Я расстегнул сюртук и вынул из внутреннего кармана бумаги. Прежний владелец сложил их аккуратно и расположил по степени необходимости: сверху лежало то, что, вероятно, требовалось предъявлять на станциях, ниже — письма и листы с иностранными печатями. Такой порядок немного успокаивал. Человек, способный правильно разложить документы, имел хотя бы одну полезную привычку. Карета тряхнула. Бумаги выскользнули из пальцев и разъехались по сиденью. Полезная привычка прежнего владельца не распространилась на нового. Я собрал листы, прижал их коленом и начал с самого плотного документа.

Обложка потёрлась на сгибах, углы размякли от дороги, внутри стояли печати, подписи и несколько строк (писавший их человек, явно считал разборчивость почерка личной уступкой государству). Имя нашлось в верхней части. Алексей Николаевич Ветров. Я перечитал его. Потом ещё раз. Буквы от повторного чтения не изменились. Алексей Николаевич Ветров был записан уверенно, крупно и не оставлял места для возражений. Государство знало, кто сидит в карете, лучше самого человека в карете. У него имелось имя, отчество и фамилия. Прогресс. Ведь у меня до этой минуты имелось только чужое лицо и молодой голос.

Я тихо произнёс:

— Алексей Николаевич Ветров.

Имя прозвучало непривычно. Моё собственное имя из прежней жизни по-прежнему находилось в памяти. Я помнил, с какой интонацией его произносила мать, каким шрифтом оно было написано на афишах, как его сокращали сотрудники и как растягивали люди, желавшие перед просьбой создать ощущение давнего знакомства. «Алексей Николаевич Ветров» при мне не произносил ни один из этих голосов.

Карету качнуло. Я упёрся локтем в стенку и продолжил читать. Двадцати пяти лет. Из дворян. Дальше шли сведения, часть которых скрывал старый сгиб. Несколько строк относились к выезду за границу и возвращению в Россию. Внизу стояла ещё одна подпись, а печать занимала больше места, чем описание самого человека. Сначала учреждение удостоверяло собственное участие, после чего позволяло существовать владельцу документа.

Я посмотрел на руку, державшую паспорт. Двадцать пять лет выглядели правдоподобно. Молодое лицо в пыльном стекле с этим не спорило. Дворянство объясняло одежду, карету и обращение ямщика. Бумага сообщала обо мне больше, чем я знал сам. Получалось неплохо. Имя — есть. Возраст — есть. Сословие — есть. Оставалось выяснить, почему дворянин двадцати пяти лет едет по пыльной дороге с чужим сознанием. Последний пункт в паспорте отсутствовал. Вероятно, государство считало его слишком частным случаем.

Следующий лист оказался подорожной. Её складывали много раз. По краям въелась пыль, один угол размок и высох волной. Здесь снова стояло имя Алексея Николаевича Ветрова. Ниже перечислялись станции, отметки о перемене лошадей и положенное их число. Одни записи шли вдоль строк, другие поднимались кверху: очередному писарю досталось слишком мало свободного места и достаточно служебного усердия, чтобы всё-таки поместить свою подпись.

Я провёл пальцем по маршруту. Петербург остался позади. Конечным пунктом значился город, название которого ничего мне не говорило. Несколько последних отметок подтверждали, что карета приближалась к нему. Значит, я ехал не наугад. У поездки имелись маршрут, оплаченные лошади и место назначения. Из всех участников поездки претензии к назначению имелись только у меня.

На листе стояла дата: «20 августа 1841 года». Я задержал палец на этих цифрах. До этой минуты происходящее сохраняло небольшое пространство для торга. Чужое тело можно было назвать бредом. Старую одежду — частью дорого устроенного розыгрыша. Карету — декорацией, на которую организаторы потратили бюджет, обычно предназначенный для целой рекламной кампании. Для 1841 года требовалось уже слишком много реквизита. Лошади, дорога, паспорт, подорожная, печати, ямщик и молодой мужчина, находившийся с внутренней стороны моего лица, работали на одну версию. Ни один из этих элементов не пытался облегчить мне отказ от неё.

Я вспомнил сцену и последние минуты выступления. Перед смертью я рассказывал тысячам людей о новой жизни, которую следует начинать немедленно. Формулировки были проверены, паузы рассчитаны, продукт продавался хорошо. Теперь новая жизнь началась сама и предъявила подорожную. Услуга включала полное погружение, смену личности и отсутствие технической поддержки.

Я потёр большим пальцем край листа. Хотелось снова ударить в стенку кареты, остановить лошадей и потребовать объяснений. Первый опыт уже показал слабость такого решения. Ямщик умел править лошадьми, мог остановиться у обочины и, вероятно, знал дорогу до города. Перемещение людей между столетиями в перечень его обязанностей не входило.

1841 год существовал в моей памяти несколькими школьными страницами. Я мог назвать имя императора, вспомнить крепостное право и смутно представить форму чиновника. Эти знания годились для уверенного разговора за ужином с давно окончившими школу людьми. Они не объясняли цену самого ужина.

Я не знал, сколько полагалось дать ямщику, где дворянин нанимал комнату, какие документы показывал на въезде, каким тоном обращался к слуге и мог ли самостоятельно нести собственную сумку, не нарушая сословный порядок. Я знал, чем закончится исторический период, и почти ничего — о правилах одного обычного дня внутри него. Мир предоставил мне панорамный взгляд на эпоху и не приложил инструкции к дверной ручке.

Я отложил подорожную и проверил карманы внимательнее. В одном лежал платок. Во втором обнаружился небольшой кошелёк. Металлический предмет, который я нащупал раньше, оказался стопкой монет. Я высыпал часть на ладонь. Монеты различались размером и весом. На одних я разобрал русские надписи, на других — цифры и изображения. Они не давали немедленного ответа на вопрос, сколько стоил обед, лошадь или возможность не ночевать под открытым небом. Я мог пересчитать их, но результат сообщил бы только количество металлических кружков. Для финансового плана требовались цены.

Кошелёк был не пуст. Уже хорошо. Но он не выглядел достаточно тяжёлым, чтобы купить новое столетие. Тоже ожидаемо. Я убрал монеты обратно. До встречи с человеком, знавшим местные деньги, следовало считать их не капиталом, а возможностью расплатиться за ближайшую ошибку.

Одежду я уже осмотрел настолько, насколько позволяла карета. Сюртук был добротным, но явно дорожным. Жилет застёгнут правильно. Высокий воротник мешал свободно поворачивать голову и, вероятно, считался за это приличным. Сапоги покрывала пыль. Перчатки лежали в боковом кармане. Вещи подтверждали то же, что паспорт: молодой дворянин долго ехал и не нуждался в немедленной помощи. По крайней мере, я так выглядел снаружи. Внутри находился человек, дважды проверивший отсутствие телефона и посчитавший это действие разумным.

Я сложил русские документы отдельно и взял остальные бумаги. На нескольких листах стояли латинские буквы, печати и даты. Фамилия Vetrov повторялась возле подписей. Рядом встречались названия учреждений, контор и мест, которые я не мог уверенно определить при тряске. Часть английского текста читалась легко, часть состояла из оборотов, смысл которых ускользал даже после второго прочтения. Моя прошлая жизнь требовала английского для аэропортов, деловой переписки и выступлений с переводчиком. Она не готовила меня к почерку американского клерка 1830-х годов.

Самая ранняя дата отстояла от последней почти на пять лет. Русский паспорт подтверждал заграничное отсутствие. Американские бумаги сообщали, где прошла эта часть жизни. Алексей Ветров прожил около пяти лет в Америке. Я повторил мысль про себя и сразу увидел её ценность. Америка объясняла многое. Человек мог отвыкнуть от русских привычек. Мог изменить речь, задавать непривычные вопросы, не узнавать старые места, забывать формы обращения и неправильно держать ложку — если до ложки дойдёт. Пять лет за океаном позволяли многого не знать.

Они же обязывали меня помнить Америку: людей, города, дороги, цены, названия гостиниц, порядки на границе. А ещё события последних лет. Места, в которых Алексей жил. Дело, которым он занимался. Причину, по которой вернулся. Мои познания об Америке первой половины девятнадцатого века состояли из книг, фильмов и сведений, задержавшихся в памяти после школы. Их хватило бы на уверенное выступление перед аудиторией, которая тоже ничего толком не знает. Первый человек, действительно живший за океаном, разрушил бы такую легенду несколькими вежливыми вопросами. К счастью, до встречи с американцем требовалось пережить встречу с русскими.

Я разложил бумаги на коленях. Получался готовый публичный образ: молодой дворянин, пять лет проведший за океаном, вернулся в Россию после долгой дороги. Внешность соответствовала. Документы подтверждали. Молчание объяснялось усталостью. Ошибки можно было списать на отвычку от местных порядков. Образ был сильным. Содержание требовало доработки.

В прежней жизни я сам учил людей: хорошая история должна объяснять слабые места раньше, чем аудитория задаст вопросы. Америка делала это превосходно. Если я не узнаю знакомого человека — он изменился после пяти лет. Если не пойму обычая — привык к другому. Если произнесу странную фразу — привёз её из-за океана.

Главное — не переходить к подробностям. Нельзя рассказывать о городе, которого я не видел. Нельзя называть занятие, если не знаешь, чем Алексей зарабатывал. Нельзя описывать американский быт по фильмам, снятым через полтора столетия. Чем убедительнее звучала выдумка, тем опаснее становился второй вопрос.

Я убрал бумаги на сиденье и потянул к себе сумку, стоявшую у ног. Ремень затянулся туго. Алексей, видимо, не доверял дорогам, служителям или собственным вещам и поэтому заставил нового владельца несколько минут бороться с пряжкой. Карета попала в яму. Пряжка поддалась именно в этот момент. Сумка ударила меня по колену, крышка откинулась, сверху выпала сложенная рубаха. Я поймал её прежде, чем она оказалась на полу.

— Порядок, — сказал я.

Ямщик обернулся.

— Чего изволите?

— Ничего. Едем.

Он посмотрел на меня ещё секунду и отвернулся. Самоободряющие выступления в пустой карете следовало проводить тише.

Под рубахой лежали дорожные мелочи, ещё несколько писем, записная книжка и толстая книга большого формата. Я вытянул её обеими руками. Переплёт потёрся, на обложке стояло английское название. Внутри находились страницы с образцами шрифтов, объявлениями, рамками, изображениями и печатными украшениями. Одни листы были почти пустыми, на других буквы теснились среди завитков, виньеток и картинок. Встречались карточки, бланки, торговые объявления и страницы, предназначение которых я не определил с первого взгляда.

Каталог печатной продукции. Я перелистнул несколько страниц. Книга была настоящей, тяжёлой и слишком дорогой для случайного сувенира. Её не покупали ради одного вечера и не везли через океан без причины. Алексея интересовала либо печать, либо люди, занимавшиеся печатью. Это было первое указание на дело, а не на маршрут.

Я нашёл знакомое ощущение. Хороший каталог никогда не являлся простым перечнем изделий. Он показывал клиенту не то, что существует, а то, каким может стать его собственное объявление, приглашение или торговля. Человек листал чужие образцы и уже представлял свой товар внутри рамки. Америка Алексея начинала приобретать профессиональный запах.

Я осторожно закрыл книгу. Выводить из одного каталога целую биографию было рано. В моём прежнем доме стояли книги о японской архитектуре, хотя ни одного здания я не построил даже в Подмосковье. Люди покупали вещи не только ради занятия. Иногда они покупали надежду когда-нибудь этим заняться.

Рядом лежали несколько тетрадей. Я взял верхнюю. На первой странице стояла дата и несколько строк по-русски. Почерк был торопливым, с наклоном, отдельные слова сокращены. Следующий лист содержал запись длиннее. Дальше появлялись английские названия, цифры и пометки на полях. Дневники. Ответы могли находиться там. Имена знакомых, американские адреса, причины отъезда, отношения с семьёй, цель возвращения — всё, чего не давали официальные бумаги.

Я открыл тетрадь на случайной странице. Почерк сразу сообщил, что быстро не будет. Карета тряслась, буквы прыгали, строки наклонялись в разные стороны. Алексей писал для себя и не предусматривал иного читателя. Первое разобранное предложение относилось к плохой погоде. Второе — к человеку, обозначенному одной буквой. Третье начиналось на русском и заканчивалось по-английски.

Я закрыл тетрадь. Читать дневники следовало за столом, при хорошем свете и без колёс, пытавшихся переставить каждое слово на соседнюю строку. Возможно, до города оставалось мало времени. Мне требовалась не вся жизнь Алексея, а минимальный набор ответов для первой встречи: имя, возраст, сословие, Америка, долгая дорога — этого пока хватало.

Я осмотрел оставшиеся вещи, не вынимая их полностью. Рубахи, бельё, дорожные принадлежности, несколько книг, свёртки, назначение которых можно было выяснить позднее. Большой сундук под противоположным сиденьем оставался стянут ремнями. Раскрывать его в движении значило распределить чужой гардероб по всей карете и прибыть в город в окружении доказательств собственной неосторожности.

Сумку я закрыл и снова затянул ремень. На этот раз пряжка поддалась легче. Чужие вещи уже начинали обучать меня обращению с собой. Паспорт и подорожную я положил на колени. Американские бумаги — рядом. Каталог и дневники вернул в сумку. Кошелёк оставил во внутреннем кармане, где его, вероятно, держал прежний владелец.

Теперь передо мной находился не безымянный хозяин тела. У него имелись имя, возраст, сословие, маршрут и пять американских лет. Были документы, деньги, багаж и привычка вести записи. Отсутствовала только память, связывавшая всё это в одну жизнь.

Я закрыл глаза и повторил:

— Алексей Николаевич Ветров.

Имя по-прежнему оставалось чужим. Ждать иного было бессмысленно. За несколько минут оно не могло занять место имени, которое я носил почти сорок лет. Мне требовалось другое: услышать вопрос и ответить без паузы.

Я посмотрел на пустое сиденье напротив.

Спросил:

— Ваше имя?

Ответил:

— Алексей Николаевич Ветров.

Первый ответ прозвучал слишком старательно. Так представляются на собеседовании, когда заранее отрепетировали интонацию и теперь хотят получить одобрение даже от собственного стула.

Я повторил спокойнее:

— Алексей Николаевич Ветров.

Затем добавил возраст: двадцать пять лет. Дворянин. Около пяти лет жил в Америке. Возвращаюсь в Россию после долгого отсутствия. На третьей попытке фразы перестали напоминать чтение документа. Начинать верить в них я не собирался. Достаточно было произносить их без задержки.

Карета покатилась быстрее. Дорога пошла под уклон, колёса загремели чаще, за окном снова поднялась пыль. Ямщик оглянулся через плечо, проверяя, не потребую ли новой остановки. Я встретил его взгляд и покачал головой. Он отвернулся к лошадям.

Паспорт я убрал во внутренний карман. Подорожную положил рядом. Бумаги легли по старым сгибам, уже приученным к этому месту прежним владельцем. Я застегнул сюртук и оставил ладонь на груди. С 1841 годом соглашения ещё не существовало. Чужое тело тоже не спрашивало моего согласия. Зато появился ответ, который можно было дать первому встречному.

— Меня зовут Алексей Николаевич Ветров.

Я хмыкнул и снова заглянул в бумаги. Русский паспорт, подорожная и американские документы уже выполнили свою часть работы. Они установили, кто я, откуда еду и насколько уверенно государство готово подтвердить моё существование. Но ни один из них не объяснял, почему молодой дворянин после пяти лет за океаном выбрал именно этот город.

Среди сложенных листов находился небольшой конверт. Его вскрывали прежде и, судя по его состоянию, читали не один раз. На лицевой стороне стояло моё новое имя. Я развернул лист. «Милый Алексей…» Начало не помогло. В прежней жизни слово «милый» использовали родственники, женщины, старые друзья и потенциальные должники.

Я продолжил. Автор сообщал, что его болезнь усилилась. Писал сдержанно, без жалоб и подробного описания симптомов. Врачи, по его словам, не давали оснований надеяться на скорое улучшение. Поэтому он просил меня оставить дела и приехать без промедления. Нам следовало увидеться лично и привести в порядок то, что нельзя было доверить обычной переписке. Дальше стояло имя: «Михаил». В конце он подписался дядей. Первый родственник был найден.

Я перечитал письмо с начала. Потом ещё раз. После третьего чтения оно не стало содержательнее, зато я лучше понял, насколько хорошо Михаил умел создавать срочность. Тяжёлая болезнь. Ограниченное время. Разговор, который нельзя вести письменно. Дела, требующие личного присутствия. Михаил несколькими строками письма заставил племянника пересечь океан и при этом не сообщил ничего, что могло бы подготовить того к встрече.

С профессиональной точки зрения письмо было составлено безупречно. Оно обещало ответ и не выдавало его до личного визита. Я сам много лет строил выступления по сходному принципу. Сначала человек должен понять, что откладывать нельзя. Затем — поверить, что необходимое решение находится рядом. Само решение показывали позже, когда он уже вложил время, внимание или деньги. Алексей вложил в него путь через Атлантический океан.

Я посмотрел на дату письма. Оно отправилось в Америку достаточно давно, чтобы пройти весь путь, найти адресата и вернуть его обратно. Михаил заболел не вчера. Он успел решить, что болезнь серьёзна, написать, отправить письмо и дождаться (по крайней мере, должен был дождаться) племянника.

Сколько времени занимала почта через океан, я представлял лишь приблизительно. Достаточно долго, чтобы выражение «без промедления» звучало почти насмешкой. Михаил потребовал немедленности способом, при котором одна только доставка просьбы измерялась неделями. Впрочем, другого способа у него не было.

Я провёл пальцем по подписи. Чернила давно высохли, бумага потемнела. Алексей получил это письмо, бросил американские дела и отправился домой. Значит, Михаил был для него важен, либо обещанное объяснение оказалось достаточно серьёзным. Возможно, и то и другое.

Я попытался вспомнить лицо дяди. Ничего. Имя не пробудило в памяти ни образ комнаты, ни голос, ни детские воспоминания. В памяти находились только мои родственники из прежней жизни, но среди них не было Михаила Ветрова. Чужое тело не откликнулось даже смутными воспоминаниями. Сердце продолжало работать спокойно. Руки держали письмо без дрожи. Для Алексея этот человек мог быть самым близким родственником. Для меня он пока состоял из подписи и просьбы приехать. Это было несправедливо к Михаилу, но исправить положение одной силой уважения я не мог.

Я снова прочёл фразу о делах. Она допускала почти всё. Имущество. Долг. Наследство. Семейный конфликт. Просьбу исполнить последнее желание. Неудачное предприятие. Умирающий человек мог вызвать племянника ради каждой из этих причин или ради всех одновременно. Формулировка «привести дела в порядок» обладала полезной широтой. Ею можно было обозначить и перекладывание трёх бумаг в нужную папку, и полное разрушение чужой жизни. Судя по длине дороги, Алексей был готов рискнуть вторым.

Я проверил конверт. Внутри ничего не осталось. На обороте не было приписки, адреса нужного дома или имени человека, к которому следовало обратиться в отсутствие Михаила. Даже город оказался известен только потому, что его указывали подорожная и маршрут. Михаил рассчитывал встретить племянника лично. Это было хорошей новостью. В городе меня ждал человек, знавший Алексея, его семью и причину возвращения. Он мог за один разговор объяснить больше, чем паспорт, каталог и все дневники вместе взятые.

Новость в то же время была и плохой. Михаил действительно знал Алексея. Перед ним нельзя было ограничиться именем, возрастом и пятью годами в Америке. Он помнил, каким племянник был до отъезда. Знал его родителей, привычки, характер, прежнюю речь. Возможно, получал письма из Америки. Возможно, знал названия городов, имена знакомых и дело, которое Алексей оставил за океаном. Рабочая легенда, только что показавшаяся надёжной, встретила первого человека, способного проверить её полностью. Я откинулся на спинку и снова ударился затылком о стенку кареты. На этот раз слабее. Чужая жизнь постепенно вырабатывала у меня правильную посадку.

С Михаилом требовалось говорить осторожно. Не изображать полную потерю памяти — это могло привести врача, родственников и людей, пожелавших управлять больным молодым человеком. Не демонстрировать знание того, чего я не знал. Не сочинять Америку раньше, чем выяснится, сколько о ней известно собеседнику. Долгая дорога давала удобное объяснение. Усталость, головная боль, рассеянность. Пять лет отсутствия — ещё одно оправдание. Человек мог отвыкнуть от местных порядков, изменить привычки и не сразу подобрать русское слово. Но дядю он должен был узнать.

Я посмотрел на подпись, словно из росчерка можно было заранее получить внешность владельца. Почерк сообщал только то, что Михаил писал спокойно и не тратил бумагу на лишние объяснения. Возможно, он был сухим деловым человеком. Возможно, просто экономил силы. Возможно, считал, что племяннику и без того всё понятно. Последняя версия представлялась самой опасной.

Я убрал письмо во внутренний карман, но тут же достал его обратно. Если меня встретит Михаил, показывать ему собственное письмо не потребуется. Если встретит другой человек, письмо могло подтвердить причину приезда. Носить его следовало так, чтобы достать без долгих поисков и не высыпать на землю американские бумаги вместе с кошельком. Я переложил письмо отдельно, под паспорт.

Карета продолжала идти под уклон. Через мутное стекло уже виднелись крыши. Между деревьями появились ограды и хозяйственные строения. На дороге стало больше людей. Навстречу прошла телега; возница снял картуз, уступая дорогу. Ямщик ответил коротким криком и направил лошадей ближе к краю. Город приближался.

Я должен был испытывать облегчение. Впереди находился Михаил — единственный человек, способный сообщить, что случилось с Алексеем до моего появления и что от него требовалось теперь. Вместо облегчения появилось новое беспокойство. До письма я боялся встречи с людьми, знавшими моё лицо. Теперь меня ждал человек, знавший мою (неизвестную мне) жизнь.

Я снова достал письмо. Не ради сведений — новых там не было. Мне захотелось понять отношение Михаила к племяннику. Он писал «милый Алексей», но не жаловался и не просил жалости. Не объяснял, почему разговор важен. Просто сообщал, что времени мало, и ожидал, что племянник приедет.

Алексей приехал. Это говорило об их отношениях больше письма. Он мог продать имущество, оставить работу, занять деньги, отменить планы — я пока не знал. Но он пересёк океан. Несколько недель жил в дороге, менял корабли, экипажи и станции, чтобы увидеть больного дядю.

И умер совсем рядом с городом. Эта мысль появилась впервые не как объяснение моего положения, а как факт о другом человеке. Алексей почти добрался. Он выдержал Америку, океан, Европу, Петербург и русскую дорогу. До встречи оставалось, возможно, несколько часов.

Потом его место занял я. Я сложил письмо. Чувства вины не возникло. Я не отнимал тело и не выбирал время. Но чужая поездка перестала быть просто готовой декорацией. У неё существовала цель, ради которой другой человек потратил последние силы. Теперь завершать её предстояло мне.

— Скоро город? — спросил я.

Ямщик обернулся.

— Скоро, барин.

Впереди показались первые городские дома. Дорога стала шире, пыль лежала на придорожных кустах и заборах. Где-то за крышами звонил колокол. Звук то исчезал за грохотом колёс, то снова поднимался над дорогой.

Крыши за окном становились выше, дома подходили к дороге ближе, между заборами появлялись ворота, лавки и прохожие. Карета всё чаще замедлялась, пропуская телеги и экипажи. Колёса уже не гремели непрерывно, а переходили с пыльной колеи на отдельные участки мостовой, где тряска становилась мельче и злее. Дорога перестала пытаться выбросить меня с сиденья целиком и занялась отдельными частями тела.

До первой встречи оставалось немного времени. Я вынул платок и провёл им по лицу. На ткани осталась серая полоса. Воротник рубахи тоже успел собрать пыль, сюртук смялся на локтях, сапоги выглядели так, словно последнее решение об их чистоте принималось в Петербурге. Алексей добирался из Америки несколько недель. Я находился в его теле меньше часа и уже выглядел уставшим от путешествия.

Это было полезно. Усталый путник имел право отвечать не сразу, переспрашивать и просить повторить имя. Человек после долгой дороги мог перепутать улицу, забыть местный порядок и не сразу узнать знакомого, особенно если видел того пять лет назад. Человек из Америки получал дополнительные возможности: говорить чуть иначе, задавать неудобные вопросы и считать нормальным то, что окружающим казалось странным.

Рабочая легенда складывалась сама. Требовалось лишь не испортить её подробностями. Я достал перчатки, но тут же вернул их в карман. Надевать их в душной карете не хотелось, а спрашивать ямщика, полагалось ли дворянину прибывать на почтовый двор в перчатках, было бы вкладом в репутацию человека, потерявшего память возле городской заставы.

Одежда останется как есть. Пыль подтверждала дорогу. Смятый сюртук — её продолжительность. Бледность, которую я заметил в стекле, — это усталость или недомогание. Если понадобится, можно добавить головную боль. Она уже существовала после удара о стенку и не требовала актёрского мастерства.

С объяснениями следовало соблюдать меру. Человек, слишком подробно доказывавший, что устал, обычно успел хорошо отдохнуть и подготовиться. Я выбрал три причины: долгая дорога, пять лет отсутствия и американские привычки. Каждая объясняла часть странностей. Вместе они объясняли почти всё и потому становились опасными. Стоило начать пользоваться ими слишком охотно, и окружающие могли решить, что Америка не изменила Алексея Ветрова, а полностью заменила другим человеком. Что, разумеется, соответствовало действительности.

Я произнёс про себя: «Простите, после дороги голова ещё не совсем ясна». Фраза годилась для забытого имени и не требовала врача, если произнести её спокойно. «В Америке к этому относятся иначе». Эта подходила почти ко всему, но немедленно приглашала собеседника спросить, как именно относятся в Америке. Применять следовало лишь тогда, когда я уже знал местный порядок и мог хотя бы назвать противоположный. «За пять лет я успел отвыкнуть». Самая безопасная формулировка. Она ничего не сообщала и позволяла слушателю самостоятельно решить, от чего именно я отвык: от города, людей, дорог, приличий или здравого смысла. Главным правилом оставалось прежнее: не рассказывать об Америке первым.

Если спросят, где жил, ответить можно будет после того, как я найду название в документах или дневниках. Если поинтересуются делами, сослаться на необходимость сперва увидеть Михаила. Если начнут вспоминать общих знакомых, лучше дать человеку договорить. Большинство людей охотно сообщают нужные сведения, если не мешать им собственной осведомлённостью. В прежней жизни это называлось активным слушанием. В нынешней могло спасти от разоблачения.

Я попробовал представить первую встречу. Михаил сидит в комнате или лежит в постели. Я вхожу. Он называет меня Алексеем, протягивает руку и ждёт узнавания. Мне следует подойти без заминки, но не изображать чувства, которых я не понимаю. Сказать, что рад успеть. Спросить о здоровье. Дать ему самому определить степень близости. Если он обнимет — обнять в ответ. Если протянет руку — пожать. Если ограничится взглядом — не бросаться на больного человека только потому, что мы обозначены родственниками в одном письме.

План казался разумным. Его слабость состояла в том, что Михаил мог выглядеть совершенно иначе, находиться не там и начать разговор с вопроса, на который настоящий племянник обязан был знать ответ. Например: «Как поживает Джон?» Или: «Что ты решил насчёт денег?» Или просто: «Почему ты не отвечал?» Имя Джон я выбрал случайно, но оно сразу стало раздражать. Где-то в чужих пяти годах наверняка существовал человек, о котором мне ничего не было известно, и которого могли упомянуть в первой же фразе. Не следовало готовить ответы на все возможные вопросы. Их число быстро превысило бы население Америки. Лучше было подготовить способ получать сведения, не раскрывая отсутствия памяти.

— Я хочу услышать это от вас, — тихо сказал я.

Фраза звучала достаточно серьёзно, чтобы собеседник продолжил.

— Расскажите, что произошло после вашего последнего письма.

Ещё лучше. Она переводила разговор на время болезни Михаила и позволяла ему самому установить начало истории.

— Прежде всего скажите, как вы себя чувствуете.

Правильно и естественно. Больной человек обычно считал своё состояние важнее американских подробностей племянника.

Ямщик обернулся.

— Чего изволите, барин?

— Ничего.

Он отвернулся. Ямщик проявлял завидную выдержку. Возможно, дорожные люди встречали пассажиров и страннее. Возможно, барину позволялось многое, пока он платил и не пытался править лошадьми лично. Репетиции следовало прекратить. Я ещё раз проверил, где лежат паспорт и кошелёк. Каждый предмет находился на своём месте. Сумка была закрыта, ремни сундука держались. Каталог и дневники оставались внутри. В случае внезапной проверки я мог подтвердить имя, маршрут и Америку документами.

Это напоминало выход на сцену, только вместо координатора у меня имелся ямщик, вместо служебного монитора — мутное окно, а сценарий ограничивался именем и тремя безопасными объяснениями. Впрочем, большие выступления тоже начинались с меньшего. Человек выходил к людям, знал первую фразу и надеялся, что остальное вспомнится. Мне вспоминать было нечего.

Карета свернула. За окном прошла длинная ограда, затем каменный дом с вывеской. Навстречу двигались люди в одежде, которую я пока не умел читать. Один мог быть чиновником, другой купцом, третий… ещё кем-то. По лицам этого не определишь, а детали костюма требовали знаний, отсутствовавших в моей новой комплектации. Каждый прохожий представлял опасность лишь теоретически. Город был достаточно велик, чтобы большинство людей не знало Алексея Ветрова лично. Пять лет отсутствия тоже работали в мою пользу. Молодой человек уехал примерно в двадцать лет и вернулся в двадцать пять. Лицо изменилось, фигура могла стать иной, манеры — тем более. Окружающие сами будут искать объяснение различиям. Нужно лишь дать им удобное.

«Америка». Одно слово выполняло работу целой команды. Оно объясняло речь, одежду, незнание местных новостей, отсутствие знакомых привычек. Люди представляли за ним океан, дальние города, леса, торговлю и всё остальное, что считали нужным. Моя задача состояла не в том, чтобы исправлять их представления, а в том, чтобы не подтвердить случайно то, что можно проверить.

Я не стану говорить, что охотился на бизонов. Не стану описывать индейцев. Не стану упоминать железные дороги, размеры городов или политические события. Вообще не стану рассказывать ничего, пока не выясню, что Алексей писал домой. В прежней жизни молчание считалось плохим инструментом продаж. В 1841 году оно обещало стать главным средством сохранения жизни.

Карета замедлилась перед перекрёстком. Через окно я увидел, как молодой человек в форменной одежде уступил дорогу экипажу, а пожилая женщина прижала к себе корзину, спасая её от колеса. Из открытой лавки вынесли ящик. Возле ворот спорили двое мужчин. Город существовал независимо от моего появления и не собирался останавливаться, чтобы объяснить новичку правила. Это тоже было полезно. Чем меньше внимания привлекал один приехавший дворянин, тем больше времени у него оставалось на подготовку.

Я попытался определить, что потерял вместе с прежней жизнью, кроме самой жизни. Сначала показалось: потеряны только деньги, статус, привычное лицо, квартира, команда — всё это было очевидно. Но в карете сильнее ощущалось другое: потеряна скорость. Раньше между вопросом и ответом обычно находился экран. Адрес появлялся на карте. Машина приезжала после нескольких движений пальцем. Гостиница подтверждала бронирование номера письмом. Деньги переходили со счёта на счёт без использования реальных монет. Багаж исчезал у входа в гостиницу и появлялся уже в комнате. Если мне требовалась чистая рубашка, еда или врач, я не обязан был знать имя того, кто мне всё это организует. Современный комфорт состоял из людей, старательно скрытых от моих глаз за электронными приложениями, гостиничными стойками и короткими сообщениями в телефоне.

Теперь каждый простой шаг требовал личного разговора. Чтобы узнать дорогу, нужно было признаться, что я её не знаю. Чтобы получить комнату, требовалось найти хозяина. Чтобы поесть — понять, где, чем и сколько платить. Чтобы привести в порядок сюртук — обнаружить человека со щёткой и объяснить, почему дворянин не привёз собственного слугу. Невидимая инфраструктура исчезла, и мир сразу наполнился людьми. Это могло бы показаться уютным, если бы каждый из них не имел возможности заметить мою ошибку.

Исчезла и приватность. В прежней жизни я мог закрыть дверь квартиры, выключить телефон и несколько часов не существовать для чужих вопросов. Здесь я ехал в карете с ямщиком — тот слышал мои разговоры с самим собой, видел остановку у дороги и уже знал, что молодой барин прибыл в город не вполне обычным образом. На почтовом дворе появятся служители. Багаж будут переносить чужие руки. Затем возникнут люди Михаила, знакомые, соседи и прислуга. Даже молчание придётся исполнять перед аудиторией.

Я посмотрел на ямщика. Он сидел спиной ко мне и казался занятым лошадьми. Возможно, через час он полностью забудет пассажира. Возможно, вечером расскажет на дворе о барине, который спрашивал, где находится, а потом проверял дурноту пощёчинами. На его месте я бы рассказал. История была неплохая. Я достал кошелёк и снова посмотрел на монеты. Предстояло расплатиться за дорогу или дать что-то сверх положенного. Сколько — я не знал. Можно было протянуть слишком мало и показаться скупым. Слишком много — вызвать удивление или немедленную привязанность всего почтового двора.

Платить, вероятно, следовало не сейчас. Подорожная могла означать, что расчёт уже произведён на станции. Ямщик не просил денег. Значит, кошелёк лучше оставить в кармане до прямого требования. Это решение имело универсальную ценность: не отдавать деньги, пока их у меня не попросили.

Впереди зазвонил колокольчик другого экипажа. Наш ямщик ответил криком и направил лошадей ближе к краю улицы. Мы разъехались почти вплотную. В окне встречной кареты мелькнуло женское лицо, затем шляпка и поднятая занавеска. Женщина посмотрела на меня, я машинально кивнул. Не знал, требовался ли поклон, но полноценный поклон в движущейся карете мог закончиться третьим ударом затылка. Женщина скрылась. Первая встреча прошла без разоблачения. Я решил считать это хорошим началом.

Дома стояли уже почти без промежутков. Между деревянными фасадами появлялись каменные. Над дверями висели вывески, возле ворот ждали телеги, вдоль улицы двигались пешие люди. Пыль лежала на подоконниках, листьях и одежде прохожих. День сохранял тепло, однако через приоткрытое окно тянуло прохладой.

Я выпрямился и сразу почувствовал спину. Она болела после дороги так убедительно, что образ утомлённого путешественника не требовал дальнейшей работы. Иногда отсутствие контроля становилось лучшей подготовкой. Куда именно мы ехали, я всё ещё не знал. Подорожная вела до города, но не до дома Михаила. Значит, сначала должен быть почтовый двор или станция, где меня встретят либо откуда придётся отправлять весть о прибытии.

Спросить у ямщика можно было, но вопрос «Куда вы меня везёте?» звучал плохо. Лучше было уточнить то, что пассажир мог не знать после долгого пути.

— На почтовом дворе задержимся? — спросил я.

Ямщик повернул голову.

— Как вещи снимут.

Ответ сообщил больше, чем ожидалось. Нас встречали либо на дворе имелись люди, которые займутся багажом. Затем мне, вероятно, потребуется другой экипаж.

— За мной должны приехать?

— Должны.

— От Михаила Андреевича?

Я впервые произнёс имя вместе с отчеством. Оно нашлось на письме, и теперь пригодилось.

Ямщик пожал плечом.

— Мне не сказано.

Я начал составлять порядок первой минуты. Не выходить из кареты прежде, чем откроют дверцу или станет ясно, что этого ждут от меня. Не отдавать документы первому человеку, который назовёт мою фамилию. Сначала узнать, кто он и от кого приехал. Если назовёт Михаила — спросить, ожидает ли дядя дома. Если назовёт другого человека — выяснить его отношение к Михаилу.

Багаж не выпускать из виду, но и не пытаться тащить сундук самостоятельно. Молодой дворянин, только что прибывший из Америки, мог быть необычным. Молодой дворянин, волочащий собственный сундук по почтовому двору при наличии служителей, рисковал оказаться необычным не в ту сторону.

Я проверил ручку дверцы. Она двигалась туго. Хорошо. Случайно выпасть перед первой встречей не удастся. Потом пригладил волосы ладонью. Результат в стекле оценить не получилось: пыль и движение делали отражение старше, младше и подозрительнее одновременно. Я оставил лицо в покое. Первой задачей было не произвести прекрасное впечатление — первой задачей было не произвести необратимое.

Карета свернула к широким воротам. Ямщик крикнул — из-за ворот ему ответили. Створка ворот уже была открытой, лошади рядом с ней замедлили шаг. За воротами оказался просторный двор. У стены стояли несколько экипажей; служители водили по двору лошадей, переносили тюки и дорожные сундуки. Здесь пахло сеном, дёгтем и конюшней. Копыта лошадей стучали по утоптанной земле, звякали пряжки на упряжи. Звонкий голос громко потребовал освободить проезд. Наш экипаж остановился. Я остался сидеть. После долгих часов езды в карете я попал в место, где каждый знал, что ему делать — каждый, кроме меня.

В первые секунды никто не обратил на меня особого внимания. Служитель подошёл к лошадям, другой оглядел багаж. Ямщик спустился и заговорил с человеком у ворот. Всё происходило без моего участия и тем самым напоминало прежний мир чуть больше, чем хотелось признать. Потом я заметил мужчину возле пустых дрожек. Он не занимался лошадьми, не переносил вещи и не разговаривал со служителями. Просто стоял у стены и следил за экипажами, входившими во двор. При виде нашей кареты он сразу выпрямился. Ямщик посмотрел в его сторону и указал кнутовищем на моё окно. Мужчина снял картуз и пошёл к дверце, заглянул в окно.

Лет ему было около сорока. На его плечах лежала дорожная пыль, на сапогах засохли серые комья, лицо потемнело от солнца. Картуз он снял и держал у бедра, однако смотрел не подобострастно, а деловито. Взглянул сперва на меня, затем на ямщика, потом снова на меня. Вероятно, полученное им описание было коротким: молодой барин, едет из Петербурга, должен прибыть из Америки. При таком наборе признаков сложно было ошибиться в количестве молодых баринов, одновременно возвращавшихся из Америки на один провинциальный почтовый двор.

Я опустил ручку и открыл дверцу.

— Алексей Николаевич Ветров? — спросил мужчина.

Репетиция в карете принесла первый практический результат.

— Да.

Ответ прозвучал сразу и достаточно спокойно. Ещё час назад имя принадлежало документу, теперь на него уже отзывалось тело.

— Фёдор Иванович Лапшин прислал, — сказал мужчина. — Велено вас встретить и доставить к нему.

Имя Лапшина я услышал впервые. Память Алексея на него тоже не отозвалась, поскольку отсутствовала целиком и не делала исключений для людей, присылавших за ним экипажи. Мужчина между тем надел картуз и обернулся к багажу, считая главную часть встречи законченной. Нужный пассажир прибыл, на фамилию откликнулся, вещей не потерял. Всё остальное относилось к более высоким должностям.

Я выбрался из кареты. После долгого сидения ноги не сразу приняли вес тела. Пришлось задержаться на подножке и придержаться за дверцу. Встречавший заметил это, но не кинулся помогать. Видимо, рассудил, что молодой дворянин способен самостоятельно справиться с двумя ступенями, а в противном случае имеет право распорядиться вслух. Такое отношение было удобнее заботливых расспросов о здоровье. На вопросы мне пришлось бы отвечать. На ступени можно было просто сердиться.

— Фёдор Иванович Лапшин, — повторил я, поправляя сюртук. — Он ожидает меня у себя?

— Ожидает, барин.

— А Михаил Андреевич?

Встречавший посмотрел не на меня, а на служителей, уже направлявшихся к карете.

— Мне велено отвезти вас к Фёдору Ивановичу.

Ответ был построен аккуратно. В нём находились я, Фёдор Иванович, поручение и будущая поездка. Михаила не было.

Я подождал. Молчание часто заставляло человека добавить то, что он сначала решил не говорить. В прежней жизни этот приём хорошо действовал на переговорах. На губернского извозчика он не подействовал вовсе. Мужчина позвал двух работников почтового двора, указал на сундук и стал следить, как они снимают ремни.

— Михаил Андреевич находится у Фёдора Ивановича? — спросил я.

— Не могу знать, барин.

Теперь в ответе появился глагол, но ясности он не прибавил. Я мог настаивать и, вероятно, добиться третьей формулировки той же мысли. Встречавший отвечал только за доставку. Семейные обстоятельства пассажира не входили в полученное поручение, а добровольно расширять круг обязанностей он не собирался. Не лучший источник сведений. Зато надёжный исполнитель.

Почтовый двор продолжал жить без всякого отношения к моим затруднениям. Из конюшни вывели пару лошадей; одна мотала головой и била хвостом по боку. У стены двое мужчин меняли повреждённый ремень упряжи. Служитель в засаленном переднике нёс ведро и расплёскивал воду на сухую землю, отчего пыль на несколько секунд темнела, а затем начинала высыхать с краёв. Из открытой двери тянуло сеном, навозом и горячей пищей.

Мои вещи тем временем переносили к дрожкам. Большой сундук подняли вдвоём. Встречавший меня мужчина остановил работников, заставил переставить сундук ближе к середине и сам проверил ремни. Меньшую дорожную сумку я оставил при себе. Она содержала паспорт, письмо Михаила, дневники и американский каталог — всё, что пока отличало меня от молодого человека, которого случайно посадили не в тот экипаж.

Я оглянулся на почтовую карету. За последние часы она успела стать единственным предметом, который я знал дольше получаса. Внутри оставались продавленное сиденье, мутное окно и угол, о который я несколько раз ударился. Назвать карету удобной было невозможно. Однако у неё имелись стены, крыша и дверь. За ними можно было рассматривать документы, разговаривать с собой и временно не принадлежать окружающему миру.

Дрожки ничего подобного не предлагали. Открытое сиденье предназначалось для человека, которому нечего было скрывать ни от города, ни от погоды. Мне предстояло сесть туда с дорожной сумкой на коленях и позволить губернскому обществу впервые рассмотреть результат пятилетнего пребывания Алексея Ветрова в Америке. Результат был пыльным и плохо помнил местные улицы.

— Можно ехать, Алексей Николаевич, — сказал мужчина.

Он произнёс имя без малейшего сомнения. Мне пришлось продолжать соответствовать. Я сел. Дрожки оказались уже кареты; колени пришлось держать ближе друг к другу, а край сиденья неприятно упирался под бедро. Багаж закрепили позади. Встречавший устроился впереди, подобрал вожжи и кивнул служителю у ворот. Лошадь тронулась, колёса перескочили через деревянный порог, и почтовый двор остался за спиной.

На улице меня сразу обдало пылью. В закрытую карету она проникала постепенно, находила щели и оседала на одежде с терпением хорошего чиновника. На дрожках посредников не осталось. Пыль поднялась из-под встречной телеги, попала в глаза и заставила меня отвернуться. Извозчик прикрыл рот рукавом, не замедляя движения. Он явно относился к происходящему как к обычному свойству дороги, приблизительно так же, как современный водитель относился к пробке: неприятно, но отменять поездку никто не станет.

— Далеко до Фёдора Ивановича? — спросил я, когда снова смог смотреть вперёд.

— Через середину города, барин.

Ответ предполагал, что середина города мне известна. Требовалось применить одно из приготовленных объяснений.

— Пять лет меня не было в России. Здешние улицы я плохо помню.

Извозчик слегка повернул голову.

— После Америки-то?

Значит, Лапшин сообщил ему не только имя.

— После Америки.

— Фёдор Иванович говорил, что вы из дальних мест едете.

Америка начинала работать ещё до того, как я успел ею воспользоваться. Она заранее объяснила отсутствие, долгую дорогу и, возможно, любые будущие странности. Главное было не злоупотреблять готовым преимуществом. Хорошее объяснение теряло цену, когда его предъявляли по каждому поводу.

— Он давно знает о моём приезде? — спросил я.

— Письмо получил. Срока точного не знали. Я третий день встречаю.

Извозчик сказал это без жалобы, однако три дня ожидания явно составляли важную часть его отношения ко мне. За океаном прожил пять лет, ехал через половину мира, вернулся после долгого отсутствия — всё это было слишком велико и далеко. А вот то, что я три дня заставлял человека приезжать к почтовому двору — это уже можно было понять и запомнить.

— Мне жаль, что вам пришлось ждать.

Он обернулся сильнее, чем прежде. Извинение пассажира, вероятно, не входило в привычный порядок поездки.

— Ничего, барин. Фёдор Иванович платит исправно.

Мир снова приобрёл понятное устройство. Терпение извозчика оплачивалось по дням и не зависело от его отношения к Америке. Я кивнул, хотя он уже смотрел на дорогу.

Лапшин получил письмо с приблизительным сроком приезда. Значит, Алексей успел предупредить его ещё в пути или перед отъездом. Возможно, в письме говорилось больше, чем в записке Михаила. Встречавший знал об Америке, а Лапшин — наверняка и о цели путешествия. Первый человек в городе, к которому меня везли, располагал сведениями, которых не было у меня. Это обнадёживало и тревожило в равной степени.

— Фёдор Иванович давно ведёт дела Михаила Андреевича? — спросил я.

Извозчик пошевелил вожжами.

— Давно, должно быть.

— Вы сами Михаила Андреевича знаете?

— Видал.

— Недавно?

Он помолчал.

— Мне велено вас к Фёдору Ивановичу доставить, Алексей Николаевич.

Круг замкнулся. Я оставил Михаила в покое. Извозчик не хотел либо не имел права говорить. В обоих случаях дальнейшие вопросы приносили больше сведений обо мне, чем о дяде. А я уже успел показать, что не знаю улиц, интересуюсь сроками чужого поручения и спрашиваю о человеке, ради встречи с которым приехал из Америки. Пока этого хватало.

Мы ехали мимо деревянных домов, поставленных фасадами к улице. Одни стояли за заборами, другие выходили крыльцом почти к дороге. Над лавками висели доски с нарисованными сапогами, кренделями и связками товаров. Названия встречались реже изображений. Грамотность клиента здесь не считалась обязательным условием покупки: хороший сапог на вывеске сообщал о торговле быстрее любого текста.

Возле открытого окна женщина вытряхивала половик. Увидев дрожки, она остановилась и проводила нас взглядом. Двое мальчишек пропустили лошадь, потом побежали следом, пока извозчик не пригрозил им концом кнута. Один отстал сразу, другой продержался до перекрёстка и лишь там признал преимущество лошади.

Город постепенно узнавал о моём приезде. На почтовом дворе меня видели ямщик, служители, путешественники и человек, три дня ожидавший карету. Теперь к ним прибавились торговцы, женщины у окон и мальчишки. К вечеру молодой Ветров, вернувшийся из Америки, мог стать местной новостью, не произнеся ни одного публичного слова. Скорость распространения сведений оказалась вполне современной. Изменилась только инфраструктура. Вместо социальных сетей имелись окна, лавки и люди, с которыми сегодня не случилось ничего интереснее проехавших дрожек.

За рядом деревянных домов показались каменные. Улица стала шире, колёса застучали по мостовой. Дрожки трясло иначе, чем на сухой дороге: там толчки приходили редко и с размахом, здесь мелкая дрожь шла непрерывно от каждого камня. Я попытался запоминать повороты. Сначала всё выглядело просто: прямо, затем направо возле каменного дома, потом через широкую улицу. Через несколько минут широких улиц оказалось две, каменных домов — больше, чем требовалось для ориентира, а повороты начали повторяться. В прежней жизни маршрут сохранялся в телефоне независимо от моих способностей. Здесь местность ожидала личного участия.

Можно было спросить название улицы. Но тогда извозчик узнал бы, что после пяти лет отсутствия Алексей не помнит даже основы города. Америка могла объяснить и это, однако тратить её на каждый перекрёсток не стоило. Я выбрал другие ориентиры: церковь с зелёной кровлей, длинный забор, дом с высоким крыльцом, лавку с крупным сапогом на вывеске. Через два поворота обнаружилась вторая церковь, ещё один длинный забор и другой сапог, нарисованный значительно увереннее первого. Город защищался от запоминания однообразием.

— Это торговая часть? — спросил я, когда вдоль улицы стало больше лавок.

— Здесь торговая, — ответил извозчик.

Фраза была устроена разумно: торговая часть находилась там, где торговали. Названия мест он не считал необходимыми, пока предмет стоял перед глазами.

— А дом Фёдора Ивановича далеко от неё?

— Уже недалеко.

Постепенно я понял правила разговора. На вопрос о расстоянии извозчик отвечал оценкой. На вопрос о времени — обстоятельством. На вопрос о Михаиле — поручением. Он не уклонялся намеренно. Просто выдавал ровно тот объём сведений, который считал полезным для доставки пассажира. В прежней жизни такого сотрудника ценили бы за соблюдение должностных границ и ненавидели все соседние отделы.

День оставался тёплым, но в тени между домами чувствовалась прохлада. После душной кареты воздух был приятен, пока очередная телега не поднимала новую пыль. Она оседала на сюртуке, сумке и волосах. К моменту встречи с Лапшиным дорожный вид не требовал изображения. Я привозил ему усталость в подлинной упаковке.

Я снова подумал о Михаиле. Извозчик не сказал ничего дурного. Он лишь отказался отвечать. Возможно, Фёдор Иванович распоряжался встречей потому, что больной человек не мог приехать на почтовый двор. Возможно, Михаил находился у него или дома, ожидая племянника. Возможно, Лапшин сначала хотел поговорить о делах, которые нельзя было доверить письму. Каждая версия сохраняла надежду на встречу. Однако извозчик три дня ожидал меня по поручению Лапшина, а не Михаила. В письме дядя просил приехать без промедления. Человек был тяжело болен уже тогда, когда отправлял письмо через океан.

Я не стал продолжать расчёт. Для него не хватало главного числа: времени, прошедшего с отправки письма до моего приезда. Воображение охотно заполняло пробелы и выбирало худший исход просто потому, что тот выглядел драматичнее. Я всю жизнь убеждал людей не принимать тревогу за достоверный прогноз. Теперь совет требовалось применить к себе без видеоурока и рабочей тетради.

Дрожки свернули на улицу, где было тише. Дома здесь стояли свободнее, лавок почти не встречалось. Прохожие шли реже, зато смотрели внимательнее. Один пожилой господин остановился у ворот и проводил меня взглядом. Возможно, он знал Алексея. Возможно, просто рассматривал дорожный багаж. За пять лет лицо могло измениться, но не настолько, чтобы город полностью отказался от попыток узнать вернувшегося дворянина.

Я немного повернулся, будто разглядывал противоположную сторону улицы. Нельзя было прятать лицо. Это привлекло бы больше внимания. Нельзя и приветствовать каждого встречного: рано или поздно я поклонился бы человеку, с которым Алексей находился в ссоре, либо не поклонился тому, кто считал себя другом семьи. Лучшим поведением оставалась усталость. Усталый путешественник смотрит вперёд, отвечает на явное приветствие и не обязан узнавать всех у ворот. Долгая дорога снова работала на меня, ничего не требуя взамен, кроме больной спины и пыли во рту.

Извозчик придержал лошадь.

— Здесь, Алексей Николаевич.

Дом Лапшина не выделялся так, чтобы я запомнил его с первого взгляда. Это показалось соответствующим владельцу имени, которое пока существовало для меня только в чужих поручениях. У дома имелось крыльцо, закрытые ворота и несколько окон. За одним белела занавеска, в другом отражалось позднее солнце. Ни одного лица не появилось.

Извозчик дождался полной остановки и спрыгнул на землю.

— Приехали.

Я выбрался из дрожек. Ноги после новой поездки чувствовали себя ненамного лучше, чем на почтовом дворе. Извозчик придержал багаж и крикнул в сторону ворот. Через минуту вышел служитель в тёмном сюртуке. Он посмотрел на меня внимательно, словно ему заранее сообщили возраст и приметы прибывающего.

— Алексей Николаевич?

За последние полчаса имя проверяли уже в третий раз. Каждый новый человек принимал положительный ответ без сомнений, и отступать становилось всё труднее.

— Да. Фёдор Иванович дома?

— Дома-с. Ожидают.

Служитель распахнул дверь и отступил. Извозчик с его помощью занялся багажом. Я поднялся на крыльцо. Подошвы оставили на досках светлые следы; пыль набилась в швы сапог и осыпалась при каждом шаге. Перед дверью я машинально поправил шейный платок, провёл ладонью по волосам и сразу понял, что без зеркала лишь перенёс беспорядок с одного места на другое.

Служитель вернулся за моей дорожной сумкой.

— Это я возьму сам, — сказал я.

Он на мгновение задержал взгляд на моей руке, но спорить не стал. Возможно, Алексей тоже носил личные бумаги самостоятельно. Возможно, Америка уже начала объяснять и эту странность.

— Михаил Андреевич здесь? — спросил я.

Служитель опустил глаза к багажу.

— Фёдор Иванович всё вам скажет.

Третьего уклончивого ответа оказалось достаточно, чтобы тревога перестала быть случайностью. Люди не сообщали мне о Михаиле, хотя именно ради него я приехал. Каждый направлял к Лапшину, как к единственному месту, где разрешено произнести всю фразу. Я не стал спрашивать снова.

Внутри было прохладнее. Передняя оказалась небольшой, с тёмным полом, вешалкой у стены и узкой скамьёй. Пахло воском, бумагой и одеждой, недавно принесённой с улицы. На вешалке уже висел чужой сюртук, рядом стояла трость. Значит, у Лапшина находился посетитель.

Из-за закрытой двери доносились два мужских голоса. Слов разобрать было нельзя. Один говорил спокойно, другой отвечал короткими фразами.

Служитель принял мои перчатки и указал на скамью.

— Фёдор Иванович просит обождать. Они заняты, но ненадолго.

Я сел, положив дорожную сумку рядом. Первая комната, где меня могли действительно знать, оказалась комнатой ожидания. За дверью снова заговорили. Слов я не разбирал и вскоре перестал пытаться. Подслушивание требовало хотя бы полезного результата, а мне доставались только интонации и растущая уверенность, что люди за дверью знают о происходящем больше человека, приехавшего из Америки.

Приходилось сидеть прямо. Узкая скамья не позволяла откинуться, а спина после дороги протестовала против любого положения с одинаковой настойчивостью. Я попробовал поставить дорожную сумку между ног, потом рядом, потом на колени. В каждом случае она либо мешала, либо выглядела так, будто я собирался бежать вместе с документами при первом неудобном вопросе. В конце концов я оставил её возле сапога и положил ладонь на ремень. Так поступок можно было принять за заботу о вещах, а не за готовность к отступлению.

Служитель вернулся из соседней комнаты, плотно прикрыл дверь и посмотрел на меня. Взгляд его остановился возле моей шеи.

— Шейный платок у вас сбился, Алексей Николаевич.

Перед крыльцом я уже поправлял его и добился только того, что узел переместился из одного неправильного положения в другое. Теперь ткань собралась под подбородком плотной складкой, а один конец стал заметно длиннее второго. Я поднял руку и передвинул узел.

— Так лучше?

Служитель приблизился на шаг, осмотрел результат и едва заметно качнул головой.

— Немного левее.

Я переместил узел левее.

— Теперь?

Он помолчал.

— Чуть назад.

Шейный платок оказался первым местным учреждением, в котором направление зависело от точки зрения служащего. Я повернул узел обратно и постарался не затянуть его сильнее. После кареты, пыли и смерти в другом столетии быть задушенным собственным костюмом представлялось финалом излишне бытовым.

Служитель посмотрел ещё раз.

— Теперь хорошо.

— Благодарю.

Он отступил к стене. Я провёл пальцами по ткани, проверяя, насколько слово «хорошо» совместимо с дыханием. Воздух проходил. Прекрасно. Первое впечатление от возвращённого американца могло быть неоднозначным, но не должно было включать посиневшее лицо.

Снаружи по улице проехала телега. Колёса загремели по камням, затем звук стал тише. Где-то неподалёку торговец протянул несколько слов, которые повторял, вероятно, весь день и потому уже не считал нужным произносить разборчиво. Дом Лапшина был отделён от города стенами, дверями и служителем, однако полной тишины здесь не существовало. Каждый уличный звук напоминал, что снаружи находились люди, знавшие правила этого дня. Я знал дату, своё новое имя и три объяснения своего странного поведения. Для первого визита набор выглядел скромно, но всё же был лучше, чем час назад.

Я посмотрел на закрытую дверь. За ней находился Фёдор Иванович Лапшин, который распорядился встретить меня на почтовом дворе, знал Михаила и, по всей вероятности, понимал, почему мне не отвечали на прямой вопрос о дяде. Он мог оказаться первым настоящим источником сведений. Но сначала ему требовалось закончить разговор с другим посетителем.

На вешалке висел добротный сюртук. Трость возле стены имела гладкую рукоять без заметных повреждений. Перчатки лежали на полке аккуратной парой. Владелец этих вещей приехал не с дороги и не собирался объяснять свой вид Америкой. Он был подготовлен к местному обществу лучше меня по всем доступным показателям, включая положение шейного платка. Я машинально коснулся узла ещё раз. Служитель заметил движение.

— Не сбился, — сказал он.

— Я уже не поправляю. Проверяю достигнутое.

Он ничего не ответил. В этом доме к странным формулировкам относились с полезной сдержанностью.

Ждать оказалось труднее, чем ехать. В карете имелись бумаги, вещи и необходимость удерживаться на сиденье. Здесь физическая задача исчезла. Оставалось сидеть, не знать и представлять человека за дверью, способного одной фразой разрушить подготовленную легенду. Если Лапшин давно знал Алексея, он заметит перемену голоса, жестов и манеры смотреть. Если видел редко, опасность уменьшалась. Выяснить это заранее было невозможно. Спросить служителя: «Часто ли ваш хозяин встречал меня прежде?» — означало сразу перейти к той части беседы, ради которой обычно приглашали врача.

Америка позволяла измениться. Пять лет — тоже. Молодой человек мог уехать одним и вернуться другим. Люди охотно верили в перемены, если между двумя версиями человека находились океан и достаточный срок. В прежней жизни я продавал ту же возможность без океана и за двадцать один день. Здесь продукт выглядел убедительнее. Главное было не стремиться доказать собственное изменение слишком активно.

Я убрал руку с ремня сумки и положил ладони на колени. Из-за двери донеслась более длинная фраза. Второй голос ответил несколькими словами. Потом наступила тишина. Служитель выпрямился. Я тоже, хотя скамья и без того удерживала меня почти строевым способом. Ручка повернулась.

Первым вышел мужчина, которому можно было дать около сорока лет. Он остановился на пороге, увидев меня там, где прежде находился только служитель. Лицо его почти не изменилось, но взгляд сразу прошёл по дорожной сумке, сюртуку и сапогам, с которых осыпалась последняя пыль.

Осматривал он не бесцеремонно. Напротив, делал это с такой точностью, что каждый отдельный взгляд можно было принять за случайный. Только случайностей оказалось слишком много, и все они относились ко мне. Мужчина был одет без показной нарядности, но каждая часть его костюма находилась на своём месте. Держался он прямо, не спешил и не обнаруживал желания первым начинать разговор.

За ним появился Фёдор Иванович. Я узнал хозяина не по памяти, которой у меня не было, а по тому, что посетитель освободил ему дорогу и служитель повернулся именно к нему. Лапшин оказался мужчиной лет пятидесяти с небольшим, невысоким и прямым. Он задержался возле двери. Несколько секунд мы рассматривали друг друга. Он увидел Алексея Ветрова. Я увидел того, кто способен первым сообщить мне, насколько убедительно я исполняю роль этого человека.

— Алексей Николаевич, — сказал Лапшин.

Сомнения в голосе не прозвучало. Первую проверку внешность прошла. Я поднялся со скамьи.

— Фёдор Иванович.

Обращение получилось уверенным, хотя имя принадлежало мне меньше четверти часа. В прежней жизни я много раз выходил к аудитории с текстом, полученным перед самым выступлением. Разница заключалась в том, что тогда суфлёр хотя бы не требовал изображать родственные чувства.

Лапшин перевёл взгляд на посетителя.

— Князь Сергей Петрович Неретинский. Алексей Николаевич Ветров.

Я поклонился. Сергей Петрович ответил с точностью, не позволявшей определить, рад он знакомству или только признаёт его состоявшимся. Поклон не был холодным, тёплым, поспешным или пренебрежительным. Он представлял собой правильно исполненный поклон и не предлагал дополнительных сведений. Титул князя объяснил трость, перчатки и то, что служитель не пояснял ему, куда передвинуть шейный платок.

Служитель снял с полки перчатки, подал их посетителю и произнёс:

— Ваше сиятельство.

Сергей Петрович надел перчатки. Разгладил их кожу на своих пальцах, взял трость и повернулся к выходу. Все его действия сообщали, что визит окончен, и новый человек в передней не представляет причины задерживаться. Однако князь не ушёл.

Пауза длилась всего несколько секунд. Служитель уже открыл входную дверь. С улицы вошёл тёплый воздух, пахнувший пылью и лошадьми. За порогом прошёл человек, чей шаг на мгновение стал громким, затем снова удалился.

Сергей Петрович стоял возле двери и смотрел не на Лапшина — на меня. Для обычной любезности у него наверняка имелись готовые темы: здоровье, перемена климата, состояние русских дорог. Последнее можно было обсуждать долго и с полным согласием сторон.

Князь не спросил ни о чём из этого. Он сделал шаг к порогу, затем повернул голову.

— Вы надолго приехали?

Вопрос прозвучал спокойно.

Я ожидал вопросов от Лапшина и готовился говорить о Михаиле. Князь спросил о сроке моего присутствия, словно всё остальное либо уже знал, либо не считал важным.

Отвечать следовало сразу. Долгая пауза превратила бы простой вопрос в признание того, что я выбираю безопасную версию.

— Пока и сам ещё не знаю.

Это была правда. За последние часы она стала моей самой надёжной частью. Я действительно не знал, надолго ли приехал, куда собирался после разговора и существовало ли место, в котором мне позволят остаться до утра.

Сергей Петрович посмотрел мне в лицо. Взгляд не стал грубее или доброжелательнее. Он лишь задержался дольше, чем требовалось для обычного прощания. Князь словно проверял не сам ответ, а то, насколько легко я его произнёс.

Я выдержал взгляд и не стал добавлять объяснений. Можно было сказать о болезни Михаила, о делах, о долгом отсутствии или о намерении сперва осмотреться. Каждая новая фраза сообщила бы князю больше, чем он попросил. Человек, задавший вопрос у открытой двери, вероятно, умел получать лишнее именно таким способом. В прежней жизни этим приёмом пользовался я сам.

Сергей Петрович слегка наклонил голову.

— Понимаю.

По его лицу определить степень понимания не удалось. Возможно, фраза означала, что ответ принят. Возможно — что разговор ещё не закончен, только продолжать его сейчас не станут. Он поклонился Лапшину, обозначил поклоном прощание со мной и вышел. Служитель последовал за ним на крыльцо. Послышался стук трости о доски, затем звякнула подножка экипажа. Через несколько мгновений колёса тронулись по улице.

Я остался в передней с Лапшиным. Первое знакомство с князем заняло меньше минуты. За это время Сергей Петрович получил моё имя, увидел меня после пяти лет отсутствия и задал единственный вопрос — когда я собираюсь уехать. Служитель вернулся и закрыл входную дверь. Уличный шум сразу стал тише. Фёдор Иванович подождал, пока служитель отойдёт к стене, и указал на кабинет.

— Прошу вас, Алексей Николаевич.

Я взял перчатки с полки и поднял дорожную сумку.

Лапшин пропустил меня вперёд.

Кабинет оказался небольшой комнатой, почти целиком занятой столом, книжными шкафами и бумагами. Бумаги лежали на столе тремя стопками. Первая была перевязана зелёной тесьмой, вторая — серой, третья не была перевязана ничем и потому, вероятно, требовала от хозяина наибольшего внимания. Фёдор Иванович поправил её прежде, чем предложил мне сесть.

Я положил дорожную сумку возле кресла и перчатки на колени. Лапшин занял своё место не сразу. Он придвинул чернильницу к краю подставки, переложил костяной нож поверх одного листа и посмотрел на дверь, проверяя, плотно ли она закрылась. Бумаги от этих действий не сделались ровнее, зато Фёдор Иванович получил несколько секунд, чтобы приготовиться к неприятной части разговора.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — мне следует прежде всего сообщить вам печальное известие. Михаил Андреевич скончался. Похороны уже состоялись.

Лапшин произнёс это спокойно и негромко. Без предварительного рассуждения о превратностях жизни, без надежды, которую собираются отнять в следующей фразе, и без утешения. Я смотрел на него, ожидая продолжения.

Михаил был единственным человеком, к которому меня направляли все найденные в карете бумаги. Я собирался увидеть больного старика, услышать от него имена и обстоятельства, осторожно отвечать на вопросы и по самим вопросам восстанавливать чужую жизнь. Он мог объяснить, почему Алексей покинул Америку, что оставил там и что должен был сделать здесь. Теперь разговаривать было не с кем. Алексей пересёк океан ради этой встречи и не успел. Я находился в его теле меньше нескольких часов и уже опоздал вместо него.

Горе не пришло. Для горя требовался человек, а у меня имелись только письмо, подпись и имя. Вместо него возникла пустота, а сразу за пустотой — разочарование. Человек, способный объяснить моё новое лицо, имя и прошлое, лежал в могиле. Мир снова отнял инструкцию прежде, чем я успел её прочитать.

Я опустил взгляд на перчатки. Молчание подходило случаю лучше любого подготовленного ответа. Лапшин видел перед собой племянника, проделавшего долгий путь и узнавшего, что приехал поздно. Он мог принять неподвижность за потрясение, паузу — за скорбь, а отсутствие правильных вопросов — за неспособность говорить. Мне оставалось не мешать ему ошибаться в нужную сторону.

— Я опоздал, — сказал я.

— Дорога из Америки не зависит от желания путешественника, — ответил Фёдор Иванович. — Михаил Андреевич знал, сколько времени она может занять.

Он не сказал, что Михаил ждал до последнего часа, и не предложил мне разделить воспоминание, которого у меня не было. Для человека в моём положении это делало Лапшина почти идеальным собеседником и потому особенно опасным: его сведениям можно было верить, но каждую мою неточность он, вероятно, тоже положил бы в правильную стопку.

— Давно? — спросил я.

Фёдор Иванович назвал срок без подробностей. Его хватало, чтобы понять: Михаил умер до моего прибытия, а похороны откладывать ради человека, находившегося неизвестно где между Петербургом и губернским городом, никто не стал.

— Он получил известие, что я еду?

— Я получил ваше письмо из Петербурга. Именно после него я распорядился встречать вас на почтовом дворе.

— Он оставил мне какое-нибудь отдельное распоряжение?

— Кроме завещания и бумаг, приготовленных к передаче, мне ни о чём не известно.

Формулировка была точной. Не «ничего не оставил», а «мне ни о чём не известно». В ней оставалось место для документов, которых Лапшин не читал, для записок, лежавших среди личных бумаг, и для того самого объяснения, которое Михаил не доверил почте.

Я посмотрел на стопки.

— Эти бумаги принадлежали ему?

— Часть. Остальные относятся к исполнению завещания.

Лапшин положил ладонь на лежавший перед ним сложенный документ.

— Ваш дядя назначил меня душеприказчиком. Я был его доверенным много лет. Прежде служил в палате гражданского суда, поэтому необходимые бумаги, опись имущества и передача приготовлены в должном порядке. Вы только что прибыли с дороги. Если желаете, деловую часть можно отложить до завтра.

До завтра пришлось бы остаться без понимания, где я буду ночевать, что принадлежит моему новому имени, и какие обязательства уже ожидают его владельца. Тело получило бы несколько часов отдыха. Голова получила бы несколько часов для составления худших версий. Кроме того, перенос означал новую встречу с Лапшиным утром. Одной проверки в день мне пока хватало.

— Благодарю вас. Я предпочёл бы закончить сегодня.

Фёдор Иванович посмотрел на меня внимательнее, словно проверял не решимость, а способность понимать услышанное. Затем он развернул документ. Бумага зашелестела. Фёдор Иванович начал читать завещание.

Михаил называл меня племянником и передавал мне городской дом с двором и жилым крылом, типографию вместе с находившимся при ней имуществом, наличные деньги, деловые книги, счета, переписку и личные бумаги. Лапшин читал спокойно, не выделяя голосом ни дом, ни типографию, ни деньги. В его исполнении каждое имущество обладало равным достоинством до тех пор, пока занимало правильное место в предложении.

Я слушал и старался не показывать, какие слова слышу впервые. Алексей мог знать о доме Михаила. Мог ожидать наследства. Мог считать его неожиданным. Мог заранее строить планы насчёт типографии или желать продать её при первой возможности. Любая моя реакция выбирала одну из этих версий вслепую. Поэтому я смотрел на документ и позволял Лапшину принимать сосредоточенность за скорбь.

Перечень складывался в странную картину. Утром у меня не было даже собственного тела. К вечеру появились дом, двор, жилое крыло и предприятие. Новая жизнь явно предпочитала крупные поставки без предварительного согласования.

Слово «типография» задержалось в голове дольше остальных. В карете я нашёл американский каталог печатной продукции. Теперь получал саму мастерскую. Совпадение выглядело слишком удобным, но удобство ещё не означало замысла. Возможно, Алексей действительно интересовался печатью. Возможно, Михаил просто оставлял племяннику всё, чем владел. Люди часто принимали последовательность за судьбу, когда не находили накладной.

Фёдор Иванович закончил чтение и повернул документ ко мне.

— Здесь изложена основная часть. Полный перечень имущества содержится в описи.

Я просмотрел лист. Юридический язык требовал внимания, но не выглядел непроходимым. Умерший передавал, наследник получал, свидетели удостоверяли, душеприказчик исполнял. Никто не объяснял, зачем человеку, умершему утром в двадцать первом веке, понадобился городской дом 1841 года. Для делопроизводства этот вопрос, вероятно, не имел значения.

Подпись Михаила Андреевича стояла внизу. Почерк совпадал с письмом. Это простое совпадение подействовало сильнее всего остального. Потому что именно Михаил Андреевич просил Алексея приехать без промедления, и он же заранее распорядился имуществом на случай, если встреча не состоится. Он умер, не успев дать объяснение, но успел оставить племяннику крышу, деньги и бумаги.

— Завещание составлено давно? — спросил я.

Лапшин назвал время и добавил:

— Последние распоряжения Михаил Андреевич подтвердил во время болезни. Существенных изменений в состав наследства он не внёс.

Я кивнул. Точного срока мне было достаточно. Никаких внезапных исправлений в пользу племянника, появившихся между приступами болезни, не существовало. Значит, Михаил Андреевич давно считал Алексея человеком, которому оставит всё.

— Что требуется от меня сейчас?

Это был безопасный вопрос. Он не показывал ни осведомлённости, ни её отсутствия и возвращал разговор к процедуре, где Фёдор Иванович чувствовал себя увереннее нас обоих.

— Принять имущество по описи, — ответил он. — Я передам вам завещание, ключи, деньги, деловые книги и личные бумаги. Мой служащий доставит их вместе с вашим багажом. В доме предупреждена Прасковья Ивановна Лукина. Она ожидает вашего приезда.

Я запомнил имя. Спрашивать, кто такая Прасковья Ивановна и почему она распоряжается в доме, было необязательно. Женщина сама сообщит своё положение тем, как встретит меня, какую дверь откроет и какие вопросы сочтёт допустимыми. В мире без базы данных наблюдение снова становилось главным источником сведений.

Фёдор Иванович поднялся и подошёл к небольшому окованному сундуку у стены. Ключ, который он вынул из кармана, вошёл в замок с некоторым сопротивлением. Лапшин повернул его обеими руками. Замок щёлкнул так тяжело, словно внутри хранили право губернии продолжать существование.

Он достал железное кольцо и положил его передо мной. Кольцо было нагружено ключами разных размеров. Большие висели рядом с маленькими, некоторые имели длинные бородки, другие — круглые или плоские головки. К нескольким привязали ярлыки. Чернила на одном выцвели, на другом расплылись, но надписи ещё читались. Дом. Ворота. Жилое крыло. Контора. Мастерская. Я поднял связку. Она оттянула руку вниз и сразу зазвенела.

В прежней жизни доступ к дому, машине, кабинету и банковскому счёту помещался в кармане, почти не занимал места и требовал помнить несколько цифр. Здесь собственность заявляла о себе железом. Её следовало носить, перебирать, не ронять на ногу и заранее знать, какой именно ключ откроет дверь, за которой вы намерены ночевать.

— Назначение большей части обозначено, — сказал Лапшин. — Остальные вам покажут на месте.

— Их много.

Фёдор Иванович посмотрел на связку.

— Помещений тоже.

Фраза исчерпывала вопрос. Дом не собирался становиться меньше ради удобства нового владельца.

Я положил ключи рядом с завещанием. Железо заняло часть зелёного сукна, и стол сразу стал выглядеть менее канцелярским и более имущественным.

Фёдор Иванович позвонил в небольшой колокольчик. Вошёл служитель.

— Принесите приготовленные книги и бумаги.

Служитель удалился и вскоре вернулся с двумя толстыми книгами. Он поставил их на край стола, получил указание передвинуть ближе к окну и вышел за остальным. После третьего его прихода зелёное сукно почти исчезло под папками, тетрадями, книгами и перевязанными пакетами.

Лапшин развернул опись.

— Приходные и расходные книги. Книги заказов. Счета и расписки. Бумаги на дом и имущество типографии. Деловая переписка.

Он называл предметы, я находил их на столе и передвигал к себе. Книги различались годами, толщиной и степенью износа. На некоторых названия ещё читались чётко, на других чернила почти исчезли, словно сами книги пытались отказаться от ответственности за прежние счета. Между страницами торчали сложенные листы и узкие полоски бумаги. В одной папке что-то тяжёлое перекатилось, когда я положил её рядом с собой.

Спрашивать о назначении каждой книги было опасно. Алексей мог знать, как Михаил вёл дела, либо хотя бы представлять устройство частной типографии. Новый Алексей пока отличал приходную книгу от расходной только благодаря надписи на обложке.

Я запоминал расположение бумаг и слушал пояснения. Разобрать всё можно было позже, без человека, наблюдавшего за выражением моего лица. Сейчас важнее было понять, что именно Лапшин считал необходимым передать и в каком порядке.

— Счета за последний год находятся здесь, — сказал он, положив ладонь на серую папку. — Более старые подшиты отдельно. Расписки об исполненных платежах — в синей обложке. Бумаги на дом — в этой связке.

Я кивнул так, словно цвет папок подтверждал давно известный мне порядок. В прежней жизни документы хранились в облаке, где их невозможно было найти по названию, зато можно было уверенно утверждать, что они никуда не исчезли. Здесь всё находилось на одном столе и могло погибнуть от опрокинутой чернильницы. У каждой эпохи имелся собственный способ терять важное.

Следующая стопа выглядела менее упорядоченной. В ней лежали письма, отдельные тетради, записки и несколько перевязанных пакетов. Лапшин не стал включать их в общий перечень поштучно.

— Личные бумаги Михаила Андреевича, — сказал он. — Передаются в том виде, в каком были приняты из его кабинета. Я могу подтвердить их происхождение и принадлежность к наследству. По содержанию я их не разбирал.

Он произнёс это сам, не дожидаясь вопроса. Фёдор Иванович явно любил заранее проводить границу между тем, что знал, и тем, за что отвечать не собирался.

— Михаил Андреевич не говорил, какие именно бумаги должен увидеть я? — спросил я.

— Нет. Он распорядился передать личные бумаги полностью. Отдельного перечня по содержанию не составил.

Последним Фёдор Иванович достал небольшой тяжёлый мешок. Он поставил его на стол осторожнее, чем книги. Внутри звякнули монеты. Третья стопка бумаг оказалась слишком близко; Лапшин сразу отодвинул её в сторону, хотя мешок лежал устойчиво. Когда разговор дошёл до денег, неперевязанная стопка, наконец, получила причину для перемещения.

— Наличные средства, оставшиеся после последних расходов и похорон, — сказал Фёдор Иванович. — Двести десять рублей серебром.

Сумма не говорила мне почти ничего. Я ещё не знал местных цен, размера обычного жалованья и стоимости содержания дома. Двести десять рублей могли означать несколько спокойных месяцев или очень короткий период, в течение которого новый владелец успеет обнаружить, что крыша, печи и работники имеют собственные финансовые взгляды. Но в отличие от наследственного дома деньги хотя бы помещались на столе.

Фёдор Иванович развязал мешок. Внутри находились приготовленные части суммы, сверенные с описью. Он назвал их одну за другой. Я пересчитал и сопоставил с записью. Монеты обладали приятным свойством: они не требовали знания чужого характера. Десять оставались десятью независимо от того, настоящий ли Алексей держал их в руке.

— Всё верно, — сказал я.

Лапшин сделал пометку. Сверка продолжилась. Он называл папки, книги и пакеты; я передвигал их к своему краю стола. Смерть Михаила нельзя было проверить повторным счётом. Чужое имя не становилось своим после подписи. Зато шесть книг оставались шестью книгами, ключи — ключами, а двести десять рублей не менялись от того, верил я в происходящее или нет.

Фёдор Иванович дважды вернулся к уже отмеченным строкам. В первый раз проверил число книг, во второй — бумаги на дом. Его точность могла раздражать наследника, уверенного в собственных правах. Мне она помогала. Пока Лапшин сверял опись, он бесплатно сообщал, какие документы важны, что относится к дому, что — к типографии, и какую папку следовало спасать первой при пожаре. Каждое пояснение я получал без опасного вопроса.

Когда последняя связка была сверена, Лапшин сложил опись и положил поверх неё костяной нож. Третья стопка бумаг снова оказалась чуть неровной. Он поправил её, хотя разговор уже не касался денег.

— Завещание, ключи, наличные средства, деловые книги и личные бумаги переданы вам, Алексей Николаевич. Мой служащий поможет доставить их вместе с вашим багажом. Прасковья Ивановна ожидает в доме.

— Благодарю вас.

Я оглядел стол. Наследство не выглядело богатым. Потёртые книги, старые письма, тяжёлая связка ключей и мешок с деньгами могли принадлежать любому человеку, который долго вёл дела, редко выбрасывал бумаги и заранее не доверял будущим владельцам самостоятельно находить нужные двери. Только завещание соединяло всё это с домом, двором, жилым крылом и типографией, которых я ещё не видел.

У меня появился адрес. Появились наличные деньги. Появилась крыша, под которой можно было закрыть дверь. Я взял ключи и почувствовал их вес. Дом существовал пока только в виде железа и надписей на ярлыках. Типография — в виде книг, счетов и слова в завещании. Личные бумаги хранили молчание Михаила лучше, чем он, вероятно, рассчитывал.

Мне хотелось спросить, работает ли предприятие, есть ли у него заказы, кому следует платить жалованье и сколько денег требует содержание дома. Каждый вопрос был разумен для нового владельца и опасен для племянника, который, возможно, должен был знать хотя бы часть ответов.

Однако Фёдор Иванович ещё не закончил разговор. Он подвинул к себе одну из деловых книг и положил ладонь на переплёт.

— Алексей Николаевич, теперь я должен объяснить вам положение типографии к настоящему времени.

Фёдор Иванович развязал тесьму на деловой книге и открыл её примерно посередине. Страницы там были исписаны плотнее, чем в начале. Возле отдельных строк стояли короткие пометки, которые я с моего места разобрать не мог.

Само слово «типография» пока означало для меня часть наследства, стоявшую в завещании между домом и деловыми бумагами. Я не собирался становиться печатником, разбираться в шрифтах и выяснять, сколько листов можно получить за день с железного пресса. Мне требовалось понять другое: приносит ли это имущество деньги, требует ли немедленных расходов и можно ли оставить его без присмотра хотя бы до тех пор, пока я не разберусь с собственной жизнью.

Фёдор Иванович провёл пальцем по странице.

— Все заказы, принятые Михаилом Андреевичем, исполнены, — сказал он. — Новых заказов нет. После его смерти работа остановлена.

Я ожидал почувствовать разочарование владельца предприятия. Вместо него появилось облегчение. Закрытая мастерская не требовала от меня сегодня принимать заказчиков, обещать сроки и изображать знание ремесла. Никто не ждал у станка нового распоряжения. Никто не приходил за тиражом, который уже оплатил. Никто не собирался спрашивать, почему хозяин типографии смотрит на собственный пресс как на предмет, случайно обнаруженный в музее. Предприятие не приносило денег, но хотя бы не требовало немедленно притворяться, что я умею им управлять.

— Кто сейчас смотрит за помещением? — спросил я.

— Яков Осипович Климов, старший наборщик. Он осматривает мастерскую два или три раза в неделю. Проверяет окна, замки, шрифты и прочее имущество. Постоянно там не находится.

Имя я запомнил. Не потому, что собирался немедленно возобновлять работу, а потому, что этот человек знал, что именно находилось в мастерской до моего появления. Если оттуда исчезнет ящик литер, инструмент или половина бумаги, я сам этого не замечу. Мне можно было показать пустую полку и сказать, что на ней всю жизнь лежал запас чего-то чрезвычайно ценного. Я бы поверил, если объяснение прозвучит достаточно уверенно. Климов, по крайней мере, умел отличить сохранное имущество от удачно описанного отсутствия.

— У него остаются ключи? — спросил я.

— От рабочего входа и внутренних шкафов. Главные ключи переданы вам. Если решите изменить порядок доступа, следует сообщить ему отдельно.

Я коснулся связки, лежавшей рядом с завещанием. Ключи отозвались негромким звоном. У собственности уже появились правила, которые существовали раньше владельца и не собирались останавливаться ради его знакомства с собой.

— Остальные работники?

Фёдор Иванович перевернул страницу.

— Печатник Степан Лукич Рогов получил полный расчёт. Теперь он подрабатывает в другом месте. Ученичество Егора Никитича Синицына приостановлено.

— Они принадлежали к дворовым Михаила Андреевича? — спросил я.

Фёдор Иванович поднял глаза.

— Нет. Все трое мещане и вольнонаёмные работники. Живут отдельно. Рогов женат, у него дети. Синицын нанимался учеником с согласия матери.

Получалось, что в наследство люди не входили. Это было хорошо. И в то же время, они могли отказаться возвращаться. Это было менее удобно. В прежней жизни сотрудника удерживали договор, зарплата, интерес к работе и уверенность, что соседняя компания не предложит больше. Здесь наборщик, печатник и ученик тоже имели собственные дома, семьи и причины выбирать. Эпоха изменилась сильнее, чем отношения человека с жалованьем.

— Климов знает мастерскую лучше прочих, — продолжил Фёдор Иванович. — Если пожелаете подробно осмотреть оборудование или возобновить работу, следует пригласить его.

«Если пожелаете» прозвучало лучше всего остального. Никто пока не считал, что я обязан посвятить жизнь печатному делу только потому, что Михаил оставил его мне вместе с ключами. Типография входила в наследство как имущество, а не как клятва у смертного одра. Её можно было осмотреть, оценить и решить, что делать дальше.

— Понимаю, — сказал я.

Реплика ничего не обещала и не показывала, насколько мало я действительно понимал.

Лапшин закрыл книгу, но ладонь оставил на переплёте.

— Дом и мастерская требуют обычного содержания, хотя работа остановлена. Прасковья Ивановна Лукина присматривает за жилой частью. За рабочими помещениями, как я сказал, наблюдает Климов.

— Что входит в обычное содержание?

Фёдор Иванович подумал.

— Мелкий ремонт, топливо, освещение, сохранение бумаги и шрифтов от сырости. Точные расходы следует смотреть по книгам и выяснять на месте. Называть сумму без осмотра я не стану.

Такой подход мне понравился. В прежней жизни люди охотно давали примерную оценку, затем забывали слово «примерная» и удивлялись окончательному счёту. Лапшин заранее отказывался участвовать в последующей ссоре.

— Какого рода заказы выполнял Михаил Андреевич?

Фёдор Иванович снова открыл книгу и прочитал несколько строк.

— Объявления, счета, бланки, визитные карточки, приглашения, программы. Иногда небольшие книги и брошюры. Заказы частных лиц, торговых домов и некоторых учреждений.

Я вспомнил американский каталог в дорожной сумке. Его страницы показывали примерно то же самое, только ярко, свободно и с таким количеством украшений, будто каждое торговое объявление собиралось войти в историю искусства. Местная типография, вероятно, выглядела скромнее.

— Если я не возобновлю работу немедленно, мастерская пострадает?

— Не за один день. Но оставлять её закрытой надолго без осмотра не следует. Бумага может отсыреть. Пресс требует ухода. Шрифты необходимо проверить. Климов объяснит лучше меня.

— Когда он будет там в следующий раз?

— Вероятно, завтра либо послезавтра. Я могу послать за ним.

Завтра означало новую встречу с человеком, знавшим мастерскую до последней литеры и, возможно, самого Михаила Андреевича лучше меня. Сегодня пустое помещение могло дать первые сведения без вопросов.

— Пока не нужно, — сказал я. — Сначала я осмотрюсь сам.

Фёдор Иванович не стал объяснять, что новый владелец без Климова поймёт немного. Вероятно, это было очевидно нам обоим и потому не требовало отдельной строки. Он убрал деловую книгу в стопку и потянул к себе календарь.

— Есть ещё одно обстоятельство, о котором вы должны знать.

Я приготовился к очередному обязательству. За последние часы эта фраза исправно приносила смерть, имущество или расходы.

— В пятницу, двадцать второго августа, в кафедральном соборе будет молебен по случаю годовщины коронации государя императора. Начало в десять часов. Вам, как дворянину и новому наследнику Михаила Андреевича, желательно присутствовать.

Пятница наступала послезавтра. Следовательно, сегодня была среда. Календарь эпохи начал собираться вокруг меня не из дней недели, а из обязанностей.

— Разумеется, — сказал я.

Уверенность прозвучала лучше знания. Я не представлял, почему наследство частной типографии делало моё присутствие на молебне особенно желательным, но Лапшин объединил дворянство, смерть Михаила и кафедральный собор в одну понятную для себя последовательность.

— К десяти часам, — повторил он. — Парадная форма.

Я кивнул. Человек, родившийся дворянином, мог пять лет прожить в Америке, но едва ли должен был забыть, что такое парадная форма. Спрашивать, какая именно одежда скрывается за этими словами, не следовало. В дорожном сундуке находился гардероб Алексея. Оставалось надеяться, что хотя бы одна вещь сама сообщит о своей парадности.

— Я буду.

Фёдор Иванович принял ответ и закрыл календарь. Обязанность была передана. Если я явлюсь не вовремя или в неправильном платье, ответственность уже не будет лежать на нём.

За окном свет больше не падал прямо на зелёное сукно. Надписи на корешках книг потемнели, серые и зелёные полосы тесьмы почти перестали различаться. День приближался к вечеру быстрее, чем наш разговор — к полному пониманию моего положения.

— Мой служащий доставит вас и бумаги в дом, — сказал Лапшин. — Прасковья Ивановна ожидает там.

Он позвонил в колокольчик. Служитель вошёл почти сразу. Фёдор Иванович распорядился готовить экипаж и уложить переданные бумаги вместе с моим дорожным багажом. Комната пришла в движение. Связки исчезали со стола одна за другой. Мешок с деньгами завернули в плотную ткань. Личные бумаги уложили отдельно от деловых книг. Я оставил при себе завещание и ключи.

Железная связка оттягивала карман сюртука и постукивала при каждом шаге. После нескольких движений один из ключей повернулся поперёк и упёрся зубцами в бедро. Собственность напоминала о себе настойчивее, чем прежние банковские приложения, и не имела настройки уведомлений.

Лапшин проводил меня до передней.

— Не забудьте: в пятницу, к десяти часам.

— Кафедральный собор. Парадная форма.

Я повторил самое главное. Фёдор Иванович протянул руку. Его рукопожатие было коротким и сдержанным. Всё, что входило в его обязанности, уже находилось у меня: дом, закрытая мастерская, бумаги, деньги и несколько имён людей, к которым я пока не собирался обращаться.

На улице стало прохладнее. Экипаж ждал у крыльца. Книги и дорожную сумку уже закрепили сзади. Служащий Лапшина проверил ремни, потом проверил их второй раз. Видимо, документы душеприказчика тоже не должны были пострадать после того, как покидали его дом. Я поднялся внутрь, сел и вынул ключи из кармана. На ярлыках стояли названия помещений, которых я никогда не видел.

Типография могла подождать с решением о своём будущем. Сегодня мне требовалось лишь убедиться, что она существует, закрыть двери и найти комнату, где никто не станет спрашивать, каким был Алексей Николаевич Ветров до Америки. Я постучал по стенке экипажа. Лошади пошли, и ключи тяжело качнулись в моей ладони.

Экипаж остановился перед широким двухэтажным домом. Ворота занимали едва ли не половину фасада, поэтому с первого взгляда владение больше напоминало место, куда привозят товары, чем дом, в котором люди садятся ужинать и обсуждают погоду. Нижние окна стояли близко друг к другу; два окна закрывали ставни. Солнце уже ушло за крыши, но над улицей ещё держался тёплый свет. Пыль, весь день лежавшая на камнях, пахла лошадиным навозом.

Служащий Фёдора Ивановича спустился первым. Извозчик принялся развязывать ремни на багаже, а я выбрался на улицу и вынул связку ключей. За время поездки железо нагрелось в кармане. Надписи на одних ярлыках читались хорошо, на других чернила истёрлись до серых следов. Я перебрал ключи, стараясь угадать нужный по размеру двери. Большой выглядел убедительнее остальных, но убедительность ещё не делала его подходящим. После третьей попытки служащий протянул руку.

— Позвольте, Алексей Николаевич.

Я отдал ему связку. Он сразу выбрал ключ с плоской бородкой, вставил его в замок и повернул с усилием. За дверью скрипнула задвижка, но сама дверь не открылась. Служащий навалился плечом. Нижний край прочертил полосу по полу, и только после этого нам позволили войти. Первый урок владения недвижимостью оказался понятен без объяснений: правильного ключа недостаточно. Требовалось ещё знать, куда приложить плечо.

Передняя была небольшой и уже тёмной. Пахло старой бумагой, деревом, пылью и типографской краской. Последний запах отличался от чернил, знакомых мне по офисным принтерам и рекламным производствам. Он был насыщеннее, тяжелее и оставался в воздухе после того, как работа прекратилась. У стены стояли три стула, возле окна — столик с потёртой крышкой. Дальняя дверь вела, вероятно, в контору. Служащий прошёл туда и велел извозчику оставить деловые книги возле шкафа. Личные бумаги он поставил на стол отдельно, сохранив порядок Лапшина даже после переезда через половину города. Моя дорожная сумка осталась при мне, а большой сундук двое мужчин понесли дальше, в жилую часть.

Я задержался возле стола Михаила. Он был шире стола Фёдора Ивановича и содержал меньше порядка. На краю лежала деревянная линейка, возле чернильницы темнели старые пятна, в ящике застрял сложенный лист. Кресло стояло немного наискось, словно хозяин поднялся из-за стола ненадолго и не счёл нужным задвигать его. Михаил работал здесь. Писал письмо в Америку, вёл счета, разговаривал с заказчиками и готовил бумаги, которые сегодня приехали в дом без него. В кабинете Лапшина смерть существовала в виде документа. Здесь она проявлялась пустым креслом и пылью на подлокотнике.

— Алексей Николаевич?

У двери стояла женщина лет пятидесяти пяти. Тёмное платье было закрыто под горло, рукава закатаны до запястий, поверх платия завязан чистый передник. Волосы она убрала под платок. В одной руке держала подсвечник без свечи, в другой — тряпку.

— Прасковья Ивановна Лукина, — представилась она. — Фёдор Иванович велел приготовить дом.

— Алексей Николаевич Ветров.

Она посмотрела на меня без заметного удивления. Имя ей уже сообщили, а удостоверяться в том, что я способен произнести его самостоятельно, Прасковья Ивановна не собиралась. Взгляд прошёл по дорожному сюртуку, пыльным сапогам и сумке.

— Воду для умывания поставила. Ужин будет через полчаса. Сундук несут в спальню.

За три фразы она решила больше практических вопросов, чем я успел сформулировать.

— Благодарю вас. Я хотел бы сперва осмотреть дом и мастерскую.

— Осматривайте. Пока светло.

Она развернулась и пошла к следующей двери. Ни торжественной передачи владения, ни приветствия нового хозяина, ни рассказа о покойном Михаиле не последовало. Дом, по мнению Прасковьи Ивановны, уже принадлежал мне по бумагам. Теперь оставалось показать, где находится вода и какая дверь плохо закрывается. Всё остальное не требовало её участия. Я пошёл следом. Служащий Лапшина остался в конторе принимать книги у извозчика.

За кабинетом Михаила находилась наборная. Длинная комната уходила в глубину здания. Вдоль стен стояли деревянные шкафы с неглубокими ящиками, а возле окон — наклонные верстатки. На одной лежала пустая металлическая рамка, рядом находились деревянные бруски и инструменты, назначения которых я не знал. В раскрытой кассе теснились литеры. С такого расстояния они выглядели одинаковыми серыми кусочками металла, и лишь внимательный взгляд различал на концах перевёрнутые буквы.

Я наклонился над ящиком.

— Здесь весь шрифт?

— Нет, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальной в шкафах.

— Его много?

— Климов знает.

Ответ сразу обозначил границу её обязанностей. Прасковья Ивановна могла сказать, где лежат свечи, но не собиралась считать литеры ради нового хозяина. Производство имело своего человека. Жилой дом — своего. Я находился между ними и пока не относился уверенно ни к одной стороне.

Я выдвинул ближайший ящик. Он пошёл тяжело, затем резко подался вперёд. Несколько литер дрогнули в своих отделениях. Я замер и осторожно вернул ящик на место.

— Кассы лучше без Климова не трогать, — сказала Прасковья Ивановна.

— Я уже пришёл к тому же выводу.

У следующей двери запах краски усилился. В печатном помещении стоял железный пресс. Он занимал центр комнаты и казался крупнее, чем я представлял по книжным рисункам. Две тяжёлые стойки поднимались от основания, между ними находился плоский стол, над ним — механизм с рычагом. На железе виднелись потёртости, засохшие следы краски и тонкая пыль.

Я обошёл пресс. В прежней жизни слово «печатать» означало нажать кнопку, получить лист и выразить недовольство, если аппарат просил заменить картридж. Здесь один лист требовал набрать каждую букву, закрепить набор, нанести краску, положить бумагу и вручную привести в движение железную конструкцию, которая не обещала предупредить об ошибке мигающим значком.

Я взялся за рычаг. Он не подался.

— Заперт? — спросил я.

— Не знаю.

— Климов знает?

— Климов или Рогов.

Прасковья Ивановна назвала двух людей, обладавших в этом доме способностью отвечать на производственные вопросы. Оба отсутствовали. Пресс продолжал молчать с профессиональным достоинством.

Я отпустил рычаг.

— Значит, сегодня мы знакомимся без взаимных обязательств.

— С прессом?

— С ним.

Она посмотрела на железную станину, затем на меня.

— Его вытереть надо.

На этом представление завершилось. Я видел будущее предприятие, возможный доход и оборудование, которое при удаче можно было продать. Прасковья Ивановна видела слой пыли. Её оценка была точнее моей, поскольку пыль уже существовала, а доход пока нет.

У стены находился стол с тёмными пятнами, рядом стояли ёмкости для краски и инструменты. Несколько досок были прислонены к шкафу. На верёвках под потолком висели деревянные зажимы. Я не стал расспрашивать об их назначении. После ответа «Климов знает» новый вопрос не обещал прибавить знаний.

— Мастерская давно не открывалась? — спросил я.

— После похорон Климов приходил два раза. Окна проверял, шкафы запирал. Вчера заходил ненадолго.

— Он оставил распоряжения?

— Мне — нет.

Прасковья Ивановна подошла к окну и проверила задвижку. Затем провела пальцем по раме, посмотрела на пыль и вытерла руку о тряпку. Я понял, что осмотр уже идёт, только проводит его не новый владелец.

Из печатной комнаты мы прошли в небольшое помещение со шкафами. Один был заперт, второй открылся после того, как Прасковья Ивановна указала нужный ключ. Внутри лежали свёртки, деревянные коробки, шнуры и бумага меньшего размера. Я попытался сопоставить содержимое с описью, но быстро отказался. Фраза «принадлежности типографии» позволяла Лапшину передать всё одним пунктом. Теперь этот пункт занимал целую комнату и требовал человека, способного назвать каждую вещь.

Дальше находился бумажный склад. Здесь воздух был прохладнее. Пачки и стопы лежали на широких полках, часть покрывали полотняные чехлы. Верхние листы в одной стопе пожелтели по краям. Я коснулся угла; бумага оказалась плотной и шероховатой.

— Бумагу отсюда несут к прессу? — спросил я.

— Да. А привозят со двора.

Прасковья Ивановна открыла широкую дверь под навес. За ней лежал утоптанный двор. У стены стояли пустые ящики, дальше находились сарай и поленница. Под водосточной трубой земля оставалась влажной, хотя день выдался сухим. С улицы во двор вели большие ворота и калитка.

— Для бумаги открывают ворота, — сказала она. — Припасы вносят через калитку. Зимой снег здесь не складывают. Проезд должен быть свободен.

Я прошёл от двери склада к воротам, оценивая расстояние. Путь был недлинным и достаточно широким для телеги. Бумагу можно было выгружать под навесом, не таская через контору и жилые комнаты. Михаил устроил дело разумно: заказчик входил с улицы, товар — со двора, жильцы пользовались отдельной дверью. Люди, деньги и бумага встречались только там, где встреча приносила пользу.

— А эта дверь? — спросил я, указывая на вход возле поленницы.

— Хозяйственная. Я через неё прихожу.

— Ключ у вас?

— От неё и от кладовой. От конторы, мастерской и бумажного склада ключей у меня нет.

— Вторые на моей связке?

— Большой с круглой головкой — от хозяйственной двери. Малый, тёмный — от кладовой.

Я нашёл оба. На выцветших ярлыках ещё различались надписи. Значит, ночью в моём распоряжении оставались все входы, кроме тех, ключи от которых имел Климов. Система безопасности строилась на железе, памяти и доверии к нескольким людям. Пароля не требовалось. Потеря связки заменяла сразу все возможные ошибки.

— Вы здесь живёте? — спросил я.

— Нет. На соседней улице.

— А ночью в доме остаётся…

— Никого. Теперь — вы.

Она произнесла это буднично, уже открывая хозяйственную дверь. Я задержался во дворе. В большом доме с мастерской, конторой, складом и двумя этажами ночью должен был находиться один человек — я. Климов жил отдельно, Рогов был рассчитан, Егор оставался дома, Прасковья Ивановна уходила после ужина. В прежней жизни одиночество требовало закрыть дверь квартиры. Здесь для него полагалось обойти целое владение и проверить несколько замков.

Я вошёл вслед за Прасковьей Ивановной в жилое крыло. Узкий коридор с крашеным полом вёл к гостиной. В комнате стояли диван, круглый стол, несколько разномастных кресел и шкаф со стеклянными дверцами. Мебель не составляла гарнитура: каждую вещь, по всей видимости, покупали тогда, когда прежняя ломалась или появлялись деньги. На столе лежали огниво, свечные щипцы и два подсвечника.

— В гостиной две свечи, в спальне одна, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальные в кладовой. Пока светло, зажигать незачем.

Я посмотрел на окна. Снаружи ещё различались двор и крыша сарая, но дальние углы комнаты уже темнели.

— А если мне понадобится читать вечером?

— Зажжёте свечу.

— Я надеялся на более сложную систему.

— Зачем?

Возразить было трудно. Электрическое освещение приучило меня считать свет свойством комнаты. Здесь свет хранился в кладовой, расходовался по длине свечи и требовал огнива. Прасковья Ивановна не считала такую систему сложной, поскольку знала, где лежат запасные свечи.

Следующая дверь вела в спальню. Сундук уже поставили у стены. Кровать была застелена, возле окна находился умывальник с кувшином и тазом, на спинке стула лежало полотенце. Комната выглядела подготовленной для приезжего, а не для хозяина. Вероятно, различие пока существовало только у меня в голове.

Я проверил оконную задвижку, затем внутренний крючок на двери. Он вошёл в петлю туго, но держался.

— Окно утром откройте, — сказала Прасковья Ивановна. — Комната стояла закрытая. Сегодня я печь не топила. Если ночью станет холодно, одеяло в шкафу.

— А печь я сумею растопить?

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Сегодня не надо.

Ответ не содержал оценки моих способностей, но и уверенности в них не выражал.

— Завтра покажете?

— Покажу. Или сама растоплю, если похолодает.

Так решился первый отопительный вопрос нового владельца. Я мог владеть печью на основании завещания, но пользоваться ею следовало после объяснения Прасковьи Ивановны.

Кухня находилась в конце коридора. Здесь было теплее. На плите стоял накрытый горшок, на столе лежали хлеб и нож. Пахло мясом, луком и дымом. После дорожной еды запах немедленно изменил порядок моих задач.

— Ужин почти готов, — сказала Прасковья Ивановна. — Через полчаса поставлю в гостиной. Горячим будете есть или оставить?

— Горячим.

— Тогда через полчаса.

Никаких дополнительных обещаний еда не потребовала. Среди всего наследства она первой имела понятный срок и назначение.

В кухонной двери появился служащий Лапшина.

— Книги внесены, вещи оставлены в спальне. Извозчик ожидает.

Я достал кошелёк.

— Экипаж оплачен Фёдором Ивановичем, — сказал он. — Мне нужно показать вам доставленные бумаги и получить подтверждение.

Мы вернулись в контору. Книги стояли возле шкафа, папки сложили рядом, личные бумаги лежали на столе Михаила. Служащий перечислил всё по описи: деловые книги, счета, переписку, личные пакеты, дорожную сумку и сундук. Я проверил число книг и связок. За несколько часов общение с Лапшиным успело приучить меня к полезному правилу: когда человек перечисляет имущество, лучше считать вместе с ним. Особенно если ещё утром это имущество принадлежало другому.

— Всё доставлено, — сказал я.

Служащий достал приготовленный лист. Мне требовалось подтвердить получение вещей подписью. Я взял перо, обмакнул его в чернила и на мгновение замер. Полное имя можно было написать обычным почерком, но на документ, вероятно, полагалось поставить привычный росчерк. Служащий стоял рядом и ждал. Я вспомнил подписи на американских бумагах: латинская фамилия, быстрый наклон, длинная последняя линия. Повторить её точно не удалось бы.

Я написал: «Алексей Ветров». Буквы вышли крупнее, чем следовало. В конце я добавил росчерк, который прежде ставил на собственных договорах. Он принадлежал другому имени и другому веку, но выглядел достаточно уверенно.

Служащий взглянул на подпись, промокнул её песком и сложил лист. Ни удивления, ни узнавания на его лице не появилось. Проверку прошёл не почерк, а моя готовность расписаться.

Служащий поклонился и направился к передней.

— Через улицу выходите, — сказала Прасковья Ивановна. — Дворовую дверь я запру.

Служащий послушался без возражений. Через минуту в передней скрипнули петли, потом ключ дважды повернулся в замке. С улицы донёсся голос извозчика, звякнула упряжь, и экипаж уехал. Фёдор Иванович исполнил обязанности до последней связки. Его человек доставил имущество, получил подпись и оставил нового владельца внутри полученного владения. Обратная доставка владельца в перечень услуг не входила.

Прасковья Ивановна вернулась в контору, положила связку ключей на стол и сняла с кольца два ключа.

— Эти мои: хозяйственная дверь и кладовая. Вторые останутся у вас. После ужина уйду через двор. Переднюю и мастерскую проверите сами.

— Во сколько вы приходите утром?

— Обычно в семь. Могу раньше.

Я не знал, во сколько просыпался Алексей, и когда полагалось вставать владельцу типографии. Тело после дороги соглашалось на любое время не раньше полудня. Хозяйство, судя по Прасковье Ивановне, начинало существовать без учёта подобных пожеланий.

— В семь, — сказал я.

— Хорошо.

Она ушла на кухню. Я взял связку и снова прошёл через контору, наборную и печатное помещение. В пустых комнатах стало темнее. Железный пресс выделялся среди мебели тяжёлым силуэтом, кассы вдоль стен уже сливались со шкафами. За дверью бумажного склада я проверил верхний замок.

— Верхний ключом! — крикнула Прасковья Ивановна из жилой части. — Нижний заедает. Без Климова не трогайте.

Я посмотрел на два замка. Рука уже потянулась к нижнему.

— Я именно это и собирался выяснить.

Я выбрал верхний ключ. Он повернулся не сразу. Пришлось прижать дверь коленом, приподнять ручку и повторить попытку. Замок, наконец, закрылся. К утру мне предстояло запомнить, какую дверь следует толкнуть плечом, какую прижать коленом, какой замок нельзя трогать без Климова и через какой вход уйдёт Прасковья Ивановна. Управление имуществом начиналось не с доходов, заказов и нового положения в обществе. Сначала требовалось не запереть себя во дворе и не рассыпать шрифт по полу.

