Россия занимает одно из первых мест среди стран, которые пострадают от изменения климата. Это одна из стран, которые больше всего зависят от экспорта ископаемого топлива. Треть ее территории расположена к северу от полярного круга, а ее арктическое побережье растянулось на 24 000 километров, и по большей части это вечная мерзлота, нестабильная смесь песка, льда и метана. Ее леса, уязвимые к болезням, засухе и пожарам, являются крупнейшими в мире и составляют более половины территории России и пятую часть мировых лесных массивов. И, как уже отмечалось, будучи четвертым в мире источником выбросов CO₂ и многих других вредных веществ, Россия уже является одной из основных причин изменения климата; но со временем она станет и одной из его главных жертв[1].

Изменение климата преобразит российский ландшафт. Большие площади арктической вечной мерзлоты начнут таять, что поставит под угрозу местную инфраструктуру, такую как трубопроводы, сделает здания и сооружения менее устойчивыми, а новое строительство – более трудным и дорогостоящим. Потепление в Восточной Сибири приведет к распространению болезней, переносимых вредителями. Лесные пожары станут более частыми и масштабными. Районы с незначительным уровнем осадков, охватывающие большую часть юга России, столкнутся с более частыми засухами, от которых пострадает сельскохозяйственное производство, так успешно развивавшееся в последние годы.

Не все последствия изменения климата будут плохи для России. Более высокие средние температуры приведут в некоторых местах к повышению урожайности российского сельского хозяйства. Северное побережье России станет транзитным маршрутом между Европой и Азией, когда арктические льды растают и круглогодичное судоходство позволит экспортировать нефть и СПГ на восток. За пределами России может возрасти спрос на ядерную энергию, и российские технологии будут иметь все возможности для его удовлетворения. Нехватка продовольствия, особенно на Ближнем Востоке, откроет новые экспортные рынки, что также даст новые геополитические рычаги. Но в целом, как я утверждаю, суммарный эффект будет отрицательным.

Эта книга во многом посвящена энергии. Энергетика, особенно нефтяная промышленность, находится в центре тех вызовов, перед которыми стоит Россия из-за изменения климата. Технологические достижения на многих направлениях, в сочетании с более жестким климатическим законодательством и изменением отношения инвесторов и общественности, вероятно, приведут к тому, что пик мирового потребления нефти, возможно, придется уже на середину 2030-х годов, после чего последует неуклонное снижение потребления и цен. Это, в свою очередь, приведет к падению доходов России от экспорта нефти, на которые приходится от четверти до трети доходов российского федерального правительства, в зависимости от текущих мировых цен. Доходов от природного газа и угля будет недостаточно, чтобы восполнить этот пробел. В результате экономический рост в России замедлится, а способность государства финансировать систему социального обеспечения и государственные инвестиции, а также подстраховывать экономику в случае чрезвычайных ситуаций ослабнет.

Но энергия из ископаемого топлива – это только половина дела. Другой фундаментальный вопрос, рассматриваемый в этой книге, заключается в том, компенсируют ли доходы России от другого экспорта, кроме энергетики и ископаемого топлива, сокращение доходов от ископаемого топлива. Может ли экспорт металлов помочь восполнить разницу? Может ли сельскохозяйственный экспорт продолжить рост? Может ли Россия стать крупным экспортером гражданских ядерных технологий в соответствии со своими амбициями? Может ли развитие новых транспортных маршрутов превратить ее в прибыльный транзитный узел между Европой и Азией? Все эти вопросы также исследуются в этой книге.

Чтобы оценить общее влияние изменения климата на Россию, мы должны различать прямые и косвенные, а также внешние и внутренние эффекты. Прямые внутренние эффекты – это то, что влияет на внутреннюю экономику и население России, например воздействие глобального потепления на урожайность, прибрежную инфраструктуру и транспорт, а также на уровень жизни и здоровье населения. Косвенные внешние эффекты, такие как изменения пикового спроса на нефть, появляются в результате изменений в мировой экономике, возникающих как следствие изменения климата, что, в свою очередь, повлияет на положение России в международных потоках товаров и технологий.

Ключевой тезис этой книги состоит в том, что главными определяющими факторами будущего богатства и могущества России к 2050 году будут косвенные внешние эффекты и, прежде всего, тенденции глобального энергетического перехода. После этого, по мере приближения конца столетия, все более решающую роль будут играть прямые внутренние эффекты, главным образом в Арктике и в южной сельскохозяйственной зоне России. Но основной горизонт этой книги – 2050 год.

Сравним ситуацию в России с ситуацией в Соединенных Штатах. В некоторых отношениях России повезло больше. Обе страны имеют протяженные береговые линии, но если три основных побережья США (включая Мексиканский залив) густонаселенны и являются крупными торговыми и производственными центрами, то российское побережье в основном не заселено и не развито, за исключением региона вокруг Санкт-Петербурга и Черного моря[2]. Значительная часть добывающего сектора России расположена в арктических районах, вблизи побережья, но там проживает лишь около 6 % населения. Мурманск, Владивосток и Норильск не могут сравниться по размеру и значимости с Майами и Новым Орлеаном, не говоря уже о Нью-Йорке.

Так случилось, что, располагаясь на пути крупных штормовых систем, Восточное побережье США и побережье Мексиканского залива очень уязвимы к изменению климата, в большей степени, чем соответствующие прибрежные районы России. В частности, побережье Флориды, самого быстрорастущего штата США, все больше подвергается наводнениям из-за повышения уровня океана. Майами признан одним из самых уязвимых городов мира. Из-за участившихся речных наводнений и штормов в неменьшей степени подвержен риску Новый Орлеан и регион Нью-Йорка/Нью-Джерси не сильно от него отстает[3]. В России, несмотря на растущую опасность, создаваемую таянием вечной мерзлоты на протяженном северном побережье, ничего подобного нет.

Две страны также сталкиваются с совершенно разным уровнем риска, когда речь идет о лесных пожарах. В таких местах, как Калифорния, в зоне риска находятся до одной пятой всех домов. Даже сегодня убытки от лесных пожаров угрожают страховой отрасли, которая в качестве ответной меры включила наиболее уязвимые районы в красную зону и отказывается их страховать. Это, в свою очередь, не только угрожает многим домовладельцам крупными убытками, но и мешает им получить ипотеку или продать свои дома. Ничего хотя бы отдаленно напоминающего эту ситуацию в России нет, особенно на малонаселенном севере и востоке, где лесные пожары охватывают сопоставимые территории, но не приводят к сопоставимым экономическим последствиям[4]. Лесные пожары в Сибири и на Дальнем Востоке, хотя и уничтожают ежегодно миллионы гектаров отдаленной тайги, не угрожают населенным пунктам и даже экспорту древесины.

То же самое касается и перспектив сельскохозяйственного производства в этих двух странах. Центральная часть Соединенных Штатов – мировая житница кукурузы, сои и пшеницы – уже страдает от наводнений и засух. На Среднем Западе весенние паводки в бассейнах Миссури и Миссисипи задерживают весенний посев и вызывают растущие потери урожая. Дальше на запад, где сельское хозяйство основано на искусственном орошении, более частые и сильные засухи заставляют фермеров бурить скважины глубже, в результате чего подземный водоносный горизонт истощается все быстрее. К 2050 году большие площади американского сельского хозяйства станут убыточными, несмотря на огромные субсидии, выделяемые сельскохозяйственному сектору США. Опять же, ничего подобного в России нет.

Короче говоря, Соединенные Штаты уже сталкиваются с растущим бременем трудностей и затрат, связанных с адаптацией к прямым внутренним последствиям изменения климата, чего нельзя сказать о России, по крайней мере в тех же масштабах. Тем не менее Соединенные Штаты будут иметь серьезные преимущества перед Россией в их способности адаптироваться. Одним из примеров является роль финансового сектора, который в США гораздо более развит, чем в России. Финансовые рынки сосредоточены на переднем крае рыночной экономики, где технологии оказывают наиболее разрушительное воздействие. Финансовые игроки быстро реагируют на открывающиеся возможности для «маржинальной» торговли, играя на коротких продажах, когда падают цены на уголь, или скупая сертификаты на выбросы углерода в качестве инвестиционных инструментов. Когда падение усиливается, финансовые игроки быстро распродают активы, в результате чего капитализация прежних тяжеловесов падает, что в короткие сроки приводит к делистингу, масштабной реструктуризации или даже банкротству. Эти меры, создавая мощные рыночные сигналы, ускоряют переход для энергетического сектора в целом, по сравнению с изменениями в регулировании, на обсуждение и реализацию которых могут потребоваться годы.

Другие особенности американской экономики также дают преимущество США по сравнению с Россией. Поскольку общий объем инвестиций в России ниже, чем в США, существующие в России запасы капитала и инфраструктуры будут заменяться медленнее. Более значительная роль государства в регулировании энергетики будет препятствовать тому, чтобы ценовые сигналы точно отражали быстро меняющиеся тенденции затрат в таких областях, как возобновляемые источники энергии и хранение энергии. Государственная бюрократия будет реагировать медленнее, чем частные игроки. При системе, в которой роль стартапов невелика, технологический «скачок» будет сдерживаться. По всем этим причинам энергетический переход в России будет происходить медленнее, чем в США, как во внутренней, так и в экспортной политике[5].

Поскольку более половины доходов российского бюджета поступает от продажи природных ресурсов, важной переменной будет степень открытости мировой экономики. Если торговые барьеры возрастут, трансграничная передача новых энергетических технологий замедлится. Более низкие темпы экономического роста во всем мире – предсказуемое следствие более закрытой глобальной экономики – уменьшат скорость, с которой страны, особенно развивающиеся, будут обновлять свою инфраструктуру и промышленность и переходить к более высокой энергоэффективности. Чем дольше продлится глобальный энергетический переход, тем дольше доходы России от экспорта нефти будут оставаться высокими. Но это только продлит существующую зависимость России от экспорта углеводородов и задержит ее адаптацию к новым ролям в мировой экономике завтрашнего дня.

Как может затронуть эти фундаментальные вопросы COVID-19? Поменяет ли пандемия правила игры? Вероятно, правильнее думать о вирусе как о катализаторе, который ускорит основные тенденции, которые уже имели место до пандемии. Следующие три аспекта кажутся особенно важными[6]. Во-первых, по мере того как мир начинает оправляться от COVID-19, способность и воля правительств к совместным действиям, и без того слабые, ослабнут еще больше, по мере того как правительства будут сосредоточиваться на внутренних делах и на своих собственных независимых стратегиях восстановления своей экономики и общества. Вместо единения наций мы с большей вероятностью увидим подозрения и враждебность, когда страны будут обвинять друг друга в кризисе и перенаправлять кредиты и помощь своему собственному населению.

Во-вторых, мир глубоко погрязнет в долгах и, вероятно, эта ситуация будет сохраняться десятилетиями. Это сократит финансовую помощь самым бедным. Пока правительства, компании и потребители будут пытаться восстановить балансы своих счетов, выплатить проценты и заработать на то, чтобы расплатиться с долгами, у них будет мало возможности и желания заниматься чем-либо, кроме самых неотложных задач. Такие проекты, как финансовая помощь со стороны развитых стран развивающимся для борьбы с изменением климата, скорее всего, будут сняты с повестки дня и заменены более насущными задачами. Это будет не очень щедрый мир.

В-третьих, глобальные потоки капитала, товаров и высокотехнологичного предпринимательства, которые так и не оправились полностью после финансового кризиса 2008–2009 годов, станут более слабыми, чем они были накануне пандемии. Нормой будут тарифные барьеры и протекционизм, поскольку правительства будут стремиться защитить свою промышленность и сохранить занятость. Трансграничные инвестиции сократятся. Глобальные инвестиции в «чистую энергию» могут быть снижены, а амбициозные цели в области «углеродно нейтральной экономики» отложены. В Азии, в той мере, в какой вопрос чистой энергии вообще останется на повестке дня, он будет в большей степени связан с загрязнением, то есть проблема будет заключаться в здоровье населения, а не в сокращении выбросов парниковых газов.

Эти три особенности будут относиться и к России. Россия никогда не была так полно интегрирована в глобализированную экономику, как другие крупные державы. Только в последнее десятилетие Россия была полностью подключена к интернету, и то в первую очередь в Москве и Санкт-Петербурге. Ее участие в мировых финансовых потоках оставалось ограниченным даже до финансового кризиса 2008–2009 годов, а чистое движение капитала имело место из страны, а не внутрь. Россия была второстепенным участником глобального аутсорсинга – например, в том, что касается кол-центров и центров обработки данных, – и у нее не было большого излишка дешевой рабочей силы, на который можно было бы опираться в международном разделении труда. Ее сравнительное преимущество в международной торговле заключалось в основном в экспорте сырья. В «деглобализирующемся» мире эти особенности, вероятно, станут еще более выраженными.

Тем не менее будущее развитие пандемии и ее долгосрочные последствия настолько неопределенны, что едва ли здесь возможно что-то большее, чем домыслы. По этой причине в оставшейся части этой книги я буду в основном игнорировать COVID-19. Пандемии приходят и уходят, а изменение климата будет оставаться неуклонно растущей силой. Этому и посвящена книга.

