость к ним не относится.

Принцесса посмотрела гному в глаза. Они сверкали своими противоречивыми цветами так ярко и смутно, как никогда прежде. Но во взгляде кошмара было и нечто другое, чего она прежде в нём не замечала. Нечто одновременно знающее и тоскливое, смесь меланхолии и любопытства. И неприкрытый страх — его зрачки так дрожали. Из левого глаза скатилась слеза.

— Мы ещё увидимся? — спросила Дилия.

— Кто знает? — переспросил Хавариус Опал и ещё раз беспомощно пожал плечами. — Может быть, в твоих снах.

С этими словами он резко повернулся, раскинул руки — и прыгнул. Сильным толчком он оторвался от карниза. На мгновение его тело словно невесомо повисло в воздухе, а затем изящно нырнуло головой вниз, в глубину.

Воющий и свистящий дух ветра понёсся за ним, следуя прямо по пятам, как прозрачный двойник, — или то были всего лишь его сверкавшие в раннем свете чешуйки, тянувшие за собой в падении пёстрый след? Или слёзы в глазах Дилии? Она непроизвольно протянула руки и шагнула вперёд, но могла лишь беспомощно смотреть ему вслед. Дилия была обречена увидеть его удар собственными глазами: отвести взгляд она не могла. Даже Сумеречные гномы молча и неподвижно смотрели вниз.

Хавариус Опал летел вниз камнем и не издавал ни звука, Дилия слышала лишь шум ветра. Возможно, это была слуховая галлюцинация или отчаянная проделка её мозга, но перед самым ударом случилось нечто призрачное. Она отчётливо услышала голос гнома — не как далёкий крик или призыв о помощи, а словно он стоял рядом с ней на карнизе. Это был всего лишь шёпот, такой близкий, будто его губы находились у самого её уха. Хавариус Опал сказал ей одно-единственное последнее слово, и оно прозвучало как счастливый, освобождённый вздох.

— Сейчас! — прошептал он.

Затем его тело глубоко внизу ударилось о скалы. Дилия ещё хотела закрыть глаза, чтобы ужасная картина не вжглась навеки в её память, но было поздно.

Но вместо того чтобы разлететься в облаке крови и чешуек, с телом Опала произошло нечто совершенно иное, неожиданное и ошеломляющее. Оно разлетелось, как каменная или стеклянная скульптура, как мозаика из тысяч крошечных кусочков, каждый из которых был другого цвета. И при этом не раздалось ни единого звука, словно в миг удара Дилия оглохла. Но это было лишь началом чудовищного зрелища, от которого у принцессы перехватило дыхание и которое в конце концов всё-таки заставило её усомниться в собственном рассудке.

Хавариус Опал, кошмар цвета ночи, разлетелся в пёстрой, переливчатой вспышке на тысячу чужеродных элементов и микрочастиц, из которых состояла его сложная кошмарная структура.

— Заминолонимаз, — выдохнула принцесса единственное палиндромное павлинье слово дня. Да, лишь это и могло быть тем, что при разрушении производило такой неземной эффект, — редким элементом, из которого произошли все замонийские элементы. Веществом, из которого были созданы кошмары.

То, что увидели принцесса и Сумеречные гномы, было одним из редких ядерных расщеплений этого элемента всех элементов, зрелищем, принадлежащим к самому удивительному, что вообще можно пережить в замонийской природе. Сначала Дилия видела лишь медленно расползающуюся цветную пыль, но уже ощущала чудовищную ударную волну, предшествовавшую собственно взрыву. Казалось, сквозь неё прошёл жидкий дух и оставил в ней нерасшифровываемое послание, над которым ей теперь предстояло ломать голову всю жизнь.

Лишь затем — Дилии это показалось бесконечно долгим — произошёл собственно взрыв. Но не с грохотом, а со звуком, который лучше всего можно было сравнить с ударом исполинского колокола или гонга, только на бесконечно медленной скорости и задом наперёд. Вдобавок она слышала непрерывный треск и ломание стекла или льда — быть может, такие звуки издаёт ледник, постепенно сползающий вниз.

Дилии казалось, будто она одновременно видит взрыв с трёх, четырёх или пяти разных точек зрения: издали и вблизи, сверху, снизу и сбоку, на разной скорости. Словно кошмар просто не мог перестать разлетаться, но он не взрывался цепочкой взрывов, а разлетался десятки раз в один и тот же миг. И всякий раз Дилия чувствовала, будто разлетается сама.