Я вернулся в контору. За окнами серело. На столе Михаила лежали личные бумаги, возле шкафа стояли деловые книги, а в кармане звенели ключи от дома, в котором я ещё не умел открыть половину дверей без подсказки. Из кухни донёсся стук крышки о край горшка. Прасковья Ивановна готовила ужин и через некоторое время уйдёт к себе. Служащий Лапшина уже уехал. Работники типографии не приходили. Ночью здесь оставался только я. Никто пока не требовал от меня напечатать хотя бы один лист. Это меня вполне устраивало.

Из наборной донёсся негромкий шорох. Я остановился посреди конторы и прислушался. Звук повторился, затем что-то царапнуло по дереву и задело один из нижних ящиков. В пустом здании любой шум приобретал лишнюю убедительность. Прасковья Ивановна утверждала, что ночью здесь никого не остаётся, но до ночи ещё было время, а слово «никого» люди нередко употребляли без учёта мышей, соседей и тех, у кого сохранился второй ключ.

Я взял со стола латунный подсвечник. Свечи в нём не было, зато вес позволял не считать предмет исключительно декоративным. Пользоваться им я не собирался. Но осматривать незнакомое помещение с пустыми руками тоже не видел причины.

— Прасковья Ивановна, — позвал я. — В мастерской кто-то ходит.

— Кот, должно быть, — отозвалась она из кухни.

— Здесь живёт кот?

— Он считает, что живёт.

Ответ объяснял спокойствие Прасковьи Ивановны, но не положение самого животного. Я поставил подсвечник ближе к краю стола, где его можно было достать при необходимости, и прошёл в наборную. Серый вечерний свет ещё держался в окнах, однако возле шкафов уже лежали густые тени. Между ножками верстаков что-то двигалось. Сначала показалась широкая полосатая голова, затем плечи и передние лапы. На середину комнаты вышел крупный серо-бурый кот и остановился.

Мы посмотрели друг на друга. Кот не испугался. Не удивился. Не выразил недовольства человеком, обнаруженным на его пути без предварительного уведомления. Он лишь задержал на мне взгляд, словно проверял, соответствую ли я описанию нового владельца. Проверка его не заинтересовала. Он прошёл мимо меня к конторе.

Прасковья Ивановна появилась в дверях, вытирая руки полотенцем.

— Я полагал, что ночью дом остаётся пустым, — сказал я.

— Без людей.

— Полезное уточнение.

— Вы про кота не спрашивали.

— Я пока не составлял опись местного населения.

— Тогда ещё мышей запишите.

Кот тем временем обнюхал ножку стола Михаила, прошёл вдоль шкафа и задержался возле доставленных бумаг. К письмам интереса не проявил. После этого приблизился к моим сапогам и внимательно исследовал дорожную пыль. Документы он признавать не собирался. Запах считал источником более надёжным.

Я не двигался, позволив ему закончить осмотр. Кот приблизился ещё на полшага, затем поднял голову. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни враждебности. Только готовность немедленно обозначить границы, если я пойму встречу неправильно.

— Трогать его не следует? — спросил я.

— Не следует.

— Кусается?

— Не дожидается. Лапой достаёт.

Я медленно опустил руку, не протянул её к коту. Тот проследил за движением и остался на месте.

— Значит, отношения строит на ясных условиях.

— Не трогаете — не царапает.

— Достаточно ясных.

Кот отвернулся первым и направился обратно в наборную. По местным правилам это, вероятно, означало, что моё присутствие пока терпимо. Я последовал за ним. Животное остановилось возле железного пресса, село, обернув хвост вокруг лап, и уставилось в узкую щель между шкафом и стеной. Пыльная станина, пустые верстатки и полосатый наблюдатель придавали типографии вид предприятия, которое распустило работников, но сохранило надзор.

— Давно он сюда приходит? — спросил я.

— После вашего отъезда появился. При Михаиле Андреевиче уже ходил.

Алексей этого кота не видел. Значит, хотя бы перед одним существом в доме мне не требовалось изображать узнавание. Оно судило меня только по нынешнему поведению и пока не нашло оснований для немедленного выселения.

— Михаил Андреевич его кормил?

— Иногда.

— А вы?

— Если остаётся молоко или обрезок.

— Он приходит за едой или держит здесь мышей?

— Мышей ловит. Еду он и без нас найдёт.

Прасковья Ивановна сказала это без особой теплоты, однако роль кота в хозяйстве обозначила точно. Он не был любимцем, которого забыли включить в завещание. Он оказывал услугу без договора, жалованья и признания хозяйской власти. Для первого дня знакомства с местным устройством подобная форма отношений уже не казалась необычной. Прасковья Ивановна ушла на кухню и вернулась с небольшим кусочком мяса. Положила его у стены, не подзывая кота.

Тот услышал её шаги, но даже головы не повернул.

— При нас не подойдёт? — спросил я.

— Подойдёт, когда решит.

— Значит, предложение принято к рассмотрению.

— Есть захочет — съест.

— Это и означает принятие к рассмотрению.

Прасковья Ивановна посмотрела на меня.

— Нет. Это означает: подойдёт, если есть захочет.

В её толковании мотивов отсутствовали лишние уровни. Кот хотел есть, мышь хотела спастись, дверь требовалось закрыть. Остальные объяснения только отнимали время у ужина. Я отошёл к верстатке и осмотрел закрытые ящики, не касаясь их. Прасковья Ивановна тоже отвернулась. Через несколько секунд я краем глаза заметил движение. Кот подошёл к мясу, прижал его лапой к полу и начал есть. Я повернул голову. Кот сразу перестал жевать и посмотрел на меня.

— Понял, — сказал я. — Контроль со стороны заказчика мешает исполнению. Кличка у него есть?

— Разные давали. Ни на одну не идёт.

— Тогда незачем выбирать новую.

Кот прошёл к прессу, запрыгнул на низкую деревянную подставку и сел спиной ко мне.

— Как он выходит, если двери закрыты?

— Через сарай. Там лаз под доской.

— Его закрывать не надо?

— Надо будет — Климов скажет. Пока кот ходит, мышей меньше.

Ещё один вход, о котором я не знал. Правда, предназначался он для существа, не способного вынести деловые книги или мешок серебра. В перечне угроз кот находился значительно ниже человека со вторым ключом.

— Хорошо. Лаз оставим ему.

Прасковья Ивановна ничего не ответила. Вероятно, считала, что совпадение моих решений с кошачьими не относится к хозяйственным достижениям.

— Ужин готов, Алексей Николаевич.

Я взял ключи и пошёл за ней. В гостиной Прасковья Ивановна поставила передо мной глубокую тарелку, положила рядом хлеб и придвинула подсвечник к свободному краю стола. Мясо разварилось, лук почти исчез в густом соусе. После дорожной еды всё это не требовало ни изучения документов, ни знания местных обычаев. Я снял сюртук, повесил его на спинку кресла и взял ложку.

Прасковья Ивановна постояла рядом, но следила не за моим аппетитом. Она проверила, устойчиво ли стоит подсвечник, поправила под ним жестяной кружок и переложила свечные щипцы так, чтобы я не задел их рукавом. Свечу пока не зажигала. В окнах ещё сохранялся серый вечерний свет, хотя дальние углы комнаты уже исчезли.

— Посуду оставьте здесь, — сказала она. — Утром уберу.

Я попробовал мясо. Оно оказалось горячим и настолько своевременным, что на несколько минут все остальные обстоятельства потеряли прежнюю срочность. Смерть в другом столетии, чужое тело, дом, типография и двести десять рублей серебром могли подождать, пока я доем. Желудок впервые за день получил задачу, с которой справлялся без моей помощи. Я опустошил тарелку и вытер её хлебом.

Тело после дороги уже соглашалось только на кровать, но голова продолжала искать перечень действий, после которого день можно было бы хотя бы условно закрыть. В прежней жизни такой перечень находился в телефоне, распределял задачи по срокам и напоминал о них до тех пор, пока я не выполнял дело или не отключал уведомления. Здесь уведомления лежали в перевязанных тесьмой книгах и могли молчать годами.

Прасковья Ивановна унесла горшок на кухню. Вернулась уже в тёмной накидке, с корзиной в руке.

Я поднялся и надел сюртук.

— Хозяйственную дверь вы закроете снаружи?

— Закрою. Второй ключ у вас.

Прасковья Ивановна направилась к выходу во двор. У двери задержалась.

— Переднюю после меня проверьте. И свечу из конторы в спальню не несите, если сначала не погасите ту, что там.

— Двух открытых огней без необходимости не будет.

Прасковья Ивановна кивнула. Сегодня мы впервые пришли к согласию по вопросу, где ни один из нас не представлял интересы кота.

— До завтра, Алексей Николаевич.

— До завтра, Прасковья Ивановна.

Она вышла. Дверь закрылась, ключ повернулся в наружном замке. Через несколько секунд её шаги пересекли двор, скрипнула калитка, затем стало тихо.

Я не спешил уходить от двери. Проверил ручку, внутреннюю задвижку и свой ключ. Всё держалось. После этого прошёл через жилой коридор в переднюю. Верхний замок закрылся сразу. Нижний сначала отверг ключ, потом принял его, но поворачиваться не пожелал. Я прижал дверь плечом и повторил попытку. Замок издал тяжёлый щелчок.

Я прошёл в контору, затем в наборную. Проверил дверь бумажного склада, рабочий вход и окно, возле которого Прасковья Ивановна днём вытирала пыль. Верхний замок склада был закрыт. Нижний я не трогал. Способность учиться на чужом предупреждении не выглядела выдающимся достижением, но за первый день следовало ценить и её.

Кота нигде не было. Он либо вышел через лаз под сараем, либо находился в темноте и считал, что моё вечернее обходное движение не заслуживает внимания. Обе возможности меня устраивали. Я вернулся в контору.

Дом после ухода Прасковьи не стал беззвучным. Дерево потрескивало, где-то в стене шуршало, во дворе изредка постукивала доска. С улицы доносились скрипы колёс позднего экипажа, голоса прохожих и лай собаки. Каждый звук имел обычную причину, хотя я пока не знал, где именно эта причина находилась.

Настороженность в незнакомом доме была полезна. Воображение — значительно меньше. Оно уже предлагало второго владельца ключей, забытого родственника, ночного заказчика и мышь, способную вынести приходную книгу по частям. Я оставил версии без развития и зажёг свечу.

Огниво потребовало нескольких попыток. Первая искра исчезла, вторая зацепила трут, но погасла, пока я подносил его к фитилю. На третьей свече удалось объяснить, что от неё требуется. Пламя поднялось, задрожало и осветило лишь стол и ближайшую часть комнаты.

В прежней жизни свет включался сразу и заполнял помещение до тех пор, пока не перегорала лампа или не приходил счёт. Здесь его приходилось добывать вручную, охранять от сквозняка и время от времени обслуживать щипцами. Даже темнота требовала постоянного участия владельца. Я поставил подсвечник на стол Михаила.

Деловые книги, доставленные Лапшиным, стояли возле шкафа. Личные бумаги лежали отдельно. За несколько часов они успели превратиться из имущества покойного в мои единственные источники сведений. Люди, способные дать объяснения, либо умерли, либо знали только свою часть. Бумаги хотя бы не удивлялись вопросам.

Я начал с конторских книг. Первая оказалась приходной, вторая расходной. На корешках стояли годы, на страницах — имена, суммы, краткие назначения платежей. Почерк Михаила Андреевича был ровнее почерка Алексея, но читать при одной свече всё равно приходилось медленно. Цифры я разбирал быстрее слов. Они были единственной частью столетия, не требовавшей перевода. Доходы. Расходы. Бумага. Краска. Починка. Жалованье.

Отдельные суммы ничего не объясняли без сравнения их с другими, но порядок их написания уже становился виден. Типография при Михаиле Андреевича действительно работала. Деньги приходили от заказчиков и почти сразу тратились на материалы, людей и дом. Иногда между этими событиями оставался остаток. Иногда — на странице книги была только аккуратно проведённая черта. Я перевернул несколько страниц и закрыл книгу.

Полный разбор занял бы не один вечер. Сейчас мне требовалось установить срочное: кому должны заплатить завтра, какой заказ просрочен и ждёт ли утром у двери человек с правом забрать часть имущества. Лапшин утверждал, что заказы исполнены, а работники рассчитаны или отпущены. Его словам я доверял больше, чем своему умению за один вечер понять бухгалтерию 1841 года. Значит, немедленной производственной катастрофы в книгах не было.

Я отложил их в сторону. Следующая папка содержала счета и расписки. Часть относилась к прошлому году, часть — к нынешнему. Некоторые листы были погашены пометками Михаила, другие просто лежали один за другим. Я прочёл несколько верхних строк, но ничего, что требовало бы немедленно бежать по ночному городу с мешком серебра, не нашёл. Это не означало, что долгов не существовало. Это означало только, что они не лежали сверху с удобной надписью.

В прежней жизни проблема тоже редко называла себя правильно. Обычно она приходила под именем «небольшая задержка», «временный кассовый разрыв» или «партнёр, с которым надо отдельно поговорить». Бумаги Михаила держались старомоднее, но принцип сохраняли. Я сделал на чистом листе три короткие пометки: «Дом. Типография. Личные бумаги». Под первыми двумя оставил место. Третью строку подчеркнул и посмотрел на стопку писем.

Именно личные бумаги могли объяснить, зачем Михаил вызвал племянника из Америки. Письмо в карете говорило о болезни, встрече и делах, которые следовало привести в порядок. Дом и типография уже были переданы по завещанию. Если Михаил имел в виду только имущество, Лапшин справился бы с объяснением без всякой тайны.

Следовательно, оставалось нечто, чего душеприказчик не знал. Или нечто, что существовало только в надежде Михаила успеть поговорить лично. Я разложил письма по размеру, не вскрывая их. Одни находились в конвертах, другие были сложены и перевязаны лентами. Встречались деловые записки, приглашения, короткие ответы. Часть адресовали Михаилу Андреевичу, несколько — просто Михаилу Ветрову. Некоторые подписи я не мог разобрать.

На дне стопки лежала связка старых писем, перехваченная выцветшей лентой. Я видел её у Лапшина. Тогда она отличалась от остальных бумаг лишь возрастом и тем, что душеприказчик отдельно подчеркнул: частную переписку он не читал. На связке не было записки Михаила, распоряжения или имени человека, которому её следовало передать. Только лента. Я положил связку перед собой и не сразу коснулся узла. Деловые книги перешли ко мне вместе с предприятием. Бумаги на дом — вместе с домом. Право читать чужую переписку выглядело менее ясным. Наследство давало доступ к ящику, но не обязательно право на каждую мысль, которую умерший сохранил внутри.

В прежней жизни после смерти человека родственники получали телефон, компьютер и пароли, записанные в блокноте. За несколькими значками открывались разговоры, фотографии и письма, которые покойный никогда не собирался показывать наследникам. Здесь пароль заменяла лента. Она не могла запретить чтение и потому целиком полагалась на характер человека за столом. С моим характером она была знакома меньше часа.

Если внутри находилась обычная личная переписка, любопытство не давало мне права читать её до конца. Если Михаил спрятал здесь объяснение вызова, отказ заглянуть стал бы удобной нравственностью за чужой счёт. Я мог сохранить собственную деликатность и пропустить обязанность, ради которой Алексей пересёк океан. Нужно было установить предмет.

Я решил прочесть начало верхнего письма. Не больше, чем потребуется, чтобы понять, относится ли оно к наследству, неоконченному делу или частной жизни Михаила. Лента затянулась туго. Я поддел узел ногтем, осторожно ослабил и положил ленту на стол. Верхний лист был сложен несколько раз. Бумага пожелтела, сгибы сделались мягкими, след сургуча потемнел. Чернила побурели, но почерк оставался крупным и уверенным. Автор писал не на ходу и не экономил место. Я придвинул свечу.

«Милостивый государь Михаил Андреевич! Я вновь полагаюсь на Вашу преданность и на слово, данное Вами сохранить всё до конца жизни. Умоляю Вас: никому не рассказывайте о той ночи. Особенно моему мужу и детям. Ни теперь, ни через годы, ни перед самой смертью…»

Я остановился. Женщина. Муж. Дети. Ночь, о которой нельзя говорить. Преданность Михаила и обещание молчать до конца жизни. Самая очевидная версия сложилась быстро и не потребовала знакомства с губернскими порядками. Михаил хранил письма замужней женщины. Она знала о его преданности, доверяла ему тайну и требовала скрыть случившееся от собственной семьи. Любовная история? Похоже. Тайная и, судя по сроку обещания, не особенно счастливая.

Я откинулся на спинку кресла. Дом оставался пуст. Читать дальше мне никто не запрещал. Именно поэтому продолжать стало неловко. Михаил умер. Женщина из письма, вероятно, тоже принадлежала далёкому прошлому. Ни один из них уже не мог возразить, объяснить выражение или попросить закрыть лист. Мне достались не только имущество человека. Мне досталось право случайно узнать то, что он предпочёл не рассказывать при жизни. Право выглядело сомнительно.

Я посмотрел на лежавшие рядом конторские книги. Они сообщали о бумаге, краске, жалованье и платежах. Там каждый вопрос имел законное основание. Письмо отвечало на вопрос, которого я пока не задавал, и делало это слишком охотно. Тем не менее, именно такая тайна могла быть тем самым обстоятельством, которое Михаил собирался объяснить лично. Возможно, он хотел уничтожить письма. Возможно, вернуть их семье женщины. Возможно, просто не успел перебрать собственный стол. Четыре версии. Ни одного факта.

Я снова прочёл первые строки. Слово «преданность» позволяло считать связь личной. Обещание молчать до смерти делало её опасной. Упоминание мужа и детей не оставляло сомнений, что огласка могла задеть живых людей. Любопытство уже получило достаточно пищи и пыталось представиться ответственностью. Я знал этот приём. В прежней жизни человек часто объяснял желание узнать чужую тайну заботой, необходимостью принять решение или стремлением разобраться до конца. Формулировка становилась благороднее, мотив оставался прежним. Но и закрыть письмо после первого абзаца, возможно, означало оставить без ответа единственный вопрос, ради которого Михаил вызвал Алексея домой.

Я положил ладонь на следующий сгиб. В конторе было тихо. За стеной потрескивало дерево. На улице прошёл человек; его шаги приблизились к дому. Свеча горела спокойно, бумаги лежали тремя аккуратными стопками, ключи находились возле локтя. На несколько минут возникла видимость, что всё подчиняется установленному мной порядку. Требовалось лишь дочитать письмо и решить, куда его положить. Я расправил следующий сгиб. В переднюю дверь постучали. Не робко и не наугад. Три тяжёлых удара прозвучали уверенно. Нежданный гость явно знал, что хозяин уже вернулся.

Первый удар я ещё мог принять за шум с улицы. После второго стекло в шкафу дрогнуло, а третий удар был спокойным и уверенным — он не просил открыть дверь, а как будто говорил, что её нужно открыть. Я подождал. Человек за дверью тоже подождал, затем повторил всю последовательность с теми же промежутками.

Я сложил письмо и положил его поверх остальных. Завязать ленту с первого раза не удалось: пальцы торопились, узел затягивался не там, где требовалось, а стук уже раздался в третий раз. Я обмотал ленту вокруг связки, взял подсвечник и вышел из кабинета. Прихватил с собой и дядины любовные письма. Зачем понёс их с собой, я и сам не понял. Оставлять раскрытое письмо на столе не хотелось, хотя между столом и наружной дверью находились две комнаты, коридор и несколько замков. Видимо, нескольких строк о тайной встрече и обманутом муже хватило, чтобы бумага перестала казаться обычной.

В передней пламя свечи вытянулось от сквозняка. Я поставил подсвечник на полку у зеркала и занялся нижним замком. Прасковья Ивановна не обманула: ключ вошёл, повернулся на четверть оборота и остановился. Пришлось прижать дверь плечом, поднять ручку и повторить всё сначала. За дверью молчали. Посетитель терпеливо ждал, пока новый хозяин освоит собственный дом.

— Кто там? — спросил я.

— Алексей Николаевич Ветров?

Голос был мужской, низкий. Я отодвинул задвижку, справился с замком и приоткрыл дверь. На крыльце стоял плотный мужчина в тёмной накидке. Шляпу он держал в левой руке, под правой находилась кожаная папка. Свет падал на широкое лицо, русые бакенбарды и тяжёлый подбородок. Посетитель не приблизился к порогу и не пытался заглянуть мне за плечо.

— Алексей Николаевич Ветров, — сказал я.

Мужчина поклонился.

— Парамон Ильич Хлудов, купец. Прошу простить поздний час. Но я должен предупредить вас, Алексей Николаевич: если обязательство Михаила Андреевича не будет исполнено, дом и типография пойдут в продажу.

Для первого знакомства начало было сильным. Приветствие заняло одну фразу, угроза — следующую. Парамон Ильич не тратил время на создание расположения и сразу показал, чем закончится разговор, если я окажусь недостаточно понятлив.

— Вы уверены, что пришли по верному адресу? — спросил я.

— Уверен.

— Тогда вам известно обо мне больше, чем мне о вас. О каком обязательстве идёт речь?

Парамон Ильич немного изменился в лице. Не удивился и не смутился, а стал внимательнее.

— Михаил Андреевич вам не сообщил?

— Михаил Андреевич умер до моего приезда.

Хлудов посмотрел на письма в моей руке, затем снова на меня. Я невольно сунул письма под мышку.

— У меня есть бумага, — сказал он.

— Это уже лучше. Бумага обычно объясняет угрозу лучше человека.

— Она не угрожает. На ней записано обязательство.

— Тем более следует её прочесть.

Я открыл дверь шире. Хлудов не двинулся.

— Прошу войти, Парамон Ильич.

— Не желал бы стеснять вас в первый вечер.

— Вы собираетесь продать дом, в котором я провёл меньше трёх часов. После такого вступления стеснение едва ли остаётся главной опасностью.

Парамон Ильич снова поклонился, переступил порог и тщательно вытер сапоги о половик. В доме Хлудов остановился, ожидая дальнейшего приглашения. Накидку он не снял и шляпу не отдал, поскольку отдавать её было некому. Впервые отсутствие прислуги создало неудобство не для меня.

Я взял подсвечник.

— Пройдёмте в кабинет. Там будет удобнее.

Хлудов последовал за мной. Шёл он неторопливо, не осматривался и не задавал вопросов о доме. Чужое имущество интересовало его явно не видом, а ценой и подписью под нею. Мы миновали гостиную и вошли в коридор. Возле поворота к кабинету я почувствовал, что лента на письмах сползла и касается пальцев. Только тогда до меня дошло, что связка всё ещё находится у меня под мышкой.

Нести любовную переписку покойного дяди на разговор с человеком, пришедшим продавать его дом, представлялось излишней широтой повестки. Возвращаться в кабинет и укладывать письма при Хлудове на прежнее место было ещё хуже. На стене возле меня висела полка с несколькими книгами и старыми папками. Я остановился, раздвинул два толстых тома и задвинул связку в образовавшийся промежуток до самой стены.

Хлудов терпеливо ждал. Я поправил книги, закрыв ими ленту, и продолжил путь. Письма исчезли среди старых корешков настолько удачно, что уже через несколько шагов мне пришлось мысленно отметить место: третья полка от пола, справа от тёмной папки. В доме оказалось достаточно укромных углов, чтобы прятать семейные тайны, и ни одного места, где можно было бы спрятать железный пресс.

В кабинете горела оставленная свеча. Я поставил рядом с ней второй подсвечник и указал Хлудову на кресло перед столом. Он дождался, пока я сяду, затем опустился напротив, положил шляпу на колени и водрузил сверху кожаную папку. Кресло под ним негромко скрипнуло.

— Теперь, Парамон Ильич, начнём с начала. Вы пришли сообщить, что я могу лишиться дома.

— Пришёл предупредить, чтобы до этого не дошло.

— Различие существенное. Что требуется сделать?

— Исполнить обязательство Михаила Андреевича.

— О котором я ничего не знаю.

— Потому и показываю бумагу.

Он развязал тесёмки на папке. Пальцы у него были широкие, с гладкими ногтями и тёмными волосками на суставах. Узел поддался сразу. Парамон Ильич явно имел дело с этой папкой чаще, чем я со своими ключами.

— Вы быстро узнали о моём приезде, — сказал я.

— Узнал вовремя.

— Это ответ на другой вопрос.

— Я пришёл не затем, чтобы перечислять городские разговоры.

Источник известия он отдавать не собирался. Можно было настаивать, но переговоры редко выигрывали от вопроса, ответ на который пока ничего не менял. Хлудов сидел передо мной, бумага лежала в его папке, а имя человека, сообщившего ему о моём приезде, не уменьшало ни угрозу, ни её возможную цену.

— Хорошо, — сказал я. — Показывайте.

— Алексей Николаевич, прежде хочу услышать одно.

— Что именно?

— Намерены ли вы отвечать по делам Михаила Андреевича?

Вопрос был устроен удачно. Ответь я «да» — и признаю обязательство, содержания которого не видел. Ответь «нет» — и Хлудов получит подтверждение, что поздний визит оправдан, а разговаривать со мной бесполезно. Парамон Ильич, возможно, не проводил обучающих семинаров по переговорам, но развилки строил чисто.

— Я намерен отвечать за то, что получил по наследству, — сказал я. — После того, как узнаю, что именно получил.

— Дом получили?

— Сегодня.

— Типографию?

— Вместе с домом.

— Бумаги Михаила Андреевича?

— Часть лежит передо мной, часть я ещё не открыл.

— Значит, обязательство тоже получили.

— Пока я получил лишь ваше слово о нём.

Хлудов не обиделся. Он вынул из папки сложенный лист и положил ладонь сверху.

— Михаил Андреевич занял у меня деньги.

— Сколько?

— Тысячу восемьсот рублей серебром.

Сумма не потребовала пересчёта. В мешке, который передал Лапшин, находилось двести десять рублей. Даже без процентов между этими числами лежала пропасть, через которую нельзя было перекинуть несколько удачных фраз.

— Когда? — спросил я.

— Два года назад.

— На какой срок?

— До первого августа нынешнего года.

— Долг просрочен.

— Да.

— Проценты?

— Шесть на сто в год.

Хлудов отвечал без нажима. Каждый раз он сообщал только то, о чём я спрашивал, и ждал следующего вопроса. Он не пытался напугать меня суммой. Сумма прекрасно справлялась сама.

— Михаил Андреевич оставил вам расписку?

— Крепостное заёмное письмо.

— Только его?

Парамон Ильич приподнял второй край папки.

— И закладную крепость на этот дом.

Я посмотрел на стены кабинета. За одной находилась контора, за другой начинался коридор, ведущий к жилым комнатам. Дальше стояла пустая мастерская с прессом, который ещё недавно казался главным имуществом. Теперь выяснилось, что пресс был частью ответа на чужой вопрос.

— Что именно входит в заклад? — спросил я.

— Дом, двор, жилое крыло и типография с главным имуществом при ней.

— Пресс?

— В описи.

— Кассы?

— В описи.

— Шрифты?

— Там же.

— Вы пришли забирать их сегодня?

Хлудов нахмурился.

— Самовольно я из вашего дома ничего не возьму, Алексей Николаевич.

Он впервые подчеркнул слово «вашего». Не из вежливости. Парамон Ильич отделял то, что принадлежало мне сейчас, от того, что мог получить по закону после взыскания.

— Тогда чего вы хотите сегодня?

— Убедиться, что наследник приехал, знает о долге и не распорядится заложенным имуществом прежде, чем мы договоримся.

— Первого вы уже добились. Со вторым только что закончили. Для третьего придётся объяснить, какие намерения вы мне приписываете.

— Я вас не знаю.

— Это взаимно.

— Потому и пришёл.

В его логике не было личной неприязни. Незнакомый наследник вернулся из Америки, получил дом и мог за одну ночь продать движимое имущество, заложить его вторично или уехать. Хлудов не обвинял меня ни в одном из этих намерений. Он просто не видел причины заранее считать меня порядочным. С деловой точки зрения подход был неприятный, но знакомый.

— Допустим, я завтра вывезу пресс, — сказал я. — Что вы сделаете?

— Обращусь куда следует.

— И вернёте его?

— Верну стоимость.

— Через суд?

— Если вы вынудите.

— Значит, в данный момент вы не требуете немедленно освободить дом.

— Я требую исполнить обязательство.

— Срок?

— Уже вышел.

— Я спрашиваю, сколько времени вы даёте мне на ответ.

Хлудов провёл большим пальцем по краю сложенного листа.

— До ответа мы ещё не дошли.

— Мы сидим за моим столом, между нами лежит папка, и вы начали разговор с продажи дома. Мне казалось, ответ интересует вас с самого порога.

— Меня интересует ясность. Вы видели бумагу?

— Нет.

— Тогда сначала посмотрите.

Он развернул лист, повернул его ко мне и придвинул через стол. Бумага остановилась возле моей руки. Чернила побурели, на нижнем сгибе темнели подписи и отметки. В верхней строке стояло имя Михаила Андреевича Ветрова, следом — имя Парамона Ильича Хлудова. Я наклонился ближе. При одной свече строки сливались, и Хлудов без просьбы подвинул второй подсвечник. Теперь я различил сумму: тысяча восемьсот рублей серебром. Рядом были обозначены шесть процентов и срок — первое августа 1841 года.

Ниже начиналось описание заложенного имущества. Я прочёл слова «городской дом», затем «типография», «двор» и «жилое строение». Железный пресс, наборные кассы и прочий инвентарь шли отдельной описью. В самом низу стояли подписи. Хлудов убрал ладонь с бумаги и откинулся в кресле. Он больше не торопил меня. Угроза, произнесённая у двери, получила сумму, срок и имущество. Под моими пальцами лежал документ, по которому стол, кабинет, мастерская и дом могли пойти в продажу.

Я дочитал описание имущества до конца, вернулся к сумме и ещё раз проверил дату. Цифры не изменились. Тысяча восемьсот рублей серебром, шесть процентов, срок — первое августа. В прежней жизни после третьего просмотра неприятного договора обычно находился пункт, который не заметили юристы, или хотя бы человек, которому можно было позвонить и поручить поиски такого пункта. Здесь юристом на ближайшее утро назначался Лапшин, телефона не имелось, а Хлудов сидел напротив и терпеливо следил, как я знакомлюсь со стоимостью собственного наследства.

Я осторожно отодвинул лист.

— Вы сказали, что пришли предупредить, чтобы до продажи не дошло.

— Сказал.

— Значит, кроме немедленной уплаты вы допускаете другой исход.

Хлудов не ответил сразу. Он взял бумагу, сложил её, провёл пальцем по краю, выравнивая лист. До этой минуты он сообщал о долге охотно и точно. Теперь вопрос впервые коснулся чего-то, что не было записано в заёмном письме.

— Допускаю, — сказал он.

— Какой?

— Михаил Андреевич должен был с вами поговорить.

— Михаил Андреевич много чего должен был сделать до моего приезда. Смерть оказалась сильнее его намерений.

Хлудов поднял на меня глаза. Упоминание смерти не смягчило его, но заставило немного ослабить пальцы на бумаге.

— Мы с ним говорили о моей дочери, — произнёс он.

Я подождал продолжения. Парамон Ильич тоже помолчал, видимо полагая, что одной дочери уже достаточно, чтобы я понял предложение. Между нами стояли две свечи, лежало крепостное заёмное письмо, и находилась невидимая молодая женщина, которую отец ввёл в разговор сразу после закладной крепости.

— Как зовут вашу дочь? — спросил я.

— Анфиса Парамоновна.

— Михаил Андреевич был с ней знаком?

— Разумеется.

— И какое отношение Анфиса Парамоновна имеет к его долгу?

Хлудов положил сложенный лист на папку.

— Прямого отношения не имеет.

— Это обнадёживает.

— Михаил Андреевич обещал познакомить вас после возвращения.

— Только познакомить?

— А что ещё он мог обещать за взрослого человека?

Вопрос прозвучал резко, однако ответ мне понравился больше самого замысла. Хлудов по крайней мере не утверждал, будто Михаил распорядился моей женитьбой вместе с домом и типографией. У покойного дяди имелись широкие представления о наследстве, но до передачи племянника по описи он не дошёл.

— Предположим, мы познакомились бы, — сказал я. — Что дальше?

— Дальше вы сами бы увидели.

— Парамон Ильич, вы начали этот вечер с продажи дома. Не заставляйте меня теперь угадывать середину предложения.

Он посмотрел на меня хмуро, но сдержался. Незнакомому дворянину купец мог предъявить долговую бумагу, однако говорить с ним как с приказчиком не собирался. Вежливость Хлудова не делала его мягче. Она лишь не позволяла давлению терять приличную форму.

— Если бы вы с Анфисой Парамоновной пришлись друг другу по сердцу, и дело дошло до добровольного брака, — сказал он, — я дал бы этот долг за нею в приданое. Заёмное письмо вернул бы вам. Закладную освободил.

Я посмотрел сначала на Хлудова, затем на папку у него на коленях. Предложение было составлено просто: я получал жену, дом и отсутствие долга; Хлудов — зятя-дворянина и устроенную дочь. В прежней жизни такую сделку непременно назвали бы объединением интересов двух сторон. Внизу презентации мелким шрифтом пришлось бы указать, что одна из сторон является человеком и в переговорах не участвует.

— Анфиса Парамоновна знает о вашем соглашении с Михаилом Андреевичем?

— О долге — нет.

— А о том, что его собирались включить в её приданое?

— Нет.

— Обо мне?

— Знает, что племянник Михаила Андреевича жил в Америке. Более ей знать было незачем, пока вы не приехали.

Он ответил без смущения. Хлудов не считал, что обманывает дочь. По его логике замысел ещё не стал событием, а значит, сообщать о нём было рано. Сначала следовало привезти предполагаемого жениха из-за океана, проверить, не исчезнет ли он вместе с заложенным прессом, и только после этого тревожить Анфису Парамоновну семейными новостями.

— Вы предлагаете мне познакомиться с вашей дочерью, зная, что отказ оставит меня без дома.

— Я вам отказом не угрожаю. Долг существует отдельно.

— Пока вы не поставили их рядом.

— Я поставил рядом два выхода.

— Один из них — заплатить деньги, которых у меня нет. Другой — жениться на женщине, которой вы не рассказали, почему я появился в её гостиной. Выходы стоят довольно близко.

Хлудов нахмурился. Большим пальцем он несколько раз провёл по тесьме папки, но взгляда не отвёл.

— Анфиса не товар, Алексей Николаевич.

— Я этого и не говорил.

— Тогда не говорите так, словно я меняю её на заёмное письмо.

— Я говорю о том, как это выглядит с моего места.

— А с моего места вы получили имущество, купленное на мои деньги, и сразу объявили себя оскорблённым тем, что я предложил вам достойную невесту.

Он впервые произнёс длинную фразу. В ней слышалось не только раздражение кредитора. До этой минуты Хлудов защищал бумагу, срок и имущество; теперь защищал дочь, хотя я ещё не сказал о ней ни одного дурного слова.

— Я не оскорблён предложением познакомиться с Анфисой Парамоновной, — сказал я. — Я отказываюсь обещать женитьбу ради сохранения дома.

— Вы её не видели.

— Именно поэтому не могу ни соглашаться, ни отказывать ей.

— Михаил Андреевич полагал, что вы можете подойти друг другу.

— Михаил Андреевич имел возможность объяснить мне свои соображения. Не объяснил.

— Не успел.

— Значит, придётся обойтись без его уверенности.

Хлудов откинулся на спинку кресла. Дерево снова скрипнуло под его весом. Я ожидал, что он уберёт бумаги, наденет перчатки и вернётся к продаже дома, но Парамон Ильич не торопился. Отказ не удивил его. Возможно, он заранее считал его наиболее вероятным и теперь проверял, не последует ли за нравственной речью более практичное предложение.

— Стало быть, жениться не желаете, — сказал он.

— Чтобы погасить долг — не желаю.

— Тысяча восемьсот рублей для вас небольшие деньги?

— Напротив. Достаточно большие, чтобы не позволять им выбирать мне жену.

— В Америке, видно, всё иначе.

— В Америке деньги тоже любят участвовать в браках. Они вообще общительны и редко пропускают семейные дела.

Хлудов едва заметно повёл бровью. Это могло быть началом улыбки, но он не позволил ей развиться.

— Только там, должно быть, отцы дочерей не спрашивают, что будет с ними после свадьбы.

— Спрашивают. Иногда даже у самих дочерей.

— Я знаю свою дочь.

— Не сомневаюсь.

— И знаю, что ей требуется.

— А чего она хочет?

Хлудов перестал гладить тесьму.

— У неё есть дом, состояние и отец.

— Это ответ на другой вопрос.

Он посмотрел на меня так же, как недавно я смотрел на него после слов об источнике известия. Мы оба умели не отвечать, когда предмет разговора становился неудобным. Разница состояла в том, что Парамон Ильич считал молчание достаточным доказательством своей правоты, а я привык воспринимать его как место, где скрывается настоящий интерес.

— Что вы хотите получить от этого брака? — спросил я.

— Я уже сказал.

— Вы сказали, что простите долг.

— Погашу его приданым.

— Это способ. Я спрашиваю о цели.

Хлудов подался вперёд.

— Не учите меня говорить, Алексей Николаевич.

— Не стану. Но вы пришли за деньгами и сами заговорили о дочери. Если вам нужны только тысяча восемьсот рублей, Анфиса Парамоновна в этом кабинете лишняя.

Он молчал так долго, что я услышал, как в одной из свечей потрескивает фитиль. За дверью по коридору прошёл лёгкий сквозняк; пламя наклонилось, тени от бумаг вытянулись к краю стола. Хлудов снял ладонь с папки и положил обе руки на колени.

— Моя дочь не лишняя, — сказал он.

— Тогда дело не только в долге.

— Не только.

Эти два слова изменили разговор больше, чем всё заёмное письмо. Парамон Ильич перестал защищать условие и впервые признал причину, по которой оно появилось. Деньги давали ему власть над домом Михаила, но женитьба интересовала его не как особенно изящный способ взыскания.

— Анфиса Парамоновна обеспечена? — спросил я.

— Обеспечена.

— Приданое будет значительным и без этого долга?

— Будет.

— Значит, вам нужен не человек, которого можно купить приданым.

— Мне вообще не нужен купленный человек.

— Но вы предлагаете ему начать с прощённого долга.

— Я предлагаю человеку получить жену, за которую мне не придётся краснеть.

— А ей что получить?

Хлудов сжал губы. Вопрос ему не понравился, но он всё-таки ответил:

— Мужа, который не промотает её деньги, не станет держать за дурочку и не побоится взять купеческую дочь.

Теперь передо мной был не кредитор с необычным способом расчёта, а отец, составивший для будущего зятя короткий перечень требований. Он не говорил о нежности, согласии характеров или счастье. Эти слова были слишком неопределёнными и не поддавались проверке. Хлудову требовался человек с положением, средствами и достаточным достоинством, чтобы дочь после брака не оказалась платой за собственное приданое.

— Почему именно я? — спросил я.

— Михаил Андреевич вас предложил.

— Он предложил знакомство.

— Другого я и не утверждаю.

— Но долг вы готовы погасить только после брака.

— После добровольного брака.

Хлудов произнёс последнее слово с нажимом. Он не собирался тащить дочь к венцу и не позволял мне изображать его торговцем людьми. В его представлении всё было устроено честно: молодые знакомились, принимали решение, а отец создавал условия, при которых нужное решение оказывалось особенно выгодным. Нравственная граница проходила для него не там, где проходила для меня.

— Положим, я познакомлюсь с Анфисой Парамоновной и мы не подойдём друг другу, — сказал я. — Что тогда?

— Тогда заплатите долг.

— И дом останется у меня?

— Если заплатите.

— А ваша задача останется нерешённой.

— Это уже не ваше дело.

— Вы сделали её моим делом, когда принесли сюда вместе с закладной.

Хлудов снова нахмурился, но возражать не стал.

— Есть третий путь, — сказал я.

Парамон Ильич посмотрел на папку, будто проверяя, не появился ли среди бумаг ещё один документ.

— Какой?

— Анфиса Парамоновна выходит замуж не за меня.

— С этим она и без вас справится.

— Тогда почему вы обсуждаете её брак с человеком, которого впервые увидели сегодня?

Он ничего не ответил. Я продолжил, пока молчание работало на меня.

— Вам нужен достойный муж для дочери. Мне нужно сохранить дом и типографию. Вы решили соединить обе задачи одним браком. Но соединить их можно иначе.

— Вы найдёте ей мужа?

Вопрос прозвучал почти оскорбительно. Хлудов не рассмеялся, но посмотрел на меня так, будто я предложил погасить долг хорошей погодой на следующей неделе.

— Я предлагаю найти человека, с которым она сама согласится связать жизнь.

— В три дня?

— О трёх днях я не говорил.

— До суда будете искать?

— До суда у нас есть время, если вы не начнёте взыскание завтра.

Хлудов покачал головой.

— Вы приехали вечером, узнали о долге ночью и уже взялись устраивать чужую семью.

— Я привык сначала искать решение, а уже после проверять, насколько оно неудобно.

— И много семей вы устроили в Америке?

— Ни одной. Поэтому ещё не успел приобрести дурных привычек.

Теперь Хлудов всё-таки усмехнулся, но сразу вернул лицу прежнюю тяжесть.

— Анфиса не девица, которую можно повести по домам и показывать женихам.

— Я и не собираюсь её показывать.

— А что собираетесь?

— Сначала поговорить с ней.

— О чём?

— О ней самой.

— Это ещё зачем?

— Чтобы понять, какого человека искать.

Хлудов посмотрел на меня с настоящим недоверием. Долг, проценты и закладная укладывались в его представление о мире. Мужчина платил или не платил; отец давал приданое; дочь выходила за подходящего человека. Моё намерение расспрашивать Анфису Парамоновну о желаемой жизни показалось ему не неприличным, а практически бесполезным.

— Муж должен быть порядочный, состоятельный и не ниже её по положению, — сказал он. — Что ещё понимать?

— С ним ей предстоит жить, а не вам.

— Я отец.

— Поэтому вы знаете, от чего хотите её защитить. Но, возможно, не всё знаете о том, к чему она готова.

— Вы считаете, что после одного разговора узнаете мою дочь лучше меня?

— Нет. Я рассчитываю после одного разговора знать её лучше, чем сейчас. На данный момент я знаю имя, приданое и размер долга, который исчезнет после её свадьбы. Для выбора мужа этого мало.

Хлудов отвёл взгляд к свечам. Он мог прекратить разговор в любую секунду. Бумаги оставались у него, право начать взыскание — тоже. Моё предложение не давало ни гарантии, ни срока, ни человека, которого можно было немедленно привести и посадить в соседнее кресло. Оно предлагало лишь возможность решить ту задачу, ради которой Парамон Ильич согласился смешать дочь с долгом Михаила.

— И если она скажет, что вовсе не хочет замуж? — спросил он.

— Тогда мы хотя бы перестанем искать решение задачи, которой нет.

— Задача есть.

— Значит, она это подтвердит.

— Вы ловко поворачиваете слова.

— Это дешевле тысячи восьмисот рублей.

— Пока дешевле.

Он поправил папку на коленях. Я видел, что отказа ещё нет. Хлудов не верил в мой способ, но уже оценивал не саму идею, а риск позволить мне попробовать. Для него этот риск был небольшим: дочь выпьет чай с вернувшимся из Америки дворянином, долг останется при нём, а взыскание никуда не исчезнет.

— При ней о долге ни слова, — сказал он.

— Разумеется.

— И о нашем разговоре.

— Без её согласия она не должна становиться участницей сделки, о которой не знает.

— Я сказал: ни слова.

— Я вас услышал.

Хлудов ещё немного помолчал.

— Алексей Николаевич, в субботу мы пьём чай около пяти часов. Приезжайте.

Он произнёс это с заметным сомнением, словно уже жалел, что предоставляет мне право говорить без заранее утверждённого текста.

— Хорошо, Парамон Ильич. В субботу к пяти.

Я посмотрел на Хлудова. Приглашение решало только первую часть задачи: давало мне возможность увидеть Анфису Парамоновну и услышать её собственный голос. Однако человек, предложивший искать дочери другого мужа, должен был хотя бы понимать, где начинать поиски. До сих пор я располагал одним городом, одним долгом и полным отсутствием знакомых, что несколько затрудняло подбор достойных кандидатов.

— Ещё один вопрос, Парамон Ильич. Кто, по-вашему, был бы лучшим мужем для Анфисы Парамоновны?

Хлудов ответил сразу:

— Князь Илларион Петрович Неретинский.

Он не задумался, не перебрал двух помещиков, одного чиновника и молодого человека с хорошими надеждами. Имя лежало у него готовым. Купец назвал князя так, словно я спросил не о возможном женихе, а о самом высоком доме в городе.

Фамилия показалась знакомой. Перед глазами возникла тесная передняя Лапшина, мужчина в перчатках и его вопрос, заданный уже у открытой двери: «Вы надолго приехали?» Того князя звали Сергеем Петровичем Неретинским. За весь разговор он узнал обо мне больше, чем рассказал о себе, и ушёл так спокойно, что нельзя было понять, был ли его вопрос вежливостью или проверкой.

— Вы не ошиблись именем? — спросил я. — Сегодня у Фёдора Ивановича меня представили князю Сергею Петровичу Неретинскому.

— Не ошибся. Сергей Петрович тоже достойный человек, но он женат.

— Существенное препятствие.

— И детей имеет, — добавил Хлудов. — Я говорю о старшем брате, князе Илларионе Петровиче.

Сергей Петрович, следовательно, исключался из проекта ещё до того, как успел узнать о своём кратком участии. Это было справедливо и к нему, и к его жене. Зато появился брат, которого я не видел и о котором знал только имя.

— Почему именно Илларион Петрович?

Хлудов положил ладонь на папку.

— Вы спросили лучшего.

— Именно поэтому я хочу понять ваш выбор.

— Князь человек порядочный. Своё имеет, за чужими деньгами не ходит. Род древний. Илларион Петрович ни перед кем не заискивает и жениться ради приданого не станет.

— Он вдовец?

— Да.

— Возраст?

Хлудов посмотрел на меня с лёгким неодобрением.

— Не мальчик. Человек состоявшийся.

Парамон Ильич говорил о князе без особого восхищения, но уверенно, как о надёжной вещи или человеке, на которого можно положиться. Древность рода была для него достоинством, однако не главным. Важнее казалось другое: Илларион не нуждался в деньгах Хлудова. Значит, если бы он выбрал Анфису, отцу не пришлось бы до конца жизни гадать, женился князь на дочери или на её приданом.

— Вы с ним близко знакомы? — спросил я.

— Знакомы.

— Он бывает у вас в доме?

Хлудов немного помедлил.

— Бывал по делам.

— С Анфисой Парамоновной разговаривал?

— Видел её.

— Это не совсем одно и то же.

— Почти не знает, — признал Хлудов.

Я откинулся на спинку кресла. Пока задача выглядела не безнадёжной, а пустой. Между князем и Анфисой ещё не существовало ни согласия, ни отказа, ни даже разговора, который можно было бы испортить. Хлудов назвал недостижимым человека, которому, по его собственным словам, почти не дали возможности составить мнение.

— Илларион Петрович отказывал вашей дочери?

Пальцы Хлудова замерли на тесёмке.

— Что значит — отказывал?

— Вы предлагали ему брак?

— Я никому дочь не предлагал.

— Вы говорили с ним о ней?

— Нет.

— Он знает, что вы считаете его лучшим возможным мужем?

— С какой стати ему это знать?

— Тогда князь ещё не отказал Анфисе Парамоновне.

Хлудов нахмурился.

— Потому что ему никто не предлагал.

— Именно.

— Это, по-вашему, преимущество?

— Это отсутствие поражения. Их часто путают.

Хлудов, похоже, ожидал, что после имени князя я признаю затею невозможной, откажусь от третьего пути и вернусь к двум вариантам, которые он принёс с собой: деньги или женитьба. Назвав Иллариона, Парамон Ильич поставил планку так высоко, чтобы мне пришлось либо отступить, либо обнаружить собственную самоуверенность. Я пока не собирался делать ни того, ни другого.

— Допустим, князь богат, порядочен, и его предки успели стать древним родом раньше, чем остальные выбрали себе фамилии, — сказал я. — Что вы знаете о его характере?

— Я уже сказал: порядочный.

— Это итог чужого мнения. Мне нужны признаки.

— Какие ещё признаки?

— Как он говорит с людьми, от которых ничего не зависит. Как обращается с теми, кто ниже его по положению. Может ли слушать, когда собеседник не согласен. Что считает унижением, а что — обязанностью. Любит ли быть правым больше, чем разумным.

Хлудов слушал с возрастающим недоверием.

— Вы мужа дочери собираетесь выбирать или управляющего в типографию?

— Управляющего выбирать легче. От него можно потребовать рекомендации и назначить испытательный срок.

— Князю испытательного срока вы не назначите.

— Поэтому придётся наблюдать осторожнее.

Хлудов подался вперёд.

— Вы ещё Анфису не видели.

— И потому в субботу сначала поговорю с ней. Возможно, после этого ваше лучшее предложение окажется совершенно неподходящим.

— Илларион Петрович неподходящим?

В голосе Парамона Ильича прозвучало такое искреннее возмущение, будто я усомнился не в браке, а в правильности мер и весов.

— Для вашей дочери — возможно. Я пока не знаю ни её, ни князя.

— Тогда на каком основании вы рассуждаете?

— На том единственном основании, которое у меня есть: вы пришли ко мне за деньгами, а закончили разговор судьбой двух незнакомых людей.

— Это вы предложили искать жениха.

— Поэтому и стараюсь не делать вид, будто уже нашёл.

Хлудов откинулся назад. Его кресло снова скрипнуло. Он взял перчатки со шляпы, но надевать не стал. Разговор приближался к той точке, где Парамон Ильич должен был решить, считает ли он моё предложение попыткой выиграть время или готов допустить, что странный наследник действительно намерен что-то предпринять.

— Предположим, вы увидите Анфису, — сказал он. — Потом увидите князя. Что дальше?

— Дальше станет ясно, существует ли вообще основание знакомить их ближе.

— А если основания нет?

— Я не стану создавать его из долга.

— И заплатите?

— Буду искать другой способ сохранить дом.

— Серебро не находится от хороших рассуждений.

— Мужья тоже.

Хлудов недовольно повёл плечом, однако спорить с последней фразой не стал.

— К Иллариону Петровичу просто так не ходят, — сказал он.

— Я и не собираюсь приходить к нему с предложением жениться на купеческой дочери.

— А с чем собираетесь?

Я посмотрел на лежавшие передо мной книги. Ответа ещё не было. У меня имелась типография без работников и заказов, американское прошлое, которого я не проживал, и сундук с вещами, оставшийся от человека, чьё тело мне досталось. Любой из этих предметов мог послужить поводом, если сначала понять, чем интересуется князь. Приходить без подготовки значило не проверить человека, а заранее предупредить его, что проверяют.

— Сначала узнаю о нём больше, — сказал я. — После найду причину для обычного разговора.

— С князьями обычных разговоров не бывает.

— Значит, придётся устроить необычный разговор так, чтобы он выглядел обычным.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и на этот раз усмешку не скрыл.

— В Америке, должно быть, князей много.

— Ни одного настоящего. Поэтому ваши особенно любопытны.

— Илларион Петрович не любит, когда из него делают диковину.

— Уже одно полезное сведение.

Хлудов перестал улыбаться. Он понял, что, предупреждая меня, сам начал выдавать информацию, ради которой я задавал вопросы. Я не торопил его. Молчание в переговорах редко бывало пустым: человек либо принимал решение, либо готовил фразу, которой хотел скрыть уже принятое.

— Князь умён, — сказал он, наконец. — Книги любит. Говорит спокойно. Пустых людей не держит возле себя. Если обещал — делает.

— С купцами как разговаривает?

— Со мной говорит как с деловым человеком.

Ответ Хлудова прозвучал сухо, но именно поэтому весил больше похвалы. Парамон Ильич не нуждался в княжеской любезности и не стал бы благодарить за неё. Если Илларион умел видеть в купце не только деньги и происхождение, это стоило проверить.

— А Анфису Парамоновну он почти не знает, — повторил я.

— Почти. Не представлен.

— Следовательно, невозможность пока существует только в вашем представлении.

— Алексей Николаевич, вы не знаете нашего города.

— Это временный недостаток.

— И князя не знаете.

— Тоже временный.

Хлудов покачал головой.

— Самоуверенности у вас достаточно.

— Пока это единственное имущество, которое не заложено.

Он снова посмотрел на меня с тяжёлой усмешкой, которая появлялась у него против воли. Потом надел одну перчатку, тщательно расправил пальцы и взял вторую.

— До Покрова, — сказал он.

— Что до Покрова?

— Бумагам хода не дам, пока вижу, что вы не праздно говорите.

— Что вы сочтёте делом?

— В субботу поговорите с Анфисой. Потом узнаете о князе. Если будете только рассказывать, как ловко всё устроите, ждать не стану.

Условие было разумным и потому опасным. Хлудов оставлял за собой право определять, существует ли продвижение. Любая задержка могла показаться ему пустой речью, любое неудачное действие — доказательством, что третий путь был лишь способом удержать дом ещё несколько недель.

— А если Анфиса Парамоновна добровольно выйдет за Иллариона Петровича? — спросил я.

— После венчания верну заёмное письмо и освобожу закладную.

— Не после помолвки?

— Нет.

— Не после объявления?

— Нет.

— Только после венчания.

— Долг погашают делом, Алексей Николаевич, а не намерением.

Фраза была предназначена не только для брака. Парамон Ильич напоминал, что все мои вопросы, рассуждения и будущие проверки пока не стоили ни одного рубля. Он давал время, но не доверие.

— Хорошо, — сказал я. — До Покрова вы не начинаете взыскание, пока видите настоящее движение. В субботу я знакомлюсь с Анфисой Парамоновной. После этого собираю сведения об Илларионе Петровиче и решаю, стоит ли искать встречу.

— Не вы решаете за дочь.

— И не за князя. Я решаю только, стоит ли оставить их в одной комнате.

— А дальше?

— Дальше они обойдутся без нашего управления.

Хлудов затянул тесёмки на папке и поднялся. Я тоже встал. Кресло с облегчением перестало скрипеть.

— Вы странный человек, Алексей Николаевич.

— Сегодня мне это уже помогло получить срок до Покрова.

— Срок вы получили не за странность.

— Тогда надеюсь со временем выяснить, за что.

Он надел шляпу не сразу, сначала ещё раз посмотрел на меня. Я видел, что Парамон Ильич по-прежнему почти не верит в успех. Однако теперь его недоверие было направлено не на моё намерение отвечать по долгу, а на способ, который я выбрал. Это представляло собой небольшой, но вполне настоящий результат переговоров.

Я проводил его в переднюю. Нижний замок снова потребовал плеча и поднятой ручки. Хлудов стоял рядом, держал папку под мышкой и не предлагал помощи. Видимо, человек, взявшийся знакомить купеческую дочь с князем, должен был самостоятельно справляться хотя бы с собственной дверью.

На крыльце Парамон Ильич остановился.

— В субботу к пяти.

— Я помню.

— И князю прежде времени ничего не говорите.

— До знакомства с вашей дочерью я не стану говорить о ней даже с самим собой.

— Себе можете говорить что угодно. Другим — осторожнее.

Парамон Ильич поклонился и сошёл со ступеней. Я закрыл дверь, прижал её плечом и повернул ключ. За окном удалились тяжёлые шаги, затем скрипнула калитка. Я постоял у запертой двери, пока шаги Хлудова не стихли за калиткой, и вернулся в кабинет. Обе свечи ещё горели. Одна успела оплыть сильнее другой; на скатерть натекло немного воска, а над фитилём вырос чёрный нарост. Я снял его щипцами, погасил вторую свечу и сел за стол. Князь Илларион Петрович Неретинский оставался лучшим мужем для женщины, которой я не видел, и единственным человеком в этом городе, о котором мне требовалось узнать всё, не объясняя никому зачем.

На краю стола лежали дневниковые тетради Алексея. Я заметил их ещё в дороге, затем снова перебрал вечером, но до чтения не дошёл. Теперь они приобрели практическую ценность. Человек прожил в Америке около пяти лет, пересёк океан, вернулся в Россию и, возможно, оставил после себя не только каталог, одежду и несколько неразборчивых записей. Где-нибудь могли существовать деньги, доля в деле, имущество, долговое обязательство в его пользу или хотя бы знакомство с человеком, способным помочь. Тысяча восемьсот рублей заставляла с уважением относиться даже к маловероятным возможностям.

Я не стал начинать с самой ранней тетради. Детские годы, первые обиды и семейные воспоминания Алексея — если он вообще их записывал — не могли остановить Хлудова. Меня интересовали последние годы: чем этот человек владел, на что жил, кому платил и от кого ожидал денег. Я разложил тетради по датам, которые удалось разобрать на первых страницах, и выбрал одну из поздних. После этого открыл её примерно с середины, пропустив ещё несколько листов, и только тогда придвинул свечу.

Тетрадь когда-то намокла. Края страниц выгнулись, некоторые листы слиплись у корешка, а по нижней части бумаги проходили широкие разводы. На двух страницах чернила расплылись так, что строки превратились в бурые полосы. Вероятнее всего, вода попала в сундук во время морского перехода. Я попробовал разделить слипшиеся листы ногтем, почувствовал, как размокший край начал расслаиваться, и оставил их в покое. Даже полезный документ не становился полезнее после того, как его разрывали пополам.

Почерк оказался хуже состояния бумаги. Алексей писал быстро, наклонял строки вниз и сокращал слова так, словно рассчитывал читать их только сам. Основной текст шёл по-русски, но между русскими словами появлялись английские названия, отдельные французские обороты, цифры и пометки, не объяснённые нигде. В одном месте он дважды сослался на человека одной начальной буквой. В другом написал «как прежде», не сообщив, что именно происходило прежде. Для владельца дневника этого было достаточно. Для человека, получившего дневник без памяти владельца, каждая такая фраза превращалась в небольшое издевательство.

Я взял чистый лист и разделил его на четыре части: деньги, имущество, люди, места. Такой порядок был грубым, но позволял хотя бы не читать всё подряд. Если Алексей упоминал крупную сумму, дом, землю, долю, возвращаемый долг или постоянный доход, запись должна была попасть в одну из граф. Остальное можно было оставить на другой вечер. В правом верхнем углу я написал дату, затем перечеркнул её: день и без того был записан в слишком многих неприятных бумагах.

Первая разобранная запись содержала три расхода. Возле одного стояло английское слово, которое могло означать плату за комнату; возле другого — слово «paper». Речь могла идти о бумаге для письма, газете, документе или чём-нибудь ещё, что Алексей не счёл нужным уточнить. Третья сумма не имела пояснения вовсе. Все три были слишком малы для капитала и слишком непонятны для счёта. Я перенёс их на отдельный край листа, потому что человек, ищущий тысячу восемьсот рублей, быстро учится не пренебрегать даже цифрами, которые пока не понимает.

На следующей странице нашёлся адрес. Номер дома читался ясно, название улицы было написано по-английски и дважды исправлено. Города Алексей не указал. Возможно, считал его очевидным; возможно, продолжал запись, начатую несколькими страницами раньше. Я занёс адрес в графу «места», а рядом поставил вопросительный знак. Получился первый конкретный результат вечера: где-то в Америке существовал дом с определённым номером на неизвестной улице неизвестного города. Хлудова этим сведением можно было поразить, но едва ли удовлетворить.

Дальше шли жалобы на дорогу. Алексей ругал тряску, опоздание, дорогой ночлег и человека, обещавшего приготовить экипаж раньше. Имени человека не было. Название места размыло водой. Запись занимала почти страницу и не сообщала ничего, кроме того, что прежний владелец тела тоже уставал в дороге и считал чужую нерасторопность достойной сохранения для потомства. Я потёр поясницу, которая после кареты всё ещё отзывалась тупой болью, и впервые почувствовал между нами некоторое сходство. Оно не имело финансовой ценности.

Я перелистнул ещё несколько страниц, высматривая большие суммы, повторяющиеся фамилии и слова, похожие на обозначение собственности. Попалось английское имя, затем французская фраза, смысл которой я понял лишь наполовину. Ниже стояли две цифры, разделённые чертой. Это мог быть долг, цена, дата или результат какого-нибудь расчёта. Я переписал всё как было, оставив рядом свободное место. В прежней жизни данные без контекста назывались мусором и обычно удалялись до начала работы. Здесь мусор мог оказаться единственным следом денег, поэтому его приходилось бережно складывать в новую стопку.

Через некоторое время я понял, что ищу неправильно. Дневник не был бухгалтерской книгой и не собирался отвечать на мои вопросы в том порядке, в каком я их задавал. Алексей писал о том, что занимало его в конкретный день, а не готовил отчёт тому, кто получит его тело, имя и долги. Если у него и имелись деньги, они могли скрываться за фразой «условились по-прежнему». Если существовало имущество, ему хватило бы назвать его «моим». Если кто-то был должен ему крупную сумму, должник вполне мог проходить под одной буквой.

Я отложил тетрадь и открыл другую, ближе к концу. На последних страницах почерк стал ещё неровнее, однако это могло объясняться качкой, плохим столом или простой спешкой. Я не стал придумывать причину. Одна запись состояла почти целиком из английских слов, среди которых удалось разобрать адрес и пометку об уплате. Другая снова содержала расходы. Третья рассказывала о дороге, погоде и потерянном времени. Никакого банка, дома, поместья, закладной в пользу Алексея или человека, готового прислать ему тысячу восемьсот рублей, на этих страницах не обнаружилось.

Это ещё ничего не доказывало. Я прочитал несколько разрозненных записей из нескольких лет и не мог на таком основании объявить Алексея бедным. Тетради требовали привычки к почерку, сопоставления дат и, возможно, отдельного списка всех имён и адресов. На одну страницу мог уйти вечер, а нужная строка могла находиться под размытой частью листа. Дневники не отказывались отдавать сведения. Они просто не признавали моей срочности.

Я посмотрел на свою руку, лежавшую рядом с тетрадью. Этими пальцами Алексей держал перо, выводил торопливые строки и сокращал имена знакомых. Теперь ими пользовался я, но почерк от этого понятнее не становился. За один день мне досталось много чужого: тело, имя, американское прошлое, дом, типография и долг, способный отнять последние два пункта. Всё требовало заботы, объяснений или денег. Чужая невеста в этот перечень пока точно не требовалась, как бы удобно Хлудов ни укладывал её рядом с закладной крепостью.

Я снова открыл тетрадь и прочёл ещё две страницы. На первой Алексей записал мелкие расходы и дважды ошибся в сложении. На второй пожаловался на дорогу, после чего перешёл на английский и закончил фразу сокращением, которого я не понял. Внизу оставалось свободное место, но следующую запись он начал уже с нового листа. Я некоторое время рассматривал пустую половину страницы, словно пропущенный ответ мог проявиться при свечном свете, затем закрыл тетрадь.

На моём листе остались один адрес без города, несколько сумм без назначения, два английских слова, французский оборот и три вопросительных знака. В графе «имущество» не было ничего. В графе «деньги» находились только расходы. Графа «люди» содержала одну начальную букву и английскую фамилию, которая могла принадлежать хозяину гостиницы, деловому партнёру или человеку, продавшему Алексею сапоги. Для первого расследования результат был честным: я потратил время и узнал, насколько мало способен узнать быстро.

Я убрал лист между страницами, не сгибая повреждённую бумагу, сложил тетради на краю стола и погасил свечу. В темноте пришлось подождать, пока глаза привыкнут к слабому свету из коридора. Потом я взял второй подсвечник и прошёл в спальню, по дороге проверив хозяйственную дверь. Нижний замок передней я трогать не стал: за один вечер он свою преданность дому уже достаточно доказал.

Утром имя князя вспомнилось не первым. Первым вспомнился долг. Я открыл глаза, увидел над собой незнакомый потолок и несколько секунд лежал спокойно, пока вчерашний день вспоминался частями. Михаил умер. Дом принадлежал мне и одновременно был заложен Хлудову. В субботу предстояло познакомиться с Анфисой Парамоновной. Где-то в городе жил князь Илларион Петрович Неретинский, которого следовало проверить на пригодность к чужому браку. Последняя задача выглядела наиболее нелепой, поэтому мозг предусмотрительно поставил её в конец.

За дверью спальни звякнула посуда. Прасковья Ивановна уже пришла. Она успела открыть хозяйственную часть дома. Теперь Прасковья Ивановна уверенно ходила по кухне, потому что точно знала своё место и без завещания. Я сел на кровати. После кареты болела спина, после дневников — глаза, а ворот рубахи за ночь успел смяться так, будто тоже не одобрял моего положения.

На стуле лежала одежда Алексея. В сундуке находились его вещи, на столе — его бумаги, в зеркале меня ожидало его лицо. Вчера всё это ещё можно было считать чрезвычайным происшествием. Утром оно превратилось в хозяйство.

Я оделся, умылся холодной водой и вышел в гостиную. Прасковья Ивановна поставила на стол кашу, хлеб и чайник. Рядом лежала записка Лапшина, которую я уже видел вечером: Климов должен был прийти около десяти часов, чтобы показать мастерскую и объяснить её состояние. Значит, до первого делового разговора у меня оставалось время решить, чего я от него хочу.

— Который час? — спросил я.

Прасковья Ивановна посмотрела на часы у стены.

— Девятый прошёл.

Я попробовал кашу. Она была горячей, густой и требовала внимания, которое мне хотелось бы отдать бумагам. Вчера Лапшин назвал три имени: Климов присматривал за мастерской, Рогов получил расчёт и подрабатывал в другом месте, ученичество Егора приостановили. Эти люди ещё не исчезли, но уже начали расходиться от типографии в разные стороны. Через неделю Рогов мог найти постоянное место, Егор — другое ремесло, а Климов решить, что незачем дважды в неделю проверять чужую пыль. Решение требовалось принять сейчас.

Заниматься типографией мне не хотелось. Это чувство отличалось приятной ясностью. Я не мечтал стоять над кассами, отличать одну литеру от другой, закупать бумагу и выяснять, почему вчерашний оттиск был чёрным, а сегодняшний получился серым. В прежней жизни мне хватало людей, которые понимали производство лучше меня. Я занимался аудиторией, предложением, доверием и следил, чтобы человек переставал откладывать покупку. Всё остальное происходило в помещениях, куда я входил лишь на короткие совещания. Здесь совещание предстояло проводить в помещении, которое принадлежало мне вместе со всеми неисправностями.

Продажа оставалась возможным выходом, если долг нельзя будет погасить иначе. Но пустая мастерская с распущенными людьми была набором тяжёлых предметов в заложенном доме. Работающая типография, пусть даже маленькая, представляла собой предприятие: мастеров, порядок, способность принять заказ и выполнить его. Покупатель мог заплатить за такую способность больше, чем за железный пресс, который ещё следовало научиться использовать. Выходило, что для удобной продажи типографию сперва нужно было спасти.

Кроме того, она уже работала на меня, хотя не напечатала ни одного листа. Для Лапшина я был наследником Михаила Андреевича и владельцем типографии. Для Хлудова — владельцем типографии и должником. В городе, вероятно, существовали и другие определения моего нынешнего положения, но предприятие придавало каждому из них деловой вид. Молодой дворянин, вернувшийся из Америки, мог оказаться кем угодно. Хозяин типографии был человеком с адресом, вывеской и понятным занятием. К нему можно было прийти с заказом, счётом, просьбой или жалобой. Это было ещё не уважение, но уже место в нынешней системе. Закрытая мастерская превращала меня в человека, получившего имущество и не сумевшего им распорядиться. Открытая давала возможность хотя бы выглядеть тем, у которого есть реальные планы на будущее.

Я доел кашу и перенёс чай в контору. Там на столе лежала производственная книга, принесённая Лапшиным вместе с остальными бумагами. Вечером я отложил её ради писем и долгов, теперь открыл ближе к концу. Последние страницы содержали даты, названия работ, количество листов и записи о выдаче. Я разбирал отдельные слова, но не понимал порядка целиком. Одни суммы относились к бумаге, другие, по-видимому, к работе, третьи были перечёркнуты и перенесены на следующую строку. Михаил Андреевич управлял этим без инструкции для наследника.

В книге нашлось несколько завершённых заказов и ни одного нового. Последняя запись обрывалась раньше последних дней болезни. После неё страницы оставались чистыми. Чистая страница могла означать свободу начать заново. Она же могла означать отсутствие человека, готового заплатить.

Я закрыл книгу и прошёл в мастерскую. Утренний свет падал на длинные кассы и открывал то, что вечером скрывала темнота: пыль на верхних полках, засохшие пятна краски на столе, мелкий сор между половицами. Железный пресс стоял в соседней комнате неподвижно и выглядел вполне способным пережить ещё нескольких владельцев. Возле его основания обнаружились следы масла, на перекладине — отпечаток чьей-то ладони. Я положил руку на холодное железо. Никакого чувства призвания не возникло.

— Уже хорошо, — сказал я. — По крайней мере, мы оба не питаем лишних надежд.

Из-под верстатки показался полосатый кот. Он взглянул на мою руку, лежавшую на прессе, затем на меня и прошёл к окну. За ночь наши отношения не продвинулись, но приобрели устойчивость: я не трогал его, он пока не оспаривал завещание.

Со стороны рабочего входа повернулся ключ. Я убрал руку с пресса. Дверь открылась, послышались шаги и мужской голос, велевший кому-то вытереть подошвы. Через наборную вошёл сухощавый человек лет пятидесяти в тёмном сюртуке. За ним появился широкоплечий мужчина помоложе, а последним — долговязый юноша, который успел посмотреть на кассы, пресс, кота и меня прежде, чем старший повернул к нему голову. Все трое остановились.

Первый поклонился — сдержанно, без суеты.

— Яков Осипович Климов, Алексей Николаевич. Старший наборщик при Михаиле Андреевиче.

— Рад познакомиться, Яков Осипович.

Он немного повернулся к широкоплечему мужчине.

— Степан Лукич Рогов, печатник.

Рогов поклонился. Руки у него были большие, с въевшимися возле ногтей тёмными следами, которые не отмылись после расчёта и временной работы в другом месте.

— Алексей Николаевич.

— Егор Никитич Синицын, ученик, — продолжил Климов.

Юноша поклонился быстрее остальных.

— Честь имею представиться, Алексей Николаевич.

Он произнёс это старательно и сразу посмотрел на Климова, будто проверяя, не допустил ли ошибки. Климов не отреагировал, что, видимо, означало одобрение.

— Фёдор Иванович говорил, что сегодня придёте вы один, — сказал я Климову.

— Я вызвал Степана Лукича и Егора.

— Быстро.

— Их нужно звать сейчас.

Он произнёс именно то, о чём я думал за завтраком, но без рассуждений о стоимости предприятия и положении в городе. Для Климова вопрос сводился к работникам, которых можно было вернуть сегодня и не найти завтра.

— Вы заранее решили, что мастерская откроется? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем привели остальных?

Климов посмотрел на меня прямо.

— Людей зовут на работу, Алексей Николаевич. Не смотреть на нового хозяина.

Рогов стоял спокойно, держа фуражку обеими руками. Егор перевёл взгляд с Климова на меня. Никто не попытался смягчить сказанное. Яков Осипович первым обозначил условие разговора. Они пришли не приветствовать наследника, не выражать преданность покойному Михаилу и не слушать американские рассказы. Им требовалось понять, существует ли работа. С этой точки зрения его резкость была полезнее вежливого ожидания.

— Согласен, — сказал я. — Смотреть на меня можно было бы и по одному. Начнём с работы.

Климов кивнул. Кажется, именно такого ответа он и добивался.

Я предложил перейти в контору, но он посмотрел на мастерскую.

— Лучше здесь, Алексей Николаевич, если желаете понять, кто за что отвечает.

Мы остались в наборной. Климов подошёл к длинной верстатке, провёл пальцами по краю кассы и выдвинул её на ладонь. Внутри рядами лежали литеры. Для меня они выглядели россыпью маленьких металлических прямоугольников.

— Я ведал набором и всей работой в мастерской, — сказал Климов. — Принимал рукопись от Михаила Андреевича, определял, сколько займёт набор, распределял между людьми, собирал полосы, читал первую пробу. За шрифтами и производственной книгой также смотрел я.

— Срок клиенту называли вы?

— Михаил Андреевич.

— По вашей оценке?

— Когда спрашивал.

В двух последних словах поместилось двенадцать лет службы и некоторое количество сроков, которые Михаил, вероятно, обещал раньше, чем обращался к человеку, обязанному их выполнить.

— А когда не спрашивал?

— Я говорил, что можно сделать.

— Он слушал?

— Не всегда.

— Полезная семейная традиция. Постараюсь её не продолжать.

Климов не улыбнулся. Он задвинул кассу и указал на связку ключей у пояса.

— От рабочего входа, мастерской и шкафов ключи у меня. Были при Михаиле Андреевиче и остались для осмотров. Без разрешения ничего из дома не выносил.

— Ключи оставьте у себя, — сказал я. — Пока.

Климов посмотрел на меня внимательнее. Это тоже было правильно. Он не хотел, чтобы первый разговор с новым владельцем оставил возможность позднее обвинить его в самовольном распоряжении ключами.

Я повернулся к Рогову.

— Степан Лукич, ваша часть начинается после набора?

Рогов подошёл к прессу и положил фуражку на подоконник.

— После пробы и исправлений.

— Что именно делаете вы?

Он сначала взглянул на станок, будто вопрос относился не к нему одному.

— Готовлю пресс. Краску. Печатаю, сушу листы, складываю. За мелким ремонтом смотрю.

— Один?

— Егор помогает.

— Собственный ключ у вас был?

— Нет.

— Приходили вместе с Климовым?

— К началу работы.

— Сейчас где работаете?

— Где позовут.

— Постоянного места нет?

— Нет.

Ответы выходили короткими и законченными. Рогов не собирался рассказывать о своих обстоятельствах больше, чем требовалось. У него были жена и двое детей — это я знал из слов Лапшина. Значит, вопрос о постоянном заработке для него не был отвлечённым, но семью он передо мной не выставлял.

— Если работа здесь возобновится, вернётесь? — спросил я.

— Если будет жалованье.

— Даже пока нет заказов?

Рогов посмотрел на Климова, но ответил сам:

— Без заказов работы меньше. Жить от этого дешевле не становится.

— Справедливо.

Он поднял фуражку с подоконника, однако не надел её. Разговор ещё не закончился.

Егор всё это время стоял возле касс и старательно не трогал ничего руками. Когда я повернулся к нему, он выпрямился.

— А вы, Егор Никитич, чему успели научиться?

— Литеры разбирать умею, Алексей Николаевич. Чистить формы, бумагу подавать, пробы носить. Адреса набирал и цифры, но Яков Осипович всё проверял. Один раз строку набрал без ошибки. То есть ошибок сначала было две, но я их сам нашёл до пробы.

Климов повернул голову.

— Одну я нашёл.

— Одну вы, — сразу согласился Егор. — Другую я.

— Значит, половину ошибок вы уже умеете находить самостоятельно, — сказал я.

— Если их две.

— С одной будет труднее.

Егор на мгновение улыбнулся, но тут же вернул лицу серьёзность.

— Ночью здесь никто из вас не оставался? — спросил я, обводя взглядом троих.

— Нет, — ответил Климов.

Значит, я правильно понял устройство дома. Ни скрытой дворни, ни людей, которых можно вызвать звонком, ни работников, спящих за стеной. Каждый приходил по найму и уходил после работы. От меня зависело жалованье, от них — возможность открыть мастерскую. Отношения получались удивительно современными, пока не вспоминалось, что увольнение Рогова означало не письмо из отдела кадров, а необходимость немедленно искать, чем кормить семью.

— Все вы мещане? — спросил я.

Климов немного нахмурился. Вопрос был естественным для нового нанимателя и всё-таки звучал так, будто я выяснял не ремесло, а место каждого перед законом.

— Мещане, Алексей Николаевич. Люди вольные. Служили за жалованье.

— Я спрашиваю не затем, чтобы оспорить. Хочу понимать, какие обязательства принимаю. Вы живёте отдельно, приходите на работу, получаете условленное жалованье и можете уйти после расчёта. Верно?

— Верно.

— Егор несовершеннолетний, — добавил Климов. — Матушка его отдала в учение.

— Матушка и теперь согласна, — быстро сказал Егор. — Она только велела узнать, будет ли всё как прежде.

— Всё как прежде не будет, — сказал я.

Егор перестал улыбаться. Рогов опустил взгляд на фуражку. Климов остался неподвижен, но лицо его стало суше.

— Михаил Андреевич умер, — продолжил я. — Заказов нет. Делать вид, будто ничего не изменилось, было бы нечестно. Но я не собираюсь менять ремесло, которого не знаю, или учить вас тому, что вы делали до моего приезда.

Климов посмотрел на меня чуть менее холодно.

— Что вы знаете о печатном деле? — спросил он.

Вопрос был прямым и вполне заслуженным.

— Меньше вас.

— Намного?

— Яков Осипович, если мы начнём измерять, вам придётся искать очень мелкую меру.

Егор снова улыбнулся, теперь отвернувшись к кассам. Рогов провёл пальцами по краю фуражки. У Климова лицо не изменилось.

— Тогда как намерены вести типографию? — спросил он.

— До этого мы ещё не дошли. Сначала я хочу понять, можно ли её вести с вами.

— Мы здесь работали.

— При другом хозяине.

— Пресс от хозяина не меняется.

Рогов взглянул на железную раму и добавил:

— Если его не ломать.

— Вот поэтому я и разговариваю с вами, а не с прессом. Он уже сообщил всё, что считал нужным.

Рогов посмотрел на меня, потом на станок. По его лицу нельзя было понять, счёл ли он замечание шуткой или очередным доказательством неопытности нового владельца. Я прошёл вдоль наборных касс. Климов следил, чтобы я не положил руку на литеры. Рогов держался ближе к прессу. Егор занимал место между ними, готовый ответить, принести или отойти, смотря какое распоряжение последует. Это ещё не была команда, но порядок уже существовал. Каждый знал свою границу и не пытался занять чужую. Такой порядок нельзя было купить вместе с железом. Его можно было только сохранить, пока люди не ушли.

— Что происходило после смерти Михаила Андреевича? — спросил я.

Климов ответил первым:

— Последние заказы закончили. Что было оплачено, выдали. Новых не принимали.

— Почему?

— Некому было принимать.

— Вы могли?

— Текст и работу принять мог. Цену назначать и обещать заказчику от имени покойного — нет.

— Разумно. Дальше?

— Я приходил осматривать помещение, проветривал, проверял, не отсырела ли бумага, не тронули ли шрифт. Степана Лукича рассчитали. Егору велели сидеть дома.

— Я не всё время сидел, — заметил Егор. — Матушке помогал и один раз приходил во двор, только внутрь не заходил.

Климов посмотрел на него и сказал:

— Я и говорю: в мастерской не был.

— В мастерской не был, — подтвердил Егор.

— Сколько времени потребуется, чтобы открыть её снова? — спросил я.

Климов не ответил сразу.

— Смотря, что вы называете открыть.

— Принять первый заказ.

— Принять можете сейчас.

— Выполнить.

— Смотря, какой заказ.

— Хорошо. Что можно сделать до появления заказа, чтобы не терять время?

Климов оглянулся на кассы.

— Разобрать оставшийся набор. Проверить шрифты. Привести в порядок верстатки.

Рогов добавил:

— Пресс очистить. Осмотреть нажим.

Егор заговорил следом:

— Формы вычистить, пол подмести, бумагу перебрать. Там в дальнем шкафу край пачки отсырел, Яков Осипович велел не трогать до него. Я не трогал. Только посмотрел.

— Через закрытый шкаф? — спросил Климов.

— Вы тогда сами открывали.

— Значит, смотрел при мне.

— При вас.

Даже без заказов для троих нашлась работа. Она не приносила денег, зато возвращала мастерской способность их принять. Короткий простой можно было использовать на подготовку и обучение, но за это всё равно следовало платить. Иначе я предлагал людям вкладываться в моё имущество за свой счёт, ожидая клиента, которого могло не быть.

Я вернулся к верстатке и опёрся ладонями о край, не касаясь кассы. Передо мной стояли не просители. Климов защищал ремесло и право не участвовать в пустой затее. Рогов хотел знать, получит ли семья устойчивый заработок. Егор надеялся вернуться туда, где из металлических знаков получалось настоящее дело. Все трое ждали решения, но ни один не собирался благодарить за возможность работать бесплатно. Если я отпускал их сейчас, типография оставалась пустой. Если нанимал, деньги начинали уходить немедленно, ещё до покупки бумаги, краски и оплаты ремонта. Двести десять рублей могли превратиться в несколько недель работы без единого клиента. Это был плохой финансовый план. Отсутствие людей было хуже.

Я не хотел типографию, но хотел сохранить право распорядиться ею позднее. Для этого она должна была оставаться предприятием, а не складом имущества Хлудова. Нужно было удержать профессиональное ядро, разобраться в расходах и понять, способен ли я привести заказы. Если окажется, что нет, продавать работающую мастерскую всё равно будет легче. Если окажется, что способен, у меня появится источник денег и место в городе, которое не зависело от чужой невесты. Решение не требовало любви к печатному делу. Достаточно было не закрывать единственную дверь, за которой ещё могла находиться выручка.

— Яков Осипович, — сказал я, — при Михаиле Андреевиче вы руководили всей работой в мастерской?

— Производственной работой.

— Цены, заказчики и расчёты были на нём?

— Да.

— Если заказ невозможен или срок назван неверно, вы говорите об этом хозяину прямо?

— Если хозяин желает слышать.

— Будем считать это частью жалованья.

Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал.

— Степан Лукич, — продолжил я, — вы отвечаете за пресс и качество оттиска. Если я потребую печатать быстрее, чем позволяют станок, бумага или люди?

— Скажу, что нельзя.

— Даже если я уже пообещал заказчику?

— Особенно тогда.

— Хорошо.

Я повернулся к Егору.

— Егор Никитич, вы возвращаетесь учеником. Помогаете Степану Лукичу, слушаете Якова Осиповича, носите пробы и учитесь набирать то, что вам поручат. Не берёте работу без их ведома и не обещаете городу, что мы умеем летать.

Егор моргнул.

— Я никому не обещал.

— Значит, начали превосходно.

Он выпрямился.

Я снова посмотрел на всех троих.

— С сегодняшнего утра вы наняты на прежние места. Жалованье идёт со дня возвращения, независимо от того, появится ли сегодня заказ. Условия и суммы сверим по книге и договоримся отдельно, чтобы никто не понял их по-разному.

Рогов первым задал практический вопрос:

— Выплата когда?

Вопрос был коротким и важнее всего, что я успел сказать.

— В прежний срок, если он устраивает всех. Как платил Михаил Андреевич?

— По субботам, — ответил Климов.

— Тогда по субботам. Без задержек.

— За эту неделю? — спросил Рогов.

Я быстро посчитал дни. Сегодня был четверг.

— Со дня возвращения. За четверг, пятницу и субботу.

Рогов кивнул. Ему не требовалось красивое обещание. Он получил дату и основание расчёта.

— А ученичество тоже с сегодня? — спросил Егор.

— С сегодня.

— Матушке сказать можно?

— Даже нужно.

Климов не торопился принимать решение за остальных.

— Заказов нет, Алексей Николаевич.

— Я заметил.

— Если их не будет, людям всё равно платить придётся.

— Поэтому я и сказал: жалованье не зависит от сегодняшнего заказа.

— А через неделю?

— Через неделю тоже.

— Через месяц?

— Я не стану обещать вам годы работы в первый час знакомства, — сказал я. — Сейчас я принимаю другое обязательство: пока вы у меня наняты, отсутствие клиентов остаётся моей заботой, а не вашей. Если решу закрыть мастерскую, вы узнаете об этом прежде, чем перестанете получать жалованье.

Климов перевёл взгляд на производственную книгу, лежавшую в конторе за открытой дверью.

— Михаил Андреевич иногда платил позже.

— Я не Михаил Андреевич.

Фраза вышла опасной. Все трое знали меня как его племянника и могли услышать в ней не деловое различие, а неуважение к умершему. Климов чуть прищурился.

— Я не говорю о нём дурно, — добавил я. — Говорю, что отвечать буду за собственные обещания.

Напряжение немного ослабло.

— Тогда нужно записать день, — сказал Климов.

— Запишите.

Он подошёл к производственной книге. Егор поспешил следом, но остановился, когда Климов поднял ладонь. Рогов надел фуражку, затем снова снял: видимо, работа уже началась, а в помещении он привык быть без неё. Я посмотрел на троих людей, которых несколько минут назад в типографии ещё не было. Денег у меня стало меньше, хотя из мешка не исчезло ни одной монеты. Обязательств — больше. Зато мастерская впервые перестала быть пустым залогом.

Климов открыл книгу на чистой странице, взял перо и проверил кончик.

— Что писать, Алексей Николаевич?

Я подошёл к столу.

— Сначала дату. Потом имена и то, что каждый возвращён на прежнее место.

— А работу?

Я положил ладонь на край открытой книги.

— О работе сейчас и поговорим.

Климов обмакнул перо и записал дату. Рогов положил фуражку на подоконник, Егор придвинулся к столу, но остановился на расстоянии, которое счёл почтительным. Все трое ждали продолжения. Решение о найме они услышали, срок первого расчёта тоже; теперь следовало объяснить, зачем я собираюсь платить людям в мастерской без заказов. В прежней жизни после такого вопроса на экране появлялся первый слайд. Здесь экран заменяла пустая страница производственной книги, а аудитория из трёх человек не собиралась аплодировать из вежливости.

— Прежде всего вы должны знать положение дела, — сказал я. — Вчера, сразу после приезда, я урегулировал дело с кредитором Михаила Андреевича. На ближайшее время взыскания не будет.

Климов перестал писать.

— На какое ближайшее время?

— До Покрова, пока кредитор видит, что мы не сидим без дела.

— Значит, долг остался.

— Остался.

— Большой?

— Достаточный, чтобы мне не хотелось произносить сумму перед началом рабочего дня.

Рогов посмотрел на пресс. Вопрос о том, входит ли он в обеспечение долга, ему задавать не пришлось. Возможно, он знал о займе больше меня; возможно, просто умел замечать, к чему поворачивается разговор. Климов подержал перо над книгой и осторожно положил его на край чернильницы.

Я прошёл в контору. Каталог лежал среди вещей Алексея, куда я убрал его после дороги. Большая книга неохотно вышла из-под тетрадей, зацепилась углом за ремень сумки и едва не вытянула за собой рубаху. Я освободил её, смахнул с обложки нитку и вернулся в мастерскую, держа каталог обеими руками.

Климов посмотрел на английское тиснение, Рогов — на толщину книги, Егор сразу шагнул ближе.

— Это из Америки? — спросил он.

— Оттуда.

Я положил каталог на верстатку и раскрыл ближе к началу. Книгу часто листали: края бумаги потемнели, у корешка появились заломы. На страницах были собраны образцы шрифтов, рамок и печатного оформления. Одни листы походили на торговые объявления, другие — на пригласительные карточки, бланки или небольшие перечни товаров.

Климов наклонился над страницей. Он не коснулся бумаги пальцами и некоторое время рассматривал набор.

— Шрифт ровный, — сказал он. — Но такого у нас нет.

— Мне пока нужен не шрифт.

— А что?

— Посмотрите, сколько здесь воздуха.

Климов поднял глаза.

— Воздуха?

Я указал на поля вокруг текста.

— Бумага не забита словами от одного края до другого. Здесь сразу видно, что главное, а что можно прочитать после. Вот название. Ниже — объяснение. Здесь цена. Здесь адрес. Человек ещё не разобрал текст, но уже знает, куда смотреть.

— Бумага дорогая, — сказал Климов. — Если оставлять столько пустого места, заказчик спросит, за что платит.

— За то, что его объявление прочтут.

— Он платит за набор и лист.

— Пока платит.

Климов выпрямился. Моё последнее слово он явно отнёс к тем красивым прикрытиям, которыми новый хозяин собирался заменить отсутствие опыта. Рогов взял книгу за нижний край и немного повернул к свету. Потом осторожно провёл ногтем возле тёмной рамки, не касаясь самого оттиска.

— Тут не всё с одного набора, — сказал он.

— Что именно?

— Вот это, по краям. Отдельная работа. И рисунок отдельно. На нашем прессе так сразу не выйдет.

— Значит, сразу делать не будем.

Он посмотрел на меня, проверяя, действительно ли услышал отказ от чуда.

— И цветного такого не будет, — добавил Рогов.

— Не будет.

— Бумага тоже другая.

— Возьмём ту, которую можно купить здесь.

— Тогда выйдет не так.

— Степан Лукич, мне не нужно, чтобы вышло так. Мне нужно понять, почему человек остановит взгляд именно на этом листе. То, чего у нас нет, копировать не станем. То, что можем сделать лучше прежнего, сделаем.

Рогов ещё раз посмотрел на образец и кивнул. Согласия в этом движении не было; он лишь признал, что новый хозяин пока не требует невозможного. Егор стоял с другой стороны верстатки и пытался читать крупные английские буквы.

— А здесь что написано? — спросил он.

— Название.

— Чего?

Я посмотрел на строку. Первое слово разобрал, второе могло оказаться фамилией, местом или товаром.

— Человека, желавшего, чтобы его заметили.

— Его заметили?

— Книга доехала до России. Для начала неплохо.

Егор провёл пальцем в воздухе над затейливой буквой, не решаясь коснуться страницы.

— Мы такое сможем?

— Не всё. И не завтра.

Он немного отступил, однако разочарования не показал. Для шестнадцати лет слова «не завтра» оставляли гораздо больше будущего, чем для Климова. Я перелистнул ещё несколько страниц. Каталог сам создавал нужное мне впечатление. Он был тяжёлым, настоящим и прибыл из мира, который никто из троих не мог проверить без долгого путешествия. Мне не требовалось рассказывать о типографиях Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии, которых я не видел. Достаточно было положить перед людьми книгу и не мешать ей подтверждать моё американское прошлое.

— Там так печатают в каждой мастерской? — спросил Климов.

— В Америке много мастерских, Яков Осипович. Одни печатают лучше, другие хуже. Эта книга показывает то, чем её составители хотели похвастаться.

— Стало быть, не всю правду.

— Правду, выбранную для показа.

Климов снова посмотрел на страницы. Мы понимали друг друга лучше, чем ему хотелось показать. Он видел не великое американское будущее, а хорошо составленное доказательство чужой успешности. Именно этому я и собирался его научить, хотя слово «научить» в отношении Якова Осиповича пока лучше было не произносить.

Кот вышел из-под стола, обошёл наши ноги и сел возле пресса. Егор опустил руку, надеясь погладить его, но кот поднял лапу. Ученик вовремя отступил.

— Он тоже нанят? — спросил Егор.

— У него особые условия, — сказал я. — Не получает жалованья, не признаёт распоряжений и приходит, когда считает нужным.

— Стало быть, не нанят, — заметил Климов.

— Тогда он владелец. Это объясняет поведение.

Кот начал умываться. Судьба мастерской, американский каталог и возвращение работников не требовали от него изменения распорядка.

Я закрыл книгу и оставил ладонь на обложке.

— Положение у нас превосходное.

Климов посмотрел на пустую производственную книгу. Рогов — на пресс. Егор — на меня. Пауза получилась именно той длины, которая требовалась. За семнадцать лет я научился видеть секунду, когда недоверие ещё не стало скукой. Большой зал помогал светом и ожиданием тысяч людей. Здесь мне достались запах старой бумаги, пятна краски на полу и три человека, уже знавшие, что заказов нет. Зато никто из них не мог уйти со словами, что я скрыл положение дел.

— У нас нет ни одного заказа, — продолжил я. — Значит, нет просроченной работы. Нет заказчиков, которых мы уже успели рассердить. Нет обещаний, данных без согласия Якова Осиповича. Почти нет денег, поэтому и тратить их без счёта мы не сможем. Начинаем с места, где всякая ошибка ещё впереди и её пока можно не совершить. Ошибки всё равно будут. Но это будут наши ошибки, и исправлять их станем мы сами.

Климов скрестил руки. Рогов опёрся ладонью о край пресса. Егор слушал, чуть приоткрыв рот. Я уже различал их ритм. Климову требовался порядок, Рогову — физическая возможность, Егору — движение. Одной речью нельзя было дать им жалованье или клиента, но можно было показать, что в моей голове они занимают не одно общее место под названием «работники».

— Яков Осипович будет говорить мне, когда срок невозможен, — сказал я. — Не после того, как я его назвал, а прежде. Степан Лукич будет защищать пресс, бумагу и качество от моей торопливости. Если я потребую невозможного, он не станет портить работу ради моего самолюбия. Егор Никитич будет носить пробы, объявления и поручения по городу. Судя по тому, как он сегодня вошёл, к зиме придётся проверять, касается ли он земли хотя бы на поворотах.

Егор невольно посмотрел на свои сапоги.

— Я не бегу в мастерской.

— И правильно. Летать будете на улице.

Рогов усмехнулся, опустив голову. Климов сохранил прежнее выражение лица, но скрещённые руки немного расслабились.

— Я не обещаю вам лёгкой службы, — продолжил я. — Не обещаю, что в понедельник у двери выстроятся заказчики. Не обещаю нового пресса, гор бумаги и денег, которых у меня сейчас нет. Зато пустой мастерской не обещаю тоже. И тишины не обещаю.

— От шума жалованье не прибавляется, — сказал Рогов.

— Поэтому шум должен приносить деньги.

Я снова раскрыл каталог, теперь на странице с небольшими объявлениями и карточками.

— Люди считают, что приходят в типографию за листом бумаги. На листе может быть объявление о продаже лошади. Приглашение на обед. Извещение о собрании. Условия найма. Письмо, которое прочтут десятки людей вместо одного. Человек заплатит нам за бумагу и краску, а уйдёт отсюда с проданной лошадью, полным столом гостей, устроенной свадьбой или спасённым добрым именем.

Климов провёл пальцем по краю верстатки.

— Это если лошадь купят.

— Разумеется.

— А если не купят?

— Тогда разберёмся, кому её предлагали, что написали и где повесили объявление.

— Мы печатаем то, что приносит заказчик.

— Печатали.

Он поднял голову.

— А теперь?

— Теперь сперва спросим, чего заказчик хочет добиться.

— Напечатать объявление.

— Это то, что он просит сделать. Я спрашиваю, зачем.

Климов помолчал.

— Продать лошадь.

— Вот за это он и платит. Лист — средство.

— Покупателя мы ему не напечатаем.

— Нет. Но можем сделать так, чтобы нужный покупатель заметил объявление, понял цену и знал, куда прийти. Остальное останется за лошадью и её хозяином.

Рогов посмотрел на каталог.

— А если лошадь худая?

— Тогда хороший оттиск её не спасёт.

— Значит, не всё зависит от бумаги.

— Почти ничто не зависит только от бумаги. Поэтому нам придётся узнавать дело заказчика раньше, чем вы начнёте печатать.

Климов снял с полки одну литеру, рассмотрел её и вернул в ячейку.

— Разговоров станет больше.

— Намного.

— А работы?

— Если разговоры будут правильными — тоже.

— Если неправильными?

— Вы напомните мне, что людей звали работать, а не слушать нового хозяина.

Егор улыбнулся открыто. Климов посмотрел на него, и улыбка стала меньше, но не исчезла.

Я отошёл от каталога к середине мастерской. При двенадцати тысячах слушателей движение на два шага меняло рисунок огромного зала. Здесь оно позволило не упереться бедром в верстатку. Тело знало, что делать с вниманием, даже если вместо сцены под ногами лежали доски со следами краски.

— Сегодня четверг, — сказал я. — Сегодня и завтра вы приводите мастерскую в состояние, в котором можно принять работу. В субботу я выплачиваю первое жалованье и сверяю с Яковом Осиповичем, чего нам не хватает для начала. А с понедельника я сам впрягаюсь в поиск заказов.

Слово «понедельник» прозвучало знакомо. В другой жизни я строил на нём целые выступления. Понедельник всегда находился достаточно близко, чтобы обещание казалось серьёзным, и достаточно далеко, чтобы человек успел прожить ещё несколько удобных дней. Теперь я назначал его себе. Отступать было не перед кем, кроме трёх работников, кредитора и дома, который мог уйти с торгов.

— Почему с понедельника? — спросил Климов.

Он разрушил красивую конструкцию одним вопросом.

— Потому что до понедельника мне нужно понять, что именно вы способны выполнить, сколько это стоит и какой срок можно называть заказчику без последующего бегства из города.

— Тогда это будет не начало работы, — сказал Климов. — Это будет продолжение.

— Тем лучше. Значит, мы начали раньше обещанного.

Климов не стал спорить. Он взял перо, но пока не вернулся к книге.

— Где вы возьмёте заказчиков? — спросил Рогов.

— Начну с тех, кому уже требуется что-нибудь сообщить другим людям. Купцам нужно продавать. Дворянам — приглашать. Чиновникам — объявлять. Обществам — собирать людей. Каждому из них требуется бумага, даже если он ещё не понял какая.

— Они ходили и прежде, — сказал Климов.

— К Михаилу Андреевичу приходили за печатью. Ко мне будут приходить с делом.

— Вы уверены?

— Нет.

Слово остановило их лучше очередной паузы.

— Но я умею выяснять, что человеку нужно, — продолжил я. — Умею объяснить решение так, чтобы он согласился действовать. Это не заставит пресс печатать быстрее и не заменит ваших рук. Зато может привести к нему работу.

Я не лгал. О России 1841 года я знал мало. О типографском производстве — ещё меньше. Но семнадцать лет я превращал чужое внимание в решение, а решение — в оплату. Продукт менялся. Люди оставались людьми: откладывали неудобное, защищали привычное, боялись выглядеть глупо и соглашались охотнее, когда видели в предложении собственную цель.

— А каталог? — спросил Егор. — Его тоже будем показывать?

— Когда он поможет разговору.

— Всем?

— Нет. Редкая вещь перестаёт быть редкой, если носить её по каждой лавке.

Климов одобрительно посмотрел на каталог. Похоже, бережливость он понимал лучше вдохновения.

— В понедельник вы пойдёте по городу с книгой? — спросил Егор.

— Сначала без неё.

— А куда?

— Туда, где есть люди с деньгами и нерешёнными делами.

— Таких много, — заметил Рогов.

— Поэтому положение и превосходно.

На этот раз он усмехнулся заметнее.

Я провёл ладонью по закрытой обложке каталога.

Заявил:

— Скоро об этой типографии будет говорить весь город.

Климов посмотрел на меня устало.

— Хорошо или дурно?

— Я не стану ограничивать городу свободу разговора. Но повод дам я, а качество обеспечите вы.

Климов кивнул. Речь его не убедила. Я видел это по тому, как он посмотрел не на меня, а на производственную книгу. Там пока стояли только дата и три имени; будущее великое дело не занимало ни одной строки и не имело цены. Но Яков Осипович уже перестал решать, уходить ли ему сегодня. Теперь он оценивал, насколько далеко новый хозяин способен зайти, прежде чем мастерской придётся возвращать его к железу, бумаге и срокам. Рогов взял с подоконника фуражку и переложил её на верстатку, освобождая место возле пресса. Он тоже не поверил речи, но в субботнее жалованье поверить собирался после получения. Для начала этого хватало.

Егор смотрел на американский каталог.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — а если весь город заговорит, мне действительно придётся весь город обегать?

— Не сразу.

— А потом?

— Потом будете жаловаться, что вам не дают постоять на месте.

Он обдумал это и кивнул. Верил он, кажется, не всему, но возможность летать по городу уже принял как часть службы.

Кот закончил умываться, подошёл к каталогу и понюхал угол обложки. Я убрал книгу прежде, чем он решил оставить на американском будущем собственную отметину.

— Речь окончена, — сказал я. — Теперь нужно решить, что делать сегодня.

Климов вернулся к книге и дописал строку. Рогов подошёл к прессу, провёл рукой по железной раме и показал Егору на тряпку, лежавшую возле стены. Егор взял её, однако прежде ещё раз взглянул на меня.

— До понедельника не летать?

— До понедельника научитесь ходить по делу. Скорость приложится.

Климов закрыл чернильницу.

— Каталог красивый, Алексей Николаевич. Теперь покажу, чем мы располагаем на самом деле.

Климов закрыл американскую книгу, осторожно сдвинул её к краю верстатки и открыл верхнюю наборную кассу. Ещё недавно маленькие металлические бруски казались мне одинаковыми. Теперь, когда он провёл пальцем над рядами, в них обнаружился порядок: крупные литеры лежали отдельно, мелкие отдельно, знаки препинания занимали собственные ячейки, а пустые места сразу выдавали то, чего не хватало.

— Основной шрифт есть, — сказал Климов. — Для объявлений, бланков, небольших книжек. Крупный беднее. Вот этот изношен. Этого недостаёт. Здесь смешали два начертания, нужно разобрать.

Егор потянулся к кассе.

— Я разберу.

— Сначала покажешь мне каждую сомнительную литеру, — сказал Климов. — В прошлый раз ты тоже разобрал.

— Я тогда только две положил не туда.

— Семь.

— Семь, — согласился Егор.

Я подошёл ближе. Климов вынул одну литеру, положил её мне на ладонь и повернул так, чтобы я увидел выступающий знак. Буква стояла зеркально. Я попробовал представить, сколько таких крошечных предметов требовалось найти, поставить в строку, собрать в страницу и не перепутать по дороге. В прежней жизни текст появлялся на экране раньше, чем человек успевал осознать ошибку. Здесь каждая ошибка имела вес и занимала место.

— Сколько времени займёт объявление? — спросил я.

— Какое?

— Обычное. Заголовок, несколько строк, цена и адрес.

— Какой заголовок?

— Пока любой.

— Крупный или этим шрифтом?

— Допустим, крупный.

— Рамка нужна?

— Нужна.

— Какая?

Я посмотрел на него. Климов ждал спокойно.

— Я понял, — сказал я. — Никакого обычного объявления не существует.

— Существует. Когда текст перед глазами.

Он вернул литеру в ячейку. Первый пункт будущего порядка возник сам собой: заказ нельзя было оценивать по названию. Мне могло казаться, что клиент просит маленький листок, но для Климова значение имели число строк, размер букв, ширина набора, рамка, исправления и количество экземпляров.

Я взял лист бумаги и перо.

— Тогда пойдём от готового. Что вы должны получить от меня, прежде чем назвать срок?

Климов загнул палец.

— Текст.

Второй.

— Размер листа.

Третий.

— Число экземпляров.

Четвёртый.

— На одной стороне или на двух.

— Оформление?

— Если требуется.

— Бумага?

— Какая будет.

— Исправления заказчика?

Климов посмотрел на меня внимательнее.

— Вот это прежде всего.

— Почему не сказали сразу?

— Потому что люди всегда говорят, что исправлений не будет.

— А потом?

— Потом находят.

Рогов, стоявший у пресса, коротко усмехнулся.

— На пробе умнеют, — сказал он.

Я записал всё по порядку. Текст. Размер. Тираж. Одна или две стороны. Бумага. Оформление. Проба. Число исправлений. В моей прежней работе это называлось техническим заданием, но произносить такое вслух не требовалось. В любой эпохе человеку полезно сначала решить, чего он хочет, и лишь затем требовать срок.

— Кто читает пробу? — спросил я.

— Я, — ответил Климов. — После меня вы или заказчик.

— Если заказчик исправляет текст?

— Набираем исправления.

— Срок меняется?

— Если исправлений много.

— Цена?

— Это уже ваше дело.

— Нет. Сначала ваше. Вы говорите, сколько добавилось работы. Я решаю, сколько она стоит.

Климов не ответил сразу. Он явно ожидал, что право назначать цену я оставлю себе целиком, а последствия обещаний — мастерской. Именно так, судя по нескольким прежним замечаниям, иногда поступал Михаил.

— И срок тоже называю я, — продолжил я. — Но только после того, как вы скажете, что возможно.

— А если клиент требует сразу?

— Я скажу, что должен посоветоваться с человеком, отвечающим за работу.

— Хозяева не любят говорить, что им нужно советоваться.

— Клиенты не любят получать заказ позже обещанного.

Климов закрыл кассу.

— Это они не любят ещё больше.

Я записал рядом: срок — только после Климова. Надпись вышла неровной. Перо цеплялось за бумагу, пальцы держали его чужой привычкой, которая сохранилась в теле не полностью. Я перечитал строку и остался доволен не почерком, а смыслом.

— Теперь пресс, — сказал я.

Рогов снял сюртук, аккуратно сложил его на свободной верстатке и остался в рубахе и жилете. Затем закатал рукава и подошёл к железной раме. До этой минуты станок казался мне одним тяжёлым предметом. Под руками печатника он разделился на части, у каждой из которых имелось назначение и собственный способ отказать в самый неподходящий момент. Рогов показал плоскую поверхность, куда ставили форму, затем устройство нажима, рычаг и место, где подавался лист. Объяснял он коротко, останавливаясь после каждой части, словно не был уверен, что новому хозяину требуется знать больше.

— Сколько он печатает за час? — спросил я.

Рогов провёл ладонью по рычагу.

— Если форма готова, бумага нарезана, краска хорошая, Егор подаёт без задержки и ничего не случится — около двухсот оттисков с одной стороны.

Я записал число.

— Не записывайте, — сказал Рогов.

— Почему?