В центре этой книги находится концепция «энергетического перехода». После более чем столетия исследований, споров и все более тщательного моделирования основная причина изменения климата к настоящему времени совершенно ясна. Ученые-климатологи практически единодушны в том, что изменение климата вызвано парниковым эффектом, возникающим в результате антропогенных выбросов CO₂ и метана, основным источником которых является сжигание ископаемого топлива – нефти, газа и угля[7]. Таким образом, в широкой исторической перспективе послание совершенно недвусмысленно: изменение климата означает приближающийся конец ископаемого топлива как основы нашей цивилизации. Этот конец не наступит ни при нынешнем поколении, ни при следующем. Мы находимся в самом начале начала этого процесса. Но эра ископаемого топлива уже на закате.

В истории человечества были и другие энергетические переходы, когда уголь вытеснил древесину, а нефть и газ затем вытеснили уголь, в то время как все эти виды топлива вытеснили энергию животных и человека. Два ключевых урока этого прошлого состоят в том, что энергетические переходы занимают многие десятилетия; и что долгое время старое и новое сосуществуют, пока, наконец, переход не завершится[8]. Последний переход, на электромобили и возобновляемые источники энергии, до сих пор происходил намного быстрее, чем предыдущие[9]. Но ископаемое топливо будет продолжать доминировать еще несколько десятилетий, хотя соотношение изменится: доля нефти и угля будет падать, газа – расти, возобновляемые источники энергии – бурно расширяться в разных пропорциях. Но к 2050 году доля ископаемого топлива во всем мире будет сокращаться.

Движущие силы «энергетического перехода» работают в двух противоположных направлениях. За ним стоят два мощных процесса – развитие технологий и неумолимый рост численности людей и их ожиданий. Влияние технологий двоякое: с одной стороны, они принесли несколько последовательных революций в нефти и газе – сначала сланцевый газ, а затем и нефть из плотных пород – которые снизили затраты и увеличили добычу углеводородов. С другой стороны, развитие технологий привело к неуклонному и резкому снижению стоимости энергии из возобновляемых источников, так что во многих местах новые способы использования солнечной энергии и энергии ветра теперь являются более дешевыми источниками электроэнергии, чем существующие электростанции, работающие на ископаемом топливе[10]. Сегодня по-прежнему доминирует первый эффект; но по прошествии десятилетий второй будет неуклонно становиться все более мощным, потому что он ведет к постоянному росту доли электроэнергии в конечном потреблении энергии. Главным полем битвы в процессе энергетического перехода будет электричество, поскольку цифровизация ведет к тому, что все больше устройств работают на электричестве[11].

Другой основной движущей силой энергетического перехода является спрос растущего городского населения мира на более высокий уровень жизни. Индекс человеческого развития Организации Объединенных Наций, составляющийся на основе нескольких показателей благосостояния населения, показывает четкую взаимосвязь между ростом благосостояния и потреблением энергии, примерно до 100 гигаджоулей в год. В настоящее время 80 % населения мира потребляет меньше[12]. Рост спроса на энергию, особенно со стороны развивающихся стран, неизбежен. Вопрос только в том, как он будет удовлетворен.

Этим движущим силам противостоит колоссальная инерция существующих энергетических систем, лучшим символом которой являются арьергардные бои, даваемые углем. Использование угля во всем мире сокращается, но это медленный процесс[13]. Наилучшей иллюстрацией может послужить Китай, где уголь по-прежнему является ведущим источником энергии. Угольная промышленность Китая глубоко увязана на экономику целых провинций, в которых от нее зависит занятость[14]. Сегодня Китай продолжает строить угольные электростанции, но не он один. Во всем остальном мире, согласно исследованию лондонского Института зарубежного развития, правительства стран G20 тратят почти 64 миллиарда долларов в год на поддержку добычи и переработки угля, из которых почти три четверти идет на производство электроэнергии на угольных электростанциях, включая новое строительство, – и общая цифра неуклонно растет. Пройдет еще много времени, прежде чем уголь будет вытеснен из мировой энергетической системы, хотя некоторые исследования показывают, что пик спроса на уголь может быть достигнут уже в 2022 году.

Таким образом, решающее значение имеет скорость энергетического перехода. Но этот вопрос окружен множеством неопределенностей, большинство из которых, как я утверждаю, находится вне контроля России. То, что сделает или чего не сделает Россия, мало повлияет на ход энергетического перехода в остальном мире. Что более важно, так это влияние энергетического перехода на Россию.

Последствия энергетического перехода для России будут проявляться в два этапа. На первом этапе, примерно до начала 2030-х годов, мировой спрос на энергию, в том числе на углеводороды, будет продолжать расти, и экспорт энергоносителей из России останется высоким. Цены на нефть могут даже вырасти с их нынешних низких значений, и будут происходить периодические скачки цен, как в прошлом. Экспорт газа и угля из России вырастет. У России будет десятилетняя передышка, в течение которой ее базовая промышленная и политическая модель, основанная на экспорте энергоносителей, останется временно жизнеспособной.

Однако в начале 2030-х годов начнется второй этап. По мере того как энергетический переход во всем мире будет разворачиваться, экспортные доходы России от нефти, газа и угля резко сократятся, что окажет соответствующее давление на экономику, общество и государство. Доходы России из других источников, таких как сельское хозяйство, не смогут компенсировать эти потери. Это станет важным поворотным моментом для России. С этого момента внешние и внутренние последствия изменения климата для России будут только усиливаться.

Горизонт этой книги – 2050 год. Кажется, что он очень далек, но все произойдет быстро, не успеем мы и опомниться. Что мы увидим? При нынешних тенденциях, несмотря на множество политических обещаний, мир и близко не подойдет к своим целевым показателям по выбросам парниковых газов. Вместо «нулевого углерода» ежегодные выбросы CO₂ увеличатся с сегодняшних 35 миллиардов тонн до более чем 50 миллиардов[15]. Мир нагреется не на 1,5 или 2 °C, как это произошло с начала промышленной революции, а, возможно, на 3–5 °C, особенно в северных широтах Земли, где расположена бóльшая часть России. В таких условиях изменение климата и все более отчаянные попытки всего мира адаптироваться к нему станут доминирующими проблемами мировой политики, затмив все другие. Однако отчаяние политиков и публики не обязательно ускорит энергетический переход. В частности, для России ключевым вопросом будет мировой спрос на нефть и газ; и это, как всегда, будет зависеть от сложного взаимодействия политических, технологических и экономических тенденций, а не от медийных событий. Поэтому я придерживаюсь осторожного взгляда на темпы и даты, связанные с достижением пикового спроса на углеводороды, но буду исходить в этой книге из того, что переломный момент близится и произойдет, скорее всего, в 2030-х годах.

Книга состоит из четырех частей. В главе 1 говорится о растущей осведомленности российских климатологов об изменении климата и его постепенном превращении в политическую и общественную проблему. В главах 2–4 обсуждается энергетический переход и рассматриваются три вида ископаемого топлива – нефть, газ и уголь. Главы 5 и 6 посвящены альтернативам ископаемым видам топлива в России – возобновляемым источникам энергии и ядерной энергетике. В главах 7–9 рассматриваются три других аспекта адаптации России к изменению климата и возможные альтернативные источники экспортных доходов – сельское хозяйство, Арктика и металлургия. В заключении обобщаются проблемы, которые изменение климата ставит перед российской экономикой с ее опорой на ископаемое топливо, и рассматриваются перспективы более широкой адаптации России.

Основные положения этой книги вкратце: во-первых, изменение климата крайне неблагоприятно скажется внутри России, где температура уже повышается в два с половиной раза быстрее, чем в остальном мире. Это повышение температуры уже привело к двум основным внутренним последствиям – таянию вечной мерзлоты и учащению экстремальных погодных явлений (засух, наводнений и периодов аномальной жары), влияющих на пахотные земли. Для России будет только одно положительное последствие изменения климата – открытие Северного Ледовитого океана для морских перевозок в Азию.

Но основные последствия изменения климата на Россию будут внешними. Экономика России, как уже отмечалось, зависит в огромной степени от производства и экспорта природных ресурсов, в основном энергетических. Будет два вида последствий. Во-первых, по мере того как правительства во всем мире будут пытаться обуздать выбросы углерода, это непропорционально скажется на экспорте энергоносителей из России. Во-вторых, поскольку основными рынками энергетического экспорта из России являются Европа и Китай, любые ограничения там на импорт ископаемого топлива (будь то на цены или объемы, в виде налогов на импорт углерода) особенно сильно ударят по России. Однако у России нет готовых альтернатив, чтобы компенсировать снижение доходов от экспорта ископаемого топлива.

Если эти предположения сбудутся, насколько могут упасть экспортные доходы России? В таблице 1 собраны основные выводы из предстоящих глав, чтобы показать, как экспортные доходы России в 2050 году могут сравниться с сегодняшними. Это не более чем набросок, а не прогноз, но он подчеркивает решающую роль нефти на фоне более скромных потенциальных доходов от других видов экспорта.

Только в последние несколько лет все последствия этой картины, как внутренние, так и внешние, начали осознаваться российским бизнесом и политическим классом. Результатом стала еще большая политическая поляризация, когда российские элиты спорят, что им делать, и каждый сектор отвечает по-своему. Итак, сначала мы обратимся к политике.

Таблица 1. Возможная динамика российского экспорта к 2050 году (в миллиардах долларов США 2019 года)

Источник данных за 2019 год: Федеральная таможенная служба, http://customs.gov.ru/statistic/, и Министерство сельского хозяйства России, ежегодные Национальные доклады, https://mcx.gov.ru/activity/state-support/programs/program-2013-2020/.

Изменение климата быстро становится в России политическим вопросом. Предпосылки этого накапливались долго. Российские ученые-климатологи впервые начали привлекать внимание к опасностям глобального потепления более сорока лет назад, но их предостережения по большей части игнорировались. Однако в последние пять лет или около того осведомленность об изменении климата все больше проникает в официальные круги; министерства и компании сформировали группы по климату и публикуют документы с изложением своей официальной позиции; политики и руководители бизнеса начали определяться со своей позицией в этих все более ожесточенных спорах; это не прошло незамеченным для СМИ и общественности. Проблема изменения климата, можно сказать, назрела по крайней мере в Москве и в значительно меньшей степени в остальной части страны. Чего мы пока еще не видели, так это каких-либо реальных действий.

Сегодняшняя Россия, хотя и становится все более авторитарной, далеко не монолитна. За фасадом единоначалия скрывается активная политическая сцена, на которой отдельные лица и группы борются за преференции и влияние. Развивающаяся дискуссия об изменении климата – яркий тому пример. В этой главе и на протяжении всей книги мы познакомимся с некоторыми из основных игроков. Часть из них – климатологи; большинство – нет. Среди них можно встретить и реформаторов, для которых изменение климата – это возможность продвигать более широкую программу экономических реформ, и консерваторов, которые отвергают представление о том, что изменение климата угрожает устоявшейся модели добычи и экспорта природных ресурсов. Некоторые из них – вхожие в кремлевские кабинеты инсайдеры; другие – аутсайдеры, которые рассматривают изменение климата как средство повлиять на политику или как возможность для саморекламы. Есть там предприниматели в сфере бизнеса и политики. Есть консультанты консалтинговых и аналитических центров, которых в России все больше. В удивительно большой степени конкурирующие взгляды этих игроков выражаются публично. Благодаря интернету вся игра стала всеобщим достоянием.

Действующих лиц можно разделить на четыре категории. Первая – это сообщество климатологов и специалистов в смежных дисциплинах, таких как почвоведение. Эта группа первой приступила к изучению изменения климата в России начиная с 1970-х годов и продолжает играть важную роль в освещении прямого воздействия изменения климата, уделяя особое внимание Арктике. В эту группу входят научные институты и некоторые специализированные правительственные агентства, такие как Федеральная служба по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды (Росгидромет), которая является частью Министерства природных ресурсов и экологии. Российские климатологи продолжают бить тревогу, проводя регулярные исследования и публикуя комментарии в СМИ[16], в то же время они проверяют на соответствие реальности некоторые из более радикальных нарративов, вроде «сибирских метановых бомб»[17].

Вторая группа – это правительственные органы, отвечающие за международную дипломатию и связи с общественностью в том, что касается изменения климата. Правительства во всем мире испытывают на себе растущее давление, с тем чтобы они вырабатывали позиции и брали на себя новые климатические обязательства, в то же время защищая уже существующие. Управлением этим процессом в России занимается растущий штат правительственных климатологов и консультантов, разрабатывающих стратегии и доктрины. Российская климатическая дипломатия активизировалась в последние годы, о чем символически свидетельствует тот факт, что на международных конференциях по изменению климата, таких как мадридская Конференция ООН по изменению климата 2019 года, теперь присутствуют официальные российские павильоны, демонстрирующие, что Россия тоже вносит свой вклад в борьбу с изменением климата. Но эта роль стала более чем символической: несколько министерств, в частности Министерство экономического развития и Министерство энергетики, стали выступать за более активную климатическую политику. Короче говоря, происходит институционализация изменения климата в российском правительстве.