Облако пёстро сверкающих частиц разрасталось ввысь и вширь, пока не стало похоже на целую галактику. Это было самое прекрасное и самое ужасное, что Дилия когда-либо видела. Ей хотелось, чтобы всё немедленно прекратилось и продолжалось бесконечно. Цвета расплывались по светло-голубому утреннему небу полосами и прядями, сгущались в облака, пожирали друг друга, а потом вновь выпирали из ничего. Это было похоже на звезду, которая одновременно взрывалась и схлопывалась, чьи пылевые частицы состояли из миллионов цветов, существовавших лишь сейчас и здесь, на стыке Вселенной и Траумверсума, где разлетался Хавариус Опал.

«Хоть раз завязать время узлом», — услышала принцесса шёпот гнома у своего уха. — И пусть хотя бы на долю секунды! — Ей стало одновременно обжигающе жарко и ледяно холодно. Слёзы затуманили её взгляд, и вместо этого перед её внутренним взором в ритме долей секунды возникали десятки, сотни, тысячи образов Хавариуса Опала: Опал смеющийся, Опал хромающий, Опал танцующий, Опал улыбающийся, пожимающий плечами, раскидывающий руки. Он снова сидел у неё на груди, злобно ухмыляясь, и лежал у неё на руках с блаженной улыбкой. Хавариус. Он летел впереди неё к Амигдале. С пронзительным криком тонул в болоте светящихся таламитов. Тупо улыбаясь, таращился на неё, пока его пожирали всепожиратели. Нервно массировал нижнюю губу. Сверкал на неё своими раздражающими глазами. Опал! А потом вдруг исчез.

Она вытерла слёзы с глаз — и перед ней осталась лишь бездна. Многоцветные остатки пыли под нею нисходящие потоки ветра разрывали на крошечные клочья, и через несколько мгновений исчезли и они. Сумеречные гномы дружно вздохнули — с облегчением и глубокой печалью одновременно.

Пёстрая пыль осыпала лицо Дилии. Она провела рукой по щеке и посмотрела на ладонь, теперь расписанную цветными разводами. Кошмарный цвет, смешанный из её слёз и его пыли.

Дилия всхлипнула, ноги у неё подогнулись. И в ту же секунду она заметила, что стоит так близко к краю подоконного выступа, что пальцы ног уже выдаются за него. Лёгкое пошатывание, ещё полшага вперёд — и она сорвалась бы следом за гномом. Она отступила в оконную арку и глубоко вздохнула.

Воздух снова стал совершенно прозрачным, солнце окончательно взошло. Всё это длилось лишь мгновения, верно? Или всё-таки эоны? Исчезли и все Сумеречные гномы. Просто пропали, словно последовали за кошмаром в Траумверсум. Или уже снова были у неё в голове? Ледяной ветер выл, свистел и трепал её тонкую одежду, и чем больше улегалось волнение, тем холоднее ей становилось. Она бросилась обратно в защищавший её замок, заперла большое окно и, тяжело дыша, уставилась наружу.

Я живу лишь потому, что ты меня вымечтала.

Это кто-то сказал? Дилия испуганно огляделась: она готова была поклясться, что гном совсем тихо прошептал эти слова ей на ухо. Но вокруг никого не было. Несколько тревожных мгновений она боялась, что кошмар всё же достиг своей цели и своим неистовым прощальным представлением лишил её рассудка. В страхе она прислушивалась к себе и ждала, что вот-вот зазвучит его знакомый голос и начнёт нашёптывать ей безумные приказы. Но ничего не случилось, разумеется. Она слышала лишь торопливый стук собственного сердца в ушах да шелест ветра снаружи. Всё было кончено.

— Дефенестрация, — механически и добросовестно произнесла Дилия последнее павлинье слово. — Выбрасывание человека из окна.

Дилия слезла с подоконника в свою спальню.

Она прислушалась к себе. В её мозговых извилинах снова что-то происходило; отчётливо слышался тонкий звон паутинных нитей. На своих нефритово-зелёных ногах, словно на ходулях, приблизился Паук Памяти. Он нёс павлинье слово — то самое Высшее Слово, которым Дилия уже восхищалась в своей пещере. Он осторожно положил его на дно мозга.

— Это мне? — спросила принцесса.