— Потому что потом скажете заказчику.

— Я ещё ничего ему не сказал.

— Но записали.

Я посмотрел на цифру и перечеркнул её одной линией, оставив читаемой.

— Так лучше?

— Не намного.

Климов подошёл к нам.

— Двести — это когда всё уже сделано, Алексей Николаевич. Набор в это не входит. Проба не входит. Исправления не входят. Бумагу приготовить — не входит. Краску развести — не входит. Если печать с двух сторон, листы нужно просушить и прогнать снова.

— Если тираж сто экземпляров, вы не закончите его за полчаса.

— Напечатать одну сторону можем и быстрее часа, — сказал Рогов. — Заказ за час не сделаем.

— Значит, скорость станка и срок заказа — разные вещи.

— Разные, — подтвердил Климов.

Я обвёл перечёркнутую цифру и подписал рядом: не обещать.

Я прошёл вокруг пресса. С обратной стороны на железе виднелся старый потёк масла. Возле основания стояли небольшая банка, тряпки и инструменты. Рогов поднял одну деталь, проверил её пальцами и положил обратно.

— Что с ним сейчас? — спросил я.

— Работать будет. Но сперва очистить. Здесь подтянуть. Здесь смазать. Нажим проверить на пробе.

— Что-нибудь покупать?

— Масло. Немного. Ещё одну вещь Климов запишет, я названия вам не объясню — всё равно не запомните.

Я записал: покупает или проверяет Рогов.

Странное дело: чем больше эти люди ограничивали мои полномочия, тем спокойнее мне становилось. Вчера типография была тёмным помещением с железным прессом, о котором я не знал ничего. Теперь рядом с каждой неизвестностью появлялся человек, отвечавший за неё. Климов знал набор и сроки. Рогов — станок, краску и качество. Егор мог носить, чистить, подавать и учиться. От меня не требовалось становиться четвёртым, худшим печатником. Мне требовалось выстроить порядок, в котором трое хороших работников не будут расплачиваться за мои обещания. Это я умел.

— Покажите всё, что можно использовать для оформления, — сказал я.

Климов отвёл меня к шкафу. На полках лежали рамки, линейки, разделители и несколько простых клише. Часть была завёрнута в бумагу, на некоторых стояли пометки, сделанные рукой Михаила. Климов доставал предметы по одному, называл назначение и сразу добавлял ограничение.

— Эта рамка хороша для карточки.

— Для приглашения?

— Можно.

— Для объявления о продаже?

— Смотря что продают.

— Лошадь.

— Тогда можно без рамки.

— Почему?

— Лошадь от неё лучше не станет.

— Но объявление заметят.

— Если рамка не съест место для слов.

Мы снова вернулись к каталогу. Я раскрыл страницу с простым объявлением и показал на свободные поля.

— Что из этого мы можем сделать своими средствами?

Климов долго рассматривал страницу. Теперь он смотрел не на американскую роскошь целиком, а разбирал её на доступные части.

— Заголовок похожий наберём, только меньше. Линию поставим. Рамка у нас проще. Вот этого украшения нет.

— Без него.

— Здесь другой шрифт.

— Наш будет читаться?

— Будет.

— Значит, достаточно.

Он перелистнул страницу назад, потом вперёд.

— Если заказчик не потребует заполнить всё место.

— Это моя забота.

— Он скажет, что за пустую бумагу платить не желает.

— Тогда я объясню, что платит за заметность.

— А если не поймёт?

— Покажу два образца. Один — как прежде. Другой — как предлагаю я. Пусть выберет.

Климов немного помолчал.

— Для двух образцов нужно два набора.

— Значит, покажу не каждому. Только там, где заказ стоит лишней работы.

Я записал ещё одну строку: образец — только если оправдан ценой.

Теперь вопросы появлялись быстрее ответов. Какой самый маленький заказ выгодно принимать? Что можно напечатать за день? Какие работы требуют внешнего гравёра или переплётчика? Сколько бумаги портится на пробах? Когда нужна предоплата? Что из материалов расходуется до получения денег от клиента? Где заканчивается обычная работа и начинается срочная?

Климов отвечал неохотно, когда вопрос был слишком общим, и подробно, когда перед ним появлялся конкретный пример. Рогов вмешивался лишь там, где дело касалось пресса, краски или листа. Егор сначала слушал, потом начал приносить из шкафов то, о чём говорили, и дважды успел вернуться прежде, чем Климов закончил объяснение.

Через четверть часа стол был занят бумагами, рамками, несколькими образцами прежних заказов и моей исписанной страницей. Я перестал замечать, что рубаха на мне застёгнута не так удобно, как современная сорочка, что перо пачкает средний палец, а за стеной по двору проехала телега, какие я прежде видел только в музеях и кино.

Время, тело и помещение оставались чужими. Разговор стал знакомым. У нас был продукт. Была производственная мощность. Были ограничения. Не было клиентов и денег на долгую жизнь. Вокруг этих четырёх обстоятельств можно было строить работу.

Я задал Климову очередной вопрос, он сухо поправил саму постановку, Рогов назвал физический предел, а Егор нашёл нужный образец. Люди начали отвечать не новому хозяину, которого видели впервые, а друг другу через меня. В прежней жизни именно в этот момент совещание переставало быть знакомством и становилось рабочим.

— Что мы можем принять сегодня? — спросил я.

Климов оглядел мастерскую.

— Небольшое объявление. Карточки. Бланк. Короткое приглашение. Если без особых затей.

— И когда отдать?

— После просмотра текста скажу.

— Вы быстро учитесь моим правилам.

Рогов снял крышку с банки, понюхал остаток краски и показал Климову.

— Этого мало.

Краска у стенок загустела. Климов провёл по ней деревянной лопаточкой и покачал головой.

— На пробу хватит. На весь заказ придётся покупать.

— Сколько? — спросил я.

— Смотря, какой заказ.

— Яков Осипович, вы начинаете получать удовольствие.

— Я пытаюсь не назвать вам число, которое вы потом превратите в обещание.

Я записал краску в список немедленных покупок.

Дальше перебирали бумагу. В дальнем шкафу действительно обнаружилась пачка с отсыревшим краем, о которой говорил Егор. Он торжественно показал, что ничего не трогал без разрешения. Климов отделил несколько листов, осмотрел их на свет и велел разложить отдельно.

— Пропала? — спросил я.

— Не вся. На хорошую работу не пойдёт.

— На пробу?

— Часть можно.

— Значит, не выбрасываем.

Остальная бумага различалась размером, плотностью и состоянием. Я не пытался запоминать названия. Вместо этого попросил Климова разделить её по назначению и написать на каждой пачке, для чего она годится. Он ответил, что сам и без надписей знает.

— Вы знаете, — сказал я. — Я нет. Егор пока тоже не всё знает. Если вас не будет в комнате, мастерская не должна превращаться в загадку.

Климов посмотрел на меня.

— А если меня не будет дольше?

Вопрос прозвучал спокойно. Он проверял не порядок на полках, а то, насколько я собираюсь зависеть от одного человека.

— Тогда ваши записи помогут другому не погубить всё в первый день. Но пока я предпочитаю, чтобы вы были здесь.

— Записки не заменят мастера, — сказал Климов.

— Поэтому я нанял мастера, а не записки.

Он взял кусок бумаги и начал подписывать пачки.

К полудню список немедленных дел занял почти весь лист: очистить пресс, проверить нажим, разобрать оставшийся набор, пересчитать недостающие литеры, отделить пригодную бумагу. Купить краску, масло и несколько мелочей для ремонта. Подготовить простые образцы: объявление, карточку, приглашение и бланк. Ни один пункт не казался сложным. Вместе они превращали закрытую мастерскую в место, способное принять клиента.

Прасковья Ивановна появилась в дверях наборной.

— Обедать будете?

Я взял производственную книгу и пошёл за ней. Работники остались в мастерской.

На кухне Прасковья Ивановна сняла крышку с горшка и выпустила облако пара.

— Сколько стоит содержание дома? — спросил я.

— Какое содержание?

— Еда, свечи, дрова, вода, стирка. Всё, без чего я через неделю стану холодным, голодным и дурно одетым хозяином хорошей типографии.

— До холода ещё далеко.

— Тогда начнём с голода.

Прасковья Ивановна вытерла руки и стала перечислять. Она не называла общей суммы. Хлеб покупался одним порядком, мясо другим, свечи зависели от того, сколько комнат я намерен освещать, а дрова — от погоды и моей готовности сидеть зимой в сюртуке. Вода требовала платы за доставку. Стирка считалась отдельно. Моё желание получить одно число она встретила с тем же недоверием, с каким Климов относился к обычному объявлению.

— Если жить скромно? — спросил я.

— А вы как собирались?

— Теперь — скромно.

— Тогда не жгите по две свечи там, где хватает одной. Не топите пустые комнаты. Вина к столу не держите без гостей. За воду платите вовремя.

— А жалованье ваше?

Она назвала сумму. Я записал её рядом с тем, что уже сообщил Климов о работниках. Общий месячный расход на четверых составил около сорока двух рублей.

— Платить по-прежнему? — спросил я.

— Мне — в конце месяца.

— Работникам по субботам.

— Так Михаил Андреевич делал.

— Значит, пока сохраняем.

Прасковья Ивановна подвинула ко мне тарелку.

— Считайте после обеда. Остынет.

К вечеру Климов разобрал оставшийся набор и составил перечень недостающих литер. Рогов очистил часть пресса, нашёл ещё два места, которые следовало подтянуть, и отказался назвать окончательную сумму до осмотра при дневном свете. Егор перебрал бумагу, трижды перенёс одну и ту же пачку и лишь с четвёртого раза поставил её туда, куда Климов показывал с самого начала. Заказов по-прежнему не было, но мастерская уже производила рабочий шум, а это после вчерашней тишины казалось почти выручкой.

Около семи работники ушли. Климов запер шкафы, проверил рабочий вход и оставил мне список необходимого на завтра. Рогов унёс только фуражку и собственный сюртук, хотя по тому, как внимательно он оглядел пресс, можно было подумать, что станок следовало доверять мне под расписку. Егор выбежал во двор последним, вернулся за забытой тряпкой, получил от Климова указание не уносить её домой и снова исчез за дверью.

Я остался посреди наборной. На верстатках лежали подписанные пачки бумаги, возле пресса стояли инструменты, а в производственной книге появилась первая запись после смерти Михаила. Она ещё не означала, что типография работает. Она означала, что три работника пришли утром и собираются прийти завтра. Для дела без клиентов это был пока единственный измеримый результат.

Я прошёл по мастерской, закрыл окно и проверил рабочую дверь. Кот сидел на верхней полке. Он наблюдал за окончанием дня спокойно: у него не было ни жалованья ни долгов. Когда я поднял голову, он отвернулся. Отчёт владельцу был закончен.

Прасковья Ивановна оставила ужин, напомнила об экономии свеч и ушла через хозяйственную дверь. После её ухода дом затих не сразу. На кухне ещё долго подавал голос остывающий горшок, в мастерской потрескивали оконные рамы, с улицы доносились голоса.

Я перенёс в кабинет денежную книгу, производственный список и лист с расчётами. В мешке оставалось двести десять рублей серебром. Около тридцати пяти требовалось на бумагу, краску, масло, топливо и мелкий ремонт. Жалованье Климову, Рогову, Егору и Прасковье Ивановне составляло примерно сорок два рубля в месяц.

Я несколько раз пересчитал расходы, сначала подробно, потом округляя в выгодную сторону. Выгодная сторона не проявила благодарности. После необходимых покупок и ближайших выплат свободными оставались примерно сто рублей. При самом скромном хозяйстве и полном отсутствии заказов их хватало на четыре или пять недель.

Я открыл календарь и отсчитал срок. Получился промежуток между восемнадцатым и двадцать пятым сентября. Покров приходился позже. Хлудов дал мне время до Покрова. Деньги соглашались ждать меньше. Я записал обе даты на полях. Нижнюю обвёл, верхнюю оставил без украшений. В прежней жизни прогноз с двумя границами называли осторожным. Здесь он означал лишь, что я не знаю, в какой именно день перестану платить людям.

Типография оставалась лучшим из доступных решений, но перестала выглядеть достаточным. Нужен был запасной актив: имущество Алексея, деньги, вложения, право на получение суммы — что угодно, не находившееся под крышей Хлудова. Вчерашнее чтение дневников дало адрес без города, несколько расходов и доказательство того, что прежний владелец тела тоже не любил плохие дороги. Сегодня требовалось искать внимательнее.

Я достал тетради и положил рядом лист с четырьмя графами. Начинать с детства по-прежнему не собирался. Меня интересовало время перед отъездом в Америку: что Алексей оставил в России, кому поручил дела и существовало ли место, куда можно было явиться с его паспортом и получить хотя бы часть денег.

Ранние тетради я отложил. Взял ту, где русские записи ещё преобладали над английскими, и нашёл несколько дат перед началом американского периода. Почерк на этих страницах был ровнее. Бумага не успела пострадать от морской воды, строки не расплывались, однако ясности это почти не прибавило. Алексей писал для себя и считал излишним объяснять человеку с собственным именем, какой дом он называет домом, и о какой земле идёт речь.

Первые страницы снова не дали ничего полезного. Он жаловался на человека, опоздавшего к назначенному часу, записал стоимость обеда и несколько раз упомянул упаковку книг. В одном месте долго рассуждал, какие вещи стоит брать в дорогу, но перечислил только те, которые решил оставить. Человек собирался пересечь океан и посвятил больше места двум неудобным сундукам, чем собственному состоянию.

Я уже хотел перейти к следующей тетради, когда заметил повторяющееся слово возле трёх разных дат. Сначала речь шла о доме, затем о земле, потом о последнем расчёте. Между этими записями стояли встречи, подписи, ожидание денег и недовольство расходами на оформление. По отдельности строки ничего не доказывали. Вместе они складывались в последовательность, которую я до этого не видел. После смерти родителей Алексей распродавал их имущество.

Я придвинул свечу и перечитал несколько страниц. О смерти он писал скупо. Не описывал ни последние дни, ни похороны, ни собственное горе. Просто после одной даты родители ещё появлялись в настоящем времени, а через несколько листов дом уже требовал продажи, потому что оставаться в нём он не собирался. Затем исчезла земля. Следом пошли расчёты за остальные вещи.

Я взял чистый лист и выписал все упоминания. Дом — продан. Земля — продана. Оставшееся имущество — распродано либо передано покупателям вместе с домом. Несколько сумм стояли рядом с расходами на дорогу и подготовку к отъезду. Точного общего итога Алексей не вывел, но смысл повторялся ясно: он не оставлял в России запасного места, куда собирался вернуться в случае неудачи.

Это был не вынужденный отъезд. По дневнику он сам хотел покончить с прежней жизнью, увезти полученные деньги и начать всё заново без семейной опеки. В строках чувствовалось облегчение. Я понимал это чувство лучше, чем хотелось. Разница состояла в том, что он избавился от имущества добровольно, а я второй день пытался удержать имущество, доставшееся мне против воли.

Я перечитал даты ещё раз. Ошибка сохранялась возможной: слово «дом» могло относиться не к единственному дому, «земля» — не ко всей земле, а последним расчётом он мог называть только одного покупателя. Я поискал более поздние ссылки. На следующих страницах нашлась короткая запись о том, что в России у него больше ничего не осталось и отныне весь расчёт следует вести уже для новой жизни. Этого хватило. Я провёл в графе «имущество» черту. Потом зачеркнул её и написал: «Продано до Америки».

Оставались деньги от продажи. На несколько минут они показались настоящим запасным выходом. Если часть суммы лежала в банке, у доверенного лица или в каком-нибудь американском предприятии, документы могли находиться среди бумаг. Я перебрал паспорт, письма, расписки и листы с английскими печатями. Некоторые подтверждали пребывание, другие содержали адреса и платежи, однако ни один не давал понятного права явиться за капиталом.

Дневник тоже не оставлял деньги в России. Алексей брал их с собой. Они предназначались для дороги и самостоятельной жизни за океаном. Куда именно ушла основная сумма, из этих страниц я не понял. Записи становились английскими, внутренние ссылки множились, а знакомые цифры появлялись рядом с незнакомыми фамилиями. Это требовало другого вечера и уже выработанной привычки к почерку.

Я не стал превращать отсутствие ответа в доказательство разорения. Где-то в Америке могли оставаться люди, счета или обязательства. Но я не знал ни одного человека, которому мог бы написать без риска немедленно выдать своё незнание. Не имел документа, обещавшего мне деньги. Не понимал, в каком городе следовало начинать поиски. Америка существовала пока как набор адресов, расходов и подлинный каталог, которым утром удалось впечатлить Егора.

Я посмотрел на каталог, лежавший у края стола. В мастерской он представлялся частью будущего. В кабинете, рядом с дневниками и денежной книгой, снова стал чужой вещью, привезённой продавшим ради Америки всё своё прошлое человеком. Зачем он вернулся, я ещё не знал. Письмо Михаила Андреевича объясняло спешку, но не объясняло, почему у Алексея не нашлось собственных средств или дел, удерживавших его за океаном. На этот вопрос дневники пока отвечать не собирались.

Я сложил тетради, вложил между страницами лист с выписанными датами и вернулся к денежной книге. В ней всё было проще. Сто рублей свободного запаса. Четыре или пять недель. Три работника, которым я обещал платить без задержек. Кредитор, согласившийся ждать до Покрова. Типография без единого заказа. До этого вечера Америка оставалась в моей голове запасной дверью. Человек уже пересёк океан один раз, имел бумаги и прожил там около пяти лет. Можно было представить, что за чужой биографией скрывается готовая жизнь, к которой достаточно вернуться.

Теперь выяснилось, что прежнюю русскую жизнь Алексей продал, а американскую мне ещё предстояло хотя бы понять. Для новой дороги требовались деньги, которых нельзя было взять из жалованья работников, бумаги или ремонта пресса. Даже если бы я потратил весь остаток, пришлось бы бросить единственное имущество, способное приносить доход, и отправиться через океан искать то, существование чего ничем не подтверждалось. Я закрыл денежную книгу. В Америку мне было не за чем ехать.

И не на что.

Я уже сделал шаг к двери кабинета, когда вспомнил о завтрашнем молебне. Двадцать второго августа в главном городском соборе служили молебен по случаю годовщины коронации государя. Новому наследнику Михаила, дворянину и владельцу типографии, присутствовать следовало непременно либо почти непременно — Фёдор Иванович умел оставлять человеку свободу именно там, где пользоваться ею было неразумно.

Идти мне не хотелось. За два дня я едва научился открывать собственную дверь и ещё ни разу не присутствовал на службе, порядок которой знал лишь по книгам, фильмам и нескольким случайным посещениям церкви в прежней жизни. Русское губернское общество собиралось под одной крышей, а мне предстояло угадывать, в какой миг креститься, когда кланяться и куда девать руки. Ошибка в мастерской портила лист бумаги. Ошибка в соборе могла испортить человека целиком, по крайней мере в глазах тех, кто потом рассказывал о ней за обедом.

Остаться дома тоже не получалось. Лапшин уже сообщил о моём приезде тем, кому счёл нужным: Хлудов нашёл меня в первый же вечер, а утром трое работников пришли выяснить, существует ли у типографии хозяин. Город составлял обо мне мнение с неприятной скоростью. Пропущенный молебен давал ему готовое объяснение: американец вернулся, наследство принял, приличиями пренебрёг. Присутствие хотя бы позволяло увидеть первых рассказчиков прежде, чем они начнут работу. Я решил идти.

Следующей задачей стала одежда. Лапшин упоминал парадный мундир так уверенно, будто я уже заранее понимал, о чём идёт речь. Я тогда кивнул. За два дня этот приём несколько раз спасал разговор и всякий раз создавал работу на вечер.

Большой дорожный сундук стоял в спальне у стены. Я перенёс свечу, поднял крышку и некоторое время рассматривал содержимое. Сверху лежали рубахи, галстуки, жилеты, брюки и дорожные сюртуки. Алексей складывал вещи аккуратно либо пользовался услугами человека с более твёрдыми представлениями о порядке. Морская дорога и русская карета внесли свои поправки: ткань смялась, воротники потеряли форму, в углах скопилась пыль.

Я вынимал одежду по одному предмету и раскладывал на кровати. Один сюртук уже служил мне в дороге и сохранял на подоле следы последних почтовых станций. Другой выглядел приличнее, хотя складки на спине обещали остаться при нём до встречи с утюгом и тем, кто умел утюгом пользоваться. Несколько жилетов обладали более уверенным видом, чем весь остальной гардероб, однако ни один жилет не мог явиться на молебен самостоятельно.

Я вспомнил Сергея Петровича в передней Лапшина. Тёмная одежда сидела на нём без заметной складки, галстук был завязан точно, перчатки выглядели свежими. На городских улицах мне попадались и другие господа: чистые воротники, гладкие шляпы. Я покачал головой и снова взглянул на своё имущество. У меня имелись свеча, дорожный сундук и зеркало, показывавшее правду без малейшего почтения к дворянскому достоинству.

Под повседневной одеждой лежал длинный полотняный чехол. Я развязал на нём тесёмки и вынул мундир. Плотное сукно сохранило форму, высокий воротник стоял жёстко, металлические пуговицы тускло отражали свет свечи. К нему прилагались подходящие брюки и остальные части полного комплекта. Цвет при вечернем освещении определить было трудно; впрочем, для завтрашнего утра важнее было другое. Вещь выглядела официальной. Рядом с дорожными сюртуками она обладала несомненным преимуществом: её назначение угадывалось даже мной, хотя я не знал правил губернских мундиров.

Я приложил мундир к себе и посмотрел в зеркало. Плечи совпали, рукава тоже. Алексей заказывал одежду для того же тела и тем самым впервые оказал мне услугу, не требовавшую расшифровки дневников. На сукне виднелась дорожная пыль, возле одного кармана прилипла светлая нитка, пуговицы нуждались в чистке. Иного парадного платья в сундуке не обнаружилось. Выбор завершился без голосования. Я отложил мундир на спинку кресла и продолжил разбирать вещи.

В жестяном футляре лежали зелёные дорожные очки. Я надел их и оглядел комнату. Свеча побледнела, стены приобрели нездоровый оттенок, а мундир сразу стал выглядеть хуже. Очки отправились обратно в футляр. Следом нашлась пара мягких мокасин, расшитых бисером. Я приставил один к ступне. Он заканчивался раньше моих пальцев и годился владельцу заметно меньшего роста. Догадываться о происхождении этой пары я не стал.

Латунный карманный компас лежал в небольшом мешочке. Стрелка долго качалась, затем выбрала направление и через несколько секунд передумала. Я повернул корпус. Стрелка снова принялась искать север с таким отношением к срокам, которое Климов запретил бы в мастерской. Компас я положил возле очков.

Американский листок с размеченным человеческим черепом обнаружился между рубахами. Череп делился линиями на участки, возле каждого стояли английские подписи. Часть слов я понял: осторожность, честолюбие, привязанность, расчёт. Я посмотрел на собственную голову в зеркале, провёл пальцами над виском и решил, что Алексей интересовался устройством человека. Листок лёг на кровать.

На самом дне сундука лежал свёрток из промасленной ткани. По форме он напоминал инструмент. Я развернул первый слой, почувствовал запах масла и увидел деревянную рукоять. Из ткани вышла небольшая стальная головка с лезвием с одной стороны и тяжёлым обухом с другой. Томагавк. Он был легче обычного топора, хотя игрушкой его назвать не получалось. Лезвие сохранило остроту, на стали имелись царапины, рукоять потемнела от рук. Ни перьев, ни серебряных украшений, ни прочей театральной Америки при нём не находилось. Вещь предназначалась с одинаковой деловитостью рубить дерево, забивать колья или причинять человеку неприятности.

Я взял томагавк ближе к головке, затем перехватил рукоять за конец. Вес сразу потянул кисть вниз. После нескольких пробных движений рука нашла удобное положение. Оружие лежало в ладони уверенно, и этого оказалось достаточно, чтобы сорокалетний здравый смысл уступил место занятию, которому трудно подобрать уважительную причину.

Я встал перед зеркалом, развернул плечи и поднял томагавк. Молодое лицо Алексея приобрело суровое выражение. Я опустил подбородок, прищурился и повернулся боком. Получился человек, способный либо вести переговоры с индейским вождём, либо требовать у хозяина постоялого двора горячую воду. Я сделал осторожный замах. Головка потянула руку дальше, чем я рассчитывал, рукоять скользнула по ладони. Второй рукой удалось поймать её возле самого пола. Лезвие остановилось рядом с сапогом.

Дальнейшее освоение американского оружия я ограничил движениями меньшего размаха. Перебросить томагавк из руки в руку получилось со второй попытки. Во время третьей он ударился об ножку кресла. Я осмотрел дерево, убедился, что следа нет, и вернулся к зеркалу. Для полноты картины надел зелёные очки.

В отражении стоял молодой мужчина в расстёгнутой рубахе, с зелёными стёклами на носу и томагавком в руке. На кровати вокруг него лежали парадный мундир, маленькие мокасины, компас, рубахи и листок с черепом. Если Алексей собирал всё это сознательно, у него имелось чувство порядка, которое дневникам передать не удалось.

Я снял очки и положил томагавк на стол. Взрослая часть занятия требовала привести одежду в порядок. В боковом отделении сундука нашлась щётка для платья. Я расправил мундир на кровати и провёл щёткой по рукаву. Из сукна поднялась пыль. Второй взмах отправил её на чистую рубаху, лежавшую рядом.

Рубаху пришлось убрать. Я перенёс мундир ближе к окну, постелил под него старую дорожную накидку и начал снова. Пыль выходила из швов охотнее, чем с открытого сукна. Я чистил воротник, плечи, спину и фалды, стараясь вести щётку в одном направлении. Через несколько минут правая сторона выглядела лучше левой. Ещё через несколько — обе выглядели одинаково, хотя я уже перестал понимать, стало ли лучше.

Пуговицы я протёр сухим полотняным платком. Первая посветлела. Вторая тоже. На третьей платок зацепился за край, и мне пришлось долго освобождать нитку, удерживая мундир коленом. Каждую пуговицу я проверил пальцами. Все держались. Эта небольшая удача дала больше уверенности, чем весь дневной производственный аудит.

Затем я надел мундир. Высокий воротник прижал шею, плечи расправились сами, фалды потребовали держаться осторожнее возле мебели. Пуговицы застегнулись без труда. В зеркале появился молодой губернский дворянин, который провёл пять лет в Америке, пережил океан, почтовую карету и самостоятельную чистку собственной парадной одежды. Последнее испытание оставило на левом рукаве светлую полоску. Я прошёлся по ней щёткой ещё раз.

До наряда Сергея Петровича результат не дотягивал. До дорожного сюртука уже не опускался. Для человека, приехавшего из американской прерии, этого вполне хватало. В какой именно части Америки жил Алексей, город пока не знал. Я тоже. На случай вопросов требовалось приготовить несколько объяснений. Долгая дорога была чистой правдой. Спешный вызов больного дяди тоже. Пять лет за океаном объясняли отвычку от местного порядка. Русские дороги могли отвечать за пыль, Атлантика — за складки, Америка — за всё остальное.

Я попробовал каждую фразу вслух.

— Прошу простить дорожный вид. Я ехал по спешному вызову Михаила Андреевича.

Звучало достойно и сразу напоминало о покойнике. Для молебна это могло оказаться уместным, хотя превращать смерть дяди в средство ухода от разговора мне не понравилось.

— За пять лет в Америке я успел отвыкнуть от наших губернских требований.

Эта фраза объясняла слишком многое и приглашала собеседника выяснить, от чего именно я отвык.

— Парадное платье путешествовало дольше хозяина.

Последнее объяснение было бессмысленным, зато не требовало подробностей. Я оставил все три. Хорошая отговорка зависела от слушателя сильнее, чем от содержания.

Мундир я снял, ещё раз прошёл щёткой по спине и расправил на двух креслах возле окна. Брюки сложил рядом, галстук и рубаху положил отдельно. Сапоги требовали чистки, однако заниматься ими с томагавком на столе уже казалось нарушением правильной последовательности вещей.

Я завернул американские мелочи и вернул их в сундук. Мокасины легли рядом с зелёными очками, компас — в мешочек, листок с черепом — между рубахами. Происхождение каждого предмета оставалось неизвестным. Этим вечером им хватило одной обязанности: доказать, что Алексей действительно привёз из Америки больше, чем документы и дурные финансовые решения.

Томагавк я унёс в кабинет. Прятать его в сундук после недавних упражнений не хотелось, оставлять на столе тоже. На верхней полке шкафа нашлось свободное место. Я положил топор вдоль стены, рукоять повернул наружу, чтобы его можно было снять, не перебирая книги и папки. Перед сном я вернулся в спальню и осмотрел приготовленную одежду. При свечном свете мундир выглядел вполне прилично. Утро могло изменить оценку, однако другого парадного комплекта у меня всё равно не было.

Я погасил свечу. Мундир остался проветриваться возле окна.

Утром мундир выглядел лучше, чем я ожидал, и хуже, чем выглядел вечером при одной свече. Дневной свет обнаружил на правой фалде две бледные полосы, на плече — пыль, которую щётка только распределила тоньше, а возле нижней пуговицы — небольшое пятно неизвестного происхождения. Я попробовал пройтись по нему сухим платком. Пятно посветлело по краям и стало заметнее в середине. После второй попытки оно приобрело законченный вид и право остаться. Иного парадного платья всё равно не было.

Я надел рубаху, жилет и мундир, завязал галстук перед зеркалом, развязал и завязал снова. Со второй попытки узел получился менее красивым, зато перестал напоминать перевязку после ранения. Высокий воротник удерживал голову в положении, которое должно было выражать дворянское достоинство, даже если сам дворянин хотел посмотреть себе под ноги. Алексей, заказывая этот комплект, либо обладал более тонкой шеей, либо считал свободное дыхание необязательным условием официального выхода.

Пуговицы застегнулись все. Это уже превосходило мои ночные ожидания. Я повернулся перед зеркалом сначала одним боком, потом другим. Издали мундир выглядел прилично. Вблизи — нарядом, который проделал долгий путь и не успел попасть в руки опытной прислуги. Последнее соответствовало истине настолько полно, что я решил не бороться с достоверностью.

Перед выходом я заглянул в кабинет. Рукоять томагавка выступала с верхней полки шкафа. Вечером она придавала комнате оттенок американского приключения; утром смотрелась частью имущества, которое следовало держать подальше от случайных посетителей. Я поправил оружие, задвинув его глубже, и закрыл дверь кабинета.

До собора оставалось достаточно времени, но идти пешком в парадном мундире через незнакомый город мне не хотелось. Я нанял извозчика возле перекрёстка. Я назвал место уверенно — избавил собеседника от лишних вопросов. Извозчик кивнул, дождался, пока я устроюсь, и тронул лошадь.

Первые две улицы прошли без происшествий. На третьей впереди показался тяжёлый воз. Его колёса медленно перемалывали сухую землю, поднимая за собой густую серую пыль. Наш извозчик крикнул вознице, принял вправо и обогнал телегу именно в том месте, где пыль стояла плотнее всего. Я успел отвернуть лицо. Мундир отвернуться не смог.

Серое облако прошло по рукаву, груди и коленям. Часть пыли ушла дальше, часть решила сопровождать меня до собора. Я провёл ладонью по сукну и оставил на нём длинный след. Пришлось остановиться. Ещё несколько таких улучшений могли превратить парадный мундир в наглядную историю моего пути от дома.

На следующем повороте навстречу проехала карета. За ней двигались ещё две коляски и открытые дрожки. Лошади били копытами по сухой дороге, колёса поднимали новую пыль. К тому времени, когда показалась соборная площадь, нижняя часть мундира приобрела тот же оттенок, что сапоги, сиденье и большая часть города. Ночью я мог не чистить его вовсе.

Эта мысль не принесла огорчения. Напротив, избавила от необходимости жалеть о результате. Город взял мой вечерний труд, смешал с дорожной пылью и вернул в виде вполне местного парадного вида. У некоторых господ, прибывавших к собору, сапоги и полы мундиров выглядели немногим лучше. Разница состояла в том, что возле их экипажей уже двигались слуги с щётками и платками, а мой извозчик интересовался только платой.

Я рассчитался и отошёл к краю площади. Смахивать пыль руками больше не стал. Вчера я приготовил три объяснения для неидеального платья. Дорога успела сделать все три ненужными: пятна теперь терялись среди свежей пыли, а складки выглядели естественным следствием поездки. Если кто-нибудь спросит, почему новый наследник Михаила явился в таком виде, можно было ответить правду: приехал из дома.

К собору сходились люди. Экипажи останавливались один за другим; из них выходили чиновники в мундирах, военные, пожилые и молодые господа, дамы в светлых летних платьях и шляпках. Возле ступеней каждый на несколько мгновений замедлялся. Мужчины приветствовали знакомых, женщины ждали спутников, служители отводили экипажи дальше. Общество собиралось не беспорядочной толпой, а уже готовыми кругами, в которых каждому было известно, возле кого остановиться и кому достаточно поклониться издали.

Мне не было известно ничего. Я выбрал простейший порядок: не торопиться, не искать глазами помощи и входить вслед за людьми моего возраста и положения. В прежней жизни перед выходом к большой аудитории я всегда знал первую фразу, место на сцене и точку, куда смотреть в первые секунды. Здесь сцены не имелось, но двенадцать тысяч зрителей были бы легче сотни людей, способных помнить Алексея.

У ступеней на меня впервые посмотрели дольше, чем требовала случайность. Пожилой господин в мундире начал поворачивать голову ещё до того, как я приблизился. Рядом с ним стояли две дамы; одна продолжала слушать собеседника, другая перестала. Я прошёл мимо, поклонившись настолько сдержанно, чтобы жест можно было принять и за приветствие, и за общее уважение к присутствующим.

За спиной произнесли мою фамилию. Я не обернулся. Человеку, прожившему пять лет в Америке, полагалось привыкнуть к тому, что его узнают не сразу. Человеку, вернувшемуся в губернский город два дня назад, не полагалось хватать каждого шепчущего за рукав и выяснять, откуда тот получил сведения.

В соборе я встал среди остальных дворян. Сам молебен прошёл торжественно. Я внимательно следил за порядком службы, крестился и кланялся вместе со стоявшими рядом, стараясь ничем не нарушить общего благоговения. Через несколько минут движения перестали требовать отдельного решения, и я смог спокойно слушать.

Когда служба окончилась, люди не сразу направились к выходу. Сначала пришло лёгкое движение, затем тихие приветствия и ожидание тех, с кем собирались покинуть собор вместе. Я не пытался пристроиться к чужому кругу и вышел один.

Снаружи солнце ударило в глаза. Площадь уже наполнялась экипажами, голосами и движением. Люди расходились медленнее, чем сходились перед службой. Теперь никто не боялся опоздать, зато каждый имел возможность увидеть остальных.

У соборных дверей я попал под первый настоящий осмотр губернского общества. Мужчины смотрели на меня открыто. Одни задерживали взгляд на мундире, другие — на лице, третьи явно пытались сопоставить меня с каким-то своим прежним воспоминанием. Их интерес ко мне имел практический оттенок: я — наследник Михаила Андреевича, новый хозяин его дома и типографии, человек, пять лет проживший за океаном. Каждый из этих пунктов мог означать для меня деньги, связи или будущую неприятность.

Дамы смотрели иначе. Некоторые отворачивались прежде, чем я успевал поймать взгляд, а затем снова поворачивались, когда считали, что я уже прошёл. Другие не скрывали любопытства. Особенно внимательно меня рассматривала группа возле светлой коляски: пожилая дама, две женщины помоложе и девушка, стоявшая немного позади. Пожилая оценивала весь комплект — от высокого воротника до пыльных сапог. Молодые задержались на лице. Девушка посмотрела лишь один раз, но дольше остальных.

Я вспомнил вчерашнее отражение с зелёными очками и томагавком. Для него обществу пришлось бы искать особое объяснение. Сегодня хватало мундира, молодого лица и слова «Америка», которое уже переходило от одной группы к другой.

— Ветров.

— Пять лет.

— Из самой Америки.

Отдельные слова долетали сквозь общий шум. Остальное люди достраивали без моей помощи. В этом они ничем не отличались от любой аудитории: неизвестность тяготила человека меньше, чем пустое место в хорошем рассказе. Стоило дать имя, отсутствие и дальнюю страну — и каждый начинал собирать собственную версию.

Я мог попытаться выглядеть скромным путешественником, утомлённым дорогой и семейной утратой. Это соответствовало обстоятельствам, но плохо сочеталось с интересом, который уже возник. Можно было извиняться глазами за пыльный мундир, неловко поправлять воротник и показывать, что местное общество пугает меня больше Атлантики. Вместо этого я перестал трогать рукав.

Плечи мундир и без того держал прямо. Мне оставалось не мешать ему. Я чуть медленнее обвёл взглядом площадь, задержался на экипажах, на офицерах у ступеней, на дальней улице. Не искал знакомых, не оглядывался на шёпот и не торопился уйти. Молодой человек, недавно вернувшийся из американской прерии, едва ли должен был смущаться от внимания нескольких губернских дам.

Покорять дикий Запад мне никогда не приходилось. Зато я семнадцать лет работал с людьми, которые хотели видеть перед собой человека, уже побывавшего там, куда они сами только собирались. Разница была не такой большой, чтобы её нельзя было скрыть осанкой.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Не дамам отдельно и не всему обществу сразу — скорее собственному положению. Выражение пришлось к месту. Молодая женщина возле коляски что-то сказала соседке. Та посмотрела на меня внимательнее. Пожилая дама перестала осматривать сапоги и подняла глаза к лицу.

Образ начал работать. Он не требовал от меня ни одного ложного слова. Я действительно прибыл издалека, действительно носил одежду, пережившую океан и русскую дорогу, и действительно не испытывал желания объяснять каждому встречному, какая часть приключений принадлежала прежнему владельцу тела. Всё остальное общество могло создавать самостоятельно. В губернском городе, вероятно, не имелось ни одного человека, способного проверить, насколько храбро я держался среди американских лесов. Впрочем, там не было и меня.

Возле ступеней остановился господин с седыми висками. Он взглянул на меня, наклонился к своему спутнику и произнёс:

— Алексей Николаевич Ветров.

Я ответил поклоном. Господин поклонился в ответ, но подходить не стал. Этого оказалось достаточно, чтобы две соседние группы получили подтверждение моей личности. Люди начали смотреть уже не с вопросом, а с готовым ответом.

Я продолжал стоять возле края площади, ожидая, когда освободится извозчик. Уезжать немедленно не хотелось. Передо мной находилась значительная часть города, с которым предстояло работать: возможные заказчики, знакомые Михаила, кредиторы, чиновники, дворяне, купцы и люди, способные к вечеру рассказать обо мне тем, кто сегодня не пришёл. Редкая аудитория собиралась сама, без аренды зала, рекламы и списка приглашённых. В прежней жизни я заплатил бы немало за возможность несколько минут молча постоять перед ней.

Слева показался Сергей Петрович Неретинский. Я узнал его сразу. Он шёл медленно, подстраиваясь под шаг женщины, находившейся рядом. Возле них держались дети. Их числа я не стал считать: достаточно было понять, что Хлудов не ошибся, называя князя женатым человеком. Сергей Петрович выглядел спокойнее, чем в передней Лапшина, однако внимательность осталась прежней. Даже разговаривая с семьёй, он успевал видеть, кто выходит из собора и куда направляется.

Рядом с ними шёл ещё один мужчина. Сначала я заметил не внешнее сходство, а порядок вокруг него. Сергей Петрович немного поворачивался в его сторону, когда отвечал. Знакомые приветствовали незнакомца раньше, чем остальных. Он принимал поклоны спокойно, не останавливаясь без необходимости, и при этом не заставлял семью Сергея подстраиваться под свой шаг. Мужчина был старше князя, которого я уже видел, и держался без настороженности, которая чувствовалась в… его младшем брате.

Князь Илларион Петрович Неретинский. Уверенности у меня не было. Хлудов назвал фамилию, сообщил о старшем брате и вдовстве, но не дал словесного портрета. Передо мной мог находиться родственник, давний друг семьи или другой важный человек, которого губернское общество считало нужным приветствовать первым. Однако наиболее простое объяснение помещало рядом с Сергеем именно Иллариона. Сергей Петрович заметил меня. На один миг его взгляд остановился, затем князь слегка наклонил голову.

Я поклонился в ответ.

Мужчина рядом проследил направление его взгляда. Он не спросил ничего вслух (по крайней мере, я не услышал). Просто посмотрел на меня через площадь. Взгляд был спокойным и прямым, без узнавания, но с вниманием к новому лицу. Сергей Петрович сказал ему несколько слов. По всей вероятности, называл фамилию. Мужчина снова посмотрел на меня.

Подходить они не стали. Я тоже остался на месте. Первое знакомство с человеком, которого собирались оценивать как возможного мужа незнакомой мне женщины, не следовало начинать у соборных ступеней, между его родственниками, экипажами и половиной губернского общества. Я лишь ещё раз поклонился. Незнакомец ответил тем же. Официального знакомства не произошло. Но у имени Иллариона Петровича появилось лицо.

На обратном пути город выглядел менее чужим, чем утром. Я уже различал улицу, ведущую к дому Лапшина, поворот к торговым рядам и несколько примет возле собственного квартала. Пыль по-прежнему поднималась за каждым экипажем, но теперь не требовала отдельного возмущения. Она входила в устройство города вместе с мостовыми, вывесками и людьми, успевавшими узнать о приезде наследника прежде, чем наследник находил дорогу домой.

К типографии я вернулся около полудня. Рабочая дверь стояла открытой, из наборной доносилось негромкое позвякивание литер. Егор первым увидел меня в парадном мундире и замер с тряпкой в руке. Рогов на мгновение оторвался от пресса, Климов поднял голову от кассы.

— Вернулись, Алексей Николаевич, — сказал он.

— Как видите.

На этом обсуждение моего первого общественного выхода закончилось. Яков Осипович указал Егору на оставленную кассу, Рогов снова склонился к станку, и мастерская вернулась к делам. Через несколько минут я снял мундир, переоделся в повседневный сюртук и уже ничем не отличался от хозяина, который лишь ненадолго выходил из дома по необходимости.

Заказов не появилось. Климов продолжал перебирать шрифты и откладывал изношенные литеры. Рогов закончил чистить одну часть пресса и обнаружил следующую, нуждавшуюся в его внимании. Егор разбирал старый набор, время от времени показывая Якову Осиповичу знак, в котором сомневался. Работали они без той торжественности, с какой накануне были снова наняты, и именно поэтому мастерская впервые казалась действующей.

Я попросил Климова принести книгу прежних заказов и образцы работ Михаила Андреевича. Он поставил передо мной две папки и толстую книгу, потом остался рядом, ожидая вопросов. На пожелтевших листах нашлись приглашения, визитные карточки, объявления о продаже, программы, счета, бланки и небольшие торговые перечни. Большая часть была набрана плотно и ровно. Каждый лист сообщал всё необходимое и ничем не пытался задержать взгляд после прочтения.

— Кто из этих людей платил вовремя? — спросил я.

Климов перевернул образец и назвал несколько фамилий, указывая на пометки Михаила Андреевича. Других заказчиков он разделил на тех, кто торговался до начала работы, и тех, кто вспоминал о цене после её окончания. Отдельную группу составляли люди, приносившие текст вечером и требовавшие готовый тираж к утру.

— Эти платили больше за срочность? — спросил я.

— Нет. Они объясняли, почему срок важен.

— Объяснение, полагаю, занимало дольше самого заказа.

Климов посмотрел на меня.

— Иногда.

Я записал возле соответствующих фамилий короткие пометки. Пока рассылать объявления об открытии типографии не стоило: мастерская ещё приводилась в порядок, а первый недовольный клиент запоминался лучше нескольких довольных. Но прежняя книга показывала, к кому можно будет обратиться в понедельник и с кем разговор следовало начинать не с цены, а со срока и предоплаты.

Егор принёс ещё одну стопку образцов и положил её передо мной.

— Здесь карточки, Алексей Николаевич. Яков Осипович велел по размеру разложить.

— Разложили?

— По размеру — да.

— А по качеству?

Егор посмотрел на Климова.

— Это уже не ко мне.

Он остался возле стола, явно желая услышать продолжение, но Климов позвал его к кассам. Егор ушёл, успев ещё раз взглянуть на американский каталог, лежавший на соседнем столе. Для него книга всё ещё представляла будущее. Для меня она постепенно становилась инструментом, с которым требовалось обращаться осторожнее, чем с томагавком.

Рабочий день продолжался без происшествий. Климов показал окончательный перечень литер, которые желательно было приобрести позднее. Рогов назвал несколько необходимых покупок и согласился, что часть ремонта можно отложить до первого заказа. Я ничего не советовал им в устройстве пресса и набора. Моё дело начиналось там, где в дверь входил человек с неясным желанием и деньгами, которые ещё предстояло убедить его потратить.

К вечеру образцы прежних работ лежали в конторе аккуратными стопками. Я отделил самые чистые и понятные, остальные вернул Климову. Они пригодились не для показа, а для сравнения: заказчику легче было объяснить новое оформление, если он видел привычный вариант рядом.

Работники ушли в обычное время. Климов запер шкафы и оставил мне книгу заказов. Рогов велел Егору не касаться утром одной из деталей пресса прежде его прихода. Егор выслушал, повторил распоряжение своими словами и получил новое объяснение, потому что первое повторил неверно.

Когда рабочая дверь закрылась, я вернулся в кабинет. На столе лежал лист, начатый ещё до молебна. В верхней части я написал имя Анфисы Парамоновны, а ниже оставил свободное место. Теперь до встречи оставалось меньше суток, и свободное место требовало содержания.

Первым появился вопрос о желаемом муже. Формулировка была правильной и совершенно непригодной для первого знакомства. Она предполагала, что молодая женщина немедленно предъявит перечень качеств и позволит мне сравнить его с князем, которого я видел через соборную площадь.

Я переписал вопрос осторожнее: какую жизнь Анфиса Парамоновна считает для себя хорошей? Затем добавил место жительства, достаток, положение в обществе, возраст мужа, его занятия, отношение к книгам, возможность вести собственные дела и допустимые уступки. Через несколько минут передо мной лежал опросный лист, с которым можно было проводить собеседование на должность супруги.

Я перечитал его с начала. В прежней жизни подобный документ назывался бы подготовкой к глубинному интервью. Он помогал не забыть важное, обнаружить истинную потребность и отделить чужое желание от навязанного ожидания. На листе всё выглядело разумно. За чайным столом могло выглядеть так, будто Хлудов пригласил в дом не молодого дворянина, а комиссию из одного человека.

Я перечеркнул вопрос о достатке. Затем о положении. Возраст мужа тоже исчез. Если Анфисе всё это было важно, она сама найдёт способ сказать. Если неважно, мои вопросы лишь подскажут ей, какие ответы считаются правильными.

Оставалось понять три вещи: какой жизни она хочет, чего боится в браке и сможет ли свободно отказаться от знакомства, которое ей предложат. Я записал их не вопросами, а задачами для себя. Задача отличалась от анкеты тем, что не требовала произносить написанное вслух.

Имя Иллариона Петровича я поставил внизу листа и сразу обвёл. Получилось так, будто решение уже найдено, а Анфисе оставалось подтвердить правильность выбора. Я зачеркнул имя. Человек, которого я видел издали несколько минут, пока не заслуживал места в чужом будущем только потому, что Хлудов считал его лучшим.

Я отложил перо и посмотрел на часы. До завтрашнего чая оставалось достаточно времени, чтобы испортить подготовку ещё несколькими разумными идеями.

Тут я вспомнил, что к дочери купца предстоит идти с пустыми руками. Это не было официальным сватовством. Напротив, мне следовало всем видом показывать, что женихом я не являюсь и готового жениха с собой не привёл. Но прийти в дом впервые, сесть за хозяйский чай, расспрашивать молодую женщину о будущем и ничего не принести казалось неправильным. Даже Хлудов мог решить, что американские привычки освободили меня не только от русских порядков, но и от простой благодарности за приглашение.

Цветы выглядели слишком двусмысленно. Сладости в доме богатого купца едва ли производили бы впечатление, а выбирать книгу человеку, о вкусах которого я ничего не знал, было опаснее, чем выбирать мужа. Оставалась Америка.

Я вернулся в спальню и поднял крышку дорожного сундука. После вчерашнего разбора вещи лежали хуже, чем при Алексее, но лучше, чем сразу после поисков томагавка. Зелёные очки, компас и листок с черепом находились на своих местах. Мокасины лежали возле стенки сундука, сложенные подошвами друг к другу. Я вынул их и перенёс к свету.

Мягкая кожа потемнела на сгибах. Бисерная вышивка сохранилась лучше: мелкие цветные бусины образовывали узор, который я не умел ни прочитать, ни отнести к определённому народу. Один мокасин был немного примят у носка, на другом возле края виднелась потёртость. Вещь явно прожила жизнь до того, как оказалась в русском дорожном сундуке.

Мне они были малы. Даже если бы подошли, выйти в них на городскую улицу я не решился бы без крайней необходимости. Для Алексея они могли значить что угодно: подарок, покупку, память о человеке или удачный обмен. Спрашивать было некого, дневники пока молчали, а хранить каждую вещь только из страха нарушить неизвестный смысл означало превратить дом в склад чужой биографии.

Мокасины годились для подарка. Не как обувь — размер Анфисы я, разумеется, не знал. Они годились как редкая американская вещь, которую можно рассматривать, держать в руках и показывать гостям. У богатого купца наверняка имелись предметы дороже. Зато второй такой пары в городе могло не оказаться.

Я положил мокасины на стол рядом с перечёркнутым листом. Без объяснения они оставались двумя маленькими кожаными башмаками с бисером. С объяснением превращались в вещь, пересёкшую океан, побывавшую в чужой стране и сохранившую следы чьих-то рук.

Иногда история предмета стоила больше самого предмета. Я зарабатывал на этом почти всю прежнюю жизнь, хотя предметом часто служила мысль, которую человек и без меня носил в собственной голове. Правильная история давала ей форму, значение и причину действовать.

С мокасинами трудность состояла лишь в том, что настоящей истории я не знал. Можно было сказать, что их подарили Алексею в индейском поселении. Возможно, так и было. Можно было рассказать о долгой дороге, зимнем привале и семье охотника, которая приняла русского путешественника. Это звучало убедительно и не имело ни одного подтверждения. Версия с дочерью вождя получалась особенно удачной и потому сразу отправилась вслед за перечёркнутыми вопросами.

Я не собирался придумывать подвиг, в котором сам якобы участвовал. Ложь требовала подробностей, подробности — памяти, а памяти Алексея у меня не было. Но подходящую историю для дарственных мокасин я всё равно придумаю. Не обязательно сообщать, где именно их получили, и кто их сшил. Можно рассказать о том, как в Америке вещь переходит от человека к человеку и несёт с собой больше истории, чем её последний владелец способен объяснить.

Это было почти правдой. Я осторожно очистил подошвы сухой тканью, не трогая бисер, и нашёл чистый кусок полотна. Мокасины легли в него рядом, носками в одну сторону. Узел я завязывать не стал: подарок следовало сначала показать, а не заставлять Анфису бороться с упаковкой при всём семействе.

Потом вернулся к листу. Три задачи остались без изменений. Понять, какой жизни она хочет. Понять, чего боится. Убедиться, что она сможет отказаться.

Рядом лежал подарок, история которого ещё не была готова. Это даже успокаивало. Завтрашний разговор тоже не требовал готового завершения. Мне нужно было принести редкую вещь, задать несколько обычных вопросов и достаточно долго молчать, чтобы Анфиса Парамоновна смогла ответить не Хлудову и не предполагаемому князю, а самой себе.

Я сложил перечёркнутый лист пополам. Мокасины оставил на краю стола, завёрнутыми в полотно. До утра они могли побыть просто двумя маленькими башмаками. Их историей я займусь завтра.

Утром мокасины лежали на том же месте, где я их оставил, и выглядели значительно скромнее моих вчерашних намерений. При дневном свете потёртости стали заметнее, кожа оказалась не тёмной, а местами просто запачканной, а бисерный узор потерял часть таинственности. Вещь не сделалась хуже. Она лишь перестала помогать воображению.

Я развернул полотно и ещё раз осмотрел подарок. Сочинять историю о дочери вождя по-прежнему не собирался. Для неё потребовались бы имя племени, место встречи, причина подарка и несколько подробностей, которые губернское общество охотно разнесло бы по городу раньше, чем я успел бы их запомнить. Кроме того, вручать молодой женщине обувь, полученную от другой молодой женщины при обстоятельствах, достойных Купера, представлялось плохим началом разговора о свободе выбора.

Можно было обойтись правдой. Мокасины привёз Алексей. Они пересекли с ним океан. Я не знал, кто их изготовил и при каких обстоятельствах они попали к русскому путешественнику, зато мог честно сказать, что такая вещь в Америке служит дольше одного владельца и сохраняет следы дороги. В истории оставалось достаточно неизвестного, чтобы она звучала интересно, и достаточно правды, чтобы мне не пришлось поддерживать её последующими выдумками.

Я снова завернул мокасины, на этот раз плотнее, и положил свёрток на край письменного стола. Перечёркнутый список вопросов лежал рядом. За ночь чернила высохли, линии стали окончательными, но сама бумага всё ещё производила впечатление документа, который следовало предъявить Анфисе Парамоновне для подписи. До визита оставалось почти весь день. Этого времени хватало, чтобы передумать, придумать новый план и испортить оба.

Из мастерской донёсся поворот ключа. Следом открылась рабочая дверь, послышались шаги Климова и голос Егора (он сразу начал объяснять что-то слишком подробно). Рогов ответил. Через минуту в наборной задвигались кассы. Я оставил мокасины в кабинете и вышел к работникам.

Субботний день ничем не отличался от вчерашнего, кроме того, что люди уже входили без ожидания нового решения. Климов снял сюртук, повесил его на прежний крючок и открыл производственную книгу. Рогов прошёл к прессу. Егор принёс щётку и начал подметать возле верстаток, стараясь не поднимать пыль на разобранные литеры.

Заказов не было. Климов сообщил это прежде, чем я спросил.

— Никто не приходил, Алексей Николаевич.

Яков Осипович посмотрел на меня и перевёл палец на строку в книге.

— Сегодня нужно решить покупки.

На столе лежал список, составленный Роговым. Краска, масло и мелочи для пресса оставались необходимыми. Рядом Климов записал несколько литер, которых не хватало в кассах, и бумагу двух размеров. Если купить всё сразу, мастерская выглядела бы подготовленной значительно лучше. Денег у неё стало бы значительно меньше.

Я прочитал список ещё раз, провёл черту под необходимыми покупками.

— Сегодня берём краску, масло и то, без чего Степан Лукич не согласится печатать пробу. Остальное после заказа.

— Если придёт работа с крупным заголовком, — сказал Климов, — придётся покупать литеры.

— Тогда стоимость литер войдёт в цену работы.

— Заказчик может отказаться.

— Может. Но я предпочитаю потерять заказ, который требует от нас купить ему имущество за свой счёт.

Рогов подошёл к столу, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на перечень.

— Вот это тоже нужно сейчас.

Он указал на небольшую покупку, названия которой я всё ещё не запомнил.

— Без неё пресс остановится?

— Нет.

— Оттиск будет хуже?

— Не сразу.

— Значит, после предоплаты.

Рогов не стал спорить. Он провёл ногтем по строке и отошёл обратно к станку. Климов записал решение в книге. Разговор о расходах занял меньше времени, чем вчера, потому что каждый уже знал свою часть: мастер называл необходимость, я решал, когда за неё платить.

— Егор Никитич, — позвал я.

Из наборной показался ученик со щёткой.

— Я здесь.

— Контору сегодня приведите в порядок.

— Там чисто.

— Там можно пройти от двери к столу, не упав. Это не одно и то же.

Егор посмотрел в сторону конторы.

— Что именно сделать?

— Уберите со стола всё, что не должен видеть посетитель. Старые образцы разложите по видам: объявления отдельно, карточки отдельно, приглашения отдельно. Лучшие положите сверху. Плохие не выбрасывайте — уберите в нижнюю папку.

— Как понять, какие лучшие?

— Те, на которых нет пятен, кривых краёв и исправлений рукой заказчика.

— А если пятно маленькое?

— Тогда оно останется маленьким в нижней папке.

Егор кивнул и пошёл за образцами.

— Один не разложит правильно, — сказал Климов.

— Проверите, когда закончите с кассами.

— Тогда проще сразу разложить мне.

— Проще. Но после этого Егор по-прежнему не будет знать, как раскладывать.

Климов ничего не ответил. Через несколько минут он всё же подошёл к конторе, коротко объяснил ученику разницу между несколькими видами работ и вернулся к набору. Помощь заняла меньше времени, чем спор о её необходимости.

Я просмотрел книгу расходов и отметил покупки, которые разрешил. Потом пересчитал ближайшую выплату жалованья. Сегодня была суббота, и обещание пришлось исполнять впервые.

Монеты я приготовил заранее. Индивидуальные суммы сверил с записями Михаила Андреевича и показал Климову до расчёта. Он проверил их, назвал одно прежнее удержание, которое после смерти хозяина не имело смысла продолжать, и дождался, пока я исправлю запись. Рогов пересчитал полученное дважды. Егор пересчитал трижды, потому что во второй раз сбился.

Ни один из них не поблагодарил меня так, как благодарят за подарок. Жалованье не было подарком. Они приняли его как подтверждение того, что вчерашнее решение существовало не только в речи.

После расчёта Рогов убрал деньги во внутренний карман жилета и вернулся к прессу. Климов положил свои в бумажник, записал выдачу и продолжил работу. Егор ещё некоторое время держал монеты в ладони.

— Уберите, — сказал Климов. — Потеряете.

Егор послушался.

Я не произносил второй речи о будущем. Первая уже получила единственное доказательство, которое интересовало работников в эту субботу.

До обеда я просматривал старые заказы и составлял короткий перечень людей, к которым стоило обратиться с понедельника. Фамилии ничего мне не говорили, поэтому рядом появлялись пометки Климова: платит вовремя, требует срочно, любит торговаться, исправляет текст после пробы, присылает приказчика, приходит сам. Этого было достаточно для первого разговора. Биографию клиента можно было узнать позднее; привычку не платить следовало знать заранее.

К полудню контора изменилась. Егор убрал лишние папки, вытер стол и разложил образцы так, что приглашение на чужой обед больше не лежало между счётом и объявлением о пропавшей собаке. Я переставил несколько листов, Климов переставил два обратно и объяснил почему. В итоге порядок получился не вполне моим и потому, вероятно, пригодным для настоящей работы.

После еды день пошёл быстрее. Рогов закончил с одной частью пресса и приступил к другой. Климов разбирал кассу. Егор то помогал ему, то возвращался в контору и проверял, не изменилось ли расположение образцов без его участия. Я больше не вмешивался. В половине четвёртого Климов сам пришёл с книгой.

— К которому часу вернётесь? — спросил он.

— Не знаю.

— Мастерская до семи.

— Закрывайте по обычному времени. Меня не ждите.

— Если кто-нибудь придёт с заказом?

— Узнайте имя, адрес, что требуется напечатать и к какому дню. Текст примите только на просмотр. Цену и срок не обещайте.

— Срок я могу оценить.

— Можете. Но заказчику назову после того, как пойму, что он на самом деле собирается получить.

Климов положил ладонь на книгу.

— Он скажет, что хочет получить печать.

— Тогда задайте ему один вопрос: что должно случиться после того, как люди прочтут напечатанное.

Яков Осипович посмотрел на меня с прежним недоверием.

— И записать ответ?

— Дословно.

— Если скажет, что ничего не должно случиться?

— Берите предоплату особенно осторожно.

Климов вздохнул, но спорить не стал.

— На время моего отсутствия вы старший, — сказал я. — Покупки только по утверждённому списку. Егор из дома никуда не бежит без вашего поручения. Пресс без Степана Лукича никто не трогает.

Я оставил книгу ему и пошёл переодеваться. Парадный мундир после вчерашней дороги снова висел возле окна. Пыль с него большей частью осыпалась, но повторять ночную чистку мне не хотелось. Для семейного чая он и без того был слишком торжественным. Я собирался познакомиться с дочерью Хлудова, а не объявить о собственном сватовстве перед всем купеческим семейством.

Из оставшейся одежды я выбрал лучший обычный сюртук. Ткань сохранилась прилично, воротник не давил, пуговицы держались. После мундирного воротника возможность свободно повернуть голову казалась отдельным достоинством неофициального визита.

Прасковья Ивановна появилась в спальне, когда я застёгивал жилет. В руке она держала щётку.

— Этот надеваете?

— Этот.

Она осмотрела сюртук, провела пальцами по плечу и сняла нитку.

— Рукав испачкан.

— Сильно?

— Видно.

Я протянул ей руку. Прасковья Ивановна несколько раз прошлась щёткой по сукну, затем велела повернуться.

— Галстук переделайте.

— Что с ним?

— Криво.

— Вчера был прямее?

— Вчера был хуже.

Это можно было считать успехом.

Я развязал галстук и начал снова. Прасковья Ивановна следила не за модой, а за тем, чтобы узел находился посередине и не распался по дороге.

— К Парамону Ильичу на чай? — спросила она.

— Да.

— Долго будете?

— Не знаю.

— Ужин оставлю.

Она больше ничего не спросила. Ни о дочери Хлудова, ни о цели визита, ни о том, почему молодой хозяин второй раз за два дня выбирает приличную одежду. Прасковья Ивановна обладала редкой способностью не превращать известный ей факт в право на разговор. Я надел сюртук. Она поправила сзади воротник, проверила одну пуговицу и отошла.

— Годится.

— Для человека из американской прерии?

— Для чая.

Оставшись один, я перенёс свёрток с мокасинами в гостиную и положил на стул. Полотно выглядело слишком хозяйственно. Я нашёл чистую бумагу, но заворачивать в неё весь подарок не стал: мягкая кожа могла помяться, а бисер цеплялся за края. В итоге оставил внутренний слой полотна и обернул его бумагой снаружи. Перевязал тонкой бечёвкой, которую Егор использовал для папок.

Подарок выглядел достаточно прилично, чтобы его приняли, и достаточно просто, чтобы не принять за драгоценность. Именно это мне требовалось. Я не хотел покупать расположение Анфисы Парамоновны и не мог позволить себе дорогой подарок, даже если бы захотел. Редкость мокасин работала лучше цены.

Я взял свёрток и уже направился в переднюю, когда заметил на письменном столе сложенный вчера лист. Перечёркнутые вопросы проступали сквозь бумагу. Внизу, под несколькими линиями, ещё можно было разобрать имя Иллариона Петровича. Если взять лист с собой, он окажется в кармане во время разговора. Я мог не доставать его, но само присутствие списка незаметно превращало Анфису в собеседницу, от которой требовались ответы по заранее составленной форме.

Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.

В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.

— Ушёл.

Климов поднял голову.

— Помним.

— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.

— Сегодня суббота.

— Город не обязан знать наш распорядок.

— Мастерская обязана.

— Поэтому вы остаётесь за старшего.

Климов кивнул и вернулся к кассе. Рогов даже не обернулся. Егор пожелал мне доброго пути и тут же получил указание смотреть на литеры, а не вслед хозяину. Я вышел через переднюю, запер жилую дверь и нанял извозчика возле перекрёстка. Свёрток с мокасинами положил рядом, придерживая ладонью на поворотах.

Извозчик остановился у дома Хлудовых за несколько минут до пяти часов. Я взял свёрток с мокасинами, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо. Дом стоял на широкой улице, фасадом к дороге, и с первого взгляда сообщал о хозяине всё, что Парамон Ильич предпочитал сообщать словами: построен основательно, содержится исправно, оплачен вовремя. Ступени под ногами целые, дверь входила в раму плотно, а медное кольцо на ней блестело так, словно его протирали после каждого посетителя. На фоне доставшегося мне от дяди дома, где один замок требовал для открытия удара плечом, а другой приходилось отпирать при особом расположении духа, эти обстоятельства казались почти вызывающими.

Дверь открыл пожилой слуга в тёмном кафтане. Он принял мою шляпу, назвал меня по имени и повёл через переднюю, оставив створки внутренних дверей открытыми. Свёрток я держал сам. Слуга один раз посмотрел на него, оценил размеры и дальнейшего любопытства не проявил. Вероятно, дом Хлудовых видел достаточно гостей с подарками, чтобы пара небольших башмаков, завёрнутых в бумагу, не заслуживала отдельного следствия.

Парамон Ильич встретил меня у входа в гостиную. В своём доме он выглядел иначе, чем в моём кабинете: кожаная папка исчезла, на плечах лежал домашний сюртук из хорошего сукна, а тяжёлые руки занимались только цепочкой часов. Впрочем, отсутствие долговых бумаг не превращало его в другого человека. Он поклонился: ровно настолько, насколько посчитал достаточным для состоятельного купца в отношении молодого дворянина; и сразу посмотрел на часы.

— Алексей Николаевич. К назначенному часу.

— Я опасался, что русская дорога вмешается в наши условия.

— От вашего дома сюда близко.

— Поэтому вмешаться она успела лишь пылью.

Хлудов оглядел мои сапоги и нижний край сюртука. Прасковья Ивановна привела их в порядок перед выходом, но несколько улиц уже вернули одежде городской вид.

— Прошу, — сказал он.

Анфиса Парамоновна стояла возле окна. Я сначала увидел её лицо, спокойное и внимательно обращённое к новому человеку, затем платье — и на несколько секунд платье отвлекло меня сильнее, чем следовало при первом знакомстве. Наряд женщины из позапрошлого века пока не успел стать для меня обыденностью. В прежней жизни нарядные платья обычно показывали, сколько ткани дизайнер сумел убрать, сохранив цену. Здесь достаток доказывался обратным способом: ткань имелась в изобилии, семья могла её оплатить, а портниха умела подчинить каждую складку общему порядку.

Платье Анфисы было серо-голубым, с мелким тёмным узором, который издали почти исчезал. Узкий белый воротничок поднимался к шее, под ним блестела небольшая овальная брошь. Лиф плотно охватывал фигуру и спускался впереди мягким углом, рукава сидели узко от плеч до запястий, а юбка расходилась от талии широкими ровными складками. В ней хватило бы материи на несколько современных вечерних платьев, одно деловое совещание и приличную занавеску. При этом ничего тяжёлого в её облике не было. Анфиса двигалась свободно, словно длинные рукава, плотный лиф и широкая юбка составляли естественное устройство человеческого тела, а не результат долгих переговоров с портнихой.

Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади. Украшений, кроме броши и тонкой цепочки, я не заметил. Дочь богатого купца могла позволить себе надеть больше и выбрала ровно столько украшний, сколько считала уместным для семейного чая. Это говорило о ней яснее, чем дорогая ткань.

Парамон Ильич представил нас.

— Анфиса Парамоновна, Алексей Николаевич Ветров, племянник Михаила Андреевича.

Я поклонился.

— Рад знакомству.

— Добрый вечер, Алексей Николаевич.

Она отвечала спокойно, без кокетства и без нарочитой холодности, которой люди иногда прикрывают любопытство. Взгляд её задержался на моём лице, затем перешёл к свёртку и вернулся обратно.

— Вы привезли что-то из типографии? — спросила она.

— Из Америки.

— Это дальше.

— И звучит значительнее.

Угол её губ едва заметно дрогнул. Парамон Ильич указал на кресло возле чайного стола, но я остался стоять со свёртком в руках.

— Прежде позвольте объяснить причину моего появления, — сказал я. — Иначе подарок придаст визиту смысл, которого я в него пока не вкладывал.

Хлудов перестал перебирать звенья цепочки. Анфиса положила книгу на столик у окна.

— Подарки обычно объясняют после того, как их открыли, — сказала она.

— Тогда начну с визита.

Я поставил свёрток на край стола, рядом с вазой и сложенными салфетками.

— Михаил Андреевич успел намекнуть, что хотел бы познакомить меня с вами. Спросить его о причине я уже не могу. Проигнорировать его желание после всего, что он мне оставил, было бы с моей стороны неблагодарно.

Анфиса посмотрела на отца.

— Папенька тоже упоминал Михаила Андреевича.

— Михаил говорил о знакомстве, — подтвердил Хлудов. — Давно говорил.

— Дядя оставил мне дом, типографию и достаточное количество недосказанного, — продолжил я. — С первыми двумя я постепенно разбираюсь. Третье приходится принимать по частям.

— И я одна из этих частей? — спросила Анфиса.

— Вы — человек, с которым он хотел меня познакомить.

Она села, расправив юбку одним привычным движением. Ткань легла вокруг кресла широким полукругом, не задев ножку стола. Я отметил, что управление таким платьем требовало навыка, которого в современных курсах личной эффективности точно не преподавали.

— Чего вы ожидаете от знакомства? — спросила Анфиса.

Вопрос прозвучал прямо. Хлудов посмотрел на меня, ожидая ответа вместе с дочерью.

— Сегодня я приехал именно знакомиться, — сказал я. — Хочу узнать о вас больше, чем имя, возраст и мнение Парамона Ильича. Возможно, мы понравимся друг другу. Возможно, подружимся. После пяти лет отсутствия, знакомых в России у меня оказалось немало, а друзей — значительно меньше.

— За два дня вы успели это подсчитать?

— Для подсчёта друзей много времени обычно не требуется.

— И сколько получилось?

— Пока ни одного, в ком я был бы уверен.

Хлудов нахмурился.

— Фёдор Иванович Лапшин служил Михаилу Андреевичу много лет.

— Я уважаю Фёдора Ивановича. Он сообщил мне о завещании, смерти дяди и порядке наследования. Для дружбы нам пока недостаёт хотя бы одного разговора без описи имущества.

Анфиса перевела взгляд на отца.

— А папенька?

— Парамон Ильич начал знакомство с угрозы продать мой дом. Отношения у нас прочные, но дружескими их называть рано.

— Я вас предупредил, — сказал Хлудов.

— Именно поэтому отношения и прочные.

Анфиса опустила глаза, и на этот раз улыбку скрыть не успела.

— Значит, вы предлагаете мне дружбу? — спросила она.

— Предлагаю возможность познакомиться достаточно хорошо, чтобы со временем решить, годится ли это слово. Обещать дружбу сразу за двоих было бы слишком самоуверенно даже для человека из Америки.

— В Америке это принято?

— Там принято многое. Большая часть человеческих странностей легко объясняется расстоянием.

Она кивнула.

— Теперь подарок, — сказал я.

Я развязал бечёвку и снял бумагу. Под ней осталось чистое полотно. Один край зацепился за бисер, и мне пришлось осторожно освободить его пальцами. Мокасины появились постепенно: сначала мягкая подошва, затем потемневшая кожа и мелкий цветной узор.

Анфиса подалась вперёд. Хлудов тоже посмотрел внимательнее.

— Это башмаки? — спросил он.

— Мокасины.

— Женские?

— Вероятно.

Анфиса взяла один из них. Она держала его обеими руками, осматривая шов, подошву и вышивку. Пальцы прошли вдоль края, задержались над потёртостью и осторожно коснулись бисера.

— Их носили, — сказала она.

— Да.

— Вы?

— Мне они малы.

— Тогда почему они были у вас?

Я выдержал короткую паузу. История, приготовленная для мокасин, наконец, получила слушателя. Анфиса смотрела на меня поверх маленькой кожаной обуви, а Хлудов ждал рядом, положив ладони на колени. В прежней жизни такой момент назывался вниманием аудитории. Сейчас важнее было, что в комнате сидел всего один человек, которому предназначались слова.

— Я хранил эти мокасины как память об очень хорошем человеке, — сказал я. — Человеке, которому многим обязан. Они прошли со мной долгую дорогу. Среди вещей, привезённых из Америки, у них было особое место.

Анфиса посмотрела на второй мокасин, лежавший на полотне.

— Этот человек подарил их вам?

— Они связаны с памятью о нём.

Фраза оставляла достаточно пространства и не требовала имени, места или обстоятельств. Анфиса услышала эту осторожность. Её взгляд на мгновение задержался на моём лице, затем вернулся к подарку.

— Почему вы решили расстаться с ними теперь?

— Потому что моё прошлое осталось дальше океана. Хорошее прошлое. Возможно, лучшее из того, что у меня было. Но сейчас я начинаю новую жизнь на новом месте и должен смотреть вперёд.

Я говорил медленнее, чем в начале разговора. В словах имелась правда, хотя относилась она не к мокасинам и даже не к Америке. Моё прошлое действительно осталось дальше любого океана. Вернуться туда нельзя было ни за деньги, ни на хорошем корабле, ни с правильно составленным маршрутом.

— Выбросить эти мокасины было бы кощунственно, — продолжил я. — Держать их в сундуке, где они станут только напоминать мне о закрытой двери, тоже неправильно. Пусть лучше хранятся у вас как милый сувенир с другого континента. Показывайте их друзьям и знакомым как забавную безделушку. Или храните как талисман — напоминание о том, что мир не ограничивается одним городом, одной страной и даже одним континентом.

В комнате на несколько секунд стало тихо. Из соседнего помещения донёсся негромкий звон посуды; служанка готовила чай и ждала знака войти. На улице проехал экипаж, колёса прошуршали по сухой дороге, их шуршание постепенно стихло.

Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Потом поправила их так, чтобы узор на обоих оказался обращён к свету.

— Вы приготовили эту речь заранее, — сказала она.

— Разумеется.

— Всю?

— Главную часть.

— Даже про один город, одну страну и один континент?

— Особенно её. Такие окончания редко приходят вовремя без подготовки.

Хлудов посмотрел на меня. Нахмурился, словно заподозрил мою речь в излишней красоте, но он пока не обнаружил прямого убытка.

— Подарок принят? — спросил он у дочери.

— Я ещё рассматриваю, папенька.

— Рассматривать можно и после.

Анфиса провела пальцем над бисерным узором.

— Алексей Николаевич отдал мне вещь, которую называет памятью о хорошем человеке. Я хочу понять, чего он ожидает взамен.

— Ничего, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Люди редко рассказывают такие истории без ожидания.

— Я ожидал, что вы выслушаете. Вы выслушали.

— И всё?

— Ещё я рассчитывал, что мокасины помогут начать разговор. Они помогли.

— Значит, всё-таки получили желаемое.

— В таком объёме — да.

Анфиса чуть повернула подарок к себе.

— А хороший человек знал бы, что его память однажды окажется в доме незнакомого купца?

— Думаю, он удивился бы.

— Одобрил?

— Этого я утверждать не стану.

— Вы осторожны.

Хлудов посмотрел на дочь.

— Анфиса.

— Алексей Николаевич сам сказал, что приехал знакомиться, папенька. Я знакомлюсь.

— Совершенно справедливо, — сказал я. — К тому же за историю с неизвестным человеком я сам оставил слишком много свободного места.

— Вы часто так делаете?

— Оставляю место?

— Говорите достаточно, чтобы слушатель сам закончил историю.

Вопрос попал ближе к моей прежней профессии, чем она могла знать.

— Часто, — признался я. — Человек охотнее верит собственному завершению.

— Даже когда оно неверно?

— Особенно тогда. Неверные выводы обычно нравятся нам больше: мы выбираем их сами.

Анфиса задумалась над ответом. Парамон Ильич потянул за шнурок звонка. Вошла служанка с чайным подносом и поставила его на стол. Анфиса освободила место, однако мокасины передавать ей не стала. Они остались рядом с книгой у окна.

Чай наливала сама Анфиса. Сначала отцу, затем гостю, после себе. Чашки были тонкие, с небольшим синим узором по краю. Сахар лежал в серебряной сахарнице. Парамон Ильич положил себе два куска.

— Расскажите лучше о типографии, Алексей Николаевич, — сказал он. — Люди приступили?

— Приступили.

— Мастерская открыта?

— С четверга.

— Жалованье выдали?

— Сегодня.

Он кивнул. Эти три ответа удовлетворили его больше всей истории о прошлом и континентах. Движение, которое Хлудов потребовал увидеть до Покрова, получило первые признаки: открытая дверь, нанятые люди, выплаченные деньги, и я за столом в его доме.

Анфиса подала мне чашку.

— Папенька сказал, что вы решили продолжить дело Михаила Андреевича.

— Пока решил сохранить его в рабочем состоянии.

— Это различается?

— Сильно. Продолжать дело — значит знать, зачем оно тебе. Сохранять — значит пока не позволить ему исчезнуть.

— И зачем вам типография?

— Сегодня она даёт работу трём людям, удерживает дом от превращения в пустое имущество и представляет меня городу как человека с понятным занятием.

— А завтра?

— Завтра воскресенье. Мастерская будет закрыта.

Анфиса посмотрела на меня, затем улыбнулась.

— Вы любите оставлять себе свободное время?

— В данный момент время относится к немногим вещам, которые я ещё могу себе позволить.

Парамон Ильич размешивал чай, хотя сахар уже растворился.

— Со временем вы тоже в долгу, — сказал он.

— Поэтому расходую его осторожно.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня. Она, разумеется, услышала в словах больше обычной хозяйственной беседы, но спрашивать о делах мужчин при первом чае не стала.

— Вы говорите, что начинаете новую жизнь, — произнесла она. — И одновременно держитесь за дело покойного дяди.

— Новая жизнь редко начинается на пустом месте. Обычно приходится разбирать то, что уже стоит.

— Дом, типографию, знакомых?

— И собственную репутацию. Последнее особенно неудобно: люди составляют её быстрее, чем владелец успевает ознакомиться.

— О вас уже говорят.

— Я заметил вчера у собора.

— Вам понравилось?

— Само внимание знакомо. Причины пока вызывают вопросы.

— Людям интересна Америка.

— Людям интересен молодой человек, о котором можно говорить «Америка». Сама страна им для этого почти не требуется.

Анфиса взяла чашку обеими руками. Её рукава заканчивались узкими белыми манжетами; при движении ткань платья образовала у локтя несколько ровных складок и сразу расправилась. В современном нарядном платье дизайнер, вероятно, предусмотрел бы свободу движения отдельной рекламной строкой. Здесь портниха решила вопрос без объявления.

— Значит, вы готовы рассказывать об Америке? — спросила она.

— О том, что знаю.

— Вы прожили там пять лет.

— Пять лет дают много впечатлений и слишком мало права говорить за целый континент.

— Это осторожнее вашей речи о мокасинах.

— Мокасины меньше. Их легче охватить мыслью.

Она снова посмотрела на подарок.

— Я приму их, Алексей Николаевич. И хранить стану сама. В комнате, где стоят книги и разные редкости. Для обуви это, вероятно, необычное место.

— После океана они привыкли к переменам.

— Друзьям тоже показывать?

— Только тем, кто заслуживает хорошей истории.

— Как я узнаю?

— По тому, насколько быстро они попросят рассказать про индейцев.

Анфиса подняла брови.

— А вы им расскажете?

— Сначала уточню, что именно они уже придумали. Возможно, моя помощь окажется лишней.

Хлудов наконец оставил ложечку на блюдце.

— Вы приехали познакомиться, — напомнил он. — Вот и знакомьтесь.

Анфиса посмотрела на отца.

— Мы этим и заняты.

— Я слышу всё про Америку и типографию.

— Алексей Николаевич знает обо мне ещё меньше.

Парамон Ильич повернулся ко мне.

— Спрашивайте.

Предложение прозвучало так, словно он выставил на стол книгу с открытыми счетами. Анфиса поставила чашку и спокойно ждала. Мой перечёркнутый список лежал дома под книгой расходов. Без него приходилось пользоваться тем способом, который я сам выбрал: смотреть на человека, слушать ответы и не превращать знакомство в опрос.

— Вы читали, когда я вошёл, — сказал я. — Что за книга?

Анфиса взглянула на томик возле мокасин.

— Описание старых русских книг из одного частного собрания.

— Вам интересны старые книги?

— Мне интересны книги, у которых можно установить происхождение. Кто владел, где хранились, что переписывали на полях, почему один экземпляр сохранился, а другой исчез.

— Значит, содержание для вас вторично?

— Содержание книги и история самой книги — разные предметы. Один не отменяет другого.

Голос её изменился едва заметно. Фразы стали свободнее, взгляд — живее. Парамону Ильичу тема была знакома; он взял ещё один кусок сахара и приготовился переждать разговор, ценность которого для хозяйства представлялась ему сомнительной.

— В Америке я видел каталоги, где книгу описывали так, будто продавали не текст, а её прошлое, — сказал я.

— И покупали?

— Чем убедительнее прошлое, тем охотнее.

— Даже если книга плохая?

— Плохая книга с хорошей историей продаётся лучше хорошей без истории.

— Это несправедливо.

— Рынок редко ставит справедливость первой строкой объявления.

Она посмотрела на меня с настоящим интересом.

— Вы всё сводите к продаже?

— Не всё. Иногда к доверию. Но доверие тоже приходится заслуживать объяснением.

— Поэтому вы принесли мокасины.

— Поэтому я рассказал их историю.

— Которую нельзя проверить.

— Зато можно сохранить.

Анфиса коснулась края полотна, в которое они были завёрнуты.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Мокасины я сохраню. Возможность знакомства тоже. Дружбу оставим до того времени, когда у неё появится собственная история. А теперь расскажите, что именно в России после пяти лет отсутствия показалось вам самым странным.

Она придвинула чашку ближе и приготовилась слушать.

— Скорость, с которой здесь распространяются новости, — ответил я. — В день приезда я ещё не успел разобраться, какой ключ от какой двери, а Парамон Ильич уже знал, что я нахожусь в доме.

Хлудов поднял глаза от чашки.

— В городе заметили экипаж.

— Именно. Экипаж заметили, пассажира определили, адрес установили. Оставалось только спросить меня самого, но это задержало бы дело. Само внимание мне знакомо. Непривычно, что здесь люди начинают обсуждать человека прежде, чем он успевает приготовить для них собственную версию.

— В Америке не говорят о соседях?

— Говорят. Но расстояния иногда дают соседу время узнать, что он стал новостью.

— Значит, вас удивила не Россия, а теснота нашего города.

— И количество замков. Каждый открывается по-своему и, кажется, имеет характер.

— Люди тоже, — заметила Анфиса.

— С людьми мне привычнее.

— Потому что они легче замков?

— Потому что замок невозможно убедить, что он сам хочет открыться.

Парамон Ильич посмотрел на меня так, словно уже прикидывал, способен ли я таким способом обращаться и с должниками. Анфиса улыбнулась и отпила чай. Разговор после подготовленной истории о мокасинах пошёл легче, однако лёгкость эта не означала доверия. Она по-прежнему проверяла каждую фразу, только теперь делала это без заметного усилия.

— А что ещё? — спросила она.

— Здесь человек редко остаётся один.

— Вы живёте один.

— Ночью. Днём в доме Прасковья Ивановна, в мастерской трое работников, в контору может войти посетитель. Вчера у меня не было ни дома, ни типографии, ни знакомых. Сегодня каждому из них от меня уже что-нибудь требуется.

— Вы говорите так, словно жалеете.

— Я пытаюсь определить размер приобретения.

— И каков он?

— Дом оказался больше, чем я ожидал. Долг — тоже. Людей пока ровно столько, чтобы перестать считать себя одиноким и ещё не начать считать себя окружённым.

Хлудов положил ложечку на блюдце. Анфиса не спросила о долге. Это слово могло относиться к делам Михаила Андреевича, к расходам типографии или к любому обязательству нового наследника. Она лишь провела пальцем по краю чашки и посмотрела на мокасины.

— А в Америке вы жили один?

Вопрос был естественным, но ответить на него без помощи дневников Алексея я не мог. Пять лет чужой жизни пока состояли для меня из дорожных расходов, нескольких адресов, английских слов и вещей, назначение которых приходилось придумывать уже после находки.

— По-разному, — сказал я. — Дорога редко позволяет человеку долго жить одинаково.

— Тот хороший человек, о котором вы говорили, жил рядом с вами?

— Некоторое время.

— Это была женщина?

Парамон Ильич слегка повернул голову к дочери. Она продолжала смотреть на меня спокойно, словно спрашивала о происхождении старой книги, а не о возможной американской привязанности молодого мужчины.

— Почему вы решили, что женщина?

Анфиса подняла один мокасин.

— Обувь женская. И вы осторожно говорили о её владельце.

— Я говорил о человеке.

— Именно. Мужчину вы, вероятно, назвали бы другом, спутником или знакомым. Слово «человек» оставляет пол незаметным.

Я посмотрел на маленький башмак в её руках. Вчера я готовил для подарка историю, сегодня история начала требовать собственную биографию. Так происходило с удачным рассказом всегда: слушателю вскоре становилось мало главной мысли, и он принимался выяснять имя, место, дату и цвет занавесок.

— Вы умеете пользоваться уликами, — сказал я.

— Вы сами принесли их в бумаге и положили передо мной.

— Размер обуви почти не скрывает: это была женщина.

Парамон Ильич взял ещё один кусок сахара, хотя третий в чашке ему, по выражению лица, был уже не нужен. Анфиса повернула мокасин так, чтобы свет падал на бисер.

— Какая она была?

— Хорошая.

— Это вы уже сказали. Красивая?

— Вероятно.

Анфиса подняла глаза.

— Вы не помните?

— Красоту люди помнят неточно. Особенно когда долго рассказывают себе, что ценили человека за другое.

— А вы ценили её за другое?

Я сделал глоток остывшего чая. На прямой ответ у меня не имелось ни воспоминания, ни дневниковой строки. Зато имелась история, которая должна была объяснить подарок, а не создать в Америке ещё одного полноценного персонажа.

— Рядом с ней не требовалось каждую минуту доказывать, что ты умнее, храбрее или удачливее, чем есть, — сказал я. — Это редкое качество. Человек перестаёт играть роль и обнаруживает, что без неё тоже способен поддержать разговор.

Хлудов посмотрел на меня, предоставляя самому решать, насколько далеко может зайти знакомство, которое я же и предложил. Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Она не выглядела разочарованной. Напротив, отказ дать удобную романтическую подробность, кажется, заинтересовал её больше готового признания.

— Вы хорошо уходите от вопросов, Алексей Николаевич.

— Мы приблизились к неравному положению, — сказал я.

— В чём же?

— Вы выясняете, какие женщины мне нравятся, прикрываясь вопросами о прежней владелице мокасин. Я о ваших предпочтениях пока не знаю ничего.

— Я не спрашивала, какие женщины вам нравятся.

— Вы спросили, была ли она красива. Если это не исследование предпочтений, то весьма удачное его подобие.

— И что вы предлагаете?

— Уравнять условия.

Парамон Ильич положил руки на колени.

— Какие условия? — спросил он.

— Разговорные. Я назвал качества, которые ценил в хорошем человеке. Теперь Анфиса Парамоновна назовёт то, что ценит в мужчинах.

Хлудов нахмурился. Для первого семейного чая вопрос мог показаться слишком прямым. Но запретить его значило бы придать ему именно тот смысл, которого я вслух не вкладывал.

— Вы быстро переходите к делу, Алексей Николаевич, — сказал он.

— Парамон Ильич, ваша дочь задала мне более прямые вопросы минуту назад.

— Я спросила о прошлом, — заметила Анфиса.

— Тогда расскажите о наблюдениях. Какие мужчины производят на вас хорошее впечатление?

Она откинулась на спинку кресла. Широкая юбка чуть сдвинулась, складки легли иначе, но всё равно сохранили порядок. При таком платье даже перемена положения выглядела обдуманным поступком.

— Умные, — сказала Анфиса.

— Это начало или полный перечень?

— Вам мало?

— Смотря, что вы называете умом.

— Способность понимать сказанное.

— Большинство людей ею обладает.

— Не тогда, когда говорит женщина.

Хлудов пошевелился, но промолчал.

Анфиса продолжила:

— Мне нравится, когда мужчина умеет слушать ответ, а не только дождаться своей очереди говорить. Когда он не принимает несогласие за личное оскорбление. Когда способен признать, что чего-нибудь не знает.

— Требование суровое.

— Почему?

— Значительная часть мужского общества исключается после последнего пункта.

Она взяла чашку и немного помедлила.

— Ещё мне нравятся люди, которым действительно что-нибудь интересно.

— Кроме самих себя?

— Кроме положения, денег, чинов и впечатления, которое они производят. Человек может увлекаться книгой, делом, музыкой, устройством машины, историей города. Предмет не так важен. Важно, способен ли он говорить о чём-нибудь, не возвращаясь через каждую минуту к собственной особе.

— А если его делом является впечатление, которое он производит?

— Тогда ему особенно полезно иногда говорить о другом.

Парамон Ильич посмотрел на меня. Анфиса тоже. Реплика явно относилась к моей подготовленной речи, типографским планам и привычке управлять разговором. Возражать было бы невыгодно и, что хуже, неверно.

— Принимается, — сказал я.

— Вы не обязаны соглашаться.

— Я и не соглашаюсь. Я фиксирую полезное замечание.

— Мысленно?

— На этот раз да. Бумагу для опроса я оставил дома.

Анфиса приподняла брови.

— Вы собирались принести вопросы?

— Составил несколько. Потом понял, что при встрече с живым человеком список выглядит хуже, чем за письменным столом.

— О чём же вы хотели спрашивать?

— О книгах, занятиях, городе. О том, что вам нравится и что раздражает. В целом — обо всём, что сейчас выясняется без списка.

— Значит, подготовка оказалась бесполезной.

— Нет. Она помогла вовремя оставить её дома.

Хлудов тяжело вздохнул и снова взялся за чашку. Разговор, по его представлению, двигался по кругу: я задавал вопросы, Анфиса отвечала, но ни один ответ нельзя было занести в заёмное письмо или превратить в ясное решение. Для меня это и было полезно. Человек, интересующийся книгами, проверяемым происхождением вещей, точностью слов и способностью мужчины признавать незнание, уже мало походил на безмолвное условие чужой сделки.

— А теперь ваша очередь, — сказала Анфиса.

— Я уже отвечал.

— Вы назвали одну хорошую женщину, с которой не требовалось притворяться. Какие качества вам не нравятся?

— Вы решили исследовать вопрос полностью?

— Условия должны быть равными.

Я посмотрел на Хлудова. Он сделал вид, что занят сахарницей.

— Не люблю, когда человек заранее знает правильный ответ и задаёт вопрос только затем, чтобы услышать его от меня, — сказал я. — Когда принимает собственный страх за нравственное правило для остальных. Когда требует благодарности прежде, чем сделал что-нибудь полезное.

Анфиса слушала внимательно.

— А в женщинах?

— То же самое.

— И красота?

— Приятна.

— Только приятна?

— Анфиса Парамоновна, красота помогает начать знакомство. Продолжать его приходится другими средствами.

— Например, мокасинами?

— Или неудобными вопросами.

Она опустила взгляд, скрывая улыбку. Чай в моей чашке окончательно остыл. Служанка вошла с горячим чайником, долила воды Парамону Ильичу и остановилась возле меня. Я подал чашку. Всё происходило неторопливо: тонкая струя, лёгкий пар, ложечка на блюдце. За это время Анфиса снова взяла один мокасин и рассматривала подошву.

— Она носила их? — спросила она, когда служанка вышла.

— По виду — да.

— Значит, они ей подходили. Она была невысокой.

— Или имела небольшую ногу.

— Вы её плохо помните для человека, которому многим обязаны.

Я удержал паузу. Анфиса снова добралась до места, где история переставала выдерживать подробную проверку.

— Я хорошо помню то, что для меня важно, — сказал я. — Размер её обуви к этому не относился.

— А что относилось?

— Разговоры.

— О чём?

— О том, что человек вправе менять свою жизнь, даже если прежняя выглядела вполне устроенной. О дальних дорогах. О том, что иногда нужно оставить знакомое место, чтобы понять, было ли оно домом.

Это тоже было правдой, только собеседницей в тех разговорах могла считаться моя прежняя аудитория, а не неизвестная американка. Я много лет повторял людям похожие слова и верил им достаточно, чтобы строить на них работу. Теперь мне самому пришлось оставить всё знакомое без права отказаться.

Анфиса положила мокасин.

— Она уехала?

— Мы расстались.

— Поэтому вы вернулись в Россию?

— Нет. Я вернулся по письму Михаила Андреевича.

Хлудов подтвердил кивком. Эта часть истории имела документ и потому не вызывала вопросов.

— Вы собирались уехать обратно? — спросила Анфиса.

— Когда садился в карету — возможно. Теперь нет.

— Так быстро решили?

— Дома, типографии и кредитора оказалось достаточно, чтобы изменить планы.

Парамон Ильич посмотрел на меня поверх чашки.

— Кредитор здесь ни при чём.

— Парамон Ильич, вы начали с заявления, что продадите мой дом. Это участие трудно считать незначительным.

Анфиса перевела взгляд на отца.

— Папенька часто начинает знакомство с продажи чужого дома?

— Только когда дом заложен, — ответил Хлудов.

— Михаил Андреевич занял деньги?

— Дела Михаила Андреевича теперь ведёт Алексей Николаевич.

Он закрыл тему одной фразой. Анфиса не стала требовать объяснений, но сведения запомнила. Я увидел это по короткой паузе перед следующим вопросом.

— Вы сказали, что друзей у вас в городе нет, — произнесла она. — Чем же собираетесь заниматься, кроме типографии?

— Именно это я хотел спросить у вас. Какие развлечения здесь доступны человеку, недавно вернувшемуся из Америки и ещё не успевшему испортить отношения со всем городом?

— Вы уже знакомы с папенькой.

— Поэтому и сказал «со всем».

Хлудов покачал головой.

Анфиса задумалась.

— Бывают вечера. Музыка. Карты. Танцы. Летом гуляют, ездят друг к другу, иногда устраивают домашние спектакли или чтения. Приезжие дают представления. В Дворянском собрании происходят балы.

— Что предпочитаете?

— Вряд ли вас заинтересуют те же развлечения, которые нравятся мне.

— Почему?

— Вы прожили пять лет в Америке. Пересекли океан. Наверное, видели леса, большие реки, индейцев, города, о которых здесь только читают. А я считаю хорошим вечером тот, после которого не жалею, что оставила книгу.

— Это значительно повышает требования к вечеру.

— Большинство их не выдерживает.

— Танцы?

— Иногда.

— Музыка?

— Если хорошо играют.

— Карты?

— Если больше нечем заняться.

— Прогулки?

— Если есть с кем разговаривать.

— Значит, дело не в развлечении.

— В людях.

Она сказала это без торжественности, как вещь давно установленную.

— Я люблю общение с умными людьми, Алексей Николаевич. Для этого не требуется бал, театр или особый случай. Иногда хороший разговор интереснее всего, что хозяева приготовили для гостей.

— В таком случае мы будем общаться часто.

Парамон Ильич перестал пить чай. Анфиса посмотрела на меня поверх чашки. Фраза ей явно понравилась. Но принимать её без проверки она не собиралась.

— Вы уже отнесли себя к умным людям?

— Я отнёс себя к людям, готовым часто с вами разговаривать. Окончательную оценку оставил вам. Опыт учит не обещать результат, который зависит от другого человека.

— А если моя оценка окажется неблагоприятной?

— Придётся приходить ещё несколько раз, чтобы собрать больше данных.

— Вы заранее обеспечили себе право на повторные попытки.

— Только возможность попросить о них.

Она поставила чашку на блюдце.

— Просить пока не запрещено.

— Уже хорошее начало.

— Начало чего?

— Следующего разговора.

Анфиса снова посмотрела на мокасины, потом на меня.

— Тогда в следующий раз приготовьте историю, которая выдержит больше трёх вопросов.

— В следующий раз я принесу правду. Она обычно держится дольше. И оставляет больше тем для продолжения.

— Посмотрим, Алексей Николаевич.

Анфиса потянулась к мокасинам и ещё раз провела пальцем над бисерным узором. Последнее слово она оставила за собой, и разговор после этого сделался проще. Мы вернулись к книгам, немного поговорили о городе и о том, какие американские рассказы доходят до губернских гостиных. Я отвечал осторожно, не называя мест и людей, которых не мог вспомнить, а Анфиса больше не пыталась немедленно проверить каждую подробность. Она лишь иногда задавала вопрос, показывавший, что историю услышала и положила в памяти туда, откуда позже сможет достать.

Парамон Ильич слушал нас терпеливо. Итог этого дела был ему важен. Содержание его интересовало не слишком. Когда разговор касался типографии, он вмешивался. Когда мы переходили к книгам, откидывался в кресле и принимался перебирать звенья цепочки часов. При слове «Америка» снова поднимал глаза, но быстро убеждался, что ни денег, ни женихов с другого континента в ближайшей фразе не появится.

Чай закончился. Анфиса велела служанке отнести мокасины в её комнату вместе с книгой. Я проводил их взглядом. Придуманная вчера история выдержала значительно больше трёх вопросов, хотя к концу потеряла почти все подробности. Возможно, именно отсутствие подробностей и спасло её.

Я поднялся. Анфиса тоже встала.

— Благодарю за чай, Анфиса Парамоновна.

— И за разговор?

— Особенно за вопросы.

— Большинство людей благодарит за ответы.

— Ответы позволяют человеку уйти довольным. Вопросы заставляют вернуться.

— Значит, вы уже решили вернуться?

— Я решил, что хотел бы продолжить знакомство.

— Это не совсем одно и то же.

— Поэтому я пока ограничился желанием.

— Его можно будет рассмотреть вместе с историей мокасин.

— Надеюсь, требования к нему будут мягче.

— Пока не обещаю.

Я поклонился. Анфиса ответила лёгким наклоном головы. Ни приглашения, ни отказа она не произнесла, однако слово «пока» оставляло больше возможностей, чем весь мой вчерашний перечень вопросов.

Парамон Ильич поднялся следом.

— Я провожу Алексея Николаевича, — сказал он.

— Доброго вечера, Алексей Николаевич, — сказала Анфиса.

— До скорого свидания, Анфиса Парамоновна.

Хлудов пошёл впереди. В передней слуга уже держал мою шляпу. Я надел её, поправил сюртук и заметил в зеркале, что галстук за время чаепития немного съехал в сторону. Исправлять его при хозяине дома не стал. Для человека, приехавшего просто познакомиться, я и без того потратил слишком много усилий на внешний вид и объяснение маленьких башмаков.

Слуга открыл наружную дверь. Я ожидал, что Хлудов остановится в передней, однако он вышел за мной на крыльцо. Вечер оставался тёплым. Солнце уже опустилось за дома, но улица была светла, и пыль над дорогой медленно оседала после проехавшей коляски. Парамон Ильич подождал, пока дверь за нами закроется.

— Ну? — спросил он.

Я посмотрел на него.

— Что именно?

— Какое впечатление?

— Анфиса Парамоновна умна, — сказал я. — Внимательно слушает, замечает неточности и не принимает красивую историю только потому, что она красиво рассказана.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда часть моей работы уже выполнена.

Хлудов нахмурился.

— Какой работы?

— Вы хотели, чтобы я понял вашу дочь. Я начал понимать.

— Я спрашиваю, понравилась ли она вам.

В гостиной Хлудов терпел обходные формулировки ради приличий. На крыльце вернулся к обычному способу разговора: вопрос должен был получить ответ, сумма — итог, знакомство — продолжение.

— Понравилась, — сказал я.

Парамон Ильич кивнул, словно услышал подтверждение записи, сделанной заранее.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашивали?

— Хотел, чтобы вы сами сказали.

— Для заёмного письма?

— Для ясности.

— Парамон Ильич, ясность в вашем понимании всегда подозрительно быстро приобретает денежное выражение.

— Деньги здесь ни при чём.

— Первый раз вы сказали это перед тем, как предложить включить долг в приданое.

Он положил руки за спину. На лице его не появилось ни смущения, ни раздражения. Хлудов не считал прежнее предложение чем-то постыдным. В его представлении он давал двум людям возможность устроить жизнь и одновременно закрывал обязательство, которое иначе пришлось бы взыскивать через суд.

— Я вас не принуждаю, Алексей Николаевич. И прежде не принуждал.

— Вы только положили передо мной закладную на дом и следом рассказали о незамужней дочери.

— Я изложил положение.

— Последовательность получилась убедительная.

Хлудов пропустил замечание.

— С Анфисой вы говорили хорошо.

— Мы разговаривали.

— Она не со всяким так разговаривает.

Это уже было сведением, которое нельзя было проверить. Парамон Ильич мог говорить правду, мог выдавать отцовское желание за наблюдение или просто считать любой продолжительный разговор дочери с подходящим мужчиной редким событием. Во всех трёх случаях вывод у него получался одинаковый.

— Вы начинаете подводить итог после первого чая, — сказал я.

— Итог ещё не подвожу. Смотрю, что выходит.

— И что выходит?

— Вы друг другу не противны.

— Неожиданно высокая оценка семейного счастья.

— Для начала высокая.

Он говорил совершенно серьёзно. Парамон Ильич явно не собирался требовать от первого знакомства любви, восхищения или мгновенного согласия. Ему хватало того, что дочь не замкнулась, гость не сбежал, разговор продолжался дольше необходимого, а подарок остался в доме. Купец умел ценить небольшой, но измеримый результат.

— Вы по-прежнему считаете Иллариона Петровича лучшим мужем? — спросил я.

Хлудов немного помедлил.

— Лучшим — считаю.

— Но?

— Свадьбы с князем не будет.

Он произнёс это так, словно речь шла о товаре, который существовал в превосходном качестве, но не доставлялся в наш город.

— Князю уже сообщили? — спросил я.

— Нет.

— Анфисе?

— Нет.

— Тогда отказ пока существует только у вас.

— Я людей знаю.

— Иллариона Петровича тоже?

— Достаточно.

— Чтобы ответить за него?

— Чтобы не строить пустых надежд.

Я повернулся к улице. У калитки никого не было; извозчика предстояло искать на перекрёстке. Хлудов не торопился возвращаться в дом. Разговор, ради которого он вызвался меня проводить, только начинался.

— Вы сами назвали князя, — напомнил я.

— Вы спросили лучшего. Я назвал.

— Не вероятного.

— О вероятном вы не спрашивали.

— А теперь спрашиваю.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и тяжёлая усмешка ненадолго изменила его лицо.

— Вероятный сегодня сидел за моим столом.

Намёк был достаточно прямым, чтобы не нуждаться в толковании. Хлудов не верил, что древний княжеский род примет купеческую дочь, зато молодой дворянин без близкой семьи, с заложенным домом и едва открытой типографией казался ему человеком более доступным для разумного соглашения. Я обладал происхождением, Анфиса — состоянием, Парамон Ильич — бумагой, способной соединить всё без лишних расходов.

— Вы опять возвращаетесь к первоначальному замыслу, — сказал я.

— Я от него не отказывался.

— Мы договорились искать другой путь.

— Ищите.

— Но одновременно предлагаете мне не искать слишком далеко.

— Я ничего не предлагаю. Михаил Андреевич хотел вас познакомить, — продолжил он. — Не князя с ней. Вас.

— Михаил Андреевич оставил после себя слишком много желаний без объяснений.

— Это желание было разумное.

— Потому что теперь вы видели нас в одной комнате?

— Потому что она вас слушала.

— Анфиса Парамоновна любит умные разговоры.

— Вот и разговаривайте.

— До свадьбы?

— До решения.

— Чьего?

Хлудов посмотрел на меня тяжело.

— Обоих.

Он произнёс ответ без колебаний, и всё же я понял: Парамон Ильич уже выбрал форму хорошей жизни для дочери и теперь старался лишь сделать так, чтобы она сама вошла в подготовленную дверь. Принуждением он это не считал. Человек оставался свободен выбрать разумное решение из тех, которые отец признал допустимыми.

— А если Анфиса Парамоновна решит, что я ей не подхожу? — спросил я.

— Тогда не подойдёте.

— И долг останется?

— Долг к её мнению отношения не имеет.

— Кроме случая, когда мнение окажется благоприятным.

— Тогда он войдёт в приданое. Я слова не меняю.

— Именно это меня и беспокоит.

— Что я держу слово?

— Что за каждым разговором с вашей дочерью на столе незримо лежит заёмное письмо.

Хлудов нахмурился.

— Она о нём не знает.

Он на несколько секунд замолчал. Этот довод был для него неудобнее прочих. Анфиса могла свободно составлять мнение обо мне, не зная, что её согласие стоит тысячу восемьсот рублей, дом и типографию. Я такой свободы не имел. Любая симпатия немедленно соединялась с выгодой, и отделить одно от другого нельзя было одним честным намерением.

— Вы хотите сказать, что моя дочь вам понравилась, но жениться на ней не станете из-за долга? — спросил Хлудов.

— Я хочу сказать, что видел её первый раз.

— Приходите ещё. Остальное решите сами.

— А князь?

Хлудов махнул рукой, будто князь находился не в нескольких городских кварталах, а за тем самым океаном, через который прибыли мокасины.

— Илларион Петрович человек достойный. Но одно дело — достойный человек, другое — муж для купеческой дочери. Он в своём кругу живёт.

— Круг можно расширить.

— Не книгой и не разговором.

— С чего, по-вашему, начинаются знакомства?

— У князей — не так, как у нас.

— Вы говорили, что он обращается с вами как с деловым человеком.

— Со мной у него дело.

— Значит, дело способно провести человека через сословную границу.

— До кабинета. Не до венца.