Третья группа состоит из компаний, которые либо торгуются на иностранных биржах, либо имеют значительные активы за пределами России. Эти компании, некоторые из которых являются частными, а другие частично принадлежат государству, сталкиваются с растущими внешними угрозами для своего бизнеса, начиная от перспективы введения в Европе налогов на экспорт углерода и заканчивая давлением со стороны все более активных иностранных инвесторов и регулирующих органов, что создает опасность делистинга на зарубежных биржах или распродажи их акций. Многие российские компании теперь регулярно публикуют на своих веб-сайтах заявления о приверженности устойчивому развитию. Газпром и «Новатэк», два ведущих производителя газа в России, продвигают экологические преимущества природного газа, в то время как Газпром говорит о «зеленом» водороде. «Роснефть», российская государственная нефтегазовая компания, сажает деревья – миллион только в 2019 году – при этом демонстрируя свои усилия по сокращению утечек метана при его добыче и транспортировке[18]. «Росатом», российское агентство по атомной энергии, активно ведущее международный бизнес, рекламирует экологичность ядерной энергетики и ведет разработки по непрофильным направлениям, таким как ветроэнергетика и проекты по переработке отходов в энергию. Экологичность стала корпоративной модой.

Наконец, четвертая группа, которую можно было бы назвать консервативной, выступает против любой связанной с климатом политики, которая может ограничить их свободу действий или предъявить обременительные требования к отчетности. Это разношерстная группа, в которую попали и те, кто все еще отрицает реальность изменения климата, и те, кто отрицает его негативные последствия для России, как внешние, так и внутренние. Сергей Иванов, давний друг Владимира Путина, который теперь является «спецпредставителем» Путина по экологии и транспорту, по-прежнему не согласен, что изменение климата – дело рук человека. Игорь Сечин, председатель «Роснефти» и не менее близкий соратник президента, отвергает идею о том, что спрос на нефть может достигнуть пика, как заговор Запада, направленный против России. Мнения консерваторов, особенно из угольной и металлургической отраслей, имеют влияние в российском парламенте, а также в ведущей группе, лоббирующей бизнес, – Российском союзе промышленников и предпринимателей (РСПП). Консервативная оппозиция со стороны промышленности заблокировала важные меры по борьбе с изменением климата, такие как предложения о налоге на выбросы углерода или о свободной торговле квотами на выбросы углерода. Это, безусловно, самая большая группа и в нее входят предприятия по добыче ископаемого топлива и министерства, представляющие промышленность в целом, а также сам президент Путин. Политическое доминирование этой группы пока что не было никем поколеблено, и она блокировала любой значимый ответ российского правительства на изменение климата, выходящий за рамки риторики.

Информация о последствиях глобальных процессов приходит в Россию через растущее число консалтинговых и аналитических центров[19]. Ярким примером является Центр энергетики Школы управления «Сколково», который играет ключевую роль в качестве канала связи между западными экспертами и российскими политиками, распространяя последние сведения о глобальных событиях в области изменения климата посредством семинаров с участием как российских, так и международных докладчиков. Они не могут считаться самостоятельными игроками в том смысле, в каком ими являются четыре только что названные группы; наверное, лучше всего рассматривать их как приводные ремни, поскольку они консультируют компании и министерства. Они сыграли ключевую роль в повышении общего уровня осведомленности о проблемах климата в правительстве и российских компаниях[20].

Одна группа отсутствует в этом списке – это общественность и общественное мнение. Российская общественность быстро реагирует на текущие экологические события, такие как пожары, аномальная жара и тому подобное. Но опросы показывают, что общественное мнение по-прежнему не верит в антропогенное изменение климата, несмотря на усилия различных неправительственных групп по популяризации соответствующих идей. Региональные лидеры в Арктике регулярно предупреждают о последствиях таяния вечной мерзлоты, но их голоса остаются неуслышанными на национальном уровне. Пока что нет широкого общественного давления на правительство с целью проведения более активной политики адаптации к изменению климата внутри страны.

В результате политика изменения климата по-прежнему ограничивается элитной группой правительственных, деловых и научных деятелей, базирующихся в основном в Москве и в меньшей степени в Санкт-Петербурге. Из названых четырех групп только первая сосредоточена на прямых долгосрочных последствиях изменения климата внутри России, главным образом на таянии вечной мерзлоты в Арктике. Остальные три, в число которых входит большинство из тех, кто контролирует политику в правительстве и в бизнесе, сосредоточены в основном на разработке тактических оборонительных мер в ответ на текущие вызовы, возникающие за пределами России – управление международной дипломатией в области изменения климата, борьба с финансовыми угрозами российским компаниям и предотвращение возможных климатических санкций в отношении российского экспорта. Для этих групп изменение климата само по себе остается отдаленной угрозой; для них первоочередной задачей является управление растущим политическим давлением на Россию, возникающим в результате глобального энергетического перехода, особенно со стороны торговых партнеров России в Европе.

Анализируя политику изменения климата, мы познакомимся с некоторыми людьми, на которых стоит обратить внимание. Роль двух основных представителей консервативной группы, Игоря Сечина и Сергея Иванова, уже была отмечена. К ним следует добавить Николая Патрушева, еще одного давнего соратника президента Путина, который ранее возглавлял Федеральную службу безопасности, а теперь является секретарем Совета безопасности; он курировал подготовку нескольких ключевых правительственных документов по изменению климата. Эти люди символизируют цепкую хватку прошлого.

Однако с точки зрения будущего более значимо появление нового поколения министров, каждому из которых в районе сорока и которые сосредоточены на проблеме изменения климата и Арктике. Восходящий молодой политик Максим Решетников в качестве министра экономического развития отвечает за все более активную роль этого министерства в усилиях по ужесточению контроля за выбросами[21]. Недавнее назначение еще более молодого Александра Козлова министром природных ресурсов привело к появлению на этом посту уроженца российского Дальнего Востока, уделяющего особое внимание Арктике[22]. В свою очередь, в Министерстве по развитию Дальнего Востока и Арктики его сменил сорокалетний Алексей Чекунков, специалист по инвестициям на Дальнем Востоке[23]. Их заместители еще моложе: самые молодые из них – 35-летний замминистра энергетики Павел Сорокин, родившийся в 1985 году, и Александр Крутиков, 1987 года рождения, до недавнего времени являвшийся первым заместителем министра по развитию Дальнего Востока и Арктики[24]. Все это активные и предприимчивые люди, часть усилий Путина по вливанию в правительство «свежей крови». Их совокупный эффект заключается в повышении внимания правительства к энергетическому переходу и изменению климата, особенно на Крайнем Севере. Однако это еще не привело к выработке скоординированной политики; более того, «свежая кровь» может усугублять тенденцию каждого министерства действовать по-своему.

Недавнее повышение Александра Новака, бывшего министром энергетики, до поста заместителя премьер-министра, отвечающего и за энергетику, и за окружающую среду, означает появление на этой высокой должности способного и опытного управленца[25]. В качестве министра энергетики Новак заработал репутацию опытного менеджера и дипломата, в частности будучи ведущим представителем от России на сложных переговорах с Саудовской Аравией об ограничении экспорта нефти в рамках ОПЕК+, новосозданного альянса России и ОПЕК. В этой роли он, очевидно, привлек внимание Путина и завоевал его уважение. Новак также известен как финансовый эксперт реформистского направления, занимавший должность заместителя министра финансов при многолетнем министре финансов Путина Алексее Кудрине, где он познакомился с нынешним премьер-министром Михаилом Мишустиным. Новак, несомненно, лучше других лично знаком с перспективами и проблемами Крайнего Севера, поскольку рос в «никелевой столице», Норильске, и занимал свои первые руководящие должности в этой отрасли; к тридцати шести годам он стал заместителем губернатора Красноярского края, где расположен Норильск, и уже в следующем году был переведен в Москву. Новак, по всей видимости, занимает среднюю позицию в политике России в области изменения климата. С одной стороны, он повторяет традиционные российские аргументы в защиту углеводородных ресурсов и их экспорта, особенно природного газа и сжиженного природного газа (СПГ), а также угля. Тем не менее он также внимательно прислушивается к доводам, основанным на реальности изменения климата, и, похоже, принимает идею «пикового спроса на нефть»[26]. Он поддерживает перспективные энергетические технологии, такие как водород и возобновляемые источники энергии, и именно благодаря его вмешательству, в его новой должности заместителя премьер-министра, были отклонены предложения по сокращению субсидий на возобновляемые источники энергии[27].

На данном этапе неясно, кто будет играть наиболее влиятельную роль в климатической политике России в предстоящие годы[28]. Голос Новака, как заместителя премьер-министра, по старшинству должен быть самым веским, но есть и другие. Когда Путин в 2012 году вернулся в Кремль, то в качестве своего советника по климату он унаследовал известного эксперта Александра Бедрицкого, назначенного президентом Медведевым. Бедрицкий проявил себя как решительный сторонник жестких мер в области изменения климата, таких как рынок углеродных квот, но сообщается, что Путин никогда с ним не встречался. В 2018 году, когда Бедрицкий уже был в пенсионном возрасте (70 лет), Путин заменил его никому не известным Русланом Эдельгериевым. Бывший премьер-министр северокавказской Чеченской республики, Эдельгериев принес на свой новый пост опыт работы в правоохранительных органах и сельском хозяйстве Чеченской Республики, но никогда прежде не занимался вопросами климата и не имел опыта работы на общенациональной арене. Похоже, главной квалификацией Эдельгериева было то, что он был протеже правителя Чечни Рамзана Кадырова, излюбленного регионального союзника Путина. Его назначение вряд ли означало, что должность советника по климату была среди приоритетов Путина[29]. Основная функция Эдельгериева, по-видимому, состоит в координации официальных позиций правительства в области климата посредством регулярных встреч правительственной Межведомственной рабочей группы по изменению климата и устойчивому развитию, которая встречается ежемесячно и на которой Путин не присутствует, а затем в представлении этих позиций на международных встречах, на которых Эдельгериев служит официальным лицом российской климатической политики.

Примечательно, однако, что Эдельгериев, после первых двух лет почти полного молчания, вдруг резко начал публично высказываться в пользу жестких климатических мер, таких как создание рынка углеродных квот. (Он также встречался в частном порядке с российскими активистами, борющимися с изменением климата.) Но что именно стоит за этим изменением публичной позиции и имеет ли Эдельгериев более прямой доступ к Путину или больше реального влияния, чем его предшественник, остается неясным[30].

Еще одним недавним событием стало назначение в декабре 2020 года одного из самых известных российских либеральных реформаторов Анатолия Чубайса спецпредставителем Путина по вопросам климата. До этого Чубайс возглавлял «Роснано», государственную компанию, созданную для продвижения инноваций в сфере высоких технологий. В этом качестве он сыграл важную роль в продвижении возобновляемых источников энергии в России, как будет говориться в главе 5. Но Чубайс потерял эту работу, когда «Роснано» вошло в заново переименованный и расширенный фонд венчурного капитала в сфере высоких технологий под названием ВЭБ.РФ[31], и его назначение в качестве спецпредставителя – как сообщается, неоплачиваемого и без своего штата – может быть не более чем утешительным призом или декорацией для международного потребления[32]. Возможно, знаменательно, что когда недавно назначенный президентом Джо Байденом специальный «царь» по вопросам климата, Джон Керри, провел свою первую официальную встречу с российским коллегой для обсуждения климата, то этим человеком был Эдельгериев, а не Чубайс[33].

В центре этого запутанного клубка находится президент Путин. Его публичные взгляды со временем эволюционировали в сторону большего признания реальности изменения климата, но он отрицает какие-либо ужасные последствия для России в ближайшем будущем. Его настоящие взгляды трудно отследить, потому что, как мы увидим, он говорит об изменении климата на двух разных языках. Перед международной аудиторией, когда ему не избежать этой темы, он говорит об изменении климата часто, иногда даже экспромтом. Напротив, перед домашней аудиторией он почти никогда не упоминает об этом, за исключением того, что время от времени вмешивается в конкретные экологические эпизоды, такие как разливы нефтепродуктов, пожары или вывоз мусора. Путин, казалось, стоял перед дилеммой: с одной стороны, он хотел убедить мир, что в том, что касается изменения климата, Россия является ответственным членом мирового сообщества; с другой стороны, он хотел предотвратить превращение изменения климата в катализатор внутренней политической оппозиции. И только в конце апреля 2021 года в своем ежегодном президентском послании Путин, наконец, так сказать, перешагнул политический Рубикон, призвав перед лицом Федерального собрания и общенациональной телеаудитории к решительным действиям России в ответ на угрозу изменения климата, хотя пока и не называя конкретных мер. (Я рассмотрю возможные причины этого сдвига ниже в этой главе[34].) Однако эта публичная двойственность не должна вводить в заблуждение: Путин стоит во главе системы, которая зависит от экспорта углеводородов из России. Совершенно ясно, что он заодно с консерваторами и скромные меры в отношении климата, принятые им на сегодняшний день, устанавливают пределы реальных действий России.

Чтобы проиллюстрировать эти темы, в этой главе предлагается краткий исторический обзор, за которым последует анализ эволюции позиций основных игроков.