Паук прочистил горло и, к великому удивлению Дилии, заговорил с ней очень тонким, словно шелестящим голосом: — Да, теперь оно тоже принадлежит тебе, после того как ушёл Хавариус Опал. Могу я забрать Дефенестрацию и отправить её в архив?

— Ты это заметил? Падение? Взрыв? — спросила Дилия после короткой паузы, понадобившейся ей, чтобы справиться с изумлением.

— Я замечаю всё! — сказал Паук. — Я не только замечаю, я даже сохраняю. Я меморирую и архивирую.

— Я знаю, — сказала Дилия. — И я тебе за это очень благодарна.

— Это я тоже знаю! — отозвался Паук. — Не нужно особо подчёркивать. — Он тихонько кашлянул. — Этого странного гнома мы с тобой, вероятно, ещё нескоро забудем, правда? Может быть, он впервые за всё своё существование сделал что-то из Мамиглапинатапаай, как ты думаешь?

— Из… Мамиглапинатапаай? — спросила Дилия. — Ты хочешь сказать… из любви?

— Да, — сказал Паук. — А почему бы и нет? Может, ему просто захотелось узнать, каково это.

— Не могу себе этого представить, — неуверенно возразила Дилия.

— Не можешь? — возразил Паук. — А ведь ты способна представить себе всё что угодно. Например, меня. Как ты думаешь, почему он вообще указал тебе на возможность избавиться от него таким способом?

— Ты хочешь сказать… потому что он сам этого хотел?

— А почему бы и нет? — спросил Паук. — Другой причины я, в свою очередь, представить себе не могу.

Дилия на миг вспомнила странное выражение в глазах Опала. Незадолго до того, как он прыгнул. — Ах! — сказала она затем, и сама не знала, почему так поспешно отмахнулась от этой мысли. — Да ну тебя!

— Как прикажешь! — послушно сказал Паук. Высшее Слово он оставил лежать, а вместо него подобрал последнее павлинье слово дня — Дефенестрацию. Затем, изящно пошатываясь, направился обратно в извилистые глубины мозга Дилии.

— Погоди-ка! — крикнула ему вслед принцесса. — С каких это пор ты умеешь говорить? Прежде ты ведь никогда не говорил.

— Ты ведь никогда меня ни о чём не спрашивала, — отозвался Паук.

Паутинные нити стеклянно звенели, а его хриплое хихиканье затихало всё более тонкими отголосками.

Принцесса Дилия же пошла — нет: прошествовала — медленными, но уверенными шагами обратно к своей кровати и устало опустилась на неё. Она сдвинула самые красивые подушки в удобное ложе и вытянулась во весь рост. Потом ещё раз приподняла голову и огляделась. Да, все Сумеречные гномы и вправду исчезли. Вероятно, все они снова находились у неё в мозгу. Она вздохнула, вновь опустила голову и закрыла глаза.

На чём она остановилась, прежде чем появился гном? Ах да — на экстазе грёз наяву, верно? Точно. На своей мозговой музыке. На увертюре к долгой ночной игре мыслей. Вероятно, лучше всего было бы просто начать сначала. Дилия вздохнула и закрыла глаза. Дышала она ровно и легко. Она по-прежнему не могла уснуть, но теперь видела блаженную грёзу наяву.

Первое, что она сделала, когда зазвучали первые такты её мозговой музыки, — составила целое предложение из всех павлиньих слов прошедшего дня и его дикой ночи. Так она всегда поступала в конце дня или бессонной ночи. Долго думать ей не пришлось: обычно оно складывалось само собой, как всегда, ровно ничего не значило и на этот раз звучало так:

Контраиндикативно было бы взирать на Нимальсвей с Абгунстом, подобно тому как Квогонофобия совсем не Пизанцапра, если после Дефенестрации чрезмерно лингвомундивагантно предаваться Икцуарпокену в Амигдале, ибо даже величайший Шлимаззл всё-таки знает, что совсем не Хойотоёкомеши лечить Заминолонимаз чересчур большим количеством Мамиглапинатапаай.

«Готово», — подумала принцесса Инсомния. Теперь недоставало лишь одного: Высшего Слова. В такт собственной музыке она зашагала по мозговым извилинам туда, где Паук его оставил.