Он не говорил с обидой. Граница между сословиями представлялась ему частью устройства общества, такой же реальной, как срок платежа или цена дома. Хлудов мог иметь деньги, вес и знакомства, мог разговаривать с князем по делам, но не рассчитывал, что этого хватит для брака дочери. Поэтому Илларион оставался лучшим в отвлечённом смысле, а я — подходящим в практическом.

— Вы назвали князя, потому что не соглашались на человека хуже, — сказал я.

— Верно.

— Но не верите, что лучший согласится.

— Верно.

— И решили, что я достаточно хорош и достаточно возможен.

Хлудов подумал.

— Пока не решил.

— Благодарю за осторожность.

— Вы молодой дворянин. Дело получили. Работать, кажется, намерены. С дочерью говорите не как с дурой. Для первого счёта достаточно.

— Я боялся, что оценка будет менее лестной.

— Лесть в семейном деле вредна.

Я спустился с верхней ступени. Парамон Ильич пошёл рядом до калитки. По улице прошёл мальчишка с корзиной, посмотрел на нас и ускорил шаг. Из соседнего двора донёсся собачий лай. Дом за нашей спиной оставался открытым и светлым; где-то внутри Анфиса, вероятно, снова рассматривала мокасины или вернулась к книге.

— Я хотел бы увидеть её ещё раз, — сказал я.

Хлудов остановился.

— Вот и хорошо.

— Не подводите итог раньше времени.

— Вы хотите прийти. Она не отказала. Какой ещё итог нужен сейчас?

— Никакой.

— Тогда отчего спорите?

— Чтобы вы не перепутали продолжение знакомства с согласием на ваш первый замысел.

— Я ничего не путаю.

— Вы уже мысленно положили долг в приданое.

— Он там и будет, если состоится брак.

— Любой?

— Ваш или князя.

— Значит, в Иллариона Петровича вы всё-таки немного верите.

Хлудов посмотрел на меня без улыбки.

— В бумагу верю. В людей — после дела.

Это была самая уверенная фраза, которую он произнёс за весь вечер. Я мог спорить с его способом устраивать дочь, но не с причиной. Парамон Ильич привык, что обещание без обеспечения меняется вместе с настроением, а бумага остаётся. Он хотел для Анфисы мужа, чьё положение, имущество и слово выдержат проверку. Ошибка начиналась там, где человеческую надёжность он пытался измерять теми же средствами, что закладную.

— Через несколько дней я попрошу разрешения на новый визит, — сказал я.

— Зачем через несколько?

— У меня типография.

— Заказов нет.

— Именно поэтому приходится заниматься ею каждый день.

— Завтра воскресенье.

— Завтра мне тоже найдётся дело.

— В понедельник?

— Не превращайте знакомство с вашей дочерью в срок платежа.

— Я только спросил.

— Я сообщу вам, Парамон Ильич.

Он кивнул. Этот ответ его не удовлетворил, но содержал действие и потому был лучше неопределённого обещания.

— До Покрова время идёт, — напомнил Хлудов.

— Сегодня вы утверждали, что деньги здесь ни при чём.

— Я сказал — при вашем впечатлении о дочери.

— А при сроке?

— При сроке деньги всегда при чём.

На перекрёстке показались дрожки. Я поднял руку, и извозчик направил лошадь к нам. Хлудов дождался, пока экипаж остановится, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Парамон Ильич.

— Не тяните с визитом.

— Из-за долга?

— Из-за Анфисы.

Он поклонился и пошёл обратно к дому, не дожидаясь ответа. У калитки остановился, проверил, закрыта ли она, и только после этого поднялся на крыльцо. Даже намёк на свадьбу не освобождал хозяина от обязанности следить за засовом.

Я сел в дрожки. Дом Хлудовых остался позади, улица снова подняла вокруг колёс пыль. Первый визит дал мне больше, чем я рассчитывал: Анфиса оказалась умной, внимательной и достаточно самостоятельной, чтобы не принимать даже хороший рассказ без вопросов. Мне хотелось продолжить разговор. Это желание не требовалось придумывать для Хлудова или для себя. Трудность состояла в том, что Парамон Ильич уже превратил его в начало брака.

Илларион Петрович оставался именем, услышанным от кредитора, и лицом, увиденным через площадь. Я всё ещё не знал, подойдёт ли он Анфисе и захочет ли хотя бы познакомиться. Хлудов в этот исход не верил и предлагал более короткую дорогу — меня самого. Дорога действительно была короче. На её конце лежали прощённый долг, сохранённый дом и женщина, с которой мне понравилось разговаривать. Именно поэтому идти по ней следовало особенно осторожно.

Домой я вернулся уже в сумерках. За время поездки пыль успела забраться под воротник, осесть на рукавах и придать сюртуку неопрятный вид. Я прошёл в кабинет, положил шляпу на край стола и зажёг свечу. На месте Анфисы мне следовало бы насторожиться: молодой человек два дня как приехал, принёс чужие мокасины, рассказал подготовленную историю о женщине из прошлого, а затем принялся выяснять, какие мужчины ей нравятся. На месте Хлудова я бы уже подсчитывал число гостей на свадьбе. На своём месте мне требовалось понять, достаточно ли я узнал.

Я сел за стол, придвинул к себе чернильницу, достал чистый лист и провёл две вертикальные линии. В первой графе написал: «Известно». Во второй: «Предполагаю». В третьей: «Нужно спросить». Перо оставило возле последнего слова кляксу. Я промокнул её песком, стряхнул лишнее и начал заполнять первую графу.

Анфиса ценила ум, но не в отвлечённом виде. Ей требовался человек, способный слушать, признавать незнание и интересоваться чем-нибудь, кроме собственного положения. Она любила книги, происхождение вещей и разговоры, после которых не жалела о времени. Не принимала красивую речь без проверки. Замечала пропущенную подробность. Не позволяла собеседнику управлять разговором только потому, что он говорил увереннее.

Во вторую графу я занёс то, что пока следовало лишь из её слов. Вероятно, титул сам по себе её не впечатлит. Деньги она понимала, но не считала достаточным достоинством. От мужа потребует уважения к своим занятиям. Не станет молча принимать решение, принятое отцом. Последний вывод выглядел особенно убедительно. Однако Анфиса ни разу не спорила с Парамоном Ильичом так, чтобы унизить его при госте. Значит, право на собственное решение она намеревалась сохранить вместе с достоинством семьи, а не вместо него.

Третья графа быстро стала самой длинной. Какой дом она считает хорошим? Готова ли уехать из города? Согласится ли оставить занятия книгами ради обязанностей хозяйки? Что думает о большой разнице в возрасте? Имеет ли для неё значение древность рода? Сможет ли жить с человеком, уже потерявшим жену? Как отнесётся к мужу, который не нуждается в её приданом, но принадлежит к обществу, способному напоминать ей о купеческом происхождении?

Последние вопросы вели прямо к Иллариону Петровичу. Задавать их сейчас было рано. Я знал о князе со слов Хлудова: вдовец, обеспечен, порядочен, любит книги, не заискивает перед людьми и нормально разговаривает с купцом. Ещё я видел его возле собора и получил поклон через площадь. Этого хватало, чтобы узнать мужчину при новой встрече. Для вывода о его характере — едва ли.

Я переложил лист ближе к свече и нарисовал на обороте простую схему. Слева написал имя Анфисы, справа — имя князя. Между ними оставил пустое место. Сверху поставил Хлудова, снизу — себя. Получилось так, будто Парамон Ильич давил на весь рисунок своим весом, а я поддерживал его снизу, не позволяя бумаге упасть. Содержание схемы от этого яснее не стало.

Визит к князю нельзя было начинать наобум. У человека его положения я мог получить четверть часа, полчаса или один вежливый вопрос перед тем, как слуга напомнит о следующем посетителе. Если первые минуты уйдут на приветствия, для настоящей проверки останется мало времени.

Требовалось заранее знать, что именно наблюдать. Как князь обращается с человеком ниже по положению? Способен ли признать чужую правоту? Считает ли женский ум приятным украшением или обстоятельством, с которым придётся считаться? Не видит ли в купеческой дочери приданое, которому случайно придали человеческий голос? Пока я располагал слишком общими словами. Порядочный. Умный. Достойный. Из таких слов можно составить похвальную речь любому человеку, если заранее не спросить, в чём именно проявилась его порядочность.

Я взял второй лист и написал сверху: «Приемлемый брак». Словосочетание выглядело сухо, но честно. Любовь нельзя было проверить вопросами, зато можно было заранее установить условия, при которых она хотя бы не превращалась в наказание. Я провёл черту и начал записывать темы: дом, состояние, занятия жены, отношение к её семье, принятие решений, общество, дети, свобода отказа.

Рука остановилась на последнем пункте. В прежней жизни я так и не женился. Причина заключалась не в отсутствии женщин, с которыми можно было представить общий дом. Некоторые отношения подходили к той черте, за которой люди перестают говорить о будущем как об отвлечённой возможности. Каждый раз я видел одну и ту же неприятную вещь: в готовой жизни место для семьи имелось только после работы.

Я мог предложить деньги, удобство, поездки, хорошую квартиру и уверенность в завтрашнем дне. Время предлагалось по остаточному принципу. Запуски, выступления, съёмки, встречи и перелёты входили в календарь первыми, а человек должен был доказать любовь способностью поместиться между ними. Несколько лет мне казалось, что достаточно встретить женщину, которая поймёт устройство моей жизни. Потом я понял, что под словом «поймёт» скрывалось другое: согласится всегда быть второй и никогда не назовёт это вслух. Такого согласия я просить не хотел.

Я не считал брак помехой и не гордился свободой. Просто не хотел обещать присутствие, заранее зная, что при первом серьёзном выборе предпочту дело. Можно было назвать это честностью, можно — удобным способом избежать ответственности. Оба объяснения содержали правду. В любом случае я не продал человеку будущее, которое не собирался обеспечивать собственным временем.

Теперь положение выглядело почти обратным. Времени у меня было много, потому что прежняя жизнь исчезла целиком. Зато дом находился в закладе, типография не имела заказов, а под именем Алексея Ветрова скрывался человек, неделю назад не знавший ни Анфисы, ни Хлудова, ни самого себя, отражавшегося в зеркале. Брак оставался плохим способом решать мои затруднения, даже если Парамон Ильич предлагал оформить его с погашением долга.

Я снова посмотрел на лист. Для самого себя я мог назвать условия довольно точно. Женщина не должна становиться доказательством моего успеха. Её занятия не должны считаться дозволенной прихотью, пока они не мешают моим. Деньги не дают права распоряжаться чужим временем. Совместный дом требует двух участников, а не хозяина и благодарного свидетеля его достижений. Эти условия выглядели разумными. Они же объясняли, почему ни один прежний брак не стал для меня приемлемым: я требовал от другой стороны того, чего сам тогда дать не мог.

Я дописал вопросы для Анфисы. Не прямой перечень качеств жениха, а устройство жизни: чем она готова заниматься после замужества, какое участие желает принимать в делах дома, что считает унижением, какие решения муж не вправе принимать без неё, насколько важны положение и состояние, что она должна сохранить из нынешней жизни. Лист получился обстоятельным. Вручить его молодой женщине можно было только вместе с чернильницей и предложением заполнить до обеда.

На следующее утро я был в церкви. Воскресная служба прошла спокойно. После неё люди задерживались у выхода, приветствовали знакомых и договаривались о визитах. Несколько человек поклонились мне, один господин назвал меня по имени, хотя я не помнил, чтобы нас представляли. За четыре дня город окончательно признал моё существование и теперь распределял меня по своим кругам.

Домой я вернулся пешком. Типография в воскресенье была закрыта. За дверью мастерской стояла тишина, в конторе лежали приготовленные к понедельнику образцы, а пресс впервые не требовал немедленного решения. Я позавтракал, перечитал вечерний список и открыл американский каталог.

Формальный повод для нового визита нашёлся между торговым объявлением и образцом приглашения. Мне действительно требовалось мнение местного купца. Каталог показывал американский способ расположить текст, выделить цену, оставить свободное место и заставить взгляд остановиться на нужной строке. Я понимал впечатление. Хлудов понимал покупателя, который платит собственными деньгами. Если Парамон Ильич объяснит, что местный торговый человек заметит первым, разговор принесёт пользу типографии независимо от остальных целей.

Около часа пополудни я велел извозчику ехать к Хлудовым. Каталог пришлось держать обеими руками. На коленях он занимал место небольшой мебели и при каждом повороте пытался соскользнуть на пол. Вчера я привёз в этот дом пару маленьких мокасин с большой историей. Сегодня вёз большую книгу с вполне честным объяснением. Прогресс был заметен хотя бы по весу.

Пожилой слуга открыл дверь и на мгновение задержал взгляд на каталоге.

— Парамон Ильич дома?

— Дома, Алексей Николаевич.

Хлудов принял меня в той же гостиной. Анфиса сидела возле окна с книгой (снова), но мокасин рядом уже не было. Увидев каталог, она закрыла томик и посмотрела на меня с лёгкой настороженностью.

— Вчера была маленькая часть Америки, — сказала она. — Сегодня вся сразу?

— Только печатная её часть.

Парамон Ильич поднялся из кресла.

— Вы говорили, что придёте через несколько дней.

— Я сказал, что сообщу вам. Сообщаю лично.

— Это быстрее.

— Я рассчитывал на ваш совет.

Последняя фраза изменила его выражение.

— Какой совет?

Я положил каталог на стол и раскрыл заранее отмеченную страницу.

— В понедельник я начинаю искать заказы. Хочу понять, на что здешний купец посмотрит в объявлении прежде всего. Американцы размещают текст иначе, но платить за работу будут здесь. Вы лучше меня знаете тех, кто принесёт деньги.

Хлудов придвинул книгу. Он прочёл несколько крупных английских слов, не пытаясь скрыть, что остальное ему недоступно, и указал пальцем на выделенную строку.

— Это цена?

— Цена.

— Тогда её видно.

— Хорошо?

— Покупатель сперва должен понять, что продают.

Он провёл пальцем выше, по заголовку.

— Название товара крупнее. Потом цена. Потом где искать. Остальное можно мельче.

— А имя продавца?

— Если имя известно — крупно. Если неизвестно, оно только место занимает.

Я записал ответ на небольшом листе, который принёс между страницами каталога. Хлудов перелистнул дальше. Рамки, украшения и свободные поля интересовали его меньше самого порядка сведений.

— Здесь бумаги много пропадает, — сказал он.

— Свободное место помогает увидеть главное.

— Заказчик скажет, что заплатил за пустоту.

— Именно это Климов и предсказывал.

— Правильно предсказывал.

Хлудов кивнул. Анфиса подошла к столу. Сегодня на ней было светлое домашнее платье с тонкой тёмной полосой. Рукава оставались узкими, юбка — широкой, однако ткань была проще вчерашней, а вместо броши у воротника лежал небольшой бант. Она наклонилась над каталогом и сразу перевернула страницу назад.

— Здесь текст читается легче, — сказала она.

Хлудов указал на пустое поле.

— Бумага пропадает.

— В книге тоже оставляют поля.

— Книга стоит иначе.

— Значит, пустое место становится приличным, когда за него заплатили больше?

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

— В книге оно нужно, чтобы держать руками и делать пометки.

— В объявлении — чтобы увидеть цену, — сказал я.

— Цена и без пустоты видна, если напечатана крупно.

— Тогда мы установили первый местный принцип: свободное место допустимо, если Парамон Ильич понимает, зачем оно ему.

— Мне оно не нужно.

— Поэтому объяснять придётся заказчику, а не вам.

Анфиса улыбнулась и села по другую сторону стола. Хлудов продолжал листать каталог. На одной странице находились образцы визитных карточек, на другой — торговые объявления, дальше шли приглашения. Парамон Ильич остановился на странице с украшенной рамкой.

— Это к свадьбе? — спросил он. — Слишком много завитков.

— Американские молодожёны, по-видимому, опасаются, что без завитков гости не поймут торжественности события.

Хлудов перевернул страницу, но угол её придержал пальцем. Свадебное приглашение осталось наполовину открытым.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист с вопросами. Перед выходом я переписал его начисто, убрал заголовок и оставил только несколько коротких пометок. Теперь бумага выглядела не как опись будущей жены, а как обычные заметки владельца типографии. Это мало меняло её содержание, но помогало держать разговор в порядке.

— Вчера вы назвали качества, которые цените в людях, — сказал я Анфисе. — Умение слушать, признавать незнание, интересоваться делом, а не только собственной особой.

— Вы всё записали?

— Не всё. У меня хорошая память на полезные возражения.

— И для чего они вам?

— Я хотел понять, что вы считаете хорошей жизнью. Вчера мы до этого не добрались.

Парамон Ильич перестал листать каталог. Анфиса посмотрела сначала на бумагу в моей руке, затем на меня.

— Хорошей жизнью вообще?

— Начнём с семейной. Она труднее помещается в общий ответ.

— Вы быстро выбрали тему для второго визита. Первый ушёл на мокасины. Значит, подарок был вступлением?

— Теперь это уже установлено.

Анфиса положила ладонь на закрытую книгу.

— Спрашивайте, Алексей Николаевич.

В её голосе слышалась готовность отвечать, но взгляд предупреждал: гладкая схема снова будет проверена на скрытую цель. Хлудов устроился в кресле удобнее. Для него разговор, наконец, дошёл до той части, ради которой можно было прервать разглядывание каталога.

— Вы говорили, что любите книги и содержательный разговор, — начал я. — После замужества вы хотели бы продолжить свои занятия?

— Да.

— Даже если муж не разделяет интереса к старым книгам?

— Ему не обязательно интересоваться тем же. Достаточно не считать мои занятия пустой прихотью, которую можно терпеть, пока она не мешает хозяйству.

— А если хозяйство потребует всего вашего времени?

— Хорошо устроенное хозяйство не должно каждый день требовать всего времени хозяйки.

Хлудов пошевелился.

— В большом доме дел хватает, — сказал он.

— Я знаю, папенька.

— Ты сейчас не ведёшь дом одна.

— Поэтому и вижу, сколько дел выполняют другие люди.

Парамон Ильич хотел возразить, но Анфиса произнесла последнюю фразу спокойно, без попытки доказать, что уже понимает всё устройство будущего дома. Он оставил тему.

Я мысленно отметил: умеет считать труд, не романтизирует хозяйство, готова участвовать, но не исчезать в нём.

— Какое участие в делах мужа вы считаете правильным? — спросил я.

Анфиса приподняла брови.

— Это зависит от дел мужа.

— Допустим, у него есть имение, служба или предприятие.

— Я хотела бы понимать, откуда в доме деньги, кому их должны и какие обязательства принимает семья. Муж может решать собственное дело сам. Жена не должна узнавать о последствиях после того, как они уже вошли в переднюю.

Хлудов посмотрел на меня. Я сохранил лицо спокойным. Реплика слишком хорошо подходила к моему знакомству с его заёмным письмом.

— Согласен, — сказал я.

— Вы говорите по опыту?

— За последние дни последствия несколько раз входили в мою переднюю без предупреждения.

— Я предупреждал, — произнёс Хлудов.

— Уже у двери.

— Раньше вы в городе не жили.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня, но расспрашивать о долге не стала.

— Значит, вам важно участвовать в решениях? — продолжил я.

— В тех, которые изменят мою жизнь. Я не собираюсь проверять каждый счёт и распоряжение. Но если муж решит продать дом, уехать, принять службу в другом месте или вложить всё состояние в сомнительное предприятие, хотелось бы услышать об этом прежде соседей.

Алексей, судя по дневникам, продал имущество, уехал за океан и вложил деньги так, что мне ещё предстояло выяснить куда. Для него подобный разговор тоже оказался бы полезен, хотя проводить его было уже поздно.

— А если решение разумное? — спросил Хлудов.

— Тогда его легче объяснить.

— Иногда объяснять некогда.

— Жениться тоже не обязательно.

Парамон Ильич нахмурился. Анфиса не повысила голоса и не отвернулась. Она лишь обозначила предел, после которого удобство мужчины переставало создавать обязанность женщины.

Я развернул лист на коленях.

— Положение мужа имеет для вас значение?

— Имеет.

Хлудов кивнул, довольный первым ответом, который можно было измерить общественным весом.

— Какое именно? — спросил я.

— Положение определяет круг жизни, обязанности и то, как с тобой обращаются другие. Делать вид, что оно ничего не значит, было бы глупо.

— Титул?

— Может быть достоинством рода. Достоинством человека становится не всегда.

— Состояние?

Она посмотрела прямо на меня.

— Моё приданое будет значительным. Папенька позаботился об этом.

— Позаботился, — подтвердил Хлудов.

— Но я не хотела бы всю жизнь думать, что муж выбрал приданое, а меня согласился принять вместе с ним.

Парамон Ильич положил ладонь на подлокотник.

— Порядочный человек так не поступит.

— Именно поэтому Алексей Николаевич спрашивает о порядочном человеке.

Она произнесла это без раздражения.

Хлудов откинулся назад, оставив ответ без возражения.

— Значит, муж должен иметь собственные средства? — спросил я.

— Или собственное дело, которое способно содержать семью. Деньги могут уменьшиться, имение — приносить меньше, служба — измениться. Мне важнее, умеет ли человек отвечать за своё положение, а не только наследовал ли его.

Этот ответ подходил Иллариону Петровичу — по словам Хлудова. Он же неожиданно подходил мне: дом, типография, попытка вернуть работников, первые выплаты. Парамон Ильич, вероятно, заметил то же. Его пальцы снова нашли цепочку часов.

— Выходит, владелец типографии уже проходит часть испытания, — сказала Анфиса.

Ирония была мягкой и совершенно ясной.

— Только если типография начнёт приносить деньги, — ответил я.

— Вы предусмотрительно оставили себе время.

— Я привык сначала выяснять условия.

Анфиса чуть склонила голову.

— Вы пришли за советом папеньки о торговых объявлениях, затем открыли свадебное приглашение и теперь выясняете, какое состояние мужа я сочту достаточным. Каталог оказался весьма удобной книгой.

Хлудов посмотрел на приглашение, оставшееся под его рукой, и убрал палец с угла страницы.

— Страница открылась случайно, — сказал он.

— Разумеется, папенька.

— Я принёс каталог ради настоящего совета, — сказал я.

— А вопросы?

— Ради настоящих ответов.

— Для типографии?

— Для понимания вас.

Анфиса опустила взгляд на сложенный лист.

— Вы очень обстоятельно понимаете людей, Алексей Николаевич.

— Поверхностное понимание уже однажды привело меня к истории, которая не выдержала ваших вопросов.

— И теперь вы решили подготовиться лучше.

— Именно.

— Я должна считать, что вы рассматриваете возможность брака?

Хлудов перестал двигать цепочку. В комнате стало тихо. Из коридора донёсся шаг служанки, затем снова стих. Двери оставались открыты, и вопрос Анфисы прозвучал в полностью приличной семейной обстановке, что не сделало его проще.

— Я рассматриваю, что именно вы назвали бы приемлемым браком, — сказал я.

— Это ответ на соседний вопрос.

— На ваш вопрос сегодня я не стану отвечать обещанием.

— Я его и не просила.

— Тогда мы оба проявили осторожность.

Анфиса улыбнулась.

— Значит, возможность вы не исключаете.

— Анфиса, — сказал Хлудов.

— Папенька, Алексей Николаевич задаёт вопросы о моём будущем доме. Было бы невежливо не выяснить, намерен ли он в нём жить.

Парамон Ильич посмотрел с надеждой услышать нужный ответ.

— Сегодня я приехал не делать предложение, — сказал я.

— Сегодня, — повторила Анфиса. — Удобное уточнение.

— Точность вы сами назвали достоинством.

— Я назвала умение понимать сказанное.

— Я понял.

— Тогда продолжайте.

Она устроилась в кресле удобнее. В её голосе сохранилась ирония, однако отказаться от разговора она не собиралась. По всей видимости, возможность того, что я оцениваю её как собственную будущую жену, не оскорбляла Анфису. Она лишь хотела, чтобы я либо признал цель, либо достаточно хорошо выдержал проверку собственной уклончивости.

— Как вы относитесь к семье мужа? — спросил я.

— С уважением, если оно взаимно.

— Если его род считает ваш ниже?

— Я не стану требовать, чтобы люди забыли происхождение. Но жить в доме, где моего отца принимают только из-за денег, не соглашусь.

Хлудов медленно кивнул.

— А если муж не разделяет отношения своей семьи? — спросил я.

— Тогда ему придётся уметь это показать не только мне.

— Публично спорить с родными?

— Не обязательно. Достаточно не поддерживать унижение молчанием.

Фраза была спокойной, но за ней стояла вполне определённая граница. Илларион Петрович принадлежал к древнему роду. Даже если сам он разговаривал с Хлудовым уважительно, оставались родственники, знакомые и общество, для которых купеческое происхождение Анфисы станет удобной темой. Проверять нужно было не отсутствие предрассудков вообще (такого человека искать можно до следующего столетия), а готовность князя не позволять чужим предрассудкам управлять собственным домом.

— Что для вас важнее: привязанность или уважение? — спросил я.

Анфиса подумала.

— Без привязанности дом станет холодным. Без уважения привязанность скоро сделается тяжёлой.

— Значит, нужно и то и другое.

— Вы ожидали, что я соглашусь выбрать половину?

— Я проверял, можно ли упростить задачу.

— Нельзя.

— Это начинает повторяться.

— Возможно, дело в задаче.

Хлудов тяжело вздохнул.

— Люди женятся без таких рассуждений, — сказал он.

— Поэтому некоторые потом рассуждают всю жизнь, — сказала Анфиса.

— Хороший человек будет хорошим мужем.

— Папенька, хороший купец не обязательно хорошо играет на скрипке.

— Мужу не требуется играть на скрипке.

— Вот именно.

Я вмешался прежде, чем Парамон Ильич принялся доказывать, что порядочность заменяет любую совместимость.

— Какой вы представляете семью? — спросил я.

Анфиса перевела взгляд к окну. На улице прошла коляска, и свет на мгновение дрогнул от поднятой пыли.

— Дом, в который мужу и жене хочется возвращаться, — сказала она. — Где можно принимать людей не только по обязанности. Где дети не учатся молчать при появлении отца. Где жена знает дела мужа, а муж не считает её занятия способом занять свободные часы. Где спор не превращается в наказание.

Она замолчала, затем добавила:

— И где оба иногда могут остаться одни.

Последний пункт я понял особенно хорошо.

— Разумно, — сказал я.

— Вы снова фиксируете полезное замечание? — спросила Анфиса.

— Да.

— Для себя?

— Для человека, который должен соответствовать этим условиям.

— Это всё ещё не ответ.

— Зато правда.

Анфиса посмотрела на отца. Парамон Ильич сидел неподвижно. Разговор, начавшийся именно так, как ему хотелось, постепенно обрастал требованиями, которые нельзя было внести в опись приданого. Деньги, дом и дворянство решали лишь часть задачи. Остальное зависело от человека.

— Теперь моя очередь, — сказала Анфиса.

— Спрашивайте, — разрешил я.

— Почему вы сами не женились?

Вопрос ударил точнее, чем я ожидал. Хлудов посмотрел на меня с новым вниманием. Для него американское прошлое уже содержало женщину, мокасины и расставание. Анфиса теперь проверяла, было ли одиночество следствием обстоятельств или характера.

— Потому что моё дело всегда требовало больше времени, чем я готов был признать, — сказал я. — Я мог обеспечить хороший дом, но большую часть собственной жизни проводил бы вне дома. Жениться и ждать, что женщина сочтёт это достаточным, мне показалось нечестным.

— Работа была важнее? — спросила Анфиса.

— Часто, — сказал я.

— Теперь стало иначе?

Я посмотрел на каталог, на открытую страницу с приглашением, затем на Хлудова.

— Теперь моя работа находится через две комнаты от спальни. Это уменьшает расстояние, но пока не решает вопрос полностью.

— Вы продолжаете ставить дело первым?

— Сейчас от него зависят люди, которым я обещал жалованье, и дом, который я пытаюсь сохранить. Делать вид, что могу забыть об этом ради ухаживания, было бы ещё одной ложью.

Анфиса слушала, не перебивая.

— Значит, вы не женились не потому, что не встретили подходящую женщину.

— Подходящего мужа из меня тогда тоже не получилось.

— А сейчас?

— Сейчас я хотя бы умею назвать прежнюю ошибку.

— Это вы считаете достаточным?

— Началом.

Она опустила глаза. Ирония в её выражении стала мягче, но не исчезла.

— Вы расспросили меня о доме, приданом, семье, занятиях и уважении к отцу, — сказала она. — Потом объяснили, почему прежде не женились и чем теперь отличаетесь. Для того, кто сегодня не делает предложения, вы выбрали очень подробный порядок действий.

— Я предупреждал, что привык готовиться.

— К типографским заказам?

— К разговорам, последствия которых важнее самого разговора.

— И какие последствия вы ожидаете от этого?

Я мог ответить: получить критерии, проверить князя, сохранить дом, устроить встречу. Каждая часть была правдой и ни одна не принадлежала Анфисе. Она считала, что разговор ведётся между мужчиной и женщиной, осторожно выясняющими возможность собственного брака. Исправить это понимание можно было лишь именем Иллариона Петровича, а называть его до собственной проверки я не хотел.

— Я хочу не ошибиться в отношении вас, — сказал я.

— Это снова правда с широкими полями.

— Каталог уже начал влиять на мою речь.

Анфиса улыбнулась.

— Хорошо. Тогда запишите ещё одно условие.

Я развернул лист.

— Какое?

— Муж не должен задавать женщине вопросы, смысл которых известен только ему.

Хлудов повернул голову к дочери.

— Анфиса Парамоновна.

— Я отвечаю на вопросы Алексея Николаевича, папенька.

Она снова посмотрела на меня.

— Я могу принять осторожность. Тайную цель принимать не обязана.

Реплика легла точно в слабое место всей моей схемы. Я говорил с Анфисой, чтобы не позволить Хлудову решить её судьбу без участия дочери, и одновременно скрывал от неё причину разговора. Долговая сделка мне не принадлежала, имя князя пока оставалось лишь непроверенной кандидатурой, но от этого скрытая цель не переставала существовать.

— Принимаю условие, — сказал я.

— И исполните?

— Насколько смогу, не выдавая чужих тайн.

— Опять уточнение.

— Честное.

Она кивнула.

— Тогда я тоже отвечу честно. Вы спрашиваете так, словно рассматриваете меня как возможную жену.

Парамон Ильич выпрямился. Каталог лежал перед ним открытым на свадебной странице. Если бы типограф составлял эту сцену заранее, он едва ли сумел бы подобрать более подходящее оформление.

— Я это понимаю, — сказал я.

— И позволяете мне так думать.

— Я сказал, что сегодня не делаю предложения.

— Но не сказали, что никогда не сделаете.

— Я не привык давать обещания за того, кем стану через месяц.

Анфиса посмотрела на меня внимательно.

— Значит, собственной кандидатуры вы пока не снимаете.

— Пока я не подаю её.

— Вы удивительно хорошо различаете действия, которые со стороны выглядят одинаково.

— За это мне прежде платили.

— В Америке?

— В прежней жизни.

Она задержала взгляд на моём лице, но спрашивать о формулировке не стала.

Парамон Ильич наконец вмешался:

— Вы друг друга поняли?

— Алексей Николаевич понял, что я считаю приемлемым браком, — ответила Анфиса.

— А ты?

— Я поняла, что он пришёл за советом о типографии, принёс свадебное приглашение и пока не подаёт собственной кандидатуры.

— Приглашение было в книге, — сказал Хлудов.

— Я помню, папенька.

Он посмотрел на меня.

— Совет вы получили?

— Получил.

— По типографии?

— И по ней тоже.

Парамон Ильич закрыл каталог. Его ладонь легла на обложку.

Анфиса поднялась и подошла к окну. Потом обернулась.

— В следующий раз, Алексей Николаевич, принесите собственные условия.

— Брачные?

— Разговорные. С брачными вы и без того не торопитесь.

— Разумная предосторожность.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Если снова принесёте книгу под видом делового повода, выберите ту, где нет свадебных приглашений. Иначе папенька будет считать каждую страницу добрым знаком.

Хлудов нахмурился.

— Я ничего такого не считаю.

Анфиса посмотрела на его руку, всё ещё лежавшую на закрытом каталоге.

— Разумеется, папенька.

Я сложил лист и убрал в карман. Вечером в третьей графе стояло больше вопросов, чем ответов. Теперь у меня появились настоящие условия: уважение к её уму и занятиям, независимость от приданого, готовность принять её отца без стыда, участие жены в решениях, собственное дело мужа, способность слушать и право Анфисы отказаться. Оставалось установить, способен ли хоть один мужчина соответствовать этому перечню. Анфиса, по всей видимости, решила, что первым проверяемым буду я.

— Раз уж вы так обстоятельно выясняли, чем я намерена заниматься после замужества, — сказала Анфиса, — покажу, чем я занимаюсь сейчас.

Она подошла к невысокому шкафу возле окна. Парамон Ильич посмотрел на часы, затем на закрытый каталог.

— Я ненадолго оставлю вас, — сказал он. — Алексей Николаевич, книгу не убирайте. Я ещё не всё посмотрел.

— Американцы будут польщены вашим вниманием.

— Пусть сперва научатся бумагу не переводить.

Хлудов вышел в соседнюю комнату, оставив дверь открытой. Приличия сохранялись без необходимости держать хозяина в кресле на протяжении всего разговора.

Анфиса открыла шкаф и вынула оттуда несколько тетрадей, сложенных вместе и перевязанных узкой лентой. Сверху лежали отдельные листы с пометками по краям. Анфиса развязала ленту и разложила листы на столе. Я отметил, что почерк на страницах был ровный, заметно мельче почерка Алексея и значительно понятнее. Между строк встречались вставки, возле отдельных мест стояли знаки, отсылавшие к пометкам на полях. Некоторые страницы были переписаны начисто, другие покрывали исправления. Две лежавшие сверху таблицы напоминали мои вечерние расчёты, только вместо денег и сроков в них стояли некие названия, даты и несколько фамилий.

— Вы составляете каталог? — спросил я.

— Опись уже есть.

— Тогда что это?

— Попытка понять историю отдельных книг.

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на листе, где рядом с основным текстом были тщательно переписаны три короткие надписи, сделанные разными почерками.

— В собрании папеньки есть старые и старопечатные книги. О некоторых известно, откуда они пришли. О других говорят одно, а записи внутри показывают другое. На переплётах, первых листах и полях остаются имена владельцев, даты, цены, семейные события. Иногда одна строка сообщает о книге больше, чем вся позднейшая опись.

— Например?

Анфиса указала на первую из переписанных надписей.

— Здесь человек написал своё имя и год приобретения. Ниже другой рукой отмечено, кому книга передана. Ещё позднее появилась запись о рождении ребёнка. По датам можно установить, что книга оставалась в семье не меньше полувека.

— Если все записи подлинные.

— Разумеется.

— Как вы это проверяете?

Она посмотрела на меня внимательнее. Вопрос, по-видимому, оказался первым, который относился к самой работе, а не к намерениям автора.

— Сравниваю почерк с другими записями, если они есть. Смотрю на чернила, язык, даты. Ищу те же имена в семейных бумагах. Иногда удаётся установить только одно звено, а остальное остаётся предположением.

— Вы отмечаете разницу?

— Между установленным и предполагаемым?

— Да.

Анфиса перевернула лист и показала два разных знака на полях.

— Здесь сведения подтверждены. Здесь я только предполагаю. В нескольких местах сначала написала уверенно, потом пришлось исправить.

— Кто нашёл ошибку?

— Я.

— Это хороший рецензент.

— Не всегда. Собственные ошибки он замечает поздно.

Я пролистнул несколько страниц. Текст оказался плотным, но порядок просматривался. Сначала Анфиса описывала книгу: состояние, печать, переплёт, повреждения. Затем приводила надписи и пометки, отделяя точное чтение от сомнительных букв. После этого пыталась восстановить переход экземпляра от одного владельца к другому. Иногда цепочка получалась короткой, иногда занимала несколько поколений, а в одном месте заканчивалась вопросительным знаком.

— Вы пишете о владельцах больше, чем о содержании книг, — сказал я.

— Не всегда.

— На этих страницах — больше.

— Потому что вы открыли раздел о владельческих записях.

Она перевернула несколько листов назад. Там находилось описание печати, ошибок в строках и различий между двумя экземплярами одного издания. Я прочитал первый абзац, понял отдельные слова и потерял смысл примерно там, где Анфиса начала сравнивать расположение строк и особенности букв.

— Теперь содержание взяло убедительный реванш, — признал я.

— Вы ничего не поняли?

— Понял, что две книги, которые я счёл бы одинаковыми, для вас совершенно разные.

— Это уже немало.

— Остальное требует человека, знающего предмет.

— Я предполагала, что вы его не знаете.

— Тогда зачем показываете?

Анфиса собрала несколько разошедшихся листов и выровняла их края.

— Вчера вы сказали, что хороший разговор важнее большинства развлечений. Сегодня задали мне вопросы о том, что я хочу сохранить в семейной жизни. Я ответила: возможность заниматься своим делом. Теперь хочу понять, считаете ли вы делом только то, что приносит доход.

Проверка действительно началась с рукописи. Анфиса не собиралась довольствоваться моим согласием на право женщины читать книги. Такое согласие ничего не стоило, пока занятие оставалось приятным дополнением к её облику. Она принесла настоящий труд: неровный, незаконченный, требующий времени и способный отнять вечера у хозяйства, гостей и будущего мужа.

— Нет, — сказал я. — Доход подтверждает, что кто-то готов заплатить за результат. Полезность и серьёзность он измеряет хуже.

— Для владельца типографии это неожиданное признание.

— Типография тоже пока приносит только расходы. Отказать ей в праве считаться делом было бы опасно для моего самолюбия.

Анфиса улыбнулась, но рукопись не закрыла.

— Что вы хотите с ней сделать? — спросил я.

— Пока закончить.

— Это действие. Я спрашиваю о результате.

— Сохранить то, что ещё можно установить.

— Для кого?

Она немного помедлила.

— Для людей, которым интересны сами книги и их история.

— Таких много?

— Не знаю.

— Хотите, чтобы они прочитали текст?

— Возможно.

— Тогда вам придётся решить, сколько они уже знают. Здесь, — я указал на сравнение двух изданий, — вы пишете для человека, которому ничего не нужно объяснять. А несколькими страницами раньше подробно рассказываете, почему запись на полях важна.

Анфиса придвинула лист к себе.

— Это плохо?

— Это разные читатели. Один уже понимает предмет и станет проверять ваши выводы. Второму сначала нужно объяснить, зачем тратить время на чужие имена в старой книге.

— А вы к которому относитесь?

— Ко второму. С некоторой надеждой когда-нибудь не мешать первому.

Анфиса перечитала абзац, на который я указал.

— Люди, знающие старые книги, скажут, что объяснение излишне, — произнесла она.

— Люди, знающие старые книги, всё равно прочтут дальше. Остальные могут уйти раньше.

— Вы рассуждаете как человек, которому важно удержать читателя.

— Это одна из немногих вещей, в которых я действительно понимаю.

— Даже если ради неё приходится упрощать?

— Упрощать мысль — плохо. Облегчать вход к ней — полезно.

Анфиса положила ладонь на страницу.

— Старые книги не обязаны быть лёгкими.

— Не обязаны. Но читатель тоже не обязан быть терпеливым.

— Значит, нужно подчиниться его нетерпению?

— Нужно дать ему причину продолжить. После этого можете потребовать столько внимания, сколько заслуживает предмет.

Она посмотрела на меня так, словно ответ оказался одновременно полезным и неприятным. Через несколько секунд взяла карандаш и сделала короткую пометку возле указанного абзаца.

— Что вы написали?

— «Объяснить раньше».

— Значит, я уже испортил вам страницу.

— Она и до вас была испорчена.

— Теперь хотя бы с участием владельца типографии.

Анфиса перелистнула несколько листов и остановилась на другом разделе.

— Здесь я пишу о семейных записях. Иногда книгу хранили не из-за самого текста. В ней отмечали рождения, смерти, браки, переезды. Она переходила к детям вместе с остальными вещами, но сохраняла то, что в других бумагах терялось.

— Семейная память в переплёте.

— Не только память. Иногда свидетельство.

— Для суда?

— Для семьи. Люди помнят события по-разному. Запись, сделанная в тот же год, оставляет меньше места для позднейших украшений.

— Не всегда.

— Что вы имеете в виду?

— Человек способен украсить событие сразу.

Анфиса задумалась.

— Вы не очень доверяете письменным свидетельствам.

— Я не доверяю свидетельству только потому, что оно письменное. Бумага сохраняет слова. Правдивость приходится устанавливать отдельно.

— Папенька сказал бы, что бумага надёжнее человека.

— Парамон Ильич имеет в виду бумагу с суммой, сроком и подписью. Семейная запись составляется не для взыскания.

— Поэтому ей можно верить меньше?

— Поэтому нужно понимать, зачем её сделали.

Она провела карандашом вдоль поля, не оставляя следа.

Спросила:

— Человек записал рождение сына. Какую выгоду вы станете искать?

— Не выгоду. Причину выбрать именно эту книгу. Почему запись появилась здесь, а не на отдельном листе? Кто должен был её увидеть? Почему один ребёнок назван подробно, а другой только именем? Почему смерть записана через месяц, а рождение в тот же день?

Анфиса подняла глаза.

— Вы сейчас придумываете вопросы.

— Это моя основная работа.

— Вы сказали, что помогали людям представлять свои дела.

— Чтобы правильно представить дело, приходится сначала понять, что человек считает главным. Он часто сообщает это не словами, а выбором подробностей.

Она снова посмотрела на страницу. В первый раз за весь разговор выражение её изменилось не от иронии и не от проверки моей фразы. Анфиса увидела в вопросах возможность продолжить собственную работу.

— В одной книге записаны рождения всех детей, — сказала она. — Но возле двух имён указано время, а возле остальных нет.

— Почему?

— Я считала, что тот, кто писал, просто был точнее в эти годы.

— Возможно.

— Вы думаете иначе?

— Я ничего не думаю. Вы видели книгу, я — только ваш пересказ. Но если подробность отличается, полезно спросить, почему.

— Иногда ответа нет.

— Тогда остаётся хороший вопрос.

Она сделала вторую пометку. На этот раз написала несколько слов и подчеркнула одно из них.

— Покажете? — спросил я.

— Когда сама пойму, что написала.

— Разумная защита авторского труда.

Анфиса собрала листы в прежнем порядке. Она не торопилась снова перевязывать их лентой. Несколько страниц оставила раскрытыми, словно разговор ещё не закончился.

— Вы всё время спрашиваете о цели, читателе и причинах, — сказала она. — Но не сказали, хорошо ли написано.

— Я прочитал четыре страницы кусками.

— Некоторым этого хватает для похвалы.

— Для похвалы мне хватило бы обложки. Для мнения придётся читать.

— Значит, пока мнения нет.

— Есть предварительное.

— Какое?

Я посмотрел на аккуратные ссылки, переписанные надписи и места, где уверенное утверждение было исправлено на осторожное предположение.

— Вы не собираете редкости для того, чтобы показать образованность. Вы пытаетесь доказать каждую связь и отмечаете место, где доказательства кончаются. Это серьёзная работа.

Анфиса молчала. Похвала не заставила её улыбнуться, но напряжение в пальцах, удерживавших край листа, ослабло.

— А написано как? — повторила она.

— Этого я пока не знаю.

— Вы опять ушли от ответа.

— Нет. Я отказался отвечать раньше времени. Вы сами включили это качество в требования к умному мужчине.

— Способность признать незнание?

— Именно. Пользуюсь первой возможностью соответствовать.

Она закрыла верхнюю тетрадь.

— Хорошо. Прочтите.

— Всю?

— Вы хотели узнать, чем я занимаюсь.

— Я не ожидал, что ответ потребует нескольких вечеров.

— Можете отказаться.

— После сегодняшних вопросов это будет выглядеть как признание, что мне интереснее будущая жена, чем её настоящее занятие.

— Я не употребляла слов «будущая жена».

— Зато достаточно внимательно следили, как употребляю их я.

Анфиса слегка улыбнулась.

— Так вы прочтёте?

— Прочту.

— И скажете, где потеряли смысл.

— Боюсь, полей может не хватить.

— Возьмите отдельную бумагу.

— Где объяснение требуется раньше, где вывод не следует из приведённого, где читатель не понимает, почему подробность важна?

— Да.

— Ошибки в датах и старых изданиях я не найду.

— От вас этого не требуется.

— Тогда мы правильно разделили обязанности. Вы знаете книги. Я знаю, где человек перестаёт слушать.

— Читать.

— В данном случае — читать.

Она перевязала тетради лентой. Узел получился аккуратным и плоским, в отличие от моих упражнений с упаковкой мокасин. Потом передвинула рукопись на мою сторону стола.

Я положил ладонь на верхнюю обложку. По объёму чтение выглядело серьёзнее некоторых платных курсов, которые в прежней жизни обещали полностью изменить человека за три недели. Анфиса обещаний не давала. Она только требовала внимания.

— Когда вернуть? — спросил я.

— Когда прочтёте.

— Опасный срок. Некоторые книги при таких условиях остаются у знакомых до конца дружбы.

— Мы ещё не решили, друзья ли мы.

— Значит, рукопись поможет установить.

— Или помешает.

— Это тоже результат.

Парамон Ильич вернулся в гостиную. Он посмотрел на перевязанные тетради передо мной, затем на дочь.

— Что это?

— Моя работа о старых книгах, папенька. Алексей Николаевич прочтёт.

Хлудов перевёл взгляд на толщину рукописи.

— Зачем?

— Я попросила.

Такой ответ он понимал хуже просьбы о деньгах, но оспаривать не стал.

— Каталог забираете? — спросил он.

— Мне он понадобится завтра.

— Вот здесь, — Хлудов открыл книгу на отмеченной странице, — имя всё-таки нужно крупнее. Если человек известен.

— Записал.

— И цена рядом с товаром, а не внизу.

— Это тоже.

Он закрыл каталог и подвинул его ко мне. Я положил рукопись сверху. Вместе они образовали стопку, которую снова пришлось держать двумя руками.

Анфиса проводила меня до двери гостиной.

— Алексей Николаевич.

— Слушаю.

— Не хвалите то, чего не поняли.

— А то, что пойму?

— Сначала задайте вопрос.

— Это значительно увеличит срок чтения.

— Вы сами сказали, что хороший вопрос тоже результат.

— Начинаю сожалеть, что сообщил вам столько полезных мыслей.

— Я предупреждала: у меня хорошая память.

Я поклонился и взял книги. Американский каталог лежал снизу, рукопись Анфисы — сверху. Каталог я уже показывал работникам и Хлудову, объяснял по нему свободные поля, заголовки и цену. С рукописью подобная уверенность не годилась. Её предстояло действительно прочесть.

Обратная дорога заняла больше времени, чем путь к Хлудовым. Каталог и рукопись приходилось удерживать обеими руками, поэтому на каждом повороте я сначала спасал верхнюю тетрадь, потом нижнюю книгу и лишь после этого заботился о собственном равновесии. Извозчик дважды оглядывался, словно ожидал, что пассажир, добровольно нагрузившийся таким количеством бумаги в воскресенье, должен либо принадлежать к учёному сословию, либо быть наказан за какой-нибудь проступок.

К дому я подъехал под вечер. Двор стоял пустой, дверь типографии была заперта. После рабочих дней тишина в мастерской ощущалась особенно ясно: не звенели литеры, не двигался пресс, Климов не объяснял кому-нибудь разницу между возможным и обещанным. За стеной находилась вся моя деловая жизнь, но воскресный порядок позволял ей хотя бы один вечер обойтись без хозяина.

Я внёс книги в кабинет и положил их на стол. Американский каталог сразу занял привычное место возле чернильницы. Рукопись Анфисы осталась сверху, перевязанная узкой лентой. При свете одной свечи тетради выглядели ещё толще, чем в гостиной Хлудовых.

Я развязал ленту и поднял первую страницу. Почерк был красивый, поля — заполнены пометками, между строк стояли небольшие вставки. Уже по первым листам было видно, что Анфиса не просто переписала сведения из отцовской описи. Она сравнивала записи, отмечала сомнения, возвращалась к прежним выводам и исправляла их. Для чтения требовались время, внимание и хотя бы минимальное знакомство с предметом. Из трёх условий у меня имелось только первое, да и то в ограниченном количестве.

Завтра открывалась мастерская. Нужно было поговорить с Климовым о двух вариантах образцов и решить, кому из прежних заказчиков Михаила следует нанести первый визит, чтобы показать работникам своё рвение. Если начать чтение рукописи сейчас, я либо просижу над ней половину ночи, либо прочту несколько страниц и утром буду помнить только то, что на полях встречалось много вопросов.

Я снова перевязал тетради.

— До вас очередь тоже дойдёт, Анфиса Парамоновна, — сказал я.

Рукопись не выразила сомнения. В отличие от автора, она вообще оказалась удобным собеседником.

Я открыл нижний ящик письменного стола. В нём лежали чистые листы, несколько пустых папок и сложенный список вопросов о приемлемом браке. Список я передвинул глубже, рукопись положил сверху, чтобы не пришлось разыскивать её под счетами и хозяйственными записями. Лента не позволяла листам разойтись. Я закрыл ящик и проверил, свободно ли он выдвигается. Теперь на столе остался только каталог. Его я тоже убрал, но уже на полку: завтра он мог понадобиться в конторе. Вечер всё ещё был свободен.

Я достал из шкафа дневниковые тетради Алексея. Записи в каждой начинались без объяснений, обрывались на половине мысли, продолжались через несколько недель с именем, уже не нуждавшимся для автора в представлении. Почерк менялся от страницы к странице: в одних местах буквы стояли раздельно, в других строка превращалась в длинное движение пера, где слово можно было угадать лишь по соседним словам.

Морская вода добавила собственную редакцию. Края листов покоробились, несколько страниц слиплись, чернила местами расплылись. На одной стороне слово сохранялось целиком, на другой от него оставались первая буква и хвост последней. Алексей, вероятно, и без воды не предполагал, что однажды посторонний человек станет восстанавливать его жизнь по наклону пера и расстоянию между кляксами.

Я выбрал тетрадь, которую уже разбирал прежде. В ней находились записи, сделанные во времена отъезда из России. Именно отсюда я узнал о смерти родителей, продаже дома, земли и остального имущества. Несколько страниц между понятными фрагментами до сих пор оставались почти неразобранными.

Я положил рядом чистый лист и разделил его на две части. Слева записывал то, что удавалось прочесть буквально. Справа — нормальными словами, без сокращений и оборванных окончаний. Такой порядок не превращал меня в специалиста по старому почерку, зато не позволял через час принять собственную догадку за авторскую фразу.

Первые строки не дали ничего полезного. Алексей перечислял дорожные расходы, упоминал человека только по фамилии и жаловался на задержку каких-то бумаг. Фамилия уже встречалась раньше, но без пояснения. Я перенёс её на отдельный лист повторяющихся имён и продолжил.

Следующая страница была повреждена сильнее. Верхний угол размок и высох складкой, две строки слились. Пришлось держать лист под углом к свече и разбирать каждую букву отдельно. Несколько слов я прочитал неверно, зачеркнул и начал снова. Постепенно фраза сложилась.

Речь шла о родителях. Алексей называл себя поздним ребёнком. Он писал, что отец и мать обзавелись ребёнком уже не в молодости. Точных лет он не указал. Даты их рождения в этой записи тоже не было. Я перенёс первый факт на чистый лист: «Алексей считал себя поздним ребёнком».

Дальше почерк становился торопливее. Одно слово пришлось искать на соседней странице: автор употребил то же сокращение в более ясной строке. После этого смысл абзаца восстановился. Алексей сожалел, что родился так поздно. Считал, что, появись он у родителей раньше, их совет и поддержка оставались бы с ним дольше. Обоих он потерял к тому времени, когда собирался начать самостоятельную жизнь.

Я записал второй и третий факты: «Родители были уже немолоды при его рождении. Он полагал, что слишком рано лишился их поддержки». В записи не было рассказа об их смерти. Алексей упоминал её как уже известное самому себе обстоятельство. Не описывал ни болезнь, ни последние дни, ни похороны. Он писал о том, что пришлось решать после: имущество оставалось в России, дальнейшая жизнь не была устроена, советоваться стало не с кем.

Это совпадало с тем, что я разобрал прежде. После смерти родителей он продал дом, землю и остальное принадлежавшее ему имущество. Затем уехал в Америку. Денег или собственности, оставленных в России на случай возвращения, дневник не называл. На чистом листе появились ещё две строки: «После смерти родителей он сам распоряжался оставшимся имуществом. Он продал его перед отъездом в Америку».

Эти факты новыми не были, но теперь стояли рядом с причиной, которую Алексей называл сам. Отъезд следовал не только за продажей имущества. Он следовал за потерей людей, на чью поддержку Алексей привык рассчитывать. Я перечитал разобранный абзац ещё раз. Несколько слов оставались неясными. Одно могло означать «совет», другое — «помощь». Для общего смысла разница была небольшой, но я всё же поставил возле них вопросительные знаки. Если тот же оборот встретится на другой странице, формулировку можно будет уточнить.

Следующие две страницы содержали только дорожные записи. Алексей перечислял вещи, которые следовало уложить, упоминал бумаги на проданное имущество и человека, обещавшего помочь с расчётами. Имени помощника рядом не было. Потом шёл английский адрес и сумма, назначение которой я не смог определить. Я выписал адрес отдельно, сумму — рядом, не соединяя их между собой.

На последней читаемой строке вечера Алексей снова упоминал родителей. Он жалел, что они не увидят его самостоятельным. Ни Америку, ни будущее предприятие он в этой фразе не называл. Просто отмечал, что принимать решение теперь приходится одному. Я добавил последнюю строку: «Он хотел устроить самостоятельную жизнь после их смерти».

Получился короткий перечень. Без возраста родителей, без подробностей их болезни и без точной даты, когда решение об отъезде стало окончательным. Дневник сообщал только то, что Алексей считал важным в тот день.

Я не стал читать дальше. За вечер удалось разобрать меньше половины страницы, и рука уже дважды написала одно слово вместо другого. При таком состоянии любая следующая строка требовала бы утром отдельной проверки. Я вложил лист с расшифровкой между страницами тетради, но не в самое повреждённое место. Остальные записи сложил рядом и перевязал общей тесёмкой. Дневники вернулись в шкаф.

В понедельник типография возобновила работу. Я понял это ещё до того, как вышел в контору. В рабочей половине отодвинули тяжёлый засов, открылись ставни, затем несколько раз звякнул металл. Через стену доносились шаги, скрип передвигаемой кассы и ровный стук, назначение которого я пока не мог определить. Пресс молчал. Печатать было нечего, однако мастерская уже производила звуки предприятия, уверенного, что отсутствие заказов является временным недоразумением и должно быть устранено хозяином.

Хозяин сидел за столом и смотрел на имя князя Иллариона Петровича Неретинского. Я написал его на чистом листе, чтобы отделить человека от всего, что о нём говорили. Не помогло. Имя по-прежнему состояло главным образом из княжеского титула, хорошей репутации и уверенности окружающих, что дальнейшие объяснения излишни. Илларион Петрович был богат, независим, умён, вдов и интересовался книгами. Для одного человека набор получался почти неприлично удачным. Оставалось узнать, насколько он соответствует владельцу.

Хорошая репутация вообще была вещью полезной и не всегда подробной. Она позволяла рекомендовать человека, не объясняя, как он разговаривает с домашними, что делает, когда ему возражают, и способен ли выслушать чужую мысль, не ожидая благодарности за сам факт молчания. Человек мог исправно платить долги, подавать руку знакомым дамам, жертвовать на собор и при этом превращать семейный завтрак в ежедневное испытание характера. Общество всё равно называло его порядочным: за завтраком оно не присутствовало.

Илларион Петрович производил благоприятное впечатление даже издали. У соборного крыльца люди замечали его раньше, чем он замечал их, а младший брат держался рядом с ним уважительно. Сам князь, на мой взгляд, ни перед кем не суетился и никого не заставлял суетиться вокруг себя. Для нескольких минут на площади это было много. Для брака — недостаточно.

Анфисе Парамоновне требовался не просто достойный человек. Достойными называли столь многих, что слово уже нуждалось в дополнительных документах. Ей нужен был мужчина, способный заметить в женщине не только хорошее воспитание, правильное происхождение и удобный характер, которого у неё, к счастью, не имелось. Князь мог любить книги и при этом считать женское суждение о книге разновидностью приятного домашнего шума. Мог спокойно относиться к купечеству, пока купец стоял по другую сторону прилавка. Мог быть независим от денег Хлудова и весьма зависим от мнения людей, которые никогда не вошли бы в дом Хлудова без особой причины. Всё это следовало выяснить лично.

Я перечитал имя князя и перевернул перо в пальцах. В прежней жизни знакомство с нужным человеком начиналось с письма, общего приятеля или приглашения выступить на мероприятии. Здесь письмо требовало формы, общий приятель — самого общего приятеля, а мероприятия происходили по причинам, которые нельзя было придумать к ближайшему полудню. Можно было ждать случайной встречи. Но случайные встречи обладали тем недостатком, что случались преимущественно тогда, когда человек уже нашёл другой способ решить задачу.

Прийти к Иллариону Петровичу и прямо объявить, что я хотел бы оценить его как возможного мужа для дочери купца, было бы честно. Честность, однако, не всегда заменяла здравый смысл. Князь мог счесть мой визит оскорблением, Анфиса Парамоновна — самоуправством, а Хлудов, вероятно, спросил бы только, когда ждать ответа. Из всех участников один Парамон Ильич обладал редким умением не замечать неудобства способа, если способ приближал результат. Требовался повод, при котором князь согласится со мной говорить и не станет спрашивать, какое отношение я имею к его семейному положению.

Американское прошлое открывало некоторые двери, но пользоваться им следовало осторожно. Человек, вернувшийся после пяти лет за океаном, мог вызвать любопытство. Человек, явившийся к незнакомым князьям ради удовлетворения этого любопытства, рисковал превратиться в передвижную выставку. Мне пришлось бы рассказывать о прериях, индейцах и речных пароходах человеку, который, возможно, знал об Америке больше меня. Алексей там хотя бы жил. Я же располагал книгами Купера, несколькими фильмами и общей уверенностью, что бизонов было много.

Светский визит тоже не годился. Для него у нас не имелось ни знакомства, ни общей службы, ни родства. Сергей Петрович видел меня дважды и оба раза не выразил желания познакомить со старшим братом. Обращаться к нему за содействием означало сначала объяснить, зачем мне понадобился Илларион Петрович. Объяснение могло заинтересовать князя Сергея сильнее, чем мне бы хотелось. Оставалось дело.

Дело у меня теперь было. Оно занимало половину дома, требовало жалованья, бумаги, краски и заказчиков. У него имелся железный пресс, несколько комнат оборудования и хозяин, который с каждым днём всё увереннее отличал наборную кассу от предмета мебели. Типография могла печатать объявления, счета, визитные карточки, приглашения, программы и (с некоторым допущением) книги. Илларион Петрович интересовался книгами. Следовательно, я мог явиться к нему как владелец мастерской и предложить её услуги.

На бумаге эта мысль выглядела превосходно. В действительности незнакомый молодой человек должен был прийти к князю и сообщить, что в городе снова открылась типография, о существовании которой князь, вероятно, знал ещё тогда, когда сам молодой человек находился в Америке. Новость имела ограниченную ценность. Особенно для человека, не замеченного за привычкой срочно заказывать сотню приглашений по понедельникам.

Я встал и прошёлся по конторе. За стеной снова послышался металлический звон, потом всё стихло, и в тишине стало особенно заметно, что предприятие работает без единого клиента. Предлагать князю услуги следовало так, чтобы он не почувствовал себя человеком, которого выбрали только потому, что остальным ещё не успели предложить. В прежней жизни для этого существовали слова «особое предложение», «ограниченный круг» и «индивидуальный подход». Их ценность состояла в том, что каждое можно было одновременно сообщить нескольким тысячам человек. Здесь требовалось не слово, а предмет.

Я посмотрел на полку. Американский каталог стоял между двумя деловыми книгами и превосходил обеих внешностью. Толстый переплёт, плотная бумага, страницы с образцами объявлений, карточек, приглашений и титульных листов. Даже закрытым он выглядел так, словно прибыл не в губернский город, а по меньшей мере на международную выставку, которой ещё предстояло быть учреждённой. Я снял его с полки и положил на стол.

Каталог. Мне даже не пришлось придумывать ему новое назначение. Он уже содержал то, чего не хватало предложению: доказательство, что разговор идёт не только о типографии Михаила Андреевича, известной князю по прошлым годам, но и о другом взгляде на печатную работу. Я мог показать Иллариону Петровичу образцы, спросить его мнение, поговорить о книгах, бумаге, расположении текста и назначении издания. Князь получал право быть знатоком. Я получал право наблюдать, каким знатоком он становился, когда рядом находился человек ниже его по положению. В прежней жизни это называлось демонстрацией продукта. Продукта у меня пока не было, зато имелась демонстрация.

Я раскрыл каталог. На первой попавшейся странице находилось объявление с таким количеством рамок, завитков и шрифтов, что сам товар терялся среди доказательств уважения к нему. Местная мастерская не смогла бы воспроизвести всё это без посторонней помощи, новых клише и, вероятно, нескольких месяцев терпеливого объяснения, зачем приличному объявлению понадобилось столько украшений. Но копировать страницу целиком и не требовалось. Достаточно было показать композицию, порядок текста, размер имени, использование свободного места. Типография могла предлагать собственные решения, а не обещать за одну неделю превратиться в Бостон.

Я перевернул несколько листов. Приглашение. Визитная карточка. Титульная страница небольшой книги. Объявление о продаже товара. Ещё одно приглашение, на котором имя хозяина дома занимало больше места, чем причина собрания. Этот порядок был понятен и в России. Некоторые культурные различия благополучно исчезали, стоило человеку решить, какое слово следует напечатать самым крупным.

Каталог неожиданно оказался очень нужной вещью. До сих пор я относился к нему как к части чужого багажа, которую следовало беречь и не слишком внимательно объяснять. Теперь выяснилось, что книга способна работать. Она не требовала жалованья, не спорила о сроках, не задавала вопросов о моём знании печатного дела и при этом производила впечатление лучше хозяина типографии. В любом предприятии такого сотрудника следовало ценить.

Я выбрал несколько страниц, которые можно было показать без риска пообещать невозможное. Простая рамка вокруг объявления. Строгий титульный лист. Две визитные карточки. Приглашение, где текст располагался свободнее, чем в привычных мне местных образцах. Между страницами я вложил узкие полоски бумаги. Они сразу начали выпадать, поэтому пришлось нарезать их длиннее и загнуть за край листа. Каталог принял усовершенствование без благодарности.

Оставалось решить, что именно я скажу князю. «Ваше сиятельство, я намерен возобновить дело покойного дяди и хотел бы предложить вам услуги типографии» звучало правильно и скучно. При такой фразе человек вспоминал, что у него нет срочной потребности в печатной продукции, выражал пожелание успеха и возвращал посетителя в переднюю. Мне требовалось сначала дать Иллариону Петровичу причину открыть каталог.

Я попробовал иначе:

— Ваше сиятельство, из Америки я привёз несколько образцов печатного дела, которые могут быть интересны человеку, любящему книги. Теперь мне принадлежит здешняя типография. Я хотел бы показать вам, что из этих образцов можно применить у нас.

Последнее слово мне понравилось. Не «исполнить», не «повторить» и не «заказать», а «применить». Оно ничего не обещало, но открывало разговор. Князь мог возразить, заинтересоваться, спросить о возможностях мастерской или просто перелистать страницы. В каждом случае он говорил бы о вкусе, книгах и людях, которые для него работают. Мне оставалось слушать.

Я закрыл каталог и повторил начало ещё раз, уже не вслух. В нём не было Анфисы Парамоновны, Хлудова, брака и моего интереса к семейному характеру князя. Зато были Америка, книги и типография. Все три существовали в действительности. Для хорошего повода этого было достаточно. Избыточная ложь обычно требовалась человеку за не имением подходящей правды.

За стеной работа стала громче. Теперь я различал частый стук, скольжение дерева по полу и короткий скрип пресса, который, вероятно, проверяли после простоя. Типография готовилась принимать заказы. Первого заказчика у меня ещё не было, зато имелся первый человек, которому я собирался предложить её услуги без особой надежды, что он что-нибудь закажет.

Для начала предприятия подход получался своеобразным. Но и предприятие досталось мне вместе с чужим именем, долгом и обязательством устроить судьбу незнакомой женщины. Обычные способы развития бизнеса могли немного подождать.

Я убрал лист с именем князя в ящик, оставив на столе только каталог. Теперь всё выглядело именно так, как требовалось: владелец типографии собирался нанести деловой визит человеку, интересующемуся книгами. Ни один предмет в комнате не возражал.

Каталог я взял под мышку, затем передумал и понёс обеими руками. Для делового реквизита он весил слишком много. Впрочем, лёгкие доказательства редко производили нужное впечатление.

Легче каталог не стал и за дверью конторы. Я прижал его локтем, открыл дверь свободной рукой и вошёл в мастерскую, стараясь не потерять ни книгу, ни бумажные закладки, ни достоинство владельца предприятия. Последнее удерживалось хуже всего: нижний край переплёта упирался в бедро, верхний норовил откинуться, а одна закладка уже наполовину выбралась наружу и явно собиралась начать самостоятельную жизнь.

В мастерской работали. Климов стоял возле наборных касс и разбирал старую форму. Егор раскладывал литеры, сверяясь с отделениями перед собой. Рогов возился у пресса, сняв сюртук и закатав рукава. На моё появление первым посмотрел Егор, за ним Климов; Рогов поднял голову последним. Я не заговорил сразу. Прошёл ещё несколько шагов, переложил каталог так, чтобы был виден переплёт, и лишь тогда остановился.

За семнадцать лет я усвоил простое правило: важность сообщения редко содержится в самом сообщении. Чаще она возникает за секунду до него, когда люди уже поняли, что сейчас им скажут нечто предназначенное именно для них.

— Господа, — произнёс я, — сегодня у типографии появится будущий заказчик.

Егор сразу отложил литеру. Климов не сделал этого, но перестал перебирать набор. Даже Рогов задержал ветошь на железной детали. Пауза получилась короткой и достаточной.

— Я еду к князю Иллариону Петровичу Неретинскому.

Имя сделало остальное. Егор посмотрел на каталог. Климов — на меня. Рогов снова занялся прессом, однако уже медленнее.

— К князю? — переспросил Егор.

— К князю.

Я не стал объяснять, что Илларион Петрович ещё не соглашался ничего печатать, не просил о встрече и вообще мог не принять меня. Сведения следовало выдавать в порядке их полезности. Сейчас типографии было полезно знать, что хозяин отправляется за заказом к одному из самых заметных людей города. Остальное относилось к трудностям исполнения, а трудности редко повышают уверенность команды до начала дела.

Климов взглянул на книгу.

— Образцы повезёте?

— Ради них и еду.

Это была не вся правда, но вполне достаточная её часть. Каталог действительно открывал разговор об услугах типографии. То обстоятельство, что меня интересовал не только будущий заказ князя, к работе мастерской отношения не имело.

Я подошёл к столу, поставил книгу на свободный край и раскрыл на первой отмеченной странице. Егор вытянул шею. Климов сделал полшага ближе, хотя до этого не проявлял к американской печати особого почтения. Рогов остался у пресса, но повернулся так, чтобы видеть страницу.

— Начну с этого, — сказал я.

На листе находился строгий титул с широкими полями и несколькими строками, расположенными так свободно, что русскому заказчику прежде всего захотелось бы спросить, нельзя ли поместить туда ещё что-нибудь за те же деньги.

Климов наклонился, не касаясь бумаги.

— Набрать можно.

— Именно поэтому я его и выбрал.

Он перевёл взгляд на следующие закладки. Теперь ему хотелось увидеть остальные страницы, но я закрыл каталог прежде, чем любопытство успело получить полное удовлетворение. Человеку полезнее запомнить не всё предложение, а причину дождаться продолжения.

— Когда вернусь, покажу, что заинтересовало князя. Тогда и решим, что мы можем ему предложить.

Я сказал «когда», а не «если». Заказ от этого не появился, зато в мастерской уже существовало возвращение хозяина с результатом. Егор снова взял литеру, но смотрел не в кассу.

— А что князю печатать? — спросил он.

— Это он мне и сообщит.

— Может, книгу?

— Тогда у нас будет книга.

Климов чуть повернул голову. Возражения не последовало. Он знал возможности мастерской лучше меня и понимал разницу между книгой, которую можно отпечатать, и книгой, которую приятно пообещать князю. Поэтому я не называл ни объёма, ни срока, ни тиража. Уверенность состояла не в том, чтобы заранее ответить на все вопросы. Иногда достаточно было правильно выбрать те, на которые пока не следует отвечать.

Я поднял каталог.

— Яков Осипович, к моему возвращению подготовьте для меня два-три наших лучших образца. Не самые сложные. Те, по которым видно качество набора и печати.

Климов кивнул.

— Подберу.

— Павел Фомич, посмотрите, что можно показать по работе пресса.

Рогов провёл пальцем по очищенному железу.

— Найдётся.

Длиннее говорить ему не требовалось. В отличие от многих людей моей прежней жизни, Рогов не считал подробное повторение задачи доказательством её понимания.

— Егор Никитич, поможете Якову Осиповичу.

— Помогу, Алексей Николаевич.

Теперь они получили не только новость, но и работу, связанную с будущим заказчиком. До моего появления Климов разбирал старый набор, Рогов приводил в порядок пресс, Егор раскладывал литеры. Всё это оставалось необходимым, но не имело адресата. Князь Илларион Петрович появился в мастерской раньше, чем узнал о нашем намерении его посетить, и сразу придал прежней работе более почтенный смысл.

Я взял каталог обеими руками и направился к выходу. У двери остановился и обернулся.

— Господа, князь интересуется книгами. Постараемся сделать так, чтобы после сегодняшнего дня он заинтересовался ещё и нашей типографией.

Егор улыбнулся. Климов снова принялся за форму, но теперь откладывал отдельные оттиски в сторону. Рогов осмотрел пресс с выражением, не обещавшим князю никаких скидок на происхождение.

В передней я поставил каталог на скамью и надел шляпу. С перчатками возникло затруднение: гладкая кожа плохо держала переплёт, а переплёт, со своей стороны, не проявлял желания облегчить мне деловой визит. Правую перчатку пришлось убрать в карман. Каталог удобно устроился на обеих руках, заняв положение небольшого домашнего животного, которое не умеет ходить самостоятельно, но уже уверено в своём праве сопровождать хозяина.

Во дворе было светлее, чем в мастерской. Солнце поднялось над крышами и добралось до середины булыжной кладки. Из открытой двери тянуло металлической пылью, бумагой и маслянистым запахом краски. За моей спиной снова зазвенели литеры. На этот раз я слышал в их звоне не подготовку к неизвестной работе, а вполне определённое ожидание.

Это была старая профессиональная привычка: сначала назвать людям будущее, затем дать каждому небольшое действие, которое делает это будущее правдоподобным. В зале после такой последовательности доставали телефоны и покупали программу. В типографии начали отбирать лучшие оттиски. Разница состояла главным образом в том, что здесь я сам ещё не знал, существует ли продукт, который только что продал собственной команде.

Возле ворот ждал извозчик. Я назвал полное имя князя. Тот кивнул сразу, без уточнений. Илларион Петрович действительно относился к людям, для которых в городе не требовалось называть улицу. Это было полезным наблюдением: известность князя избавляла от долгих объяснений и одновременно делала неудачный визит столь же общественным, как удачный. Извозчик мог не знать, зачем я еду, но уже знал, к кому.

Речь для князя была готова. Повторять её я не стал. Заученная фраза, произнесённая слишком старательно, сразу сообщала собеседнику, что до него её уже несколько раз произнесли пустому стулу. Мне требовались не точные слова, а правильная последовательность: сначала назвать дело, затем дать Иллариону Петровичу увидеть каталог и только после этого позволить ему задавать вопросы.

Каталог не следовало раскрывать сразу. Предмет, уже лежащий перед человеком открытым, требовал лишь вежливого взгляда. Закрытая книга с американскими образцами оставляла небольшой пробел, который князю предстояло заполнить самому. Если он действительно интересовался печатью, долго ждать не придётся. Если не интересовался, это тоже было ответом — пусть и не на тот вопрос, который я намеревался задать вслух.

Дальнейшее зависело от Иллариона Петровича. Я умел вести разговор, но человек, которого ведут слишком заметно, начинал упираться даже там, куда ещё минуту назад собирался пойти сам. С князем следовало оставить достаточно свободного места. Каталог учил этому лучше многих пособий: на его удачных страницах пустота работала не меньше текста.

Дрожки подпрыгнули на камне. Книга съехала к колену, я поймал её обеими руками и едва не задел полями шляпы извозчика.

— Тяжёлая, — заметил он.

— В ней много убедительных доводов.

Извозчик уважительно взглянул на переплёт и снова повернулся к дороге. Каталог получил первое одобрение от человека, которому я не собирался ничего продавать. Начало было скромное, но предприятие вообще находилось в таком положении, что пренебрегать положительными отзывами не следовало.

Чем ближе мы подъезжали к дому князя, тем меньше мне хотелось думать о подготовленных словах. Слова свою работу уже сделали: вывели меня из конторы, заставили работников ждать результата и привезли к человеку, которого я собирался понять. Теперь важнее было не торопиться с выводами. Илларион Петрович мог оказаться любезным из воспитания, внимательным из скуки или заинтересованным только каталогом. Мне предстояло отличить одно от другого, не сообщая ему, что за разговором стоит Анфиса Парамоновна.

Извозчик начал придерживать лошадь ещё до того, как я увидел нужный дом. Илларион Петрович жил в здании, которому не приходилось доказывать своё значение украшениями. Высокие окна, чистое крыльцо, ровный фасад. Дом не поражал размерами, но сразу исключал предположение, что его владелец нуждается в выгодном браке ради денег.

У ворот не стояли экипажи. На крыльце никто не ждал. Утро оказалось удачным: князь ещё не успел обзавестись гостями, просителями и знакомыми, случайно проезжавшими мимо с заранее приготовленной просьбой. Я расплатился и поднял каталог. Извозчик придержал его за нижний край, пока я выбирался из дрожек, затем отпустил.

— Донести?

— Благодарю, дальше он должен производить впечатление при мне.

Извозчик принял это объяснение спокойно. За утро книга уже убедила его, что обладает собственными обязанностями. Дрожки отъехали. Я остался перед крыльцом с одной перчаткой в кармане и каталогом на руках. В мастерской князя уже считали будущим заказчиком. Сам Илларион Петрович пока не подозревал ни об этом повышении, ни о том, что его собираются рассматривать ещё и как возможного жениха.

Я поднялся по ступеням. У двери поправил каталог, убедился, что закладки не торчат наружу, и постучал. За дверью почти сразу послышались шаги. Слуга увидел меня, каталог и свободное место у крыльца, где полагалось бы стоять экипажу приличного посетителя. Из трёх предъявленных обстоятельств наибольшее уважение вызвал каталог. Он занимал обе мои руки и выглядел дороже извозчика, который привёз его сюда вместе со мной.

— Кого прикажете доложить?

— Алексей Николаевич Ветров. По делу типографии Михаила Андреевича.

Слуга принял шляпу и перчатку. Каталог я оставил у себя. Полезный предмет не следовало передавать раньше, чем он успел вызвать вопрос.

Ждать пришлось недолго. Меня провели в кабинет, где Илларион Петрович стоял возле письменного стола. У собора я видел его среди людей и потому прежде заметил положение. Здесь положение никуда не исчезло, но получило кабинет, домашний сюртук и раскрытую книгу, лежавшую поверх нескольких писем. Князь посмотрел сперва на меня, затем на каталог и снова на меня. Последовательность была правильной: личность, предмет, возможная связь между ними.

Я поклонился и приготовился начать с типографии. Илларион Петрович лишил меня этой возможности.

— Алексей Николаевич. Вчера я говорил о вас с братом.

Заготовленная фраза больше не требовалась. Князь сам открыл разговор моим именем, добавил Сергея Петровича и сообщил, что вчерашнее знакомство уже получило продолжение в семейном кругу. Лучшего вступления я не придумал бы (хотя утром честно пытался).

— Надеюсь, князь Сергей Петрович не ограничился моими недостатками. Для первого разговора их было бы слишком много, пришлось бы задержать вас до обеда.

Уголок рта Иллариона Петровича слегка поднялся.

— Сергей умеет быть кратким, когда говорит о недостатках других.

— Редкое качество. Обычно эта тема придаёт людям красноречие.

— Вы нашли с ним общий язык? — спросил князь.

— Мы нашли несколько слов, значения которых понимали одинаково. Для первого знакомства это уже успех.

Князь указал на кресло и сел сам.

— Брат сказал, что вы вернулись из Америки с весьма самостоятельными представлениями о здешних порядках.

— Значит, он был ко мне добр. Мои представления пока значительно самостоятельнее моих знаний.

— Вы охотно это признаёте.

— Знания легче приобрести, когда окружающим не приходится сперва доказывать, что они у тебя уже есть.

Илларион Петрович задержал на мне взгляд. Я получил первую настоящую реакцию князя: он ожидал либо оправданий, либо американской бесцеремонности, а услышал признание, которое не принижало говорящего. Приём был старый и надёжный. Отобрать у собеседника очевидное возражение следовало раньше, чем он успеет придать ему собственную формулировку.

Князь посмотрел на каталог.

— Алексей Николаевич, поставьте его на стол. Иначе наш разговор закончится раньше по причине вашей физической усталости.

— Каталог исполняет сразу две обязанности: представляет американскую печать и внушает уважение к её объёму.

Я положил книгу на указанное место. Стол принял её с глухим стуком.

— Вторая обязанность исполнена, — сказал Илларион Петрович.

Князь провёл ладонью по переплёту, но открывать каталог не стал.

— Михаила Андреевича я помню хорошо. Он долго служил при моей матери. Для нас с Сергеем он никогда не был просто одним из людей дома.

Тон изменился едва заметно. Исчезла светская проверка, но не точность. Илларион Петрович не произносил положенных слов о преданном слуге; он вспоминал конкретного человека.

— Михаил Андреевич говорил мало, — продолжил князь. — Зато после его слов обычно становилось понятнее, что следует делать. В юности подобное качество замечаешь позднее, чем следовало бы.

— Дядя почти ничего не рассказывал мне о службе у вашей матери.

Ответ оставался правдой и не требовал чужих воспоминаний.

— Это на него похоже, — сказал Илларион Петрович. — Он никогда не торговал доверием прежних хозяев.

— Значит, торговые способности в семье достались мне.

Князь перевёл взгляд на каталог.

— Алексей Николаевич, вы быстро освоились с наследством.

— Илларион Петрович, пока я освоился с необходимостью платить жалованье. Всё остальное пришлось поставить ему на службу.

— И память о Михаиле Андреевиче тоже?

Вопрос был задан по-прежнему вежливо, но князь уже проверял цену моей предприимчивости. Я мог немедленно отступить и заверить его в чистоте намерений. Именно это сделал бы посетитель, которому требовалось благосклонное мнение. Мне требовался сам Илларион Петрович.

— Нет, ваше сиятельство. Память о дяде открыла мне дверь. Удерживать вас в разговоре она не обязана.

Князь слегка откинулся в кресле.

— Вы уверены, что сумеете? — спросил он.

— Вы ещё не велели меня проводить. Пока расчёт оправдывается.

Теперь он улыбнулся уже открыто.

— Сергей не преувеличивал.

— Это относится к недостаткам или к самостоятельным представлениям?

— Я ещё не решил.

— Тогда каталог прибыл вовремя. Он позволяет отложить решение под видом делового интереса.

Илларион Петрович, наконец, открыл книгу. Он перелистнул несколько страниц, не обращая внимания на закладки, и остановился на листе, который я показывать первым не собирался. В этом тоже имелась проверка: князь не желал следовать маршруту, приготовленному неизвестным владельцем типографии. Я не стал поправлять его выбор. Человек охотнее изучает предмет, когда уверен, что нашёл нужную страницу сам.

— Вы принесли его, чтобы предложить мне услуги типографии? — спросил князь.

— Да.

— И не опасаетесь, что американские образцы скорее покажут недостатки вашей мастерской?

— Опасаюсь, ваше сиятельство. Поэтому принёс их лично. Бумага не умеет вовремя изменить тему.

— А вы умеете?

— Это одна из немногих работ, для которых мне пока не требуется Климов.

— Кто такой Климов?

— Работник типографии, который не позволит мне продать вам то, чего типография не сможет напечатать. Набором заведует он, прессом — Степан Лукич Рогов. Я отвечаю за намерение заказчика.

— За намерение? Поясните.

— Техническую возможность они установят без меня. Гораздо труднее понять, ради чего человеку понадобилось размножить одну мысль в сотне экземпляров.

— Чтобы её прочли.

— Это расход бумаги, а не цель, — сказал я.

Князь поднял взгляд от страницы.

— Вы отделяете чтение от цели печати?

— Разумеется, ваше сиятельство. Никто не печатает приглашение ради того, чтобы приглашённый познакомился с текстом. От него ждут появления в определённом доме, в определённый час и желательно в подходящей одежде. Объявление печатают не ради чтения, а ради покупки. Письмо — ради ответа. Книгу — ради того, чтобы чужая мысль получила больше одной жизни.

— Последнее звучит слишком возвышенно для владельца мастерской без заказов, — сказал князь.

— Владельцу мастерской с заказами пришлось бы говорить о сроках и цене. Нужда пока оставляет мне свободу рассуждать о бессмертии.

Илларион Петрович рассмеялся негромко и снова посмотрел на страницу.

— Сергей сказал, что в Америке вы приобрели необычные привычки.

— В Америке, ваше сиятельство, приобрели привычку приписывать мне всё, чему здесь не сразу находят объяснение.

— Удобная страна.

— Чрезвычайно удобная. Она далеко, велика и не имеет возможности возражать.

— Однако вы там прожили пять лет, — сказал князь.

— Настоящего американца это убедило бы лишь в моей неопытности, — ответил я. — Здесь же пяти лет достаточно, чтобы ожидать от меня сведений обо всём континенте.

— Я как раз намеревался вас расспросить.

— Тогда постараюсь сохранить репутацию континента, не сообщив о нём ничего окончательного.

Князь закрыл каталог на заложенном пальце.

— Чем вы занимались в Америке, Алексей Николаевич?

Вопрос добрался до опасного места быстрее, чем я рассчитывал. Прямой ответ требовал чужой памяти. Неуверенное молчание сообщило бы об этом князю. Оставалось выбрать правду, которую нельзя было уличить в недостатке подробностей.

— Наблюдал, как люди убеждают друг друга расстаться с деньгами, временем и предубеждениями, — ответил я. — Первое удаётся легче всего.

— Вы были торговцем?

— Отчасти.

— Чем торговали?

— Уверенностью, что решение принято покупателем самостоятельно.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он рассматривал меня уже без помощи каталога.

— Это опасный товар, — сказал он.

— Только для продавца, ваше сиятельство. Покупатель почти всегда уверен, что принёс его с собой.

— И теперь вы намерены продавать его через типографию?

— Я намерен печатать то, после чего человек делает следующий шаг. Иногда покупает. Иногда отвечает. Иногда приходит туда, куда без хорошего приглашения прийти не собирался.

— А иногда женится?

Вопрос прозвучал слишком естественно. Илларион Петрович мог просто продолжать перечень человеческих действий. Но разговор впервые приблизился к моей настоящей задаче без единого усилия с моей стороны.

— Иногда, — сказал я. — Хотя в подобных случаях типографии благоразумнее отвечать только за приглашения.

— Почему?

Князь приподнял брови.

— Потому что неудачный шрифт можно заменить до печати. С выбором супруга или супруги общество почему-то предпочитает действовать в обратном порядке.

Илларион Петрович снова открыл каталог.

— Ваш американский взгляд становится занимательным.

— Это ещё русский взгляд, ваше сиятельство. Американский начинается там, где я предполагаю на нём заработать.

Илларион Петрович задержал палец между страницами каталога.

— А до этого вы чем занимались?

— Выяснял, стоит ли вам что-нибудь предлагать, — сказал я.

— Уже выяснили?

— Ещё нет, ваше сиятельство. Вы слишком быстро задаёте вопросы.

— Обычно мне ставят в заслугу обратное.

— Обычно от вас ждут согласия. Я же пока выясняю, на что именно вы соглашаетесь.

Князь хмыкнул. В его взгляде не появилось раздражения. Он скорее проверял, как далеко я готов зайти, пока вежливость сохраняет приличный костюм и не начинает размахивать руками.

— Вы приехали продавать услуги типографии и начали с оценки заказчика, — сказал Илларион Петрович.

— Плохой заказчик обходится дороже плохого заказа, — сообщил я.

— Чем?

— Он требует сделать невозможное, меняет решение после набора, считает собственные сомнения недостатком печатника и платит последним.

— Вы описываете князя или купца?

— Профессия здесь не зависит от сословия.

— Смелое утверждение в княжеском доме.

— В типографии титулы приходится набирать из одних и тех же литер.

Илларион Петрович посмотрел на каталог, затем на меня.

— Но крупнее.

— По желанию заказчика.

— Значит, равенство заканчивается у наборной кассы?

— Оно заканчивается раньше, ваше сиятельство. У желания увидеть своё имя крупнее соседского.

Князь улыбнулся. На этот раз просто учтиво: ответ явно доставил ему удовольствие.

— В Америке имена печатают иначе? — спросил он.

— Там охотнее печатают собственное имя, — ответил я.

— Здесь я тоже не замечал недостатка желающих.

— Здесь имя часто получает вес до появления на бумаге. В Америке бумаге приходится помогать ему с самого начала.

— Алексей Николаевич, хотите сказать: вы научились этой помощи?

— Я научился замечать, что люди редко покупают то, что им предлагают вслух.

— А что они покупают?

— Представление о себе после покупки.

Илларион Петрович откинулся в кресле. Я, наконец, увидел у него на лице то выражение, ради которого прежде приходилось полчаса разогревать зал. Собеседник уже не просто слушал ответ — он примерял его к знакомым лицам.

— Допустим, я заказываю у вас книгу, — сказал князь. — Кем я желаю себя представить?

— Это зависит от книги.

— Предположим: философский трактат.

— Человеком, которому недостаточно иметь мнение. Ему нужны свидетели.

— Стихи?

— Человеком, готовым простить себе искренность при условии хорошей бумаги, — ответил я.

— Родословная?

Я покачал головой.

— Тут типография бессильна, ваше сиятельство. Заказчик уже всё о себе решил.

Князь рассмеялся и покачал головой.

— А если молитвенник?

— Это зависит от того, для себя он его печатает или раздаёт другим.

— Вы находите тщеславие даже в молитве?

— Нет. Но оно иногда приходит вместе с переплётом.

— Алексей Николаевич, вам доводилось видеть много молитвенников в Америке?

Вопрос был произнесён легко, но вернул разговор туда, где у меня не имелось ни твёрдой почвы, ни памяти Алексея. Илларион Петрович не забыл первоначальной темы. Он просто позволил мне уйти от неё достаточно далеко, чтобы посмотреть, каким способом я стану возвращаться.

— Меньше, чем людей, готовых объяснить соседу правильный способ молиться, — сказал я.

— Это наблюдение или уклонение от ответа?

— Профессиональное обобщение.

— Вы всё превращаете в профессию.

— Она надёжнее воспоминаний. Воспоминания зависят от рассказчика, профессия — от результата.

— И всё же вы прожили там пять лет, — сказал князь.

— Так утверждают мои документы, ваше сиятельство. А ещё: загар и окружающие.

— А вы сами так не утверждаете?

— Я опасаюсь людей, способных подробно рассказать о пяти годах собственной жизни. Обычно после третьего года слушатель начинает расплачиваться за чужую память своим временем.

Князь постучал ногтем по переплёту.

— Алексей Николаевич, вы считаете моё время дорогим?

— Иначе не пришёл бы к вам с каталогом.

— Но вы пришли без приглашения.

— Приглашение позволило бы вам, ваше сиятельство, заранее решить, сколько минут мне уделить. Теперь решение приходится принимать во время разговора.

— Вы намеренно лишили меня удобства?

— Я предложил вам любопытство вместо расписания.

Князь хмыкнул.

— И уверены, что обмен выгоден?

Я повёл плечом и ответил:

— Ваше сиятельство, вы ещё не позвонили слуге.

Илларион Петрович бросил взгляд на шнур звонка. Тот находился совсем рядом с его рукой.

— Возможно, я жду подходящей паузы, — сказал князь.

— Тогда мне следует говорить без остановки.

— Это было бы первое ваше средство, которое я счёл бы грубым.

— Значит, у меня сохраняется запас остальных.

Князь снова открыл каталог.

— Здесь много объявлений, — сказал он.

— Объявления кормят типографии чаще, чем книги.

— Печальное признание.

— Книги требуют от печатника уважения. Объявления — денег. Деньги приходят регулярнее.

— Вы предпочитаете объявления?

— Я предпочитаю типографию, которая дожила до следующей книги.

— Михаил Андреевич рассуждал иначе.

— Поэтому мне досталась типография без заказов.

Реплика прозвучала жёстче, чем я рассчитывал. Князь перестал листать. Память о Михаиле Андреевиче имела для него цену, и он не собирался позволять мне превращать её в коммерческий недостаток.

— Вы торопитесь судить о его делах.

— О его долгах, ваше сиятельство. С делами мне ещё предстоит разобраться.

— Это не одно и то же?

— Если бы было одним, богатые люди всегда оказывались бы правы.

Илларион Петрович медленно закрыл каталог. Я выдержал его взгляд. Отступить и объяснить, что не хотел задеть память о дяде, означало бы признать фразу случайностью. Она не была случайной. Мне требовалось понять, ценит ли князь согласие собеседника больше его мысли.

— Продолжайте, — сказал князь.

— Михаил Андреевич сохранил мастерскую, людей и имя, которому здесь доверяют. Денег не сохранил. Я не считаю это доказательством неудачи. Но повторять его путь из почтения к нему было бы странной формой благодарности.

— Вы намерены изменить типографию?

— Я намерен дать ей причину существовать.

— Печатать.

— Печать — действие пресса. Причина возникает раньше.

— У заказчика.

— У его читателя, — сказал я.

Князь чуть приподнял брови.

— Читатель ещё не знает о заказе, — сказал он.

— Поэтому о нём забывают чаще всего.

Я придвинул каталог ближе к себе, но не открыл его.

— Допустим, ваше сиятельство, вы решите напечатать обращение к городу. Можно подробно изложить всё, что вы считаете важным. Хорошая бумага, понятный набор, достойное имя внизу. Текст получится безупречным.

— И бесполезным?

— Не обязательно. Его прочтут люди, которым и без того хотелось с вами согласиться. Остальные найдут причину отложить лист после первой половины страницы.

— Что предложили бы вы?

— Сначала понять, какое решение должен принять читатель.

— Вы говорите об обществе, — сказал князь, — будто оно состоит только из покупателей.

— Покупатель расстаётся с деньгами. Общество расстаётся с привычкой. Второе обычно труднее.

— И вы, Алексей Николаевич, умеете продавать новые привычки?

— Иногда.

— В Америке?

— Везде, ваше сиятельство, где человек предпочитает считать решение собственным.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх каталога.

— Вы снова не ответили на вопрос, — сказал он.

— Я снова ответил на полезную часть вопроса.

— Полезную кому?

— Нашему разговору.

— Значит, вы, Алексей Николаевич, решаете, какая часть моего вопроса достойна ответа?

— Нет, ваше сиятельство. Я решаю, на какую часть способен ответить интересно.

— А как же правда?

— Правда без интереса остаётся непрочитанной.

Илларион Петрович сощурился.

— Это удобный принцип, — сказал он.

— Опасный, ваше сиятельство. Им пользуются и те, у кого нет правды.

Князь провёл пальцем вдоль края страницы.

— И типография служит всем одинаково?

— Пока заказ не нарушает закона и может быть оплачен — почти.

— Вас это не беспокоит?

— Меня беспокоит другое, ваше сиятельство: напечатанная ложь выглядит аккуратнее устной.

— И дольше живёт.

— Если хорошо составлена.

— Вы готовы хорошо составить ложь?

— Нет.

— Почему? — спросил князь. — Она принесла бы деньги.

— Потому что повторный заказ обычно дороже первого, а доверие выгоднее разовой оплаты.

— Даже нравственность вы, Алексей Николаевич, переводите в расчёт.

— Расчёт легче проверить, ваше сиятельство.

— А бескорыстие?

— Его слишком часто предъявляют без документов.

Князь усмехнулся и снова занялся каталогом. Он уже не пытался получить от меня американские названия, даты или описание городов. Теперь он проверял систему: насколько далеко я способен оправдать профессиональным расчётом то, что остальные называли убеждениями. В этом была его собственная хитрость. Илларион Петрович не спорил с принципом прямо. Он доводил его до места, где мне пришлось бы либо отказаться от него, либо показаться торговцем всем подряд.

— Допустим, вам предложат напечатать письмо, способное погубить чужую репутацию, — сказал он.

— Заказчик принесёт доказательства?

— Он принесёт деньги.

— Тогда сначала заплатит за чтение доказательств.

— Их нет.

— Значит, письмо не попадёт в набор.

— Вы откажетесь от прибыли?

— Я откажусь от будущего суда, двух врагов и работника, который начнёт считать хозяина типографии подлецом.

— Мнение работника входит в ваши расчёты?

— Он остаётся со мной после ухода заказчика, — сказал я.

— А если князь потребует?

— «Потребование» не создаст доказательств, ваше сиятельство.

Илларион Петрович не отвёл взгляда.

— Вы всем князьям отвечаете так?

— Пока вы первый.

— И как вам первый опыт?

— У князей есть преимущество, — сказал я.

— Какое?

— Они реже слышат отказ. Поэтому внимательнее замечают форму ответа.

На лице Иллариона Петровича мелькнула улыбка.

— А содержание?

— К нему приходится возвращать, ваше сиятельство.

— Вы сейчас меня вернули?

— Я стараюсь.

— Не слишком почтительно.

— Зато без свидетелей.

Князь тихо рассмеялся. Формальная осторожность ещё сохранялась в обращениях, но разговор уже перестал быть визитом неизвестного владельца типографии. Илларион Петрович не отпускал меня потому, что я принёс американскую редкость. Ему нравилось находить в моих ответах второй смысл и проверять, имеется ли третий. Он остановился на странице с печатным приглашением. Лист был строгим, почти пустым: имя, день, час и несколько строк, оставлявших вокруг себя достаточно пустоты.

— Здесь удивительно мало текста, — сказал он.

— Приглашение не обязано объяснять гостю всю ценность вечера.

— А если ценность сомнительна?

— Тогда длинное приглашение только предупредит его заранее.

— Что же заставит прийти?

— Имя хозяина, — сказал я. — Имена остальных гостей. Любопытство. Обязанность. Надежда встретить нужного человека. Иногда — страх, что без него произойдёт нечто важное.

— А удовольствие? — спросил князь.

— Его обещают последним. Оно, ваше сиятельство, хуже поддаётся проверке.

— Вы и семейные вечера рассматриваете как торговое предложение?

— Любое приглашение просит человека отдать несколько часов жизни. Это дороже бумаги.

Князь покачал головой.

— Семья может просто позвать знакомых, — сказал он.

— Может, — ответил я. — Но тогда каждый знакомый получает собственную версию причины. К вечеру в гостиную приезжают двадцать человек, приглашённых на двадцать разных событий.

— И печать спасает семью от недоразумений?

— Нет, ваше сиятельство. Она делает недоразумение одинаковым для всех.

Илларион Петрович рассмеялся громче прежнего. Я позволил ему закончить и не стал сразу добавлять следующую мысль. Хорошая шутка открывала внимание, но слишком быстрая вторая превращала разговор в выступление. Князь должен был почувствовать, что сам задаёт направление разговора, хотя направление уже вело к нужной мне теме.

— Вы, кажется, невысокого мнения о семейных собраниях, — сказал он.

— Напротив, ваше сиятельство. В них особенно ясно видно, кто ради кого пришёл.

— И это полезно?

— Если хозяин умеет смотреть.

— А если не умеет?

— Тогда он весь вечер уверен, что гости пришли к нему.

Илларион Петрович провёл пальцем по напечатанному имени хозяина.

— Положение обязывает считать именно так, — сказал он.

— Положение даёт право не проверять.

— Вы полагаете, что это право утомляет?

Вопрос прозвучал спокойно, но впервые Илларион Петрович слегка приблизил разговор к себе. Он не жаловался и не искал сочувствия. Просто проверял, заметил ли я цену той лёгкости, с которой перед ним открывались двери и соглашались собеседники.

— Любое право утомляет, ваше сиятельство, если никто не решается им не воспользоваться, — сказал я.

Князь поднял глаза.

— Объясните, Алексей Николаевич.

— Если человеку постоянно уступают лучшее место, однажды он перестаёт понимать, где хотел сидеть сам.

— В Америке мест не уступают?

— Уступают. Но чаще требуют, чтобы владелец места сначала доказал его ценность.

— И вы предпочитаете доказывать?

— Я привык знать, за что мне аплодируют.

Илларион Петрович задержал взгляд. Слово вырвалось из прежней жизни, но само по себе не выдавало ничего невозможного. Ораторам аплодировали и здесь. Опасным было другое: я ответил слишком лично.

— Вам часто аплодировали? — спросил князь.

— Достаточно, чтобы не доверять аплодисментам.

— А чему вы доверяете?

— Тому, что человек делает после них.

— Вы снова вернулись к последствиям.

— Я предупреждал.

— Нет, Алексей Николаевич. Вы отвлекали.

Я улыбнулся.

— Значит, безуспешно.

— Не совсем. Мне было интересно наблюдать.

— Это уже результат.

— Для типографии?

— Пока для меня.

Князь положил ладонь на открытую страницу.

— Вы приехали продать мне печать, а продаёте разговор.

— Разговор легче доставить без пресса, — сказал я.

— Но труднее повторить в сотне экземпляров.

— Поэтому хорошие разговоры остаются дорогими.

Илларион Петрович снова посмотрел на приглашение.

— А если речь идёт не об обществе, а о двух людях?

Тема изменилась почти незаметно. Семейные вечера сузились до двух участников.

Я не торопился. Слишком быстрый интерес выдал бы цель моего визита точнее прямого вопроса.

— Тогда печатное слово становится опаснее, — ответил я.

— Почему?

— Его нельзя исправить выражением лица.

— Зато можно обдумать прежде, чем отправить.

— Это преимущество для автора, ваше сиятельство, и неприятность для получателя. Он видит только окончательную версию и не знает, сколько других версий было уничтожено.

— Алексей Николаевич, вы советуете о важных вещах говорить только лично?

— Я советую сначала решить, требуется ли ответ.

— Например? — спросил князь.

— Просьбу лучше произнести. Обещание полезно написать. Извинение зависит от проступка. Отказ следует выбирать по тому, сколько достоинства вы намерены оставить другому.

— А признание?

Я встретил его взгляд.

— Признание печатают лишь тогда, когда больше боятся молчания, чем огласки.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он медленно перевернул страницу.

— И женщины? — спросил он.

Вопрос относился к американской публике, но разговор наконец приблизился к предмету, ради которого я согласился таскать по городу книгу весом с небольшое наследство. Теперь следовало не проявить излишней радости. Собеседник, заметивший, что случайно открыл нужную тебе дверь, иногда закрывает её просто для восстановления порядка.

— И женщины, — ответил я.

— Под собственным именем?

— Если хотят.

— У нас даме иногда проще высказать мысль в гостиной, чем увидеть её напечатанной.

— В гостиной мысль быстро получает чужого автора.

Илларион Петрович перевернул страницу.

— Вы защищаете женское авторство? — спросил он.

— Я защищаю точность, ваше сиятельство. Если мысль принадлежит женщине, чужое имя делает текст неточным.

— Очень деловой взгляд.

— У типографии нет другого, пока не оплачен счёт.

— А если семья сочтёт такое имя нежелательным? — спросил князь.

— Тогда семье придётся объяснить женщине, почему её мысль хороша для домашнего разговора и опасна для бумаги.

— Вы уверены, что объяснение улучшит семейную жизнь?

— Нет. Но его отсутствие обычно улучшает её ещё меньше.

Князь положил локоть на подлокотник. Он не спешил соглашаться, но и не закрыл тему рассуждением о женской чувствительности и надлежащих занятиях дамы. Уже полезно. Анфиса Парамоновна не нуждалась в мужчине, который разрешит ей думать. Ей требовался мужчина, способный пережить последствия.

— Вы судите о семейной жизни уверенно, — сказал Илларион Петрович. — Вы женаты?

Я покачал головой.

— Нет.

— Тогда источник вашей уверенности становится интереснее.

— Я много лет работал с аудиторией, ваше сиятельство.

Слово выскочило прежде, чем я успел заменить его чем-нибудь менее точным. Впрочем, аудитории существовали и в этом веке. Опасность начиналась с численности, электрического света и людей, покупавших себе новую жизнь с экрана телефона.

— С людьми, — добавил я. — Достаточно долго, чтобы заметить: женщина почти всегда различает, обращаются к ней лично или сразу ко всем.

— Мужчина не различает? — спросил князь.

— Различает. Но чаще готов считать общее обращение личным, если его имя поставлено в начале.

— Вы невысокого мнения о мужчинах.

— Они удобная публика.

— А женщины?

— Более дорогая.

— Почему?

— Им требуется смысл.

Князь приподнял подбородок.

— Вы говорите это, чтобы понравиться женщинам? — спросил он.

— Женщин здесь нет.

— Тем безопаснее.

Последнее слово прозвучало сухо. Князь не приглашал меня к комплиментам противоположному полу. Он проверял, не превращу ли я принцип в лесть при первой возможности. Анфиса Парамоновна поступала почти так же, только не считала нужным давать собеседнику время на исправление.

— Хорошая печать не должна льстить читателю, — сказал я. — Она должна дать ему причину продолжить чтение.

— А если читательница хочет лести? — спросил князь.

— Тогда она найдёт её без помощи типографии. Этот рынок, ваше сиятельство, никогда не страдает от недостатка предложений.

Илларион Петрович рассмеялся.

— Алексей Николаевич, вы предлагаете оставить лесть частным исполнителям?

— У них больше опыта и меньше расходов на бумагу, — сказал я.

— Однако семейная жизнь без лести, вероятно, стала бы слишком ясной.

— Ясность редко разрушает хороший союз. Она только быстрее обнаруживает плохой.

— Это уже опасная реклама.

— Для плохих союзов.

Князь закрыл каталог. Пальцы остались лежать на переплёте. Я не мог понять, задела ли его фраза или он просто решил отделить тему от американских образцов. Спрашивать было бы преждевременно. Илларион Петрович и без того выдавал ответы исправно; требовалось лишь не сообщать ему, какие именно.

— Вы полагаете, семья тоже нуждается в печатном представлении? — спросил он.

— Она уже представляет себя обществу, — сказал я. — Печать только делает это заметнее.

— Каким образом?

— Любой дом сообщает, кого принимает, кого избегает, чьё имя ставит рядом со своим, какое событие считает достойным огласки и о чём предпочитает молчать. До типографии эти решения передают через слуг и знакомых. После типографии остаётся экземпляр.

— И его можно предъявить.

— Или перечитать, — сказал я.

— Семья редко любит, когда её перечитывают, Алексей Николаевич.

— Поэтому семейные тексты требуют особенной осторожности.

— Что вы называете семейным текстом? — спросил князь.

— Всё, что один член семьи сообщает обществу от имени остальных.

Илларион Петрович повёл рукой.

— Муж, например?

— Чаще всего, — ответил я.

— А жена?

— Реже. Поэтому её слова замечают чаще.

— И что должен сделать разумный муж, если жена желает говорить от собственного имени?

Вопрос мог оставаться отвлечённым. Мог продолжать разговор об Америке. Мог быть простой проверкой моей уверенности. Илларион Петрович не снабдил его ни одной лишней подробностью, и я оценил вежливость: собеседник оставил мне возможность ошибиться самостоятельно.

— Сначала прочесть, — сказал я.

— А затем? — спросил князь.

— Если написано хорошо — не мешать.

— Если плохо?

— Сказать правду прежде наборщика. После набора она станет дороже.

— Вы оставляете мужу право возражать?

— Разумеется.

— Но не запрещать.

— Запрет не улучшает рукопись, — сказал я.

— Он может спасти репутацию семьи.

— Ненадолго. Городские разговоры печатаются без станка и расходятся быстрее.

Илларион Петрович провёл пальцами по каталогу.

— Значит, по-вашему, умная жена удобнее молчаливой? — спросил он.

— Умная жена удобной бывает не всегда, — сказал я.

— Наконец, вы перестали её рекламировать.

— Я не рекламировал удобство.

— А что?

— Союз, в котором оба знают, с кем живут.

Князь посмотрел на меня пристально.

— Вы допускаете, что жена может быть умнее мужа? — спросил он.

— Это происходит без моего разрешения.

— Разумный ответ.

Я пожал плечами.

— Практический.

— А муж когда об этом узнаёт?

— Обычно позднее, чем жена, — сказал я.

Илларион Петрович кивнул.

— Иногда последним.