Современная история изменения климата начинается в конце 1950-х – начале 1960-х годов, когда ученые как в Соединенных Штатах, так и в Советском Союзе стали наблюдать повышение концентрации CO₂ в атмосфере. Еще в 1965 году американские ученые предупредили Белый дом о возможных вредных последствиях глобального потепления, вызванного парниковым эффектом. Их предостережения основывались на тщательных измерениях концентраций CO₂, проведенных Чарльзом Килингом в Мауна-Лоа на Гавайях начиная с 1950-х годов, которые решительно подтвердили устойчивый рост выбросов CO₂, описываемый тем, что известно сегодня как кривая Килинга[35].

Советские коллеги не слишком от них отставали, а в некоторых отношениях даже опережали. География традиционно была сильной областью научных исследований в России, включая такие области, как климатология, гидрология и геоморфология, с исследовательскими институтами, разбросанными по всей стране[36]. Одним из первых российских ученых, предположивших, что парниковый эффект может вести к глобальному потеплению, был климатолог Михаил Будыко, который начал писать на эту тему в начале 1960-х годов. Будыко был первым, кто разработал количественную модель климата, которая связала растущую концентрацию CO₂ в атмосфере со сжиганием ископаемого топлива человеком. Первая советская конференция по изменению климата и его возможному антропогенному происхождению состоялась в Ленинграде (сегодняшнем Санкт-Петербурге) в апреле 1961 года. Десятилетием позже, в 1972 году, Будыко опубликовал монографию «Влияние человека на климат». Он также широко пропагандировал свои идеи в советской популярной прессе, познакомив с идеей изменения климата более широкую читательскую аудиторию[37].

В 1970-х годах, пользуясь атмосферой разрядки между Востоком и Западом, господствовавшей на протяжении большей части десятилетия, советские климатологи наладили тесный контакт со своими коллегами на Западе. К тому времени советские географы измерили устойчивую тенденцию к потеплению в России, которая с тех пор составляла в среднем 0,43 °C за десятилетие, что примерно вдвое выше среднемирового показателя. Рост был особенно заметен в северных широтах России. В 1980-х годах, когда Советский Союз начал открываться при Михаиле Горбачеве, советские и западные географы совместно создали Межправительственную группу экспертов по изменению климата (МГЭИК), заявленной целью которой было доведение результатов научных исследований не только до лиц, принимающих решения, но и до широкой общественности; с тех пор она продолжает играть важную роль в вопросах изменения климата. Таким образом, к концу 1980-х годов советские климатологи уже на протяжении двух десятилетий были активными участниками международного климатического сообщества.

К этому времени, однако, более насущные заботы затмили собой все еще мало кому известные споры по поводу изменения климата. В конце 1991 года Советский Союз распался, и последовавшие за этим политические и экономические потрясения ослабили российское государство и экономику на следующие пятнадцать лет. В этот период государственное финансирование климатологических исследований в России в значительной части было прекращено и прогресс в изучении климата остановился. Тем не менее многие российские ученые продвигались вперед самостоятельно, пользуясь возросшей открытостью России для внешнего мира, чтобы укреплять свои профессиональные связи с западными коллегами и принимать участие в растущем сообществе, занимающемся вопросами изменения климата[38].

Международная конференция по изменению климата, состоявшаяся в Киото в 1997 году, ознаменовала собой серьезное изменение в политике изменения климата во всем мире. До того времени изменение климата было предметом обсуждения в основном внутри узкого круга ученых и отдельных официальных лиц. Начиная с Киото оно стало глобальной политической проблемой.

Конференция была созвана для того, чтобы впервые установить обязательные цели и механизмы сокращения выбросов парниковых газов. Но в своей почти цирковой атмосфере она выродилась в стычку между развитыми и развивающимися странами, а также между европейцами и американцами. Развитые страны хотели, чтобы лимиты выбросов были обязательными для всех; развивающиеся категорически отказывались соглашаться на это. Европейцы хотели значительно сократить выбросы CO₂; американцы и слышать об этом не хотели. Итоговый протокол содержал столько изъянов, что администрация Клинтона даже не представила его в сенат, зная, что он не будет ратифицирован, и администрация Буша окончательно его похоронила. К 2004 году Киотский протокол ратифицировали 54 страны, но для его вступления в силу требовался еще один голос. Россия, которая также еще не ратифицировала его, теперь встала перед необходимостью принять решение. Как следовало проголосовать?

К этому времени международная известность Киотской конференции и последовавших за ней политических споров привлекли внимание высших должностных лиц в российском правительстве. Перспектива проектов в области экологически чистой энергии, вытекающая из соглашения, стимулировала конкуренцию между министерствами, особенно между Министерством экономического развития и торговли и Министерством природных ресурсов[39].

Президент Путин до того времени не занимал никакой определенной позиции по вопросу изменения климата. Его случайные замечания по этому поводу наводили на мысль, что, по его представлениям, для России последствия изменения климата были скорее позитивными, чем негативными. (Одной из первых его реакций была шутка о том, что изменение климата позволит россиянам «сэкономить на шубах».) Тон раннего путинского Кремля был весьма скептичным. Его старший экономический советник того времени, Андрей Илларионов, был известным отрицателем глобального потепления, который вел единоличную кампанию против концепции изменения климата как в российских, так и в международных средствах массовой информации. Как широко известно, он называл Киотский протокол «тоталитаризмом», «ГУЛАГом» и «глобальным Освенцимом»[40].

Однако в 2004 году Путин неожиданно решил поддержать ратификацию Киотского протокола. Путин, конечно, и не думал менять своих взглядов, но использовал Киото как козырную карту в дипломатическом торге, получив в обмен на ратификацию договора Россией одобрение Европейским союзом членства России во Всемирной торговой организации; кроме того, он считал, что престиж России вырастет, если она в последний момент спасет договор, отвергнутый Соединенными Штатами[41].

Россия могла подписать Киотский протокол, не опасаясь последствий для своей экономики, поскольку ориентир по выбросам, который она для себя установила, основывался на советском уровне 1990 года, когда выбросы были очень высокими. Однако с тех пор в результате падения промышленного производства в России после распада Советского Союза выбросы в России резко сократились. Другими словами, Россия могла быть добропорядочным членом мирового сообщества, ничего не делая в течение первых десятилетий, в то время как ее промышленное производство постепенно восстанавливалось, а ее выбросы возвращались к уровню 1990 года. (Как мы увидим, такова позиция российского правительства и сегодня.)

В оставшуюся часть второго срока Путина (2005–2008) об изменении климата в Кремле практически не вспоминали. Например, на встречах с канцлером Германии Герхардом Шредером и президентом Франции Жаком Шираком или с группой американских предпринимателей в области высоких технологий об изменении климата не упоминалось ни разу[42]. То же самое относилось и к выступлениям Путина перед отечественной аудиторией, таким как его выступление на заседании Государственного совета в декабре 2005 года, посвященное мерам реализации приоритетных национальных проектов[43]. Изменение климата не входило в их число. Так и продолжалось до конца второго срока Путина, пока в конце 2008 года он не передал свое президентское кресло – как оказалось, временно – Дмитрию Медведеву.

Дмитрий Медведев, протеже Путина еще со времен Санкт-Петербурга, стал президентом в рамках договоренности, согласно которой Медведев занимал президентское кресло, пока Путин отсиживал четыре года на посту премьер-министра, хотя по многим вопросам он продолжал использовать свою власть из-за кулис[44]. Чтобы выразиться помягче, Медведев запомнится скорее своими инициативами, чем достижениями. При всем том за четыре года своего пребывания на посту президента он существенно изменил тональность разговора о проблеме изменения климата, что согласуется с его реформистскими взглядами по многим аспектам государственной политики. Для Медведева изменение климата давало шанс для проведения модернизации российской экономики за счет повышения энергоэффективности (что автоматически снизило бы выбросы парниковых газов) и продвижения возобновляемых источников энергии, хотя под последними Медведев все еще понимал в основном ядерную энергетику[45].

Именно во время президентства Медведева Россия приняла ряд важных политических документов, в том числе Климатическую доктрину в 2009 году. Медведев рассказывал о своих усилиях по климату в многочисленных сообщениях в видеоблогах и социальных сетях. Однако, как и с остальными его политическими начинаниями, все это большей частью оказалось лишь благими намерениями и редко доводилось до конца. Так, его указ 2009 года об энергоэффективности, направленный на снижение энергоемкости экономики на 40 % к 2020 году, в основном так и остался на бумаге[46].

Однако в этот период взгляды климатологов все чаще принимались официальной Москвой. Например, Росгидромет, который несколькими годами ранее, казалось, не признавал влияния человеческой активности[47], в 2008 году опубликовал свой первый всеобъемлющий обзор изменения климата в России и его последствий, обобщая состояние российских исследований и поддерживая антропогенную точку зрения МГЭИК[48]. Позже он лег в основу первого крупного политического заявления России по изменению климата – Климатической доктрины 2009 года, которая была одобрена президентом Медведевым и является с тех пор официальной политикой России[49].

Формулировки Климатической доктрины совершенно недвусмысленны. Она открывается словами: «Изменение климата является одной из важнейших международных проблем XXI века» и с самого начала исходит из человеческого происхождения глобального потепления, признавая, что основная причина накопления парниковых газов – антропогенные выбросы. Последствия изменения климата, говорится далее, крайне негативны как для мира, так и для России. Однако, несмотря на свою значимость как новаторского документа, Доктрина не предусматривала каких-либо конкретных мер и большую ее часть составляли общие указания по оснащению государства для мониторинга ситуации и обсуждения соответствующих вопросов.

При Медведеве Кремль начал институционализировать решение вопросов изменения климата, в основном с целью выработки позиций российского правительства на международных форумах и в таких органах, как «Большая двадцатка». Медведев назначил своим советником по климатическим вопросам видного климатолога Александра Бедрицкого, главу Росгидромета[50]. Бедрицкий проявил себя как активный поборник решительных мер, давая многочисленные интервью средствам массовой информации об опасностях изменения климата для России. Несмотря на это, большая часть обсуждения изменения климата в период правления Медведева велась в рамках отдельных министерств и ведомств, каждое из которых имело свою собственную небольшую экологическую группу, без сколько-нибудь значительного взаимодействия между ними. Изменение климата появилось в официальной повестке дня, но оно по-прежнему находилось лишь на периферии внимания. Преобладающей позицией Администрации Президента и официальной Москвы был «климатический прагматизм», когда изменение климата рассматривалось как возможность повысить экономическую эффективность и «экологичность» российского экспорта, не проводя фундаментальных изменений в политике[51].

В годы правления Медведева «изменение климата» вошло и в лексикон российского бизнеса. Компании обязали ежегодно сообщать о выбросах парниковых газов и других веществ, загрязняющих окружающую среду; и, как отмечалось ранее, они начали публиковать «отчеты об устойчивом развитии» на своих веб-сайтах. Но по большей части это были ритуальные фразы в сочетании с призывами к большей эффективности. (Интересно, однако, что промышленность, похоже, безоговорочно приняла идею антропогенного происхождения изменения климата.) Все российские нефтегазовые компании, например, начали регулярно ссылаться на изменение климата в корпоративных релизах, но из всех нефтяных компаний только ЛУКОЙЛ занял четкую позицию в пользу международных действий вследствие своего более активного участия в зарубежных проектах. Идея о том, что изменение климата может создавать определенный риск для самого существования нефтегазовой отрасли, вообще не рассматривалась и, вероятно, в то время даже не приходила в голову ее лидерам[52].

Однако по одной экологической проблеме, связанной с нефтью, правительство России действительно заняло твердую позицию. В 2005 году оно начало налагать высокие штрафы на нефтяные компании, сжигающие «попутный газ», то есть газ, поступающий из скважин в процессе добычи нефти. Первоначально этот шаг был мотивирован нехваткой на тот момент газа[53]. Но при Медведеве правительство ужесточило законодательство, направленное против сжигания, и наложило штрафы на тех, кто превышает установленные лимиты[54]. По мере того как сжигание попутного газа становится объектом растущего международного контроля, Россия присоединилась к международной группе под эгидой Всемирного банка, Глобальному партнерству по сокращению сжигания попутного газа, занимающейся мониторингом и сокращением сжигания попутного газа во всем мире. Эта политика оказала положительное влияние, хотя Россия все еще остается мировым лидером по сжиганию попутного газа[55].

В итоге президентство Медведева, с отчетом Росгидромета за 2008 год и Климатической доктриной 2009 года, ознаменовало собой первое недвусмысленное признание реальности антропогенного изменения климата и его возможных последствий для России. Мы впервые видим, что отчетливо оформляются группы интересов, описанные в начале этой главы, по мере того как правительство и деловой сектор начинают организовываться в ответ на климатические проблемы. Но годы правления Медведева стали свидетелями и первых признаков раскола, который характеризует реакцию России: в то время как научное и экологическое сообщества (через такие документы, как отчет Росгидромета) сосредоточены на прямых экологических последствиях внутри России и необходимых мерах противодействия им, другие игроки – компании, большинство министерств и консультативных групп – концентрируют свое внимание на разработке тактических оборонительных ответов на дипломатическое и финансовое давление, возникающее за пределами России.