Оно лежало там, в нежно-пёстрой дымке мыслей, и светилось само по себе. Это было имя. Чудесное имя той единственной особы, которая, несмотря на все тяготы, делала её жизнь не только сносной, но снова и снова достойной того, чтобы жить. А порой даже изысканной, экстравагантной, экстракорпоральной, эксцентричной и экстраординарной. Оно звучало так:

Дилия

«Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи» — первый замонийский роман, который я не иллюстрировал сам. Акварели принадлежат Лидии Роде, молодой женщине из Берлина, которая с семнадцати лет, вот уже восемь лет, страдает от пока неизлечимой и недостаточно изученной болезни — синдрома хронической усталости, или истощения (CFS). То, что скрывается за этим безобидно звучащим названием, Немецкое общество ME/CFS (ME означает миалгический энцефаломиелит) обобщённо описывает так:

«Тяжёлое нейроиммунологическое заболевание, часто приводящее к высокой степени инвалидности. Четверть всех пациентов уже не может покидать дом, многие прикованы к постели. По оценкам, в Германии им затронуты до двухсот сорока тысяч человек. Во всём мире — около семнадцати миллионов. Больные ME/CFS страдают от выраженного ухудшения симптомов после незначительной физической или умственной нагрузки — так называемого постнагрузочного ухудшения состояния. К ним относятся тяжёлый фатиг, или патологическое истощение, когнитивные нарушения, выраженные боли, повышенная чувствительность к сенсорным раздражителям и нарушение работы иммунной системы. Помимо постнагрузочного ухудшения состояния, больные страдают от симптомов со стороны автономной нервной системы: учащённого сердцебиения, головокружения, оглушённости, колебаний кровяного давления и связанной с этим неспособности долго стоять или сидеть. Даже такие незначительные действия, как чистка зубов, душ или приготовление еды, могут превратиться в пытку».⁷

Лидия Роде связалась со мной письмом, в котором рассказала, как замонийские романы помогают ей отвлекаться от болезни, особенно пережить мучительную бессонницу, которая в её случае относится к симптомам CFS.

Со временем я заметил, что к творческим способностям Лидии Роде относятся также рисунок и живопись. Так возникла идея замонийского повествования, для которого она хотела взять на себя иллюстрации.

То, что поначалу было экспериментом, быстро превратилось в честолюбивое предприятие, временно оттеснившее мои другие проекты. А затем произошло нечто, что я и сам могу объяснить себе лишь так: Дилия Инсомния, бессонная замонийская принцесса, и Хавариус Опал, кошмар цвета ночи, приняли командование. И из короткого рассказа с несколькими иллюстрациями неудержимо вырос целый роман с разнообразным «персонажем» и многочисленными акварелями.

Задним числом совершенно очевидно, что болезнь Лидии Роде — и то, с какой впечатляющей стойкостью она с ней справляется, — были важными источниками вдохновения. Однако у нас обоих ни разу не возникло ощущения, будто мы работаем над историей о парализующем воздействии болезни: мы работали над историей об окрыляющей силе творчества. Одно из замечаний Лидии Роде во время создания романа имеет для меня особое значение, потому что в одной фразе подводит итог нашей совместной работе и всей книге: «Мои мысли — мои лучшие друзья».

Вальтер Моэрс

П.п.: Кстати, существует ещё отрицание пизанцапры, которое называется унписанцапра и означает «есть банан с кожурой». Тот, кто когда-либо пытался это сделать, знает, почему это противоположность чему-то одновременно вкусному и легко выполнимому. На вкус это отвратительно, и длится вечно.

П.п.: Решение о том, какой язык будет представлять древнезамонийский в этом переводе, далось не особо трудно, поскольку на выбор были, по сути, только латынь и древнегреческий. Хотя древнезамонийский по звучанию и начертанию немного больше похож на древнегреческий, чем на латынь, мой выбор пал на латынь. В то время как сегодня с древнегреческим ассоциируются лишь слишком долго хранившийся, пересоленный овечий сыр и запутанный мир мифов, полный малосимпатичных, сварливых и мстительных полубогов и богов, латынь всё ещё удивительно свежа и жива в нашем словоупотреблении и гораздо лучше отражает склонность к ясности и гармоничному порядку, который, по-видимому, определяет мышление принцессы Дилии.

Мерзавец

Подлец

Ублюдок

Примеч. пер.: Популярные замонийские домашние животные для детей.

Подробнее о CFS: www.mecfs.de