Он произнёс это без горечи и без желания придать фразе личный смысл. Простое наблюдение, проверенное жизнью либо чужими ошибками. Для моей задачи разница была существенной, но выяснять её сейчас означало бы окончательно снять с визита вывеску типографского дела.

— Что ему остаётся? — спросил я.

— Слушать раньше.

Ответ последовал сразу. Князь не стал защищать мужское достоинство, устанавливать пределы женской свободы или объяснять, что в достойном доме подобные вопросы разрешаются иначе. Он назвал действие. Анфиса Парамоновна потребовала бы большего, но именно с такого ответа могла начать разговор.

Илларион Петрович откинулся в кресле.

— Алексей Николаевич, теперь позвольте мне подвести итог вашему визиту, — сказал он. — Вы пришли предложить услуги типографии. За это время выяснили, помню ли я Михаила Андреевича, как отношусь к людям, состоящим у меня на службе, считаю ли титул достаточной причиной для внимания и способен ли муж признать ум жены. Замечу: Америка помогла вам выяснить всё это, не задав ни одного прямого вопроса.

Он перечислил маршрут точнее, чем мне хотелось. В прежней жизни хороший собеседник редко видел устройство разговора целиком: каждый замечал ту часть, которая относилась лично к нему. Илларион Петрович следил и за предметом беседы, и за причинами его перемещения. Управлять его вниманием можно было лишь до тех пор, пока он считал направление занимательным.

— Вы забыли каталог, — сказал я.

— Нет, — ответил князь. — Про каталог я как раз помню.

— Тогда мой визит прошёл удачно.

— Для кого?

— Для типографии, разумеется.

— Алексей Николаевич, вы опять уклонились.

— Я перевёл вопрос в профессиональную область.

Отрицать очевидное уже не имело смысла. Оставалось выбрать, кем выглядеть: предприимчивым владельцем мастерской или молодым человеком, явившимся без приглашения исследовать характер князя. Хитрый рекламщик по крайней мере имел понятную причину находиться в этом кабинете.

— Я пришёл к вам, ваше сиятельство, не только за заказом, — сказал я.

Илларион Петрович не шевельнулся.

— Мне требовалось понять, стоит ли предлагать вам услуги лично или достаточно прислать обычное рекламное объявление.

— И что же вы поняли? — спросил князь.

— Объявление вы бы прочли. Меня — выслушали.

— Значит, я удобный заказчик?

— Нет, — сказал я. — Удобный заказчик уже согласился бы сделать заказ из вежливости.

— А хороший?

— Хороший задаёт вопросы, замечает уход от ответа и не требует согласия ради своего титула.

— Алексей Николаевич, вы всё-таки продаёте мне типографию.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — это безопаснее, чем признаться, что разговор оказался интереснее заказа.

Князь несколько секунд смотрел на меня, затем опустил взгляд на каталог.

— Вы умеете оставлять собеседнику приятное толкование, — сказал он.

— Обычно люди выбирают его сами. Я только не мешаю.

— В Америке это тоже считается ремеслом?

— О! Там за него берут деньги.

— А здесь?

Я улыбнулся.

— Здесь я пока работаю ради знакомства.

Илларион Петрович хмыкнул и снова открыл каталог. Теперь он не перелистывал страницы в поисках очередного повода для вопроса. Прочитал один лист, перевернул следующий и задержался на нём дольше. В моём присутствии книга служила реквизитом разговора. Без меня ей предстояло бы доказать собственную ценность, что было справедливо, но рискованно: каталог не обладал ни голосом, ни моей способностью вовремя изменить тему.

— Оставьте его, — сказал князь.

— Каталог?

— Да. Я просмотрю его вечером. Внимательно и без ваших объяснений.

— Без объяснений он потеряет часть преимуществ.

Князь кивнул.

— Вот я и хочу установить, какую, — сказал он.

— Боюсь, что значительную, — заявил я.

— Алексей Николаевич, вы слишком скромны для человека, приехавшего без приглашения продавать князю последствия.

— Скромность помогает назначать цену.

Илларион Петрович закрыл каталог и положил его рядом с письмами.

— Я верну его сам.

— Я пришлю ученика. Когда?

— Не нужно, — сказал князь. — Мне любопытно увидеть типографию Михаила Андреевича и узнать, что вы намерены с ней сделать. Кроме того, разговор у вас, вероятно, звучит иначе, когда вы сидите за собственным столом.

— Не уверен, ваше сиятельство. Стол тоже достался мне от дяди.

— Тогда проверим хотя бы помещение.

Князь позвонил. Слуга вошёл почти сразу.

— Проводите Алексея Николаевича.

Мы поднялись.

— Заказа я вам не обещал, — сказал князь. — Но каталог оставляю.

Илларион Петрович поклонился. В начале разговора его поклон точно обозначал разницу между хозяином дома и неизвестным посетителем. Теперь движение осталось столь же безупречным, но уже не завершало знакомство. Я ответил и вышел вслед за слугой.

В передней мне подали шляпу. Обе руки впервые за утро оказались свободны. Каталог остался в кабинете, и его отсутствие ощущалось почти как внезапное облегчение долгов: имущество по-прежнему принадлежало мне, но временно занимало чужой стол.

Обратно я ехал без каталога. Колени впервые за утро ничем не были заняты, обе руки лежали свободно, и только правая перчатка по-прежнему находилась в кармане. Я обнаружил это уже на половине дороги. Возвращаться ради восстановления симметрии не имело смысла: князь мог решить, что американское воспитание требует наносить каждый деловой визит дважды.

Заказа я не получил. Не было ни текста, ни тиража, ни цены, ни срока — ничего, что Климов согласился бы внести в производственную книгу. Зато Илларион Петрович оставил у себя каталог, собирался изучить его вечером и пожелал лично осмотреть типографию. В прежней жизни такой результат назывался бы продолжением переговоров. Здесь он пока считался отсутствием каталога и неизвестной датой княжеского визита.

Главное состояло в том, что желание приехать высказал сам Илларион Петрович. Я не просил его посетить мастерскую, не назначал удобного часа и не оставлял приглашения, от которого воспитанный хозяин дома мог избавиться вместе с прочей корреспонденцией. Князь сам решил увидеть типографию после разговора. Значит, разговор сделал больше, чем мои утренние приготовления, хотя ни одна из подготовленных фраз так и не получила права на существование.

С Илларионом Петровичем следовало быть осторожнее. Он замечал направление беседы, позволял провести себя несколько шагов, а затем спокойно называл дорогу, по которой мы шли. Для большинства слушателей достаточно было незаметно подвести мысль к нужному выводу. Князь предпочитал сначала обнаружить руку на собственном локте, потом решить, стоит ли продолжать движение. Это усложняло задачу и делало её интереснее.

В качестве возможного жениха Илларион Петрович прошёл первую проверку лучше, чем я ожидал. Титулом он не прикрывался, умную женщину неудобством не считал и на вопрос о превосходстве жены не потребовал немедленно защитить честь всего мужского пола. Более того, князь умел слушать, замечал чужую мысль и не путал возражение с непочтительностью. Для Анфисы Парамоновны это было существенно: рядом с ней мужчина без подобных навыков быстро превратился бы либо в молчаливую мебель, либо в громкую помеху.

Недостатки у князя тоже имелись. Илларион Петрович слишком привык видеть скрытую цель раньше, чем собеседник успевал придать ей приличный вид. Жизнь рядом с таким мужем требовала точности даже за завтраком. Кроме того, князь хорошо сознавал собственное положение и слегка тяготился им, но привычка к уступкам всё равно оставалась привычкой. Я пока не знал, способен ли он отказаться от неё там, где одного умного ответа недостаточно. Однако вычёркивать его имя было рано. Кандидатура заслуживала продолжения — формулировка осторожная, но после одного разговора даже брачные проекты не следовало продавать с пожизненной гарантией.

Извозчик остановился возле ворот. Я расплатился, вышел и только тогда снова заметил свободные руки. Утром каталог мешал открывать двери, садиться в дрожки и сохранять достоинство. Теперь его отсутствие казалось доказательством результата. Не самое дорогое имущество предприятия осталось в княжеском доме, зато единственное, способное само привести князя обратно.

В типографии звенели литеры. Через открытую дверь мастерской доносился скрип пресса. Работа продолжалась в том же порядке, в каком я её оставил, и уже одним этим требовала осторожного сообщения. Утром я объявил Иллариона Петровича будущим заказчиком. Возвращаться со словами «он ничего не заказал» было честно, но не обязательно. Правда не обязана начинаться с наименее полезной своей части.

Я вошёл в мастерскую. Егор поднял голову первым и сразу посмотрел на мои руки.

— А каталог где? — спросил он.

Климов перестал разбирать форму. Рогов повернулся от пресса. Вопрос о результате визита был задан раньше, чем я успел снять шляпу.

— Каталог остался у князя, — сказал я.

— Забыли? — спросил Егор.

— Князь выбирает.

Эта формулировка произвела именно то действие, ради которого была выбрана. Егор посмотрел на Климова. Климов — на меня.

Рогов вытер пальцы о ветошь и спросил:

— Что выбирает?

— Пока образцы. Если вечер пройдёт удачно — услуги типографии.

Климов положил литеру в нужное отделение.

— Заказа нет?

— Ещё нет.

Я снял шляпу и положил её рядом с конторской дверью.

— Зато Илларион Петрович изъявил желание лично осмотреть мастерскую.

Егор выпрямился.

— Сюда приедет?

— Для осмотра типографии это удобнее, чем везти к нему пресс.

Рогов оглянулся на машину. Княжеское любопытство не изменило ни железа, ни винта, ни необходимости чистить нажим. Он снова взял ветошь.

— Когда? — спросил Климов.

— Не сообщил.

— Сегодня? — сказал Егор.

— Возможно.

Егор произнёс:

— Завтра?

— Тоже возможно.

Егор посмотрел на дверь, проверяя, не стоит ли князь уже во дворе. Яков Осипович перевёл взгляд с разобранной формы на кассы, затем на пресс. Ни одного срочного распоряжения он не произнёс. Это было разумно: мастерская должна была выдержать княжеский осмотр потому, что работала, а не потому, что за пять минут до его приезда получила новое распоряжение.

— Продолжаем в обычном порядке, — сказал я. — Яков Осипович, подберите два оттиска, за которые нам не придётся оправдываться. Степан Лукич, князю следует увидеть исправный пресс, а не результат испуга перед его титулом. Егор Никитич, пока никому не сообщайте о визите.

— Даже матушке?

— Особенно матушке. Иначе точную дату нам назовут на рынке раньше самого Иллариона Петровича.

Егор с некоторым сожалением вернулся к литерам.

— А каталог князь сам привезёт? — спросил он.

— Сам.

Климов снова взялся за форму.

— Значит, приедет.

— Именно, Яков Осипович. Когда — не сказал.

Я прошёл в контору, оставив дверь открытой. За спиной снова зазвенели литеры, а пресс ответил коротким скрипом. У типографии по-прежнему не было первого заказа. Зато князь уже «выбирал».

Во вторник князь не приехал. Утром это обстоятельство ещё не существовало. Илларион Петрович не назвал дня, следовательно, каждый новый час сохранял все возможности предыдущего. Я пришёл в контору раньше обычного, велел оставить дверь в мастерскую открытой и разложил на столе хозяйственные книги Михаила Андреевича. Со стороны всё выглядело именно так, как должно было выглядеть утро владельца действующего предприятия: перед ним лежали цифры, в руке находилось перо, а выражение лица свидетельствовало о решениях, которые пока не требовалось принимать.

Хозяйственные книги для этой цели подходили превосходно. Человек, склонившийся над толстой тетрадью, всегда казался занятым, даже если уже четверть часа пытался понять, почему одна и та же сумма стояла сперва в расходе, затем на полях и ещё раз написана внизу страницы. Михаил Андреевич вёл записи аккуратно, но для себя. Он знал происхождение каждого рубля, назначение каждой покупки и причину, по которой некоторые фамилии были подчёркнуты, а другие обведены дважды. Мне достались только чернила и уверенность покойного владельца в том, что объяснять очевидное нет необходимости.

Я сравнивал даты, переносил отдельные суммы на чистый лист и постепенно устанавливал устройство прежнего хозяйства. Бумага покупалась не тогда, когда становилась дешёвой, а когда заканчивалась. Ремонт производился после появления поломки. Деньги выдавались в дни, когда их требовалось выдать. В этом имелась строгая система, основанная на последовательном наступлении неприятностей. Современное управление отличалось главным образом тем, что неприятностям заранее присваивали названия, сроки и ответственных.

За стеной работали Климов, Рогов и Егор. Ожидание князя никто не обсуждал. Оно проявлялось иначе. При каждом стуке колёс Егор замедлял движения. Рогов продолжал заниматься прессом, но один раз протёр уже чистую часть второй раз. Климов положил отобранные оттиски на край стола, откуда их можно было быстро достать, и больше к ним не прикасался. Типография вела себя совершенно обычно, только это обычное поведение было заранее приведено в порядок.

Первый экипаж проехал мимо. Второй остановился у соседнего дома. Третий задержался возле наших ворот, и Егор успел выпрямиться прежде, чем с улицы донёсся голос торговца, спрашивавшего дорогу. К полудню мастерская научилась различать княжеский визит по отсутствию князя.

Я не выходил даже во двор. Илларион Петрович мог приехать именно в ту минуту, когда владелец типографии отправился пройти несколько саженей ради независимости от собственного ожидания. В прежней жизни для таких случаев существовали администраторы, секретари и телефоны. Здесь предприятие располагало Егором, но поручить ему встречу князя означало заранее подготовить Иллариону Петровичу объяснение, что хозяин отлучился на пять минут и просил подождать. Пять минут обладали неприятным свойством становиться особенно длинными в присутствии знатного посетителя.

К обеду хозяйственные книги перестали сообщать мне новые сведения и начали повторять уже известное: денег было мало, расходов много, а почерк Михаила Андреевича не улучшался от моего внимания. Я закрыл последнюю тетрадь и достал английскую книгу из вещей Алексея. «The Pathfinder; or, The Inland Sea» выглядела достаточно иностранно, чтобы оправдать моё пребывание за столом, и достаточно серьёзно, чтобы никто не принял чтение за безделье.

Я положил книгу чуть левее чернильницы, где её было видно из мастерской, и открыл примерно на середине. Американская биография нуждалась в постоянном подтверждении. Документы действовали на чиновников, каталог — на князей, английская книга — на всех остальных. Алексей предусмотрительно привёз целый отдел общественных доказательств, хотя вряд ли догадывался, что однажды они будут работать вместо него.

Читать я на английском языке действительно умел. Вот только современный английский держался уверенно до тех пор, пока Купер не начинал описывать предмет, исчезнувший из повседневной жизни задолго до моего рождения. Тогда фраза оставалась понятной, отдельные слова узнавались, но вместе они обозначали устройство лодки, часть снаряжения или действие, о котором автор не счёл нужным сообщить читателю из другого века. Приходилось возвращаться к началу абзаца и строить догадку по последствиям. Чтение напоминало разбор хозяйственных книг, только Михаил Андреевич хотя бы не отправлял своих должников через леса к Великим озёрам.

Около двух часов во дворе снова остановился экипаж. В мастерской стих звон литер. Я не поднял головы и дочитал предложение до конца. Колёса вскоре загремели дальше. Так прошла большая часть дня. Я читал, делал пометки на отдельном листе и время от времени перелистывал хозяйственные книги, поддерживая необходимое сочетание иностранной образованности и местной деловитости. Ни одно из занятий не требовало моего постоянного присутствия в конторе. Именно поэтому я не покидал её ни на минуту.

Ближе к вечеру ожидание стало заметнее оттого, что все старались его не показывать. Егор перестал смотреть на ворота первым, но всякий раз видел их последним. Рогов установил на место снятую деталь пресса, проверил нажим и принялся складывать ветошь. Климов убрал отобранные оттиски в ящик не вместе с остальными, а положил их сверху. Князь ещё мог приехать завтра, поэтому лучшие образцы не возвращались в общий порядок. Они просто перестали ждать на виду.

— На сегодня всё, — сказал, наконец, Климов.

Егор посмотрел в сторону двора. Там никого не было.

— Всё, — повторил он и принялся закрывать кассы.

Ни князя, ни каталога, ни заказа типография во вторник не получила. Зато мастерская была вычищена лучше, чем утром, хозяйственные книги разобраны на несколько страниц дальше, а моя американская репутация подкреплена половиной главы из романа Купера. День нельзя было назвать потерянным. Для этого пришлось бы признать, ради чего именно мы его берегли.

В среду ожидание князя уже не занимало отдельного места. Оттиски оставались в ящике у Климова. Пресс был исправен. Егор занялся литерами и реагировал на уличный шум только тогда, когда тот становился достаточно громким, чтобы отвлекать без ущерба для достоинства. Я снова открыл хозяйственную книгу, но теперь положил рядом обычный лист с расчётами. Английский роман остался на полке. Поддерживать американскую легенду два рабочих дня подряд одним и тем же способом значило превратить её в расписание.

Утро шло спокойнее. Я несколько раз выходил из конторы в мастерскую, расспрашивал Климова о старых записях, смотрел, как Егор делал уборку, и вернулся за стол без необходимости прислушиваться к скрипам и дребезжанию каждого экипажа. Илларион Петрович сказал, что приедет. Следовательно, существовали две возможности: он сдержит слово, или даст мне полезное основание пересмотреть первые выводы о его характере. Обе приносили результат. Вторая только хуже подходила типографии.

После полудня во дворе застучали колёса. Никто не остановил работу. За воротами послышались звуки мужского голоса, затем хлопнула дверца экипажа. Егор поднял голову, но не выпрямился. Климов продолжал читать строку старого оттиска. Рогов один раз повернул рукоять пресса и только потом посмотрел на вход. Я тоже остался за столом. После вчерашнего дня следовало хотя бы несколько секунд изображать владельца типографии, к которому князья приезжали в рабочее время без предварительного соглашения и иногда вынуждены были дождаться конца строки.

Шаги пересекли двор. Дверь мастерской открылась. Егор первым увидел вошедшего и сразу встал. Климов положил оттиск на стол. Рогов отпустил рукоять пресса. В дверях стоял Илларион Петрович. Каталог он держал под мышкой. Книга вернулась в типографию с князем. Для печатной рекламы это был результат, которого я сам ещё не умел обещать.

Я поднялся из-за стола не сразу. Илларион Петрович уже увидел меня в конторе, склонившимся над хозяйственной книгой, а работники увидели князя, приехавшего без напоминаний и державшего под мышкой наш каталог. Торопливый выход испортил бы обе картины. Я закончил строку, положил перо и только после этого прошёл в мастерскую.

За несколько секунд Климов, Рогов и Егор успели занять положения, которые считали рабочими. Егор стоял возле кассы, хотя ещё минуту назад сидел. Рогов держал руку на рычаге пресса, не поворачивая его. Климов поднял со стола оттиск, отложенный ещё в понедельник для княжеского осмотра. Мастерская продолжала работу с такой старательностью, что работа временно остановилась.

Илларион Петрович заметил это раньше меня. Он обвёл взглядом кассы, пресс, сложенную бумагу и троих работников, затем посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич.

— Ваше сиятельство. Вы выбрали удачное время. Типография как раз упражнялась вас не ждать.

Егор опустил глаза к кассе. Климов сохранил полную серьёзность. Рогов передвинул ладонь по рукояти пресса и этим ограничил участие в общей оценке моей фразы.

— Значит, вчерашнее ожидание было заметнее? — спросил князь.

— Вчера мы ещё не знали, в какой день следует изображать безразличие.

Илларион Петрович взглянул на работников. Теперь они слушали уже совершенно открыто, хотя каждый продолжал держать при себе орудие труда. Князь мог решить, что я признаюсь в двухдневном ожидании. Работники могли решить, что приезд был запланирован именно на среду. Обе аудитории получили достаточно правды и не всю её сразу. Это обычно помогало разговору.

— Я не называл дня, — сказал Илларион Петрович.

— Поэтому мы подготовились ко всем.

— Практично.

— Несколько утомительно, — признал я, — зато безошибочно.

Я подошёл ближе и указал на каталог.

— Ваше сиятельство, вижу, американская печать пережила вечер в княжеском доме.

— Она пережила его лучше некоторых книг, — ответил Илларион Петрович.

— Не сомневался. Каталог не требует понимать автора целиком. Достаточно выбрать страницу.

— В этом его преимущество перед большинством авторов.

Князь передал мне книгу. Я принял её обеими руками и сразу почувствовал знакомый вес. Каталог вернулся без повреждений, закладки остались в нём, но две из них были переставлены. Илларион Петрович не ограничился отмеченными мною образцами и составил собственный порядок. Владелец книги получил обратно не только имущество, но и следы внимательного чтения. Для первого ответного визита этого было больше, чем обещанный заказ, и значительно полезнее в присутствии работников.

— Ваше сиятельство, вы изучили его основательно, — сказал я.

— Настолько, насколько можно изучить каталог за один вечер, — ответил Илларион Петрович. — Он составлен разумнее многих книг, претендующих на большее.

— У каталога честная цель. Он не собирается менять убеждения читателя. Ему достаточно, чтобы читатель захотел заказать следующий лист.

— Вы уверены, что одно не связано с другим?

— После хорошего каталога человек начинает верить, что ему всегда недоставало именно той вещи, о которой вчера он не знал.

Илларион Петрович посмотрел на открытую мастерскую.

— В таком случае ваша книга опаснее, чем кажется.

— Поэтому я принёс её к вам закрытой. Вы открыли сами.

Уголок его рта дрогнул. Егор перевёл взгляд с князя на меня. Ему было шестнадцать лет, но устройство публичного успеха он понимал быстро: утром хозяин типографии сидел без заказов, а теперь князь приехал обсуждать американскую книгу и улыбался его ответам. Для Егора дальнейшие доказательства могли уже считаться излишеством. Климов, вероятно, ждал текста, тиража и предоплаты. Рогов — бумаги, краски и возможности выполнить обещанное. У каждого слушателя имелась собственная мера триумфа.

Илларион Петрович подошёл к ближайшей кассе. Климов отступил ровно настолько, чтобы не заслонять её, но не оставил князя без объяснений.

— Это рабочий набор? — спросил Илларион Петрович.

— Разбираем прежнюю форму, ваше сиятельство, — ответил Климов.

Князь посмотрел на литеры в его руке.

— Значит, текст уже напечатан.

— Давно.

— И теперь перестаёт существовать.

— Литеры пойдут в другую работу.

Илларион Петрович перевёл взгляд на меня.

— В каталоге этого не показывают, — сказал он.

— Каталоги предпочитают начинать с готового результата, ваше сиятельство. Вид разобранного обещания плохо способствует торговле.

— Однако типография большую часть времени занимается именно этим?

— Приводит чужие мысли в порядок, печатает их, а затем разбирает на части. Если бы подобное можно было делать со всеми произнесёнными словами, семейная жизнь стала бы значительно тише.

Егор улыбнулся прежде, чем успел скрыть улыбку. Князь заметил и его.

— Вы ученик?

— Егор Никитич Синицын, ваше сиятельство.

— Давно учитесь?

Егор посмотрел на Климова.

— Учился прежде у Михаила Андреевича. Теперь снова работаю.

Ответ прозвучал короче обычного. Присутствие князя отняло у Егора значительную часть разговорчивости. Илларион Петрович не стал расспрашивать дальше и повернулся к прессу.

Рогов убрал руку с рычага.

— Он исправен? — спросил князь.

— Исправен.

— Алексей Николаевич говорил о нём с большой надеждой.

— Прессу надежда не нужна.

Илларион Петрович посмотрел на Рогова чуть внимательнее.

— А что нужно?

— Хорошая бумага, ровный набор и чтобы не торопили.

— Последнее обычно труднее достать?

— От заказчика зависит.

Князь перевёл взгляд на меня.

— Теперь я понимаю, почему вы не обещаете сроки без совета, — сказал он.

— Степан Лукич считает время по работе пресса. Заказчик — по собственному нетерпению. Моя обязанность состоит в том, чтобы эти две меры встретились до ссоры.

— И часто встречаются?

— У нашей типографии пока не было случая проверить.

Я произнёс это спокойно. Заказов действительно не было, скрывать очевидное перед людьми, получавшими от меня жалованье, и князем, стоявшим посреди пустой мастерской, не имело смысла. Уверенность, построенная на отрицании факта, годилась только до первого вопроса. Гораздо выгоднее было забрать факт себе и придать ему нужное направление.

— Зато, — продолжил я, — у нас нет ни одного просроченного заказа и ни одного недовольного клиента. Начало почти безупречное.

— Вам удалось превратить отсутствие дела в преимущество, — сказал Илларион Петрович.

— До появления первого клиента это единственный доступный товар.

Климов положил оттиск на край стола. Князь заметил движение.

— Вы хотели мне что-то показать?

— Алексей Николаевич велел подобрать две прежние работы Михаила Андреевича, — ответил Климов. — Простую и сложнее.

Илларион Петрович взял первый оттиск. Провёл взглядом по строкам, поднёс лист ближе к окну и посмотрел на оборот.

— Ровно, — сказал он.

— Ровно, — подтвердил Климов.

Похвала и согласие заняли два слова. Яков Осипович не стал объяснять князю, сколько в них содержится профессиональной ценности. В этом и не было необходимости. Илларион Петрович взял второй оттиск, задержался над ним дольше и вернул оба Климову.

— Каталог произвёл на меня двойственное впечатление, — сказал он уже мне. — Некоторые страницы разумны. Другие старательно доказывают, что печатник получил в своё распоряжение слишком много украшений и не нашёл в себе сил отказаться ни от одного.

— Американская умеренность требует большого выбора, чтобы человек мог лично отказаться от большей части.

— Вы намерены повторять эти образцы?

В мастерской стало тише, хотя до этого никто не работал. Вот теперь разговор приблизился к тому, что трое моих слушателей считали настоящим делом. Любая неосторожная фраза немедленно превратилась бы для князя в обещание, а для работников — в производственное распоряжение. Отвечать следовало сразу и точно.

— Нам нет смысла копировать их целиком, — сказал я. — Каталог показывает способы привлечь внимание. Мастерская должна применять только то, что способна исполнить без стыда и повторить без чуда.

Рогов едва заметно кивнул. Климов не изменил лица, но оттиски остались на столе, а не вернулись в ящик. Деловой владелец был признан условно годным ещё на одну реплику.

— Значит, вы привезли образцы того, чего не собираетесь печатать, — заметил Илларион Петрович.

— Я привёз чужие ответы. Польза каталога состоит в вопросах, которые после него возникают.

— У меня возникло несколько.

— Тогда он уже отработал дорогу из Америки.

— Например, почему на одних страницах свободное место выглядит достоинством, а на других — недостатком содержания?

— Потому что пустота тоже нуждается в намерении. Если её оставили ради внимания к нескольким словам, она работает. Если автору просто нечего было сказать, бумага сообщает это раньше читателя.

— И как вы отличаете одно от другого?

— По тому, знает ли заказчик, что должно произойти после чтения.

Илларион Петрович провёл пальцем по краю каталога, который я всё ещё держал в руках.

— Вы возвращаетесь к последствиям, Алексей Николаевич.

— Они оплачивают печать, ваше сиятельство.

— Но не всегда измеряются деньгами.

— Деньги удобны только тем, что их можно пересчитать. Остальные последствия часто важнее и значительно хуже помещаются в хозяйственную книгу.

Климов посмотрел в сторону открытой конторы, где на столе лежали тетради Михаила Андреевича. Князь проследил за его взглядом.

— Вы действительно ведёте книги сами? — спросил он.

— Пока пытаюсь понять те, которые достались мне от Михаила Андреевича.

— Успешно?

— Сегодня установил, что один и тот же рубль способен появиться на трёх страницах и всё равно отсутствовать в кассе.

Князь усмехнулся.

— Это свойство денег не зависит от страны, — сказал он.

— Утешительно. Значит, Америка не испортила мне расчёты окончательно.

Илларион Петрович улыбнулся и ещё раз осмотрел мастерскую. Он увидел именно то, что я хотел показать: старое, но работающее помещение; троих людей, знающих собственное дело; владельца, который не притворялся печатником, зато понимал, что может предложить заказчику. Заказа всё ещё не было. Однако отсутствие обещания при трёх свидетелях выглядело уже не отказом, а отсроченным решением. Иногда хорошая презентация не закрывала сделку. Она делала дальнейшее молчание собеседника содержательным.

— В каталоге есть несколько решений, которые могли бы быть полезны и здесь, — сказал князь. — Не в том виде, в каком они напечатаны. Сам принцип расположения текста, мера свободного места, различие между частным сообщением и публичным объявлением. Вы правы: копирование было бы нелепо.

— Лишить американский образец американского усердия — уже значительная переработка.

— Некоторым страницам она необходима.

— Мы готовы оказать эту услугу, ваше сиятельство.

— Я ещё ничего не заказываю, Алексей Николаевич.

— Поэтому услуга пока бесплатна.

Егор снова улыбнулся. Климов опустил глаза к оттискам. Рогов повернулся к прессу, но не взялся за рычаг. Разговор продолжался на глазах у всех троих, и каждый слышал в нём своё. Князь не дал заказа. Хозяин типографии не просил его об этом дважды. Каталог был изучен, мастерская осмотрена, её возможности не преувеличены. Для публичной части визита результат получался почти образцовым: обе стороны сохраняли свободу, а свидетели могли рассказать, что князь приехал обсуждать печать и не нашёл причин закончить разговор у двери.

Теперь требовалось убрать свидетелей прежде, чем Илларион Петрович перейдёт от типографии к настоящей цели своего приезда (я сомневался, что его привели сюда мысли о работе типографии). Князь уже осмотрел пресс, поговорил с работниками и высказал мнение о каталоге. Оставаться в мастерской дальше означало либо продолжить экскурсию по кассам, либо дать Егору материал для семейного пересказа на несколько вечеров. Я положил каталог на стол рядом с оттисками.

Сказал:

— Ваше сиятельство, некоторые детали удобнее обсудить в конторе. Там хозяйственные книги, бумага и стулья. Последнее особенно способствует продолжительным деловым решениям.

— А здесь? — спросил князь.

— Здесь Степан Лукич может решить, что мы мешаем прессу.

Рогов посмотрел на нас.

— Мешаете.

Князь рассмеялся. Одно слово Рогова завершило публичную часть лучше любой моей формулировки.

— В таком случае не станем ставить разговор выше производства, — сказал Илларион Петрович.

— Яков Осипович, каталог пока оставьте здесь, — распорядился я. — Позднее вместе посмотрим отмеченные князем страницы.

Климов положил ладонь на переплёт.

— Посмотрим.

— Егор Никитич, принесите в контору ещё один стул.

— Сейчас.

Егор бросился к стене, где стояли два старых стула, выбрал менее потёртый, затем посмотрел на второй и, видимо, решил, что княжеское достоинство не улучшится от долгого сравнения мебели. Он унёс первый в контору. Я пропустил Иллариона Петровича вперёд, но князь задержался возле двери.

— Алексей Николаевич, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали работники, — каталог оказался полезнее, чем я предполагал.

— Я предупреждал, ваше сиятельство, что без моих объяснений он потеряет часть преимуществ.

— Именно это я и проверял.

— И каков результат?

— Объяснения не обязательны.

Егор застыл со стулом в руках. Климов посмотрел на меня. Князь выдержал паузу ровно столько, чтобы трое слушателей успели получить удовольствие от моей неудачи.

— Но делают просмотр значительно занимательнее, — закончил он.

Егор внёс стул в контору. Климов вернулся к кассе. Рогов наконец повернул рычаг пресса. Илларион Петрович прошёл мимо меня, оставив победу аккуратно разделённой между каталогом и его владельцем. Я вошёл следом и прикрыл дверь: не до конца. Полностью закрытая дверь немедленно превратила бы деловой разговор в тайну, а открытая позволила бы Егору услышать новости раньше меня. Узкая щель сохраняла приличие и требовала от любопытных некоторого труда.

Князь занял принесённый стул. Я сел за стол, отодвинув хозяйственную книгу и расчёты. Теперь Илларион Петрович увидел, чем именно я занимался до его приезда: несколько перенесённых на бумагу сумм, чистый лист с вопросительными знаками и перо, которым владелец типографии пытался привести наследство в состояние, пригодное для дальнейшей жизни.

— Какие детали вы хотели обсудить? — спросил князь.

Я мог назвать страницы каталога, возможности мастерской или отсутствие конкретного заказа. Все три темы уже выполнили свою работу в присутствии работников. Илларион Петрович знал это не хуже меня.

— Те, ради которых вы приехали, — ответил я.

— Алексей Николаевич, вы уверены, что каталог не был достаточной причиной? — спросил князь.

— Для возвращения каталога достаточно ученика. Для осмотра типографии — четверти часа. Вы провели здесь больше.

Он положил перчатки на колено.

Произнёс:

— Скажите, Алексей Николаевич, вы получили билет на субботний бал?

Вопрос застал меня не врасплох, а без необходимых сведений. Это было значительно удобнее: отсутствие сведений можно исправить, тогда как врасплох обычно заставали уже после того, как человек успевал ответить.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тридцатого августа губернатор и губернский предводитель дворянства дают бал по случаю тезоименитства государя наследника. В залах Благородного собрания.

— Моё неведение приобретает официальный размах, — сказал я.

— Вход по именным билетам, — сообщил князь.

— Ваше сиятельство, даже это не помогло мне догадаться, что один из них должен принадлежать мне.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

— Списки составлялись до вашего, Алексей Николаевич, возвращения. О вас могли просто не знать.

Я кивнул.

— Приятно получить объяснение, в котором общество не отвергло меня, а лишь не успело заметить.

— Это недоразумение нетрудно исправить.

Князь произнёс фразу спокойно. В прежней жизни за подобным спокойствием обычно стояли должность, знакомство либо помощник, которому через минуту предстояло обнаружить, что его рабочий день только что изменился. Здесь Иллариону Петровичу хватало имени. Оно открывало списки не хуже ключа и, вероятно, требовало меньше усилий при повороте.

— Я поговорю с губернским предводителем, — продолжил он. — Ваш билет доставят.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Князь сощурился.

— Алексей Николаевич, вы слишком легко согласились.

Я развёл руками.

— Я семь дней в городе. Пока рано отказываться от общества, которое ещё не успело составить обо мне окончательного мнения.

— Оно составит его на балу, — заявил князь.

— Значит, билет даёт не только право войти, — сказал я, — но и возможность лично присутствовать при изготовлении собственной репутации.

За неплотно прикрытой дверью звякнули литеры. Работа в мастерской продолжалась, хотя отдельные звуки временами становились подозрительно редкими. Щель оставалась слишком узкой для Егора, но слуху она ничем не препятствовала. Хорошо, что разговор перешёл к балу уже в конторе. К вечеру город всё равно мог узнать о моём билете, однако предпочтительно было сначала его получить.

— Алексей Николаевич, вы танцуете? — спросил князь.

— Надеюсь установить это до того, как потребуется доказательство.

— В Америке танцы не входили в ваше образование?

— Америка отвечает уже за слишком многое. Не станем возлагать на неё ещё и мои ноги.

— На губернском балу их придётся предоставить отечеству.

— Отечество переживало и более тяжёлые испытания, — сказал я.

Илларион Петрович негромко рассмеялся. Предложение билета уже прозвучало, вопрос считался решённым, и князь мог перейти к каталогу, хозяйственным книгам или отъезду. Мне требовалось воспользоваться открытой дверью до того, как светская любезность её закроет.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — раз вы намерены исправить одно недоразумение, позвольте проверить, насколько широко простирается ваша власть над ними. Мне понадобятся ещё два приглашения.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Вы быстро освоились с губернским гостеприимством, Алексей Николаевич. Минуту назад не знали о бале, а теперь уже составляете собственный список.

— Ваше сиятельство, хорошее предложение следует развивать прежде, чем собеседник успеет вспомнить об ограничениях.

Князь на шутку не среагировал.

— Кого вы хотите пригласить? — спросил он.

— Парамона Ильича Хлудова и его дочь, Анфису Парамоновну.

Имя прозвучало впервые в наших разговорах. Илларион Петрович не переспросил, но небольшая пауза появилась. Князь уже слышал фамилию Хлудова, знал самого купца; в губернском городе большое состояние редко обладало полной тайной.

— Хлудов купец, — сказал он.

— Да, ваше сиятельство.

— Благородное собрание всё же является собранием дворянства. Купеческие семьи туда приглашают не по обычному порядку.

— Обычный порядок и создал недоразумение, с которым я к вам обращаюсь.

— Вы полагаете отсутствие Хлудова недоразумением? — спросил князь.

— Отсутствие Анфисы Парамоновны, — уточнил я.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

— А её отец?

— Необходимое сопровождение.

Князь усмехнулся.

— Вы предлагаете пригласить дочь и прилагаете к ней отца? — спросил он.

— Именно, ваше сиятельство. Для меня Парамон Ильич в данном случае будет приложением к дочери, а не наоборот. Но таковы нравы: приложение придётся поставить первым и напечатать более крупным шрифтом.

Улыбка Иллариона Петровича стала заметнее.

Князь поинтересовался:

— Алексей Николаевич, почему Анфисе Парамоновне необходимо быть на этом балу?

— Ей не необходимо. Я хочу, чтобы у неё была возможность решить самой.

— Она просила вас о приглашении?

— Нет, — признался я.

— Она знает, что вы его добываете?

— Тоже нет.

Я покачал головой.

— Тогда вы несколько свободно распоряжаетесь её возможностями, — заявил Илларион Петрович.

— Возможностью нельзя распорядиться за другого, ваше сиятельство. Её можно только создать или не создать. Воспользоваться ею Анфиса Парамоновна сумеет без моей помощи.

Князь провёл пальцем по краю перчатки.

— Алексей Николаевич, вы часто занимаетесь созданием чужих возможностей?

— Значительно чаще, чем собственных. Чужие обычно обходятся дешевле.

— Но в данном случае вы просите князя вмешаться в списки губернского бала?

Князь посмотрел мне в глаза.

Я не отвёл взгляда.

— Я обещал Анфисе Парамоновне посетить первый достойный городской вечер вместе с ней.

— Вы уже успели давать ей обещания?

— Одно. Для недели знакомства это весьма умеренный тираж.

— И она его приняла? — поинтересовался князь.

— С условием, что вечер действительно окажется достойным, — ответил я.

— Вы уверены, что губернский бал удовлетворит её требованиям? — спросил князь.

— Нет. Поэтому хочу присутствовать при проверке.

— А если не удовлетворит?

— Анфиса Парамоновна скажет об этом раньше меня.

— Прямо? — удивился князь.

— Достаточно прямо, чтобы сомнений не осталось, — сообщил я. — Иногда вежливость после её слов сохраняется только благодаря хорошему воспитанию собеседника.

Илларион Петрович улыбнулся.

— Вы описываете её с явным удовольствием.

Вопроса в его реплике не было, но ответ ожидался. Словно Илларион Петрович проверял уже не необходимость приглашения, а моё место рядом с Анфисой Парамоновной. Спросить прямо, ухаживаю ли я за ней, означало бы придать знакомству вес, которого князь пока не имел оснований ему придавать. Поэтому он оставил вес мне.

— Хороший собеседник вообще доставляет удовольствие, — сказал я. — Особенно если не позволяет повторять удачные доводы дважды.

— Она красива? — спросил князь.

— Да.

— Алексей Николаевич, вы ответили слишком быстро.

— Красота — самое простое из её достоинств. Для неё не требуется доказательств, достаточно только зрения. Всё остальное приходится замечать в разговоре.

Князь чуть повернул голову.

— И вы хотите, чтобы это заметили на балу? — спросил он.

— Я хочу дать балу шанс.

— Вы невысокого мнения о губернском обществе.

— Напротив, ваше сиятельство. Я настолько высокого мнения о нём, что прошу подвергнуть проверке.

Илларион Петрович взял со стола чистый лист, но пока не коснулся пера. Моё имя он обещал внести почти сразу. С Хлудовыми дело требовало большего. Богатство Парамона Ильича делало его известным, но не превращало Благородное собрание в купеческое. Князю предстояло не просто напомнить обо мне, а предложить устроителям исключение. Исключение всегда нуждалось в причине, даже когда причиной служила прихоть достаточно знатного лица.

— Губернатор может спросить, почему следует пригласить Хлудовых, — сказал князь.

— Скажите, что Парамон Ильич — один из заметных торговых людей города.

— Этого недостаточно. Заметных купцов больше, чем свободного места в залах.

— Тогда скажите правду.

— Какую именно?

— В городе живёт образованная молодая женщина, и сословный список не умеет этого учитывать.

— Это не довод для губернатора, — сказал князь.

— Для губернского предводителя?

— Ещё меньше.

— Значит, придётся воспользоваться вашим именем.

— Вы быстро нашли ему применение.

— Оно уже было крупно напечатано, — сказал я. — Я только определил целевую аудиторию.

Илларион Петрович улыбнулся, но покачал головой.

— Если я попрошу внести Хлудовых по личному желанию, решат, что я намерен оказать купцу особое внимание.

— Вы и намерены.

— По вашей, Алексей Николаевич, просьбе.

Князь взял перо.

— Вы довольно свободно распоряжаетесь и моей репутацией, — сказал он.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх пера.

— Как полностью зовут Хлудова? — спросил он.

— Парамон Ильич Хлудов.

— А дочь?

— Анфиса Парамоновна Хлудова.

Илларион Петрович записал оба имени. Почерк у него был ровный, без хозяйственной изобретательности Михаила Андреевича. Каждая фамилия находилась на одной строке и не пыталась продолжить существование на полях.

— Алексей Николаевич, вы сказали, что купец является приложением, — произнёс князь, не поднимая головы. — Но билет всё равно придётся выдать ему отдельно.

— Так даже лучше, ваше сиятельство. Парамон Ильич не любит зависеть от приложений.

— А дочь зависит от него?

— В вопросе появления на балу — да. В остальных вопросах зависимость постоянно обсуждается обеими сторонами и не всегда с одинаковым результатом.

— Он строгий отец?

— Практичный.

Илларион Петрович хмыкнул. Лист с тремя именами лежал между нами: «Алексей Николаевич Ветров, Парамон Ильич Хлудов, Анфиса Парамоновна Хлудова». Князь ещё не видел Анфису, но уже знал, что она образованна, красива, точна, требовательна к обществу и способна заставить вежливость собеседника обратиться к хорошему воспитанию за поддержкой. Для первого представления сведений было достаточно. Всё остальное ей следовало сообщить самой.

— Я поговорю с губернским предводителем сегодня, — сказал Илларион Петрович. — Ваш билет действительно является простым упущением. С Хлудовыми потребуется отдельное слово, но, думаю, вопрос решится.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

— От их имени тоже?

— Нет. Пока только от своего. Парамон Ильич предпочитает благодарить после получения результата, а Анфиса Парамоновна — после того, как решит, что результат ей нужен.

Князь сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман сюртука.

— Если приглашения будут доставлены, вы сопроводите Хлудовых? — спросил он.

— Если Анфиса Парамоновна согласится, — сказал я.

— А если откажется?

— Тогда на балу будет одной умной женщиной меньше, и никто, кроме нас, не узнает причину.

Илларион Петрович поднялся. Я тоже встал. За дверью снова раздался скрип пресса, затем короткий стук. Работники терпеливо позволяли князю обсуждать детали, хотя ни одна из них пока не принесла типографии ни строки набора.

Илларион Петрович надел перчатки.

— Хорошо. Я исправлю недоразумение.

— Их три.

— Ваше уже исправлено. Хлудовы составляют ещё одно.

Я открыл дверь в мастерскую. Егор тут же опустил голову к кассе, хотя литера в его руке находилась над одним отделением подозрительно долго. Климов работал. Рогов тоже. Княжеский визит снова получил трёх свидетелей, но содержание последней части разговора осталось в конторе.

Илларион Петрович остановился возле каталога.

— Его я возвращаю окончательно, — сказал он.

— Жаль. Он хорошо справился с доставкой князей.

— Теперь вам придётся искать другой способ.

Князь посмотрел на меня, но уточнять не стал. В его кармане лежали три имени, одно из которых он знал, второе, вероятно, слышал, а третье уже успело его заинтересовать. Для среды этого было достаточно.

Он попрощался с работниками и вышел во двор. Егор дождался, пока шаги удалятся, затем посмотрел на меня.

— Заказал что-нибудь?

— Пока нет.

— А о чём говорили?

Я взял каталог со стола.

— О распространении печатной продукции среди избранной аудитории.

Климов поднял глаза.

— Что печатать?

— Три именных билета. Но, к сожалению, не у нас.

В четверг типография вернулась к обычной утренней суете. Климов разбирал старые формы, Егор раскладывал литеры, Рогов занимался прессом. После двух дней, проведённых в ожидании князя, стук колёс уже не заставлял мастерскую временно забывать о работе. Князь обещал поговорить с губернским предводителем, но не назначил ни срока, ни способа доставки результата. Билет мог появиться утром, вечером, на следующий день либо не появиться вовсе, если губернское гостеприимство внезапно вспомнит о правилах. Но я его ждал. Поэтому не выходил из дома с утра. После двух дней ожидания князя это уже начинало походить на новую систему управления: всякое значительное событие сперва лишало хозяина возможности покинуть собственное помещение.

После завтрака я открыл сундуки. Одежда Алексея уже успела распределиться по степени пригодности. Дорожные сюртуки сохраняли следы пути и годились для занятий, не предполагавших близкого рассмотрения. Тёмный сюртук, в котором я ездил к Хлудовым и Иллариону Петровичу, подходил для визитов и деловых разговоров. Имелись жилеты, рубашки с высокими воротниками, брюки, сапоги и перчатки. Отдельно висел парадный губернский мундир. За шесть дней мундир едва ли успел изменить размер или политические убеждения. На мне он сидел плотно, воротник держал голову в установленном государством положении, а пуговицы уже были вычищены. Если на билете потребуют парадное платье, вопрос решался без дальнейшего участия с моей стороны: губернское общество увидит тот же мундир, только на этот раз при музыке.

Сюртук был удобнее. В нём можно было свободно поворачивать голову, дышать без предварительного согласования с воротником и при необходимости покинуть помещение быстрее, чем того ожидал церемониал. Однако бал в Благородном собрании устраивали губернатор и губернский предводитель по официальному случаю. Появиться там в обычном сюртуке означало бы либо продемонстрировать американскую независимость, либо сообщить окружающим, что у меня нет подходящей одежды. Первая версия продержалась бы до первой встречи со знатоком формы. После этого общество получило бы вторую и распространило её значительно успешнее любой типографии.

Я отложил мундир, не вынимая его полностью, и занялся рубашками. Одна требовала привести в порядок воротник, у другой обнаружилась разошедшаяся нитка возле манжеты. В прошлой жизни подобные обстоятельства не доходили до моего сознания: одежда появлялась выглаженной, застёгивалась, исполняла публичную обязанность и исчезала после выступления. Здесь каждая рубашка требовала личного управленческого решения. Наследство постепенно знакомило меня с настоящей ценой независимости.

От остальных вещей практической пользы для бала было немного. Несколько платков, дорожные мелочи, щётки, письменные принадлежности и предметы, назначение которых я уже установил либо не собирался устанавливать до крайней необходимости. Американская книга могла подтвердить моё прошлое перед любознательным собеседником, но носить её с собой на бал было бы чрезмерно. Каталог уже доказал, что печатная продукция способна открыть дверь княжеского дома. Требовать от романа Купера приглашения на танец значило злоупотреблять литературой.

К полудню я выбрал рубашку, отложил жилет и сапоги, а затем вернул вещи на места. Окончательное решение зависело от билета, которого у меня пока не было. Вполне могло оказаться, что я подготовил наряд для вечера, куда меня никто не пригласил. Такое занятие называлось либо предусмотрительностью, либо самонадеянностью; разница устанавливалась после получения конверта.

Я перешёл в контору и занялся хозяйственными книгами. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Не ради посыльного (днём она почти всегда стояла так), а потому, что Климов время от времени отвечал на мои вопросы о прежних расходах. Михаил Андреевич записывал суммы аккуратно и объяснял их экономно. Иногда возле покупки стояло одно слово, понятное ему и бесполезное наследнику. Особенным доверием пользовалось обозначение «нужно». Под ним могли скрываться бумага, ремонт крыши, новый инструмент или решение, стоимость которого покойный владелец предпочёл не обсуждать даже с собственной книгой.

После полудня в калитку постучали. Егор вышел во двор. Я не поднялся сразу. За последние дни к типографии приходили торговец бумагой, мальчишка с поручением для Прасковьи Ивановны, и мужчина, который перепутал наши ворота с соседскими. Губернское общество пока не отличалось от них особенным способом стука. Из двора донёсся незнакомый голос. Егор ответил, затем появился в двери мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам служитель из канцелярии губернского предводителя дворянства.

Теперь я положил перо. Вслед за Егором вошёл молодой канцелярский служитель с плоским пакетом. Климов перестал перебирать литеры. Рогов выпрямился у пресса. Они не знали ни о бале, ни о просьбе Иллариона Петровича, ни о трёх именах, записанных князем в конторе. Они увидели лишь официального посланца, прибывшего в типографию и спросившего хозяина.

Я вышел ему навстречу.

— Алексей Николаевич Ветров?

— Да.

— Из канцелярии господина губернского предводителя дворянства.

Он подал пакет. Моё имя было выведено на лицевой стороне разборчиво и без сокращений. Приглашение ещё не существовало для меня окончательно, но уже произвело впечатление на мастерскую. Егор рассматривал пакет с большим вниманием, чем иной заказчик рассматривал готовый оттиск.

— Благодарю, — сказал я.

Служитель поклонился.

— Ответа не приказано.

Я не стал вскрывать пакет в конторе. Содержание относилось ко мне, но обстоятельства вручения уже превратили его в небольшое публичное событие. Уходить с ним за закрытую дверь означало оставить работникам возможность придумать объяснение самостоятельно. Егор справился бы особенно успешно.

Я разрезал край бумаги ножом и достал именной билет. На нём стояли моё имя, субботняя дата, адрес залы Благородного собрания и указание явиться в парадном платье. Утренний спор завершился официальным решением. Мундир победил, не покидая сундука.

Служитель дождался, пока я просмотрю билет, и вышел. Егор проводил его до двери. Климов первым вернулся к работе, хотя теперь перекладывал одну и ту же литеру с места на место несколько медленнее. Рогов посмотрел на бумагу в моей руке.

— Что принесли?

— Разрешение провести субботний вечер среди губернского дворянства.

Егор вернулся из передней.

— На бал?

— На бал по случаю тезоименитства государя наследника.

Климов протянул руку.

— Позвольте взглянуть.

Я передал ему билет. Он прочёл текст, проверил ровность строк и плотность бумаги. Для Якова Осиповича приглашение на губернский бал прежде всего оставалось печатной работой. Общество могло делиться на сословия, чины и степени влияния; Климов делил его на хороший набор и плохой.

— Чисто отпечатано, — сказал он.

— Именно поэтому событие заслуживает нашего внимания.

— Какое событие? — спросил Егор. — Что вас пригласили?

— Это приятно мне. Для типографии важнее другое.

Я забрал билет и положил его на край наборного стола, чтобы все трое видели текст.

— Утром я оставался владельцем мастерской, которого на балу не ожидали. Теперь несколько строк на бумаге позволяют мне войти в Благородное собрание, представиться людям, принимающим решения, и весь вечер находиться среди будущих заказчиков. Бумаги ушло меньше листа. Последствия заняли целую субботу.

Рогов взглянул на билет.

— Без подписи не пустят.

— Разумеется. Печатное слово редко действует в одиночку. Ему требуются имя, печать и кто-нибудь достаточно влиятельный, чтобы распорядиться их поставить.

Я не назвал князя. Работникам незачем было знать, кто именно исправил отсутствие моего имени в списках. Для них приглашение пришло из канцелярии губернского предводителя, а хозяин типографии превратил его в деловой результат. Этой информации было вполне достаточно. Избыточные подробности вообще вредили хорошей рекламе: слушатель начинал понимать, какую часть успеха обеспечил не рекламируемый товар.

— Получается, билет тоже объявление? — спросил Егор.

— Значительно лучше, — ответил я. — Обычное объявление просит читателя прийти. Этот билет сообщает, что прийти разрешено только названному читателю. Ограниченный доступ всегда повышает интерес к помещению, даже когда внутри играют те же музыканты и подают тот же ужин.

— А типографии от этого что? — спросил Рогов.

— На балу будут люди, которым требуются приглашения, объявления, программы, частные письма и прочие доказательства общественной деятельности. Я намерен напомнить им, что типография Михаила Андреевича снова работает.

Климов вернул взгляд к кассе.

— Лишь бы не обещали лишнего.

— Я буду рекламировать наши возможности, Яков Осипович, а не собственную фантазию. Они пересекаются значительно реже, чем хотелось бы владельцу предприятия.

Я забрал билет и отнёс в контору. Положил его рядом с каталогом. Американская книга привела в мастерскую князя; губернский билет должен был вывести владельца мастерской к обществу. Ни один предмет пока не принёс типографии денег, но оба уверенно занимались привлечением аудитории. В прежней жизни за такую работу пришлось бы платить рекламному отделу. Здесь отдел состоял из двух печатных изделий и не просил жалованья по субботам.

На билете стояло только моё имя. О Парамоне Ильиче и Анфисе Парамоновне я из него ничего не узнал. Илларион Петрович мог добиться их приглашений одновременно с моим, мог заниматься ими отдельно или обнаружить, что купеческое происхождение сопротивляется княжескому влиянию успешнее, чем предполагалось. Мой билет не давал ответа ни на один из этих вопросов.

Я убрал его в ящик стола. Снова отметил, что мундир был выбран без примерки. Рекламная стратегия на субботу получила помещение и аудиторию. Оставалось выяснить, появится ли на этом балу Анфиса Парамоновна — и не придётся ли Парамону Ильичу впервые узнать, что в одном светском проекте он назначен приложением к собственной дочери.

В пятницу до полудня я приехал к Хлудовым. Вчерашний билет лежал в ящике моего стола и уже исполнил всё, что мог: подтвердил собственное существование, решил вопрос с мундиром и дал работникам основание считать губернский бал частью рекламной кампании типографии. Теперь требовалось установить, добралась ли княжеская любезность до купеческого дома. Мой билет об этом не сообщил.

В передней меня встретил уже знакомый лакей и сразу же провёл в гостиную. Парамон Ильич сидел у стола, Анфиса Парамоновна — возле окна с раскрытой книгой (если бы не сменила одежду, я бы решил: она сидела тут с моего прошлого визита). Между ними лежали два одинаковых пакета из канцелярии губернского предводителя дворянства. Один уже был вскрыт. Из него выглядывал край плотного билета. Вопрос решился прежде, чем я успел его задать.

Парамон Ильич постучал пальцем по пакетам.

— Два приглашения в Благородное собрание, — сказал он. — Мне и дочери. Вот теперь сижу и думаю, сколько губернскому дворянству от меня понадобилось.

Анфиса Парамоновна подняла глаза от книги.

— Отец уже определил цель бала. Осталось узнать размер пожертвования.

— Для одной любезности два билета слишком щедро, — ответил Парамон Ильич. — Значит, следом явится подписка. На ремонт, богадельню, музыку, украшение залы, либо на всё вместе. Когда дворянство вспоминает купца, у дворянства обычно имеется расход.

Я снял перчатки и подошёл к столу. Оба пакета были адресованы верно. Имя Парамона Ильича стояло на первом, имя Анфисы Парамоновны — на втором.

— Оба дошли, — сказал я. — Прекрасно.

Палец Парамона Ильича замер. На меня взглянула и Анфиса Парамоновна. Я взял билет Анфисы Парамоновны, прочёл её имя и положил бумагу перед ней.

— Вчера губернское общество ещё обходилось без вашего присутствия, — сказал я. — Сегодня оно официально просит вас пожаловать.

Парамон Ильич перевёл взгляд с билета на меня.

— Вы к этому причастны?

— Полностью.

Я выдержал паузу. В зале на двенадцать тысяч мест она потребовала бы света, тишины и человека за пультом. В гостиной Хлудовых хватило двух билетов и купца, который впервые рассматривал меня без заранее рассчитанной в уме суммы.

— Один мой знакомый согласился исправить упущение губернского списка, — продолжил я. — Князь Илларион Петрович Неретинский.

Имя легло на стол рядом с приглашениями. Анфиса Парамоновна чуть прикрыла книгу. Парамон Ильич откинулся в кресле и несколько секунд рассматривал меня. Ещё неделю назад он назвал Иллариона Петровича единственным достойным кандидатом и одновременно человеком почти недостижимым. Теперь этот самый князь по моей просьбе обеспечил его семье вход в Благородное собрание. В хозяйственных книгах подобные операции потребовали бы отдельной графы.

— Вы знакомы с Илларионом Петровичем? — спросил купец.

— Наше знакомство уже выдержало каталог, американскую печать и осмотр типографии. После этого я позволил себе одну просьбу.

— Он согласился?

— Билеты подтверждают, — сказал я.

Парамон Ильич взял приглашение дочери и снова прочёл имя. Канцелярский шрифт обладал перед устным рассказом важным преимуществом: купец доверял бумаге, особенно после появления на ней печати.

— Значит, денег им пока не требуется, — произнёс он.

— Бал переживёт субботу за счёт прежних средств, — заверил я. — Ваш капитал приглашён отдыхать вместе с владельцем.

— Капитал отдыхает только в чужом воображении.

— Тогда предоставьте ему парадный мундир и возьмите с собой.

Анфиса Парамоновна закрыла книгу окончательно.

— Алексей Николаевич, какое отношение князь Илларион Петрович имеет к моему посещению бала?

Она произнесла имя спокойно.

Прямой ответ требовал той же точности.

— Он помог мне исполнить обещание, данное вам. Я говорил о первом достойном городском вечере. В субботу губернское общество собирается в полном составе и берёт на себя смелость соответствовать этому определению.

— Вы уже признали вечер достойным?

— Я обеспечил ему испытание.

— Мною?

— Вашим мнением.

Анфиса Парамоновна посмотрела на билет.

— Для оценки бала достаточно рассказа участника, — сказала она.

— Рассказ участника прежде всего оценивает самого участника. Личное наблюдение надёжнее.

— Алексей Николаевич, вам требуется моё заключение о губернском обществе?

— Мне требуется ваше право его составить. Считайте приглашение дружеским участием в отношении вас.

Парамон Ильич перевёл глаза на меня. Формулировка его устроила меньше, чем готовая сумма или точное обязательство. Дружеское участие плохо помещалось в расчётах и почти всегда требовало дополнительных вопросов.

Анфиса Парамоновна провела пальцем по краю билета.

Сказала:

— Я предпочитаю беседы, где собеседника слышно без оркестра.

Я пожал плечами и ответил:

— На балу придётся подходить ближе.

— И говорить громче.

— Зато собеседник получит возможность проявить настойчивость.

Анфиса Парамоновна усмехнулась.

— Губернские балы щедры на настойчивых собеседников. Именно поэтому я охотно уступаю их другим дамам.

Её голос сохранял обычное спокойствие. Билет оставался перед ней, книга лежала закрытой. Отказ ещё отсутствовал, согласие тоже. Анфиса Парамоновна выбрала удобную середину.

Я сел в кресло напротив.

Спросил:

— Тогда билет останется дома?

— Билет способен провести вечер на столе без ущерба для репутации, — ответила Анфиса Парамоновна.

— Для собственной — безусловно. Его имя в списке гостей отсутствует.

Она взглянула на меня.

— Моё присутствует.

— Я так и сказал. Пустое место в Благородном собрании тоже прочтут. Каждый гость предложит собственную редакцию причины. К утру город получит полное собрание объяснений.

Анфиса Парамоновна повела плечом.

— Город любит литературные занятия, — сказала она.

— Особенно без участия автора.

— Вы предлагаете мне ехать ради управления толкованиями?

— Я выясняю цену отказа.

Парамон Ильич слегка сдвинул билеты к середине стола. До этой минуты он позволял разговору идти между нами. Теперь его пальцы легли поверх обоих приглашений. Кожа возле виска натянулась, губы собрались плотнее. Он посмотрел на дочь, затем на билет с её именем. Губернское дворянство впервые открыло перед Хлудовыми двери, причём после личного слова Неретинского. Пустое место Анфисы Парамоновны превращало редкую любезность в публично возвращённый товар. Парамон Ильич всю жизнь торговал и прекрасно знал разницу между отказом от покупки и возвращением подарка.

— Отказ оскорбит общество? — спросила Анфиса Парамоновна.

— Общество выдержит, — ответил я. — Парамон Ильич тоже. Вопрос касается последствий, которые вы готовы им предоставить.

Её отец провёл большим пальцем по сгибу пакета. Движение получилось медленным. На обычном торге оно предшествовало бы сумме, после которой дальнейшие возражения потеряли бы хозяйственный смысл.

— Бал дают губернатор и губернский предводитель, — сказал Парамон Ильич. — Билеты именные. Князь слово сказал. Город заметит.

Анфиса Парамоновна повернулась к нему.

— Вы уже решили? — спросила она.

— Я перечислил обстоятельства.

— В вашем исполнении обстоятельства редко оставляют место для выбора.

— Выбор есть. Последствия тоже есть.

Он произнёс это спокойно. Для Парамона Ильича свобода решения всегда сопровождалась счётом. Дочь могла выбрать любой исход при условии готовности оплатить его общественную стоимость. У купеческой самостоятельности имелись твёрдые цены и крайне редкие скидки.

Анфиса Парамоновна снова посмотрела на билет.

— Когда начинается бал?

— В приглашении указан вечерний час, — ответил отец.

— Я умею читать, батюшка.

— Тогда знаешь ответ.

Она оставила реплику без продолжения. Парамон Ильич тоже замолчал. Его ладонь по-прежнему лежала возле приглашений, и я почти видел, как в голове купца субботний вечер переходил из области возможного в раздел предстоящих расходов: карета, платье дочери, собственная одежда, время, необходимые поклоны и беседы с дворянами, чьи фамилии вдруг приобрели цену.

Моя задача требовала последнего уточнения. Слишком сильный нажим дал бы Анфисе Парамоновне дополнительную причину остаться дома. Слишком ранний уход оставил бы ей удобную иллюзию свободного выбора без общественной цены. Требовался один вопрос, обращённый только к ней.

— Анфиса Парамоновна, завтра вас ждать?

Она посмотрела прямо на меня.

— Завтра вы увидите, насколько высоко я ценю ваше дружеское участие.

Ответ годился сразу для согласия, отказа и последующей претензии. Она сохранила все позиции и уступила только время. Хорошая переговорная работа. Я бы одобрил её охотнее, если бы результат требовался кому-нибудь другому.

— Тогда оставлю субботе право на окончательную формулировку.

— Суббота получила от вас слишком много полномочий.

— У неё осталось меньше суток. Временная власть развращает слабее.

Парамон Ильич подвинул билет дочери обратно к ней.

— Посмотри платье после обеда.

Анфиса Парамоновна положила ладонь поверх бумаги.

— Я посмотрю.

Два слова дали отцу достаточно для начала приготовлений и сохранили дочери право считать решение своим. В прежней жизни подобный результат назывался предварительным согласием. В доме Хлудовых он назывался пятницей.

Парамон Ильич снова обратился ко мне:

— Значит, князь знает, что мы будем?

— Князь знает о выписанных приглашениях, — ответил я.

— А на балу он будет?

— Будет.

Купец кивнул. Вопрос касался влиятельного знакомого, открывшего его семье двери Благородного собрания. Для Парамона Ильича присутствие Иллариона Петровича повышало ценность вечера и требовало запомнить, кому следовало выразить благодарность. Никаких дополнительных объяснений я ему оставлять не собирался. Князь пригласил Хлудовых по просьбе знакомого дворянина; купец получил редкий доступ; его дочь — возможность увидеть общество, прежде доступное ей лишь со стороны. Вся конструкция выглядела культурно, общественно и совершенно безопасно. Именно такие конструкции требовали особой осторожности.

Я поднялся. Анфиса Парамоновна оставила билет возле книги. Парамон Ильич задумчиво смотрел на оба.

— А если я решу остаться дома? — спросила Анфиса Парамоновна.

— Тогда Парамон Ильич получит весь объём княжеского внимания в одиночку.

Она взглянула на отца. Парамон Ильич тоже представил эту перспективу. Судя по его лицу, беседа с князем без дочери теряла значительную часть привлекательности, хотя причину он связывал, вероятно, с приличиями и отсутствием хозяйственного смысла в одиночном посещении бала.

— Я подумаю, — сказала Анфиса Парамоновна.

— До завтра, — ответил я.

Она чуть склонила голову. Окончательного согласия по-прежнему не прозвучало. Зато билет остался возле её книги, Парамон Ильич распорядился посмотреть платье, а княжеское имя уже стало частью семейного обсуждения субботы. Я попрощался и вышел.

Илларион Петрович выполнил просьбу полностью. Его слово открыло купеческой семье двери дворянского собрания и стало известно хозяину дома. Князь согласился показать своё расположение там, где его увидят губернатор, предводитель, дворяне и все специалисты губернского города по чужим намерениям. Сословная дистанция для него существовала, однако поклоняться ей он, по всей видимости, не собирался. В списке достоинств возможного жениха появилась ещё одна строка.

Анфиса Парамоновна сохранила решение за собой. Парамон Ильич уже перевёл решение в область приготовлений. Разница между ними составляла несколько часов и одно платье. Для моей цели этого хватало. Завтра князь и Анфиса Парамоновна с большой вероятностью окажутся в одном зале. Дальше требовалось познакомить их так, чтобы встреча выглядела естественным следствием бала, а моё участие — обычной светской любезностью. В прошлой жизни подобную работу выполняли сценарий мероприятия, рассадка и команда организаторов. В губернском городе мне достались два именных билета, настороженная молодая женщина и её отец, уже мысленно подавший карету к крыльцу. Проект двигался по плану.

К типографии я вернулся после полудня. В мастерской ещё работали, из кухни тянуло луком и жареным мясом, а Прасковья Ивановна переходила из кладовой в жилые комнаты — занималась уборкой. Моё появление она отметила одним взглядом, увидела чистые сапоги и, видимо, решила, что пятничный визит обошёлся без происшествий, достойных отдельного разговора.

Я прошёл в контору и занялся счетами. Теперь субботний план располагал князем, балом, тремя билетами и предварительным согласием Анфисы Парамоновны, выраженным через обещание посмотреть платье. Для большинства проектов этого хватило бы до следующего совещания. В доме Хлудовых совещания происходили без объявления и завершались распоряжениями Парамона Ильича.

Ближе к вечеру в калитку постучали. Через двор прошли быстрые шаги, затем в двери конторы появился молодой посыльный в тёмной поддёвке. В руке он держал сложенный лист.

— От Парамона Ильича Хлудова Алексею Николаевичу.

— Я Алексей Николаевич.

Он подал записку и остался возле двери. Бумага была сложена вчетверо, имя стояло снаружи, сургуча Парамон Ильич тратить не стал. Я развернул лист.

«Алексей Николаевич. Завтра перед балом будем у вас с Анфисой. Прошу дождаться. В Благородное собрание поедем вместе. П. Хлудов».

Парамон Ильич уложил решение дочери, собственную карету и мой субботний распорядок в три строки. Четвёртая досталась подписи. Купец обладал редкой способностью экономить слова именно там, где уже распорядился чужим временем.

— Парамон Ильич ждёт ответа? — спросил я.

— Велел передать, чтобы записку получили.

— Получил. Передайте, что буду ждать.

Посыльный поклонился и ушёл. Я перечитал записку ещё раз. Анфиса Парамоновна выбрала причину, по которой согласилась. Парамон Ильич сразу снабдил причину каретой и маршрутом. Семейная свобода получила колёса.

Совместная поездка устраивала меня со всех сторон. Хлудовы добирались до Благородного собрания вместе со знакомым дворянином, что придавало их появлению естественный вид. Я получал время поговорить с Анфисой Парамоновной до бала и мог заранее определить, с каким настроением она собирается оценивать губернское общество. Кроме того, закрытая карета доставит мой мундир к месту назначения без слоя городской пыли. Для первого светского выхода это преимущество почти равнялось княжескому знакомству. Я сложил записку и положил возле билета.

Прасковья Ивановна вошла с чистой скатертью на руке. Взгляд её прошёл от письма к билету, затем остановился на мне.

— Завтра за вами заедут?

— Парамон Ильич с дочерью.

— К балу?

— Именно.

Она положила скатерть на спинку кресла.

— Мундир и жилет достаньте. Рубашку тоже. Перчатки где?

— В спальне.

— Сапоги поставьте возле сундука.

— Я как раз собирался спросить, сможете ли вы…

— Смогу.

Вопрос лишился окончания за отсутствием практической пользы. Прасковья Ивановна уже распределила мою одежду по завтрашнему утру и теперь ожидала только исполнения распоряжения.

— Мундир недавно чистили… чистил, — сказал я.

— В собор ходили?

— Он успел испортиться?

— Пыль на плечах. Воротник освежить. Пуговицы проверить.

Она взяла скатерть.

— После ужина всё положите на кресло в спальне. Утром приду раньше.

— Насколько раньше? — спросил я.

— Настолько, чтобы вы успели одеться.

Прасковья Ивановна посмотрела на меня, затем на билет.

— Самостоятельно к ужину приходите. Через четверть часа поставлю.

Она вышла. Я остался перед запиской Хлудова и приглашением губернского предводителя. За одну неделю вокруг моего появления на балу успела сложиться целая инфраструктура: князь обеспечил билеты, Парамон Ильич — карету, Прасковья Ивановна — одежду. Мне оставались разговор, знакомство и несколько часов общественной жизни, которые следовало превратить в брачный проект и, желательно, в рекламу типографии.

В субботу Прасковья Ивановна пришла раньше обычного. Я услышал её в передней ещё до завтрака: открылась дверца шкафа, по полу прошла щётка, затем в спальню внесли сапоги, уже потерявшие следы вчерашней пыли. Парадный мундир висел на спинке кресла. Рядом лежали белая рубашка, жилет, галстук и перчатки. Весь комплект занимал половину комнаты и сообщал, что губернское общество ожидает от меня значительно большего порядка, чем типография.

За стеной тоже начался рабочий день. Звон литер возник один раз, затем уступил место шагам. Климов прошёл через мастерскую и через несколько минут вернулся обратно (я узнал его шаги). Егор дважды пронёс вдоль окон небольшую стопку бумаги. Рогов вышел во двор, постоял у сарая и вернулся к прессу. За неделю люди успели привести в порядок всё, до чего добрались руки. Теперь порядок требовал постоянного подтверждения.

Я позавтракал и прошёл в контору. Хозяйственные книги лежали на столе, рядом стояла чернильница, в ящике хранился билет. Можно было провести субботу за цифрами и дать работникам ещё один день на изучение чистоты мастерской. Вечером предстояло отправиться в помещение, где соберутся почти все состоятельные заказчики города. Поэтому я открыл книгу расходов, посмотрел на последнюю сумму и закрыл её снова. До бала она всё равно не улучшилась бы.

Прасковья Ивановна вошла после обеда и положила на стол чистый платок.

— Одеваться пора через час.

— Карета будет ближе к вечеру.

— Мундир тоже будет ближе к вечеру, если вовремя начнёте.

Она унесла со стола пустую чашку и вышла. Я посмотрел на закрытую дверь. Семнадцать лет публичных выступлений приучили меня к расписаниям, где каждая минута имела владельца. Прасковья Ивановна освоила ту же систему без календаря, совещаний и отдельной должности координатора. Разница заключалась в том, что её распоряжения действительно исполнялись.

Через час она вернулась за мной. Рубашка уже ждала на кровати. Прасковья Ивановна проверила воротник, провела пальцем вдоль манжеты и подала жилет. Я оделся, завязал белый галстук и потянулся к мундиру.

— Стойте, — сказала она.

Щётка прошлась по плечу ещё раз. Прасковья Ивановна осмотрела ткань возле пуговиц, сняла с рукава нитку и отступила на шаг.

— Теперь надевайте.

Мундир сел привычно. Высокий воротник сразу напомнил телу о молебне и потребовал держать голову в положении, одобренном государством. Я застегнул пуговицы. Прасковья Ивановна поправила нижнюю, затем проверила остальные. Подала мне перчатки и занялась галстуком. Узел, который я считал вполне приличным, получил два новых движения и стал выглядеть лучше. Публичная уверенность часто зависела от деталей, которых публика не замечала. В прежней жизни к ним относились свет, звук и правильно посаженный пиджак. Здесь судьбу впечатления решали нитка, щётка и Прасковья Ивановна, державшая меня за воротник.

— Голову выше, — сказала она.

— Выше воротника она всё равно не поднимется.

— Значит, стойте спокойно.

Она разгладила ткань у плеча и отошла к окну. Я посмотрел в зеркало. Парадный мундир снова сделал из владельца типографии губернского дворянина с ясным положением, воспитанием и вполне определённым прошлым. Последние два свойства принадлежали Алексею. Первое досталось мне вместе с пуговицами.

— Годится, — сказала Прасковья Ивановна.

— На какой срок?

— До кареты.

— Прекрасно. Дальше ответственность переходит к Хлудову.

— В карете не трите рукав о дверцу.

— Передам это Парамону Ильичу отдельным условием поездки, — пообещал я.

Прасковья Ивановна собрала щётку, нитки и ножницы. У двери остановилась.

— Через мастерскую осторожнее идите. Там пыль.

— Мы неделю её убирали.

— Вот именно.

В мастерской шаги опять сменили звон. Я вышел из спальни, прошёл через гостиную и остановился у двери рабочей половины. Появление хозяина в парадном мундире прекратило звуки быстрее княжеского визита. Егор держал в руках полоску бумаги. Климов стоял у стола. Рогов положил ладонь на пресс и посмотрел на мои сапоги.

— Господа, — сказал я, — сегодня типография займётся привлечением заказчиков за пределами мастерской.

Климов оглядел мундир.

— Печатать будете на балу?

— Только впечатление.

Рогов провёл ладонью по краю пресса.

— Заказ принесите.

— Именно за ним и еду.

Егор приблизился на шаг.

— Князю о нас напомните?

— Илларион Петрович уже знает о типографии.

— Губернатору тогда.

— Начну с людей, которым требуется печатать чаще одного раза в год. Губернаторская благодарность обладает большим весом, но губернаторские заказы встречаются реже.

Климов перевёл взгляд к окну.

— Карета подъехала.

Во двор вошёл глухой стук колёс. Лошади остановились у крыльца, звякнула сбруя. Егор оказался у окна раньше остальных. Я подошёл к нему. Парамон Ильич прислал карету, которая могла бы служить отдельным доказательством его состояния. Закрытый кузов покрывал тёмный лак; на дверцах блестели небольшие металлические ручки, по углам стояли фонари. Стёкла отражали двор и открытые окна мастерской. Кузов покачался на рессорах уже после остановки, затем постепенно успокоился. Пара гнедых лошадей стояла перед крыльцом. Одинаковая масть, одинаково ухоженная сбруя и серебристые бляхи сообщали о деньгах яснее герба, которого у купца всё равно не имелось. Кучер сидел высоко на козлах. Лакей спрыгнул с задней площадки, раскрыл дверцу и опустил подножку.

— Богатая, — сказал Егор.

— Вместительная, — поправил Климов.

— Для нас это важнее, — добавил я. — В богатую карету хозяин типографии может не поместиться. Во вместительную — поместится вместе с будущими заказчиками.

Рогов посмотрел на высоту колёс.

— На поворотах держитесь.

Прасковья Ивановна появилась из жилой половины со шляпой в руке.

— Перчатки.

Я показал обе руки.

— Уже при мне.

— Наденьте в карете.

Она подала шляпу, затем ещё раз провела пальцами по плечу мундира. Работники наблюдали. Отступать от публичной уверенности уже не позволяли ни мундир, ни карета, ни Прасковья Ивановна, которая в последний миг поправила мне воротник.

— До понедельника, господа, — сказал я. — Яков Осипович, закрывайте в обычный час. Следующую неделю начнём с заказов либо с нового способа их искать.

— Лучше с заказов, — ответил Климов.

Я вышел во двор. Лакей держал дверцу. Парамон Ильич сидел по ходу движения и занимал свою половину сиденья вместе с правом распоряжаться поездкой. Чёрный фрак плотно сходился на его груди; под ним виднелся белый жилет. Белый галстук был завязан тщательно и немного туже, чем требовало удобство. Через жилет проходила знакомая тяжёлая цепочка часов. Парамон Ильич надел светлые перчатки, но одну уже снял и держал в руке. Даже на губернский бал он ехал с рукой, готовой проверить бумагу, деньги или исполнение обещания.

Анфиса Парамоновна сидела напротив отца. Поверх платья лежала лёгкая вечерняя накидка, раскрытая у груди. Под ней виднелся светлый шёлк с мягким серебристо-голубым отливом. Плотный лиф спускался к талии острым мысом; широкая юбка занимала оставшуюся часть сиденья и ещё немного пространства, которое каретный мастер, вероятно, предназначал для ног пассажиров. Низкий вечерний вырез смягчала полоса тонкого тюля. Короткие рукава открывали белые перчатки выше локтя. На шее лежала одна нитка жемчуга. Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади; среди тёмных прядей виднелись небольшие жемчужные булавки. Закрытый веер она держала поперёк колен.

За неделю я видел Анфису Парамоновну в трёх платьях и при каждой встрече получал новое доказательство финансовых возможностей её отца. Парамон Ильич вкладывал деньги в безопасность, дом, образование дочери и ткань. Последняя занимала в карете больше всего места и потому лучше остальных поддавалась наружной оценке.

— Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь. Время идёт.

— Вижу, решение принято окончательно.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

— Карета уже выехала, — сказала она. — На этом этапе отказ потребовал бы открыть дверцу.

— Парамон Ильич предусмотрительно остановился у моего крыльца. Здесь вас могли бы услышать работники.

— Тогда отец объяснил бы им пользу губернских балов.

— Польза есть, — сказал Хлудов. — Пригласили — надо ехать.

— Исчерпывающая программа вечера, — заметил я и поднялся в карету.

Лакей закрыл дверцу. Кузов качнулся под моим весом. Я устроился рядом с Парамоном Ильичом, стараясь выполнить распоряжение Прасковьи Ивановны и сохранить рукав в отдалении от дверцы. Юбка Анфисы Парамоновны уже заняла пространство напротив. Колени пришлось поставить под углом, который губернский мундир считал неподобающим, а карета — единственно возможным.

Парамон Ильич постучал в стенку. Карета тронулась. Рессоры приняли первый толчок, колёса загрохотали по камням двора, затем звук стал мягче на улице. Через стекло я увидел Егора у окна. За его плечом стоял Климов. Рогов остался возле пресса, хотя голову повернул к воротам. Отъезд хозяина в богатой купеческой карете выглядел убедительнее всех моих речей о будущем типографии. Оставалось вернуться с заказом и не дать картине испортиться задним числом.

Парамон Ильич осмотрел мой мундир.

— Подходит, — сказал он.

— Прасковья Ивановна пришла к тому же заключению после проверки каждой пуговицы.

— Пуговица оторвётся — заметят.

— Именно поэтому я еду сидя.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер на несколько пластин и снова закрыла.

— Вы собираетесь весь вечер рекламировать типографию? — спросила она.

— Лишь в подходящих разговорах.

— Как вы определяете подходящий разговор?

— Собеседник должен располагать средствами и причиной печатать.

— В таком случае губернатору повезло. У него есть средства губернии и причина сообщать о каждом своём действии.

— Средства губернии требуют особой осторожности. Я предпочту частных клиентов.

— Значит, бал для вас является торговой поездкой? — сказал Парамон Ильич.

— Для вас тоже.

— Я торговать сегодня не собираюсь.

— Ваше появление уже сообщает дворянству о состоянии дома Хлудовых, вашей карете, платье Анфисы Парамоновны и готовности принять редкое приглашение. Дальше можно весь вечер молчать. Основное объявление состоялось у подъезда.

Хлудов посмотрел на дочь, затем на собственный белый жилет.

— Карета моя.

— Поэтому объявление выглядит убедительно.

Анфиса Парамоновна повела веером.

— А моё платье тоже участвует в объявлении?

— Платье сообщает, что Парамон Ильич способен оплатить любой достойный выбор дочери.

— Даже выбор остаться дома?

— Для него потребовалось бы меньше ткани.

Она чуть улыбнулась и отвернулась к окну. Парамон Ильич поправил цепочку часов. К пятнице Анфиса Парамоновна сохранила право считать поездку собственным решением. К субботе решение получило платье, карету и двух сопровождающих мужчин. Свобода в губернском городе предпочитала путешествовать с полным обеспечением.

Мы проехали несколько улиц. Вечер оставался сухим и тёплым, однако солнце уже опускалось за крыши. Пыль поднималась за колёсами, достигала окон и оставляла на стекле мутные полосы. Закрытый кузов действительно спасал мундир. Но Прасковья Ивановна всё равно нашла бы пыль на плечах после возвращения; её хозяйственное зрение проникало сквозь дерево, стекло и лучшие намерения.

Чем ближе становилось Благородное собрание, тем чаще встречались экипажи. Кареты и коляски двигались в одном направлении, кучера придерживали лошадей у перекрёстков, лакеи на запятках поглядывали вперёд. Возле здания образовалась очередь. Свет горел в высоких окнах, над подъездом висели фонари. По ступеням поднимались мужчины в мундирах и фраках, дамы в светлых накидках держали юбки над пылью. Слуги принимали гостей у дверей и освобождали подъезд для следующего экипажа.

Наша карета остановилась не сразу. Парамон Ильич посмотрел на часы.

— Начало указано через четверть часа.

— Мы успеваем, — сказал я.

— Успеваем войти. Ещё здороваться.

— Благородное собрание предусмотрело это в программе.

— В билете не написано.

— Самые продолжительные части программы печатают реже остальных.

Анфиса Парамоновна убрала веер в небольшую сумочку и поправила накидку. Парамон Ильич надел вторую перчатку. Подъезд приблизился на одну карету. Лакеи впереди открыли дверцы, выпустили пожилую даму с двумя молодыми девушками и снова подняли ступеньку. Экипаж отъехал. Кучер Хлудова тронул лошадей.

Наш лакей спрыгнул на землю ещё до полной остановки. Дверца открылась, подножка опустилась. Первым вышел Парамон Ильич. Он ступил на камень, повернулся и подал руку дочери. Анфиса Парамоновна собрала край юбки, поставила ногу на ступеньку и сошла. Я вышел следом. Мундир пережил дорогу. Прасковья Ивановна получит подтверждение только утром.

У входа стоял швейцар в парадной одежде. Рядом с ним служитель принимал билеты и сверял имена со списком. Парамон Ильич подал сразу три. Служитель нашёл моё имя первым, затем перевёл палец ниже. Возле фамилии Хлудовых задержался на секунду, посмотрел на Парамона Ильича и снова на лист. Княжеское слово вошло в официальный список, однако купеческая фамилия продолжала привлекать внимание даже после печати.

— Парамон Ильич Хлудов. Анфиса Парамоновна Хлудова, — произнёс служитель.

— Собственными лицами, — сказал Хлудов.

Билеты вернулись к нему. Швейцар распахнул внутреннюю дверь. Мы вошли в переднюю, где уже теснились слуги, прибывшие гости и верхняя одежда. Мужчины снимали плащи и шляпы; дамы освобождались от накидок. Воздух пах пылью, тканью, воском и духами. Из глубины здания доносилась музыка: оркестр настраивал инструменты, отдельные звуки повторялись и обрывались.

Служитель гардероба принял мою шляпу. Другой помог Анфисе Парамоновне снять накидку. Под ней платье открылось целиком. Светлый шёлк менял оттенок при каждом движении; широкая юбка держала форму за счёт нижних юбок и расходилась от узкой талии мягким колоколом. Вечерний вырез оставлял открытыми плечи, тюль проходил по краю тонкой светлой полосой. Жемчуг на шее оказался единственным крупным украшением. Парамон Ильич мог снабдить дочь половиной ювелирной лавки и выбрал дорогую сдержанность. Возможно, выбор принадлежал Анфисе Парамоновне. По её предыдущим нарядам второе казалось вероятнее.

Анфиса расправила перчатки.

— Теперь губернское общество получило право оценивать платье? — сказала она.

— Оно воспользуется этим правом без разрешения, — ответил я.

— А вы уже воспользовались.

— Я представляю сторону, оплатившую доставку.

Парамон Ильич услышал последние слова.

— Доставку оплатил я.

— Поэтому моё наблюдение осталось бесплатным.

— Бесплатное обычно выходит дороже, — сказал он.

Мы поднялись по широкой лестнице. На площадке стояли ещё два служителя и направляли прибывающих к залам. Свет шёл от настенных ламп и многочисленных свечей. В зеркалах удваивались мундиры, белые плечи, цветные платья и движения вееров. Каждый новый гость на несколько секунд видел себя частью губернского общества раньше, чем общество успевало составить о нём мнение.

У дверей большого зала ожидали устроители. Губернатор и губернский предводитель дворянства встречали прибывающих, принимали поклоны и обменивались несколькими словами с каждым. Рядом стоял распорядитель, произносивший имена. Очередь двигалась медленно. Знатный гость получал немного больше времени, дальний знакомый — немного меньше, однако всем доставалась одинаковая возможность поклониться в нужном месте.

Распорядитель назвал меня первым.

— Алексей Николаевич Ветров.

Губернский предводитель узнал имя. Взгляд его на миг остановился на моём лице.

— Рад видеть вас, Алексей Николаевич. Князь Илларион Петрович говорил о вашем возвращении.

— Его сиятельство придал возвращению общественную пользу.

— Надеюсь, город удержит вас дольше Америки.

— У города теперь есть типография. Аргумент весомый.

Предводитель улыбнулся. Губернатор обменялся со мной поклоном и несколькими учтивыми словами о дороге. Разговор занял меньше минуты и уже выполнил задачу: моё имя прозвучало возле входа, Америка была подтверждена, типография упомянута перед человеком, через которого проходила значительная часть губернской общественной жизни. Первый рекламный контакт состоялся прежде музыки.

Распорядитель назвал Хлудовых. Парамон Ильич шагнул вперёд, поклонился губернатору и предводителю. Анфиса Парамоновна ответила на приветствие лёгким наклоном головы. На её лице сохранялась спокойная внимательность, знакомая мне по гостиной. Только теперь перед ней находились не книга и двое мужчин, а зал, полный людей, готовых изучать редкое появление купеческой дочери среди дворянских гостей.

— Рад приветствовать вас, Парамон Ильич, — сказал губернский предводитель. — И вас, Анфиса Парамоновна.

— Благодарю за приглашение, — ответил Хлудов.

Слова прозвучали учтиво и сжато. Купец принял оказанную честь, сохранил достоинство и удержал при себе мысли о будущей подписке на богадельню. Анфиса Парамоновна поблагодарила хозяев вечера. Её голос дошёл до ближайших гостей и сразу привлёк несколько взглядов. Платье сообщило о достатке. Манера держаться добавила сведения, которые деньги купить могли лишь вместе с длительным воспитанием.

Мы прошли в зал. Помещение оказалось выше и просторнее, чем я ожидал от губернского города. Свет отражался в зеркалах и полированном полу. Вдоль стен стояли кресла для старших дам, дальше открывались двери в соседние комнаты. Музыканты занимали место на возвышении. Гости собирались небольшими группами, раскланивались, обменивались именами и сразу переходили к чужим. Мужчины в мундирах образовывали цветные пятна среди чёрных фраков; женские платья заняли остальную часть палитры. Белые перчатки объединяли всех и создавали впечатление, что губерния заранее вымыла руки перед общественной жизнью.

Парамон Ильич остановился чуть в стороне от входа и оглядел зал.

— Иллариона Петровича найдём, — сказал он. — Поблагодарю лично.

Тон у него стал деловым. Благодарность князю уже вошла в список обязательных действий наряду с прибытием, поклоном губернатору и сохранением дочери в пределах видимости. Парамон Ильич поправил перчатку.

— За приглашение, — добавил он. — Благодарить через вас выйдет неправильно.

— Согласен, — сказал я.

Вся задача знакомства получила готовый светский повод. Парамон Ильич сам собирался подойти к князю. Анфиса Парамоновна сопровождала отца. Мне оставалось находиться рядом и в подходящую секунду назвать два имени. Ни сватовство, ни проверка совместимости, ни брачный проект в этом действии не участвовали. Купец благодарил знакомого князя за приглашение дочери. Даже губернское общество, посвятившее себя толкованию чужих намерений, получало вполне приличное объяснение.

Я осмотрел ближайшие группы. Иллариона Петровича среди них не было. У окон стояли несколько мужчин постарше, возле хозяев вечера задерживался военный, у дальней двери разговаривал Сергей Петрович с двумя знакомыми. Старшего брата рядом с ним я не увидел.

Парамон Ильич обратился к распорядителю, проходившему вдоль стены:

— Князь Неретинский Илларион Петрович уже прибыли?

— Его сиятельство ещё в пути, Парамон Ильич.

— Хорошо.

Купец принял ответ и встал так, чтобы видеть вход. Анфиса Парамоновна раскрыла веер.

— Бал начался с ожидания, — сказала она.

— Для вас он начался ещё вчера, — ответил я.

— Вчера я могла закрыть книгу и остаться дома.

— Сегодня книгу заменил веер.

Она посмотрела на сложенные пластины.

— Его тоже можно закрыть.

— Губернское общество воспримет это спокойнее.

Парамон Ильич снова взглянул на двери.

— Князь приедет.

— Обещал быть, — согласился я.

Музыканты закончили настройку. Новые гости продолжали входить, имена звучали у дверей одно за другим. Мы отошли к стене. Парамон Ильич следил за прибывающими. Анфиса Парамоновна медленно двигала веером. Я тоже смотрел на вход. Повод для знакомства уже был готов. Сам князь пока ехал по собственному расписанию.

В середине зала освобождали место для полонеза. Молодые мужчины постепенно отрывались от дверей и окон, дамы переходили ближе к матерям и старшим родственницам, распорядитель несколько раз прошёл вдоль оркестра, хотя музыканты и без него знали, где сидят. Губернское общество готовилось двигаться попарно и в установленном порядке. До начала танцев оно успевало ещё раз осмотреть себя: кто приехал, кто отсутствовал, какое платье появилось впервые, и какой мундир за лето стал теснее.

Парамон Ильич следил за входом. Анфиса Парамоновна держала раскрытый веер у пояса. Несколько дам уже успели рассмотреть её платье, жемчуг и купеческое происхождение; на последнее ушло больше времени, хотя оно было известно заранее. Две молодые женщины прошли мимо нас, поклонились мне и Хлудову, затем одновременно повернули головы к Анфисе. Синхронность получилась без репетиции. В прежней жизни за такое совпадение движений режиссёр трансляции похвалил бы постановщика.

Я повернулся к Хлудову.

— Парамон Ильич, вы говорили, что встречались с Илларионом Петровичем по делам.

— Встречались, — ответил он. — Князь меня знает.

— Тогда расскажите нам о нём, пока он едет.

Купец отвёл взгляд от двери.

— Вам?

— Анфисе Парамоновне. Я послушаю вместе с ней.

— Разве вы сами не знаете?

— Мы знакомы несколько дней. Князь успел расспросить меня об Америке, осмотреть типографию и составить мнение о моих способах вести разговор. Семейную летопись мы оставили до следующего визита.

Анфиса Парамоновна чуть повернула веер.

— Зачем мне семейная летопись князя? — спросила она.

Вопрос прозвучал спокойно. Она заметила выбранную тему, но цели за ней ещё не увидела.

— Через несколько минут отец намерен представить вас Иллариону Петровичу, — ответил я. — Разговор проходит приятнее, когда имя собеседника означает больше, чем его положение в списке гостей.

— Для обычной благодарности достаточно знать, за что благодарят.

— Парамон Ильич редко ограничивается обычной благодарностью. Он предпочитает понимать, кому именно она достанется.

Хлудов посмотрел на меня.

— Раз уж князь слово за нас сказал, знать о нём полезно.

— Вот видите, — сказал я. — Это хозяйственная предусмотрительность. Я только воспользовался ею первым.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер ещё на одну пластину.

— Тогда рассказывайте, батюшка. Послушаем, сколько город успел прибавить к одному княжескому имени.

Парамон Ильич посмотрел на нас обоих, затем придвинулся на полшага. Музыка и разговоры позволяли говорить вполголоса. Ближайшая пожилая дама сидела в нескольких саженях от нас и была занята молодой родственницей, которая уже третий раз поправляла перчатку.

— Я скажу только то, о чём весь город говорит, — произнёс Хлудов. — Домашних дел князя я не знаю.

— Городские сведения нам и требуются, — сказал я. — Домашние Илларион Петрович при желании сообщит сам.

Парамон Ильич ещё раз взглянул на вход.

— Первый раз он женился молодым. Жена была из хорошего рода. После родов умерла. Ребёнок тоже умер.

Веер Анфисы Парамоновны остановился. Всего на секунду: следующая пластина уже легла на прежнее место, и лёгкое движение воздуха снова коснулось её плеча. Она смотрела на отца.

— Потом Илларион Петрович женился вторично, — продолжил Хлудов. — Брак тоже был равный, подходящий. Детей в нём не случилось. К тому времени и отец его умер, и мать. Всё родовое хозяйство сошлось в его руках. Вторая княгиня тоже умерла. С тех пор живёт один.

Купец перечислил смерти тем же голосом, каким мог назвать переход дома от одного владельца к другому. В его изложении человеческая жизнь сразу принимала форму, пригодную для понимания: два брака, два наследства, один оставшийся хозяин. Сочувствие Парамон Ильич проявлял иначе — он избегал лишних подробностей и торопился перейти туда, где сведения снова можно было измерять.

— Состояние у князя крепкое, — сказал он. — Родовые земли, деревни, лес. Хлебные угодья хорошие. Мельницы дают доход. Дом здешний вы видели. Есть капитал в бумагах и вкладах. После родителей всё перешло ему, со стороны жён тоже кое-что прибавилось. Управление заведено давно, приказчики служат годами. Илларион Петрович может жить на доход и в приданое не заглядывать.

На последней фразе Парамон Ильич посмотрел на дочь. Быстро, одним движением глаз, после чего снова обратился ко мне. Он говорил о княжеской независимости, однако слово «приданое» всё-таки нашло дорогу в разговор. Купцу трудно было обсуждать состояние мужчины, совершенно забыв о состоянии женщины. Профессиональная привычка сильнее светской обстановки.

— Земли много? — спросил я.

— Достаточно.

— Это такая мера?

— Лучшая. Когда земли мало, называют число. Когда много — называют её владельца.

Анфиса Парамоновна перевела взгляд на зал. Перечень лесов, мельниц и процентных бумаг привлёк её слабее рассказа о первой жене. Парамон Ильич тем временем продолжал. Он слышал о качестве почвы, о лесных дачах, о старом родовом доме и о доходах, которые сохранялись даже в неудачный год. Точной суммы он, разумеется, не называл. Купец мог обсуждать чужие капиталы подробно, сохраняя достоинство владельца одним отсутствующим числом.

Я слушал его и смотрел на Анфису Парамоновну. Светлый шёлк её платья менял оттенок, когда она поворачивалась к отцу. Жемчуг лежал у основания шеи, тёмные волосы были гладко собраны и закреплены небольшими булавками. Красоту Анфисы установили ещё при первой встрече; последующие только добавляли освещение. Ум тоже не требовал новой проверки. Она читала, писала, спорила, замечала слабое место раньше, чем собеседник успевал прикрыть его второй фразой. Деньги Парамона Ильича уже заняли карету, дом, платье и два билета в Благородное собрание. Их хватило бы и на мой долг, и на типографию, и на несколько лет спокойной работы.

Мысль появилась без приглашения: почему я вообще ищу ей другого мужа? При добровольном браке долг исчезал. Мастерская сохранялась. Денежный резерв переставал уменьшаться каждую субботу. Парамон Ильич получал зятя, которого уже успел проверить кредитом; Анфиса Парамоновна — мужа, способного уважать её мнение и хотя бы понимавшего, что оно у неё имеется. По числу решённых задач вариант превосходил большинство моих прежних программ.

Я посмотрел на Анфису внимательнее. Отметил: сердце билось спокойно. Оно однажды уже сорвало мне финал перед двенадцатью тысячами зрителей, а теперь исполняло работу без нареканий. Голова тоже сохраняла полный порядок: долг — тысяча восемьсот рублей серебром, проценты — шесть годовых, типографии нужны заказы, приданое Хлудова закроет всё сразу. Рядом с любимой женщиной такая точность расчёта показалась бы подозрительной.

Я видел мужчин, терявших голову из-за женщин менее красивых, менее образованных и значительно более трудных в общении. Они забывали встречи, меняли решения, подписывали невыгодные договоры и называли всё это внезапной ясностью. Рядом с Анфисой Парамоновной я помнил размер долга до копейки, хотя копейки в документах уже давно отсутствовали. Диагноз получался вполне определённым.

Она мне нравилась. Я уважал её ум, получал удовольствие от разговоров и охотно помогал ей добиться той жизни, которую она выберет. Для брака этого могло оказаться достаточно по меркам Парамона Ильича. Для меня — нет. Деньги я привык зарабатывать сам. Превращать чужую дочь в способ расчёта с её отцом означало решить финансовую задачу ценой всей последующей жизни. В прошлой жизни я продавал людям сложные программы, но ни разу не предлагал жениться на инвесторе.

Я заработаю снова. Сначала разберусь в городе, получу первые заказы, пойму, кто за что платит и какие слова здесь разрешено печатать. Если вообще займусь печатаньем. В подтверждение будущего успеха у меня пока имелись типография без клиентов, долг под залог дома и несколько работников, уже неделю изобретавших занятия. Доказательная база выглядела скромнее уверенности. Такое со мной случалось и прежде; обычно именно с этого начиналась новая программа.

Парамон Ильич за это время добрался до хозяйственного управления князя.

— … Землю он не запускает, — говорил купец. — В городе бывает, в имения ездит, отчёты смотрит. По рукам приказчикам не бьёт, но считает всё. Дом содержит без лишней показухи. Лошадей хороших держит. Долгов, способных заставить его искать богатую жену, за ним не слышно. Иной князь титул носит впереди, а за титулом кредиторы идут. У Иллариона Петровича порядок другой.

— Папенька, вы описываете князя главным образом через имущество, — заметила Анфиса Парамоновна.

— Имущество показывает, как мужчина распоряжается тем, что ему досталось.

— А две умершие жены?

Парамон Ильич поправил перчатку.

— Это горе, а не хозяйство.

Ответ получился грубее светской беседы и честнее большинства соболезнований. Анфиса Парамоновна закрыла веер до половины.

— Значит, у князя нет детей? — спросила она.

Хлудов посмотрел на дочь.

— Ребёнок был. От первой жены. Умер. Я уже сказал.

— Во втором браке?

— Детей не было.

Он помолчал, проведя большим пальцем по краю перчатки. Оркестр заиграл несколько первых тактов, затем остановился: распорядитель ещё держал центр зала закрытым для входящих гостей.

— Мне вчера рассказывали, — продолжил Парамон Ильич, — в роду второй княгини бездетные браки часто бывали. Илларион Петрович здесь ни при чём.

Анфиса Парамоновна медленно раскрыла веер.

— Вчера?

Парамон Ильич взглянул на неё, потом на меня.

— Вчера.

— Вы успели расспросить о роде покойной княгини за один день?

— Спросил у человека, который знает.

— Почему?

— Раз уж князь оказал участие, и нам предстоит благодарить его лично, полезно понимать семейные обстоятельства.

Объяснение годилось для Анфисы Парамоновны ровно настолько, насколько Парамон Ильич рассчитывал. Она ничего не сказала, только провела большим пальцем по крайней пластине веера.

Я тоже промолчал. Для простой благодарности сведения о бездетных браках в роду второй жены представляли ограниченную пользу. Парамон Ильич мог по-прежнему считать мой замысел американской авантюрой, но уже вчера нашёл человека, способного рассказать о семейной способности князя продолжить род. Купеческая проверка началась раньше встречи товара с покупателем и добралась до свойств, которых в приличном обществе обычно касались либо после помолвки, либо никогда.

План получил первого настоящего сторонника. Сторонник пока избегал этого наименования и собирал сведения под видом подготовки благодарности. В прежней жизни такая стадия называлась внутренним согласованием. Самый влиятельный участник проекта уже изучал риски, сохраняя право заявить, что просто поинтересовался.

— А сам Илларион Петрович что об этом говорит? — спросила Анфиса Парамоновна.

— Мне — ничего, — ответил Парамон Ильич.

Она повернулась ко мне.

— Вам?

— Мы обсуждали печатное слово, семейные решения и право женщины говорить от собственного имени. Подробности его браков в программу разговора не вошли.

— Вы говорили с князем о семейных решениях?

— Каталог располагает к неожиданным темам.

— Американский?

— Единственный, который у меня есть.

Парамон Ильич нахмурился.

— При чём тут каталог? — спросил он.

— Он привёл князя в типографию, — ответил я. — Дальше работал уже разговор.

— Заказ он дал?

— Пока выбирает. Значительные решения требуют времени.

— На мельницы у него решение нашлось быстрее.

Анфиса Парамоновна улыбнулась и снова повернулась к дверям. Вопрос о детях остался без продолжения. Я запомнил сам вопрос, быстроту, с которой он прозвучал, и то, что княжеские капиталы такого интереса у неё не вызвали. Делать вывод было рано. Она могла оценивать практическую сторону возможного знакомства, думать о судьбе двух умерших женщин либо просто исправлять неполноту рассказа отца. Для первой встречи любой из вариантов годился лучше полного равнодушия.

В зале произошло небольшое движение. Люди у дверей расступились, распорядитель повернулся к входу, несколько мужчин одновременно посмотрели туда же. Парамон Ильич прервал рассказ на середине фразы и выпрямился.

Имя прозвучало достаточно громко, чтобы его услышали возле оркестра:

— Князь Илларион Петрович Неретинский.

Парамон Ильич поправил перчатку. Анфиса Парамоновна закрыла веер.

Князь приехал. У дверей зала сразу стало теснее. Распорядитель произнёс имя Иллариона Петровича, ближайшие мужчины повернули головы, несколько дам прервали разговоры. Князь поклонился губернатору и губернскому предводителю, обменялся с ними несколькими словами, затем задержался возле пожилой дамы в тёмном платье.

По залу прошла едва заметная перестановка: одни гости подвинулись ближе к входу, другие заняли места, с которых новое прибытие было удобнее рассматривать. Высокое положение обладало полезным свойством: человеку редко приходилось самому искать общество — общество заранее распределялось вокруг него.

Парамон Ильич сделал движение вперёд и остановился.

— Подождём, — сказал он.

— Вы торопились поблагодарить князя ещё в карете, — напомнил я.

— Сейчас рано.

— Благодарность имеет установленный час?

— У всякого дела есть порядок. Сперва хозяева вечера, старшие дамы, близкие знакомые. Подойти к князю у самой двери — значит потребовать, чтобы он занялся нами раньше остальных.

Хлудов говорил вполголоса и продолжал следить за Илларионом Петровичем. Торговля научила его ждать нужной минуты лучше многих придворных. Покупатель, поставщик и князь различались положением, зато попытка перехватить любого из них у входа одинаково ухудшала условия разговора.

— Через несколько минут подойдём, — добавил Парамон Ильич.

— Светский этикет устроен по купеческим правилам?

— По купеческим правилам человек сам знает, кто ему нужен.

Анфиса Парамоновна слушала нас, медленно складывая веер. Взгляд её оставался обращён к залу. Илларион Петрович закончил разговор с пожилой дамой, ответил на поклон военного, затем посмотрел в нашу сторону. Сначала он увидел меня. После этого его взгляд перешёл к Парамону Ильичу и задержался на Анфисе Парамоновне. Я успел заметить, как князь изменил направление.

— Похоже, порядок решил сократить ожидание, — сказал я.

Илларион Петрович сам направился к нам. Гости расступались перед ним без суеты, оставляя достаточно места для прохода и одновременно получая возможность услышать первые реплики. Публичный разговор всегда имел больше участников, чем собеседников. В прежней жизни их присутствие обозначали камеры. Здесь хватало вееров, повёрнутых на нужный угол.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Алексей Николаевич.

Илларион Петрович перевёл взгляд на Хлудова.

— Парамон Ильич, рад вас видеть.

Купец поклонился.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, за оказанное внимание. Приглашение доставили своевременно. Мы его ценим.

В голосе Парамона Ильича отсутствовала заискивающая благодарность. Князь оказал услугу, купец её принял и теперь подтверждал, что долг учтивости учтён. Любой другой долг Хлудов предпочёл бы видеть на бумаге.

— Я рад, что вы приехали, — ответил Илларион Петрович.

Парамон Ильич повернулся к дочери.

— Позвольте представить Анфису Парамоновну, мою дочь.

Князь поклонился.

— Анфиса Парамоновна.

Она ответила ему лёгким поклоном.

— Ваше сиятельство. Благодарю за участие.

— Алексей Николаевич приписывает мне слишком большую часть заслуги. Я только напомнил, что список гостей оказался неполным.

— Списки редко замечают собственные недостатки, — сказала Анфиса Парамоновна.

Илларион Петрович посмотрел на неё внимательнее.