В 2012 году, после в значительной степени символических выборов, Путин вернулся на пост президента, а Медведев стал премьер-министром. Тема изменения климата заметно отошла на второй план, уступив место более насущным политическим вопросам – в частности, украинскому кризису, аннексии Крыма и поддержанному Россией отделению Донбасса, за чем последовало введение санкций со стороны Запада. Лесные пожары, наводнения, неурожаи и периоды аномальной жары периодически появлялись в заголовках новостей, но не влияли сколько-нибудь значительно на российскую политику или общественное мнение.

Тем не менее три фактора привели к изменению тональности российского дискурса об изменении климата. Первый – это технологический прогресс, второй – эволюция глобальных подходов к изменению климата, третий – резкое ухудшение отношений России с Западом, особенно с Соединенными Штатами. Сочетание этих трех процессов начало менять характер высказываний об изменении климата со стороны российских политиков и в СМИ, включая публичные взгляды самого Путина.

Во-первых, десятилетие 2010-х годов ознаменовалось быстрым глобальным прогрессом в области возобновляемых источников энергии, в основном солнечной и ветряной. В 2010 году эти технологии все еще можно было сбрасывать со счетов как незрелые, не способные конкурировать с ископаемым топливом без государственных субсидий. Странам, сделавшим на них ставку на раннем этапе, особенно Германии, пришлось дорого платить за новаторские технологии, которые без субсидий еще не были рентабельными. Но на протяжении 2010-х годов стоимость солнечной и ветряной энергии стремительно падала. К концу десятилетия энергия из возобновляемых источников энергии стала дешевле, чем энергия из ископаемого топлива, и государственные субсидии постепенно сокращались в пользу аукционов[56]. Солнечная и ветряная энергия становились полностью конкурентоспособными, даже при сравнении с энергией от сжигания газа.

Другой важной технологической тенденцией в течение этого десятилетия был рост добычи нефти из низкопроницаемых коллекторов (иногда называемой сланцевой нефтью), что вместе с продолжающимся бумом добычи сланцевого газа внезапно сделало Соединенные Штаты ведущим производителем углеводородов в мире, когда они с 1970-х годов превзошли Россию и Саудовскую Аравию.

Общим результатом развития возобновляемых источников энергии и нефтяного бума стали серьезные изменения в мировом климатическом дискурсе, когда появилась перспектива, хотя пока еще весьма ненадежная, что возобновляемые источники энергии могут привести к снижению спроса на нефть, в то время как расширение предложения может привести к снижению цен на нефть. Последствия для России были тревожными. Российские институты и консалтинговые компании начали распространять эти идеи, и представление о «нефтяном пике» вскоре стало фигурировать в российских политических документах и отчетах. Консервативный лагерь, включая самого президента, по-прежнему все отрицал, но поразительно то, что сценарий пика в добыче нефти был быстро признан в российских компаниях и ключевых министерствах, таких как Министерство энергетики и Министерство экономического развития.

Третьим фактором, возникшим после возвращения Путина на пост президента, стало ухудшение отношений Кремля с Западом. Отношение Путина к Западу и особенно к Соединенным Штатам, которое уже резко ухудшилось после украинской «оранжевой революции» 2004 года и последовавшей за ней волны «цветных революций», стало еще более негативным после его возвращения к власти в 2013-м и событий на Украине в 2013–2014 годах. Это отразилось и в дискурсе Путина об изменении климата, когда он начал обвинять Соединенные Штаты в несправедливом использовании вопроса изменения климата в корыстных целях[57].

Тем не менее, когда Путин вернулся в Кремль, процесс институционализации – возможно, лучше сказать «бюрократизации» – механизмов формирования политики в отношении изменения климата, проводимой российским правительством, продолжился. В декабре 2012 года Путин подписал указ о создании Межведомственной рабочей группы по вопросам, связанным с изменением климата и обеспечением устойчивого развития[58]. В ней приняли участие министерства и государственные органы, парламент, научные учреждения и некоторые государственные компании, такие как Сбербанк, а также представители частного бизнеса. Создание Рабочей группы было инициировано в ответ на критику со стороны российских компаний по поводу отсутствия какого-либо места, где заинтересованные группы, особенно представители промышленности, могли бы встречаться, чтобы высказать свое мнение. За последнее десятилетие Рабочая группа выросла до неподъемного размера в пятьдесят членов, и большая часть ее фактической деятельности теперь протекает в «экспертных группах», посвященных конкретным вопросам, таким как подготовка речи президента о ратификации Парижского соглашения. Ее нельзя назвать важной силой, способной осуществлять перемены.

Тем временем правительственный аппарат стал разрабатывать все больше разнообразных планов и стратегий. Относительно этого потока документов следует отметить две вещи. Во-первых, это означает растущее официальное признание изменения климата как угрозы. Так, Стратегия экологической безопасности на период до 2025 года, принятая в 2017 году, впервые называет изменение климата одной из причин экологических проблем России и предписывает создание системы мониторинга уровня выбросов парниковых газов[59]. С тех пор внимание к изменению климата еще больше возросло, особенно с публикацией в январе 2020 года «Национального плана мероприятий первого этапа адаптации к изменениям климата». План фокусируется не только на отрицательных последствиях изменения климата, но и на потенциальных положительных. К ним относятся «сокращение расходов энергии в отопительный период; улучшение структуры и расширение зоны растениеводства… повышение эффективности животноводства», а также «повышение продуктивности бореальных лесов»[60]. Тем не менее в этом документе, как и в других, ссылки на положительные эффекты носят в основном формальный характер и основное внимание уделяется отрицательным.

Второй примечательный факт – повышенное внимание к Арктике[61]. В конце 2019 и начале 2020 года правительство выпустило один за другим три важных документа, излагающих его арктическую стратегию. Если посмотреть на дело цинично, то, судя по времени публикации этих документов, они были призваны подготовить почву для председательства России в международной организации под названием «Арктический экономический совет». В этом отношении они являются частью дипломатических усилий России по продвижению ее имиджа как добропорядочного члена международного сообщества. Кроме того, они отражают высокий приоритет, придаваемый в Кремле Северному морскому пути (о нем подробно в главе 8). Но эти три документа интересны и тем, что они сфокусированы на внутренних социально-экономических последствиях изменения климата в Арктике, особенно в результате таяния вечной мерзлоты. По сообщениям, сам президент Путин после нескольких поездок на Крайний Север серьезно озаботился этой проблемой, хотя он продолжает преуменьшать ее значение перед внутренней аудиторией. Это подводит нас к сложной роли Путина в спорах об изменении климата.

Взгляды Путина на изменение климата, похоже, постепенно меняются с течением времени. Теперь он подчеркивает его отрицательные аспекты вместо положительных. Но в целом в вопросах климата он остается консервативной силой. Он настаивает на том, что Россия уже играет свою роль в международных действиях по контролю за выбросами, и ей не нужно ничего больше делать. Он продолжает преуменьшать негативные последствия изменения климата для России, и его конкретные внутриполитические рецепты в основном ограничиваются традиционными экологическими проблемами, такими как вывоз мусора и локальное загрязнение воздуха. Только в 2019 году Путин впервые признал, что глобальная роль нефти может начать снижаться в пользу газа и возобновляемых источников энергии, но он не рассчитывает, что это произойдет в ближайшее время; и, как мы увидим в главе 3, он по-прежнему видит большое будущее для углеводородов в форме газа, и особенно для СПГ. Идея «пикового спроса на нефть» теперь иногда проскальзывает в его словах, но он по-прежнему не хочет делать из нее никаких выводов[62].

Замечания Путина следует воспринимать с определенной осторожностью. Практически все комментарии Путина по поводу изменения климата адресованы международным группам. Напротив, как уже отмечалось, Путин почти не говорит об изменении климата перед внутренней аудиторией. Например, в ежегодном послании Путина Федеральному собранию в феврале 2019 года не было ни единого упоминания об изменении климата, если не считать слов о том, что российское производство должно быть «экологически чистым». Точно так же в ежегодной прямой линии Путина, в ходе которой он в прямом эфире отвечает на вопросы по широкому кругу тем, Путин практически не уделял внимания проблемам окружающей среды. На июньской прямой линии 2019 года, которая длилась более четырех часов, Путин лишь дважды мимоходом упомянул «климат» и в то же время подробно говорил о проблемах, связанных с переработкой мусора[63]. Наконец, в декабре 2020 года на своей ежегодной пресс-конференции о состоянии нации, которая в том году была совмещена с прямой линией, Путин, снова перед преимущественно внутренней аудиторией, остановился только на конкретных «экологических событиях», таких как разлив нефти в Норильске (о нем будет сказано в главе 8), но без привязки к изменению климата[64].

Это несоответствие выглядит загадочно. Чем оно объясняется? Одна из возможностей состоит в том, что Путин не чувствует особого давления изнутри страны, чтобы обратиться к этой более широкой теме. Как мы увидим ниже, российское общественное мнение по-прежнему сосредоточено в основном на традиционных экологических проблемах, таких как загрязнение среды и отходы, а не на более широком вопросе изменения климата. Напротив, перед международной аудиторией вопроса изменения климата избежать невозможно, но Путин стремится найти тактический баланс между признанием проблемы и заверениями в том, что Россия не сидит сложа руки. Однако, даже если отложить в сторону политическую тактику, взгляды Путина, похоже, все больше раздваиваются.

Чем более актуальной становится глобальная проблема изменения климата, тем более амбивалентным кажется Путин. Эта странная смесь чувств сполна проявилась в большом выступлении перед международной аудиторией в Екатеринбурге в 2019 году[65]. В нем были затронуты несколько тем, о которых Путин никогда раньше не высказывался публично. Путин впервые признал, что участившиеся проблемы, связанные с изменением климата, – засухи, неурожаи, стихийные бедствия – имеют антропогенное происхождение. Кроме того, Путин впервые поставил в центр своего выступления последствия изменения климата для России: «В России мы это чувствуем наиболее остро, – сказал он. – Температура в России растет в два с половиной раза быстрее, чем в целом на планете».

Но в этот момент своего выступления Путин пустился в резкие нападки на состояние глобального диалога об изменении климата, и особенно о возобновляемых источниках энергии:

Однако практически в это же самое время Дума подавляющим большинством голосов приняла в первом чтении новый закон о климате. Трудно представить себе более минималистские меры. Например, закон требует, чтобы крупные загрязнители (более 150 000 тонн CO₂ в год) начали выпускать отчеты о своих выбросах, но не предусматривает никаких механизмов проверки. Компании «вправе реализовывать климатические проекты» по сокращению выбросов углекислого газа, но на чисто добровольной основе. В ходе дебатов в зале заседаний Думы некоторые депутаты по-прежнему заявляли, что изменение климата – вымысел враждебных западных интересов, что это «афера века». Фактически проект закона о климате обсуждался с 2017 года, но в течение четырех лет процесс находился в тупике по вине консервативной оппозиции, в основном со стороны промышленности. Более ранние версии, выпущенные Министерством экономического развития, включали в себя квоты на выбросы, торговлю квотами и штрафы за выбросы сверх квоты. Но все эти положения были исключены из нового проекта закона о климате, осталось лишь расплывчатое упоминание об обращении «углеродных единиц». Иными словами, в целом российское правительство и большая часть промышленности по-прежнему категорически против каких-либо значимых действий по сокращению выбросов[66].

В качестве яркого примера неправильного подхода Путин привел отказ от ядерной энергетики и углеводородного топлива, а также «абсолютизацию» возобновляемых источников энергии, которую он уподобил «заметанию мусора под ковер». Признав, что «ветровая генерация хороша», он стал описывать ее негативное воздействие на окружающую среду: «Про птиц разве вспоминают в этом случае? Сколько птиц гибнет? Они так трясутся, что червяки вылезают из земли»[67]. Комфортно ли будет жить на планете, вопрошал он, «уставленной частоколом ветряков и покрытой несколькими слоями солнечных батарей?»[68]

На другой международной конференции, в апреле 2019 года, Путин заявил, что относительные доли источников энергии в мировой экономике в будущем останутся примерно неизменными. «Перехода мы не видим ‹…› пока критического перехода от углеводородов к возобновляемым источникам нет. Критического с точки зрения тех, кто добывает нефть, газ и уголь». Он допускал, что нас могут ждать более низкие цены на нефть, но настаивал на том, что российская нефть останется прибыльной при продаже за 30 или 35 долларов за баррель. «Я здесь не вижу вообще никаких угроз по большому счету ‹…› Никаких угроз для нас просто не вижу, их не существует»[69].

В качестве альтернативы, продолжал Путин, существуют «природоподобные технологии, которые воспроизводят естественные процессы и системы». Один из них – ядерный синтез, который «фактически является подобием производства тепла и света в недрах нашей звезды – в недрах Солнца». Таким образом, утверждал он, единственный путь вперед – это использовать еще больше высоких технологий, чтобы обеспечить чистую электроэнергию и другие решения, которые потребуются. Прогресс и рост остаются высшим благом.