— Поэтому им иногда требуется человек со стороны, — сказал он.

— Алексей Николаевич охотно берётся за эту должность, — заявил князь.

— Он успел продемонстрировать её достоинства.

Я стоял рядом и впервые за вечер не нуждался в управлении разговором. Представление состоялось по инициативе Парамона Ильича, князь подошёл сам, Анфиса Парамоновна ответила собственной репликой. Проект на несколько секунд обрёл самостоятельность. Это обычно считалось успехом, хотя профессиональная привычка всё равно требовала держать руку возле воображаемого пульта.

Илларион Петрович снова обратился ко мне.

— В одном вы меня не обманули, Алексей Николаевич.

— Только в одном? Я рассчитывал на более широкий предварительный итог.

— Анфиса Парамоновна действительно красива.

Комплимент прозвучал спокойно, без светской сладости. Князь сообщил наблюдение, а не предложил немедленно им восхищаться вместе с ним.

Анфиса Парамоновна чуть склонила голову.

— Теперь остаётся установить, в чём Алексей Николаевич позволил себе преувеличение, — сказала она.

— Для этого потребуется более продолжительный разговор, — сказал Илларион Петрович.

— Он обычно и рассчитывает на продолжение.

— Хорошая реклама редко заканчивается после первого объявления, — заметил я.

Князь улыбнулся. Возле него уже остановился мужчина в придворном мундире, ожидавший возможности поздороваться. Илларион Петрович ответил ему лёгким движением головы и снова посмотрел на Анфису Парамоновну.

— Надеюсь, вечер даст нам возможность продолжить знакомство, — сказал он.

— Вечер только начинается, ваше сиятельство, — ответила Анфиса Парамоновна.

Она оставила выбор темы князю и выбор времени обстоятельствам. Для первого обмена репликами результат получился вполне достойным. Илларион Петрович поклонился нам и отошёл к ожидавшему мужчине.

Парамон Ильич проводил князя взглядом. Благодарность была передана, дочь представлена, ответ князя получен. Купеческая часть плана завершилась без лишнего расхода слов. Хлудов уже собирался что-то сказать, когда заметил среди гостей знакомого дворянина. Тот тоже увидел его и поднял руку.

— Алексей Николаевич, побудьте с Анфисой, — сказал Парамон Ильич. — Я поздороваюсь.

— Конечно.

Он отошёл через зал. На его месте сразу возникло свободное пространство, которого прежде не хватало ни платью Анфисы Парамоновны, ни моему замыслу. Оркестр тем временем закончил приготовления. Скрипки взяли первые тихие ноты, распорядители направляли пары к середине зала. Губернатор подал руку даме, которой предстояло идти с ним во главе шествия. Остальные мужчины уже выбирали партнёрш либо спешили подтвердить выбор, сделанный заранее.

Анфиса Парамоновна посмотрела на формирующиеся пары, затем на меня.

— Алексей Николаевич, вы готовы танцевать полонез? — спросила она.

— Моя готовность пока существует отдельно от умения.

— Они часто знакомятся уже во время танца.

— Насколько быстро предстоит двигаться? — уточнил я.

Анфиса Парамоновна закрыла веер.

— Вы действительно спрашиваете о скорости полонеза?

— Я предпочитаю узнать характер опасности до вступления в неё.

— Опасность будет двигаться медленно. Полонез — шествие. Первая пара ведёт, остальные следуют за ней. Несколько поворотов, поклоны, проход через зал. От вас требуется идти в такт и помнить, что рядом находится дама.

— Последнее я способен выполнить без музыки.

— Тогда остаётся ходьба.

— Ходить я умею уверенно.

— По прямой?

— При необходимости могу продемонстрировать поворот.

Анфиса Парамоновна посмотрела на пары, уже выстраивавшиеся у входа в зал.

— Алексей Николаевич, вы собираетесь пригласить меня, или мы так и простоим у стены весь вечер?

Вопрос был задан без кокетства. Она приехала на бал, выдержала осмотр губернского общества, познакомилась с князем и теперь требовала от сопровождавшего её мужчины исполнить самую обычную обязанность. Моё признание в танцевальной беспомощности её положение не улучшало.

— Должен предупредить: танцую я плохо.

— Насколько плохо?

— Пока располагаю только чужой уверенностью, что получил дворянское воспитание. Собственных доказательств ещё не собирал.

— Полонез подходит для первого опыта. Смотрите на пару впереди и повторяйте её движения.

Решение оказалось оскорбительно простым. Семнадцать лет я убеждал людей перестать следовать за большинством, выбрать собственный путь и действовать независимо от чужого мнения. Теперь успешное начало губернского бала требовало обратного: встать за другими людьми и точно идти туда, куда они повернут. Сложность задачи сразу уменьшилась. Я умел наблюдать за аудиторией, замечать ритм и перестраиваться по реакции зала. Вместо тысяч слушателей передо мной будет одна пара. Вместо сцены — полированный пол. Упасть предстояло с меньшей высоты.

Я поклонился и протянул Анфисе Парамоновне руку.

— В таком случае окажете мне честь пройти полонез?

Она положила пальцы в белой перчатке на мою ладонь.

— Окажу. Постарайтесь сохранить платье.

— Прасковья Ивановна поручила мне то же самое относительно мундира. У вечера уже две согласованные цели.

Мы направились к остальным парам. Я выбрал место, откуда хорошо видел мужчину впереди. Он держался уверенно и, судя по возрасту, успел пережить достаточно полонезов, чтобы заслуживать временного доверия.

Оркестр поднял первые торжественные такты. Распорядитель подал знак ведущей паре. Я посмотрел на ноги мужчины передо мной. На ближайшие несколько минут он стал руководителем моей танцевальной подготовки, хотя сам об этом ещё не знал.

Мужчина передо мной шагнул, перенёс вес на другую ногу и плавно двинулся вперёд. Я повторил движение с небольшим опозданием. Следующие два шага пришлись уже в музыку, зато третий вышел длиннее требуемого и приблизил мой сапог к краю юбки Анфисы Парамоновны. Анфиса слегка отвела подол и продолжила движение, сохранив руку на моей ладони.

— Шаг короче, Алексей Николаевич.

— Принято.

— Голову поднимите. Пара впереди видна и без подробного изучения сапог.

Я поднял голову. Мужчина, назначенный мной руководителем танцевальной подготовки, уже поворачивал вслед за общим рядом. Пришлось догонять рисунок, а не его каблуки. Анфиса Парамоновна чуть изменила положение руки, обозначив нужное направление. Движение оказалось яснее объяснений: вперёд, лёгкий поворот, ещё три шага, поклон встречной паре. От меня требовались внимание и умеренная длина ног. Первым я располагал в достатке; второе приходилось регулировать на ходу.

Пока мы стояли у стены, зал представлялся множеством отдельных лиц, платьев и разговоров. Полонез собрал всё в одно движение. Губернатор вёл первую даму вдоль дальней стены, за ними тянулась цепь пар, огибала середину зала и возвращалась к окнам. Свет от люстр падал на пол широкими жёлтыми пятнами. Сотни свечей горели над головами, в настенных канделябрах и возле зеркал; воск уже стекал по высоким стержням и собирался возле металлических чашечек. Между окнами висели большие зеркала, удваивавшие ряды гостей, пламя и белые плечи дам. Губернское общество получило второй экземпляр самого себя и, судя по частым взглядам в стекло, считало копию вполне достойной.

Полированный пол скользил сильнее, чем обещал его спокойный блеск. Воздух успел нагреться от свечей, людей и плотной одежды. Пахло воском, духами, пудрой, кожей перчаток и тканью, долго пролежавшей в закрытых шкафах перед торжественным выходом. От оркестра доносились скрипки, глубокий бас и духовые, которые придавали каждому повороту государственную значительность. Музыка шла плавно, с тяжёлым первым ударом. Даже человек, впервые слышавший её, понимал, в какую секунду полагалось поставить ногу и показать окружающим, что именно это место он выбрал заранее.

По сторонам зала сидели старшие дамы. Одни следили за дочерьми и племянницами, другие занимались всем обществом сразу. Веера раскрывались и закрывались, головы склонялись друг к другу, отдельные фамилии переходили от кресла к креслу быстрее музыки. Молодые девушки в светлых платьях шли рядом с офицерами и чиновниками, стараясь сохранять разговор и осанку одновременно. Мужские мундиры отличались цветом воротников, шитьём, эполетами и количеством знаков, значение которых я пока понимал приблизительно. Чёрные фраки встречались реже и среди яркой формы выглядели почти вызывающе скромно. Каждый чин был пришит к одежде, каждая степень богатства отражалась в ткани, драгоценностях и уверенности лакея, оставшегося внизу.

На прежней сцене аудитория сидела лицом ко мне. Здесь она двигалась вокруг, проходила навстречу, оказывалась за плечом и смотрела через отражение в зеркале. В первых рядах бывшего зала я различал десятки реакций; на балу требовалось следить сразу за партнёршей, музыкой, соседними парами и краем чужой юбки. Технически задача была сложнее выступления. К тому же зрители могли наступить мне на ногу и продолжить оценку с более близкого расстояния.

Ряд повернул к середине. Я последовал за мужчиной впереди, выдержал три доли и на четвёртой начал поворот раньше него. Анфиса Парамоновна удержала мою руку.

— Ещё шаг вперёд.

Я сделал шаг.

— Теперь поворачивайте.

На этот раз мы вошли в фигуру вместе с остальными. Пары разошлись на две длинные линии, обогнули свободное пространство и снова встретились ближе к оркестру. Навстречу прошли губернатор, князь Сергей Петрович, несколько пожилых сановников и молодые офицеры, прекрасно знавшие, куда ставить ноги. Один из них успевал кланяться дамам, разговаривать со своей спутницей и рассматривать следующую пару. Многозадачность существовала задолго до компьютеров и уже тогда использовалась главным образом для светских знакомств.

— Вы часто танцевали? — спросила Анфиса Парамоновна, когда линия снова выпрямилась.

— Частота сохранилась в прошлом. Мне достался только её предполагаемый результат.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вы говорите странно.

— Америка отнимает у человека множество привычек. Некоторые возвращаются позже других.

Объяснение прозвучало достаточно правдоподобно для зала, где никто не собирался проверять его во время полонеза. Анфиса Парамоновна приняла ответ и перевела взгляд на пару впереди.

— На следующем повороте держитесь ближе ко мне. Ряд станет уже.

— Вы ведёте танец значительно лучше губернатора.

— Он ведёт весь зал. Мне достался один спутник.

Мы подошли к окнам. В тёмных стёклах отражались свечи и движущиеся фигуры; за ними угадывался вечерний двор, где ждали кареты и лошади. Внутри музыка, шёлк и позолота старались убедить гостей, что город состоит главным образом из этого зала. За окнами оставались пыль, лавки, мастерские, долги и моя типография, где Климов, вероятно, уже закрыл ставни. Благородное собрание требовало от действительности парадной одежды и допускало её внутрь только после проверки билета.

Мы прошли мимо ряда кресел. Несколько дам поклонились мне, затем посмотрели на Анфису Парамоновну. Одни ограничились быстрым взглядом, другие задержались на жемчуге и платье. Пожилая женщина у колонны сказала что-то соседке, прикрыв губы веером. Соседка подняла брови и проводила нас глазами до следующего поворота.

— Вы уже составили мнение о вечере? — спросил я.

— Пока я составляю список людей, которые решили меня узнать.

— Он велик?

— Трое поклонились отцу ещё у входа. Двое сделали это после приветствия губернского предводителя. Одна дама только что вспомнила мою мать, хотя прежде обходилась без этого воспоминания много лет.

— Полезное наблюдение.

— Вы ради этого привезли меня сюда?

Вопрос прозвучал без прежней игры. Анфиса Парамоновна смотрела вперёд и следовала музыке. Я тоже выбрал прямой ответ.

— Я хотел, чтобы вы увидели общество сами. Чужой рассказ оставил бы за рассказчиком право выбрать подробности.

— Теперь подробности выбирает общество.

— Зато вы видите весь выбор.

Она промолчала несколько тактов. Ведущая пара направила «procession» вдоль противоположной стены. Цепь вытянулась, затем согнулась широким полукругом. Мне пришлось следить за расстоянием до впереди идущего мужчины. Первый танцевальный опыт уже научил меня одному: дворянская осанка мало помогает, когда сосед внезапно сокращает шаг.

— Здесь много людей, знакомых отцу, — сказала Анфиса Парамоновна. — В лавке или конторе они говорят с ним о товаре, поставках, деньгах. Здесь каждый сначала вспоминает, что он не дворянин.

— Обстановка напоминает.

Перед нами прошёл чиновник с золотым шитьём на воротнике. Он поклонился Анфисе Парамоновне, увидел её спутника и добавил поклон мне. Его дама улыбнулась, хотя знакомство между нами отсутствовало. Следующая пара прошла без всякого приветствия. Социальная арифметика выполнялась на ходу: титул, чин, фамилия, сопровождающий, место в ряду. В прежней жизни подобные вычисления скрывались за списками гостей и расположением мест. Здесь их производили глазами.

— Илларион Петрович подошёл к нам сам, — сказала Анфиса Парамоновна после паузы.

— Подошёл.

— Остальные это заметили.

— Для того и существует общество.

— Вы рассчитывали на его внимание?

— Рассчитывал, что князь соблюдёт собственную любезность. Направление своих шагов выбирал он.

Анфиса чуть повернула голову в сторону Иллариона Петровича. Князь находился у дальней стены и разговаривал с губернатором. Расстояние и проходящие пары позволяли рассмотреть только его профиль и светлую перчатку, лежавшую на спинке кресла.

— Он сказал, что вы его не обманули, — произнесла Анфиса Парамоновна.

— Для нескольких дней знакомства это хорошее начало.

— Значит, прежде вы описывали меня князю.

— Назвал красивой, образованной и способной говорить прямо.

— Последнее обычно употребляют после ссоры.

— Я представил это достоинством заранее.

Она посмотрела на меня.

— А недостатки?

— Оставил вам право сообщить их лично.

Анфиса Парамоновна отвела взгляд, однако угол рта чуть приподнялся. Разговор завершился сам: музыка стала громче, ряд разделился, и нам пришлось пройти между двумя встречными линиями. Улыбка исчезла раньше следующей пары. Анфиса Парамоновна поклонилась знакомой даме, затем негромко напомнила мне держать руку выше.

Я танцевал плохо. После нескольких кругов это уже стало установленным фактом, который можно было учитывать без ущерба для достоинства. Я делал шаг шире остальных, вступал в поворот на половину доли позже и один раз поклонился паре, предназначавшей поклон соседям. Никто не остановил музыку, губернатор не покинул зал, мундир оставался застёгнутым. После каждой ошибки я находил общий рисунок и продолжал движение. На сцене уверенность тоже редко означала полное отсутствие промахов. Публика быстрее замечала человека, который сам объявлял собственную ошибку бедствием.

Анфиса Парамоновна помогала без лишнего усердия. Она предупреждала о повороте, сокращала шаг возле колонн и один раз сильнее оперлась на мою руку, когда полированный пол увёл сапог в сторону. Благодарности она от меня не ждала; танец требовал совместного движения, и она выполняла свою часть. Через несколько минут я перестал смотреть вниз. Музыка распалась на понятные тройки, расстояние между парами стало предсказуемым, а повороты читались по движению первых рядов. До хорошего танцора мне оставалось чужое детство с учителем танцев. Для безопасного завершения полонеза хватало нынешнего вечера.

Когда цепь снова прошла возле зеркал, я впервые увидел нас целиком. Парадный мундир держал мою спину прямее привычного. Анфиса Парамоновна двигалась спокойно, светлая юбка расходилась при поворотах и собиралась возле её ног на прямом участке. Со стороны мои ошибки терялись среди десятков одинаковых движений. Отдельный участник танца мог колебаться при каждом шаге, но общий строй во время танца всё равно сохранял торжественность. Общество обладало той же способностью: оно поглощало частные затруднения и продолжало церемонию, пока никто не падал посреди зала.

Ведущая пара сделала последний проход. Музыка приблизилась к завершению, мужчины выпрямились, дамы приготовились к заключительному поклону. Я увидел движение впереди, дождался нужной доли и повернулся к Анфисе Парамоновне. На этот раз мы поклонились одновременно. Её платье пережило мой первый танец без повреждений, а Прасковья Ивановна получила бы обратно мундир с тем же числом пуговиц.

— Для человека, опасавшегося скорости, вы неплохо справились, — сказала Анфиса Парамоновна.

— Скорость оказалась милосердной. Повороты предупреждали заранее. Ценю такое обращение.

— Следующий танец потребует большего.

— Тогда сегодняшний успех следует использовать экономно и пока им не рисковать.

Она взяла меня под руку, и мы двинулись к прежнему месту у стены. Пары расходились по залу. Мужчины отводили дам к родственникам, новые кавалеры уже приближались, оркестранты перелистывали ноты. Разговоры вернулись сразу и заглушили последние звуки полонеза. После общего движения зал снова распался на небольшие кружки, каждый со своим центром, слушателями и человеком, уверенным, что именно здесь обсуждают самое важное.

Парамон Ильич оставался у противоположной стены. Знакомый дворянин удерживал его разговором, показывая что-то в сторону дверей. Хлудов увидел нас, проверил глазами дочь и продолжил слушать собеседника. Мы остановились возле свободного кресла. Анфиса Парамоновна раскрыла веер и сделала несколько движений у лица.

— Желаете сесть? — спросил я.

— Пока постою. После полонеза сидеть странно.

Я кивнул и заметил: к нам шёл молодой офицер. Он появился из группы у колонны и выбрал прямой путь, заставив двух мужчин отступить в стороны. На вид ему было лет двадцать восемь. Ростом он превосходил меня на полголовы, широкие плечи заполняли парадный гусарский мундир без лишней натуги. Грудь на мундире пересекали ряды шнуров, у бедра висела сабля, узкие рейтузы уходили в блестящие сапоги. Тёмные усы были аккуратно подстрижены; загорелое лицо сохраняло живость, которой официальный костюм лишь добавлял заметности. Офицер двигался торопливо, но каблуки ставил точно. Танцы явно входили в его образование в большем объёме, чем в моё наследство.

Офицер остановился перед Анфисой Парамоновной и поклонился. Сначала ей, затем мне.

— Поручик Николай Аркадьевич Сабуров, — представился он.

Затем ещё раз поклонился Анфисе Парамоновне.

— Сударыня, прошу простить меня. Мне требуется объясниться с господином Ветровым. Разговор займёт несколько минут и вас никоим образом не касается.

Анфиса Парамоновна слегка наклонила голову. Сабуров повернулся ко мне всем корпусом. Стоял он прямо, широко расставив ноги, и говорил громче, чем требовало расстояние между нами.

— Алексей Николаевич, во время полонеза вы несколько раз смотрели в мою сторону. Последний ваш взгляд был настолько дерзок, что я требую объяснений. Возможно, в Америке подобная манера считается обычной. Здесь офицер вправе понимать её как намеренное оскорбление. Я предлагаю вам сейчас же, громко и при присутствующих, признать свою ошибку и принести мне извинения.

Он остановился лишь для вдоха.

— Кроме того, ваш взгляд выражал явное пренебрежение к военному мундиру. Прошу также признать прямо, что вы не питаете должного уважения к военным. Откровенный ответ я предпочитаю двусмысленности. После него решим, достаточно ли одного извинения или потребуются дополнительные объяснения.

Сабуров успел предъявить мне взгляд, Америку, мундир и всю русскую армию. Оставалось определить, в какой последовательности я должен просить у них прощения. Ещё одно обвинение картину не испортит.

— Поручик, советую вам меньше пить. Тогда чужие взгляды покажутся вам менее наглыми.

Анфиса Парамоновна опустила веер. Сабуров моргнул и сразу продолжил. Голос стал громче, темп сохранился.

— Теперь вы ещё и обвиняете меня в пьянстве. Я подошёл к вам спокойно, назвал себя, указал на оскорбление и предложил достойный выход. В ответ вы позволяете себе замечание, порочащее офицера при даме и перед всем залом. Я требую извинения уже за две вещи: за вызывающий взгляд во время полонеза и за слова о вине. Заодно прошу ответить на поставленный вопрос. Уважаете ли вы русских военных или считаете возможным обращаться с ними подобным образом?

За его плечом остановились двое молодых мужчин. Один поправлял перчатку уже дольше, чем требовала того перчатка. Второй повернулся к оркестру, оставив ухо Сабурову. Возле кресел стих один из разговоров.

Поручик снова заговорил:

— Господин Ветров, я допускаю, что за пять лет вы отвыкли от наших правил. Поэтому даю вам возможность закончить дело здесь. Произнесите ясно: «Поручик Сабуров, я посмотрел на вас дерзко, ошибся и прошу прощения». Затем извинитесь за намёк на опьянение. Я приму ваши слова во внимание и решу, считать ли объяснение достаточным.

Он составил для меня текст, назначил громкость и оставил себе право оценить исполнение. От меня требовалось лишь повторить. В прежней жизни за чтение чужого сценария хотя бы платили.

— Переходите сразу к делу, поручик. И не отвлекайте меня понапрасну от общения с дамой.

Сабуров умолк. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, затем кивнул.

— Прекрасно. Итак, вы посмотрели на меня вызывающе, отказались извиниться, обвинили меня в пьянстве, уклонились от прямого ответа об уважении к военным и объявили моё требование пустой помехой вашему разговору с дамой. Я в последний раз требую полного и публичного извинения!

— К делу, поручик.

— Прекрасно. Господин Ветров, завтра к вам явятся мои секунданты. Назовите адрес.

— Дом при типографии Михаила Андреевича Ветрова.

— Я знаю, где это.

— Прекрасно.

Сабуров поклонился мне, затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

— Сударыня, ещё раз прошу простить за разговор в вашем присутствии. Ни одно моё слово к вам не относилось.

— Я это поняла, поручик, — ответила она.

— Благодарю.

Он поклонился ей глубже, развернулся и направился через зал. Возле колонны Сабуров остановился рядом с другим офицером. Тот наклонился к нему, Сабуров сказал несколько слов. Оркестранты тем временем поднимали инструменты, мужчины подходили к дамам, распорядитель освобождал середину зала. Музыка получила право продолжаться.

Анфиса Парамоновна проводила поручика взглядом.

— Вы действительно на него смотрели?

— Во время полонеза я старался видеть всех, кто двигался мне навстречу.

— Он выбрал из них себя.

— У поручика решительный характер.

Она закрыла веер.

— А вы посоветовали ему меньше пить.

— Рядом стояла дама. Мне требовался ответ, который легко запомнить и трудно перепутать.

— Это у вас получилось.

Парамон Ильич всё ещё разговаривал у противоположной стены. На нас он пока не смотрел и мог ещё несколько минут считать вечер удачным: дочь танцевала, князь принял благодарность, губернское общество не потребовало денег. Секунданты в этот расчёт войти пока не успели.

Я увидел Иллариона Петровича. Князь стоял возле колонны в десятке шагов от нас. Мужчина рядом продолжал что-то ему рассказывать, но Илларион Петрович слушал уже вполоборота. Нас он заметил по крайней мере тогда, когда вокруг поручика Сабурова начали собираться особенно занятые гости.

Князь ответил собеседнику, поклонился и направился к нам. Шёл он без поспешности. Я успел поправить манжету, достать перчатку и обнаружить, что пальцы сжали её сильнее необходимого. Значит, вызов всё-таки пробил мою уверенность. Снаружи повреждение пока оставалось косметическим; внутри я уже составлял перечень современного оружия, которое никогда не держал в руках.

Илларион Петрович остановился рядом и поклонился Анфисе Парамоновне.

— Возникли трудности, Алексей Николаевич? — спросил он.

Помощи не предложил, Сабурова возвращать не собирался и готового решения из кармана не достал. Князь оставил мне право самому назвать размер происшествия. Щедрость имела свои пределы.

— Поручик пришлёт ко мне секундантов.

— Я понял.

Его взгляд опустился к моей руке. Я разжал пальцы.

— Сам вызов меня не смутил, — сказал я несколько быстрее, чем требовалось для убедительности. — Меня затрудняет порядок. Русского дуэльного кодекса я не знаю. В Америке подобные дела наверняка устраивают иначе. Кроме того, я всего неделю в городе. Ещё не нашёл человека, который обсудит, из какого оружия меня удобнее убить.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня. Илларион Петрович слегка повернул голову.

— Писаного русского кодекса пока нет, — сказал он. — Есть обычай. Его знают офицеры, секунданты и те, кому часто приходилось присутствовать при чужой несдержанности.

— Удобная система. Правила отсутствуют, а нарушение уже состоялось.

— Дуэльный обычай вообще предпочитает начинать с последствий.

Князь говорил спокойно, без желания сделать угрозу меньше. Это раздражало и одновременно помогало: обещание, что всё обязательно закончится благополучно, сейчас прозвучало бы гораздо тревожнее.

— Завтра секунданты Сабурова явятся к вам, — продолжил он. — Они назовут оскорбления и передадут требование удовлетворения. Ваш секундант выслушает их, потом поговорит с вами. Сперва обе стороны выяснят, можно ли закончить дело объяснением или извинением.

— Сабуров уже дважды получил отказ.

— От вас. Секунданты нужны ещё и затем, чтобы противники на время перестали разговаривать лично. В некоторых случаях это спасает больше жизней, чем врач.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер на несколько пластин.

— Значит, их первая обязанность — примирить стороны? — спросил я.

— Попытаться, — ответил князь. — Взять назад лишнее слово, уточнить смысл, подобрать форму, которая сохранит достоинство обоих. Большинство таких дел допускает разумный выход.

— А остальные?

— Остальные потом и запоминаются.

Илларион Петрович на секунду посмотрел в сторону Сабурова. Поручик разговаривал с офицерами. Жесты оставались быстрыми, но руки к эфесу больше не тянулись. Свою часть вечера он завершил и теперь, вероятно, выбирал тех, кому завтра предстояло продолжить её без музыки.

— Если Сабуров потребует именно публичных извинений? — спросил я.

— Мой долг будет установить, допускает ли его требование достойную для вас форму.

Я посмотрел на князя.

— Ваш долг?

— Вы сказали, что секунданта у вас нет.

— Пока нет.

— Теперь есть.

Он произнёс это спокойно и перевёл взгляд на оркестр, где служитель раскладывал ноты по пюпитрам. Никакой паузы для благодарности князь не оставил. Возможно, знал, что я всё равно ею воспользуюсь.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — вы предлагаете стать моим секундантом?

— Предлагаю.

— Причина ссоры не украсит ваше имя.

— Причины дуэлей редко украшают участников. Поэтому их обычно пересказывают после третьего бокала, когда требования к красоте снижаются.

— Вы уверены?

— Да.

Короткий ответ закрыл вопрос. Илларион Петрович не ссылался на прежние дуэли, не обещал заставить Сабурова отступить и не превращал услугу в жест покровительства. Он просто занял свободное место рядом со мной. В городе, где я прожил десять дней, это место до сих пор оставалось вакантным.

— Благодарю, ваше сиятельство. Принимаю.

— Тогда до появления секундантов вы ничего поручику не пишете, объяснений не ищете и новых поводов не создаёте.

— Последнее зависит от того, сколько офицеров успело увидеть мой взгляд.

— До утра смотрите преимущественно на дам.

Анфиса Парамоновна чуть подняла веер.

— Поручик и к этому способен предъявить претензию, — сказала она.

— Тогда Алексей Николаевич хотя бы выберет более традиционный повод, — ответил князь.

Он снова обратился ко мне:

— После попытки примирения обсуждают условия. Оскорблённая сторона предлагает оружие и способ поединка. Секунданты проверяют, насколько условия равны и соответствуют тяжести оскорбления.

— У Сабурова тяжесть уже распределена по четырём пунктам.

— Четырём?

— Наглый взгляд, пренебрежение к военному мундиру, обвинение в пьянстве и попытка избавиться от него ради разговора с Анфисой Парамоновной.

— Последний пункт особенно опасен?

— Он произнёс его с большим чувством.

Князь слегка повёл бровью.

— Поручик обстоятельно распорядился несколькими минутами.

— Он даже подготовил текст моего извинения. Мне оставалось повторить с выражением.

— Вы отказались от предложенной роли?

— За чтение чужого текста я привык получать деньги.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня поверх веера.

— В этот раз вам предложили сохранить жизнь, — сказал князь.

— Условия оплаты следовало назвать сразу.

Илларион Петрович выдержал короткую паузу. Его взгляд оставался серьёзным, но возле рта появилась едва заметная складка.

— Чаще выбирают пистолеты, — продолжил он. — Возможны сабли или шпаги. При холодном оружии обе стороны должны владеть им достаточно сходно, иначе секунданты обязаны возражать.

— Тогда сабли и шпаги можно вычеркнуть. Моё владение ими обеспечит Сабурову слишком спокойное утро.

— Алексей Николаевич, вы вообще держали в руках оружие? Стреляли?

— Разумеется.

Я не уточнил, что это было ещё во время несения срочной службы — да и там я чаще стрелял из танка.

Анфиса Парамоновна медленно закрыла веер. Илларион Петрович посмотрел на меня внимательнее, но американское объяснение лежало на поверхности и пока исправно обслуживало самые неудобные пробелы.

— Своему секунданту сообщают всё, — сказал он. — Особенно то, что может изменить условия.

— Значит, вы первым в городе получите полный перечень моих военных достоинств. Он не займёт много времени.

— Это позволит перейти к важному.

— Уже преимущество.

Князь продолжил без насмешки:

— При пистолетах определяют расстояние. Возможна стрельба с места. Возможен подход к барьерам: противники начинают дальше, идут навстречу и стреляют в установленных пределах. Договариваются, кто стреляет первым, либо дают право выстрелить по готовности. Иногда достаточно одного обмена выстрелами. Иногда условия предусматривают продолжение.

— До убедительного результата?

— До результата, признанного секундантами достаточным.

— Хорошо, что меру достаточности устанавливают люди, стоящие в стороне.

— Именно поэтому секундант должен обладать здравым смыслом.

— И желанием сохранить участника живым.

— Желательно. Но не обязательно.

Последние слова князь произнёс сухо. В списке дуэльных требований жизнь, как я понял, занимала не первое место. Сначала шли честь, равенство условий, порядок выстрелов, свидетели и врач. Живой противник считался удачным завершением, но обязательным условием программы не являлся.

— Врач присутствует всегда? — спросила Анфиса Парамоновна.

— При благоразумных секундантах — да.

— Благоразумный человек согласится участвовать в таком деле?

— Благоразумие действует в пределах уже принятого решения.

— Удобное ограничение, — сказал я. — Иначе весь порядок лишился бы участников.

Анфиса Парамоновна повернулась ко мне.

— Алексей Николаевич, вы говорите об этом спокойно.

— Я слушаю спокойно. Говорить придётся завтра, уже через князя.

— Несколько минут назад ваша перчатка считала иначе.

Она заметила. Илларион Петрович тоже заметил, а теперь получил подтверждение, что наблюдение не принадлежало ему одному.

— Перчатка недавно пережила полонез, поручика и назначение секунданта, — ответил я. — У неё насыщенный вечер.

— Отпустите ткань, — сказал князь.

Я снова спрятал перчатку и убрал руку за спину.

Илларион Петрович объяснил, что при поединке на холодном оружии заранее определяют предел: первая кровь, серьёзная рана или невозможность продолжать. Место выбирают вдали от лишних свидетелей. Время — обычно раннее. Власти дуэли запрещают, но вмешиваются чаще после того, как общество успело получить результат и начать его обсуждать.

— То есть государство появляется к завершению? — спросил я.

— Государство любит оформленные события.

— В этом оно похоже на типографию.

Анфиса Парамоновна перевела взгляд с князя на меня.

— Вы можете отказаться от дуэли?

— От неприемлемых условий — да, — ответил Илларион Петрович. — Секундант обязан их оспорить. От удовлетворения вообще — тоже возможно. Только после этого спор заканчивается для участников и начинается для общества.

— Общество уже приступило, — сказал я.

Возле кресел две дамы продолжали говорить, почти не глядя в нашу сторону. Одна держала веер перед лицом, вторая слушала, слегка повернув голову. Сабуров успел отойти к противоположной стене, а вызов уже путешествовал по залу без него. Устная печать работала быстрее моей мастерской и обходилась без бумаги.

— К утру история улучшится, — заметил князь. — В ней появятся удар, обнажённая сабля и, возможно, женщина.

— Женщина стояла рядом.

Анфиса Парамоновна подняла подбородок.

— В этой истории я участвовать не намерена.

— Тогда обществу придётся придумать другую, — сказал Илларион Петрович.

— Оно справится, — ответил я. — У него полный зал авторов и ни одного редактора.

Парамон Ильич возвращался к нам через зал. Увидев князя, он замедлил шаг, подошёл и остановился чуть в стороне. Поклонился Иллариону Петровичу и остался там, откуда слышал разговор, но не прерывал его. Он успел уловить последние слова об обществе; о дуэли лицо купца пока ничего не сообщало. Возможно, считал, что мы обсуждаем обычную губернскую клевету. До ужина ему предстояло узнать, что предмет разговора имеет пистолеты.

Музыканты заняли места. В зале началось движение: мужчины направлялись к дамам, женщины закрывали веера и вставали с кресел. Несколько молодых офицеров прошли возле нас. Один посмотрел на Анфису Парамоновну, затем на Парамона Ильича и князя. Решительность офицера оказалась рассчитана на менее укреплённые позиции.

Илларион Петрович проследил за формирующимися парами.

— Вы собираетесь танцевать, Алексей Николаевич? — спросил он.

— Моё умение уже привело ко мне одного поручика. Следующий танец может обеспечить целый штаб.

— Сабуров предъявил претензию к вашим движениям?

— К взгляду. Ноги остались без обвинения исключительно из-за недостатка внимания.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

— Во время полонеза вы относились к ним строже, — сказала она.

— Тогда я ещё считал падение худшим возможным завершением танца.

Князь повернулся к ней:

— А вы, Анфиса Парамоновна?

— Я танцевать готова.

Она сказала это спокойно, без скрытого подтекста. Вокруг уже складывались пары, но губернские кавалеры выбирали знакомых дам. Купеческую дочь успели рассмотреть, обсудить и признать красивой; для приглашения требовался следующий общественный шаг, а с ним зал пока не торопился.

— Анфисе Парамоновне придётся эту музыку выслушать у стены, — сказал я. — Общество добивалось её появления значительно увереннее, чем теперь распоряжается результатом.

Парамон Ильич нахмурился. Его глаза прошли по молодым мужчинам, уже ведшим партнёрш к середине зала. Взгляд купца мог бы ускорить поставку товара, вернуть долг или заставить приказчика перепроверить счёт. Кавалеры под его действием лишь выбирали путь подальше.

Илларион Петрович обратился к нему:

— Парамон Ильич, позволите пригласить вашу дочь на следующий танец?

Хлудов сразу поклонился.

— Для нас это честь, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич?

— Я сопровождал Анфису Парамоновну сюда и полностью поддерживаю переход к более опытному партнёру.

— Вы даёте разрешение?

— Да, ваше сиятельство.

Илларион Петрович дождался обоих ответов. Затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

— Окажете мне честь?

Она посмотрела на отца. Парамон Ильич уже отступил на полшага. Потом её взгляд остановился на мне.

— Князь знает порядок танца лучше, — сказал я. — Для вашего платья это важное преимущество.

— Вы всё-таки признаёте опасность своих ног?

— Только после официального расследования поручика.

Анфиса Парамоновна закрыла веер и обратилась к Иллариону Петровичу:

— Окажу, ваше сиятельство.

Князь поклонился и подал ей руку. Она положила руку на его ладонь, и они направились к середине зала. Гости расступались перед ними охотно. Несколько мужчин, ещё минуту назад прошедших мимо Анфисы Парамоновны, теперь смотрели паре вслед. Князь одним приглашением сообщил обществу то, на что моему объяснению потребовался бы целый вечер.

Парамон Ильич занял место рядом со мной. Его дочь и Илларион Петрович остановились среди первых пар. Музыканты подняли смычки. Я снова достал перчатку. На этот раз она почти не сопротивлялась. Я хмыкнул и подумал о том, что к завтрашнему утру у меня уже имелись князь-секундант, противник-гусар и полное отсутствие навыков обращения с оружием. Зато брачный проект сейчас впервые двигался по залу без моего участия. Для одного танца результат получился вполне успешным.

Смычки опустились одновременно. После полонеза зал сразу стал другим. Длинная колонна распалась на пары; мужчины положили ладони дамам на талию, дамы коснулись их плеч, соединённые руки поднялись чуть в сторону. Первые пары двинулись вдоль стен и начали поворачиваться на каждом такте. За ними пошли остальные. Через минуту середина зала уже вращалась.

Илларион Петрович повёл Анфису Парамоновну с первых шагов. Её юбка развернулась, закрыла княжеские сапоги, затем собралась складками и снова расширилась на повороте. Они вошли в общий круг без остановки. Князь держал Анфису уверенно и проводил между соседними парами раньше, чем те успевали приблизиться.

Я отметил, что смотреть на вальс оказалось значительно удобнее, чем участвовать в танце. Музыка больше не требовала от меня считать шаги, беречь чужое платье и одновременно изображать дворянское воспитание. Теперь я видел весь зал.

Пары двигались вдоль стен, вращаясь каждая вокруг своей оси. Светлые юбки то раскрывались, то спадали; тёмные фраки и мундиры оставались внутри цветного движения. В зеркалах возник ещё один круг, теснее настоящего. Свечи отражались десятками огней. Золото на воротниках и эполетах вспыхивало возле колонн и пропадало у окон. Скрипки вели мелодию, духовые подталкивали её, бас исправно отсчитывал тройки. В таком сопровождении даже случайный поворот приобретал вид решения, принятого задолго до начала бала.

Князь с Анфисой прошли мимо нас первый раз. Она смотрела через его плечо, следила за движением впереди. На следующем круге Илларион Петрович что-то сказал. Анфиса повернула к нему голову. Ответила уже возле дальней колонны.

Слов я разобрать не мог. Проект впервые остался без моего руководства и при этом продолжал двигаться. В прежней жизни в такой момент у меня имелись микрофоны, служебный монитор и человек в наушниках.

Здесь имелся Парамон Ильич, который подошёл ко мне и спросил:

— Поручик зачем приходил?

— Потребовал публичных извинений.

— За что?

— Я на него посмотрел во время полонеза.

Хлудов перевёл взгляд на танцующих.

— Только посмотрели?

— Поручику хватило. Потом он потребовал признаться в недостаточном уважении к военным.

— Признались?

— Посоветовал ему меньше пить.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

— При Анфисе?

— При ней.

— Дальше что?

— Завтра пришлёт секундантов.

Пальцы Хлудова прошли по часовой цепочке и остановились возле кармана.

— Драться будете?

— Сначала попробуют договориться.

— Кто с вашей стороны?

Я показал глазами на князя.

Хлудов проследил за Илларионом Петровичем. Тот как раз вывел Анфису из тесного места возле колонны и вернул в общий круг.

— Сам вызвался?

— Сам.

Парамон Ильич несколько секунд смотрел на меня, затем снова повернулся к залу.

— С поручиком до завтра молчите.

— Илларион Петрович распорядился так же. Такое количество советов уже похоже на общественное согласие.

— Тогда исполните.

На этом вопрос о моём поведении был закрыт. Хлудов перешёл к следующему.

— Анфису он в разговор втянул? Поручик.

— Сразу извинился перед ней и сказал, что дело касается только меня.

— Имя её называл?

— Он его ещё не знал.

Парамон Ильич кивнул. Пальцы оставили цепочку.

Князь и Анфиса снова прошли перед нами. Илларион Петрович говорил. Анфиса слушала, затем ответила. На следующем повороте князь пропустил вперёд пару, изменил шаг и снова занял свободное место.

— О чём говорят? — спросил Хлудов.

— Отсюда слышны только скрипки.

— Она смотрит на него.

— Вижу.

— По сторонам почти не глядит.

Я проследил за дочерью купца. На очередном круге Анфиса снова что-то сказала князю. Илларион Петрович дождался конца фразы, наклонил голову и ответил уже после поворота.

Возле окон одна пара сбилась с круга. Молодой чиновник сделал лишний шаг и едва не задел плечом офицера. Обе дамы удержались, мужчины обменялись поклонами и сразу продолжили танец. В другом месте пожилой кавалер вывел партнёршу к креслам. Она села, он остался рядом, тяжело дыша.

Илларион Петрович держал прежний темп. Он заранее освобождал место для поворота, сокращал шаг возле колонн и пропускал торопливые пары. Анфиса уже смотрела только на него. Один раз улыбнулась и сразу что-то ответила.

— Танцует хорошо, — сказал Парамон Ильич.

— После моего полонеза сравнение особенно выгодное.

— Я про князя.

— Я тоже.

Хлудов посмотрел на меня.

— Князю про Анфису что говорили?

— Что она красива, образованна и умеет отвечать прямо.

— Всё?

— Этого хватило для приглашения.

— Про приданое говорили?

— Нет.

— Почему?

— Илларион Петрович способен содержать дом без денег вашей дочери.

— Я спросил другое.

— Про приданое не говорил.

Хлудов кивнул, снова замолчал.

Князь с Анфисой двигались вдоль дальней стены. В зеркале они появились раньше, чем добрались до нашего места. Лица в отражении терялись, зато весь рисунок пары был виден целиком. Илларион Петрович держался прямо. Светлое платье Анфисы расширялось на каждом повороте. Разница в возрасте замечалась; разница в сословии существовала только для тех, кто знал фамилии.

Я поймал себя на том, что уже оценивал их рост, осанку и общий вид рядом. Ещё немного — и потребовалась бы ведомость с графами. Ограничился тем, что видел: танец продолжался, разговор тоже.

— Это вы его для неё выбрали, — сказал Парамон Ильич.

— Вы назвали князя первым.

— Назвал единственным достойным. Это разные вещи.

— Я проверил доступность.

— И что?

— Князь пришёл на бал, пригласил Анфису и разговаривает с ней. Пока доступность подтверждается.

Парамон Ильич посмотрел на меня.

— Для вас это всё только дело?

— Я обещал вашей дочери достойное знакомство.

— Знакомство устроили.

— Остальное принадлежит им.

— А если ничего не выйдет?

— Тогда закончится вальс.

Хлудов медленно провёл пальцем по цепочке.

— Вы легко говорите, — сказал он.

— Тяжёлые формулировки танцу не помогут.

— Я про Анфису.

— Она сама скажет, что думает.

— Мне?

— Тому, кому сочтёт нужным.

Парамон Ильич перевёл взгляд на дочь. В этот раз цепочку трогать не стал.

— Мне скажет.

— Тогда вам останется услышать.

Он нахмурился, но продолжать спор не стал.

Музыка ускорилась. Или танцующие начали проходить перед нами чаще. Несколько дам уже покинули круг. Молодые пары держались ближе к середине, опытные выбирали широкий путь вдоль стен. Свечи нагрели зал; воск стекал в чашечки канделябров, воздух стал плотнее. Возле окон открыли одну створку. Оттуда потянуло вечерней прохладой, и ближайшее пламя задрожало.

На очередном круге князь сказал Анфисе длинную фразу. Она выслушала, потом ответила двумя короткими. Илларион Петрович задал вопрос. Это было видно по движению головы и паузе. Анфиса отвечала почти до следующей колонны.

— Теперь говорит она, — произнёс Хлудов.

— У князя появилась возможность узнать то, что вы уже знаете.

— Я многое знаю.

— Потому он и спрашивает у неё.

Парамон Ильич поджал губы. Его дочь и князь исчезли за двумя парами, затем появились ближе к оркестру. Музыканты повторили основную тему. Ведущие пары стали замедляться. Кавалеры выводили дам из общего движения и делали последние повороты возле стен. Илларион Петрович провёл Анфису через освободившуюся середину, остановился на заключительном такте и поклонился. Она ответила. После этого князь предложил ей руку.

Обратно они шли медленнее. Разговор продолжался. Анфиса сказала несколько слов. Илларион Петрович ответил уже возле нас.

Парамон Ильич выпрямился.

Князь подвёл Анфису к отцу и поклонился.

— Благодарю вас, Анфиса Парамоновна.

— И я вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич, завтра буду у вас до прихода секундантов.

— Буду ждать.

Он поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе и отошёл. Возле губернатора его остановил пожилой чиновник. Князь повернулся к нему и остался в той группе.

Анфиса раскрыла веер. Несколько прядей выбились возле виска.

Парамон Ильич оглядел её платье, перчатки и лицо.

— Устала?

— Нет, батюшка.

— Князь хорошо танцует?

— Хорошо.

— О чём говорили?

— О книгах.

— Только?

— Потом о другом.

— О чём?

Анфиса провела веером у лица.

— Я поддерживала беседу, батюшка.

Парамон Ильич открыл рот, замер… и закрыл его. Анфиса посмотрела на музыкантов, которые уже меняли ноты.

— Князь вам понравился? — спросил он всё-таки.

— Разговор с ним оказался интересным.

Хлудов принял ответ без дальнейших вопросов. Пальцы снова нашли цепочку, но часы он доставать не стал.

Анфиса повернулась ко мне.

— Илларион Петрович рассказал, что завтра сначала попробует договориться.

— Мне он сказал то же самое.

— Вы его послушаете?

— До утра я вообще намерен проявить редкое послушание.

Она раскрыла веер шире. Возле колонны один из молодых дворян посмотрел на неё, сказал что-то своему спутнику и поправил перчатки. Его товарищ тоже повернул голову.

До вальса мужчины ограничивались взглядами. После вальса один из них уже двинулся в нашу сторону. Парамон Ильич заметил его почти одновременно со мной и отступил на полшага, освобождая место перед дочерью.

Молодой дворянин остановился перед нами, поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе Парамоновне. Представился он достаточно отчётливо, однако фамилия утонула в первых звуках оркестра. Купец выслушал просьбу, посмотрел на дочь и отступил ещё на полшага. Анфиса приняла приглашение. Через минуту новый кавалер уже вёл её к середине зала.

Вальс князя дал результат быстрее любого официального представления. До него мужчины смотрели на Анфису издали, оценивали платье, отца и возможные последствия знакомства. После него первый кавалер прошёл через зал сам. Князь Илларион Петрович потратил на общественное признание купеческой дочери один танец и несколько поклонов. Мне для сходного результата прежде требовались аренда площадки, рекламный бюджет, фотографы, публикации и команда, которая три дня спорила, в каком месте поставить фамилию главного гостя.

Пары собирались для кадрили. Четыре пары становились друг против друга, образуя отдельное каре. Рядом складывалось второе, затем третье. Кавалеры проверяли расстояние, дамы расправляли юбки, распорядитель проходил между группами и направлял тех, кто выбрал место, уже занятое чужим платьем. Оркестр несколько раз повторил вступление. Последние участники торопливо присоединились к своим партнёрам, после чего музыка получила право двигаться дальше.

Анфиса Парамоновна оказалась во втором каре. Её кавалер танцевал уверенно, хотя с княжеским вальсом сравнение ему пользы не приносило. Кадриль требовала меньше близости и больше порядка: пары сходились, расходились, переходили на противоположные места и ждали своей очереди. Между фигурами оставались короткие паузы для разговора. Новый знакомый воспользовался каждой. Анфиса отвечала, один раз показала веером в сторону оркестра, потом повернулась к соседней даме. Через несколько минут она уже участвовала в общем разговоре четырёх пар.

Парамон Ильич следил за дочерью. Он перестал трогать часовую цепочку и держал руки за спиной. Временами его взгляд переходил на остальных кавалеров возле стен. Те теперь смотрели на Анфису открытее. Один дождался окончания очередной фигуры, приблизился к краю танцующих и что-то сказал её нынешнему партнёру. По тому, как оба поклонились друг другу, следующая кадриль получила предварительного владельца.

Я остался рядом с Хлудовым. Спокойствие продолжалось меньше минуты. Первым ко мне подошёл пожилой господин с орденом в петлице. Он сообщил, что слышал о моём возвращении, выразил соболезнование по случаю смерти Михаила Андреевича и почти сразу перешёл к Америке. Сочувствие заняло одну фразу. Океан потребовал значительно больше времени. Господина интересовали длительность пути, американские города, местные нравы и причины, по которым русский дворянин мог провести там пять лет. Я ответил только на то, что подтверждали документы и общий здравый смысл. Путь был долгим. Страна — большой. Нравы отличались. Последнее объясняло всё и ничего, поэтому собеседник принял его особенно охотно.

Он ушёл, получив сведения из первого источника. Источник при этом никогда не бывал в Америке девятнадцатого века и знал о собственном путешествии меньше слушателя. Впрочем, прямой доступ к фактам редко мешал хорошему общественному впечатлению. В прежней жизни половина экспертов строила выступления на трёх статьях, одном перелёте и фотографии возле чужого офиса. У меня имелись паспорт, каталог и пять лет официальной биографии. По меркам публичного авторитета комплект выглядел солидно.

Следом подошли двое мужчин помоложе. Один расспрашивал о дорогах и морском путешествии, второй слушал и временами вставлял уточнения, которые уже содержали желаемый ответ. Америка в их изложении состояла из лесов, новых машин и людей, каждый день начинавших новую жизнь. Последнее звучало подозрительно знакомо. Я подтвердил предприимчивость части населения и оставил леса без комментариев. Томагавк лежал дома и пока оставался единственным американским предметом, способным придать разговору ненужную убедительность.

Потом вспомнили типографию. Сначала один из собеседников спросил, сохранилась ли мастерская Михаила Андреевича. Второй заинтересовался американскими образцами печати. Я сообщил, что мастерская действует, работники на месте, каталог тоже. Упомянул приглашения, объявления, торговые листки и возможность обсудить заказ. Всё это произнёс спокойно и в подходящей последовательности. В прошлой жизни такая часть называлась обязательным упоминанием партнёра. Её ставили ближе к концу выступления, произносили без заметной тоски и считали исполненной, когда название прозвучало вслух.

Типография пока оставалась имуществом, доставшимся вместе с домом, долгом и людьми, которым требовалось жалованье. После решения с Хлудовым её можно было продать. Мысль о продаже выглядела проще ежедневной борьбы за бумагу, заказы и сроки. Другой владелец мог считать печатное дело призванием. Я пока считал его зданием, оборудованием и способом сохранить заложенный дом.

Поэтому рекламировал мастерскую без прежнего азарта. Каждый собеседник узнавал, где она находится и что способна напечатать. Этого хватало для соблюдения приличий перед Климовым и собственной совестью. Заинтересованного человека я приглашал зайти. Человека, обещавшего непременно заглянуть, отпускал без попытки назначить день. Семнадцать лет продаж учили различать будущего клиента и гостя, которому приятно произнести слово «непременно». Второй обычно исчезал сразу после мероприятия, сохраняя превосходные намерения.

Гости подходили по одному и небольшими группами. Одни начинали с Америки и заканчивали типографией. Другие соболезновали Михаилу Андреевичу, затем спрашивали, надолго ли я останусь в городе. Третьи сперва упоминали мастерскую, а уже потом вспоминали о смерти её прежнего владельца. Порядок тем сообщал о собеседнике больше самих вопросов. У одного имелось объявление, которое следовало напечатать осенью. Другому требовались новые визитные карточки, хотя вслух он пока только восхищался иностранными шрифтами. Третий собирался познакомить меня с человеком, способным дать заказ. Имя этого человека не прозвучало. Подобные рекомендации обладали удивительной лёгкостью: их удобно было носить годами, никому не передавая.

Я отвечал, кланялся и повторял безопасные сведения. Никого к себе не звал первым. Гости сами находили дорогу от соседних групп, а после разговора уносили моё имя дальше по залу. Реклама типографии работала без моего участия примерно так же, как знакомство Анфисы. Для профессионального самолюбия картина получалась спорной. Семнадцать лет я учился управлять вниманием, а здесь князю хватило одного вальса, поручику — одного вызова, мне — стоять на месте.

Кадриль продолжалась. Пары менялись местами, соединяли руки, расходились по сторонам. Во время фигур гости следили за музыкой и распорядителем; в паузах разговор возобновлялся на том же слове. Старшие дамы сидели вдоль стен и наблюдали за молодёжью. Некоторые пользовались лорнетами, хотя расстояние до ближайших танцующих составляло всего несколько шагов. Лорнет придавал их взгляду официальное основание и позволял рассматривать чужое платье.

Мужчины постарше собирались возле дверей и окон. Одни обсуждали городские дела, другие — лошадей, службу и общих знакомых, отсутствовавших в зале. Отдельные гости уходили в соседние комнаты и обратно возвращались только через несколько минут. Служители проносили по залу подносы с водой и прохладительными напитками. Дамы брали бокалы осторожно, чтобы сохранить сухими перчатки; мужчины выпивали быстро и сразу освобождали руки для новых приветствий.

Торжество сейчас жило сразу в нескольких темпах. Оркестр держал общий. Танцующие подчинялись фигурам. Родители следили за приглашениями на танцы. Чиновники обменивались сведениями, собравшись возле колонн. Молодые офицеры успевали танцевать, разговаривать и замечать, кто ещё появился в зале. Старшие гости сидели, но участвовали во всём происходящем через взгляды и короткие замечания соседям.

В прежней жизни устройства подобных вечеров выглядели современнее и работали почти так же. У входа стояли стойки регистрации, здесь проверяли именные билеты. Там выдавали бейджи с должностями, здесь чин и состояние носили прямо на мундире, платье и количестве поклонов. Там фотографировали возле стены с названиями партнёров, здесь гости задерживались у зеркал. Там люди проверяли телефоны, здесь раскрывали веера и склонялись к соседям. Инструменты изменились. Желание узнать, кто приехал, сколько стоит его одежда и с кем он разговаривает, пережило технический прогресс без заметных потерь.

На моих мероприятиях всегда существовало место, где собирались самые важные гости. Организаторы называли его закрытой зоной, ставили отдельную мебель и человека со списком. Здесь ограждение отсутствовало. Пространство возникало вокруг губернатора, губернского предводителя и князей само. Люди подходили, задерживались на положенное время и отходили, освобождая место следующим. Никто не требовал браслета другого цвета. Достаточно было знать собственное положение и положение человека перед собой.

Возле губернатора я увидел братьев Неретинских. Илларион Петрович стоял ближе к окну, Сергей Петрович — справа от него. Старший князь был выше; седина у его висков выделялась при свете канделябра. Сергей выглядел моложе, его волосы оставались тёмными. Говорил в этот момент Сергей. Он произносил короткие фразы и слегка поворачивался к брату после каждой. Илларион держал одну руку за спиной, другой касался перчаток. Несколько раз отвечал. Потом оба посмотрели на танцующих, и Сергей продолжил разговор.

Сходство проявлялось в линии лица и посадке головы. Двигались они по-разному. Илларион оставался почти неподвижным; Сергей время от времени менял положение, пропуская гостей и возвращаясь ближе к брату. Один из знакомых поклонился им, братья ответили, после чего разговор возобновился. С моего места слов услышать было невозможно.

Сергей Петрович заметил меня между проходившими гостями. Его взгляд остановился на несколько секунд. Я поклонился. Он ответил тем же точным поклоном, который я уже видел у Лапшина и возле собора. Илларион проследил направление его взгляда, увидел меня и тоже слегка наклонил голову. Затем к ним подошёл пожилой чиновник, и оба князя повернулись к нему.

Рядом со мной тем временем появился новый собеседник. Он начал с соболезнования, перешёл к американской торговле и закончил вопросом о цене печати сотни объявлений. Цену я назвать отказался: Климов ещё не видел текста, бумаги и требуемого срока. Алексей, возможно, знал расценки мастерской наизусть. Мне память владельца по-прежнему доставляли без производственных приложений.

Я предложил принести текст в типографию. Мужчина обещал сделать это в ближайшие дни. Его обещание звучало увереннее прежних, потому что рядом уже стояли количество и предмет печати. Я запомнил лицо. Имя пришлось повторить про себя дважды. Карман для визитных карточек у меня имелся, сами карточки гости в этот вечер почему-то предпочитали заменять надеждой на мою память.

После него подошла дама средних лет. Она расспросила об Америке через мужа, который стоял рядом и почти всё время молчал. Её интересовали американские женщины, их образование, манеры и свобода в выборе мужа. Ответы требовали знаний, которых у меня имелось меньше, чем уверенности у собеседницы. Я ограничился тем, что заверил: обычаи различались от семьи к семье и от города к городу. Универсальность этой формулы почти сравнялась с моей пятилетней заграничной биографией. Дама осталась довольна и ушла сообщать кому-то, что американки пользуются большой свободой. Я такого вывода вслух не делал. Общество снова справилось с содержательной частью самостоятельно.

На прежних мероприятиях участники тоже слышали больше, чем им говорили. После трёхчасового выступления ко мне подходил человек и благодарил за мысль, которой в программе не было. Иногда мысль оказывалась разумной, и я начинал использовать её в следующем выступлении. Авторство быстро переходило к тому, у кого имелись сцена и микрофон. Здесь сцены у меня пока не было, зато Америка давала достаточно пространства для чужих открытий.

Кадриль закончилась. Кавалеры отвели дам к родственникам, однако Анфиса Парамоновна до нас сразу не дошла. Её остановила одна из участниц танца, затем к ним присоединилась старшая дама. Молодой дворянин, танцевавший с Анфисой, представил ещё одного мужчину. Тот поклонился ей и обратился к Парамону Ильичу уже через расстояние, дожидаясь его взгляда.

Хлудов подошёл ближе. Выслушал просьбу, спросил дочь. Анфиса ответила и вернулась к нам уже с занятой следующей кадрилью. Первый кавалер поклонился ей на прощание. Второй остался рядом ещё на несколько минут. Он говорил спокойнее прежнего и почти всё время обращался к Анфисе, хотя дважды включил в разговор её отца. Парамон Ильич отвечал кратко. Я стоял достаточно близко, чтобы при необходимости быть представленным, но необходимость отсутствовала.

До вальса Анфису рассматривали. Теперь вокруг неё образовался собственный небольшой круг. Дамы знали, с кем она танцевала. Мужчины знали, что Илларион Петрович сам попросил разрешения у отца и сопровождающего. Одного княжеского приглашения хватило, чтобы прежняя осторожность уступила место хорошим манерам.

Анфиса держалась уверенно. Она принимала представления, отвечала на вопросы и сама спрашивала, когда тема представляла интерес. При пустом комплименте благодарила и переводила разговор дальше. Возле неё задерживались дольше, чем требовалось для одного поклона. Парамон Ильич сперва стоял рядом, затем отошёл к знакомому на несколько шагов. Глаз с дочери он не спускал, но разговором уже не управлял. Я снова оказался свободен и тут же получил ещё троих желающих узнать об Америке.

К концу следующей четверти часа моя заграничная жизнь обрела размеры, заметно превосходившие доступные мне сведения. Гости установили, что за океаном быстро строят города, широко применяют машины, ценят предприимчивость и печатают всё, что способно привлечь покупателя. Последнее я подтвердил охотнее других. В подтверждение упомянул каталог. Двое пожелали его увидеть. Один вспомнил о собственных торговых объявлениях. Я пригласил всех троих в мастерскую, стараясь вложить в приглашение ровно столько участия, сколько требовала вежливость.

В прежней жизни после такого разговора я бы передал людей помощнику, получил их адреса, назначил следующий шаг и к утру увидел в таблице три новых контакта. Сейчас помощник находился дома, таблица была прошита в хозяйственной книге, а следующий шаг зависел от того, действительно ли господа вспомнят о типографии после сна. Я поставил мысленную отметку возле трёх лиц и на этом признал работу выполненной.

Оркестр готовился к новой кадрили. Анфиса Парамоновна уже стояла рядом со следующим кавалером. Парамон Ильич вернулся к ней перед самым началом, убедился, что мужчина представлен должным образом, и снова отошёл. Первая фигура собрала пары в каре.

Я посмотрел на зал. Мой первый губернский бал развивался успешнее многих торжеств, за которые в прежней жизни платили целые отделы. Гости пришли вовремя, музыка работала, главные лица были видны, нужные знакомства происходили, слухи распространялись без отдельного бюджета. Даже скандал уже имелся. Современный организатор добавил бы освещение, фотографов и отчёт по итогам. Губернское общество обходилось свечами, памятью и завтрашними визитами.

Следующие танцы прошли быстрее, чем первые. Анфиса Парамоновна успела ещё раз встать в кадриль, познакомилась с двумя дамами и получила приглашение на танец, названия которого я не разобрал из-за оркестра и разговора возле самого уха. Парамон Ильич всякий раз спрашивал дочь, она всякий раз отвечала сама, а кавалеры постепенно привыкали к тому, что купеческое происхождение допускает светлое платье, хорошую речь и вполне обычный поклон.

Я продолжал стоять возле стены и принимать гостей, которых интересовала Америка. К концу вечера она стала ещё больше, предприимчивее и загадочнее. Типография тоже получила известность, хотя пока существовала главным образом в будущих намерениях господ, обещавших непременно заглянуть. Слово «непременно» обладало здесь той же стоимостью, что и прежде: произносилось бесплатно, звучало солидно и редко добиралось до кассы.

Мазурку объявили позднее. Музыка стала резче, шаги — громче, а мужчины получили возможность показать залу сапоги, осанку и воспитание одновременно. Пары двигались отдельными фигурами, кавалеры ударяли каблуками, меняли направление, опускались перед дамами на колено и снова поднимались. Некоторые делали это легко. Другие вставали с осторожностью.

Анфиса Парамоновна осталась возле нас. Пояснила мне, что мазурку занимали заранее, а в начале вечера её фамилию ещё только учились произносить. Теперь несколько молодых мужчин поглядывали в нашу сторону, но музыка уже распределила пары и исправлению эта ситуация не подлежала.

Илларион Петрович танцевал с темноволосой дамой. Он держался так же уверенно, как во время вальса, только мазурка требовала от него больше движений. Анфиса один раз посмотрела туда, затем повернулась к отцу. Парамон Ильич тоже заметил князя, достал часы, проверил время и вернул их в карман. Содержание этой последовательности он оставил при себе.

Сабуров находился среди танцующих. Там он выглядел естественнее, чем во время нашего разговора. Поручик двигался быстро, точно попадал в музыку и на каждой фигуре успевал освободить место для соседней пары. Его партнёрша улыбалась. Один раз её веер выпал из руки; Сабуров поднял его до следующего такта, подал даме и продолжил танец с того места, на котором остальные уже успели оказаться. Смотреть на него долго я воздержался. Один вызов за разглядывание уже входил в программу вечера. Второй сделал бы мою репутацию слишком однообразной.

Мазурка продолжалась значительно дольше прежних танцев. Участники менялись местами, выбирали пары для отдельных фигур, собирались в группы и снова расходились. Возле стен становилось теснее: старшие гости придвигали кресла, молодые мужчины ждали своей очереди, дамы обмахивались веерами. Несколько раз музыка стихала, разговоры сразу заполняли зал, затем оркестр снова поднимал общий ритм.

Когда мазурка закончилась, двери столовой уже стояли открытыми. По залу прошёл запах горячей еды. Гости выстраивались без объявленной команды: мужчины предлагали дамам руки, старшие и более важные двигались первыми, остальные находили место следом. Парамон Ильич посмотрел на меня, потом на дочь.

— Алексей Николаевич проводит тебя.

Анфиса положила пальцы на мою руку.

— На этот раз без музыки.

— Это повышает мои шансы.

— И ответственность. Сейчас смотреть на чужие ноги уже незачем.

Парамон Ильич пошёл рядом. Его пропускали охотнее, чем в начале вечера. Одни гости уже познакомились с ним, другие видели дочь рядом с князем. Губернское общество признавало новые обстоятельства быстро, когда их подтверждал человек с титулом.

В столовой стояли длинные накрытые столы. Свечей здесь оказалось меньше, зато жара больше. На белых скатертях теснились блюда, тарелки, бокалы и приборы. Слуги двигались вдоль стульев с подносами, меняли использованную посуду и передавали блюда через плечи гостей. Разговоры отражались от стен и сливались в постоянный гул. Оркестр из зала почти исчез; до нас доходили лишь отдельные звуки.

Нас посадили рядом в средней части стола. Парамон Ильич устроился по другую сторону от дочери. Он сразу проверил, что перед ней стоит чистая тарелка, подвинул ближе воду и только потом занялся собственной салфеткой. Анфиса сняла перчатки и сложила их рядом на столешнице. Я последовал её примеру с некоторым запозданием: русское дворянское воспитание снова передавало мне сведения через наблюдение за соседями.

На столе появились рыба, птица, пироги и блюда, содержимое которых я с первого взгляда не определил. Слуга налил вино, другой предложил горячее. Гости, несколько часов сохранявшие лёгкость движений и светскую умеренность, приступили к еде.

Парамон Ильич ел неспешно и почти не разговаривал. Вопросы он начал после первого блюда.

— Князь завтра во сколько будет?

— До секундантов.

— Они во сколько?

— Сабуров не сообщил.

Хлудов отрезал кусок птицы, поднял глаза от тарелки.

— Ешьте сейчас, Алексей Николаевич. Послезавтра может быть поздно.

Анфиса повернулась к отцу.

— Батюшка.

— Что? Разве я не правду сказал?

Хлудов вернулся к еде. Его забота принимала форму действия, которое можно было проверить: поесть, приехать вовремя, дождаться князя, держать дочь рядом. Сочувствие без распоряжения он, вероятно, считал плохо составленным документом.

Я воспользовался советом и занялся тарелкой. Еда оказалась хорошей, хотя горячее успело пройти длинный путь от кухни до нашего места и добралось уже без прежнего жара. В прошлой жизни на мероприятиях происходило то же самое. Разница состояла в том, что там организатор получал претензию от гостя, сфотографировавшего остывшее блюдо. Здесь гость ел молча и позже рассказывал знакомым о слабости кухни. Технология обратной связи была медленнее, зато окончательнее.

За ужином я впервые получил время подвести итог вечеру. Анфиса Парамоновна вошла в зал купеческой дочерью по редкому приглашению, а к столу пришла после вальса с князем и двух кадрилей с дворянами. Парамон Ильич лично поблагодарил Иллариона Петровича, увидел его рядом с дочерью и пока удержался от составления брачного договора на ближайшей салфетке. Типография прозвучала в нескольких разговорах. Один господин назвал количество объявлений, двое захотели посмотреть каталог, ещё трое обещали зайти. Заказа среди них пока не имелось. Для отчёта Климову материал подходил. Для выплаты жалованья — ещё нет.

Илларион Петрович стал моим секундантом. Эта часть вечера в первоначальную программу не входила. Зато князь получил дополнительную причину прийти в типографию, хотя рекламным успехом считать её было трудно: клиент обычно приходил с текстом и деньгами, секундант — с условиями поединка.

Я нашёл Сабурова за другим столом. Он сидел среди офицеров, ближе к краю, и слушал старшего по возрасту военного. Когда тот говорил, поручик держал бокал на столе и смотрел на него. Потом ответил — быстро, с жестом, но без прежнего нажима. Соседи засмеялись. Сабуров тоже улыбнулся, затем уступил проход слуге и сам подвинул стул, чтобы тот смог поставить блюдо перед пожилой дамой за соседним столом.

Позже к нему подошёл совсем молодой офицер. Сабуров поднялся, выслушал его, задал несколько коротких вопросов и указал на мужчину в конце стола. Молодой офицер поклонился и отправился туда. Поручик снова сел. Ни один жест не напоминал о том, что завтра его люди придут обсуждать моё возможное убийство.

За семнадцать лет выступлений и переговоров я видел достаточно подлецов и лицемеров. Их выдавали мелочи, которым сами они значения не придавали: обращение со слугами, удовольствие от чужого унижения, внезапная глухота перед человеком ниже положением, улыбка после сказанной гадости. Сабуров подал слуге пустой бокал в руки и поблагодарил, уступил место старшему, выслушал молодого офицера, и весь остаток вечера ни разу не посмотрел в мою сторону с торжеством. Вывод получался неудобный: поручик выглядел приличным человеком.

Я снова взялся за вилку. Приличный человек утром собирался прислать ко мне секундантов из-за взгляда во время полонеза. Противоречие требовало объяснения, а доступных фактов не хватало. Возможно, Сабуров действительно придавал офицерской чести форму, способную превратить любой взгляд в дело оружия. Возможно, выпитое добавило ему уверенности. Возможно, губернская жизнь нуждалась в происшествиях, и поручик исправно снабжал её материалом. Все три версии оставляли вопрос: зачем ему понадобился именно я?

Ответа за столом не нашлось. Сабуров разговаривал с офицерами, ел, один раз поднялся для поклона проходившей даме и снова сел. Вид у него был открытый. Вызов он сделал лично, прямо и при свидетелях. Уходить от последствий, судя по всему, тоже не собирался. Я привык замечать скрытые расчёты. Иногда замечал их даже там, где люди просто вели себя глупо. Сабуров мог оказаться именно таким случаем: смелость, прямота и недостаток паузы между мыслью и поступком. Набор качеств подходил кавалерийскому офицеру и плохо подходил соседу по бальному залу.

Анфиса Парамоновна проследила направление моего взгляда.

— Вы опять смотрите на поручика.

— На этот раз изучаю его осторожно.

— Нашли объяснение?

— Пока только противоречие.

— Какое?

— Он держится достойно.

Она посмотрела на Сабурова. Тот в этот момент передавал блюдо соседу.

— Во время разговора он тоже держался прямо, — сказала Анфиса. — Говорил глупости, но верил каждой.

— Это и беспокоит.

— Ложь была бы удобнее?

— Понятнее.

Анфиса отпила воды.

— Алексей Николаевич, вы привыкли понимать людей сразу?

— Привык считать, что понимаю.

— А потом?

— Потом некоторые получали второй шанс меня удивить.

— Поручик получил дуэль.

Анфиса Парамоновна сказала это спокойно и занялась перчатками, проверяя одну из пуговиц.

Ужин продолжался. Блюда меняли, свечи укорачивались, разговоры становились громче. За соседним столом спорили о лошадях. Дальше обсуждали чью-то заграничную поездку. Несколько дам уже поднялись и направились обратно в зал. Мужчины задерживались возле бутылок дольше, но хозяева вечера постепенно возвращали гостей к музыке.

Илларион Петрович сидел ближе к губернатору. Рядом находился Сергей Петрович. Братья несколько раз обменялись короткими репликами. Потом Сергей повернулся к другому соседу, а Илларион посмотрел через столы в нашу сторону. Я слегка наклонил голову. Он ответил и вернулся к разговору.

После ужина мы вернулись в зал. Там снова играла музыка. Часть старших гостей осталась в соседних комнатах, молодые собирались для позднего котильона. Распорядители готовили первые фигуры, переносили несколько стульев и раздавали участникам ленты. Вечер становился свободнее, громче и заметно менее обязательным.

Парамон Ильич достал часы.

— Пора подавать карету, — сказал он.

Анфиса кивнула.

— Я готова ехать, батюшка.

Хлудов посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, вы с нами?

— Мы так и договаривались.

— Тогда ждите здесь.

Хлудов подозвал служителя и велел передать лакею приказ подать экипаж. Карету обещали вызвать по очереди: у подъезда уже собирались слуги других гостей. Парамон Ильич принял это как обычную задержку поставки и больше к вопросу не возвращался.

Мы остались ещё на несколько фигур. Анфиса отказалась от одного позднего приглашения, сославшись на отъезд. Кавалер поклонился и сразу отправился искать другую даму.

Перед уходом Парамон Ильич снова поблагодарил губернского предводителя. Анфиса простилась с двумя дамами, с которыми познакомилась во время кадрили. Я обменялся поклонами с несколькими гостями и получил последнее обещание «непременно» посетить типографию. Оно стало четвёртым или пятым; точный счёт уже не имел хозяйственного значения.

Илларион Петрович находился возле губернатора. Мы встретились взглядами. Князь поклонился Парамону Ильичу и Анфисе, затем мне. Отдельно подходить он не стал. Завтрашний визит уже был назначен, а общество получило достаточно материала от одного вечера.

Мы вышли в переднюю. Служители принесли мне шляпу, Парамону Ильичу верхнюю одежду, Анфисе — накидку. Лакей помог ей закрыть застёжку у горла. За дверями слышались голоса кучеров, скрип колёс и звон сбруи. Кареты подъезжали по одной, забирали гостей и освобождали место следующим.

Пока мы ждали, дверь из внутренних комнат открылась. В переднюю вошёл Сабуров. Поверх гусарского мундира он уже надел шинель, сабля оставалась при нём. Поручик увидел нас, подошёл и поклонился сперва Анфисе, затем Парамону Ильичу. Оба ответили. После этого Сабуров повернулся ко мне. Лицо его было открытым; вчерашней — точнее, сегодняшней — ссоры на нём уже не осталось.

Он улыбнулся и произнёс почти дружески:

— До встречи в понедельник, господин Ветров!

Карета Хлудова отъехала от освещённого крыльца Благородного собрания. Возле подъезда ещё теснились экипажи; кучера перекликались, лакеи открывали дверцы, лошади били копытами по камню. Музыка доносилась из высоких окон и слабела с каждым поворотом колёс. Котильон продолжался без нас. Губернский вечер потерял трёх гостей и сохранил полную способность веселиться дальше. Парамон Ильич занял прежнее место по ходу движения. Анфиса Парамоновна села по левую руку от отца, я устроился напротив них.

В свете боковых фонарей обивка, лица и белые перчатки появлялись на несколько секунд, затем карета проезжала тёмный участок улицы, и внутри оставались только очертания. Парамон Ильич снял шляпу, положил её на колени и проверил часы. Анфиса расстегнула накидку у горла. Я снял перчатки и обнаружил на правой ладони следы от собственных ногтей. Вечер всё же добрался до меня через мундир, ужин и несколько слоёв светского достоинства. Первые минуты мы молчали. После оркестра, голосов и звона посуды каретный скрип почти заменял тишину.

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

— Ну? — сказал он.

Анфиса повернула к нему голову.

— Что именно, батюшка?

— Бал. Как тебе?

Она поправила складку накидки.

— Шумный. Длинный. Он гораздо понятнее, чем мне представлялось.

— Жалеешь, что поехала?

— Нет.

Парамон Ильич убрал часы в карман.

Анфиса на несколько секунд задумалась.

— С дамами стало легче беседовать после первой кадрили. Они задавали обычные вопросы: где мы живём, часто ли бываем в городе, у кого я училась. Одна заговорила о книгах. Кавалеры чаще рассказывали о себе. Некоторые успевали сделать это до окончания фигуры.

— Кто-нибудь позволил лишнее?

— Нет, батюшка.

Парамон Ильич кивнул.

— Князь? — спросил он немного погодя.

Анфиса посмотрела в окно. По стеклу прошёл свет уличного фонаря, на мгновение обозначил её лицо и пропал за каретой.

— С Илларионом Петровичем было интересно разговаривать.

— О чём?

— Начали с книг.

— А закончили?

— Вальс закончился раньше разговора.

Парамон Ильич провёл пальцем по краю шляпы.

— Он слушал?

— Слушал. Спрашивал. Возражал… по существу.

На этот раз Хлудов не потребовал подробностей.

Анфиса обратилась ко мне:

— А вам бал показался понятным, Алексей Николаевич?

— У него знакомое устройство, — ответил я. — Важные гости стоят ближе к хозяевам, остальные ищут способ оказаться рядом. Все рассказывают о себе. Уходят домой уверенные, что поучаствовали в светской жизни.

— В Америке иначе?

— Там на подобных собраниях меньше мундиров и больше табличек с именами. Содержание различается слабее.

— Таблички носят на платье?

— На одежде. Имя, должность, иногда название предприятия.

Парамон Ильич посмотрел на мой мундир.

— Чтобы сразу было видно, стоит ли разговаривать?

— Разумеется. Надпись часто сообщала больше человека. Здесь эту работу выполняют орден, эполет, карета и место возле губернатора.

Анфиса чуть улыбнулась.

— А что и кому сообщало ваше место у стены? — спросила она.

— Что владелец типографии доступен для беседы и плохо танцует.

— Второе обстоятельство общество установило быстрее первого.

— Зато первое принесёт больше пользы.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

— Принесёт?

— Несколько господ заинтересовались мастерской, — ответил я.

— Заказали?

— До заказа разговор ещё не дошёл.

— Значит, пока не принесло.

Его голос не изменился.

— Вечер всё равно прошёл удачно, — сказал Парамон Ильич. — Приглашение получили. Вошли без затруднений. Князя поблагодарили. Анфису представили. К ужину остались. Уехали вовремя.

— Про поручика забыли, — напомнила Анфиса.

— Его в удачу не считаю.

— Тогда итог почти безупречен, — сказал я.

Карета свернула. Нас качнуло, Парамон Ильич упёрся ладонью в стенку кузова, Анфиса придержала на коленях сумочку. Я поставил ногу в сторону и сохранил достоинство без помощи ближайшей дамы.

Анфиса взглянула на меня, сообщила:

— Мне сказали, что поручик Сабуров уже не раз стрелялся.

Внутри кареты стало тише. Даже колёса на этом участке улицы пошли почти беззвучно и перестали помогать разговору.

Я положил перчатки на шляпу и поправил манжету.

— У меня за спиной тоже немало поединков.

Анфиса посмотрела внимательнее.

— В Америке?

— В разных местах.

Поединков в прежней жизни хватало. Они происходили в переговорных, на сценах, в кабинетах и даже в прямом эфире телевидения (куда мой противник явился с набитой «компроматом» папкой). Оружием на этих поединках служили цифры, выверенные паузы, репутация и способность дождаться, пока собеседник сам произнесёт лишнее. Люди после таких встреч оставались живы. Но несколько моих потенциальных контрактов перенесли тяжёлые ранения.

Я сложил руки на шляпе и посмотрел в окно. Отражение в стекле показывало молодое лицо.

— Поручик, говорят, стреляет хорошо, — сказала Анфиса.

— Это полезное качество для поручика.

— Для вашего противника?

— Для моего противника оно излишне.

Парамон Ильич постучал пальцем по шляпе.

— Алексей Николаевич.

— Я услышал.

— Что именно?

— Сабуров опытен. Я — предмет городского любопытства. В понедельник один из нас рискует испортить обществу хорошую историю слишком ранним её окончанием.

Анфиса свела брови.

— Вам обязательно превращать всё в шутку?

Я посмотрел на неё. В полутьме кареты выражение её лица оставалось серьёзным.

— Нет. Завтра я выслушаю Иллариона Петровича, сообщу ему всё, что умею и чего не умею, и приму решение после разговора секундантов. Этого достаточно до утра.

Она чуть ослабила пальцы на сумочке.

Парамон Ильич кивнул.

— Вот теперь ответ.

Некоторое время мы ехали молча. За окном стало меньше света. Освещённый центр остался позади; фонари попадались реже, между домами лежали длинные тёмные промежутки. От бала у нас сохранились запах воска на одежде, усталость в ногах и несколько тем, каждая из которых могла занять отдельную ночь.

Анфиса первой вернула разговор к прошедшему вечеру.

— Алексей Николаевич, сколько заказов вы приняли для своей типографии?

Я посмотрел на неё.

— Мы уже коснулись этого вопроса.

— Батюшка спросил, принесли ли разговоры пользу. Я спрашиваю о числе заказов. Вы ведь отправились на бал именно ради них? Танцевать после полонеза отказались, у стены провели половину вечера. Значит, могли заниматься делом.

— Я и занимался.

— Сколько?

— Пока работаю на перспективу.

Анфиса повернулась к отцу.

— Батюшка, как это переводится на купеческий язык?

— Заказов нет.

— Формулировка излишне сурова, — сказал я. — Один господин назвал тираж объявлений. Другие собирались посмотреть каталог. Несколько человек обещали зайти.

— День назвали? — спросил Парамон Ильич.

— Нет.

— Текст принесли?

— Мы находились на балу.

— Деньги оставили?

— Парамон Ильич, вы предъявляете к первому знакомству требования готовой сделки.

— Вы пошли искать заказы.

— Я нашёл людей, которым может потребоваться печать.

— Люди были и до бала.

Анфиса прикрыла улыбку краем перчатки.

— Значит, типография получила перспективу, — сказала она, — а Алексей Николаевич — дуэль.

— Для одного вечера портфель событий заполнен, — ответил я.

— Портфель событий нельзя положить в кассу, — сказал Хлудов.

— Зато из него иногда появляется заказ.

— Когда появится, тогда и считайте.

Парамон Ильич снова посмотрел в окно. Анфиса взглянула на меня.

— Алексей Николаевич, вы весь вечер рассказывали, что мастерская печатает объявления, приглашения, торговые листки и едва ли не всё, что помещается на бумаге.

— Каталог утверждает именно это.

— Каталог составлял Михаил Андреевич?

— Мастерская осталась прежней.

— Хозяин другой, — сказала Анфиса.

— В этом и состоит новая часть предложения.

— Тогда мне особенно интересно увидеть первый заказ.

В её голосе исчезла насмешка. Она положила перчатки в сумочку и закрыла застёжку.

— Я не видела вашей мастерской, — продолжила Анфиса. — Мне рассказывали о ней. Слышала, что вы собираетесь искать заказчиков. Сегодня вы нашли несколько обещаний. Я с удовольствием посмотрю, что произойдёт, когда кто-нибудь принесёт вам настоящий текст, назовёт срок и потребует готовую работу.

— И цену, — добавил Парамон Ильич.

— И цену, батюшка.

— Вы хотите присутствовать при первом заказе? — спросил я.

— Хочу увидеть, как вы с ним справитесь.

Карета снова повернула. Впереди показалась моя улица.

Я придержал шляпу, дождался, пока колёса вышли из колеи, и посмотрел на Анфису.

Сказал:

— Обещаю: первый триумф моей типографии вы увидите первой.

Утром после обедни мы с Прасковьей Ивановной вернулись домой. Она вошла через кухонную дверь, я — через парадную, хотя обе двери вели в одно здание. Сам не понял, почему пошёл именно туда: в воскресенье в типографии никто не работал, и впечатление производить мне было решительно не на кого.

В мастерской стояла непривычная тишина. Наборные кассы были закрыты, пресс темнел возле стены, на столах лежали накрытые формы. Климов, Рогов и Егор получили законный выходной и пользовались им вдали от хозяина, который за последнюю неделю успел обеспечить мастерскую только княжеским визитом, губернским балом и возможным заказом на собственные похороны.

В церкви Иллариона Петровича я не встретил. Утренний визит князя сохранял все свойства обещания, кроме точного времени. Секунданты Сабурова тоже собирались явиться сегодня, однако поручик ограничился понедельником для нашей встречи и воскресеньем для предварительных хлопот. Час хлопот он предоставил выбрать им самим.

Я оставил сюртук на себе. Переодеваться в домашнее значило рисковать тем, что князь войдёт в минуту, когда буду находиться без галстука. Сидеть в конторе с утра до вечера тоже выглядело чрезмерным почтением к людям, ещё не постучавшим в дверь. Поэтому я прошёл в контору. На столе лежали хозяйственные книги, каталог и рукопись Анфисы Парамоновны. Рядом стояла чернильница. Всё годилось для человека, который спокойно ждёт князя и секундантов.

Ни один предмет не отвечал на вопрос, умеет ли этот человек обращаться с оружием. Танцевальные способности моё тело уже продемонстрировало. Дворянское воспитание Алексея сохранилось в документах, мундире и умении правильно держать вилку после недолгого наблюдения за соседями. Ноги при звуках полонеза предпочли начать обучение заново.

С оружием могло оказаться иначе. Рука помнит движение, которое повторяла сотни раз. Тело способно выполнить привычное действие раньше, чем голова подберёт ему название. Я видел это у музыкантов, спортсменов и операторов, которые находили нужную кнопку во время прямого эфира, хотя после него не могли объяснить, куда именно нажали. Оставалось предоставить телу предмет и посмотреть, что оно с ним сделает.

В кладовой возле двора нашлась прямая палка (длиной немного больше руки). Прасковья Ивановна, вероятно, предназначала её для какого-нибудь понятного хозяйственного дела. Я временно повысил предмет до холодного оружия и унёс в мастерскую. Свободного места между наборными столами хватало для осторожного опыта. Я закрыл дверь в жилую часть, отодвинул стул и взял палку правой рукой.

Сначала она была шпагой. О шпаге я знал немногое: ею кололи, держали перед собой и в фильмах непременно делали несколько красивых движений до первого удара. Я вытянул руку. Палка указала на деревянную кассу уверенно — касса могла бы счесть себя вызванной на поединок.

Я переставил правую ногу вперёд. Потом решил, что вперёд полагается поставить левую. Вернул правую на место и в итоге занял такое положение, словно собирался осторожно достать предмет с верхней полки.

Сделал выпад. Острие палки остановилось в нескольких сантиметрах от стены. Правая нога поехала по гладкой доске, свободная рука взлетела вверх и поймала равновесие раньше, чем его пришлось искать на полу. Тело умело удержало меня в вертикальном положении. Для дуэли это было полезно, но недостаточно.

Я повторил движение чуть медленнее. Рука пошла вперёд, плечо осталось на месте, шаг получился увереннее. Отметил, что некий навык в моём теле всё же присутствует. Это могла быть привычка тыкать в экран указкой во время презентации. Я усмехнулся, покачал головой. Шпага исчезла.

Теперь палка стала саблей. Саблей полагалось рубить. Здесь мои сведения приобретали почти профессиональную полноту. Я поднял оружие над плечом и провёл косой удар. Палка рассекла воздух, задела край висевшего полотна и сорвала его с гвоздя. Полотно упало на пол. Побеждённый противник сопротивления не оказал.

Второй удар я направил ниже. Палка описала широкую дугу, рукав сюртука натянулся у плеча, а конец палки едва не добрался до наборной кассы. Я вовремя его остановил. Сабельный бой в помещении типографии грозил раньше уничтожить шрифт, чем противника. Климов едва ли признал бы это достойным применением наследства.

Я перешёл ближе к прессу, где было просторнее, и попробовал снова: сверху, сбоку, короткий шаг, поворот. Отдельные движения выходили быстро. Последовательность распадалась после второго. Палка вела себя с редкой принципиальностью: оставалась палкой при любом названии.

Через несколько минут я положил её на стол и осмотрел ладонь. На коже появилась красная полоса. Настоящий фехтовальщик, вероятно, держал оружие иначе. Настоящий плотник тоже.

Со стрельбой возможности проверки оказались ещё скромнее. Пистолета в доме я пока не находил, а стрелять из палки не согласился бы даже Сабуров. Я выбрал гвоздь в дальней стене, вытянул правую руку и прицелился в него указательным пальцем. Потом закрыл левый глаз; открыл, закрыл правый. Гвоздь сместился. Я повторил опыт и установил, что один глаз действительно мешает меньше другого.

До звания стрелка оставалось найти пистолет, порох, почувствовать отдачу, определить умение зарядить современное оружие и способность попасть из него во что-нибудь ценнее стены. Я согнул палец, изображая спуск. Рука чуть дёрнулась вниз. При втором нажатии она осталась на месте. Третья попытка выглядела почти убедительно.

Я оказался способен за десять минут научиться прекрасно стрелять из собственного указательного пальца. Заподозрил, что на дуэлях этот вид оружия, вероятно, не признавался. Поднял полотно, повесил его обратно и вернул палку в кладовую. Следов подготовки осталось немного: сдвинутый стул, красная ладонь и ещё меньше уверенности в военном образовании Алексея.

В конторе я открыл рукопись Анфисы Парамоновны. Страницы были исписаны красивым почерком. Несколько мест Анфиса исправила, зачеркнув слова и вписав новые над строкой. На полях встречались короткие пометки. Текст касался старых книг, печати, владельческих записей и признаков, по которым один экземпляр книги отличался от другого.

Я прочёл первый абзац. Потом второй. Вздохнул и вернулся к первому. Глаз проходил по строкам исправно. Отдельные слова сохранялись: переплёт, лист, печать, владелец. Смысл оставался на странице. Между двумя предложениями появлялись Сабуров, его секундант, князь и пистолет, которого в доме (вероятно) не было.

Я перелистнул страницу. Начал чтение с середины: решил, что новое место потребует большего внимания. Способ помог добраться до третьей строки. Потом рука сама легла на красную полосу от палки. Рукопись пришлось закрыть.

Я подошёл к окну. Воскресная улица жила тише, во время будней. Проехала телега, прошли две женщины, мальчик задержался у ворот и заглянул во двор. Княжеская карета не появилась. Секунданта (или секундантов) с поручением от Сабурова тоже не было. На стекле осталась полоска пыли. Я провёл по ней пальцем и неожиданно вспомнил Лермонтова. Точнее, дату, затерянную среди других дат в учебнике по истории; и короткую фразу из биографии поэта. Этим летом (1841 года) Лермонтов погиб на дуэли.

Я вернулся к столу, открыл тетрадь и снова прочёл первую строку. До конца страницы так и не добрался. Потому что в наружную дверь постостучали. Я закрыл рукопись Анфисы Парамоновны. Имя Лермонтова осталось в памяти рядом с нынешним годом. Прошёл к парадной двери. На крыльце стоял Илларион Петрович. Карета ожидала у ворот.

Князь передал мне шляпу и перчатки, обменялся со мной поклоном и прошёл в контору. Илларион Петрович сел возле стола.

— От Сабурова уже приезжали? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тогда расскажите, что именно он счёл оскорблением.

Я сел напротив. Отметил, что Илларион Петрович не стал спрашивать, как я провёл утро, хорошо ли спал и не изменил ли решения.

— Началось с моего взгляда во время полонеза, — сказал я. — Сабуров объявил его дерзким. Затем обнаружил в нём пренебрежение к военному мундиру и ко всем русским военным.

— Вы что-нибудь говорили о мундире?

— Нет.

— О русских военных?

— Тоже нет.

Князь кивнул.

— Оскорблённый офицер редко экономит на причинах, — сказал он. — Что было дальше?

— Поручик потребовал публичного извинения и сам предложил текст. Мне оставалось повторить его достаточно громко. После чего Сабуров собирался решить, удовлетворён ли.

— Вы отказались.

— Посоветовал ему меньше пить. Тогда чужие взгляды должны были казаться ему менее наглыми.

Илларион Петрович поднял глаза.

— Именно так и сказали?

— Почти дословно.

— При Анфисе Парамоновне?

— При ней и при нескольких господах. Разговор собирал слушателей быстрее, чем музыка танцующих.

Князь помолчал. На его лице ничего не изменилось, однако перчатки он отодвинул дальше от себя.

— Сабуров решил, что вы назвали его пьяным?

— Он решил это без моей помощи. Я давал совет на будущее.

— Различие тонкое.

— Зато полезное для трезвого человека.

Илларион Петрович не ответил на замечание.

— Что было после этого?

— Он потребовал полного извинения уже за взгляд, мундир, русских военных и за вино. Я предложил ему переходить к делу и не мешать моему разговору с дамой. Он сообщил, что пришлёт секундантов.

— Вы приняли вызов?

— Да, ваше сиятельство.

— Понятно.

Князь некоторое время смотрел на закрытую рукопись.

— Теперь о пределах, Алексей Николаевич. Что я вправе предложить от вашего имени?

— Я готов сказать, что не намеревался оскорбить Сабурова взглядом и не выражал пренебрежения ни к мундиру, ни к военной службе. Готов признать, что замечание о вине было резким.

— Извиниться за него?

— Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.

— Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?

— Да, ваше сиятельство.

— Полное извинение по тексту Сабурова?

— Исключено.

— Даже если без него примирение окажется невозможным?

— Исключено, — повторил я.

Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.

— Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?

Вопрос прозвучал без насмешки.

— Предпочту избежать, ваше сиятельство.

— Но просить об этом не станете.

— Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.

— Для пистолетной пули различие ничтожно.

— Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, — сказал он.

— Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.

Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.

— Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?

— Именно так.

— Остальную форму вы предоставляете мне?

— Да, ваше сиятельство.

— Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?

— Нет.

Илларион Петрович слегка приподнял брови.

— Почему?

— Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.

— Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.

Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.

— Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.

— Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.

Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.

— Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, — сказал Илларион Петрович. — Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.

— Я понял, ваше сиятельство.

— Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?

Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.

— Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.

— Этого достаточно.

Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.

— Вы ожидали другого ответа? — спросил я.

— Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.

— Тогда нам понадобился бы второй бал.

— И ещё одна дуэль после него.

— Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая — той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.

— Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? — спросил князь.

— Не говорите, что я ищу встречи.

— Вы её приняли.

— Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.

— Сабуров питает.

— У него шире круг развлечений.

— Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.

— Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.

Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.

В дверь снова постучали. Мы оба повернули головы. Я поднялся и пошёл в переднюю. На крыльце стоял офицер лет тридцати. Он был среднего роста, плотного сложения, с коротко подстриженными тёмными усами. Форменный сюртук сидел аккуратно, без заметного стремления понравиться владельцу. Офицер снял фуражку и поклонился.

— Штабс-капитан Павел Дмитриевич Сомов. Имею поручение от Николая Аркадьевича Сабурова.

— Алексей Николаевич Ветров. Прошу войти.

Сомов переступил порог и подождал, пока я закрою дверь.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович встретил гостя стоя.

— Князь Неретинский. Я принял на себя обязанности секунданта Алексея Николаевича.

Сомов поклонился.

— Ваше сиятельство.

Он повернулся ко мне.

— Поручик Сабуров уполномочил меня вести переговоры от его имени. Вы подтверждаете, что поручили ваше дело князю Неретинскому?

— Подтверждаю.

— Благодарю.

Сомов занял предложенный стул, положил фуражку на колени и обратился к князю:

— Николай Аркадьевич не отказывается от вызова. Вместе с тем он не препятствует попытке окончить дело объяснением.

— С неё и начнём, — ответил Илларион Петрович.

— Я готов выслушать ваше предложение.

— Сперва сравним изложение обстоятельств. Мне известна версия Алексея Николаевича. Вам — версия поручика Сабурова.

Сомов немного наклонил голову.

— Разумеется.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, дальше мы поговорим без вас.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Я взял со стола рукопись Анфисы Парамоновны. Сомов встал, освобождая проход между стулом и стеной. Я поклонился обоим и вышел в мастерскую. За дверью первым заговорил Сомов. При мне его фразы были сжаты до необходимого; теперь он излагал поручение подробнее. Голос оставался спокойным. Илларион Петрович не перебивал.

Я дошёл до дальнего наборного стола, поставил рядом стул и сел. Рукопись открылась на прежней странице. Первая строка рассказывала о старом переплёте и владельческой записи, пережившей уже нескольких хозяев книги. Утром я не мог дойти до конца этой строки. Теперь дочитал её и перешёл ко второй.

В конторе ответил Илларион Петрович. Его голос звучал тише, и слов я не разобрал. Подходить к двери не имело смысла. Я доверил князю переговоры не до первой паузы. Через некоторое время Сомов заговорил снова. Затем передвинули стул, и в комнате наступила тишина. Я придержал страницу пальцем. Меня не позвали. Я перевернул лист.

До конца следующей страницы я не добрался. Дверь конторы открылась, и в мастерскую вышел Сомов. Фуражку он уже держал в руке, перчатки успел надеть. Штабс-капитан остановился возле порога, поклонился мне.

— Алексей Николаевич.

— Павел Дмитриевич.

Больше он ничего не сказал. Я проводил его до наружной двери, подождал, пока он спустится с крыльца, и запер замок. Понаблюдал в окно, как у ворот Сомов сел в ожидавший экипаж. Лошадь тронулась без понукания, колёса прошли вдоль забора и скрылись за соседним домом. Ни по походке штабс-капитана, ни по продолжительности поклона я не определил, отправил ли он меня на дуэль или только закончил воскресный визит.

Илларион Петрович остался в конторе. Когда я вернулся, он стоял возле стола и застёгивал сюртук.

— Примирения не будет, Алексей Николаевич, — сказал князь.

Я сел на стул.

— Сабуров отверг объяснение?

— Все объяснения, кроме полного публичного извинения. Сомов получил на этот счёт ясное поручение и не имел права принять иного.

— Значит, поручик подготовился к переговорам, заранее исключив переговоры.

Илларион Петрович сел напротив. Говорил он без раздражения. Я заметил: неудача не удивила его и не требовала утешения — она лишь перевела дело к следующей части.

— Я предложил частное объяснение, — продолжил князь. — Затем сожаление о резкости ваших слов. Потом формулу, при которой ни одна сторона не признавала вины. Сомов отверг всё. Сабуров требует, чтобы вы при вчерашних свидетелях признали взгляд намеренным оскорблением, подтвердили, что слова о вине были обвинением в пьянстве, и просили прощения.

— Полк и русская армия остались в тексте?

— Сомов согласился ими пожертвовать.

— Первая уступка.

— Не Сабурова. Секундант исключил лишнее из изложения. На исход это не повлияло.

Я провёл большим пальцем по краю рукописи. Сабуров начал с одного взгляда, присоединил к нему мундир, армию, вино и публику, а затем отказался расстаться даже с той частью, которую придумал без моего участия. Для поручика, обвинявшего меня в чрезмерной выразительности, он располагал богатым запасом собственного содержания.

— Условия согласованы, — сказал Илларион Петрович. — Завтра, в шесть часов утра.

— Где?

— За городской заставой. В берёзовой роще возле старой дороги. От тракта её закрывает перелесок, от города ехать недолго. Для подобных дел выбирают места именно такого рода: достаточно близко для участников и достаточно далеко для любопытных.

— В шесть уже будет светло?

— Достаточно для пятнадцати шагов.

— Хорошо, что природа учитывает требования чести.

Князь не отозвался на замечание.

— Сомов настоял на раннем времени из-за службы Сабурова. Завтра поручик не стоит в карауле, но к утренним занятиям должен вернуться в полк. Если встреча окончится без задержек, он успеет.

Понедельник Сабурова был составлен плотно: сначала защитить честь выстрелом, затем проверить людей, лошадей и сбрую. Мне предстояло занять промежуток между рассветом и службой. Когда-то подобные окна в расписании я называл удобными для короткого совещания.

— Дуэль неподвижная, — продолжил Илларион Петрович. — Расстояние между местами — пятнадцать шагов. Сходить с места нельзя. Каждый имеет право на один выстрел.

Он говорил последовательно, не проверяя после каждого пункта, понял ли я. Я слушал и запоминал. Пятнадцать шагов утром выглядели менее отвлечённо, чем вчера за ужином. Даже моя мастерская позволяла отмерить такое расстояние, если убрать два стола и пожертвовать частью стены.

— Стрелять будете по очереди, — сказал князь. — Кто стреляет первым, решит жребий. После первого выстрела второй сохраняет право на свой, но должен воспользоваться им не позднее одной минуты.

— Минута после чужого выстрела кажется щедрым сроком.

— Только до попадания.

— А если первый промахнётся?

— Тогда минута покажется длиннее.

Князь произнёс это сухо. Он не старался придать условиям ни особой торжественности, ни утешительный вид. Пятнадцать шагов оставались пятнадцатью шагами независимо от того, каким голосом их назвать.

— Жребий бросают на месте? — спросил я.

— Да. Секунданты проверят оружие, отмерят расстояние и определят очередь. Перед началом мы ещё раз предложим примирение. Если Сабуров сохранит нынешнюю позицию, распорядитель объявит условия.

— Кто будет распорядителем?

— Решим утром. Это не меняет ваших обязанностей.

— Стоять на месте и не опоздать с выстрелом.

Мне не требовалось изображать знание того, чего я не знал. Князь сообщал необходимые действия сам, поскольку отвечал за их соблюдение. Ни один вопрос о том, с какой стороны держать пистолет до команды и куда девать вторую руку, я задавать не собирался. До утра оставалось время выяснить это без ущерба для образа человека, за плечами которого Анфиса Парамоновна уже подозревала множество поединков.

Илларион Петрович взял со стола перчатки, но надевать не стал.

— У вас есть враги в городе, Алексей Николаевич?

Вопрос не относился к расстоянию или жребию. Я поднял глаза.

— Пока не успел завести.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Известных мне врагов нет, ваше сиятельство.

Ответ был правдив в той части, за которую я мог отвечать. У Алексея враги могли иметься. Он оставил мне имя, тело, документы, долги и пять лет американской жизни, о которой окружающие знали больше нынешнего владельца. Отдельного перечня недоброжелателей среди бумаг не нашлось. Возможно, подобные списки дворяне держали в памяти; именно этой части наследства я не получил.

Князь провёл пальцами по перчатке.

— Я почти ничего не знаю о Сабурове, — сказал он. — Встречал его в обществе, слышал несколько рассказов. Этого недостаточно.

— Сомов не внёс ясности?

— Он исполнил поручение. О характере доверителя говорить отказался.

— Верность обязанностям?

— Либо отсутствие материала.

Я подождал. Илларион Петрович не торопился продолжать. Он несколько секунд смотрел на хозяйственную книгу, затем перевёл взгляд на меня.

— Сабуров может быть бретёром, — произнёс он. — Может искать поединки и пользоваться любым поводом. Но полный отказ от уступок заставляет допустить ещё одну возможность.

— Какую?

— Чужое поручение.

В мастерской снова стало слышно тиканье часов из жилой половины. Я не двинулся.

— Вы полагаете, меня хотят убить?

— Я полагаю, что человек, о котором мне почти ничего не известно, добивается встречи на пятнадцати шагах из-за взгляда. Пренебрегать лишней причиной было бы неразумно.

— Кто мог дать ему такое поручение?

— Потому я и спросил о врагах.

Я посмотрел на закрытые кассы за дверью мастерской. За одиннадцать дней город успел предоставить мне кредитора, князя, невесту для князя, приглашение на бал и дуэль. Враг вполне мог затеряться среди прочих приобретений, не успев представиться.

— В городе — никто, — сказал я. — По крайней мере, никто не объявлял себя моим врагом прямо.

— Враги редко начинают знакомство с этой части.

— Тогда круг подозреваемых становится слишком широк.

— Алексей Николаевич, не расширяйте его без необходимости. Я лишь предупреждаю.

— Ваше сиятельство, вы сами считаете версию вероятной?

— Я считаю её возможной. Между этими словами помещается большая часть человеческих неприятностей.

Он надел перчатки.

— Я постараюсь узнать о Сабурове больше до утра, — сказал князь. — Не обещаю результата. В воскресенье люди охотнее бывают дома, но хуже отвечают на вопросы.

— Особенно о дуэлях.

— Особенно о поручениях, которые могут ими закончиться.

Илларион Петрович поднялся. Я встал следом.

— Прошу меня извинить, Алексей Николаевич. Мне пора ехать. Сегодня у губернатора небольшой вечер, а мне ещё нужно переодеться.

— После переговоров о пятнадцати шагах общество должно показаться спокойным занятием.

— Вы мало знаете наше общество.

— Меньше двух недель.

— Этого достаточно для опасений, но недостаточно для выводов.

Он взял шляпу в передней. Я открыл наружную дверь. Карета по-прежнему ждала у ворот; кучер сидел неподвижно, поводья лежали на коленях.

— Завтра я заеду за вами, — сказал князь. — Будьте готовы до половины шестого.

— Буду, ваше сиятельство.

— И постарайтесь выспаться.

— Это входит в условия?

— Нет. Поэтому выполнить будет труднее.

Он поклонился и вышел. Я дождался, пока карета отъедет, затем закрыл дверь. Воскресенье освободило от работы Климова, Рогова и Егора. Иллариону Петровичу оно оставило переговоры о дуэли и вечер у губернатора. Разные положения давали разные способы отдыха. В конторе всё лежало на прежних местах. Рукопись Анфисы Парамоновны находилась возле чернильницы, под хозяйственной книгой выглядывали мои подсчёты.

К рукописи я больше не вернулся. Поужинал, проверил наружную дверь, поставил свечу возле кровати и лёг раньше обычного. Прикинул, что до шести утра оставалось достаточно времени для сна. Я решил не расходовать его на мысленную стрельбу из пистолета, которого ещё даже не видел.

Раньше в моей жизни важные встречи нередко начинались утром. Ранние эфиры, переговоры и выступления требовали явиться с ясной головой, даже если вечером команда обнаруживала новую проблему (клиент менял половину условий или организаторы вспоминали о дополнительной репетиции). Я давно научился прекращать подготовку в установленный час. Телефон отправлялся подальше от кровати, будильник получал своё поручение, презентация оставалась до утра. Здесь телефона не было. Будильника тоже. От прежнего порядка сохранилось главное: после отбоя я переставал улучшать завтрашний день.

Ночью я проснулся один раз. Приподнял голову и прислушался. В доме было тихо (хотя я почти не сомневался, что по дому сейчас бродил кот). Часы в передней продолжали ходить, ветер за окном не шумел, дверь оставалась запертой. Я перевернул подушку, лёг на другой бок и снова уснул.

Встал с кровати до пяти. За окнами начинало сереть. Я умылся холодной водой (заодно и окончательно проснулся), оделся и несколько минут потратил на галстук. Галстук относился к предстоящей встрече серьёзнее владельца и требовал безупречного узла. Со второй попытки мы достигли соглашения.

В мастерской было темно. Я прошёл между кассами, открыл внутреннюю ставню и посмотрел на пустые столы. Климов, Рогов и Егор появятся значительно позже. Ранний поединок обладал по меньшей мере одним хозяйственным достоинством: уехать можно было до их прихода. После бала они ожидали заказов. Бал принёс несколько обещаний, один полонез, знакомство с поручиком и назначенную на шесть часов дуэль. Из всего списка только последнее имело точное время, место и вторую сторону, готовую исполнить обязательство. Печатное дело пока уступало светской жизни по качеству организации.