Несмотря на эти резкие слова, Путин все больше осознает необходимость оборонительных действий, по крайней мере в том, что касается зависимости России от нефти. На встрече с международными инвесторами в октябре 2020 года Путин заявил, что Россия уже приняла необходимые фискальные меры для уменьшения зависимости бюджета от нефтяных доходов. «Структура потребления будет меняться, – сказал он, – но она будет меняться медленно»[70].

К осени 2020 года процесс обращения Путина в климатическую веру, казалось, наконец завершился – но опять же, только перед международной аудиторией. Выступая на ежегодной конференции на Валдае, Путин дал самую наглядную из своих характеристик «крайне негативных» последствий, с которыми могут столкнуться российская экономика и население, особенно от таяния вечной мерзлоты. По его словам, таяние вечной мерзлоты не только угрожает трубопроводам и зданиям, но и грозит выбросом огромного количества метана, вызвав тем самым эффект позитивной обратной связи – чем выше температура, тем больше метана, – которая может выйти из-под контроля, и если этот процесс будет развиваться, то на Земле в конечном итоге станет так же жарко, как на Венере[71].

Откуда Путин берет свои идеи об изменении климата? По-видимому, не от самих климатологов. Скорее всего, более важное влияние на представления Путина оказывает Сергей Иванов, давний союзник Путина еще со времен Санкт-Петербурга, о котором Путин однажды сказал, что с ним у него есть «чувство локтя». Проработав во время правления Путина на различных руководящих должностях, Иванов в настоящее время является членом Совета безопасности и назначен специальным представителем президента по охране окружающей среды, экологии и транспорту. Но Иванов скептически относится к изменению климата и мало интересуется вопросами окружающей среды, за исключением, что любопытно, защиты восточносибирских леопардов и тихоокеанских дельфинов. В телеинтервью в 2017 году Иванов сказал: «Для того чтобы делать далеко идущие выводы, нужны научные данные за период по крайней мере в тысячу лет. У человечества же пока что есть данные только лет за сто. А это – ничего, просто ничего». Как и с путинским упоминанием Венеры, источник этого утверждения неизвестен[72].

В целом, что бы он ни говорил перед международной аудиторией, Путин по-прежнему не проявляет большого энтузиазма в качестве борца с изменением климата. Это, в свою очередь, воодушевляет консервативный лагерь. Даже в ближайшем окружении Путина существует сильная консервативная оппозиция всему, что может ограничить свободу действий российских компаний. Это отчетливо проявилось в ходе развернувшейся в 2015 году борьбы по поводу ратификации Парижского соглашения.

В 2015 году, на третий год третьего срока Путина, на крупной международной конференции в Париже, после долгих переговоров было подписано международное соглашение, в соответствии с которым стороны обязались проводить политику, которая к 2050 году ограничила бы потепление атмосферы двумя градусами Цельсия по сравнению с доиндустриальным уровнем. Парижское соглашение не налагало никаких новых юридических обязательств и, таким образом, было, по сути, добровольным.

Но участие России в соглашении требовало ратификации правительством, и это вызвало сильное сопротивление со стороны российского делового сектора. РСПП решительно выступил против ратификации, направив Путину несколько писем с предупреждением об ущербе для российской экономики в случае введения в России каких-либо мер, обсуждавшихся в Париже, в частности налога на выбросы углерода[73]. Столкнувшись с этим сопротивлением, Путин заколебался. Хотя в Париже он высказался в пользу соглашения, теперь он отложил его ратификацию более чем на три года.

Примерно до 2019 года российские политики редко принимали публичное участие в обсуждении вопросов изменения климата. Но весной 2019-го, когда Дума подняла наконец вопрос о ратификации Россией Парижского соглашения, консервативные депутаты начали выступать против него. В Париже Путин поддержал итоговую декларацию Парижской конференции и пообещал, что Россия ратифицирует ее. Но когда текст соглашения был внесен в Думу, он вызвал неожиданно резкое сопротивление, в ходе которого представители промышленности во главе с руководителем фракции оппозиционной партии «Справедливая Россия» Сергеем Мироновым энергично выступили против ратификации[74]. Ратификация – это лишь верхушка айсберга, сказал Миронов. Настоящая проблема – предстоящая реализация соглашения. Он осудил давление со стороны администрации президента с требованием ратифицировать соглашение до конца года. Миронов возражал против поспешности в вынесении решения о подписании, которая не оставляла времени для публичного обсуждения.

В ходе дебатов в Думе несколько депутатов продолжали отрицать, что изменение климата вызвано деятельностью человека. «От деятельности человека возникает чуть более 5 % парниковых газов», – заявил Игорь Ананских, заместитель главы комитета Госдумы по энергетике, а также член фракции «Справедливая Россия». По его словам, Парижское соглашение – это очевидная попытка наложить ограничения на производство энергии в России[75]. Были озвучены все старые теории о неантропогенном происхождении потепления, выдвигавшиеся, в частности, неклиматологами, такими как Валерий Федоров с географического факультета МГУ, который связывал потепление с изменениями в орбите Земли. Другой депутат назвал Парижское соглашение «мошенничеством», основанным на манипулировании данными, и заявил, что площадь арктических льдов не сокращается, а растет. По его словам, следствием ратификации станет 10-процентное снижение ВВП; все отрасли экономики станут убыточными, и 10 миллионов россиян останутся без работы. Дискуссия настолько накалилась, что представитель Министерства экономического развития ушел с заседания, оставив представителя Министерства природных ресурсов противостоять буре в одиночестве.

В конце концов правительство отозвало свой законопроект и ратифицировало Парижское соглашение простым исполнительным указом тогдашнего премьер-министра Дмитрия Медведева. Эту процедуру защищали как юридический эквивалент ратификации, на том основании, что Парижское соглашение было «рамочным соглашением», которое не требовало каких-либо изменений в существующем российском законодательстве и, следовательно, не требовало голосования в Думе. Технически правительство было право, но сопротивление ратификации было настолько сильным, что правительство, видимо, сомневалось, что соглашение будет одобрено[76].

В октябре 2019 года Минэкономразвития внесло в правительство законопроект «О государственном регулировании выбросов и поглощений парниковых газов», который явно был существенно смягчен по сравнению с более ранней версией, подготовленной весной. Первоначальная версия следовала модели, принятой в нескольких европейских странах: она предусматривала государственный мониторинг выбросов, ограничения для каждой отдельной компании на выбросы парниковых газов и штрафы за их превышение, а также предусматривала создание рынка углеродных квот. Но проект вызвал резкое противодействие со стороны промышленности в лице РСПП, Минпромторга и Минэнерго. В окончательной версии ограничения и штрафы были удалены, заменены добровольными квотами, а рынок углеродных квот больше не упоминался. Кроме того, больше не было речи об участии в финансовой помощи для проведения климатических мер в развивающихся странах, которая была одним из ключевых особенностей Парижского соглашения. По сути, как отмечала российская ежедневная газета «Коммерсантъ», ослабленный законопроект равносилен присоединению к Парижскому соглашению без активного участия в нем. Все проблематичные положения были заметены под ковер[77].

Аналогичная борьба разгорелась весной 2020 года вокруг другого законопроекта, также подготовленного Минэкономразвития и посвященного долгосрочному развитию российской экономики до 2050 года. В первоначальном варианте министерство предлагало обязать предприятия платить за выбросы парниковых газов и снизить выбросы в России до 67 % от уровня 1990 года к 2030 году[78]. Это вызвало немедленную реакцию со стороны РСПП, который заявил о «существенном повышении амбициозности» министерства и о «рисках дополнительной финансовой нагрузки для промышленности [и] инвесторов». Он потребовал повысить целевой показатель на 2030 год до 70 % от уровня 1990-х годов и ограничиться лишь добровольными мерами. Борьба продолжалась в течение всего лета. Наконец, в ноябре 2020 года Путин встал на сторону промышленников, издав указ, в котором утвердил менее обременительный – 70 % – показатель, которого добивался РСПП, и не упоминал о плате за выбросы углерода[79].

За последние два года новая цепочка событий резко повысила актуальность и остроту проблемы изменения климата для российской элиты. В 2019 году в рамках своего нового «зеленого курса» Еврокомиссия предложила взимать специальный налог с любого импорта, который не соответствует стандартам ЕС по выбросам углерода. Эта новая мера, получившая название «механизм пограничной углеродной корректировки» (carbon border adjustment mechanism, CBAM), была призвана уравнять правила игры для европейских производителей, которые платят налоги на выбросы углерода, и иностранных, которые их не платят. CBAM будет приносить от 5 до 14 миллиардов евро в год и должен помочь финансировать программы ЕС по противодействию изменению климата[80].

Россия внезапно оказалась на линии огня, в результате чего для российских компаний и правительственных чиновников проблема изменения климата стала гораздо более актуальной и острой. До этого даже сторонники более жестких мер по борьбе с изменением климата думали, что пограничные налоги, если они вообще будут введены, появятся лишь в отдаленном будущем и что у России будет достаточно времени для подготовки. Но внезапно Россия столкнулась с непосредственной угрозой для своего основного экспортного рынка, который в 2019 году принес 189 миллиардов долларов, или почти половину ее суммарных экспортных доходов. Россия была застигнута врасплох. Как отметил Руслан Эдельгериев в подписанной его именем статье от июня 2020 года, в России не существует ни готовых механизмов для расчета выбросов углерода отдельными экспортерами, ни корпоративных низкоуглеродных стратегий, ни способов установления контрольных цифр по снижению выбросов[81]. Консультанты и аналитические центры немедленно принялись подсчитывать, сколько российские экспортеры должны будут платить ЕС. Англо-голландская группа KPMG, одна из «большой четверки» бухгалтерских фирм, предложила три сценария; в базовом случае пограничные налоги обойдутся России в 33 миллиарда долларов в период с 2025 по 2030 год[82]. Основными жертвами станут российские экспортеры газа, меди и никеля; напротив, экспорт российской нефти не пострадает. Но и другие экспортеры увидели в этом опасность для себя; так, российская сталелитейная промышленность, которая в основном полагается на уголь, заявила, что она будет нести убытки в размере 800 миллионов долларов в год из-за налога ЕС. РСПП предсказуемо выступил против любых уступок и быстро мобилизовался, потребовав от правительства России занять твердую позицию в отношении любых пограничных налогов на выбросы углерода, не исключая апелляции во Всемирную торговую организацию и судебных исков в европейских судах. Но прежде нерушимое единство РСПП начало давать трещины, когда нефтяные компании дистанцировались от угольных и металлургических[83].

Предлагаемый ЕС углеродный налог на импорт стимулировал широкий спектр встречных предложений, от призывов «пересчитать деревья» и пересмотреть в сторону повышения их предполагаемую абсорбционную способность[84] до идеи использовать удаленный остров Сахалин на тихоокеанском побережье России в качестве «полигона» для экспериментов со схемой торговли квотами на выбросы углерода[85].

В конечном счете предложенная ЕС схема усилила голоса тех россиян – до тех пор находившихся в явном меньшинстве, – которые призывали к введению налога на выбросы углерода или торговли квотами. Гораздо лучше самостоятельно взимать углеродный налог, чем позволять ЕС делать это, говорит Алексей Кокорин из Всемирного фонда дикой природы (WWF). Но пока что российское правительство, похоже, склоняется к тому, чтобы компенсировать российским компаниям убытки в виде налоговых льгот и «преференций». Александр Широв из Российско-Европейского центра экономической политики утверждает, что это было бы дешевле, чем вводить налог на все российские компании, создающие выбросы углерода[86].

Перспектива введения налогов на экспорт углерода, похоже, отразилась на одном важном событии в апреле 2021 года – ежегодном послании Путина Федеральному собранию, которое транслировалось по общенациональному телевидению. В нем Путин заявил: «Мы должны ответить на вызовы изменений климата, адаптировать к ним сельское хозяйство, промышленность, ЖКХ, всю инфраструктуру, создать отрасль по утилизации углеродных выбросов, добиться снижения их объемов и ввести здесь жесткий контроль и мониторинг. За предстоящие 30 лет накопленный объем чистой эмиссии парниковых газов в России должен быть меньше, чем в Евросоюзе»[87].

Между тем остается далеко не ясным, когда и как ЕС фактически введет углеродный налог на импорт. Но одной угрозы оказалось достаточно, чтобы вопрос об изменении климата встал на повестке дня российского правительства, как никогда раньше. Однако, опять же, ясно, что для большинства российских игроков внешняя торговля остается более мощным мотиватором, чем само по себе изменение климата. Но угроза пограничного налога на выбросы углерода также усиливает позиции тех, кто, как Анатолий Чубайс, призывает ввести российский налог на выбросы углерода. Это станет ключевым испытанием сравнительного влияния различных слоев российской элиты по вопросу изменения климата, а также до сих пор твердой приверженности Путина консервативной позиции.

Общественное мнение в основном не принимало участия в российских дебатах об изменении климата. Может ли изменение климата стать предметом протеста молодого поколения против истеблишмента в России, как оно внезапно стало на Западе? Пока признаков этого не видно[88]. Единственные проблемы, толкавшие людей на улицы, – это вывоз мусора и временами противодействие проектам, связанным с вырубкой лесов или использованием охраняемых территорий.