Если всё закончится быстро, я мог вернуться к началу работы и сообщить, что утро прошло на встрече. Эта формулировка оставалась правдивой и не требовала показывать работникам пятнадцать шагов, жребий и доктора (если он вообще будет — вчера я это не уточнил). Результаты встречи работникам всё равно пришлось бы оценивать по состоянию хозяина.

Я вернулся в жилую половину, надел сюртук и перчатки. Красная полоса на ладони от вчерашней палки почти исчезла. Подвижность пальцев сохранилась полностью; великие достижения вчерашней школы фехтования не оставили долговременных последствий.

Возле ворот застучали колёса. Карета остановилась, лошади фыркнули, затем послышался голос кучера. Я взял шляпу и вышел. Илларион Петрович уже поднимался на крыльцо. Он был выбрит, волосы лежали аккуратно, галстук сидел без единой уступки раннему часу. Вчерашний вечер у губернатора не оставил на нём следов, доступных моему наблюдению. Из кареты следом за князем вышел мужчина с небольшим кожаным футляром в руке. Он был старше князя, носил серый дорожный сюртук и при поклоне придержал футляр коленом.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Ваше сиятельство.

Илларион Петрович оглядел мой сюртук, перчатки и лицо. Потом задержал взгляд на глазах.

— Вы спали?

— Да.

— Всю ночь?

— Почти всю.

Князь посмотрел на меня ещё несколько секунд. Ни похвалы, ни совета в продолжение не последовало.

— Доктор согласился сопровождать нас, — сказал он.

Доктор поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Господин доктор.

Он перевёл взгляд с моего лица на руки, затем снова взял футляр за ручку.

— Жалоб на здоровье нет?

— До настоящего утра не было.

— Я спрашиваю о теле.

— Тело тоже не жаловалось.

Доктор принял ответ без улыбки. Он спустился к карете. Илларион Петрович остался на верхней ступени и снова посмотрел на меня.

— Вы готовы?

— С половины пятого.

— Почему так рано?

— Не хотел заставлять вас ждать.

— Меня или Сабурова?

— Ожидание Сабурова не входило в мои утренние планы.

Князь кивнул в сторону кареты.

— Поедем.

Доктор устроился рядом с Илларионом Петровичем и поставил кожаный футляр между сапогами. Я сел напротив. Кучер закрыл дверцу, лошади тронулись, и через несколько минут дом вместе с типографией скрылся за поворотом. Первое время мы молчали. Город ещё не успел проснуться окончательно. Ставни на лавках оставались закрытыми, возле домов подметали мостовую, из ворот выезжали телеги. У булочной разгружали корзины. Запах свежего хлеба проник в карету и напомнил, что значительная часть населения начинала понедельник без оружия.

Илларион Петрович смотрел в окно. Несколько раз он переводил взгляд на меня. Вопросов не задавал, утешений не предлагал, рассуждать о храбрости явно не собирался. Поединок представлял для него дело, которое следовало провести без ошибок. Моё поведение, судя по этим взглядам, составляло дополнительную часть утренней программы.

Доктор прикрыл глаза. Я решил было, что он намерен воспользоваться дорогой для сна, но через несколько минут доктор заговорил. Начал он с молодого офицера, которому пуля раздробила обе кости предплечья. Рукав пришлось разрезать от манжеты до локтя. Из раны извлекли клочки рубахи и частицы сукна. Руку удалось сохранить, хотя два пальца после выздоровления сгибались плохо, а вилку офицер несколько недель держать не мог. Доктор назвал исход благополучным.

За окном закончились городские дома. Дорога пошла между полями. Над травой ещё держалась роса, в кустах перекликались птицы, на востоке поднималось солнце. Погода обещала превосходный день. Доктор начал с руки, но, судя по его обстоятельности, располагал сведениями и об остальных частях тела.

Следующий его пациент получил пулю в нижнюю челюсть. Несколько зубов исчезли сразу, ещё два пришлось удалить позднее. Раненый три недели питался жидкой пищей и объяснялся письменно. Каждый день он требовал зеркало и сердился, когда слуга приносил маленькое. Рана зажила, нижняя часть лица осталась перекошенной, а повод дуэли участники позднее пересказывали по-разному.

Илларион Петрович продолжал смотреть в окно. Я поступил так же. Доктор не нуждался в вопросах. Ему достаточно было дороги и слушателей, которые не могли выйти до остановки.

Он перешёл к ранениям в бедро. У одного господина пуля повредила сосуд. Секунданты перетянули ногу платком, но узел держался плохо, ткань быстро пропиталась кровью. Доктор наложил перевязку и оставался возле постели раненого до вечера. Больной прожил ещё несколько дней.

Другому повезло больше. Пуля прошла через мышцу, не задев кости. Через два месяца он уже ходил с тростью и рассказывал знакомым, что пострадал при падении с лошади. Семейство приняло эту версию. Лошадь к обсуждению не пригласили. Карета покачнулась на колее. Доктор придержал футляр коленями и продолжил.

Особенно опасными он считал ранения живота. Отверстие на сюртуке могло оказаться небольшим, крови снаружи почти не было, раненый разговаривал и уверял, что врач не нужен. Потом появлялись боли и жар. Один господин после выстрела сам сел в экипаж и всю дорогу бранил кучера за медленную езду. К ночи его удерживали в постели во время приступов. Через два дня он умер.

Доктор называл расположение ран, цвет крови, время появления жара и последние просьбы больных. Человеческое тело в его изложении обладало значительным терпением, но заранее сообщать свои пределы отказывалось.

Я посмотрел на небо. Оно оставалось ясным. Возле дороги пели птицы, над полями поднимался туман, воль дороги женщина несла к колодцу два ведра. Жизнь занималась обычными делами. Моё же утро отличалось наличием доктора, заранее подготовившего для него несколько вариантов продолжения.

После ранения живота он вспомнил простреленное плечо, затем ухо. Один дуэлянт лишился части мочки и впоследствии уверял знакомых, что пуля прошла в вершке от головы. Доктор не соглашался с таким способом измерения, но спорить с выздоровевшим не стал. Выздоровевшие дуэлянты охотно увеличивали меткость противника и собственное хладнокровие.

Лошади перешли на шаг. Рассказ дошёл до ранения в грудь. Доктор описал пенистую кровь, затруднённое дыхание, положение больного в постели и звук при каждом вдохе. Снижение скорости позволило мне услышать все подробности. Кучер, вероятно, не подозревал, какую услугу оказывает медицинскому просвещению пассажиров.

Илларион Петрович повернул голову, когда доктор упомянул пулю, оставшуюся возле лопатки.

— Её извлекли? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство. Она легла глубоко. Попытка причинила бы больше вреда.

— Больной выжил?

— На третий день умер от воспаления.

Князь снова обратился к окну. Единственный заданный им вопрос заметно ухудшил исход рассказа. Я молчал. Доктор тоже ненадолго замолчал, но вскоре вспомнил ранение шеи. До результата этого случая мы не добрались. Кучер свернул с большой дороги. Колёса пошли мягче по влажной земле. Между деревьями показался экипаж, затем рядом с ним второй.

Илларион Петрович приподнял занавеску.

— Сабуров и его секундант уже приехали, — сказал он.

Доктор прекратил рассказ на середине предложения, взял футляр за ручку и посмотрел наружу. У пациента с ранением шеи появился шанс выжить хотя бы до обратной дороги.

Кучер остановил карету у края рощи. Илларион Петрович первым ступил на траву. Доктор выбрался следом, поставил возле колеса кожаный футляр и прикрыл рот ладонью, подавил зевок. Я вышел последним. Сабуров ждал возле экипажа. Тёмный военный сюртук был застёгнут до воротника, сапоги блестели, руки поручик держал за спиной. Его брови сходились над переносицей. Прежняя разговорчивость осталась в субботнем зале. Там Николай Аркадьевич располагал вниманием дамы, музыкой и несколькими свидетелями. В роще присутствовали только два секунданта, доктор и я. Для пафосной речи состав оказался неблагоприятным. Сомов стоял у складного дорожного стула. На сиденье лежал плоский деревянный футляр.

Сомов шагнул навстречу князю и поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Павел Дмитриевич.

Сабуров приветствовал Иллариона Петровича, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Николай Аркадьевич.

На этом мы исполнили утренние обязанности вежливости. Сабуров отошёл к экипажу и посмотрел на деревья. На меня он больше не глядел. Секунданты остановились в стороне. Илларион Петрович говорил негромко и делал паузу после каждого предложения. Сомов выслушал до конца.

— Частное объяснение при нас обоих, — сказал князь. — Алексей Николаевич подтверждает отсутствие намерения оскорбить и выражает сожаление о резкости замечания.

— Поручик Сабуров оставил прежнее требование без изменения.

— Он требует публичного извинения?

— Да, ваше сиятельство.

— Других полномочий у вас нет?

— Нет.

Илларион Петрович задал ещё два вопроса. Сомов ответил теми же словами, только порядок их изменил. Переговоры пришли к месту, где дальнейшая точность уже ничего не улучшала.

Князь вернулся к нам.

— Господа, я обязан в последний раз предложить примирение. Алексей Николаевич готов подтвердить, что его взгляд не содержал намеренного оскорбления и не выражал пренебрежения к военной службе. Он выразит сожаление о резкости слов относительно вина. Объяснение останется между присутствующими.

Сабуров повернул голову.

— Этого недостаточно, ваше сиятельство.

— Вы настаиваете на публичном извинении?

— Да.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич?

— Мой ответ прежний, ваше сиятельство.

Князь подождал несколько секунд.

— Примирение невозможно. Приступаем.

Сомов поклонился. Сабуров отошёл к своему экипажу. Публичное извинение сохранило все слова, зато владельцы слов теперь могли перейти к пистолетам.

Секунданты направились в глубину рощи. Возле дороги земля шла под уклон. Дальше над травой выступали корни. На участке между берёзами нашёлся муравейник. Илларион Петрович указал на него тростью, Сомов обошёл кругом, и площадку перенесли на несколько метров. Муравьям уступили без переговоров. Нам подобная любезность уже не полагалась.

Погода поддерживала мирные занятия. Солнце поднялось над деревьями, роса блестела на траве, птицы перекликались в ветвях. Доктор снова зевнул и взял футляр.

— Господа, прошу поторопиться, — сказал он. — Меня ждут больные.

Сомов остановился.

— Нам требуется ровная площадка.

— Требуется сухая, — ответил доктор. — Ровную вы всё равно испортите сами.

Илларион Петрович прошёл вперёд и тростью раздвинул высокую траву.

— Здесь, — сказал он.

Сомов осмотрел землю, поднял лежавшую между кочек ветку и отнёс её к кустам. Потом прошёл площадку до конца и вернулся.

— Место пригодно, ваше сиятельство.

Доктор поставил футляр у поваленного ствола.

— Благодарю, — произнёс он.

Доктор сел, снял перчатки и положил их на крышку. Птицы продолжали петь. Из всех присутствующих только они проснулись утром по собственной воле. Доктор вынул часы, посмотрел на циферблат и вздохнул.

Сомов открыл деревянный футляр. Там на зелёном сукне лежали два пистолета с длинными стволами и тёмными рукоятями. Рядом находились пороховница, пули, пыжи и шомполы. Князь взял первый пистолет, осмотрел замок и заглянул в ствол. Сомов проверил второй. Затем они поменялись оружием.

Я следил за их руками. На балу Сабурову понадобился длинный разговор, чтобы подготовить вызов. Для подготовки оружия хватило нескольких движений. Сомов отмерил порох. Илларион Петрович наблюдал за меркой. Свинцовая пуля исчезла в стволе, за ней вошёл пыж. Сомов вогнал заряд шомполом. Второй пистолет зарядили тем же порядком.

— Оружие готово, ваше сиятельство, — произнёс Сомов.

Князь достал из кармана белый платок и положил его на траву. От него он отсчитал пятнадцать шагов. Сомов прошёл то же расстояние обратно, остановился у первого платка и попросил передвинуть второй на половину ступни. Илларион Петрович исполнил просьбу. Нашей чести требовалась точность, недоступная вчерашнему разговору.

Сомов положил на дальнем месте свой платок. Пятнадцать шагов теперь существовали не в княжеском объяснении. Я видел каждый из них на влажной траве.

— Поручик Сабуров встанет там, — сказал Сомов.

Илларион Петрович указал мне ближнее место:

— Алексей Николаевич, ваше место здесь.

Сабуров снял шляпу и передал её секунданту. Из карманов он вынул часы, кошелёк и связку ключей. Всё легло в шляпу. Поручик расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, поправил воротник рубахи. Сомов сказал ему несколько слов вполголоса. Сабуров кивнул.

Князь подошёл ко мне.

— Освободите карманы от твёрдых предметов.

Я отдал ему деньги, ключи от дома и складной нож. Нож принадлежал Алексею. Его присутствие обнаружилось лишь теперь, когда воспользоваться им уже не разрешали. Илларион Петрович положил всё это в мою шляпу и передал её доктору. Доктор заглянул внутрь, придвинул шляпу к медицинскому футляру. Врачебный надзор над моими деньгами и ключами начался раньше надзора над телом.

Сомов достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку, вырвал чистый лист и разделил его на две части. У одной бумажки он надорвал угол. Обе сложил несколько раз и передал князю. Илларион Петрович перемешал их в ладони.

— Господа, — сказал князь.

Сабуров подошёл первым и взял записку. Мне досталась вторая. На моей бумажке угол оставался целым.

Сомов развернул жребий поручика.

— Первый выстрел за Николаем Аркадьевичем.

Сабуров вернул бумагу. Ни его брови, ни рот не дрогнули. Право первым стрелять с пятнадцати шагов не улучшило поручику настроения. Мне досталось ожидание, и оно тоже не вызвало благодарности.

Доктор поднялся с поваленного ствола, подошёл к середине площадки и открыл часы. Сомов занял место в стороне от Сабурова. Илларион Петрович принял у него пистолеты и ещё раз проверил замки.

Первый он отнёс поручику. Второй вложил рукоятью в мою правую ладонь.

— Ствол вверх, Алексей Николаевич, — сказал князь. — До команды место не оставляйте.

Я поднял оружие. Тяжесть пистолета отозвалась в кисти. Указательный палец я держал снаружи скобы. При обычных обстоятельствах это правило сопровождалось бы безопасной площадкой, инструктором и мишенью из бумаги. Нынешняя мишень носила военный сюртук и уже получила право стрелять первой.

Илларион Петрович отошёл.

— Господа, условия вам известны, — сказал он. — Расстояние пятнадцать шагов. Оба остаются на местах. Каждый имеет один выстрел. Поручик Сабуров стреляет первым. После его выстрела Алексей Николаевич располагает одной минутой. По окончании минуты я прекращу поединок. Вопросы есть?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил Сабуров.

— Нет, — произнёс я.

Доктор поднёс часы ближе к глазам.

— Я готов.

Илларион Петрович посмотрел сперва на Сабурова, затем на меня.

— Начинайте.

Сабуров опустил руку. Он сделал это одним движением. Чёрный круг ствола оказался напротив моего лица. Поручик слегка повернул корпус и поднял локоть. Его взгляд прошёлся по прицелу.

Дуло пистолета походило на объектив камеры, вот только под ним не горел красный огонёк. Теперь впереди меня находился чёрный круг. Один ствол, один поручик и один зритель с моей стороны.

Перед камерой требовалось сохранять правильное выражение лица. Перед пистолетом требовалось не сходить с платка. Второе задание содержало меньше пунктов и давалось мне труднее.

Я удерживал голову прямо. Воротник давил на шею. Левая рука сжала край сюртука, но я разжал пальцы. Потом возникло желание перенести вес на другую ногу. Я подавил это желание: не шелохнулся.

Сабуров целился.

За спиной у меня лошадь ударила копытом. Кучер тихо заговорил с ней. Птица над Сабуровым пропела ноту, затем вторую и резко замолчала.

Поручик выстрелил.

Грохот прошёл между деревьями. Дым закрыл Сабурову лицо. Справа от моей головы послышался свист. Я не успел понять, принадлежал ли он пуле или воздуху.

Я остался стоять.

Сначала проверил ноги. Не дрожат. Потом мне потребовался вдохнул. Воздух вошёл в лёгкие. Пальцы сжимали пистолет. Правое ухо заложило, во рту стало сухо, воротник затянулся ещё сильнее.

Я провёл ладонью по груди, словно стряхнул с ткани грязь. На сюртуке отверстия не нашлось. Боль всё не появлялась. Доктор не двинулся с места.

Сабуров опустил разряженный пистолет.

Дым уходил между берёзами. Поручик посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, ваша минута уже идёт, — сказал князь.

Я опустил руку и направил пистолет на Сабурова. Правая рука не дрожала. Удары сердца отдавались в горле и мешали спокойно дышать. Рукоять давила на ладонь.

Я поднял оружие выше и навёл мушку на тёмный сюртук. Сабуров стоял у своего платка. Правую руку с разряженным пистолетом он держал вдоль бедра. Левую убрал за спину. Расслабил плечи.

Мушка замерла немного ниже воротника. С расстояния в пятнадцать шагов я видел пуговицы, складку ткани возле плеча и белую полоску рубахи. За тёмным сукном находились рёбра, лёгкие и сердце. Доктор ждал возле дерева, приготовил инструменты для исправления последствий моего решения.

Я посмотрел Сабурову в лицо. Поручик встретил мой взгляд. Он не отвернулся и не поднял подбородок. В субботу я сумел прочесть его решимость раньше первых слов. Сейчас лицо ничего мне не сообщило.

— Сорок секунд, — сказал доктор.

Я снова посмотрел вдоль ствола. Палец вошёл в скобу и коснулся спускового крючка.

Передо мной стоял мужчина, который несколько мгновений назад целился мне в лицо. Теперь он ждал. Секунданты молчали. Птицы тоже замолчали после первого выстрела. Я слышал своё дыхание, удары сердца и тихий скрип лошадиной сбруи у дороги. Палец надавил на спусковой крючок, почувствовал сопротивление.

Я поднял руку — указал стволом пистолета значительно выше головы Сабурова и выстрелил. Отдача толкнула ладонь. Дым попал в лицо. На дальних ветвях зашевелились листья, птицы сорвались с деревьев и перелетели за рощу.

Мелькнула мысль: «Если бы я прицелился, то попал бы?»

Илларион Петрович подошёл и принял у меня пистолет.

— Оба выстрела произведены, — сообщил он. — Поединок окончен, господа.

Сомов забрал оружие у Сабурова. Доктор закрыл часы и подошёл сперва к поручику.

— Ранены?

— Нет.

Доктор повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич?

Я покачал головой.

— Нет.

Он осмотрел мой сюртук спереди, затем обошёл меня и вернулся к своему футляру.

— Превосходно, — сказал доктор. — Хорошее утро.

Сабуров направился ко мне. Хмурое выражение сохранялось на его лице пока он шёл по площадке. Возле моего платка поручик остановился, посмотрел на меня, затем на мою правую руку. Угол его рта поднялся.

— Алексей Николаевич, почему вы не выстрелили в меня? — спросил Сабуров.

Я ухмыльнулся.

— У меня нет к вам претензий, поручик. Ранняя побудка не стоит того, чтобы из-за неё портить ваш военный мундир.

Сабуров перевёл взгляд на мой сюртук.

— Вы приняли вызов. Я выстрелил первым.

— У вас был шанс, Николай Аркадьевич. Вы промахнулись.

Поручик усмехнулся и шагнул мимо.

Возле моего плеча он задержался и произнёс:

— Вы ошиблись, Алексей Николаевич. С пятнадцати шагов я никогда не промахиваюсь.

Сабуров продолжил путь. Объяснения от него не последовало. Он подошёл к Сомову, забрал свои вещи. Верхнюю пуговицу сюртука застегнул на ходу.

— Павел Дмитриевич, мы опаздываем, — сказал он.

— Да, Николай Аркадьевич.

Сомов уложил пистолеты в деревянный футляр, закрыл крышку и поклонился Иллариону Петровичу. Потом поклонился мне. Сабуров уже садился в экипаж. Сомов последовал за ним, кучер тронул лошадей, и колёса прошли по влажной траве к дороге.

Доктор подождал, пока экипаж скроется за деревьями.

Потом он поднял с земли медицинский футляр и обратился к князю:

— Господа, мы скоро поедем в город? Пациенты ждут.

Карета остановилась у моего дома. Я поблагодарил Иллариона Петровича поклоном. Князь ответил движением головы. Доктор приподнял два пальца, не выпуская из другой руки футляр. На обратной дороге он к ранениям не возвращался. Утро не предоставило ему нового материала, и медицина перенесла это разочарование достойно. Кучер тронул лошадей. Через несколько секунд карета скрылась за поворотом.

Я вошёл через парадную дверь. Прасковья Ивановна вышла из кухни с деревянной ложкой в руке. Тёмный передник был присыпан мукой, рукава платья закатаны. Она посмотрела на меня, затем на часы в передней и снова на меня. Я снял шляпу, положил её на сундук и обнял Прасковью Ивановну. Ложка осталась возле моего плеча. Второй рукой Прасковья Ивановна упёрлась мне в грудь, отстранилась и принюхалась: сперва к воротнику, потом наклонилась ближе к лицу.

— Прасковья Ивановна, как же я рад вас видеть!

Она ещё раз втянула носом воздух.

— Совершенно трезв, — заверил я.

Прасковья Ивановна осмотрела мои глаза, провела ладонью по рукаву, ощупала локоть и поправила воротник. Ткань везде оставалась цела. Затем она забрала ложку с моего плеча и вернулась на кухню. Моё возвращение было принято, причина объятий — отложена до появления более убедительных объяснений.

В мастерской я распахнул ставни. Солнечный свет лёг на наборные кассы, столы и железный пресс. Всё стояло на прежних местах. За время моего отсутствия мастерская не разорилась, не сгорела и не успела перейти к другому владельцу. Утро продолжало проявлять необыкновенную щедрость.

Я прошёл между столами и коснулся края пресса. Пистолет оставил возле большого пальца красный след. Ладонь сгибалась, ноги не дрожали, сюртук не требовал штопки. Доктор зря возил футляр, а я впервые за последние дни не жалел о бесполезной услуге.

Первым пришёл Климов. Он снял сюртук, повесил его в передней и прошёл к наборным кассам. Рогов появился следом, принёс завёрнутый в ткань инструмент и положил возле пресса. Егор вбежал последним, увидел меня и остановился у двери. Его взгляд прошёл по моему лицу, рукам и сюртуку. Потом он снял фуражку и аккуратно поставил её на полку.

Я дождался, пока все трое соберутся в мастерской.

— Господа, оставьте на минуту кассы и пресс.

Климов повернулся ко мне. Рогов положил инструмент. Егор подошёл ближе. В дверях жилой половины появилась Прасковья Ивановна с полотенцем в руках. Видимо, необычное поведение хозяина требовало наблюдения до полного выяснения обстоятельств.

Я встал у края наборного стола взмахнул рукой.

— Господа, сегодня утром я понял одну полезную вещь. Пятнадцать шагов — очень небольшое расстояние. На нём помещаются два человека и множество глупостей. Наша мастерская больше. Следовательно, здесь должно поместиться нечто разумное.

Климов перевёл взгляд на мою правую руку. Рогов нахмурился. Егор открыл было рот… но промолчал.

— Подробности моего утра работе не помогут, поэтому оставим их людям, у которых слишком много свободного времени. Поговорим о том, ради чего мы открываем эту дверь каждый день.

Я провёл ладонью по столу.

— Первый заказчик уже существует, господа. Он ещё не вошёл сюда и, вероятно, не считает себя первым. Сейчас он занят собственными делами: заканчивает письмо, спорит с управляющим, готовит объявление, приглашение или рукопись. Он знает, что текст ему понадобится. Он знает имя нового хозяина типографии. Он слышал, что здесь спрашивают не только о бумаге и числе страниц.

Я посмотрел на Климова, затем на Рогова и Егора.

— Через день, господа, через неделю или после обеда он откроет эту дверь. В этот миг мы не должны начинать становиться хорошей типографией. Поздно начинать. Он должен увидеть, что мы ею уже стали.

Я указал на наборные кассы.

— Пусть он увидит шрифт, подготовленный до его прихода. Не груду литер, среди которых требуется искать нужную букву, а выбор. Строгий — для объявления. Чистый — для приглашения. Спокойный — для книги.

Рогов повернул голову к прессу.

— Пусть он услышит от Степана Лукича не рассказ о том, почему машина сегодня не желает работать. Пусть он услышит срок изготовления заказа. Настоящий срок, за который можно отвечать. Пресс может скрипеть, требовать масла и иметь собственные взгляды на понедельник. Заказчик узнавать об этом не обязан.

Егор опустил глаза на стопу бумаги.

— Пусть он получит лист без пятен, загнутых углов и следов пальцев. Егор подаст его так, что даже самый скупой купец на несколько секунд почувствует уважение к собственному заказу. Этого времени будет достаточно, чтобы он согласился с ценой.

Прасковья Ивановна сложила полотенце. Климов замер возле открытой кассы, положив ладонь на её край.

— Господа, мы не будем встречать первого заказчика просьбой спасти мастерскую. Ему безразличны наши долги, трудности и героическая борьба с неисправным винтом. Он придёт спасать собственное дело. Мы покажем, что здесь оно получит форму, срок и достойный вид.

Я прошёл к прессу.

— Сегодня у нас есть редкая роскошь: можно исправить ошибку до того, как нам за неё заплатят. Завтра каждая неверно выбранная литера станет испорченным листом бумаги. Каждая задержка — чужим недоверием к нашей работе. Каждая наша небрежность обернётся рассказом, который разлетится по городу быстрее любого объявления и испортит нам репутацию. Значит, сегодня мы ошибёмся бесплатно и исправим всё, что сумеем найти.

Рогов взял инструмент, но я поднял ладонь.

— Ещё минуту, Степан Лукич. Пресс от нас не уйдёт. Я проверял: тяжёлый.

Он оставил инструмент на столе.

— Мы сделаем несколько образцов. Не для красоты и не для того, чтобы любоваться собственной работой. Один лист должен заставить прочитать объявление до конца. Другой — принять приглашение всерьёз. Третий — показать автору книгу ещё до того, как она стала книгой. Когда заказчик возьмёт образец в руки, объяснять мастерство уже не потребуется. Объяснения часто начинаются там, где работа не справилась сама.

Я остановился возле Егора.

— И никаких ожиданий у окна. Заказчики не приходят быстрее оттого, что на улицу смотрят четыре человека. Когда дверь откроется, каждый из нас будет занят делом. Это производит лучшее впечатление и значительно меньше утомляет шею.

Егор опустил голову.

Я вернулся к столу, сказал:

— Нам не требуется верить в успех мастерской, господа. Вера удобна по воскресеньям, когда работники остаются дома. Сегодня понедельник. Сегодня нужны чистые кассы, исправный пресс, хорошие образцы и люди, знающие своё дело.

В мастерскую проникали уличные звуки, скрипели приоткрытые ставни.

Я продолжил:

— Господа, я не обещаю вам лёгкой рабочей недели. Лёгкие недели редко оставляют после себя работающие предприятия. Я обещаю другое: каждый вечер мы будем видеть, что изменилось за день. Сегодня подготовим образцы продукции. Завтра покажем их городу. Потом напечатаем первый заказ так, чтобы второй заказчик пришёл к нам по рассказу первого.

Я взял верхний чистый лист и положил его на середину стола.

— Сейчас это бумага. Через несколько часов она станет доказательством того, что типография вернулась к работе. Через несколько дней такой лист принесёт нам следующий заказ. А потом наступит утро, когда мы перестанем спрашивать, придут ли заказчики, и начнём решать, чей заказ ставить в работу первым.

Я поднял чистый лист.

— За работу, господа! Нам предстоит напечатать будущее раньше, чем город догадается его заказать.

Климов открыл соседнюю кассу. Рогов направился к прессу. Егор осторожно выровнял стопу бумаги. Прасковья Ивановна посмотрела на всех четверых, покачала головой и ушла в кухню. Через минуту там загремела посуда: домашнее хозяйство не нуждалось в мотивационной речи и приступило к будущему значительно раньше нас.

После ухода работников я перенёс образцы в контору и поставил на стол две свечи. Дневного света уже не хватало: мелкие буквы сливались, края оттисков терялись в вечерней серости, а американский каталог при слабом освещении получал незаслуженное преимущество. Его плотная бумага оставалась белее нашей и возвращала свет лучше. Америка выигрывала сравнение ещё до знакомства с содержанием.

Климов оставил три чистых оттиска и несколько испорченных проб с исправлениями. Первым лежало торговое объявление: крупный заголовок, две строки о товаре, цена и место продажи. Раньше весь текст занимал середину листа одним плотным прямоугольником. Климов считал такую форму удобной для набора. Я считал её удобной для заказчика, желающего спрятать цену от покупателя. После третьей переделки цена оказалась в отдельной строке, адрес поднялся выше, а два почтительных оборота исчезли совсем.

Утром Яков Осипович выслушал мои объяснения и спросил:

— Заказчик согласится вычеркнуть собственные слова?

— Сначала он увидит оба оттиска.

— Выберет длинный.

— Тогда мы получим деньги за длинный. Образец должен показать, что у него имелся выбор.

Климов посмотрел на перечёркнутые строки.

— Выбор прибавляет две пробы.

— Прибавим их стоимость к цене.

После этого спор потерял для него значительную часть смысла. Яков Осипович признал новое правило печатного дела, когда оно получало место в счёте.

Вторым был книжный титул. Для проверки шрифта я предложил название «О пользе порядка в домашних делах». К вечеру оно приобрело неприятную убедительность. Под титулом оставалось место для имени автора, ниже стояли город и год. Американская страница из каталога выглядела свободнее: вокруг пяти строк сохранялось столько чистой бумаги, что местный автор наверняка потребовал бы поместить туда предисловие, посвящение и два отзыва знакомых. Наш оттиск получился теснее. Климов отказался уменьшать название ещё на одну ступень.

— Мельче можно набрать, — сказал он. — Читать станут при хорошем зрении.

— Автор захочет видеть название из другого конца комнаты, — возразил я.

Рогов, проверявший в тот момент нажим, поднял голову от пресса:

— На этой бумаге мельче нельзя. Краска забьёт середину букв.

Этим разговор закончился. Моё представление о красоте уступило бумаге, краске и человеку, отвечавшему за то и другое. В последние дни я привыкал к полезному свойству материального мира: он возражал без почтения к должности владельца.

Третьим лежало приглашение на обед. Именно его я придвинул ближе к свечам. На плотном листе стояло: «Н. Н. имеет честь просить господина», дальше шла свободная строка для имени приглашённого, «пожаловать к нему к обеду» «сентября ___ дня, в ___ часов». Внизу написано меньшим шрифтом: «О согласии просят уведомить».

Текст окружала тонкая прямоугольная рамка. Украшений Климов не добавил. У мастерской имелись завитки, виньетки и несколько наборных цветов, однако после американского каталога я уже знал, до какой степени печатник способен украсить приглашение, пока гость не забудет, куда его вообще звали.

Первую пробу Климов набрал иначе. Вверху стояло длинное почтительное обращение, затем следовало уведомление о намерении хозяина «иметь удовольствие видеть у себя» приглашённого, а день и час прятались возле нижнего края.

Я прочитал текст дважды и спросил:

— Что должен сделать получатель?

Егор ответил первым:

— Приехать к обеду.

— Когда?

Он снова посмотрел на лист и нашёл число не сразу.

— Вот здесь.

— Значит, число стоит не там.

Климов взял пробу у него из рук.

— Оно стоит после обращения.

— Получатель уже знает, что его уважают. Теперь ему нужно узнать день.

— Заказчик может пожелать больше почтения.

— Оставим ему место перед подписью. При желании он допишет ещё столько, сколько позволит время до обеда.

Егор улыбнулся. Климов поджал губы и вернул лист на верстатку. Через четверть часа появилась вторая проба. Имя приглашённого поднялось вверх, число и час заняли отдельные места, обращение сократилось. Егор приложил к свободной строке наборную линейку.

— Длинная фамилия войдёт? — спросил я.

Климов назвал число литер, которые помещались на строке. Егор выслушал, затем показал на собственное имя, написанное мною на краю первой пробы.

— А с отчеством?

Яков Осипович передвинул линейку и пересчитал.

— Впритык.

— Приглашать станут господ, — сказал я. — У господ встречаются родители. Оставим место для отчества.

Климов расширил строку. Для этого пришлось сузить поля. Рогов снял следующую пробу, осмотрел рамку и провёл пальцем возле нижнего угла.

— Тут нажим сильнее.

— Исправите?

— Исправлю.

Он не стал объяснять, каким способом. Я тоже не спрашивал. Каждый из нас сохранял право на собственную область тайных знаний: Рогов располагал прессом, я — уверенностью, что заказчик сначала смотрит на своё имя.

Теперь я положил рядом американское приглашение. На странице каталога было ещё меньше слов. Имя, день и час занимали центральное место, вокруг них оставались широкие поля. Бумага плотнее, шрифт тоньше, рамка собрана из мелкого орнамента, которого в наших кассах не имелось. Ставить два листа рядом ради состязания было рано. Американский образец выглядел дороже.

Наш лист выигрывал в другом. На нём сразу находились имя, день, час и просьба об ответе. Каждую строку можно было прочитать при свечах. Рамка держалась на одинаковом расстоянии от края, краска нигде не расплылась. Климов взял принцип из каталога и собрал его из собственных шрифтов. Рогов заставил этот принцип отпечататься на бумаге. Егор нашёл место, где длинное имя могло испортить всё предприятие ещё до обеда.

Утром я обещал, что первый заказчик увидит готовую типографию. К вечеру на столе лежало три доказательства. Денег они пока не приносили, однако их уже можно было положить перед гостем без объяснения устройства пресса, недостатка литер и моих сложных отношений с ремеслом.

Я придвинул приглашение к краю каталога и снова сравнил поля. Утром мне отмеряли пятнадцать шагов. Днём я требовал оставить вокруг четырёх строк несколько сантиметров свободной бумаги. К вечеру оба расстояния занимали меня всерьёз. Первое сохранило жизнь. Второе должно было принести заказ. Понедельник постепенно исправлял собственную репутацию.

Полосатый кот сидел на соседнем стуле и наблюдал за перемещением листов. В мастерской он появился незадолго до ухода Егора, обошёл кассы, заглянул под пресс и устроился в конторе. Молоко, оставленное Прасковьей Ивановной, осталось нетронутым. Кот пришёл по делам, содержание которых мне по-прежнему не сообщали.

Он поднялся на стол, переступил через торговое объявление и поставил передние лапы на американский каталог. Хвост лёг поверх книжного титула. Приглашение осталось свободным.

— Выбор понятен, — сказал я. — Торговля и литература вас пока не убедили.

Кот посмотрел на меня, потом сел на американский образец приглашения. Я осторожно потянул каталог к себе. Кот выпустил когти и удержал страницу. Пришлось остановиться. Печатная промышленность Соединённых Штатов получила защитника, не знакомого с её достижениями и совершенно равнодушного к моему мнению.

— Мне нужно сравнить листы.

Хвост дважды ударил хвостом по титулу.

— Это деловой разговор.

Кот повернул голову к окну. Я протянул руку, намереваясь снять его со страницы. Кот поднял переднюю лапу. Когти пока оставались спрятанными. Предупреждение выглядело достаточным.

Руку я убрал. Наши отношения сохраняли ясность: стол принадлежал мне до его появления, после его появления условия менялись. В этом отношении кот мало отличался от губернского общества, только сообщал правила заранее.

Я взял наше приглашение и поднял к свету. На обороте проступал слабый след нажима. Рогов предупреждал, что более тонкая бумага не годится. На этой бумаге оттиск держался хорошо. Для настоящего заказа следовало предложить заказчику два сорта: дешевле и плотнее. Цена принадлежала мне, расход и срок — Климову, качество — Рогову. Впервые разделение обязанностей не требовало дополнительной речи.

Кот спрыгнул со стола и прошёл к двери конторы. Я услышал стук с улицы — три сильных удара в парадную дверь. Для заказчика было поздновато. Для кредитора время подходило всегда. Для князя существовали слуги и более убедительные способы сообщить о визите. Я оставил приглашение возле каталога, взял свечу и вышел в переднюю.

Кот уже стоял у наружной двери. Уши были подняты, хвост тянулся вверх. При моём приближении он отступил на полшага и пропустил меня к замку. Я открыл дверь. На крыльце стоял поручик Сабуров. Фуражку он держал под мышкой. Кот проскользнул между моими сапогами, вышел на крыльцо и потёрся боком о его ботфорт. Николай Аркадьевич опустил на спину кота ладонь, затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — я пришёл перед вами покаяться.

Я посмотрел на Сабурова, потом опустил глаза. Кот прижимался боком к ботфорту сапог поручика и тёрся лбом о голенище. Я снова посмотрел на Николая Аркадьевича. Тот ждал. Фуражка оставалась под мышкой, на сапогах засохла дорожная пыль, волосы у висков примялись после головного убора. Утром я видел это лицо с пятнадцати шагов над пистолетным стволом. Вечером оно находилось по другую сторону моего порога и предлагало покаяние.

Кот поднялся на задние лапы и потянулся к руке Сабурова. Николай Аркадьевич подхватил его рукой под грудь. Полосатый устроил передние лапы на рукаве мундира, повернулся боком и сразу замурлыкал. До сих пор наши отношения с этим животным строились значительно медленнее.

— Алексей Николаевич, впустите меня. Хочу объясниться.

Я посторонился. Кот пересёк порог на руках у гостя. Я запер наружную дверь и повёл Сабурова через мастерскую. После рабочего дня здесь пахло краской, бумагой и маслом. На верстаке Рогова лежала сложенная ветошь. Возле касс остались обрезки пробных листов. В глубине мастерской темнел пресс, на железной раме поблёскивал свежий след масла.

В конторе горели две свечи. На столе лежали образцы, над которыми мы возились днём. Я собрал торговое объявление, книжный титул и приглашение, вложил их между страницами американского каталога, закрыл тяжёлую книгу и поставил её на полку. Сабуров проводил каталог взглядом. Возле стула он остановился.

— Позволите присесть?

— Прошу.

Поручик сел, придерживая кота локтем. Полосатый дважды переступил по его коленям, свернулся, свесил одну лапу поверх мундира и зажмурился. Через несколько секунд мурлыканье заполнило паузу в разговоре. Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине.

— Коты чувствуют хороших людей, — сказал он.

Мурлыканье стало громче. Показания свидетеля выглядели убедительно. Особенно с учётом того, что подкупить его мне за всё время знакомства не удалось ни молоком, ни жильём. Я сел за стол. Сабуров ещё раз погладил кота и поднял глаза.

— Я скажу сразу, Алексей Николаевич. На балу я повёл себя недостойно. Поэтому и приехал. Просить у вас прощения.

Он чуть передвинулся на стуле.

— Накануне мы играли в карты. Засиделись допоздна. Сначала шли деньги. Потом кому-то пришло в голову поставить другое. Проигравший на ближайшем балу должен был добиться настоящей дуэли и принять выстрел с пятнадцати шагов.

Сабуров погладил кота большим пальцем между ушами.

— Проиграл я.

Пауза вышла совсем небольшой.

— Служба иной раз надоедает до зубной боли, — продолжил Сабуров. — Утром манеж. Потом бумаги. Потом лошади. Потом дежурство. На следующий день то же самое, только лошадь может быть другая. Вечером собираемся, играем, спорим, выдумываем разную дурь. В тот раз выдумали особенно удачно.

Он поморщился.

— Нет. Удачно — дурное слово. Выдумали и согласились. Я согласился тоже. Проиграл — исполняй.

Сабуров говорил быстро. Фразы временами налезали одна на другую, потом он останавливался на полуслове, выбирал другие слова и продолжал. Кот принимал изменения темпа без возражений.

— Алексей Николаевич, сами понимаете, первого встречного я вызвать не мог. Представьте. Стоит господин на балу, или танцует, или разговаривает, никого не трогает — а я лезу к нему с пистолетами. Это уже совсем дрянь. Мне нужен был противник настоящий. Такой, перед которым самому не стыдно встать. Понимаете?

Он поднял на меня глаза.

— Потом мне сказали про вас.

Моя рука замерла у края столешницы.

Сабуров этого не заметил.

— Я сразу понял: годитесь.

Поручик провёл пальцем по усам.

— Ну посудите сами, Алексей Николаевич. Я же понимаю. Другой континент. Леса. Охотники. Индейцы. Дикие звери. Там без оружия куда? Вы прожили так пять лет и вернулись целым. Значит, стрелять умеете. И, скорее всего, очень хорошо.

Я вздохнул. Америка в губернском пересказе становилась всё полезнее. За океаном Алексей уже успел выучиться торговле, приобрести необычные привычки, пережить индейцев и теперь оказался отличным стрелком. При таком темпе ещё несколько новых знакомств могли открыть во мне китобоя.

Сабуров продолжил вполне серьёзно:

— Я даже обрадовался. Наконец, подходящий противник. И не мальчишка, которого можно напугать первым требованием. Вы жили среди дикарей пять лет — вас нашим балом не удивишь. И дуэлью.

Последнее предположение было особенно несправедливым… к балу.

— Дальше требовался повод, — сказал он. — Я увидел ваш взгляд и прицепился к нему. Ну… вы помните. Потом начал тянуть мундир, службу, извинения. Вы ответили про вино. Тут уже всё пошло само.

Он опустил глаза на кота.

— Алексей Николаевич, я прекрасно понимал, что никакого оскорбления во взгляде не было. И что русскую армию вы в тот вечер не собирались унижать. Мне требовалось довести дело до вызова. Вот. Я довёл.

Мурлыканье стихло. Кот открыл глаза и положил подбородок Сабурову на запястье.

— Вот это и было мерзко, Алексей Николаевич. Не карта. За карты отвечаю я. Не пари. На него я согласился сам. А то, что вы ничего об этом не знали. Я заставил вас защищать свою честь из-за моего проигрыша.

Поручик убрал ладонь со спины кота.

— Стрелять в вас я не собирался. Моей частью пари был ваш выстрел. Моя ставка, мой риск. Поэтому утром свою пулю я отвёл. Вы должны были получить настоящее право выстрелить в меня. И получили.

Теперь Сабуров посмотрел на меня.

— А вы подняли ствол.

Он помолчал.

— Ответ про мундир был хороший. Очень хороший. Но я ведь видел, куда вы сначала целились.

Кот ткнулся лбом в его неподвижную ладонь.

— Алексей Николаевич, вы могли меня убить. Имели право. Должны были! Вы ведь ничего обо мне не знали, кроме того, что я сам устроил ту ссору и только что выстрелил в вас. И всё равно отвели пистолет.

Сабуров выпрямился.

— Я не умею просить прощения красиво. Да и красиво здесь получится хуже. Я поступил с вами подло. Признаю. Вы со мной — благородно. Простите меня, Алексей Николаевич.

В конторе потрескивал фитиль свечи. Из мастерской пахло свежей краской. На полке за плечом Сабурова стоял каталог, набитый чужими образцами хорошей печати. Кот снова ткнулся носом в ладонь поручика.

Я посмотрел Николаю Аркадьевичу в глаза.

— Принимаю ваши извинения.

Сабуров кивнул.

— Благодарю.

Ладонь снова прошлась по кошачьей спине. Через несколько движений руки вернулось мурлыканье. Николай Аркадьевич посидел ещё секунду, затем хлопнул свободной рукой по колену.

— Теперь второе, — сказал он. — Я вас сегодня угощаю. В ресторации при гостинице. Наши собираются вечером. Поедемте со мной, Алексей Николаевич!

Сабуров чуть подался вперёд.

— Там кормят прилично. Нормальная еда. Горячая. Есть отличный ростбиф, пироги, рыба. Хозяин достаёт хорошее рейнское, а если повезёт — шампанское. И никакой церемонии: сел, ешь, пьёшь, говоришь.

Сабуров оживлялся с каждой фразой.

— Будет человек шесть, может восемь. Наши офицеры. Все нормальные! Почти все.

Он поднял палец.

— Штабс-капитан Сомов поёт. Вот это беда, предупреждаю сразу. После второй бутылки уверен, что у него тенор. После третьей убеждает в этом остальных. Зато знает такие истории про Кавказ, за которые в приличном доме его выставили бы после первой. В ресторации обычно дают договорить.

На лице Сабурова появилась улыбка.

— Карты наверняка будут. Играть вас никто не тянет. Я сегодня сам за вами прослежу. Часам к девяти начнут спорить о лошадях. К десяти выяснится, что каждый присутствующий служит в лучшем полку империи. Потом обязательно вспомнят начальство. Тут я советую слушать внимательно: люди после второй бутылки сообщают о своих командирах сведения, которых не найдёте ни в одном официальном документе.

Кот приоткрыл глаза. Сабуров почесал ему подбородок.

— А главное — там весело! Без дам, без поклонов через зал, без необходимости стоять возле стены и следить, кому вы уже представлены. Захотели — спорите. Захотели — пьёте. Захотели — молчите и едите. У нас, правда, молчать долго никому не удаётся.

Он перевёл дыхание и добавил уже серьёзнее:

— Поедемте, Алексей Николаевич. Я хочу познакомить вас со своими. Нормально познакомить. Не через пистолет.

Сабуров тут же продолжил:

— И сегодня всё за мой счёт. Ешьте сколько хотите. Пейте что хотите. Если Сомов запоёт — можете уйти.

Я взглянул на полку. Из каталога на несколько линий выступал край плотного листа. Приглашение?

— Согласен, Николай Аркадьевич. Я составлю вам компанию.

Сабуров расплылся в улыбке. Кот замурлыкал у него на коленях, словно тоже согласился.

Ресторан занимал первый этаж гостиницы. Через переднюю, где уже висело несколько шинелей и военных плащей, мы прошли в зал с тремя окнами на улицу. На подоконниках стояли подсвечники, ещё две свечи горели на длинном столе. За стеклом было темно, и вся жизнь вечера помещалась между белой скатертью, рядами бутылок и раскрытой дверью, через которую слуга носил блюда.

Офицеров собралось семеро вместе с Сабуровым и Сомовым. Старший, плотный штаб-ротмистр с начинающей седеть бородой, занял место ближе к середине стола. Рядом сидел худой капитан с длинными пальцами; он всякий раз отодвигал бокал на ширину ладони после того, как пил. Два поручика расположились напротив. Молодой корнет сначала держался прямо, тщательно следил за старшими и через полчаса уже смеялся раньше всех.

Сабуров представил меня каждому, сообщил про Америку и ограничился этой частью биографии. После вчерашнего бала и сегодняшнего утра Алексей Ветров приобрёл среди местных офицеров достаточную известность без моего участия. Двое уже слышали про дуэль. Капитан слышал ещё и про пять лет среди индейцев. Источник второй новости сидел справа от меня и наливал рейнское с совершенно чистой совестью.

За первый тост выпили сдержанно. После второго переставили два стула. После третьего штаб-ротмистр расстегнул верхний крючок мундира, корнет начал рассказывать капитану о достоинствах молодой серой лошади, а один из поручиков отодвинул блюдо с рыбой и потребовал вернуть пироги.

Я узнавал порядок. Корпоративы проходили приблизительно те же стадии. Сначала отдел продаж держался возле отдела продаж, начальство сохраняло должностные лица, а молодой менеджер старательно вспоминал имена директоров. Через час люди менялись местами. Ещё через час обнаруживались певцы, философы и специалисты по вопросам, которыми в рабочее время занимались совершенно другие подразделения.

Здесь отделами служили чины и эскадроны. Вместо бейджей имелись эполеты. Караоке ещё предстояло изобрести. В остальном человечество к двадцать первому веку достигло удивительно скромного прогресса.

После горячего один из поручиков передал Сомову семиструнную гитару. Штабс-капитан поставил бокал, взял инструмент, подтянул две струны. Сабуров немедленно напомнил компании о теноре. Сомов посмотрел на него, ещё раз проверил верхнюю струну и начал петь.

Предупреждение Сабурова оказалось несправедливым к штабс-капитану. Сомов пел хорошо. Настоящая опасность появилась после первого куплета, когда остальные решили ему помочь.

Песня была солдатская, про ученья, командира, ранцы, амуницию и радости военной жизни. Припев заканчивался словами «Любо, братцы, жить!», и этой частью песни компания овладела сразу. Штаб-ротмистр вступал низко и на полтакта позже. Молодой корнет, напротив, спешил и старался компенсировать неточность громкостью. Сабуров держался посередине, зато отбивал ладонью ритм по столу и один раз едва не отправил собственный бокал на пол.

Сомов дождался окончания общего припева, поправил струну и продолжил с прежним выражением лица. В будущем за подобную стойкость звукооператору доплачивали.

После солдатской песни корнет попросил «Среди долины ровныя». Здесь желающих помогать стало меньше. Сомов пел спокойнее, гитара звучала негромко, и даже корнет сумел просидеть целый куплет, удерживая бокал обеими руками. Потом вернулись пироги, вино и разговоры, а инструмент остался возле Сомова, прислонённый к его стулу.

Сабуров вспомнил про мою типографию после того, как капитан заговорил о дороговизне книг. Николай Аркадьевич сразу повернулся ко мне и начал выяснять, много ли вообще можно заработать печатным делом.

Я объяснил ему разницу между работой типографии на заказ и издательством. В первом случае хозяин получал деньги за определённое число листов: набор, бумагу, печать. Сделал работу, получил плату, освободил станок для следующей. Издатель играл в другую игру. Он выбирал сочинение, договаривался с автором, вкладывал собственные деньги в бумагу и печать, затем продавал один тираж многим читателям. Один набор текста мог принести выручку сотни и тысячи раз, если книга находила покупателей.

Сабуров слушал очень внимательно. Я добавил главное ограничение. Бумага, которая лежит на складе, умеет превращать издателя в бедняка ничуть не хуже карт. Поэтому сначала следовало понять, кому нужна книга, сколько таких читателей найдётся, где они смогут её купить и согласятся ли подписаться заранее. Книжные лавки давали путь в другие города; подписка показывала спрос до выхода всего тиража. Удачное издание кормило издателя дольше разового заказа. Неудачное тоже кормило, только уже бумажного торговца, которому приходилось сбывать остатки.

Мне потребовалось ещё несколько минут, чтобы перечислить цензуру, стоимость бумаги, жалованье наборщиков, расходы на автора и необходимость найти хорошую рукопись. Сабурову хватило первой половины. Через минуту он уже пересказывал соседям мои осторожные рассуждения без единого «если». В его изложении я собирался печатать книги большими тиражами, продавать их по всей России и получать с каждого сочинения деньги во многих городах одновременно. Из моего плана исчезли цензура, склад, плохие продажи и автор, способный написать книгу, которую захотят купить. Осталась прибыль.

Я впервые наблюдал собственную презентацию после обработки человеком, полностью свободным от службы финансового директора. Штаб-ротмистр заинтересовался размером тиража. Капитан спросил, сколько нужно денег для начала. Молодой корнет хотел знать, можно ли напечатать книгу про лошадей и заработать больше, чем стоит хорошая лошадь. Разговор быстро ушёл от типографии к сравнительной доходности издательства, коннозаводства и карточной игры. Последнюю отрасль собравшиеся знали лучше остальных.

Сабуров в этом споре держался моей стороны. Он ссылался на Америку (хотя американскую модель издательского дела я ему вообще не описывал) и уверял остальных, что Ветров уже всё рассчитал. Я к этому времени успел рассчитать только количество выпитых бокалов и потерял точность после четвёртого.

Потом Николай Аркадьевич объявил, что скоро и сам станет богаче. Разговор вокруг него собрался сразу. Поручик рассказал о пожилой родственнице. Она тяжело болела и решила оставить ему небольшое наследство. За деньгами и бумагами позднее придётся ехать в Петербург. При упоминании родственницы Сабуров заговорил тише и смотрел в стол. Следующая часть рассказа касалась денег, и товарищи встретили её значительно бодрее.

Штаб-ротмистр предсказал новую лошадь. Один поручик отвёл лошади две недели и отдал первенство картам. Корнет считал, что Николай Аркадьевич способен совместить обе статьи расходов в один вечер. Капитан, который до сих пор участвовал в разговоре редко, назначил наследству срок жизни в месяц. Сабуров сперва посмеялся вместе со всеми. Потом поставил бокал возле тарелки.

— Смейтесь, господа. Эти деньги я действительно потрачу. Сразу. Только на другое.

За столом ещё улыбались. Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам и заговорил дальше.

— Господа, у нас здесь ещё живут старики, воевавшие в двенадцатом году. Есть офицеры, есть нижние чины. Одних весь город знает. Других знают в доме, на своей улице, среди старых товарищей. Пока они живы, можно спросить. Можно вспомнить полк, сражение, поход. Потом старик умрёт. Сын ещё помнит. Внук уже скажет только: дед воевал с французами. Потом и этого не останется.

Улыбка исчезла с лица корнета. Сомов положил ладонь на гриф гитары.

— Мы каждый год говорим про двенадцатый год, — продолжал Сабуров. — Говорим про Москву, Бородино, Париж, государя, генералов. Всё это должно помнить. Только войну ведь выиграли многие тысячи. У каждого было имя. Наши земляки тоже там были. Я хочу собрать их всех. Всех, кого сумеем установить. Заказать большую доску, выбить имена и повесить её на главной площади.

Он оглядел стол.

— Пусть там стоит генерал, если был генерал. Пусть рядом будет штабс-капитан, поручик, корнет, рядовой. Мне всё равно, в каком порядке их напишут, лишь бы никого не потеряли из-за чина или бедности семьи. Мальчишки будут проходить через площадь и читать. Родные смогут привести детей и показать фамилию. Через двадцать лет останется доска, и город будет знать, кого он отправил на ту войну.

Сабуров положил обе руки на стол.

— Наследство небольшое. На имение его всё равно не хватит. На богатство тоже. Значит, пусть хватит на память. Я хочу потратить его на это.

Некоторое время слышались шаги слуги в соседней комнате и потрескивание свечей. Первым заговорил штаб-ротмистр. Он хотел знать, сколько фамилий придётся собрать. Потом капитан спросил, где Сабуров собирается проверять списки. Один из поручиков поинтересовался стоимостью большой доски. Вопрос о разрешении на главную площадь возник следом.

Список Сабуров изобразил ладонью над столом, проведя ею от графина до хлебной корзины. Размер будущей доски показал обеими руками. Для цены жеста уже не нашлось.

В будущем на этом месте появлялась бы презентация из сорока слайдов, смета и человек из юридического отдела с испорченным настроением. Сабуров располагал двумя руками, будущим наследством и главной площадью. По скорости запуска он превосходил большинство моих прежних команд.

Я спросил про источники имён. Тут разговор стал общим: вспомнили стариков, живших в городе, семьи умерших ветеранов, полковые сведения, бумаги в учреждениях. Через несколько минут штаб-ротмистр уже спорил с капитаном о том, кого считать земляком: родившегося здесь, жившего здесь после войны или служившего из этой губернии. Сабуров требовал брать всех и расширял круг каждым новым примером. Проект рос быстрее будущей доски. Я запомнил одну его фразу: у каждого было имя.

Дальше вечер снова вернулся к своему прежнему порядку. Сомову передали гитару. Корнет потребовал солдатскую песню ещё раз. Сабуров объявил, что американец обязан рассказать про Америку, поскольку компания уже достаточно выпила, чтобы слушать внимательно.

Здесь я оказался на знакомой территории. Проверяемые сведения о пяти годах Алексея у меня по-прежнему помещались в нескольких бумагах и чужих разговорах. Зато в голове сохранились Купер, школьная география, фильмы, книги и семнадцать лет сценической практики.

Я выбрал север. В моём пересказе Америка быстро обзавелась лесами, холодом, долгими дорогами, индейцами, охотниками и расстояниями, на которых ближайший сосед становится философским понятием. Точные города и даты я обходил. Зато хорошо работали снег, костры, следы, реки и необходимость принимать решение до того, как появится возможность собрать совещание.

Офицеры слушали. Сабуров слушал особенно жадно и время от времени пересказывал соседу последнюю подробность, успевая слегка её улучшить. Если я упоминал двухдневную дорогу, через несколько минут она занимала три дня. Встреченный в рассказе индеец к следующему кругу вина обзаводился ружьём. Одинокая зимовка постепенно приблизилась к экспедиции.

Мне оставалось лишь следить за ростом собственного американского прошлого. На корпоративах будущего эту функцию выполняли фотографии: к утру любое событие получало доказательства. Здесь доказательством служил Сабуров. Метод был менее точным и значительно быстрее.

После севера дошли до Аляски. Название вызвало вопросы, затем разговор перешёл к золоту. Золото окончательно победило издательское дело. Штаб-ротмистр потребовал объяснить, правда ли его там находят в реках. Корнет сразу заинтересовался, можно ли отличить золотой песок от обычного. Капитан заметил, что молодой офицер способен потерять жалованье и без поездки через океан, поэтому экономия на дороге уже делает Россию выгоднее Америки.

Сомов играл негромко, пока остальные спорили о золоте. Потом поручик вернулся к лошадям. Через несколько минут золото, кони и американские индейцы существовали в одном разговоре и уже никому не мешали. Обычно эта стадия корпоратива наступала ближе к полуночи. Общая тема исчезала, стол делился на три самостоятельных совещания, а каждый участник был уверен, что именно его разговор добрался до главного.

Здесь произошло то же. Штаб-ротмистр обсуждал с капитаном памятную доску. Два поручика выясняли достоинства разных пород лошадей. Корнет убеждал Сомова взять выше в следующей песне. Сабуров одновременно участвовал во всех трёх разговорах и ещё следил, чтобы мой бокал оставался наполненным. К концу вечера я начал подозревать, что дуэль была самой безопасной частью знакомства с гусарами.

Потом события стали располагаться в памяти крупными кусками. Сомов снова пел. Сабуров рассказывал мою американскую историю человеку, который сидел за тем же столом и слышал исходный текст час назад. Штаб-ротмистр требовал шинель. Корнет искал фуражку и обнаружил её на соседнем стуле. Передо мной появилось последнее блюдо, назначение которого я уже не установил.

На улице воздух оказался холодным. Меня усадили в экипаж. Сабуров сообщил кучеру мой адрес и велел ехать живее. По мостовой застучали колёса, фонари начали сменять друг друга за окном, а повороты губернского города приобрели значительно больше характера, чем им полагалось по дневному знакомству.

До дома меня доставили с ветерком. Я запомнил парадную дверь, тёмную переднюю и лестницу. Потом спальню. Я сел на край кровати, ухватил левый сапог обеими руками и стянул его. Поставил на пол, лёг боком, взялся за голенище правого сапога… и уснул.

Проснулся я от металлического звона. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь определить источник этого звука. Звон повторился, за ним раздался короткий стук. Из мастерской. Работники уже пришли.

Я открыл глаза. Правый сапог оставался на ноге. Левый стоял возле кровати, аккуратно и совершенно отдельно от остального костюма. Сюртук за ночь смялся на боку, галстук съехал к плечу. Голова при попытке подняться отозвалась тяжёлым ударом где-то за лбом. Левый сапог выглядел единственным участником вчерашнего вечера, который вовремя остановился.

Я сел. Комната слегка изменила положение, потом вернулась на место. За стеной снова звякнули литеры. В двадцать первом веке похмелье хотя бы позволяло обвинить бармена, качество алкоголя или последний коктейль. Здесь рейнское было хорошим, шампанское настоящим, а компания приятной. Ответственность приходилось нести лично, что заметно ухудшало лечебный эффект жалоб.

Я стянул второй сапог, умылся холодной водой и некоторое время держал мокрые ладони на лице. Вода помогла ровно до того момента, когда пришлось наклониться за чистой рубахой. К появлению в мастерской я снова имел два сапога, застёгнутый сюртук и выражение лица, пригодное для ведения дел.

Пахло краской, железом и сухой бумагой. После ресторана запах производственного помещения казался почти нравственным наставлением. Я прошёл в контору. На столе разложил хозяйственную книгу, несколько чистых листов, чернильницу и рукопись Анфисы Парамоновны. Книгу открыл слева, рукопись положил перед собой, перо — справа. Получилось убедительно.

Из мастерской хозяин типографии был виден сидящим за столом, среди бумаг, с пером под рукой. С расстояния в десяток метров никто не мог определить, что уже третью минуту он читает одно предложение о владельческой записи в старой книге и всякий раз теряет его смысл возле последней строки.

Я перевернул страницу. Анфиса писала разборчиво. Чернила не расплывались, поправки были понятны, поля оставались достаточно широкими. Ни одного из этих достоинств моя голова сегодня не ценила. Через полчаса я обнаружил, что палец лежит на одном и том же абзаце. К полудню я прочёл несколько листов. По количеству перевёрнутых страниц результат выглядел прилично. По количеству понятых мыслей он уступал даже вчерашнему пению корнета.

Прасковья Ивановна позвала к столу. После горячей еды, чая и примерно получаса, проведённого без книг, цифр и громких офицеров, я постепенно вернулся к реальности. Боль в голове отступила, свет перестал раздражать глаза. Я поднялся из-за стола и прислушался к собственному организму.

Двадцатипятилетнее тело справлялось с последствиями ночных развлечений заметно быстрее прежнего сорокалетнего. Раньше бы после такого вечера я к обеду только начинал заключать перемирие с желудком и переносил серьёзные решения на вторую половину следующего дня. Здесь же организм уже требовал продолжать работу. Молодость, как оказалось, была не только состоянием души, а еще и обладала очень полезной скоростью восстановления.

Я вернулся в контору и снова открыл рукопись. Теперь дело пошло лучше. Анфиса не пересказывала подряд всё, что находила в отцовском собрании. Она сравнивала, сомневалась, возвращалась к прежним записям, отмечала расхождения. В одном месте несколько строк были зачёркнуты целиком, рядом мелким почерком помещалась новая версия. На другой странице вопросительный знак стоял возле собственного вывода. Это я понимал.

Содержание старых изданий оставалось для меня чужой территорией, зато способ работы был знаком. Анфиса искала подтверждения, различала факт и предположение, исправляла сама себя. Для человека, которому рукопись предстояло вернуть с каким-нибудь осмысленным замечанием, это уже давало надежду.

Проблема начиналась там, где требовалось определить, права ли она. Я мог увидеть, что доказательство построено аккуратно. Проверить само доказательство мне было нечем. Названия старых книг, годы изданий, особенности печати и владельческие пометки существовали для меня только в её тексте. Анфиса могла сделать блестящий вывод или блестяще ошибиться — в обоих случаях я с одинаковым уважением дошёл бы до точки.

После обеда я продвинулся значительно дальше. На полях появились мои карандашные отметки: вопрос, непонятный термин, место, которое стоило перечитать. Возле нескольких страниц я поставил короткие черточки. К концу рабочего дня рукопись уже перестала казаться сплошной стеной учёности. В стене появились двери. Правда, большая часть дверей вела в помещения, где я по-прежнему ничего не узнавал.

В мастерской Климов начал складывать использованные инструменты. Рогов протирал металлическую часть пресса. Егор собирал с верстака обрезки бумаги. Со стороны парадной двери раздался быстрый стук. Через несколько секунд дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл Сабуров.

Ножны с саблей ударились о косяк. Николай Аркадьевич придержал их ладонью и сразу направился ко мне. На нём был мундир, сапоги покрывала дорожная пыль, в руке он держал перчатки. Кот, сидевший возле тёплой стены, поднялся и пошёл ему навстречу. Сабуров на ходу подхватил его. Кот устроился на предплечье поручика с быстротой, которую в отношении меня по-прежнему считал излишней.

— Алексей Николаевич, спасайте, — выдохнул Сабуров. — Сто приглашений. К понедельнику. Я уже обещал.

Я положил карандаш на рукопись.

— Добрый вечер, Николай Аркадьевич.

— Добрый. Теперь выслушайте. Ужин офицерский, большой. Позовут около восьмидесяти человек, может больше. Поэтому хотят сотню: часть испортят, пока подпишут, кого-нибудь вспомнят в последний день, кто-нибудь вернётся в город. Имя вписывают рукой. День, час, место и кто приглашает — печатать.

Он положил перчатки на стол, достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул передо мной.

— В прошлый раз звали через знакомых и служителей. Одному передали семь часов, другому восемь, третий явился к девяти и уверял, что именно так ему сказали. Сами понимаете. До первого тоста это ещё недоразумение. После второго уже вопрос чести. Теперь решили раздать карточки.

Кот у него на предплечье замурлыкал.

Сабуров ткнул пальцем в середину текста.

— Здесь имя приглашённого. Оставьте места щедро. У военных фамилии иногда длиннее послужных списков.

Палец спустился ниже.

— День отдельно. Час отдельно. Чтобы господину для понимания приглашения не требовались свеча, терпение и штабной писарь. Бумага нужна хорошая, плотная. Рамка строгая. Без цветов. Если такую карточку по ошибке положат рядом с приглашением барышне, разница должна обнаружиться без свидетелей.

Климов у касс поднял голову.

Сабуров повернулся в его сторону.

— И все сто одинаковые. Это обязательно.

— Здесь вам повезло, — сказал я. — Типография умеет повторять однажды сделанную вещь.

— Прекрасно. Значит, половина дела уже готова.

Я прочёл принесённый текст.

— Что именно вы успели пообещать?

Сабуров ответил сразу:

— Настоящее американское качество.

Я поднял глаза.

— В каком выражении?

— Почти в этом. Сказал: «Ветров напечатает по-американски. Увидите разницу сразу». После этого мне велели самому ехать к вам и договариваться.

— А разницу в чём обещали?

— Алексей Николаевич, если бы я знал, я бы вам сейчас объяснил.

Он погладил кота.

— Должно быть лучше здешнего. Берёшь карточку — и видно, зачем вы пять лет прожили за океаном.

Американская командировка продолжала приносить результаты, происхождение которых Сабуров уже не мог объяснить.

Я встал, снял с полки каталог и положил его перед поручиком.

— Николай Аркадьевич, посмотрите образцы. Покажите, что вы продавали.

Сабуров взглянул на каталог. Задача его нисколько не смутила. Он усадил кота удобнее и принялся листать страницы. На третьей странице задержался.

— Слишком нарядно.

Перевернул ещё две.

— Это похоже на надгробие. У нас ужин, Алексей Николаевич. Желательно пригласить господ до того, как пригодится такой лист.

Ещё страница.

— Тут лучше. Только мелко. Пока дочитаешь час, ужин уже начнётся.

Он вернулся назад. Из каталога выскользнул лист и лёг на стол. Наш пробный оттиск приглашения. Сабуров прижал его ладонью.

— Вот!

Он взял образец и поднял его к свету.

— Вот это я им и обещал!

Он положил образец поверх принесённого текста и начал показывать пальцем:

— Имя отдельно. День отдельно. Час сразу находится. Текста мало. Бумага в руке чувствуется. Рамка есть, а похорон на ней нет. Сделайте так, Алексей Николаевич!

Сабуров ещё раз осмотрел лист.

— Даже лучше, чем я рассказывал.

Рекламная кампания впервые оказалась скромнее продукта.

Я положил рядом с напечатанным приглашением его текст.

— Этот придётся сократить и переставить.

— Делайте!

— Перед тиражом будет пробный оттиск.

— Прекрасно!

— Сто экземпляров к понедельнику. Сделаем всё возможное.

Сабуров посмотрел на меня поверх приглашения.

— Мне особенно нравится конец вашей фразы.

— Остальных заказчиков подвинем.

— Вот теперь нравится вся.

В мастерской звякнула литера.

Сабуров достал кошелёк.

— Алексей Николаевич, это аванс. Остальное получите после. На бумаге не экономьте. Всё же для офицеров. Если понадобится добавить — только скажете.

Монеты легли рядом с рукописью Анфисы. Первые деньги типографии, пришедшие не из моего кармана, наследства или обещаний о прекрасном будущем. На ощупь этот способ ведения дел нравился мне значительно больше.

Сабуров снова поднял приглашение.

— Значит, к понедельнику?

— Сделаем всё возможное. Остальные заказы отложим.

Он удовлетворённо кивнул.

— А пробу когда увижу?

Я посмотрел на принесённый текст.

— К пятнице.

— К пятнице?

— Получите первый оттиск. Посмотрите текст, бумагу, рамку. Если всё утвердите, останутся суббота и воскресенье на тираж.

Сабуров быстро пересчитал дни.

— Хорошо. В пятницу приеду. Утром?

— После обеда.

— После обеда так после обеда. Зато в воскресенье я смогу увезти всё?

— Если после пробы не появится желание переписать половину приглашения.

— Не появится. Текст уже согласован.

Он постучал пальцем по принесённому листу.

— Эти господа два вечера решали, писать «имеет честь просить» или «покорнейше просит пожаловать». Второй вариант победил большинством, потом всех убедили, что приглашение на ужин не прошение о помиловании, и вернули первый. Ещё одного обсуждения они не переживут.

Четыре офицера, две формулы вежливости и два вечера. Обычно этот процесс назывался согласованием рекламного текста и требовал присутствия юриста.

— Тогда к пятнице будет проба.

Сабуров протянул мне руку.

— Алексей Николаевич, вы меня спасаете.

Я пожал её.

— Пока только печатаю приглашения.

— Для вас разница есть. Для меня сегодня — никакой.

Он сунул перчатки под мышку и переложил кота.

— В пятницу после обеда. Сто штук к понедельнику. Плотная бумага, строгая рамка, имя вписывается рукой. Всё запомнил.

У двери он поставил кота на пол. Полосатый немедленно потёрся о его сапог. Сабуров провёл ладонью по его спине. И вышел. Дверь закрылась. Кот остался возле порога.

Я взял принесённый текст, пробное приглашение и аванс и повернулся к мастерской. Климов стоял у касс. Рогов держал ветошь возле пресса. Егор прижимал к груди собранные обрезки бумаги. Все трое слышали разговор.

— Господа, первый заказ. Сто экземпляров. Готовый тираж нужен к понедельнику. Первую пробу я обещал показать в пятницу после обеда.

Я положил перед собой принесённый Сабуровым лист и взял карандаш. Текст начинался с длинного уведомления о том, что устроители имеют честь обратиться к господину, чьё имя пока отсутствовало, с покорнейшей просьбой пожаловать в назначенный день к общему столу. До самого ужина оставалось добраться ещё через две строки. Я зачеркнул начало.

— Имя сюда.

Провёл черту ближе к верхней части листа.

— Ниже — приглашение. Одной строкой. Потом место. Отдельно число. Отдельно час.

Карандаш прошёл по бумаге ещё несколько раз. Два почтительных оборота исчезли, один переехал вниз.

— Господин должен взять карточку и за несколько секунд понять три вещи: куда его зовут, когда и во сколько. Почтение оставим, но прятать за ним ужин не будем.

Я повернул лист к работникам. Климов подошёл первым. Прочитал исправленный текст, потом взял наш пробный оттиск и приложил рядом.

— Набрать можно. Эта строка длиннее образца.

Я перечитал её и вычеркнул два слова.

— Теперь?

Яков Осипович прикинул длину по образцу.

— Войдёт.

— Рамка остаётся прежней. Здесь расширим место под имя.

Климов кивнул.

— Утром начну набор. До четверга чистую пробу дадим.

На этом литературная часть заказа закончилась. Яков Осипович забрал текст. Ему требовались буквы, а не мои рассуждения о внимании читателя. Рогов взял пробное приглашение, потёр край листа между пальцами и подошёл к стопе бумаги. Вытащил один лист, приложил к образцу.

— Эта.

— Сколько есть?

— На сто двадцать оттисков хватит.

— Прекрасно. С запасом.

Рогов положил лист возле пресса.

Егор всё это время рассматривал приглашение с другой стороны стола. Потом показал пальцем на пустую строку.

— Алексей Николаевич, сюда ведь имя пером впишут?

— Да.

— Тогда чернила у рамки могут оказаться. Если фамилия длинная.

Я посмотрел на расстояние и передвинул карандашную отметку левее.

— Дадим ещё место.

Егор довольно кивнул и отправился к стопке бумаги. Заказ был распределён меньше чем за пять минут. Климов получил текст. Рогов — бумагу и будущий тираж. Егор — подготовку листов. Мне оставались окончательная редактура. Мотивационная речь в первый рабочий день заняла значительно больше времени. Первый заказ оказался убедительнее.

Я положил аванс на край стола. Климов скользнул взглядом по монетам. Рогов уже отбирал листы. Егор считал их десятками, перекладывая готовые стопки на край длинного стола. Ещё четверть часа назад они собирались заканчивать день. Теперь в мастерской снова звякнули литеры.

Я вернулся в контору. На столе ждала рукопись Анфисы Парамоновны. Головная боль тоже дождалась. Я сел, раскрыл страницу с карандашными пометками и снова увидел названия старых изданий, даты, владельческие записи и выводы, построенные с неприятной аккуратностью.

С приглашением всё было просто. Я знал, чего должен добиться текст, и мог выбросить всё, что этому мешало. Здесь требовалось определить, верен ли сам вывод. Я прочёл отмеченный абзац ещё раз. Потом предыдущую страницу. Вернулся к абзацу. Красивое доказательство продолжало выглядеть красивым. Это было всё, что я мог о нём сообщить с профессиональной уверенностью.

В прошлом я такие ситуации решал довольно буднично. Находил специалиста, которому отдавал материал, задавал три правильных вопроса и получал заключение на две страницы вместо самостоятельного освоения чужой профессии.

Я посмотрел на рукопись. Мне требовался именно такой специалист. Человек, знающий старые книги, издания, владельческие записи и способный за разумное время объяснить, где Анфиса действительно нашла что-то важное.

За ночь я вспомнил, что князь Илларион Петрович любил книги. Об этом сначала говорил Хлудов, которому в подобных вопросах я доверял примерно на половину, а потом подтвердил и сам князь: американский каталог вернулся от него с переставленными закладками и следами настоящего чтения. Илларион Петрович сумел добраться до содержания после того, как прошёл интерес к обложке. Этого хватало, чтобы попросить у него совета.

То обстоятельство, что на обложке нынешней озадачившей меня рукописи стояло имя Анфисы Парамоновны, превращало разумный выбор ещё и в удачный. Двух зайцев я убивать не собирался. Мне требовался один специалист. Если второй заяц сам окажется поблизости — это уже проблемы зайца.

В среду после обеда я взял рукопись Анфисы Парамоновны и отправился к князю. Климов к этому времени уже собирал набор будущего приглашения. Первый настоящий заказ двигался без моего постоянного участия. Для владельца предприятия это было одновременно приятным открытием и лёгким оскорблением самолюбия.

До княжеского дома я дошёл пешком. День стоял ясный, на мостовой подсыхала грязь, возле лавок разгружали корзины и ящики. На углу спорили два извозчика. Один доказывал своё право на место происхождением, второй — громкостью. Побеждал второй.

В княжеском доме меня уже знали. В передней приняли шляпу и перчатки, слуга унёс моё имя и вскоре провёл в кабинет. Илларион Петрович сидел за письменным столом. Перед ним лежала раскрытая книга, поверх нескольких писем — нож для бумаги. На край стола падал свет из окна. В воздухе держался запах кожи, воска и старой бумаги.

Князь поднялся.

— Алексей Николаевич.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

Его взгляд остановился на тетрадях.

— На этот раз без американского каталога?

— Сегодня я пришёл с просьбой.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил связку на стол.

— Ваше сиятельство, мне нужна ваша помощь. Автор этих рукописей — Анфиса Парамоновна Хлудова. Она дала мне эту работу прочесть и ждёт содержательного мнения. Я прочёл большую часть. Ход рассуждений понимаю. Проверить основания некоторых выводов не могу.

Я покачал головой.

Князь развязал тесьму.

— О чём работа?

— О старых книгах из частного собрания. Издания, владельческие записи, история отдельных экземпляров. Я способен оценить, хорошо ли построен аргумент. Если исходная дата ошибочна, моя оценка превращается в комплимент.

Илларион Петрович открыл первую тетрадь.

— А комплимент она у вас не заказывала?

— Напротив. Специально запретила.

Князь поднял глаза.

— Запретила?

— Попросила сначала задать вопрос. И только потом хвалить то, что я действительно понял.

Он снова посмотрел на страницу.

— Разумно.

— Очень. Особенно если заранее известно, что читатель любит производить хорошее впечатление.

Уголок его рта чуть дрогнул.

Я придвинул к князю тетрадь с первой карандашной отметкой.

— Вот здесь я остановился. Я понимаю её вывод. Не понимаю, достаточно ли для него того, на что она ссылается.

Князь прочёл взглядом абзац. Потом предыдущий. Вернулся к отмеченному месту.

— Ваш вопрос поставлен верно.

Это прозвучало слишком быстро для нескольких часов моих вчерашних мучений.

Илларион Петрович провёл пальцем по строке.

— Владельческая запись подтверждает присутствие книги у определённого владельца, но сама по себе ещё не даёт всей истории экземпляра. Здесь ей требуется дополнительное основание. Возможно, оно появится дальше.

Он перелистнул две страницы. Потом ещё одну.

— Вот.

Князь задержал палец возле строки ниже.

— Здесь она его приводит.

Я наклонился над тетрадью. Вчера это место прошло мимо меня с достоинством хорошо одетого мошенника.

— Значит, вопрос снимается?

— Этот — почти. Я бы спросил, почему она расположила доказательство именно в таком порядке. Читатель вынужден поверить выводу раньше, чем увидит обоснование.

Я посмотрел на свою карандашную отметку.

— Уже полезнее.

— Чем?

— Вчера я чувствовал, что здесь что-то не так. Теперь у этого ощущения появилась формулировка.

— Для этого обычно и читают книги внимательно.

— Я рассчитывал, что достаточно просто медленно.

Илларион Петрович перелистнул дальше. На нескольких страницах встретились мои черты и вопросительные знаки. Возле одной он остановился, вернулся назад и сравнил два места.

Я сидел напротив. Тишина продержалась несколько минут. В кабинете слышалось только шелест страниц и далёкий стук колёс с улицы. Князь придвинул тетрадь ближе к свету. Потом взял вторую.

Мне понадобился почти день, чтобы составить список сомнений. Илларион Петрович за несколько минут начал делить их на настоящие и на произведённые недостатком моего образования. Услуга приобретала всё более разумную цену, особенно потому, что цена пока равнялась благодарности.

Он перевернул ещё страницу.

— Здесь лучше.

— Почему?

— Автор отделяет предположение от того, что считает установленным. Это редкая дисциплина. Особенно у авторов.

— Вы говорите с опытом.

— Я читаю с опытом.

Речевые привычки князя снова оказались экономнее моих.

Он прошёл ещё несколько страниц и остановился возле исправленного абзаца.

— Она переписала этот фрагмент.

— В первой версии вывод был жёстче.

— Вы сравнивали?

— Да.

— И?

— Вторая честнее.

Князь посмотрел на меня.

— Объясните.

Вот здесь помощь требовалась уже ему, и положение стало заметно приятнее. Я взял первую тетрадь и нашёл зачёркнутый вариант.

— Здесь она утверждала. Во второй версии оставила вероятность и добавила ещё одно обоснование. Текст стал слабее по тону и сильнее по смыслу.

Илларион Петрович перечитал оба места.

— Согласен.

Одно слово принесло мне неожиданно много удовольствия. В моей прежней профессии за согласие влиятельного слушателя обычно приходилось платить презентацией, кофе и тремя встречами. Девятнадцатый век временами работал быстрее.

Князь откинулся в кресле.

— Какое мнение у вас уже сложилось о работе? — спросил он.

Теперь вопрос находился в области, где мне не требовался запасной специалист.

— Анфиса Парамоновна умеет работать с собственной мыслью. Возвращается к выводам, исправляет их, оставляет сомнение там, где доказательства не хватает. Мне это нравится. О достоверности отдельных выводов я судить не берусь.

Илларион Петрович посмотрел на верхнюю тетрадь.

— Хороший предел.

— Я обнаружил его после нескольких страниц. Обычно мне требуется больше времени.

— Это полезное приобретение.

— Надеюсь сохранить.

Князь снова раскрыл рукопись. Он уже листал её не по моим отметкам. Остановился возле страницы, на которой следов карандаша не было, прочёл её целиком, затем вернулся на лист назад. Имя автора прозвучало в разговоре всего несколько раз. Этого оказалось достаточно. Рукопись справлялась сама. В рекламном деле такой материал считался подарком: продукт объяснял собственные преимущества без участия продавца и не требовал комиссии.

Илларион Петрович поднял голову.

— Это всё из собрания Парамона Ильича?

— Насколько я понял, в основном да.

— Собрание должно быть значительным.

— Парамон Ильич предпочёл бы услышать слово «дорогое».

Князь усмехнулся.

— Одно другому не мешает.

— В его системе оценки первое обычно доказывается вторым.

Илларион Петрович снова посмотрел в рукопись.

— А дочь, судя по всему, измеряет книги иначе.

Я слегка пожал плечами.

— Поэтому рукопись у вас, а счёт за книги остался у Парамона Ильича.

Князь тихо рассмеялся. Потом перелистнул ещё несколько страниц.

— Вы хотите получить от меня два вопроса?

— Два хороших. И предупреждение, если автор где-нибудь уверенно ошибается.

— Скромно.

— Я пришёл просить помощи, ваше сиятельство. В таких случаях полезно создавать впечатление умеренности.

— Только впечатление?

— Мы знакомы достаточно давно, чтобы не злоупотреблять откровенностью.

Князь посмотрел на меня поверх тетради. Несколько секунд лицо оставалось серьёзным, затем он усмехнулся и опустил взгляд к странице.

— Оставьте рукопись, Алексей Николаевич.

Я кивнул.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Илларион Петрович собрал тетради, выровнял их края и положил возле своей раскрытой книги.

— За пару вечеров я прочту внимательнее.

Он провёл ладонью по верхней обложке.

Сказал:

— В пятницу я сам привезу рукопись в типографию. Скажем… за час до полудня.

В четверг после полудня Климов появился в дверях конторы с полоской бумаги в руке. Я как раз разбирал счета за бумагу и постепенно приходил к выводу, что у типографской краски есть замечательное свойство: она пачкает пальцы сразу, а деньги — несколько позже. Яков Осипович положил передо мной полоску. На ней стояли строки будущего приглашения. Пока без рамки и окончательного расположения — чистый набор, снятый для проверки отдельных строк.

— Текст собран, — сказал Климов. — Исправления внесены. Рамку я поставил. Можно закрывать форму и снимать пробу.

Я прочёл строки. Ничего особенно торжественного в них не было. Имя, приглашение, место, день, час. Два дня назад этот текст занимал почти вдвое больше места и начинался с выражения почтения, после которого приглашённый рисковал забыть, зачем вообще к нему обратились. Теперь всё помещалось на небольшом листе.

— Степан Лукич готов?

Климов повернул голову к мастерской.

— Спросите его.

Правильно. Я опять попытался получить у одного специалиста справку за другого. В мастерской Рогов стоял возле пресса. Рядом на доске лежали приготовленные листы бумаги. Он проверял край одного из них пальцами.

— Степан Лукич, пробу сегодня снять можете?

Рогов положил лист обратно.

— Могу.

На этом вопрос для него закончился.

— Краска?

— Готова.

— Пресс?

Рогов посмотрел на станок.

— Работает.

Три ответа, и ни один не пытался улучшить мне настроение. За такую степень деловой честности консультанты из будущего брали почасовую оплату. Егор стоял возле верстатки и следил за разговором. На рукаве у него появилась свежая чёрная полоса, происхождением которой он, судя по всему, ещё не интересовался. Климов положил ладонь на край набранной формы.

— Можно снять первый лист после обеда. Посмотрите, исправим. Завтра утром будет чистая проба.

Первый лист. Я посмотрел на форму. Потом вспомнил вчерашний разговор с князем. «В пятницу я сам привезу рукопись в типографию. Скажем… за час до полудня».

До этого момента две линии существовали отдельно: князь вёз рукопись, работники готовили первый заказ. Теперь между ними оставалось расстояние примерно в один день. У меня возникло искушение назвать это удачным совпадением. Опыт подсказывал, что удачные совпадения особенно хорошо работают после небольшой организационной помощи.

— Первый оттиск перенесём на завтра, — сказал я.

Климов посмотрел на меня.

— Набор готов сегодня.

— Я вижу.

— Исправления тоже.

— Тем лучше.

Яков Осипович подождал продолжения. Ему требовалась причина производственного решения, а не загадочность владельца. За последние дни я уже начал различать эту разницу.

— Так нужно, Яков Осипович.

Климов перевёл взгляд на форму.

— До утра набор постоит, — сказал он.

— Работе это не повредит?

— Нет. Форму закрою сегодня. Утром проверим ещё раз.

Рогов вытер пальцы о ветошь.

— Краску тогда открою утром.

— Прекрасно.

Климов взял свою полоску.

— Во сколько снимать?

Вот здесь начиналась приятная часть.

— Утром. Чтобы к одиннадцати проба уже лежала в конторе.

— Тогда начнём после десяти.

Он произнёс это без любопытства. В этом отношении Климов обладал качеством, чрезвычайно редким среди знакомых мне профессионалов: чужая жизнь интересовала его меньше правильно закреплённой формы. Климов забрал полоску и вернулся к верстатке. Рогов накрыл приготовленную бумагу доской. Егор задержался.

По его лицу было видно, что перенос срока создал у него гораздо больше вопросов, чем у старших работников. Шестнадцать лет были возрастом, когда производство уже требовало внимания, а чужая жизнь ещё сохраняла конкурентное преимущество. Я избавил его от необходимости выбирать.

— Егор Никитич.

— Алексей Николаевич?

— Понадобится сбегать с запиской.

Он мгновенно оживился.

— Сейчас?

— Сейчас.

Егор посмотрел на Климова.

Яков Осипович уже работал над формой.

— Куда? — спросил Егор.

— К Хлудовым.

Он кивнул.

— Записку кому передать?

— Анфисе Парамоновне.

На этот раз пауза вышла заметнее. Егор всё же обладал воспитанием и сохранил открытие при себе.

— Ответ ждать?

— Если дадут сразу — возьмёте. Если попросят прийти позже, возвращайтесь сюда. У нас сегодня есть работа и для ваших ног.

— Я быстро.

— Вот поэтому и посылаю вас.

Егор уже повернулся к двери.

— Сначала записка.

Он остановился.

— Да, Алексей Николаевич.

Скорость требовала иногда напоминать о существовании груза. Я вернулся в контору. На столе лежала чистая бумага. Я подвинул чернильницу, обмакнул перо и написал: «Анфиса Парамоновна». Затем остановился. Приглашение на презентацию обычно решало несколько задач: сообщало повод, давало причину прийти, обещало интерес и аккуратно умалчивало обо всём, что организатор предпочитал показать уже на месте.

Сто восемьдесят лет разницы в датах почти ничего здесь не меняли. Кроме бумаги. Бумага была дороже и не позволяла три раза переписывать неудачное начало без чувства финансовой ответственности. Я написал: «Завтра за час до полудня мы покажем первый пробный оттиск первого заказа типографии».

Посмотрел. Слишком официально. Похоже на извещение от учреждения, которое уже приготовило книгу для жалоб. Взял другой лист. «Анфиса Парамоновна, завтра за час до полудня будет готов первый пробный оттиск нашего первого заказа. Как и обещал, приглашаю Вас взглянуть на результат и решить, заслуживает ли он хотя бы части моих прежних речей о типографии. Если время Вам удобно, буду рад видеть Вас в конторе. Алексей Ветров».

Я перечитал. В записке имелась одна приятная особенность: каждое слово было правдой. Первый заказ существовал. Оттиск будет готов. Обещание я действительно давал. Анфиса действительно могла оценить результат. Имя князя отсутствовало исключительно потому, что к печатному делу отношения не имело. Иногда манипуляция отличалась от хорошей организации только числом участников, которым сообщили расписание целиком.

Я отложил перо. Последнюю мысль лучше было вообще не переводить на язык девятнадцатого века.

Егор появился в дверях.

— Готово?

Я сложил лист вдвое. Конверт для короткой городской записки показался излишней роскошью. Я подписал снаружи имя Анфисы Парамоновны и протянул Егору.

— Передадите в доме. В руки кому положено, а не через половину улицы.

— Понял.

— Содержание тоже оставьте внутри.

Егор чуть покраснел.

— Алексей Николаевич, я чужих записок не читаю.

— Прекрасная привычка. Берегите её. С возрастом вокруг вас появится больше людей, которые сочтут её недостатком.

Он спрятал сложенный лист во внутренний карман куртки.

— Если ответ будет, принесу сразу.

— Идите.

Егор вышел через мастерскую. Через несколько секунд хлопнула наружная дверь. Я остался у стола. На нём лежали счета, хозяйственная книга и черновик первой записки, слишком официальной даже для меня. Я разорвал его пополам.

Князь назначил пятницу «за час до полудня» сам. Анфису на тот же час пригласил я. Оба имели собственную, совершенно приличную причину прийти в типографию. Подобное называлось организацией полезного контакта. Иногда для этого снимали отдельный зал, нанимали ведущего и заказывали кофе. Мне понадобились один пробный оттиск, один шестнадцатилетний курьер и способность подсчитывать время.

Я открыл хозяйственную книгу и возле пятницы написал: «Утро — первая проба». Имена гостей туда не попали. Хозяйственная книга отвечала за работу типографии. Всё остальное пока помещалось у меня в голове. За стеной Климов щёлкнул замком формы. Рогов убирал бумагу под доску. На кухне позвякивала посудой Прасковья Ивановна.

В пятницу утром мастерская открылась раньше обычного. Я пришёл из жилой части, когда Климов уже стоял над формой, Рогов возился возле пресса, а Егор шелестел бумагой. Вчера он вернулся от Хлудовых с устным ответом: Анфиса Парамоновна будет. Князь обещал приехать за час до полудня. Два совершенно самостоятельных визита удивительным образом назначились на одно время. Организатор удивительного совпадения минувшей ночью спал этажом выше и с утра старался выглядеть особенно невинно.

В мастерской занимались другим. Сегодня типография должна была напечатать первый лист первого настоящего заказа. За предыдущие недели она успела получить нового хозяина, трёх работников, долги, американский каталог, мои планы на будущее и устойчивую привычку расходовать деньги. Всё это прекрасно подтверждало существование предприятия, кроме одной мелочи: заказчикам от него пока ничего не доставалось.

Сегодня должен был появиться предмет, за который заплатил посторонний человек. По меркам бизнеса событие почти мистическое. На длинном столе лежала плотная бумага. В форме стоял набранный текст. Рядом с формой Климов оставил вчерашнюю полоску с проверенными строками. Рогов приготовил краску. Егор закончил считать бумагу.

— Сто двадцать листов.

Климов кивнул и поправил край формы.

Я подошёл ближе.

— Доброе утро, господа.

Рогов ответил:

— Доброе, Алексей Николаевич.

Климов провёл пальцем вдоль набора и отчитался:

— Две литеры заменил. Одна поднялась выше строки, другая была из другого начертания. Теперь набор чистый.

— Можно печатать? — уточнил я.

— Можно.

Рогов принёс лист.

— Бумага сухая, — заверил он.

— Краска? — сказал я.

— Готова.

— Пресс?

Степан Лукич положил ладонь на рычаг и сообщил:

— Готов.

Я кивнул. Отчёт был исчерпывающим. Особенно радовал пресс. В нашем молодом предприятии именно он демонстрировал наиболее устойчивую уверенность в будущем.

Егор подошёл к форме.

— Алексей Николаевич, — сказал он.

— Да?

— Первый лист оставим?

Климов посмотрел на него.

— Сначала увидим этот лист.

— Если хороший? — произнёс Егор.

— Хороший оставим.

Егор улыбнулся и уточнил:

— Я про самый первый.

Климов снова занялся формой.

— Он и будет самым первым, — сказал он.

Логика Якова Осиповича была устроена без декоративных элементов. Егор вернулся к бумаге. Рогов ещё раз протёр край талера. Климов проверял строки, уже проверенные утром. Егор выровнял стопку ладонями. Вот так они праздновали. Один проверял, второй чистил, третий считал. Я смотрел на них и чувствовал странное удовлетворение. Простой закончился. Теперь у нас появились оплаченная работа, срок и возможность испортить чужой заказ. Предприятие вступало во взрослую жизнь.

Я посмотрел на часы.

— Снимать будем ближе к одиннадцати.

Климов кивнул.

Я вернулся в контору. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Отсюда был виден край пресса и часть длинного стола. Контора сегодня получала сразу несколько назначений: здесь следовало принять гостей, показать первый оттиск и устроить встречу, о режиссуре которой приглашённым знать совершенно ни к чему. Я убрал счета в ящик. Вчерашнюю полоску набора положил на край стола. Потом переложил её ближе к середине. Посмотрел. Вернул обратно. До одиннадцати часов ещё оставалось время. За годы публичных выступлений я усвоил: перед важным началом надо занять руки.

Из мастерской донёсся голос Климова:

— Егор! Дальше от края.

— Я поставил ровно.

— Поставь ровно, но дальше.

Стопка бумаги переместилась. Порядок продолжал уверенно выигрывать у энтузиазма.

Незадолго до одиннадцати у дома остановился экипаж. Я вышел в переднюю. Через минуту появился Илларион Петрович. Под мышкой князь держал перевязанные тетради. Он приехал чуть раньше назначенного часа. И, судя по рукописи в руках, помнил цель визита гораздо лучше, чем я надеялся.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Алексей Николаевич.

Илларион Петрович протянул мне тетради.

— Я прочёл.

Всего два слова.

— Благодарю.

Я принял рукопись. Князь указал на неё.

— Ваш вопрос был поставлен правильно. Только спорное место оказалось немного дальше.

— Нашли?

— Да.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович сел, взял у меня верхнюю тетрадь и раскрыл почти сразу на нужной странице. Закладка уже стояла между листами. Это мне понравилось. Вчера я просил помощи у образованного читателя. Сегодня читатель приехал с результатом и собственной закладкой. По моим прежним меркам такой человек уже считался специалистом, которого следовало беречь от отдела закупок.

Князь придвинул тетрадь ко мне.

— Вот здесь.

Я узнал страницу. На поле стояла моя карандашная отметка.

— Я остановился абзацем выше.

— Знаю. Там вопрос возникает. Ответ появляется здесь.

Илларион Петрович провёл пальцем по строке.

— Анфиса Парамоновна приводит дополнительное основание и снимает ваше сомнение.

— Значит, я зря поставил знак?

— Нет. Вы поставили его ровно там, где его поставит внимательный читатель.

Это уже звучало приятнее.

— А спорное место?

Князь перевернул страницу назад.

— Другое. Она знает всё доказательство заранее и потому позволяет себе сделать вывод раньше последнего довода.

Он открыл соседний лист.

— Вот это место я хотел бы обсудить.

— Вывод неверен?

— Я сказал другое.

Спокойно. Без нажима.

Я наклонился к рукописи.

— Тогда вывод верен, но доказательство приходит поздно.

— Возможно. Я хочу понять, считает ли автор эту последовательность намеренной.

— То есть у меня, наконец, появился хороший вопрос к Анфисе Парамоновне?

Князь посмотрел на меня.

— У меня тоже.

Прекрасно. Я приехал к нему за одним вопросом и получил конкурента. Аудитория начинала работать без ведущего. Из мастерской донёсся металлический скрежет. Илларион Петрович повернул голову.

— У вас сегодня работа?

— Сегодня первый настоящий заказ доходит до бумаги.

Князь посмотрел через открытую дверь.

— Я помешал?

— Напротив. Через несколько минут будем снимать первый пробный оттиск. Если ваше сиятельство располагает временем, прошу задержаться.

Он закрыл тетрадь.

— Несколькими минутами располагаю.

Я положил рукопись на стол возле него.

— Тогда сегодня у вас насыщенное утро. Сначала чужая рукопись, потом чужая типография.

Уголок его рта дрогнул. На этом разговор остановил стук колёс с улицы. Я посмотрел на часы. Точно. Анфиса Парамоновна вошла в переднюю. За ней появилась служанка. Анфиса сняла перчатки, передала их служанке и увидела меня.

— Алексей Николаевич.

— Анфиса Парамоновна. Рад вас видеть.

Она сделала ещё шаг и заметила князя в открытой конторе. На мгновение остановилась. Илларион Петрович уже поднялся.

— Анфиса Парамоновна.

— Ваше сиятельство.

Они обменялись поклонами.

Князь перевёл взгляд на меня. Задержал его на секунду дольше обычного.

— Вы ожидали Анфису Парамоновну?

— Да. Я обещал показать ей первый оттиск.

Анфиса вошла в контору.

— Обещал давно, — уточнил я. — До появления первого заказа. Тогда это была вера в будущее.

— Это была очень длинная речь о будущем, — сказала Анфиса.

Я развёл руками.

— Вера нуждалась в аргументах.

Анфиса посмотрела через открытую дверь в мастерскую.

— Сегодня аргументы будут на бумаге?

— Через несколько минут, — пообещал я.

— Тогда я готова простить половину речи.

Служанка устроилась в передней. Оттуда хорошо просматривались и контора, и открытая дверь мастерской. Всё было совершенно пристойно. Настолько совершенно, что человеку с моей биографией организатора мероприятий оставалось только мысленно проверить табличку «регистрация гостей».

Князь всё ещё стоял возле рукописи. Анфиса заметила тетради. Её взгляд задержался на знакомой перевязи. Потом она посмотрела на меня.

— Это моя рукопись?

— Да. Илларион Петрович как раз привёз её. Вчера я попросил его прочесть несколько мест, где моих познаний хватило только на хорошо поставленные знаки вопроса.

Анфиса посмотрела на меня.

— Вы отдали мою рукопись князю?

— Попросил помощи. Вы требовали содержательного разговора. Я решил подготовиться к нему с некоторой профессиональной добросовестностью.

— Какая предусмотрительность.

— Сам поражён.

Она перевела взгляд на Иллариона Петровича.

— И что же, ваше сиятельство?

Князь положил ладонь на верхнюю тетрадь.

— Ваш основной вывод в том месте, которое смутило Алексея Николаевича, подтверждается дальше. Его вопрос снимается.

Анфиса быстро взглянула на меня.

— Значит, читали внимательно?

— Я очень старался соответствовать требованиям автора, — сказал я.

Илларион Петрович продолжил:

— Но дальше возник другой вопрос. Уже у меня.

Анфиса подошла к столу.

— Где?

Князь раскрыл тетрадь на оставленной закладке.

— Здесь вы делаете вывод раньше, чем приводите последний довод.

Она наклонилась к странице.

— Потому что последний довод относится к следующей части.

— По предмету — да. Но без него предыдущий вывод звучит увереннее, чем позволяет уже прочитанное.

Анфиса пробежала глазами абзац.

— Сам вывод вы считаете неверным?

— Нет. Я хочу понять порядок доказательства.

Она подняла голову.

— Это разные вещи.

Она уже протянула руку к тетради, когда в дверях мастерской появился Климов.

Увидев гостей, он остановился, поклонился и обратился ко мне:

— Алексей Николаевич. Форма готова.

Анфиса посмотрела на открытую дверь. Потом на рукопись.

— Книги подождут несколько минут, — сказал Илларион Петрович и закрыл тетрадь.

Я поднялся.

— Прошу сюда. Из конторы всё видно.

Мы подошли к открытой двери. Климов вернулся к форме. Рогов стоял у пресса. Егор держал верхний лист из стопки обеими руками. Работники уже видели гостей, но мастерская сохранила свой порядок.

Климов проверял набор. Рогов наносил краску. Егор ждал команды. У каждого существовало своё дело. Княжеский титул, купеческая дочь и моя торжественность в производственную карту не входили. Я был им за это благодарен.

Климов поднял голову.

— Можно?

Я кивнул.

— Печатайте.

Егор передал лист Рогову. Степан Лукич уложил бумагу, поправил её по краям и взялся за рычаг. Пресс скрипнул. Резко, внушительно. Железо пошло вперёд.

На сцене перед хорошим выходом бывает секунда, когда зал уже стих, музыка ещё не началась и назад идти поздно. Я стоял возле двери собственной типографии и обнаружил ту же секунду перед началом работы старого ручного пресса.

Рогов закончил движение и вернул механизм. Егор подался ближе. Климов протянул руку. Лист вышел из пресса. Яков Осипович взял его за края и несколько секунд смотрел. Рогов заглянул через плечо.

— Нажим ровный.

Климов провёл взглядом по строкам.

— Чисто.

Егор вытянул шею.

— Яков Осипович…

Климов чуть повернул лист в его сторону. Егор увидел оттиск и расплылся в улыбке. Рогов провёл ладонью по рычагу пресса.

— Пошла работа.

От него это прозвучало почти тостом.

Климов поднял лист ещё раз, посмотрел рамку и сказал:

— Первый отложим отдельно.

Егор мгновенно повернулся к нему.

— Оставим?

— Для образца.

Егор кивнул. Термин «для образца» каким-то образом делал исторический сувенир ещё официальнее. Яков Осипович принёс оттиск в контору и положил его на чистую доску.

— Краска свежая, Алексей Николаевич.

— Благодарю.

Он поклонился гостям и вернулся к работе.

Я придвинул доску к середине стола. Белая плотная бумага. Строгая рамка. Свободное место для имени. Короткий текст. Отдельно день, час и место. Вот и всё. Никакого гула серверов, первой оплаты на экране, отчёта продаж, графика с красивой зелёной линией. Просто лист с ещё влажной краской. До этой минуты типография была расходной частью моей биографии. Теперь передо мной лежало доказательство, что деньги способны двигаться и в обратную сторону. Мне понравился этот технологический прорыв.

Анфиса наклонилась первой.

— Значит, это он?

— Он.

— Самый первый?

— Самый первый.

Она посмотрела на меня.

— Вы довольны?

— Стараюсь держаться.

— Получается плохо.

Илларион Петрович подошёл ближе к столу.

Анфиса снова посмотрела на приглашение.

— Первым вижу пустое место.

Я наклонился.

— Для имени.

— Я поняла. Оно сразу заставляет искать, кому адресована карточка.

Князь взглянул на верхнюю строку.

— Имя впишут рукой?

— Да, ваше сиятельство. Поэтому столько места. Некоторые фамилии потребовали предусмотрительности ещё до знакомства с владельцами.

Анфиса провела взглядом дальше по листу.

— Потом сразу находится день, — отметила она.

— И час, — сказал князь.

Анфиса кивнула.

— Текст почти не приходится читать целиком.

— Вот за это я готов принять похвалу, — сказал я.

Анфиса подняла глаза.

— Я пока просто описывала.

— Значит, подожду.

— Вы научились?

— Первый заказ действует воспитательно.

Она улыбнулась и вернулась к листу.

— Рамка строгая.

— Такой и должна быть, — сказал я.

Илларион Петрович ещё раз просмотрел карточку.

— Она не мешает тексту.

— Это уже похвала? — спросил я.

— Наблюдение.

Анфиса указала на свободную строку.

— А если имя окажется очень длинным?

— Это предусмотрели. Место расширили ещё при наборе.

— Тогда придраться труднее.

— Ради этого вас и приглашал.

— Я думала, ради торжества.

— Торжество без критика быстро портит характер.

Князь посмотрел на меня. Анфиса засмеялась.

Климов появился в дверях.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Проба подходит?

Я посмотрел на оттиск ещё раз. Рамка стояла ровно. Строки читались чисто. Свободное место работало именно так, как рассчитывал.

— Подходит. Оставляем.

Климов исчез в мастерской. Решение заняло несколько секунд. Это особенно приятно после недель, когда у типографии имелись только проблемы, а принимать было нечего.

Анфиса уже смотрела на свои тетради.

— Теперь покажите ваш вопрос, ваше сиятельство.

Она обратилась прямо к князю.

Илларион Петрович сел и открыл рукопись на своей закладке.

— Здесь.

Анфиса подошла к столу. Я остался напротив. Князь показал место.

— До этой строки вы строите историю экземпляра на владельческой записи и нескольких косвенных признаках. Потом делаете вывод. А подтверждение, которое делает вывод убедительным, появляется ниже.

Анфиса прочла отмеченный абзац.

— Это подтверждение относится уже к следующей части.

— По предмету — да. По доказательству — к предыдущей.

— Если я перенесу его выше, описание распадётся.

— Я и не предлагаю переносить абзац.

Анфиса подняла взгляд.

— Тогда что?

Илларион Петрович перевернул страницу назад.

— Здесь одной фразы достаточно. Читатель заранее поймёт, что дальше появится ещё одно основание.

Она прочла указанное место.

— И повторит то, что у меня сказано после.

— Тогда после эту фразу можно убрать.

Анфиса перелистнула вперёд. Сравнила. Вернулась назад.

— Получится короче.

— Да.

— Но переход станет жёстче.

— Немного.

— Мне это не нравится.

Князь чуть придвинул тетрадь к ней.

— Тогда оставьте переход и ослабьте сам вывод.

— Зачем?

— В этом месте вы ещё доказали меньше, чем утверждаете.

Анфиса посмотрела на него внимательнее. Разговор изменился. До этого она защищала композицию. Теперь защищала вывод.

— Я доказала достаточно.

— Тогда я пропустил основание.

— Оно на предыдущей странице.

— Я её помню.

Анфиса открыла предыдущий лист.

— Здесь.