Неправительственные организации (НПО), такие как Гринпис и Всемирный фонд дикой природы (WWF), присутствуют в России, и их взгляды регулярно освещаются в прессе, а также в социальных сетях, но трудно понять, какова их аудитория и какое влияние они могут иметь. За последнее десятилетие правительство закрыло многие НПО, особенно с иностранным финансированием, поэтому тот факт, что экологические НПО до сих пор сохраняются, говорит о том, что они могут пользоваться негласной поддержкой со стороны определенных правительственных кругов. WWF выступил с интересной инициативой проведения ежегодной оценки «экологической прозрачности» российских энергетических компаний, и результаты этой оценки широко освещаются в СМИ. Компании идут навстречу, по-видимому, в основном с оглядкой на международных инвесторов, но практическое влияние всего этого на внутреннюю политику сомнительно.

Большинство россиян по-прежнему мало осведомлены об изменении климата, хотя информированность постепенно растет. Одна из еще оставшихся в России независимых организаций, занимающаяся опросами общественного мнения, «Левада-Центр», проводит опросы мнения россиян об изменении климата с 2007 года. Последний опрос «Левада-Центра», проведенный в декабре 2019 года, показал, что «загрязнение окружающей среды» с большим отрывом опережает все остальные источники обеспокоенности респондентов: 48 % против 42 % для «международного терроризма». «Изменение климата» также вверху списка, на четвертом месте с 34 % респондентов, назвавших его основным предметом озабоченности[89]. Но разница в оценках между этими двумя явлениями показывает, что для большинства респондентов традиционная категория загрязнения все еще затмевает категорию изменения климата, которое остается чем-то абстрактным. Более того, сравнение результатов 2019 года с результатами десятилетней давности, от 2010 года, показывает, что изменение климата не сильно поднялось в списке проблем, в то время как категория утилизации отходов удвоила свой результат[90].

Последующий опрос «Левада-Центра» в сентябре 2020 года, посвященный исключительно изменению климата, показал, что подавляющее большинство россиян (93 %) согласны с тем, что климат изменился, но в том, что касается серьезности этой проблемы, мнения резко разделились: 52 % назвали ее «значительной», но 40 % сочли ее «преувеличенной и надуманной». Однако от двух третей до трех четвертей заявили, что они не станут платить больше за альтернативные источники энергии, а 94 % поддержали вместо этого посадку деревьев. Две трети считают, что предложенный ЕС углеродный налог на экспорт является не более чем уловкой для введения дополнительных поборов[91].

Эти данные говорят о том, что в отсутствие широкого общественного внимания или озабоченности власти не испытывают никакого внутриполитического давления, связанного с проблемой изменения климата[92]. В России нет ничего подобного тому всплеску общественной озабоченности, который привел к взятию обязательств по нулевым выбросам углерода в других странах мира и в отдельных штатах США. Изменение климата еще не слилось с другими политическими и социальными проблемами, как в «зеленом новом курсе» в Соединенных Штатах, и не выросло в «крестовый поход детей», как в Европе. Протесты по поводу экологических проблем время от времени возникают, но они сосредоточены на местных вопросах, таких как вывоз отходов. Изменение климата как таковое в России еще не стало политической проблемой[93].

Частичным исключением из преобладающего безразличия публики – которое только подчеркивает правило – стали лесные пожары. В 2019 году имели место серьезные пожары в Восточной Сибири и Республике Саха, в результате которых сгорело почти 20 миллионов гектаров (200 000 квадратных километров) леса, что стало новым рекордом[94]. На короткое время пожары вызвали возмущение по всему востоку страны, которое передалось через интернет в Москву. В Instagram хештег #Сибирь в одночасье стал одним из самых популярных в России. Вовлечены оказались даже московские звезды шоу-бизнеса, когда певцы и актеры запустили флешмоб «Сибирь горит»[95].

К концу июля шум поднялся в официальной Москве; в зале заседаний Совета Федерации (верхней палаты российского парламента) разгорелись горячие споры о том, кто виноват или что виновато. Путин отправил в Сибирь воинские части, а тогдашнему премьер-министру Медведеву поручил координировать усилия. Но к середине августа в Восточной Сибири начались ежегодные дожди, и пожары пошли на убыль. По мере затухания пожаров внимание СМИ и общественный интерес к ним быстро ослабевали. Политики занялись другими делами, и всё вернулось в привычное русло. В следующем году повторилась практически та же история, хотя из-за пандемии COVID-19 реакция СМИ и общественности была менее интенсивной. Действия Путина в ответ на лесные пожары свидетельствуют, что он серьезно относится к возможности того, что возмущение по поводу пожаров сольется с другими проблемами и станет устойчивой общественной проблемой. Но пока этого не произошло.

Другой подобный эпизод – крупный разлив нефти, произошедший на одном из предприятий «Норникеля» в Норильске весной 2020 года, – иллюстрирует примерно ту же мысль. В течение нескольких недель как обычные СМИ, так и социальные сети внимательно следили за событиями. Президент Путин вмешался лично, и основному владельцу «Норникеля» Владимиру Потанину пришлось выслушивать жесткие слова и выплачивать крупные штрафы. Но, как мы увидим в главе 8, посвященной возобновляемым источникам энергии, более серьезная проблема, а именно ускорение таяния вечной мерзлоты в результате изменения климата, даже не была упомянута, уж тем более президентом. Словом, в центре внимания российской общественности остается загрязнение среды, а не изменение климата.

Таким образом, за последние два десятилетия представления россиян об изменении климата медленно эволюционировали: от абстрактного вопроса, который изначально интересовал лишь климатологов, до проблемы, активно обсуждаемой в правительственных и деловых кругах, в СМИ, и, хотя и в гораздо меньшей степени, более широкой публикой. Тем не менее погоду в российской климатической политике определяет нефть и, во вторую очередь, газ. Как решительно заключает Татьяна Митрова, влиятельный научный руководитель Центра энергетики «Сколково»: «Будем откровенны: российская экономика и система управления в целом не готовы к декарбонизации и энергопереходу»[96]. В настоящее время в стране нет ничего, что могло бы заставить российское руководство и элитные группы изменить их традиционный подход, который по-прежнему основан на добыче и экспорте углеводородов. Но эта модель становится все более уязвимой, в первую очередь, перед лицом процессов, идущих за пределами России. В следующей главе мы обратимся к источнику уязвимости номер один: нефти.

Игорь Сечин, генеральный директор и председатель правления «Роснефти», российской государственной нефтяной компании – на сегодняшний день самый могущественный человек в российской нефтяной отрасли[97]. Тем не менее по образованию он не нефтяник, а лингвист. В Ленинградском государственном университете (как он тогда назывался) Сечин изучал португальский и французский языки, на которых он свободно говорит. Отслужив в португальской Африке в 1980-х годах, Сечин вернулся в Ленинград, где встретился с Владимиром Путиным. Рассказывают, что, когда Путин в 1990 году в составе делегации ленинградских властей посещал с дружеским визитом Бразилию, Сечин был переводчиком. Они быстро нашли общий язык и, по возвращении домой, Путин предложил Сечину работу. Остальное уже история. В течение следующих тридцати лет Игорь Сечин был ближайшим помощником и соратником Путина, и связь между ними, хотя и омрачалась иногда различными трениями, уже не разрывалась[98]. В конце 1990-х оба изучали экономику энергетического сектора, защитив кандидатские диссертации (эквивалент PhD в США) в Санкт-Петербургском горном институте[99]. Таким образом, Сечин достаточно осведомлен в вопросах энергетики и за время своего пребывания в Кремле отвечал за различные аспекты энергетической политики Путина.

Голос Сечина – один из самых влиятельных и в российской климатической политике. Взгляды Сечина на нефть и изменение климата в высшей степени консервативны и в целом совпадают с позицией самого Путина, анализируемой в главе 1. Мировой спрос на нефть, утверждает Сечин, будет оставаться стабильным в течение долгого времени; несмотря на то что доля нефти в спросе на первичную энергию может снизиться, абсолютное потребление нефти увеличится к 2040 году на 10 %, а в Азии – на 20 %, особенно за счет Индии, благодаря росту населения и повышению уровня жизни. Принудительное «позеленение» энергетики, предупреждает Сечин, дорого обойдется миру, и, хотя он призывает к сбалансированному подходу, очевидно, что для него «баланс» означает прежде всего то, что «Роснефти» не нужно торопиться отказываться от углеводородного сырья в рамках усилий по осуществлению энергетического перехода. Лучшая защита – это монетизация ее огромных резервов; на практике это означает «полный вперед» для нефти[100].

Взгляды Сечина ставят его на противоположный полюс по отношению ко все более «зеленеющим» международным нефтяным компаниям, в особенности к партнеру и миноритарному акционеру «Роснефти», компании BP. При новом генеральном директоре Бернарде Луни ВР решительно придерживается концепции «быстрого перехода» и основывает свою долгосрочную стратегию на радикальном отказе от углеводородов в пользу возобновляемых источников энергии[101]. Ни у Сечина, ни у Путина нет таких планов.

Однако между двумя этими людьми существует важное различие в тактике, и оно ярко проявилось в решении России в 2016 году порвать со своей давней политикой и сформировать альянс с Саудовской Аравией и ее партнерами по ОПЕК, так называемой группой ОПЕК+, чтобы ограничить добычу и сохранить высокие цены на нефть[102]. Сечин, напротив, неоднократно публично выступал против любых ограничений на добычу нефти в России и вместо этого призывал к наращиванию экспорта даже за счет более низких цен на нефть[103]. Однако, несмотря на недовольство Сечина, Россия до сих пор сохраняет этот альянс. Ниже мы рассмотрим это подробнее.

В этой главе я исследую будущее российской нефти и российской нефтяной промышленности в эпоху изменения климата. Это самый важный вопрос, который нужно задать, размышляя о будущем развитии России в целом. Погоду в России делает нефть. Но что сделает погода – изменение климата – с будущим нефти?

Накануне пандемии COVID-19 будущее нефти стало предметом все более горячих споров по всему миру. По сути, это была битва между двумя нарративами. Как говорилось во введении, первый нарратив – это медленный энергетический переход; второй предусматривает намного более быстрые действия. Нарратив медленного перехода был общепринятой точкой зрения, обоснование которой строилось главным образом вокруг экономических факторов. Что касается конкретно нефти, то западные энергетические компании и большинство консалтинговых фирм сходились на одной и той же базовой картине: спрос на нефть, после периода сильного роста в течение следующих двух десятилетий, достигнет пика в 2030-х или начале 2040-х годов, а затем начнется долгое, но медленное снижение. Тем не менее на нефть и газ вместе к середине века будет приходиться примерно половина общего спроса на энергию. Использование возобновляемых источников энергии резко возрастет, но их доля в мировом спросе по-прежнему будет составлять в лучшем случае лишь 15 %. Крупным победителем станет газ (см. главу 3); к 2050 году его доля либо превзойдет долю нефти, либо приблизится к ней. Крупным проигравшим будет, по общему мнению, уголь.

Первый нарратив нес с собой две ключевые идеи. Первая состояла в том, что пик спроса на нефть приближается, что само по себе было важным изменением отраслевого подхода по сравнению с тем, что было десятью годами ранее. Но второй момент заключался в том, что абсолютный объем нефти, который будет потреблен в мире в середине века, будет даже больше, чем сегодня; только в последующие десятилетия он начнет медленно опускаться ниже нынешнего уровня. К 2030 году спрос на нефть и ее добыча могут возрасти до 114–117 миллионов баррелей в сутки по сравнению с примерно 98 миллионами баррелей в сутки в 2019 году, что означает чистый прирост почти на 20 миллионов баррелей в сутки[104]. Иными словами, казалось, что век нефти начинает закатываться, но сумерки ожидались долгие[105].

Сценарии планирования нефтяных компаний указывали на два основных источника роста спроса на жидкие углеводороды: транспорт и нефтехимия. В 2019 году BP подсчитала, что, несмотря на повышение эффективности и численности электромобилей, потребность в энергии для транспорта, большая часть которой удовлетворяется за счет нефти, к 2040 году вырастет на 20 %; ExxonMobil оценивал рост в 25 %. Но транспорт больше не будет основным драйвером этого роста. И BP, и ExxonMobil прогнозировали, что около половины чистого прироста мирового спроса на жидкие углеводороды будет приходиться на нефтехимический сектор. И будущее этого спроса будет все больше за пластмассами[106].

Но второй нарратив, в котором экономические факторы затмеваются тревогой по поводу изменения климата и связанными с ней политическими амбициями, в последние несколько лет становится все более влиятельным даже в некоторых нефтяных компаниях. В этой версии отказ от ископаемого топлива произойдет намного быстрее и раньше, чем это предусматривалось первым нарративом. Сценарии быстрого перехода указывают на мощные силы перемен – прежде всего технологические, но также финансовые и политические, – которые определяют беспрецедентную в человеческой истории скорость внедрения новых энергетических технологий[107]. Нарратив медленного перехода фокусируется на накопленных мощностях существующих энергетических структур и тем самым на их инерции и сопротивлении изменениям, тогда как второй сосредоточивает внимание на пограничной динамике, в частности на меняющемся поведении игроков, особенно инвесторов. Неудивительно, что энергетическая отрасль тяготеет к первому, в то время как финансовые аналитики и инвестиционный сектор, включая растущее число таких организаций, как пенсионные фонды, склоняются ко второму[108].