Илларион Петрович наклонился. Прочёл. Потом перевёл взгляд на следующий абзац.

— Это подтверждает дату записи.

— И владельца.

— Владельца — вероятно.

— Почему вероятно?

— Потому что здесь речь идёт о семье, а не об одном лице.

Анфиса провела пальцем по строке.

— Ниже есть имя.

— Ниже — да.

Она замолчала на несколько секунд, перелистнула страницу и нашла место.

— Вот.

Князь прочёл.

— Согласен. Это я упустил.

Анфиса сразу подняла глаза.

— Тогда вывод остаётся?

— Вывод — да. Порядок доказательства по-прежнему вызывает у меня вопрос.

Она улыбнулась.

— Это уже честнее.

— Я стараюсь.

Я наблюдал за ними и испытывал редкое профессиональное удовольствие. Проект, который ещё несколько дней назад существовал в моей голове, сам спорил о владельческих записях и уже поправлял собственные ошибки. В маркетинге наступает прекрасный момент, когда можно убрать руки от продукта и перестать ухудшать результат своим участием. Я собирался воспользоваться опытом.

Анфиса придвинула тетрадь к себе.

— Если здесь добавить одну строку…

— Какую?

— Не знаю. Пока.

— Тогда лучше сперва решить, что именно она должна доказать.

— Читателю или вам?

— Это желательно совместить.

Она тихо рассмеялась.

Я уже почти видел, как разговор уходит дальше без всякой помощи, когда входная дверь открылась.

Из передней донёсся громкий голос:

— Алексей Николаевич!

Сабуров. Я посмотрел на часы. «После обеда» всё ещё находилось в будущем. Николай Аркадьевич управлялся со временем примерно так же, как с обещаниями: сначала назначал, потом улучшал по собственной инициативе.

Я вышел в переднюю. Сабуров снимал перчатки. Из мастерской уже появился кот. Полосатый пересёк комнату, обогнул Егора и направился прямо к поручику. Сабуров успел увидеть князя и Анфису раньше, чем кот добрался до его сапог.

Он поклонился.

— Ваше сиятельство.

Потом Анфисе:

— Анфиса Парамоновна.

Только после этого наклонился и подхватил кота. Сословный порядок выдержал испытание. Кот потерял всего несколько секунд.

— Николай Аркадьевич, — сказал я. — Мы договаривались после обеда.

— Знаю. Освободился раньше и приехал раньше. Это же лучше.

В его системе управления сроками спорить было трудно.

— Проба готова.

— Вот поэтому и лучше.

Я провёл его к доске. Сабуров устроил кота на левой руке и наклонился над приглашением. Несколько секунд рассматривал молча. Это было хорошим знаком. Обычно мнение Николая Аркадьевича успевало появиться раньше предмета.

Он прочёл текст сверху вниз.

— День вижу. Час вижу. Куда приезжать — тоже.

Он приподнял край листа.

— Бумага хорошая.

Потом осмотрел рамку.

— И цветов нет.

— Это требование мы запомнили особенно хорошо.

— Правильно. Цветы на офицерском приглашении — прямой путь к неприятным объяснениям.

Он снова прочёл карточку. Кот мурлыкал у него на руке. Из конторы доносились голоса.

— … Здесь я могу написать «следовательно», — сказала Анфиса.

— Тогда фраза станет сильнее самого доказательства, — ответил князь.

— Вы опять хотите ослабить вывод.

— Я хочу, чтобы он соответствовал основанию…

Сабуров поднял голову.

— Они это о чём?

— О старых книгах.

— А.

Он вернулся к приглашению.

— Печатайте.

— Исправления?

Сабуров покачал головой.

— Зачем? Я просил, чтобы господин взял карточку и сразу понял, когда и куда приезжать. Я понял. Остальные офицеры тоже справятся.

Он ещё раз ткнул пальцем в пустое место.

— Хорошо. Сто штук.

— Сто. К понедельнику.

Сабуров кивнул, ещё раз прочёл приглашение.

— Хорошо.

Он постучал пальцем возле пустой строки.

— Бумага именно такая, какую я просил. Печатайте.

— Без исправлений?

— Алексей Николаевич, я приехал проверить приглашение, а не доказать своё участие в его создании. Если начать сейчас двигать строки ради удовольствия, к понедельнику получим другое приглашение.

Редкая для заказчика мысль прозвучала настолько здраво, что я решил её не спугивать.

— Тогда утверждено. К понедельнику будут.

Сабуров кивнул.

— Отлично. Я заеду за ними.

Он ещё раз посмотрел на оттиск и усмехнулся.

— Хорошо вышло. Я почти так им и рассказывал.

Вот это уже было похоже на правду. Изделию удалось приблизиться к рекламе, которая появилась раньше него.

Я проводил Сабурова в переднюю. Кот отправился следом и добился ещё нескольких поглаживаний перед дверью.

— До понедельника, Алексей Николаевич.

— До понедельника.

Дверь закрылась.

Я вернулся в мастерскую.

— Яков Осипович, заказ утверждён. Печатаем сотню.

Климов сразу повернулся к форме.

— Сегодня начнём. Завтра закончим. Потом просушка.

Рогов снял доску со стопы бумаги.

Егор посмотрел на пробный оттиск, лежавший отдельно.

— Алексей Николаевич…

Я уже понял.

— Оставим.

Егор улыбнулся. Климов взял лист за края, ещё раз проверил набор и положил его на свободный угол стола.

— Тогда подпишите дату, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Для памяти?

— Для образца. Через год забудется.

Он произнёс это совершенно буднично и вернулся к форме. Я взял карандаш и поставил на обороте число. Через год. Ещё неделю назад предприятие пыталось дожить до первого заказа. Теперь Яков Осипович уже планировал, что мы будем что-нибудь забывать через год. Пожалуй, это был самый оптимистичный прогноз, который я от него слышал.

Я вернулся в контору. Перед Анфисой Парамоновной лежала раскрытая тетрадь. На полях прибавилось несколько карандашных пометок. Илларион Петрович сидел напротив. Разговор за время моего отсутствия ушёл вперёд: одно место Анфиса собиралась проверить дома, по другому они остались каждый при своём. Я сел за стол.

Рукопись попала к князю через меня. Встречу тоже устроил я. Теперь от меня требовалось главным образом не мешать. Именно это я называл удачной организацией. Раньше меня за неё ещё и благодарили. Здесь мне пока оставили стул.

Через несколько минут Анфиса закрыла тетрадь, собрала рукопись и поднялась. Она поблагодарила меня за приглашение, попрощалась и уехала вместе со служанкой. Стук колёс удалился по улице.

Илларион Петрович остался в конторе. Он взял со стола перчатки.

— Алексей Николаевич, позволите один личный вопрос?

— Пожалуйста, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

— Я мог сегодня задеть ваши интересы?

— Если ваше сиятельство говорит об Анфисе Парамоновне, то нет.

— О ней.

— Она мой друг. И ничего более.

— Между вами нет обязательств?

— Нет, ваше сиятельство. Я дорожу её дружбой. Других обязательств между нами нет.

Князь надел перчатки.

— Благодарю.

Илларион Петрович ушёл. Я вернулся к хозяйственной книге. Она встретила меня цифрами, совершенно равнодушными к Анфисе Парамоновне. После визита гостей контора быстро обрела привычный вид. За стеной позвякивал металл, слышались шаги. Я свёл расходы, разобрал записи по заказу и посмотрел на срок. До понедельника оставалось достаточно времени, если суббота пройдёт именно так, как рассчитывал Климов.

Ближе к вечеру он вошёл в контору.

— Форму оставил собранной, Алексей Николаевич. Утром перепроверю и начнём печать.

— Прекрасно.

Климов вернулся в мастерскую. Я снова склонился над книгой. Каждый металлический звон за стеной ещё заставлял прислушиваться. Собственное предприятие обладало неприятным свойством: хотелось лично присутствовать при каждом его движении. К счастью, мастерам моё присутствие требовалось значительно реже, чем мне самому.

К сумеркам мастерская стихла. Егор попрощался из передней, Рогов ушёл следом. Климов задержался дольше остальных и вышел последним. Наружная дверь закрылась. Из жилой части донёсся звон посуды. Прасковья Ивановна занималась ужином. Типография могла сколько угодно вступать в новую эпоху — к столу всё равно следовало являться вовремя.

Я закрыл хозяйственную книгу. Рядом лежал первый оттиск. Днём его передавали из рук в руки, читали, рассматривали. Теперь на столе остался один лист, освещённый свечой. Я взял его. Краска высохла. Плотная бумага чуть пружинила под пальцами.

За последние недели мне досталось необычно много новых званий. Дворянин — без собственных воспоминаний. Американец — без Америки. Дуэлянт — после одного выстрела в воздух. Теперь ещё и печатник. С этим званием, впрочем, возникала небольшая трудность. Климов собрал набор. Рогов снял оттиск. Даже Егор разбирался в кассах лучше меня. Моими были заказчик, текст, срок и счета. При таком распределении заслуг звание печатника следовало носить без лишней заносчивости.

Я повернул лист к свету. И всё же именно печатник из всех моих новых званий нравился мне больше. Дворянство я получил вместе с чужой биографией. Американское прошлое существовало главным образом в рассказах окружающих. Дуэль тоже трудно было считать достижением, особенно с учётом того, куда я целился. А этот лист появился при мне.

В прежней жизни я работал со словами. Можно было провести хорошее выступление, найти нужную формулировку, подтолкнуть, помочь увидеть выход. Дальше результат уходил вместе со слушателем. Иногда он возвращался через месяц в письме. Иногда через год. Иногда ограничивался бодрым обещанием начать новую жизнь с понедельника. Здесь понедельник означал совсем другое. В понедельник Сабуров приедет за сотней приглашений. Ему можно будет сколько угодно рассказывать об американском качестве, но считать он, скорее всего, станет по-русски. Я усмехнулся.

Завтра к первому оттиску должны прибавиться сто экземпляров. Тогда заказ перестанет быть обещанием и станет стопкой бумаги, которую можно перевязать и вручить клиенту. В этом была приятная определённость. Я отодвинул первый оттиск подальше от края стола. Выходило, я действительно стал печатником. По крайней мере, пока рядом не было Климова, способного потребовать доказательств.

В субботу утром я заметил на правой руке Егора несколько свежих царапин. Спросил, где он успел их заработать. Ответ оказался предсказуемым только наполовину. Кот. Егор попробовал его погладить и получил по руке.

А вот объяснение случившегося ученик уже разработал самостоятельно. Сабурову кот позволял значительно больше потому, что у поручика имелись усы. У кота тоже. Этого совпадения Егору хватило для теории. До собственных усов ему оставалось ещё несколько лет, поэтому эксперимент пришлось отложить.

Утро в мастерской началось с проверки формы. Свет падал из окон на верстатки, на металлический набор, на приготовленные листы. У пресса пахло вчерашней краской, деревом и металлом. На полу ещё белела бумажная пыль. Контрольный оттиск поднесли к окну. Несколько секунд его разглядывали при свете. Потом лист отложили в сторону. Пресс заскрипел.

Первое время я стоял рядом. Чистый лист занимал своё место. Краска на форме поблёскивала. Тяжёлый рычаг шёл вниз, дерево отвечало протяжным скрипом, где-то внутри механизма ударяло железо. Потом лист снимали, и на нём появлялись чёрные строки.

Следующий. Ещё один. Через несколько минут отдельные движения слились. Шорох бумаги, скрип, удар, снова бумага. Иногда ритм ломался: оттиск подносили ближе к окну, переворачивали, откладывали в сторону. Потом пресс снова начинал своё дело.

Я попытался считать. Дошёл до одиннадцати. Кажется. После этого решил, что владелец типографии имеет право пользоваться более совершенными средствами учёта — людьми, умеющими не сбиваться.

Выполненная работа заполняла мастерскую постепенно. Утром возле пресса лежала высокая стопка чистой бумаги. К полудню она заметно осела. На другом столе, наоборот, прибавилось листов. Свежие оттиски раскладывали не впритык один к одному; некоторые занимали последние места на досках, и тогда приходилось искать новые.

Запах краски становился насыщеннее. Я несколько раз возвращался в контору, но дверь оставлял открытой. Оттуда уже не было видно отдельных рук и листов. Слышался только пресс. Скрип. Короткий удар. Пауза. Снова скрип. Я попытался заняться своими делами, но через несколько минут обнаружил, что жду следующего удара. Он означал ещё один отпечатанный лист.

Вот это мне нравилось. До сих пор типография умела очень убедительно превращать деньги в бумагу, краску, жалованье и прочие необходимые расходы. Впервые процесс шёл хотя бы немного в обратную сторону.

После полудня я снова вышел в мастерскую. Там стало тесно от отпечатанных листов. Они лежали на столах и досках, сохли, тускнели по мере того, как схватывалась краска. Несколько экземпляров лежали отдельно — один оказался смазан, на другом печать вышла хуже.

Я потянулся к ближайшему листу.

— Алексей Николаевич.

Руку я убрал. Климов прошёл к форме. Рабочая субординация в типографии складывалась своеобразно. Жалованье выдавал я. Свежую бумагу мне трогать запрещали.

К вечеру чистая стопка почти исчезла. Пресс остановился. После целого дня его скрипа тишина сперва показалась неправильной. Ещё несколько минут в мастерской шуршала бумага, переставляли доски, освобождали проходы. Потом и эти звуки стихли. Отпечатанные приглашения оставили сохнуть до следующего дня.

В воскресенье типография оставалась закрытой для всех, кроме нас. Пресс молчал. В мастерской не было субботней суеты; пахло вчерашней краской, на столах сохли приглашения. Мы пришли только закончить заказ.

Теперь приглашения брали в руки. Их смотрели при дневном свете, перебирали, откладывали те, где обнаруживался изъян. Хорошие листы переходили на чистый стол и там постепенно собирались в ровную стопку.

Я наблюдал за этим с куда большим уважением, чем ещё неделю назад смог бы признать. Напечатать сотню оказалось недостаточно. Нужно было получить сотню, за которую потом не придётся извиняться.

Ближе к полудню начали считать. Первый счёт закончился раньше сотни. Из запаса добавили ещё несколько хороших экземпляров. Посчитали снова. Сто. Я пересчитал сам. Тоже сто. Не потому, что кому-то не доверял. Просто первый заказ моей типографии заслуживал личного участия владельца хотя бы на том этапе, который не требовал знания ремесла.

Никто не вспомнил о том, что сегодня выходной. Все будто бы соскучились по «настоящей» работе. Готовые приглашения выровняли и убрали до понедельника. Стопка получилась неожиданно небольшой. Несколько дней разговоров, обещанное Сабурову американское качество, первый оттиск, субботний скрип пресса — всё это теперь можно было поднять двумя руками.

В понедельник после открытия я задержался в мастерской. Утренний свет лежал поперёк верстаток. В раскрытых кассах тускло поблёскивал металл, на длинном столе разбирали вчерашнюю работу, возле окна уже лежали приготовленные листы. После субботы запах краски въелся в дерево и теперь смешивался с бумажной пылью. Пресс молчал, зато мастерская жила другими звуками: шуршала бумага, звякали литеры, двигалась тяжёлая деревянная рама.

Из передней донёсся голос:

— Алексей Николаевич!

Сабуров сумел войти в дом раньше самого себя. Кот выскользнул из-под верстатки и направился к двери. Через несколько секунд поручик появился на пороге.

— Готово? — спросил он.

— Доброе утро, Николай Аркадьевич.

— Доброе утро, Алексей Николаевич. Готово?

— Готово.

— Показывайте.

До конторы он дошёл, успев оглядеть занятые столы, открытую кассу и приготовленную у окна бумагу. Кот всю дорогу тёрся возле его сапог, пока Сабуров не подхватил его правой рукой.

На моём столе лежали сто приглашений.

— Все?

— Сто.

Сабуров поставил кота на подоконник, взял верхний лист и отошёл к окну. Прочитал. Повернул к свету. Взял второй.

— Вот это дело! В пятницу проба — в понедельник сотня. А я ещё думал, что придётся просить вас поторопиться.

— Вы уже попросили. Вне очереди.

Он посмотрел на меня и рассмеялся.

— Значит, послушались.

Сабуров снова посмотрел на приглашение.

— Хорошо сделали, Алексей Николаевич. Я ведь вас рекомендовал. Теперь можно спокойно показать тем, кто сомневался.

Из мастерской донёсся металлический звон. Сабуров оглянулся на открытую дверь.

— А у вас тут, смотрю, и без нас дел хватает.

Я ограничился улыбкой.

В парадную постучали. Через минуту в дверях конторы появился посыльный.

— От Парамона Ильича Хлудова.

Он подал мне записку. Я развернул её. Парамон Ильич приглашал меня к чаю и сообщал, что Анфиса получила письмо от князя. Я перечитал эту строку. Илларион Петрович действовал без лишних промежутков между намерением и поступком.

Сабуров услышал имя.

— Хлудов?

— Он самый. Парамон Ильич.

Я сложил записку, покачал головой.

— Работа, Николай Аркадьевич. Ни минуты покоя.

Я повернулся к посыльному.

— Передайте Парамону Ильичу: просьбу его исполню.

Тот поклонился и вышел.

Сабуров взял приглашения.

— И я вам мешать не буду, — сказал он.

Кот немедленно покинул подоконник и оказался у него на руках.

У двери Сабуров поднял верхний лист.

Пообещал:

— Это я покажу господам офицерам. Пусть знают, куда идти, если понадобится сделать быстро и хорошо.

У Хлудовых меня ждали. Слуга открыл дверь почти сразу, принял шляпу и провёл через переднюю. Из гостиной слышался голос Парамона Ильича. При моём появлении купец поднялся. Анфиса Парамоновна встала следом. Я поздоровался с обоими.

— Проходите, Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь.

Стол уже был накрыт к чаю. Самовар стоял у края, возле него — заварочный чайник, чашки, сахарница, сливочник и тарелки с выпечкой. Анфиса Парамоновна налила чай, Парамон Ильич предложил мне пирог.

Несколько минут говорили о типографии. Хлудов спросил, много ли работы осталось на сегодня.

— До вечера хватит.

— А без вас справятся?

— Если не задержусь.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Значит, будем говорить быстро.

Анфиса Парамоновна улыбнулась.

Записка Хлудова лежала у меня во внутреннем кармане. В ней сообщалось, что князь написал Анфисе, и мне предлагалось приехать к чаю. Причину приглашения Парамон Ильич оставил для личного разговора.

Он поставил чашку.

— Анфиса Парамоновна, я Алексея Николаевича сегодня из-за вашего письма пригласил.

Она посмотрела на отца.

— Из-за письма князя?

— Из-за него.

— Зачем?

— Совет спросить.

Анфиса перевела взгляд на меня.

— Какой?

— Алексей Николаевич дворянин, Иллариона Петровича знает, бывает в обществе. Вы прежде князьям не писали. Пусть скажет, как принято, чтобы лишнего чего не вышло.

— Папенька, я умею писать письма.

— Письма умеете. Я про другое.

— Про что?

Хлудов положил сахар в чай.

— Князь человек важный, — сказал он. — Сегодня вы о книгах переписываетесь, завтра мне с ним по делу встретиться придётся. Зачем из-за какой-нибудь неловкости портить отношения?

Анфиса некоторое время смотрела на отца.

— У вас есть дело с Илларионом Петровичем?

— Сейчас нет.

— Тогда вы заранее бережёте отношения для дела, которого ещё нет.

— Именно.

Она повернулась ко мне.

— Алексей Николаевич, теперь хотя бы понятно, зачем вы здесь.

— Теперь понятно, что именно от меня требуется.

Парамон Ильич нахмурился.

— Я что, непонятно объяснил?

— Наоборот, — сказал я. — Теперь мне известно, что от моего дворянства требуется практическая польза.

За последние недели оно принесло мне достаточно обязательств. Было приятно узнать, что хотя бы однажды его можно применить без оружия. Анфиса взяла чашку.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Тогда посоветуйте.

— Что именно вас затрудняет?

Она ответила не сразу.

— Илларион Петрович пишет гораздо проще, чем я ожидала. После обращения почти сразу переходит к нашей беседе и к моей работе. Я начала отвечать утром и поняла, что у меня получается совсем иначе.

— Иначе как?

— Почтительнее.

— Это плохо?

— Когда половина начала состоит из почтительности — вероятно, да.

Парамон Ильич поднял голову.

— Половина чего?

— Папенька.

— Я спрашиваю.

— Половина страницы.

Хлудов посмотрел на меня.

— Вот. Так понятнее.

Я спросил Анфису:

— Что вы написали на этой половине?

— Благодарю его за письмо. За внимание к моей работе. За сведения, которые он прислал.

— Что из этого для вас важнее?

— Сведения.

— Тогда за них и поблагодарите.

— А за письмо?

— Если отдельно благодарите за сведения, этого достаточно.

Она немного подумала.

— Хорошо.

Хлудов взял чашку.

— Алексей Николаевич дело говорит.

— Он сказал меньше вас, папенька.

— Поэтому и дело.

Анфиса посмотрела на отца, но продолжила уже мне:

— С началом я разберусь. Дальше труднее.

— Что там?

— Князь со мной не согласен.

— А вы с ним?

— Тоже.

— Он просит объяснить вашу позицию?

— Да.

— Тогда объясните.

Анфиса провела пальцем по ручке чашки.

— Можно написать так, что несогласие почти исчезнет. А можно написать прямо. Я не знаю, где между этим вежливость.

Вот это уже было ближе к задаче, которую я умел решать.

— Что вы хотите ему сказать?

Она объяснила. Илларион исходил из одного основания, она считала важным другое; поэтому его довод её вывода не менял.

— Так и напишите.

— Так прямо?

— Не пишите, что князь неправ. Напишите, почему ваш вывод остаётся прежним.

Анфиса задумалась.

— То есть спорить не с ним, а с доводом.

— Да.

— Это можно.

Она взяла чашку, но через мгновение поставила её обратно.

— Есть ещё одно.

— Слушаю.

— Илларион Петрович задаёт вопросы. На них я отвечу. Но в письме есть места, где вопроса нет, а мне тоже хочется возразить или добавить.

— Это относится к вашей работе?

— Да.

— Тогда добавьте.

Анфиса посмотрела на меня.

— Просто?

— А почему нет?

— Потому что это уже будет не только ответ на его письмо. Если я сама начинаю развивать разговор дальше — это моя инициатива.

Вот здесь оказалось интереснее. Я до сих пор решал задачу, которую поставил Хлудов: как купеческой дочери написать князю и не задеть его светских чувств. Анфиса спрашивала уже о другом.

— Вы боитесь, что это могут понять иначе?

— Могут.

— Даже если речь только о рукописи?

— Люди редко ограничиваются только тем, что написано.

Парамон Ильич отпил чай.

Раньше я бы посоветовал ей не усложнять: есть мысль — напишите. Но не сейчас. Здесь приходилось объяснять окружающим, почему написано второе письмо.

— Хорошо. Тогда начнём с другого. Вам самой хочется продолжить разговор с Илларионом Петровичем?

Анфиса чуть нахмурилась.

— О моей работе?

— О том, о чём вы сейчас переписываетесь.

— Да.

Ответ последовал сразу.

— Если он больше не напишет, вам будет жаль?

Анфиса промедлила.

Произнесла:

— Да.

— Почему?

— Потому что у меня останется один вопрос.

— Который у вас уже есть?

— Да.

— Он появился из вашего разговора с князем и из его письма?

— Да.

— И если бы тот же вопрос возник в разговоре с человеком без титула, вы бы его задали?

Анфиса посмотрела на меня внимательнее.

— Конечно.

— Тогда вот с этого и надо начинать.

— С чего?

— С вопроса. Он у вас есть не потому, что вам требуется повод написать князю. Вам действительно нужен ответ.

Анфиса несколько секунд молчала.

— Значит, я всё время решала не ту задачу?

— Какую решали?

— Сколько мне позволено написать князю.

— А нужно было?

Она подняла глаза.

— Решить, что я хочу ему сказать.

— Мне тоже так кажется.

Парамон Ильич поставил чашку.

— А по-моему, я вас именно для этого и позвал, — сказал он.

Анфиса повернулась к нему.

— Нет, папенька. Вы позвали Алексея Николаевича, чтобы я не написала ничего неприличного.

— Одно другому не мешает.

— У вас — никогда.

Хлудов пропустил это мимо ушей.

— Так что с вопросом? — сказал я.

Анфиса снова посмотрела на меня.

— Я боялась его задавать.

— Вам нужен ответ?

— Очень.

— Тогда задавайте.

— Прямо?

— Так, чтобы Илларион Петрович понял, о чём вы спрашиваете.

— Можно сформулировать осторожнее.

— Если смысл сохранится — почему нет?

Она кивнула.

— Вот теперь понятно.

— Что именно?

— Вы не предлагаете мне писать смелее. Вы предлагаете не прятать за осторожностью сам вопрос.

Это было точнее, чем я сформулировал бы сам.

— Правильно.

Анфиса некоторое время молчала, потом сказала:

— А если мой ответ просто закончит разговор?

— Вы хотите его закончить?

— Нет.

— У вас есть вопрос, на который нужен ответ?

— Есть.

— Значит, ваше письмо уже не заканчивает разговор.

— А дальше?

— Дальше очередь Иллариона Петровича.

Хлудов нахмурился, но промолчал. Анфиса поднялась, подошла к небольшому письменному столику у стены и принесла свой утренний черновик. Лист остался повёрнут к ней. Она прочла первые строки и зачеркнула одну. Потом ещё одну.

— Здесь действительно половина письма не про то.

— Про что?

— Про то, как я умею быть почтительной.

— Князь это поймёт и без доказательств.

Она посмотрела на меня и снова на лист.

— Оставлю обращение и благодарность за сведения.

— А дальше?

— Дальше отвечу.

Она прочла про себя ещё несколько строк, остановилась и произнесла одну фразу вслух. Вежливость занимала в ней больше места, чем мысль.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

Анфиса повторила ту же мысль обычными словами.

— Вот это и напишите.

— Слишком просто.

— Зато ваше.

Она внесла исправление. После этого я почти не вмешивался. Анфиса работала сама. Несколько раз возвращалась к началу, потом перешла дальше. В конце остановилась.

— Вопрос?

— Что с ним?

— Всё-таки задам его прямо?

— Тогда князь хотя бы поймёт, на что отвечать.

Она записала последнюю строку. Карандаш лёг на стол рядом с листом.

— Теперь знаю.

— Что?

— Что я хочу написать.

Парамон Ильич поднял глаза.

— И князя не обидите?

Анфиса посмотрела на него.

— Папенька, я отвечу на его вопросы и задам один свой.

— Один?

— Один.

Хлудов подумал и кивнул.

Анфиса снова посмотрела на черновик.

— Благодарю вас, Алексей Николаевич. Утром я старалась написать правильное письмо. Теперь получится моё.

Я посмотрел на часы и поднялся.

— Мне пора. В мастерской ещё работают.

Анфиса тоже встала.

— Дальше я сама.

— Так будет лучше.

В передней слуга подал мне сюртук и шляпу. Парамон Ильич вышел следом и подождал, пока слуга отойдёт дверь.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Князь ей ответит?

— Не знаю.

Купец нахмурился.

— Тогда чего вы добились?

Я застегнул сюртук.

— А чего вы хотели добиться, Парамон Ильич?

Хлудов посмотрел на меня.

— Чтобы не оборвалось.

Вот теперь мы говорили об одном и том же.

— Анфиса Парамоновна сама не хочет, чтобы оборвалось.

— Я слышал.

— У неё есть вопрос, на который ей нужен ответ.

— Ну?

— Князь написал первым. Сам продолжил их разговор. Сам задал ей вопросы.

Хлудов помолчал.

— И?

— И нам больше ничего делать не надо.

Он посмотрел на меня так, словно я только что предложил ему оплатить работу за отсутствие работы.

— То есть вы ничего не сделали.

— Я выяснил, что лишнее действие здесь только помешает.

— За это я вас чаем поил?

— И пирогом накормили.

— Алексей Николаевич!

Я улыбнулся.

— Парамон Ильич, ваша дочь сама хочет продолжать разговор с князем. Князь сам нашёл повод ей написать. Если им обоим интересно то, о чём они говорят, наша лучшая помощь сейчас — не вмешиваться.

Хлудов посмотрел в сторону гостиной.

— Сама хочет?

— Сама.

— И вопрос сама придумала?

— Я даже не знаю какой. Мне не нужно было знать вопрос. Нужно было понять, нужен ли ей ответ.

Хлудов помолчал.

— Нужен?

— Очень, — заверил я.

Он поправил рукав.

— Хорошо.

Когда я вернулся в типографию, Климов встретил меня в мастерской.

— Алексей Николаевич. Николай Аркадьевич вас дожидаются.

— Давно?

— С четверть часа.

— В конторе?

— Там.

Я прошёл к конторе и открыл дверь. Сабуров стоял возле моего стола. Полосатый кот устроился у него на руках; Николай Аркадьевич гладил его между ушами. Фуражка и перчатки лежали рядом с чернильницей. При моём появлении Сабуров шагнул навстречу.

— Алексей Николаевич, выручайте! — сказал он.

— Что случилось? — спросил я.

— Алексей Николаевич. Приглашения.

Из мастерской донёсся металлический звон. Следом заговорил Климов; ему ответил Егор. Утром я оставил их без заказов. К моему возвращению положение не изменилось, но тишины за стеной не было.

Сабуров провёл ладонью по спине кота и заговорил быстрее:

— Сегодня наши увидели приглашения готовыми. Текст-то они знали — сами два вечера над ним сидели. А тут бумага, печать, всё вместе. Пошли по рукам. Штаб-ротмистр свои визитные карточки достал, положил рядом с вашими приглашениями. Сказал: теперь их стыдно приличным людям давать. Корнет спросил, можно ли у вас так же сделать что-нибудь другое. Потом ещё двое подошли. Через четверть часа все вдруг вспомнили, что мы с вами приятели.

Кот повернулся у него на руках.

Сабуров перехватил его под грудь и продолжил:

— И началось: «Сабуров, посодействуйте». Я сперва штаб-ротмистру сказал, что поговорю. Корнет услышал — ему тоже понадобилось. А там ещё трое стоят и уже ждут, что я за них слово замолвлю. Алексей Николаевич, я понимаю, пятерых сразу нельзя. Хотя бы двоих. Очень прошу.

Он подошёл к столу.

— Я им объяснил, что к Ветрову просто так не сунешься. Работа идёт. Князья тут бывают. Купцы письмами забрасывают. Вы сами тогда сказали, что ради моих приглашений других заказчиков подвинете. Я им так и объяснил.

Сабуров пожал плечами.

— Штаб-ротмистру нужны визитные карточки, — продолжил он. — На этой неделе. После приглашений свои прежние видеть не желает. Хочет бумагу хорошую, печать хорошую. Американскую. Сказал, раз уж делать новые, то у Ветрова.

— А корнету?

— Билеты и программы к благотворительному вечеру с представлением. Там собирают деньги в помощь семье нашего покойного сослуживца. Текст у них уже есть. Это на следующую неделю понадобится.

За стеной опять звякнул металл. Послышались шаги.

— Егор, сюда, — сказал в мастерской Рогов.

— Несу.

Сабуров покосился на дверь и повернулся ко мне.

— Вот видите. У вас и без меня всё занято. Но я им уже сказал, что попробую посодействовать. Штаб-ротмистру хотя бы карточки. Там дело небольшое. Корнету — следом. Вы мои приглашения поставили, значит, и здесь что-нибудь придумаете. Алексей Николаевич!

Сабуров посмотрел мне в глаза.

— Штаб-ротмистр пусть приходит завтра после обеда, — сказал я.

Сабуров выпрямился, улыбнулся.

— Я знал!

— Пусть знает количество визиток и приносит точный текст.

— Принесёт. Сегодня же передам!

Он сделал два шага к окну и сразу повернулся обратно.

— А корнет?

— Послезавтра. Тоже после обеда. С окончательным текстом билета и программы. И с точным количеством экземпляров.

Сабуров остановился.

— Обоих принимаете?

Я кивнул.

— Пусть оба придут. Я посмотрю заказы.

— И постараетесь штаб-ротмистру сделать на этой неделе, корнету — на следующей?

— Постараюсь.

Сабуров шумно выдохнул и снова погладил кота.

— Алексей Николаевич, вы меня спасли. Я им так и говорил: Ветров обещать за глаза ничего не станет, но если дело можно устроить — устроит. Особенно из уважения к господам офицерам.

— Уговорили. Из уважения к господам офицерам постараюсь найти время.

Сабуров хлопнул ладонью по краю стола. Кот дёрнул ухом.

— Простите, — сказал поручик.

Он провёл пальцем по голове кота.

— Вот это я и передам. Штаб-ротмистру — завтра после обеда. Корнету — послезавтра. Вы посмотрите и постараетесь.

— Именно так.

— А остальные пусть пока ждут. Понимать должны. Всех князей сразу в очереди не подвинешь.

Сабуров покачал головой.

Я сказал:

— От моего имени им пока ничего не обещайте.

Поручик поднял не занятую котом руку.

— Я им и не обещал… почти. Сказал, что сперва попробую устроить штаб-ротмистра и корнета. Теперь, конечно, будут ждать. Подождут! Но ведь потом… на следующей неделе…

Сабуров замолчал, взглянул мне в лицо.

— Пусть ждут, — сказал я.

Сабуров поднял брови.

— Правда? На следующей неделе получится?

— Вы им ничего не обещали. Эти двое придут первыми. Дальше посмотрим.

Поручик кивнул и улыбнулся.

— Очередь. Алексей Николаевич, я понимаю.

— Николай Аркадьевич, от моего имени очередь не объявляйте.

— Разумеется. Я только скажу, что сейчас Ветров согласился принять штаб-ротмистра и корнета.

— Поговорю с ними на тему заказов.

— Поговорите, — охотно поправился он. — А остальные пока подождут.

Николай Аркадьевич освоил понятие «дефицит» без помощи учебников по маркетингу.

В мастерской голос Климова произнёс:

— Осторожнее!

Потом несколько секунд слышались только шаги.

Сабуров повернул голову к двери.

— Вот. Я им именно это и объяснял. У вас дело идёт, попасть сразу трудно. Князья — и те ждут.

— Люди заняты.

— Я же говорю.

Сабуров снова прошёлся по конторе. Кот лежал поперёк его предплечья и следил за движением свободной руки.

— Приглашения я завтра дальше покажу. Сегодня ещё не все видели.

— Показывайте.

Поручик сразу оживился.

— Штаб-ротмистр сегодня минут пять бумагу щупал. Потом спрашивает: «А карточки Ветров сделает?» Я ему: конечно сделает. Корнет тут же: «А программы?» Я говорю: типография же, почему нет? Потом стали про сроки спрашивать. Тут я уже сказал — это к Алексею Николаевичу, у него всё расписано.

На последнем слове Сабуров слегка скривился.

— Это я, может быть, широко взял.

Сабуров помолчал, потом усмехнулся и качнул головой.

— Впрочем, я опять начинаю. Всё уже сказал, обо всём попросил и даже получил больше, чем рассчитывал.

Он погладил кота, подошёл к столу и потянулся за фуражкой. С котом на руках это потребовало некоторой изобретательности. Перчатки он прижал локтем к боку, фуражку подхватил свободной рукой.

— Спасибо, Алексей Николаевич. Правда. Выручили.

— Пожалуйста, Николай Аркадьевич.

— Я тогда поеду, пока снова чего-нибудь не попросил.

Сабуров усмехнулся. Из мастерской донёсся голос Климова, ему ответил Рогов. Сабуров на секунду повернул голову к двери.

— Я вам и так сегодня достаточно помешал.

Он направился к выходу, на ходу устраивая фуражку одной рукой. У двери кот зашевелился, и Сабурову пришлось снова перехватить его.

— Ещё раз спасибо, Алексей Николаевич.

— Не за что.

Он уже взялся за ручку, но задержался.

— И за приглашения спасибо. Если бы они вышли хуже… мне сегодня жилось бы гораздо спокойнее.

Сабуров рассмеялся и вышел.

К вечеру мастерская затихла. Последним ушёл Климов. В передней закрылась дверь, его шаги прошли под окнами и стихли. Прасковья Ивановна ещё возилась в кухне; звякнула крышка, скрипнула дверца шкафа. Потом и там стало тихо. Я сидел в кабинете перед поздней американской тетрадью.

Лист с выписанными датами лежал на столе. Рядом — каталог, который за последние недели успел послужить мне образцом, рекомендацией, доказательством американской биографии и причиной нескольких разговоров, к которым его составители отношения точно не имели. С дневниками успех был скромнее.

В прошлый раз я дошёл до того места, где Алексей уже жил в Америке самостоятельно. Русское имущество он продал. Деньги вывез. Адреса менялись, расходы шли один за другим, встречались фамилии и английские слова. Куда именно ушла большая часть денег, я тогда так и не понял.

Рукописи я сдал Анфисе — теперь снова настала очередь дневников. Я открыл тетрадь на заложенной странице. Первые строки ничего нового не дали. Плата за комнату. Две суммы. Фамилия, очередная. Ещё один адрес. Затем запись о покупке, где знакомым оказалось только слово paper. Бумага.

Ниже стояла сумма заметно крупнее обычных хозяйственных расходов. Я придвинул свечу. Следующая строка содержала слово type. Шрифт. Дальше — ещё один платёж. Потом перевозка. Дальше имя, которое уже встречалось мне на предыдущих страницах.

Я взял карандаш и выписал три строки на отдельный лист. Бумага. Шрифт. Перевозка. Через страницу появилась новая запись. В ней я сперва разобрал только сумму, затем два слова рядом. Printing press. Я посмотрел на лежавший у края стола каталог. Пресс. Какой пресс?

На следующей странице Алексей записал плату за помещение. Не за комнату для проживания — та сумма шла отдельной строкой и раньше уже встречалась. Здесь был другой адрес и другой срок. Ещё ниже значились расходы на масло, ремонт и доставку бумаги. Не перевозка — доставка.

Я вернулся на две страницы назад. Отдельные расходы, которые прежде казались случайными, выстроились яснее. Шрифт. Бумага. Перевозка тяжёлого оборудования. Помещение. Потом ещё бумага. Каталог лежал рядом с дневником. Я раскрыл его на середине.

Поля, рамки, набор, небольшие объявления, карточки. Все эти недели я пользовался им в типографии и считал удобным следом американской жизни прежнего владельца тела. След оказался значительно прямее. Я снова взял тетрадь. Через несколько строк нашлась запись о первом платеже от заказчика. Я прочитал её дважды. Потом следующую. Там уже речь шла о сроке изготовления. Нашёл. Типография. Я положил карандаш. Усмехнулся.

— Вот ты чем занимался.

Мой голос прозвучал в пустом кабинете громче, чем хотелось. Я снова хмыкнул. Взглянул на страницу дневника. Алексей Ветров уехал за океан, продал русское имущество и вложился в печатное дело. Без сомнения.

Я посмотрел на суммы. Сколько именно он вложил, с первого прохода определить было трудно. Расходы растянулись на несколько месяцев. Одни я уже видел раньше и принимал за обычную жизнь. Другие были помечены сокращениями. Но сумма, которую я успел собрать на листе, уже съедала значительную часть денег, вывезенных Алексеем из России.

Каталог тоже перестал быть случайной книгой из багажа. Я перевернул страницу. Первая найденная мной запись о заказе была деловой до скуки. Срок. Бумага. Количество. Полученная часть денег. Остаток после сдачи. Следующая выглядела почти так же. Третья закончилась иначе. Заказ приняли. Работу выполнили. Остаток заказчик обещал внести через несколько дней. Через несколько дней в дневнике появился новый заказ. Старого расчёта рядом не было. Я перелистнул дальше. Там Алексей уже сам вернулся к долгу. Сумма сохранилась. Срок сдвинулся.

Ещё через страницу заказчик заплатил часть. Остальное осталось висеть. Я провёл карандашом по своему листу и приписал: «расчёты после сдачи». В двадцать первом веке я слышал достаточно историй о прекрасных компаниях, погибших не из-за отсутствия клиентов, а из-за отсутствия денег на счёте. Здесь банковского приложения не было. Зато бумагу требовалось покупать вполне материальную.

Следующая запись была именно о ней. Цена выросла. Алексей пометил прежнюю сумму рядом с новой и подчеркнул разницу. Через несколько строк написал о необходимости взять бумагу всё равно: заказ уже обещан. Я машинально посмотрел в сторону мастерской. За стеной стоял наш пресс. В шкафах лежала бумага, которую мы считали листами и стопками. Климов заранее спрашивал, что именно обещано заказчику. Рогов прежде печати смотрел на бумагу. Даже Егор уже знал, что хороший лист, испорченный поспешностью, обратно чистым не станет. Алексей всему этому учился за свой счёт.

Я продолжил чтение. Поначалу предприятие держалось. Заказ. Плата за бумагу. Расчёт. Ещё заказ. Ремонт. Плата за помещение. Новый заказ. Затем между ними всё чаще появлялись отсрочки. Один заказчик обещал рассчитаться после получения собственной платы. Другой внёс только часть. Третий попросил подождать до следующей недели. Следующая неделя наступила вовремя. Деньги — нет. Я усмехнулся и сделал ещё одну пометку. Потом остановился. Пометка получилась слишком знакомой: «Деньги должны прийти». Такая строка встречалась и в моей прежней жизни. Менялись валюта, банки, договоры и способы связи. Фраза пережила всё.

В дневнике Алексей начал считать жёстче. Раньше расходы шли внутри записей. Теперь суммы появились на полях. Он складывал стоимость бумаги, аренду помещения, плату рабочим, ремонт. Рядом ставил ожидаемые поступления. Ожидаемые были большие. Полученные — меньше. Я взял отдельный лист и попробовал свести несколько недель подряд. Получилось плохо. Дневник не был бухгалтерской книгой. Часть платежей сокращалась. Некоторые суммы стояли без объяснений. Иногда Алексей записывал долг, но дальнейший расчёт отмечал одной чертой возле фамилии.

Зато общий рисунок обходился без точной арифметики. Денег всё чаще не хватало именно тогда, когда нужно было покупать материал для следующей работы. Я вернулся к началу найденного участка. Русские деньги. Пресс. Шрифт. Помещение. Бумага. Ремонт. Первые заказы. Почти вся история предприятия уместилась в десятке слов. Человек уехал в Америку начинать собственную жизнь и выбрал дело, возле которого я теперь проводил каждый день. Совпадение мне не понравилось.

Я посмотрел на свои руки. Эти пальцы несколько дней назад держали первый хороший оттиск приглашений Сабурова. Руки знали печатное дело лучше меня. Перелистывая дальше, я наткнулся на более длинную русскую запись среди английских хозяйственных пометок. Алексей написал о задержанном расчёте. Деньги ожидал сразу из двух мест. Один заказ требовал новой покупки бумаги. В конце стояла фраза о помещении: хозяин ждать не собирался.

Я перечитал абзац. Потом следующий. Там появились две новые работы. Значит, клиентов он всё-таки находил. Через день один из них изменил объём заказа. Ещё через день потребовалась дополнительная бумага. Расчёт по старой работе снова перенесли. Я откинулся на спинку стула. Сегодня Сабуров приехал просить меня принять сразу двух офицеров. Ещё трое заказчиков уже собирались ждать своей очереди. Несколько часов назад эта новость мне бы показалась почти подарком. Теперь я смотрел на страницу дневника, где заказов было достаточно, а денег всё равно не хватало. Первый урок я получил раньше второго заказа.

Я снова склонился над дневником. Записи постепенно становились скупыми. Раньше Алексей иногда упоминал обед, улицу, знакомого, чью-то удачную фразу. Здесь же между суммами оставалось всё меньше постороннего. Бумага. Расчёт. Срок. Помещение. Долг. Однажды — несколько строк о хорошем заказе, который должен был поправить дела. Через две страницы половина оплаты задержалась. Я перевернул лист. На следующем развороте чернила расплылись у нижнего края. Несколько строк сохранились только сверху. Я разобрал дату, сумму и упоминание бумаги. Остальное вода забрала раньше меня.

Дальше почерк снова читался. Алексей писал, что утром пришлось долго сидеть перед началом работы. Затем шла фраза о слабости. После неё — обычная запись о заказе. Я задержался на строке. Перечитал. Слабость он связывал с жарой и плохим сном. Следующая страница снова состояла из денег. Ещё через несколько дней встретилась дурнота после долгого дня. Сразу следом — замечание, что к утру прошло. Я выписал даты рядом. Две записи. Пока этого было мало даже для подозрения.

Я читал дальше. Несколько страниц прошли без упоминаний самочувствия. Зато положение предприятия ухудшалось вполне последовательно. Бумагу опять пришлось брать до получения старого расчёта. Помещение требовало платы. Очередной заказчик задержал выплату. Другой заказ оказался меньше ожидаемого.

Алексей продал какую-то личную вещь. Что именно — слово я разобрать не смог. Вырученная сумма пошла в дело. Я провёл карандашом под этой строкой. Вот это уже было знакомо без всякого перевода. Когда владелец начинает затыкать оборотные расходы собственными вещами, бухгалтерия переходит в область личной биографии.

Следующая запись занимала всего несколько строк. Денег снова ждали. Бумагу уже купили. Плата за помещение подходила. В самом конце Алексея внезапно заинтересовало собственное сердце. Я подвинул свечу ближе. Фраза была написана по-русски. «От этих денежных тревог сердце опять шалит». Я прочитал её ещё раз. Потом ещё. Карандаш лёг поперёк листа. «Опять». Я вернулся к записи о слабости. Потом к дурноте. Обе были раньше. Слово «опять» не доказывало, что речь шла об одном и том же. Зато теперь я узнал, что в Америке Алексей обеспокоился сердцем.

Я записал дату. Рядом — две предыдущие. Перед глазами возник другой день, другой зал и другое сердце. Две минуты до конца выступления. Боль. Сбитый ритм. Попытка закончить фразу. Потом уже карета и тысяча восемьсот сорок первый год. Я потер грудь через рубаху. Сейчас сердце работало спокойно. Чужое сердце. Я посмотрел на запись его прежнего владельца. Организм однажды уже предъявил мне счёт без отсрочки. У этого тела собственная бухгалтерия могла оказаться не лучше американской.

Я перевернул страницу. Следующая запись снова была о бумаге. Потом заказ. Потом долг. Через день — расходы. Сердце исчезло из дневника так же быстро, как появилось. Это беспокоило сильнее длинной жалобы. Человек отметил неприятность и вернулся к делу. Я дошёл до конца разворота. Там предприятие ещё существовало. Приходили новые работы. Поступали отдельные деньги. Алексей всё ещё рассчитывал выправить положение. До полного провала эти страницы пока не дошли. Я посмотрел на выписанные строки. Печатное предприятие. Потрачены почти все вывезенные деньги. Нерегулярные заказы. Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Ремонт. И сердце.

Каталог лежал на столе. Я потянул его к себе и открыл наугад. На странице были карточки и небольшие объявления. Несколько композиций я уже показывал Климову. По одной делали приглашения Сабурова. Получалось, Алексей привёз домой не коллекцию чужих образцов. Он привёз часть собственной работы и собственного поражения. Я закрыл каталог. Последнее слово вышло слишком быстро. Поражение ещё предстояло доказать. Пока я знал другое: предприятие теряло деньги, Алексей продолжал его тянуть и однажды записал, что от денежных тревог у него опять шалит сердце.

Я взял лист с заметками. Внизу написал: «Америка — печатное дело. Вложена большая часть русских денег». Подумал и исправил: «Проверить сумму». Ниже: «Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Материалы». Ещё ниже: «Сердце — жалобы уже в Америке. Искать дальше». Я положил карандаш.

В прошлый раз дневники закрыли мне дорогу обратно в Америку. Сегодня они открыли гораздо менее приятную вещь. Я занимался тем же делом, на котором прежний владелец этого тела уже однажды терял деньги. И завтра ко мне должен был прийти новый заказчик. Я закрыл тетрадь. Свеча догорела почти до половины. На стол натекла тонкая полоска воска. Я снял нагар с фитиля, собрал листы и вложил запись с датами под обложку дневника. Каталог оставил рядом. Утром он снова понадобится в типографии. Теперь я хотя бы знал, почему Алексей привёз его из Америки.

Утром я собрал работников возле длинного стола. Климов отложил верстатку. Рогов вытер руки ветошью. Егор остановился с ящиком литер, который собирался поставить на место.

— Сегодня после обеда придёт заказчик, — сообщил я.

Егор сразу улыбнулся.

Климов спросил:

— Что за работа?

— Визитные карточки. Если господин Сабуров вчера передал всё правильно.

Рогов посмотрел на пресс.

— Печатать сегодня?

— Сегодня принимаем заказ. А ещё создаём впечатление, что свободных рук у нас нет.

Климов поднял глаза.

— Заказов у нас нет.

— Заказчик этого знать не обязан.

В мастерской стало тихо.

— Врать не будем. Если спросит — отвечаю я. Но когда он войдёт, мне хотелось бы увидеть мастерскую, а не троих людей, которые весь день ждали одного штаб-ротмистра.

Егор поставил ящик на стол.

— Что делать?

— То, что и так требует рук. Кассы проверить. Старый набор разобрать. Бумагу пересмотреть. В контору заходить только по делу.

Рогов кивнул на пресс.

— Пустой гонять не стану.

— И не надо.

— Тогда осмотрю нажим. Вчера справа ход тяжелее был.

Климов повернулся к Егору.

— После касс возьмёшь старые формы. По одной. Не перемешивать.

— Я помню.

— Поэтому и говорю.

Я посмотрел на них.

— Главное — когда откроется дверь, никто не бросает работу и не глазеет на заказчика.

Егор опустил глаза.

Климов взял верстатку.

— Значит, работаем.

— Только чуть заметнее.

Климов посмотрел на меня и вернулся к кассе.

До полудня мастерская действительно была занята. Заказов от этого больше не стало, но разобранный после приглашений набор требовал своих мест, старые формы — проверки, бумага — сортировки. Рогов снял боковую крышку пресса и добрался до механизма с маслёнкой. Егор дважды попытался ускорить работу и оба раза получил от Климова новое поручение.

После обеда я несколько раз прислушивался к звукам улицы. Около третьего часа у дома остановился экипаж. Егор поднял голову. Климов щёлкнул литерой в верстатке.

— Работай.

Егор склонился над кассой.

Я вышел в контору. Через минуту открылась наружная дверь. Послышался голос Прасковьи Ивановны, затем мужской ответ. Шаги прошли по передней.

В мастерскую вошёл штаб-ротмистр. В ресторане он сидел ближе к середине стола, спорил с капитаном о памятной доске и к концу вечера грозно требовал шинель. Сейчас борода была аккуратно причёсана, мундир застёгнут, в руках он держал перчатки. Он увидел меня и поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Рад вас видеть.

Штаб-ротмистр оглянулся на мастерскую. Климов работал у касс. Рогов стоял возле открытого механизма пресса. Егор нёс к длинному столу две формы, прижимая их к груди обеими руками. Для предприятия без текущего заказа выглядело неплохо. Штаб-ротмистр снова повернулся ко мне.

— Я от господина Сабурова.

После субботнего ужина это прозвучало почти официальным рекомендательным письмом.

— Николай Аркадьевич предупреждал.

— Он сказал, что вы согласились меня принять. Если время неудобное…

За его спиной Рогов поставил маслёнку на подоконник. Климов выдвинул следующую кассу. Егор прошёл обратно.

— Время мы для вас оставили. Прошу в контору.

Штаб-ротмистр ещё раз взглянул в мастерскую и прошёл следом. На столе я заранее оставил несколько старых визитных карточек из архива Михаила Андреевича и американский каталог. Штаб-ротмистр сел, перчатки положил рядом. Из внутреннего кармана мундира он достал небольшую карточку.

— Вот мои нынешние.

Я взял её. Плотная бумага. Несколько строк. Всё помещалось, всё читалось. Ничего преступного в карточке не было.

— Что хотите изменить?

Штаб-ротмистр провёл пальцем по краю старой карточки.

— В субботу я бы сказал — ничего. Вчера увидел приглашения Николая Аркадьевича.

Он кашлянул.

— Теперь эта кажется… бедной.

— Сабуров говорил иначе.

Штаб-ротмистр улыбнулся.

— Сабуров сказал, что я объявил её неприличной?

— Почти дословно.

— Я сказал, что такую стыдно давать после его приглашений.

Он подвинул карточку ко мне.

— Текст оставить. Ничего лишнего мне не нужно. Только бумагу лучше и чтобы выглядело… приличнее.

Я открыл каталог на страницах с карточками.

— Вот так?

Штаб-ротмистр наклонился ближе.

— Слишком много украшения.

Я перевернул страницу.

— Здесь имя теряется.

Ещё одну.

— А эта хороша.

Я посмотрел на выбранный им образец, потом положил рядом его старую карточку.

— Почему?

Штаб-ротмистр снова взглянул на страницу.

— Чище.

— Ещё?

Он нахмурился.

— Имя сразу видно.

— Именно.

Я взял карандаш и чистый лист.

— Представьте: вы оставили карточку человеку, который за день получил ещё десяток. Вечером они лежат перед ним на столе. Что он должен увидеть первым?

— Имя.

Я написал имя штаб-ротмистра посередине листа.

— А потом?

— Чин.

Ниже появилась строка меньшего размера.

— Полк?

— Разумеется.

Я добавил третью.

Штаб-ротмистр придвинулся ближе.

— А рамка?

— Нужна?

Он посмотрел на свою старую карточку. Потом на мой лист.

— Пожалуй, нет.

Я отложил карандаш.

— Вот и готово.

Он поднял глаза.

— И всё?

— А чего вам ещё не хватает?

Штаб-ротмистр снова посмотрел на лист. Перед ним были только имя, чин и полк. Между строками оставалось достаточно пространства, чтобы каждую строку можно было прочитать отдельно.

— Бумаги здесь слишком много.

— Бумаги ровно столько же.

Он усмехнулся.

— Вы понимаете, о чём я.

— Понимаю.

Я подвинул к нему старую карточку.

— Здесь вы заплатили за бумагу и постарались использовать каждый вершок.

Потом — мой набросок.

— Здесь вы платите за то, чтобы человеку хватило одного взгляда.

Штаб-ротмистр взял лист.

— Это по-американски?

— Я видел много американских печатных вещей, которые сначала заставляли посмотреть, а уже потом — читать.

Каталог лежал между нами.

— И вы так делали?

Я коснулся пальцем страницы.

— Я смотрел, почему одни образцы запоминаются, а другие нет.

Штаб-ротмистр снова опустил глаза на набросок.

— Значит, имя крупнее?

— Если хотите, чтобы первым увидели имя.

— Хочу.

— Чин меньше.

— Да.

— Полк ещё спокойнее.

Он кивнул.

Я потянулся за карандашом.

— А теперь самое дорогое.

— Что?

Я положил карандаш рядом с листом.

— Больше ничего не добавлять.

Штаб-ротмистр несколько секунд смотрел на карточку.

Потом рассмеялся.

— А я уже хотел спросить про виньетку.

— Поэтому я успел раньше.

— Хорошо. Без виньетки.

Он подвинул лист обратно ко мне.

— Делайте.

Я позвал:

— Яков Осипович.

Климов появился в дверях.

Я передал ему набросок и старую карточку.

— Текст тот же. Имя крупнее, чин ниже, полк третьей строкой. Без рамки и виньетки.

Климов положил рядом обе карточки, посмотрел сначала на одну, потом на другую.

— Имя насколько крупнее?

Я показал на наброске.

— Примерно так. Чтобы сразу бросалось в глаза, но при этом не перегружало карточку.

Климов ещё раз посмотрел на лист.

— Подберу.

Он ушёл к кассам. От касс донёсся короткий разговор с Егором, задвигались ящики. Через несколько минут Климов вернулся с двумя пробными строками, набранными разным шрифтом.

— Вот что есть.

Штаб-ротмистр придвинулся. Климов положил первую строку возле наброска, затем вторую. Офицер посмотрел на обе и указал на вторую.

— Эта.

— Я бы тоже её взял, — сказал я.

Штаб-ротмистр взглянул на меня.

— Почему?

— Первая требует внимания. Вторая его получает.

Он снова посмотрел на строки и улыбнулся.

— Вы опять это делаете.

— Что?

— Заставляете меня самому выбрать, а потом объясняете, почему я выбрал правильно.

— Значит, мой метод второй раз срабатывает.

Штаб-ротмистр рассмеялся.

Климов перевёл взгляд с него на меня.

— Значит, эту?

— Эту.

Он забрал пробные строки.

— Теперь бумагу.

Через минуту на стол легли несколько листов. Штаб-ротмистр взял первый, потёр его между пальцами. Потом второй. На третьем задержался дольше.

— Этот.

— На нём и пробовать? — спросил Климов.

— Да.

— Количество?

Штаб-ротмистр назвал.

Климов прикинул набор.

— Сделаем.

— Когда? — спросил штаб-ротмистр.

Климов посмотрел на меня.

— Если текст остаётся таким, пробу можно дать быстро. Тираж после утверждения.

Я назвал срок.

Штаб-ротмистр кивнул.

— Меня устраивает.

Климов забрал бумагу и вышел. За открытой дверью конторы звякнули литеры. Егор подвинул кассу. Рогов уже закрыл механизм пресса и убирал инструмент. Штаб-ротмистр проводил взглядом Климова.

— Николай Аркадьевич говорил, у вас теперь работы много.

Я положил его старую карточку рядом с наброском.

— Сегодня могу принять ваш заказ.

— Я потому и пришёл сразу после службы.

— Тогда Сабуров правильно рассчитал время.

Штаб-ротмистр усмехнулся.

— Он ничего не рассчитывал. Сказал: «Езжайте после службы, пока Ветров опять куда-нибудь не уехал».

Я записал выбранную бумагу и тираж. После вчерашнего дневника вопрос о деньгах приобрёл новое обаяние.

— Половина вперёд.

Штаб-ротмистр сразу достал кошелёк.

— Разумеется.

Он отсчитал деньги и положил их на стол. Первый заказ Сабурова начинался с его собственного кошелька. Этот пришёл со своим. Так было лучше. Я записал сумму и передал штаб-ротмистру расписку. Он прочитал её, сложил и убрал во внутренний карман.

— Значит, сначала проба?

— Да. Посмотрите. Если всё устроит — печатаем весь тираж.

Штаб-ротмистр снова взял мой набросок.

— Её можно оставить?

— Конечно.

Он посмотрел на свою прежнюю карточку, потом на лист.

— Теперь старая и правда кажется тесной.

— Вчера вас это ещё устраивало.

— Вчера я не знал, что можно иначе.

Он положил набросок обратно. Вот ради таких фраз стоило держать американский каталог на столе. Штаб-ротмистр поднялся и взял перчатки. В дверях конторы он задержался.

В мастерской всё уже действительно двигалось. Климов набирал первую строку. Егор искал в кассе нужные литеры и передавал их ему. Рогов отложил выбранную бумагу отдельно. Утренний спектакль закончился раньше, чем появился первый зритель. Теперь у работников была работа.

Штаб-ротмистр посмотрел на меня.

— Николай Аркадьевич говорил, к вам трудно попасть.

— Сегодня у вас получилось.

— Через него.

— Это один из способов.

Он улыбнулся.

— Теперь я понимаю, почему он так хвастался приглашениями.

— Скоро будет хвастаться вашими карточками.

— Если получатся.

— Поэтому сначала проба.

Он кивнул.

— Благодарю, Алексей Николаевич.

— Благодарю за заказ.

Штаб-ротмистр поклонился и вышел. Из передней донёсся голос Прасковьи Ивановны. Через несколько секунд закрылась наружная дверь.

Я вернулся в мастерскую. Климов уже собрал имя. Он поднял верстатку.

— Так?

Я посмотрел.

На металле будущая карточка выглядела ещё проще, чем на бумаге.

— Так.

Егор заглянул через его плечо.

— А рамки не будет?

— Не будет.

Он посмотрел на свободное место в форме.

— Пусто же.

Климов повернул к нему голову.

— Хозяин за пустое место деньги взял. Не мешай.

Я посмотрел на Климова. Он продолжил набор. Американское влияние распространялось быстрее, чем я рассчитывал.

— Начинайте с пробы, — сказал я.

— Сделаем.

В среду после обеда мастерская выглядела уже иначе. Климов стоял у касс над карточками штаб-ротмистра. На длинном столе лежала пробная форма. Егор подавал литеры, Рогов готовил у пресса бумагу. Вчера для первого нового клиента мы изображали занятость. Сегодня изображать было некогда.

Я стоял возле Климова, когда в передней открылась дверь. Егор поднял голову. Климов протянул руку.

— Литеру.

Егор подал нужную. Через минуту Прасковья Ивановна появилась в дверях мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам господин офицер.

За ней вошёл корнет. Я видел его прежде среди людей Сабурова, но близко мы почти не разговаривали. Он поздоровался и остановился у входа. Взгляд прошёл по длинному столу, открытым кассам, форме перед Климовым и задержался на Рогове у пресса.

— Алексей Николаевич. Господин Сабуров сказал, вы назначили мне сегодня после службы.

— Назначил. Прошу.

— Я, признаться, опасался, что он решил за вас несколько больше.

Корнет улыбнулся.

Я повёл его в контору. За спиной щёлкнула литера. Корнет обернулся.

— Это для карточек штаб-ротмистра?

— Для них.

Он ещё раз посмотрел в мастерскую и прошёл следом. В руках у него была сложенная вчетверо бумага. Корнет сел, разгладил её на столе.

— Вот текст. Вчера согласовали.

Я развернул лист. Почти весь он был исписан. Сверху стояло длинное название благотворительного вечера. Ниже объяснялось, в пользу кого устраивается сбор. Затем шли место, день, час начала, цена билета, музыкальная часть, фамилии исполнителей, перерыв, представление, ещё несколько фамилий и заключительная фраза о пожертвованиях.

— Это что? — спросил я.

Корнет моргнул.

— Текст.

— Вижу. Чего?

— Билета.

Я снова посмотрел на лист.

— А программа?

Он ткнул пальцем примерно в середину.

— Здесь.

Я поднял глаза.

— Где?

Корнет улыбнулся.

— Понимаю, выглядит несколько…

— Богато.

— Мы вчера почти час спорили, как всё уместить.

— Уместили.

Он рассмеялся.

— Значит, можно печатать?

Я взял карандаш.

— Можно. Только сначала разделим.

— Что?

Я провёл черту после строки с местом, днём, часом и ценой.

— Вот билет.

Постучал карандашом по оставшимся двум третям листа.

— Вот программа.

Корнет посмотрел сначала на верхнюю часть, потом на нижнюю.

— Вы половину текста с билета сняли.

— Больше половины.

— А фамилии?

— В программу.

— Музыкальная часть?

— Туда же.

— Представление?

— Особенно оно.

Корнет откинулся на спинку стула.

— Тогда на билете почти ничего не останется.

— В этом его преимущество.

Я придвинул лист к нему.

— Представьте вечер. Вы подъехали к дому. Темно, фонари, экипажи. Кучер спрашивает, куда именно.

Корнет посмотрел на верхнюю часть листа.

— Адрес.

— У дверей нужно понять, тот ли это вечер.

— Название.

— Во сколько начало?

— Час.

— Сколько стоил билет?

Он указал на цену.

— Вот.

Я перевернул карандаш в пальцах.

— Теперь вы вошли, сняли шинель, сели. Хотите знать, кто играет и что будет после музыкальной части. Что у вас в руках?

Корнет посмотрел на нижнюю половину.

— Программа.

— Теперь они хотя бы перестали мешать друг другу.

Он взял лист. Несколько секунд смотрел на проведённую мной черту.

— А ведь мы вчера всерьёз хотели всё это напечатать на билете.

— Поэтому вам понадобился хороший печатник.

Корнет усмехнулся. Он снова склонился над текстом.

— Хорошо. Билет отдельно. Программа отдельно. Но в пользу кого вечер — на билете оставить надо.

— Конечно.

— Это главное.

— Тогда ставим под названием.

Я взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. Название. Под ним — коротко, в пользу семьи покойного сослуживца. Ниже — место и дата. Отдельной строкой — час. Внизу — цена.

Корнет придвинулся.

— Всё?

— Для билета — всё.

— Без фамилий?

— Вы хотите, чтобы билет продавал вечер или членов комитета?

Он рассмеялся.

— Члены комитета предпочли бы второе.

— Пусть устраивают собственный вечер.

— Вы опасный человек, Алексей Николаевич. Половину вчерашнего совещания сейчас уничтожили одной чертой.

— Сэкономил вам следующее.

Корнет взял карандаш.

— Тогда с программой сложнее.

— С ней как раз проще. Там можно рассказывать.

Он перевернул чистый лист.

— Сначала музыкальная часть. Потом перерыв. Потом пьеса.

— Так и ставим, — сказал я.

— Фамилии исполнителей?

— Под соответствующими номерами.

— После пьесы ещё будет сбор.

— Отдельной строкой в конце.

Корнет начал переносить фамилии из своего текста, уже самостоятельно распределяя их между частями. Я смотрел. Штаб-ротмистру вчера требовалось показать, куда направить взгляд. Корнету хватило один раз показать, где разрезать бумагу.

— Вот эту фамилию куда? — спросил он.

— Что он делает?

— Играет перед началом.

— В музыкальную часть.

Корнет вписал.

— А эти двое входят в распорядительный комитет.

— На сцену выходят?

— Нет.

— Тогда зрители переживут.

Он хмыкнул.

— Мне придётся защищать это решение вечером.

— Скажите, что виноват печатник.

— Обязательно.

Из мастерской донёсся голос Климова:

— Егор, держи ровнее.

Ответ Егора утонул в коротком металлическом стуке.

Корнет продолжал править лист.

— Вот теперь действительно короче, — сказал он.

— Теперь это две вещи, а не одна очень уставшая.

Корнет рассмеялся.

— Всё. Показывайте вашему мастеру, пока я снова чего-нибудь не добавил.

Мы вышли в мастерскую. Климов стоял у длинного стола над формой для карточек штаб-ротмистра. Он закончил строку, положил инструмент и выпрямился.

— Яков Осипович, когда будет удобно, взгляните.

Климов подошёл к нам и поклонился корнету.

— Ваше благородие.

— Яков Осипович.

Я разложил перед ним два листа.

— Новый заказ. Билеты и программы. Текст разделили. Вот билет. Вот программа. Нужно на следующую неделю.

Климов прочитал билет, затем программу. Пальцем провёл по строкам второй.

— Позвольте узнать, ваше благородие, сколько билетов?

Корнет назвал количество.

— Программ?

Получил второй ответ.

Климов ещё раз посмотрел лист.

— Билет сделаем. С программой надо решить размер.

Корнет повернулся к нему.

— Что посоветуете?

— Если позволите, ваше благородие, вот в таком виде на небольшой лист всё поместится, но шрифт придётся брать мелкий.

Он показал на фамилии.

— При свечах будет плохо читать.

Корнет посмотрел на меня.

— А если лист увеличить?

Климов покачал головой.

— Широкую программу начнут складывать, ваше благородие. Сгиб пойдёт через строки.

— Что тогда?

Климов взял чистый лист, сложил его пополам и положил перед корнетом.

— Я бы сделал вот так. Четыре страницы. Снаружи название вечера. Внутри — музыкальная часть и представление. Сзади можно дать заключительную строку о сборе.

Корнет взял сложенный лист.

— Маленькая книжка.

— Лист один, ваше благородие.

Он раскрыл его.

— А читать удобнее.

— Для того и складываем заранее, — сказал Климов. — Тогда гость сам ничего ломать не будет.

Я посмотрел на лист. Вот этого мне каталог не подсказал.

— Мне нравится, — сказал корнет.

Он раскрыл и снова сложил бумагу.

— Так даже лучше.

Климов поклонился.

— Тогда так и наберём, ваше благородие.

— Яков Осипович, а фамилии здесь поместятся?

— Если текст останется таким — поместятся. Но я бы попросил после этого уже ничего не прибавлять.

Корнет рассмеялся.

— Это вы Алексея Николаевича поддерживаете?

— Набор, ваше благородие.

Корнет посмотрел на Климова, потом на меня.

— У вас здесь всё устроено против заказчика.

— Исключительно ради его пользы, — заверил я.

Климов опустил глаза к листу.

— Бумагу показать, Алексей Николаевич?

— Да.

Он ушёл к шкафу. Рогов тем временем снял пробный оттиск карточки штаб-ротмистра и положил его на край длинного стола. Егор сразу потянулся посмотреть.

— Руками не трогай, — сказал Рогов.

Егор убрал пальцы.

Климов вернулся с двумя листами.

— Для билета, ваше благородие, я бы взял плотнее. Его будут показывать при входе.

Он положил второй.

— Программу — на этой. Складывается чище.

Корнет проверил сгиб.

— Берём.

— Слушаюсь.

Климов собрал листы и вернулся к работе. Корнет ещё раз посмотрел в мастерскую. Теперь там одновременно лежала карточка штаб-ротмистра и его собственные два листа. Рогов занимался пробой, Климов вернулся к форме, Егор снова полез в кассу.

— Вчера Сабуров говорил, что к вам ещё попробуй попади.

— Николай Аркадьевич любит помогать репутации.

— Теперь ему можно будет сказать, что хотя бы один раз он не очень преувеличил.

Мы вернулись в контору. Я записал количество, бумагу и срок.

— Половина стоимости вперёд.

— Сабуров предупредил.

Корнет достал кошелёк.

— Что именно он сказал?

— Взять деньги. Потому что Ветров после Америки стал осторожный и даром бумагу переводить не любит.

Он отсчитал сумму. Я выписал расписку и передал ему. Корнет прочитал, убрал в карман, затем взял свой первоначальный лист. Черта карандашом делила час офицерских споров примерно в отношении один к двум.

— Оставлю. Покажу остальным. Чтобы видели, сколько труда вы сегодня выбросили.

— Перенёс.

— Им будет приятнее думать, что выбросили.

Он сложил бумагу.

— Алексей Николаевич, спасибо.

— Заказ ещё надо напечатать.

— Теперь хотя бы понятно, что именно.

Он поднялся. Мы вышли в мастерскую. Климов уже держал пробный оттиск карточки штаб-ротмистра против света. Рогов стоял рядом. Егор заглядывал из-за плеча Климова с безопасного расстояния.

Корнет остановился.

— Можно?

Климов сразу повернулся к нему.

— Разумеется, ваше благородие.

Он протянул оттиск. Корнет взял карточку за края и посмотрел. Имя первым притягивало взгляд. Ниже стояли чин и полк. Никакой рамки.

— Это штаб-ротмистру?

— Да.

Корнет усмехнулся.

— Теперь Сабуров будет виноват ещё в одном заказе. Я тоже такие хочу. Но это потом.

Он вернул карточку Климову.

— Благодарю.

— К услугам вашего благородия.

Корнет попрощался со мной и направился к выходу. Через минуту хлопнула наружная дверь. Я подошёл к длинному столу. Климов положил пробный оттиск передо мной.

— Посмотрите.

Я взял карточку.

— Хорошо.

Климов указал на нижнюю строку.

— Здесь чуть поднять надо.

Я присмотрелся.

— Поднимайте.

Егор уже раскрыл рот.

Климов повернулся к нему.

— Теперь спрашивай.

— Билет сегодня начинать?

— После карточек.

Из передней снова донеслись шаги. Прасковья Ивановна появилась в дверях.

— Алексей Николаевич, Парамон Ильич приехал.

Хлудов вошёл в мастерскую. Он снял шляпу ещё в передней и теперь держал её в руке. Сделал несколько шагов и остановился возле длинного стола.

Пресс был заправлен. У Климова лежала форма карточки. Перед Егором стояла открытая касса. На краю стола оставались два листа корнетского заказа.

Хлудов взял пробный оттиск.

— Чей?

— Штаб-ротмистра.

Он рассмотрел карточку, положил обратно и коснулся пальцем сложенного листа программы.

— А это?

— Сегодня принесли. Билеты и программа к благотворительному вечеру.

Парамон Ильич посмотрел на Климова.

— Значит, работа есть.

— Есть, Парамон Ильич, — ответил Климов.

Хлудов перевёл взгляд на меня.

— Быстро.

Климов опустил голову к форме.

Парамон Ильич ещё раз оглядел мастерскую, потом сообщил:

— Алексей Николаевич, дело есть.

Мы прошли в контору. Хлудов закрыл дверь и положил шляпу на край стола.

— Князь ответил.

— Когда?

— Сегодня утром. Анфиса с тех пор над ответом сидит. Илларион Петрович продолжает разговор: про книги пишет, про её записи, вопросы задаёт. Так она сказала.

Парамон Ильич помолчал.

— Алексей Николаевич…

— Да?

— А как думаете… может, ваша задумка с князем действительно сработает?

В конторе едва помещались стол, два стула и Парамон Ильич со своей тростью. Его шляпа лежала среди моих бумаг, оттеснив к чернильнице листы корнетской программы. За закрытой дверью мастерской продолжалась работа; время от времени оттуда доносился удар пресса, и тогда тонкое оконное стекло отзывалось лёгким дребезгом.

Хлудов сидел напротив и смотрел на меня.

— Парамон Ильич, моя задумка уже сработала. Дальше вопрос не в том, сумею ли я заинтересовать князя вашей дочерью. Он заинтересовался сам.

Хлудов сдвинул руки на набалдашнике трости.

— До венца ещё далеко. И до Покрова время идёт.

— Конечно. Я к князьям в голову залезать пока не научился. Но если Илларион Петрович по собственной охоте продолжает знакомство, тащить его дальше за рукав было бы странно.

— Тащить не надо, — сказал Хлудов. — Смотреть надо.

Вот здесь мы оказались на знакомой ему земле. Наблюдение Парамон Ильич признавал занятием; бездействие — уже значительно хуже.

— Смотреть буду.

— И что видите?

Я откинулся к спинке стула. Хлудов хотел получить от меня то же, что требовал от всякого дела: состояние на сегодняшний день и ответ, стоит ли вкладываться дальше. Только вместо товара у нас имелись князь сорока трёх лет и Анфиса Парамоновна, которой вряд ли понравилось бы узнать, что отец мысленно уже открыл по этому поводу отдельную книгу.

— Вижу, что князь возвращается к разговору, хотя никто его к этому не понуждает. Это пока хватит.

— Вам хватит? — спросил купец.

— А вам нужна дата свадьбы?

Хлудов нахмурился.

— Мне нужно понимать, зря всё это или нет.

— Не зря.

Я сказал это без оговорок. Здесь они были бы только способом спрятаться от собственного решения. Я сам предложил Хлудову князя как третий выход, сам проверил Иллариона Петровича, сам устроил возможность для знакомства. Теперь впервые за всё это время происходило именно то, чего я добивался: моё участие перестало быть необходимым.

До Покрова оставалось ещё время, но уже не то неопределённое «потом», которым можно было отмахнуться от неприятного разговора. За сроком стояли тысяча восемьсот рублей, закладная на дом и Парамон Ильич, оставивший за собой право решать, достаточно ли заметно я двигаюсь.

— Что дальше? — спросил Хлудов.

— Пусть пишут друг другу.

— И всё?

— Пока — всё.

Парамон Ильич несколько раз провёл большим пальцем по трости. Из мастерской донёсся голос Егора, затем ответ Климова; слов через дверь я не разобрал.

— А если князь будет месяц письма писать?

— Тогда через месяц и поговорим.

— Через месяц Покров пройдёт.

Я посмотрел на него.

— Значит, месяц у нас всё-таки не получится?

— Вот и я о том.

С этим спорить было трудно. У князя имелось право никуда не торопиться. У моей закладной было значительно меньше терпения.

— Хорошо. Если увижу, что дело остановилось, скажу вам первым.

— Мне первым и следует.

— В этом я даже не сомневался.

Он потянулся за шляпой, но задержал руку.

— Анфису пока не трогать?

— Парамон Ильич, она уже отвечает князю. Если ей понадобится ваша помощь, думаю, она сумеет вас найти. Дом у вас не настолько велик.

Хлудов фыркнул, взял шляпу и поднялся.

— Вы всё шутите.

— Только когда дело идёт хорошо.

Он поправил рукав сюртука.

— Смотрите за князем.

— Договорились, — ответил я.

К утру четверга карточки штаб-ротмистра были готовы. Я обнаружил их на столе в конторе, когда пришёл туда после завтрака. Одна лежала отдельно от других — образец. На плотной бумаге помещались имя, чин и полк — больше ничего. Вчера под вечер штаб-ротмистр одобрил пробный оттиск, и теперь то, что два дня существовало в разговорах, карандашном наброске и наборе, превратилось в пачку одинаковых карточек.

Я взял образец. Первое впечатление оказалось почти обидным. Слишком мало всего происходило на этом клочке бумаги. Ни рамки, ни виньетки, ни попытки занять свободное место ради того, чтобы оно не пропало. Два дня назад именно за эту пустоту пришлось убеждать заказчика платить. Теперь она выглядела совершенно естественно.

Старая карточка штаб-ротмистра всё ещё лежала у меня среди бумаг. Я нашёл её и положил рядом. На старой строки теснились ближе друг к другу, украшение по краю старалось оправдать присутствие картона, и вся вещь добросовестно сообщала владельцу, что деньги потрачены не напрасно. Новая сообщала имя. Я убрал старую карточку обратно.

В будущем для оправдания подобной разницы существовали презентации на сорок слайдов, исследования восприятия и специалисты, способные два часа обсуждать размер поля вокруг фамилии. Здесь хватило штаб-ротмистра, который увидел приглашения Сабурова и внезапно обнаружил, что собственные карточки ему больше не нравятся. Метод исследования рынка был несколько грубее привычного, зато респондент сам пришёл с деньгами.

Пачка оставалась на столе до второй половины дня. Я несколько раз брал её в руки по разным поводам и каждый раз ловил себя на желании ещё что-нибудь проверить. После третьего раза оставил карточки в покое. Клиент уже утвердил пробу; дальнейшее совершенствование готового заказа могло закончиться только тем, что я найду проблему, которой утром не существовало.

Корнетские бумаги занимали другую часть стола. После карточек они производили впечатление мести за чрезмерную любовь к свободному месту. Там требовалось вместить название благотворительного вечера, программу, имена участников и всё прочее, без чего, по мнению устроителей, публика могла явиться совершенно неподготовленной к благотворительности. Я занялся ими и до обеда успел забыть о готовой пачке.

Штаб-ротмистр приехал во второй половине дня. Прасковья Ивановна провела его в контору. На этот раз каталог не понадобился. Я передал ему готовый заказ, а сам остался по другую сторону стола. Он снял перчатки, вытянул одну карточку из середины пачки, затем другую. Первую положил перед собой, вторую повернул к окну. Потом достал из кармана старую карточку. Я эту проверку оценил.

Человек мог сколько угодно соглашаться с новым видом вещи в разговоре, но окончательное решение принималось в тот момент, когда старая и новая оказывались рядом и за одну из них уже были заплачены деньги. Штаб-ротмистр ещё раз просмотрел пачку, собрал карточки и убрал старую в карман. Новые остались на столе.

Затем пришло время расчёта. Половину платы я получил при заказе. Теперь штаб-ротмистр отсчитал оставшуюся часть. Я проверил деньги, сделал запись и выдал ему расписку в полном расчёте. Всё заняло меньше времени, чем первоначальный выбор карточки. Он убрал пачку и уехал.

После его ухода на столе осталось пустое место, несколько монет передо мной и старая запись об авансе. Я придвинул к себе книгу. До сих пор деньги типографии приходили ко мне кусками. Приглашения Сабурова начались с его кошелька и дружеской услуги, новые заказы существовали частью в авансах, частью в обещанной работе. Здесь впервые вся цепочка поместилась на одной странице: заказ принят, половина получена, работа сделана, остаток уплачен.

Я записал расчёт до конца. Цифры сами по себе большого впечатления не производили. На долг Хлудову они смотрели особенно скромно. До Покрова оставался месяц с небольшим, а тысяча восемьсот рублей от одного успешно выполненного заказа уменьшаться заметным образом не собирались.

Зато теперь у меня появился другой результат. Два дня назад штаб-ротмистр пришёл сюда через Сабурова со своей старой карточкой. Сегодня он уехал с нашей работой и оставил за неё полную плату. Я закрыл книгу и придвинул корнетские листы. Суета с визитками завершилась. С программой — ещё нет.

В пятницу корнетская программа впервые перестала быть просто написанным от руки текстом и стала напечатанной на бумаге. До этого мы спорили о строках, фамилиях и порядке номеров. На столе всё выглядело вполне убедительно: лист складывался, четыре страницы следовали одна за другой. Билет существовал отдельно. Он не требовал от владельца особых способностей, кроме умения его не потерять. Проблема обнаружилась, когда вместо одного листа программы появилось несколько десятков.

Первый сложили хорошо. Второй тоже. На третьем сгиб ушёл немного в сторону. К пятому край одной половины выступал из-под другой примерно на толщину ногтя. Само по себе это ничего не портило, но рядом с первым экземпляром разница становилась видна. Я положил два листа друг на друга.

Спросил:

— Так и будет расходиться?

Климов взял их, совместил нижние края и посмотрел на сгиб.

— Будет, — ответил он.

На одном экземпляре это называлось мелочью. В тираже мелочь переставала быть мелочью. Я попробовал сам. Совместил края, придержал бумагу пальцами, согнул. Лист послушался почти до половины, затем одна сторона уехала вперёд. Я расправил его и повторил. Получилось лучше, но времени ушло столько, что при подобной производительности корнет успел бы провести свой благотворительный вечер, собрать деньги и заказать следующий.

Климов забрал у меня лист, сказал:

— Дайте.

У него вышло быстрее. Потом ещё один. На третьем край снова сместился.

Егор стоял рядом с готовой стопкой и наблюдал. Кот устроился под дальним концом стола, куда его каким-то образом занесло из жилой части, и занимался единственной операцией, которую в нашей мастерской пока удавалось выполнять совершенно одинаково: спал.

Я разложил перед собой несколько сложенных листов. Все были годными. Ни один не был испорчен. И всё же в стопке они уже отличались — один выступал сверху, другой сбоку, третий приходилось поправлять пальцем.

В будущем подобное называли проблемой процесса. Формулировка была удобна главным образом тем, что позволяла несколько человек посадить в переговорную и долго обсуждать то, что работник возле стола видел за две минуты. Здесь переговорной не было.

— Яков Осипович, а если каждый раз класть лист в одно и то же место? — спросил я.

— Кладём.

— Нет. Чтобы он сам дальше не шёл.

Климов посмотрел на стол. Я подвинул лист к краю и приставил сбоку деревянную линейку. Получился упор, хотя держать его рукой было бессмысленно.

— Вот здесь два упора. Лист кладём до них. Тогда сгиб всегда приходится на одно место.

Климов отодвинул мою руку, приложил лист ещё раз и переставил линейку немного ближе.

— Не так, — сказал я.

Он взял другой лист, совместил края, потом провёл ногтем по середине будущего сгиба.

Я уточнил:

— Сначала здесь надо держать.

Я уступил ему место. Климов попробовал ещё раз, теперь уже с упором. Потом снял линейку, оглядел стол и ушёл к верстаку. Через несколько минут он вернулся с двумя узкими деревянными планками и куском доски. Егор сразу оказался рядом.

Дальше моё участие быстро стало избыточным. Планки Климов поставил под прямым углом. Лист ложился между ними одним и тем же краем, после чего его можно было перегнуть через отмеченную середину, не вымеряя положение заново. Первый экземпляр он сложил сам, второй отдал Егору. Я положил их рядом. Совпали.

Егор сделал третий. Потом четвёртый. На пятом поторопился и получил перекошенный сгиб.

Климов вернул ему лист.

— Ещё раз.

Егор согнул следующий уже медленнее. После десятого экземпляра стало понятно, что дело не в моих замечательных знаниях будущего. Я всего лишь потребовал, чтобы одна и та же работа каждый раз начиналась с одного положения листа. Остальное сделал Климов — человек, который видел перед собой дерево, бумагу и руки работников, а не абстрактную «оптимизацию процесса».

Я оставил их с программой и вернулся к своим бумагам. Через некоторое время на краю стола в мастерской появилась новая стопка. Листы лежали заметно аккуратнее прежних. Рядом оставалась дощечка с двумя планками, слишком простая на вид, чтобы считаться изобретением, и вполне пригодная для того, чтобы ею пользовались.

К субботнему утру вчерашняя дощечка с двумя планками уже успела потерять всякую примечательность. Она лежала на столе среди бумаги и обрезков, а рядом были готовые стопки билетов и сложенных программ. Я взял несколько программ из разных мест и раскрыл одну за другой. Сгиб больше не гулял.

Корнет приехал ближе к полудню и на этот раз провёл у нас значительно меньше времени. Готовую работу он просмотрел, программы пересчитал не все (благоразумие всё-таки имеет пределы) затем расплатился и забрал заказ. Я сделал запись вслед за вчерашней записью о заказе штаб-ротмистра. Два законченных заказа подряд выглядели уже не случайностью. От этого, впрочем, денег больше не становилось.

После обеда я перенёс в контору денежную книгу и собрал всё, что накопилось за последние дни: остатки авансов, окончательные платежи, расходы на бумагу и прочее, что успело пройти через мои руки. Раньше я смотрел на эти записи по одной. Отдельно каждая из них казалась вполне приличной. Вместе они начинали вести себя хуже.

Доходы росли. Расходы тоже. Эту особенность бизнеса я помнил прекрасно. В будущем она обычно обнаруживалась между красивым графиком выручки и значительно менее красивой строкой под названием «чистая прибыль». В 1841 году графика у меня не было, зато строка с расходами прекрасно справлялась без него.

Я отложил деньги на жалованье. Сорок два рубля в месяц на Климова, Рогова, Егора и Прасковью Ивановну ещё недавно казались мне тяжестью, которая методично вытягивает последние деньги из сундука. Теперь рядом лежали деньги, заработанные типографией. Не столько, чтобы забыть о Хлудове, и даже не столько, чтобы ненадолго перестать о нём думать. Но жалованье впервые можно было платить не только из того, что осталось после Михаила Андреевича.

Я ещё раз прошёл взглядом по записям. Покров от этого не отодвинулся. Тысяча восемьсот рублей тоже не проявили склонности уменьшаться сами. Зато между мной и сроком теперь существовало дело, которое хотя бы приносило деньги, а не только требовало их.

Климова я позвал первым. Потом рассчитался с остальными. Никакой торжественности не получилось. Деньги переходили из рук в руки, запись появлялась в книге, человек уходил по своим делам. Егор пересчитал полученное два раза. Прасковья Ивановна завернула свои монеты в кусок бумаги и унесла их в жилую часть.

Я остался с книгой. Обычно мои выплаты команде проходили автоматически. Деньги исчезали со счёта одной строкой, бухгалтерия рассылала ведомости, а я замечал событие по сообщению финансового директора. Здесь каждая монета покидала мои руки лично. Так расходы воспринимались значительно убедительнее. Я записал последнюю выплату и подвёл черту.

Денег оставалось меньше, чем утром. Типография при этом впервые за всё время выглядела здоровее. Я ещё разбирался с этим противоречием, когда Прасковья Ивановна привела в контору посетителя.

Я его раньше не видел. Ни Сабурова, ни кого-нибудь из знакомой офицерской компании рядом с ним не было. Посетитель назвал себя, положил передо мной образец печатной работы и объяснил, что ему посоветовали обратиться сюда.

Имя советчика я ожидал услышать почти автоматически. Имя Сабурова не прозвучало. Я попросил повторить. Результат остался прежним. Заказ мы обсуждали недолго. Я записал, что требовалось, срок и условия, а после ухода заказчика ещё некоторое время смотрел на дверь.

Вот это было интереснее денег. До сих пор поток клиентов имел совершенно определённого владельца — поручика Николая Сабурова, который распространял сведения о моей типографии с энергией, значительно превосходившей мои собственные возможности. Теперь один разговор в городе состоялся без него, потом второй, и один из них закончился у моего стола.

Я открыл книгу и внёс в неё новый заказ. В маркетинге будущего существовал приятный момент, когда рекомендация переставала нуждаться в человеке, с которого всё началась. Дальше репутация двигалась сама, иногда даже в направлении, которого её создатель не предусматривал. С Сабуровым последнее представлялось почти неизбежным.

К вечеру я закрыл книгу раньше обычного. Суббота получилась хорошей: корнет уехал с готовой работой, жалованье было выплачено, в книге появился новый заказ, а остаток денег после всех расчётов всё ещё существовал. Для последних трёх недель это уже тянуло на роскошь.

Сабуров приехал поздно. Кот обнаружил его раньше меня. Когда я вошёл в комнату, Николай Аркадьевич уже сидел с котом на руках. По одному этому можно было заключить, что визит официальной частью вечера не ограничится. Он дождался, пока я сяду.

— Алексей Николаевич, мне нужен секундант.

Я посмотрел на него.

— А Сомов?

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине. Кот перевернулся у него на руках и подставил подбородок под ладонь.

— Сомов на этот раз будет не секундантом.

— Николай Аркадьевич…

— Стреляться я буду с ним.

Я подвинул стул ближе к столу. В комнате уже горела свеча; от неё на стене лежала тень Сабурова с непропорционально большой головой — кот устроился у него на плече, потом передумал и сполз на колени.

— Николай Аркадьевич, что произошло?

— Да что произошло! Сидели в ресторане, Сомов запел — песню вы, верно, не знаете, да это и неважно. Во втором куплете переставил слова, потом ещё строку пропустил. Я ему и говорю: «Паша, врёшь песню». Обыкновенное дело. Он мне её, между прочим, сам прошлой зимой раз двадцать пел и ни разу не путал. А тут вдруг спрашивает при всех: «Ты меня лжецом называешь?» Я сперва даже не понял, с чего он взял. Говорю: «Да при чём здесь ты? Песню врёшь». Он опять за своё: беру ли я слова назад. Какие слова, Алексей Николаевич? Что он песню переврал? Так он её переврал!

Кот лежал поперёк его колен. На словах «так он её переврал» Сабуров хлопнул ладонью по подлокотнику, и кот поднял голову. Николай Аркадьевич тут же погладил его между ушами.

— И чем закончилось? — спросил я.

— Тем и закончилось. Сомов потребовал, чтобы я при всех сказал, что ошибся. Я ему объясняю: если ты решил, будто я назвал тебя лжецом, то этого я не говорил и говорить не собирался. Но песню-то ты врёшь. Он опять: «Значит, отказываетесь взять свои слова обратно?» Да какие слова обратно, если они про песню были? В общем, разошлись мы уже после вызова.

— Свидетели слышали первоначальную фразу?

— Все слышали! — ответил поручик. — В том-то и дело. Там человек шесть сидело. Я ведь не отвёл его в угол и не сообщил по секрету, что считаю Павла Дмитриевича Сомова лжецом. Он пел при всех, я при всех его поправил. Теперь из этого сделали чёрт знает что.

Сабуров сдвинул кота с колен на соседний стул и встал. Прошёл до двери, развернулся и вернулся обратно. Кот проследил за ним глазами, но с места не двинулся.

Я потёр переносицу.

— Николай Аркадьевич, вы ему именно «врёшь песню» сказали?

— Именно. И могу ещё раз сказать, потому что он её врёт. Я слова знаю. Там во втором куплете совсем другое. Хотите, я вам сейчас…

— Не хочу, — сказал я.

Сабуров остановился посреди комнаты.

— Почему?

— Боюсь обнаружить, что Сомов прав.

— Вот ещё! Сейчас спою.

— Николай Аркадьевич.

Он махнул рукой, вернулся к стулу и сел. Кот немедленно перебрался обратно к нему на колени.

— Хорошо. Не буду. Но вы сначала выслушайте обе стороны, а потом решайте, кто там прав. Я вам ручаюсь, что слова другие!

— Меня сейчас меньше всего интересуют слова песни.

— А меня интересуют. Потому что если слова другие, значит, я сказал правду.

Он наклонился вперёд, придерживая кота одной рукой. Свеча стояла между нами, и Сабуров время от времени заслонял её плечом; тогда стол на секунду темнел.

— Хорошо, — сказал я. — Сомов потребовал взять слова назад. Что вы ему ответили?

— Что готов при всех сказать: лжецом я его не называл. Хоть сейчас скажу. Но признавать, будто он правильно пел, не стану. Зачем мне врать, чтобы доказать Сомову, что я не называл его лжецом?

Кот свесил лапу с его колен и лениво зацепил когтем край сюртука. Сабуров снял лапу с ткани и положил обратно на колено.

— А стреляться с ним вы хотите?

Николай Аркадьевич перестал гладить кота.

— С Пашкой? Да вы что, Алексей Николаевич? Я с ним пять лет знаком. Мы вместе служим, вместе пьём, он мне две недели назад секундантом был. С какой радости мне в него стрелять? Но вызвал-то он меня. Что я теперь должен сделать? Объявить при тех же людях, что чёрное — это белое, только потому, что Павел Дмитриевич обиделся?

— Нет.

— Вот и я говорю — нет. А он говорит: тогда удовлетворение. Прекрасно. Будет ему удовлетворение. Только виноватым я от этого не сделался.

Он снова провёл ладонью по кошачьей спине, уже медленнее.

— Почему вы пришли ко мне?

— А к кому мне идти? Сомов отпал по вполне уважительной причине. Остальные либо начнут меня убеждать, что надо непременно стреляться, либо, наоборот, потащатся к Пашке просить его забыть всё ради старой дружбы. Мне ни того, ни другого не нужно. Вы в прошлый раз пытались сначала разобраться, можно ли дело закончить без выстрелов. Вот и разберитесь.

— В прошлый раз переговоры вёл князь.

— Зато стрелялись вы. И, насколько я помню, большого удовольствия от этого не получили. Любителей дуэлей я и без вас найду.

Я откинулся на спинку стула. Пламя свечи качнулось от сквозняка из передней и снова выпрямилось.

— Если выяснится, что Сомов готов принять объяснение без извинения за саму песню?

Сабуров сразу подался ко мне.

— Так я ему это объяснение уже давал! Пусть принимает. Я его лжецом не называл и сейчас не называю. Но если он требует, чтобы я сказал, будто ослышался или что песню он пел правильно, — этого не будет.

— Тогда я сначала поговорю с его секундантом.

Сабуров кивнул.

— Вот этого я от вас и хочу, — сказал он. — Поговорите. Может, хоть вам удастся объяснить им разницу между человеком и песней.

Кот спрыгнул с его колен, потянулся и пошёл к двери.

— Хорошо, Николай Аркадьевич. Я буду вашим секундантом.

Сабуров проводил кота взглядом и откинулся на спинку стула.

— Ну и слава богу. А то я сижу у вас уже четверть часа и всё жду, когда вы согласитесь.

— Вы могли спросить сразу.

— Я и спросил.

— Потом четверть часа доказывали, что Сомов не знает слов песни.

— Потому что не знает.

Он поднялся вслед за котом, взял со стола фуражку и пригладил её примятый верх ладонью. Кот уже сидел возле двери и ждал, когда кто-нибудь решит вопрос с ручкой. Сабуров наклонился и почесал кота за ухом.

— Ну, прощай, дружок. Пожелай Алексею Николаевичу удачи. Она ему завтра понадобится.

Кот прищурился и подался головой за рукой. Я открыл дверь. Николай Аркадьевич надел фуражку, но в переднюю не вышел.

Он сказал:

— Вы всё-таки постарайтесь с ними договориться, Алексей Николаевич. Я совершенно серьёзно.

— Постараюсь.

Сабуров помолчал.

— Я ведь в Пашку стрелять не стану. Ну куда я буду в него стрелять? Пять лет вместе служим, он мне две недели назад секундантом был. Я ещё не настолько с ума сошёл, чтобы из-за песни в друга палить.

Он уже шагнул к двери, но остановился.

— Только Пашке этого не говорите.

— Почему?

Сабуров посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Потому что не надо. Пусть думает, что я буду стрелять, как положено.

— Хорошо.

— И секунданту его тоже ни слова.

— Николай Аркадьевич, я понял.

— Вот и прекрасно.

Он снова наклонился к коту.

— А то получится замечательно: я в Пашку стрелять не собираюсь, Пашке об этом сказать нельзя, а Пашка возьмёт да и пристрелит меня. Хорош друг.

Кот потянулся носом к его пальцам.

— И ведь обидно будет, — добавил Сабуров. — Не то что пристрелил. А то, что именно Пашка пристрелил.

Он ещё раз погладил кота и выпрямился.

— Доброй ночи, Алексей Николаевич.

— Доброй ночи, Николай Аркадьевич.

Сабуров вышел. Кот проводил его до двери и остался сидеть у порога. Николай Аркадьевич уже сделал несколько шагов по передней, потом вдруг обернулся.

— Да, Алексей Николаевич. Чуть не забыл. Меня сегодня Сергей Петрович Неретинский о вас спрашивал.

— Князь Сергей Петрович?

— Он самый. Подошёл, поздоровался — мы с ним едва знакомы, раза два встречались, не больше. И вдруг спрашивает, давно ли я вас знаю. Потом — давно ли вы знакомы с Илларионом Петровичем и откуда вообще это знакомство.

Сабуров придержал дверь.

— Я сначала решил, что разговор поддерживает. А потом подумал: с чего бы князю Неретинскому поддерживать разговор со мной о знакомых собственного брата?

Он пожал плечами.

— Странно, что он вами интересовался, Алексей Николаевич. У меня. Очень уж неподходящим человеком для таких вопросов я оказался.

В воскресенье меня разбудил колокол. За окном уже серело. Второй удар пришёл, пока я искал ногой холодный пол, третий застал у умывальника. Воздвижение. Я оделся, запер дом и пошёл в церковь.

После службы вышел вместе с остальными, миновал церковную ограду и свернул на свою улицу. Утро стало светлее, но тепла почти не прибавилось. На теневой стороне мостовой ещё держалась сырость. Дрожки заставили меня прижаться к стене; колесо прошло по краю лужи, несколько капель попали на сапог.

Во дворе было пусто. Я открыл дом, снял сюртук и прошёл в гостиную. Кот лежал на подоконнике, подобрав под себя лапы. При моём появлении поднял голову.

— Доброе утро.

Хвост один раз стукнул по доске.

— Сегодня выходной.

Кот зевнул. Ему такая организация труда подходила больше моей.

В кабинете на столе лежала вчерашняя денежная книга. Я посмотрел на неё, сдвинул к краю и достал чистый лист. Вчера я согласился быть секундантом Сабурова. Сегодня выяснилось, что согласие было самой понятной частью новой должности. Я написал: «Чего требует Сомов?» Ниже: «Что именно он считает оскорблением?» Потом: «Можно ли закончить объяснением?»

Три вопроса получились знакомыми. За семнадцать лет мне не однажды приходилось садиться между людьми, каждый из которых приходил с твёрдым убеждением, что проблема находится исключительно напротив него. Названия должностей менялись, суммы менялись, иногда менялись страны. Способ начинать разговор оставался прежним: сначала выяснить, чего хотят на самом деле.

Я постучал карандашом по столу и добавил: «Собирается ли Сомов стрелять?» На этой строке пришлось задержаться. Сабуров вчера сообщил о собственных намерениях достаточно определённо. В Пашку он стрелять не собирался. Пашка в нашем разговоре участия не принимал и никаких встречных гарантий не предоставлял. Я провёл черту. Под ней написал: «Если не договоримся…» Карандаш завис над бумагой.

На первой дуэли всё это делал Илларион Петрович. Он говорил с Сомовым, предлагал объяснение, проверял условия, осматривал пистолеты, отмерял расстояние. Моё участие начиналось значительно позже, когда мне уже показали место на траве и вложили оружие в руку. Теперь стоять в стороне предстояло Сабурову.

Я написал: «Оружие?», «Расстояние?» После небольшой паузы: «Доктор?» Это слово я подчеркнул. Если до выстрелов всё-таки дойдёт, врача я собирался видеть там раньше, чем раненого. Осталось выяснить, кто именно должен этим заняться и на каком этапе. Я прочёл список сверху вниз. Не хватало чего-то совершенно элементарного. Через несколько секунд понял чего. В самом верху появились ещё три строки: «Кто секундант Сомова?», «Где встречаемся?», «Во сколько?»

Я отложил карандаш. Вчера Сабуров успел рассказать мне про второй куплет, пятилетнюю дружбу с Пашкой, собственную невиновность. Коту отдельно объяснил, кто будет виноват, если он не вернётся. Имя человека, с которым мне предстояло вести переговоры в понедельник, в этот объём сведений не поместилось.

Теперь лист выглядел значительно понятнее. Я знал, что выяснять. Я не знал, только как именно положено это выяснять. Кот появился в дверях кабинета. Прошёл к столу, обнюхал ножку и сел.

— Совет нужен.

Он посмотрел на меня.

— Не твой.

Кот отвернулся. Выбор специалиста занял меньше времени. Через четверть часа я снова надел сюртук. Со двора донёсся скрип калитки. Прасковья Ивановна вошла через хозяйственную дверь с корзиной.

— Алексей Николаевич?

— Здесь.

Она появилась в коридоре и увидела меня уже в перчатках.

— Обед к часу.

— Вернусь.

— В праздник?

— К князю.

Прасковья Ивановна поправила ручку корзины.

— Тогда разогрею.

Я взял шляпу.

— Благодарю.

Кот уже успел перейти на сторону кухни.

Я вышел.

В доме Неретинских ждать пришлось недолго. Через несколько минут слуга провёл меня в знакомый кабинет. На письменном столе Иллариона Петровича лежала раскрытая книга. Рядом стоял подсвечник без свечи, нож для бумаги был вложен между страницами. Из двух окон падал холодный дневной свет; на стекле справа серебрилась тонкая полоса влаги.

Князь поднялся.

— Алексей Николаевич.

— Ваше сиятельство.

Он посмотрел на лист в моей руке.

— Сегодня без рукописи?

— Сегодня хуже.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил лист на край стола.

— Вчера Сабуров попросил меня быть его секундантом.

Князь опустил взгляд на бумагу.

— Вы согласились.

— Да.

— И теперь решили выяснить, на что именно согласились?

— Примерно так.

Он придвинул лист к себе. Первым прочёл верх. «Кто секундант Сомова? Где? Во сколько?» Потом перешёл ниже. У строки «Доктор?» задержал палец.

— Хороший вопрос.

— Ответ мне понравится?

— Врача лучше иметь.

— Даже если рассчитываем примирить?

— Если примирите, он потеряет несколько часов. Если нет — может приобрести пациента.

Я кивнул.

— Значит, если до условий дошло, врача включаем.

— Да.

Я перевернул карандаш и поставил возле слова маленький знак.

Илларион Петрович продолжил читать.

— Первую часть вы уже знаете.

— Я видел её с другой стороны.

— Принцип от этого не меняется. Сначала вы встречаетесь с секундантом Сомова. Сравниваете обстоятельства. Устанавливаете, в чём каждая сторона видит оскорбление и чего требует.

— Сабуров готов подтвердить, что Сомова лжецом не называл.

— А Сомов?

— Вот это я и хочу узнать.

Князь положил палец на первую строку.

— Тогда начинайте с неё.

Он вернул лист мне.

— Если найдётся объяснение, которое один может дать, а второй принять без ущерба для собственного достоинства, ваша работа закончится раньше приятной части с пистолетами.

Я провёл карандашом под вопросом о примирении.

— А если не найдётся?

Илларион Петрович откинулся к спинке кресла.

— Тогда согласуете условия. Оружие. Расстояние. Порядок выстрелов. Место и время. Врача. Всё, что оставляет как можно меньше случайностей там, где сама причина встречи уже довольно случайна.

— Пятнадцать шагов?

— Это были наши условия. Они не обязательны для всякого дела.

— Значит, расстояние тоже предмет переговоров.

— Разумеется.

Я сделал ещё одну пометку.

— Кто предоставляет оружие?

— Решите с другим секундантом. Можно взять пару у одной стороны, можно найти нейтральную. Важно, чтобы оба секунданта её приняли.

— Заряжают тоже секунданты?

— Или при них. Вы это видели.

Я вспомнил зелёное сукно футляра, пороховницу и руки Сомова над пистолетами.

— Видел.

— Тогда половина вашей подготовки уже состоялась.

— В тот момент я был занят другой половиной.

Илларион Петрович поднял глаза.

— Какой?

— Старался запомнить, куда мне нельзя направлять ствол до команды.

Князь чуть улыбнулся и снова посмотрел на список.

— Вы спрашиваете, собирается ли Сомов стрелять? — сказал он.

— Да.

— Впрямую его секундант вам этого, вероятно, не пообещает.

— Но позицию Сомова он передаст.

— Именно. Послушайте, насколько тот оставляет место для объяснения. Чего требует. Может ли принять другую форму. Этого для начала хватит.

Я провёл линию возле вопроса и отложил карандаш.

Сказал:

— Тогда самая сложная часть пока выглядит знакомо.

— Какая?

— Два человека сказали больше, чем собирались. Каждый теперь охраняет собственную версию произошедшего. А посредникам нужно найти предложение, после которого никто не обязан признать себя побеждённым.

Илларион Петрович взял нож для бумаги, повернул его в пальцах.

— Для первого дня секундантства вы формулируете обязанности довольно уверенно, — сказал он.

— Эта часть у меня была в прежней профессии. Обычно участникам не выдавали пистолетов.

— Разумное усовершенствование.