В этой дискуссии изменение климата является лишь одним из множества вопросов. В Азии противодействие ископаемому топливу вызывается в первую очередь озабоченностью загрязнением и его влиянием на здоровье населения, а не выбросами CO₂ или идеями об изменении климата. В Европе, однако, тревога по поводу изменения климата все чаще становится самой сильной движущей силой энергетической политики и ведет к ужесточению государственной политики под лозунгом декарбонизации. В США ключевые штаты, такие как Калифорния, также продвигали декарбонизацию, в то время как федеральное правительство при Трампе отступало. Но ключевым изменением стало отношение финансового сообщества. Изменение климата стало частью комплекса лозунгов, именуемого ESG – экология, общество, управление, – к которому взывают инвестиционные институты и активные акционеры в ширящейся войне нервов с менеджерами корпораций. Даже сейчас, в разгар пандемии, на собраниях акционеров и в правлениях корпораций продолжается битва между первым и вторым нарративами. Многие энергетические компании меняют свои инвестиционные стратегии, в основном в сторону второго нарратива, хотя трудно сказать, в какой степени это подлинное изменение взглядов, а в какой – вынужденная реакция на растущие убытки и падение цен акций[109].

Что может произойти с этими двумя нарративами в последующие годы, после завершения пандемии COVID-19? Оба нарратива будут ослаблены, и возможно появление третьего нарратива, который можно было бы назвать «медленнее и дольше». Сейчас, когда я пишу эти строки, пандемия грозит свести на нет прирост ВВП, полученный за последние десять лет. Международная торговля и инвестиции, которые так по-настоящему и не восстановились до уровня, достигнутого перед Великой рецессией 2008–2009 годов, вполне могут стагнировать все 2020-е годы и, возможно, позже. В энергетическом секторе общий эффект будет заключаться в замедлении энергетического перехода от ископаемых видов топлива, особенно от нефти и угля. Силы, которые подталкивали к изменениям на передовом крае (такие как инвестиции в производство электромобилей или в возобновляемые источники энергии), могут ослабнуть, в то время как срок службы существующих капитальных ресурсов может быть продлен (например, при замене старых автомобилей или инвестициях в новые здания). Опасения по поводу энергетической безопасности могут усилить тенденцию к инвестированию во внутренние ресурсы. В частности, новую жизнь может получить уголь. Тем не менее, как это ни парадоксально, сценарий «медленнее и дольше» может также привести к снижению спроса на нефть из-за общего замедления роста ВВП и общего снижения благосостояния, которые являются двумя основными движущими силами в первом нарративе. Кроме того, изменения в характере труда могут привести к снижению потребления нефти транспортом, ее самым большим потребителем. Более того, последние сценарии нефтяных компаний, особенно в Европе, предполагают, что пик спроса на нефть наступит раньше. По данным BP, пик спроса на нефть, возможно, уже наступил[110].

Сегодня в мире стали с подозрением относиться к разговорам о «пике нефти». Не так давно «пик нефти» означал «пик предложения нефти». Мировой рынок нефти раздулся в пузырь высоких цен, который просуществовал десять лет, пока не лопнул в 2007–2008 годах и снова не сдулся в 2013–2014 и 2020–2021 годах. Это важный урок: все «аксиомы», лежащие в основе идеи о пиковом предложении нефти, снова присутствуют в истории о «пиковом спросе на нефть», только с обратным знаком. Нефть не заканчивается; она (предположительно) находится в постоянном переизбытке. Китай больше не будет толкать рынок вверх; его рост замедляется. Саудовская Аравия имеет незаявленные избыточные мощности и не может позволить себе надолго сокращать добычу. Но главное, завтра мир больше не будет нуждаться в таком количестве нефти, как сегодня, благодаря электромобилям и обещаниям политиков, что они сведут чистую эмиссию углерода к нулю. Завтрашняя нефть останется в земле.

В этой главе я не буду пытаться предсказать, какие из этих многочисленных прогнозов сбудутся и в какой степени. Для этого пришлось бы проводить полномасштабный анализ всех сценариев, а это задача, которая выходит за рамки книги и которая в любом случае была бы преждевременной. Вместо этого я намереваюсь сосредоточиться здесь на том, как эти глобальные нарративы взаимодействуют с российской нефтяной политикой и работой нефтяной отрасли. Как мы увидим, стратеги в российских компаниях и министерствах, так же как и растущее число российских аналитических центров, в курсе этих нарративов и их возможных последствий для России. Это растущее осознание приходит на фоне все более серьезных споров по поводу тревожных тенденций в самом российском нефтяном секторе. Что принесет «пиковый спрос на нефть» России?

Сначала несколько слов о том, что поставлено на карту. Экспорт нефти, с огромным отрывом, является крупнейшим источником экспортных доходов России, которые, в свою очередь, составляют основу доходов российского правительства. В 2019 году, последнем «нормальном» году перед пандемией, доходы от экспорта нефти в размере около 188 миллиардов долларов составили 44 % всего российского экспорта[111], намного опережая другие виды экспорта. Вместе с экспортом газа, который принес в том же году еще 49,5 миллиарда долларов, экспорт углеводородов составил в сумме 237,8 миллиарда долларов, или 56 % экспортных доходов России. Доходы от нефти и газа (включая небольшую часть внутренних налогов) составили 39 % федерального бюджета[112]. Эти цифры крайне чувствительны к мировым ценам. Так, в 2016-м, когда мировые цены на нефть и газ резко упали, доходы от углеводородов в федеральный бюджет сократились на две трети по сравнению с тем, что было двумя годами ранее[113]. В 2020 году, когда цены снова упали, удар по федеральным доходам был еще более серьезным[114].

Отсюда ясно, что самым важным вопросом для будущего России в эпоху изменения климата являются перспективы добычи и экспорта углеводородов. В этой главе мы посмотрим на то, как обстоят дела с нефтью; в главе 3 займемся газом.

Нефть была одним из главных приоритетов советской административно-командной экономики с 1960-х годов, а к середине 1980-х годов, накануне распада, СССР стал крупнейшим производителем нефти в мире[115]. Но он также был одним из самых расточительных и неэффективных производителей, а постсоветская нефтяная промышленность получила в наследство находящиеся в плохом состоянии месторождения и разрушительные методы добычи. Эти проблемы в сочетании с хаосом постсоветской приватизации привели в 1990-е годы к падению добычи нефти вдвое. Однако эта ситуация открывала и новые возможности, поскольку советская эпоха оставила большое количество разведанных, но неразработанных запасов. По мере стабилизации страны и отрасли в начале 2000-х годов последовало быстрое восстановление нефтедобычи, и добыча продолжала неуклонно расти в течение следующих двух десятилетий. В 2018 году добыча нефти в России, наконец, побила исторический рекорд, установленный в советское время, достигнув 556 миллионов тонн, или 11,1 миллионов баррелей в сутки[116].

В 1990-х годах советская нефтяная промышленность рассыпалась на части, которые оказались брошены на произвол судьбы. Они быстро стали объектами ожесточенной борьбы между инсайдерами и аутсайдерами. В результате образовался совершенно новый расклад. Самые лакомые куски были приватизированы под именами, которые в то время ненадолго стали общеизвестными, такими как ЮКОС, «Сибнефть», ЛУКОЙЛ и «Сургутнефтегаз». Российское правительство получило наименее привлекательные остатки, по сути, шлюпки с затонувшего советского корабля, которые оно собрало в государственную компанию под названием «Роснефть». При Путине последовали новые сражения, поскольку Путин перешел к повторной централизации отрасли под контролем государства. «Сибнефть» была приобретена Газпромом, хотя внутри газового гиганта остается в значительной степени автономной структурой. ЮКОС после посадки его генерального директора Михаила Ходорковского, был поглощен «Роснефтью». ЛУКОЙЛ и «Сургутнефтегаз», приватизированные инсайдерами советских времен, являются крупнейшими оставшимися частными компаниями, наряду с горсткой преимущественно региональных производителей, таких как «Татнефть», базирующаяся в Татарстане. В целом с большим отрывом доминирует возглавляемая Сечиным и имеющая твердую поддержку Путина «Роснефть», на долю которой приходится 38 % общего объема добычи[117]. На сегодняшний день российская нефтяная сцена в значительной степени установилась, хотя впереди могут ждать дальнейшие битвы, когда основатели оставшихся частных компаний отойдут от дел или когда в итоге уйдет Путин[118].

Однако, несмотря на все перемены, произошедшие за последние тридцать лет, российская нефтяная промышленность по-прежнему в значительной степени опирается на инфраструктуру и ресурсы советской эпохи, прежде всего на обширные нефтяные месторождения Западной Сибири. Сегодня Западная Сибирь остается основной опорой российской нефтедобычи, обеспечив в 2017 году 57 % объема добычи нефти в России[119].

Но основные западносибирские месторождения сокращают добычу в течение уже десяти лет[120]. Наступление изменения климата пришлось на то время, когда российская нефтяная промышленность стоит на пороге окончания долгой эры Западной Сибири. Но новых крупных нефтегазоносных провинций, которые могли бы занять ее место в хотя бы отдаленно тех же масштабах, пока не обнаружено, и никаких фундаментальных технологических прорывов, таких как нетрадиционная трудноизвлекаемая нефть, которые изменили бы картину, не произошло. Шельфовая арктическая нефть слишком дорога, чтобы инвестировать в нее при нынешних ценах, и в любом случае у российской промышленности нет технологий для ее разведки или разработки. Большая часть иностранных технологий, которые могли бы использоваться на арктических шельфах, в настоящее время находится под западными санкциями, конца которым не видно. По крайней мере в течение следующих двух десятилетий у нефтяной промышленности не будет другого выбора, кроме как интенсифицировать свои усилия в Западной Сибири, делая все возможное, чтобы сдержать тамошний спад. Но к середине века западносибирская нефть будет быстро сходить на нет.

В моей предыдущей книге о российской нефти, «Колесо фортуны»[121], я предложил различать «три цвета» нефти в качестве удобного способа осмысления архитектуры российской нефти. «Бурая» нефть – это нефть из действующих месторождений, в основном из Западной Сибири и, во вторую очередь, из Волго-Уральского и Тимано-Печорского регионов. «Зеленая» нефть добывается с новых месторождений, как на периферии освоенных территорий, так и в новых нефтегазоносных провинциях, таких как Восточная Сибирь. «Голубая» нефть – это шельфовая нефть, в первую очередь из глубоководных месторождений в Арктике, но также из мелководных шельфовых районов вдоль береговой линии Северного Ледовитого океана.

Десять лет спустя эта схема остается полезной, особенно для отслеживания изменений, которые произошли за это десятилетие. «Бурая» нефть поступает в основном из так называемых зрелых месторождений, на которых уже выработана половина первоначальных запасов. Многие из них действовали еще в советский период; в 2008 году на долю таких «унаследованных» месторождений по-прежнему приходилось 60 % российской добычи нефти. Но уже тогда добыча на них снижалась, и падение продолжается, несмотря на интенсивные усилия отрасли по поддержанию прежнего уровня. Это означает более высокие затраты. Например, каждый год, чтобы поддерживать давление в скважинах, операторы закачивают в месторождения «бурой» нефти целую сибирскую реку воды – метод, известный как «заводнение пластов» (известная шутка состоит в том, что российские нефтяные компании являются крупнейшими водоснабжающими организациями в Европе). Это означает, что они также являются одними из основных потребителей электроэнергии, необходимой для перекачки воды. Тем не менее это отступление неумолимо; с каждым годом так называемая обводненность (отношение воды к нефти в жидкости, поднимающейся из скважины) увеличивается, а количество потребляемой электроэнергии на тонну нефти неуклонно растет. Но даже с учетом этого российские зрелые месторождения представляют собой одни из самых дешевых источников нефти в мире за пределами Саудовской Аравии, и они остаются опорой российской промышленности.

Новое происходит на периферии. Большая часть чистого прироста добычи нефти за последнее десятилетие была обеспечена за счет «зеленых» месторождений – новых месторождений, разработанных уже в постсоветское время. Особенно ярко это проявилось в 2014–2016 годах, когда нефтяная отрасль пострадала от санкций и снижения цен на нефть. За этот период добыча нефти с новых месторождений увеличилась примерно на три четверти, компенсировав спад на старых[122]. Однако большая часть прироста была результатом инвестиций, сделанных до 2012 года, когда цены были высокими, капитал – в изобилии, а санкции еще не были наложены.

Сегодня инвестиционная среда намного сложнее: цены на нефть ниже, капитала меньше, а санкции бьют по ключевым видам деятельности. В ближайшие годы эти сложности лишь усилятся. Перед российской нефтяной отраслью будет стоять двоякая задача: поддержать уровень добычи на старых месторождениях и одновременно наращивать добычу на новых, несмотря на их более высокую стоимость. Новые месторождения внесут свой скромный вклад, но общую тенденцию будет определять арьергардная битва на старых. Между тем вклад «голубых» месторождений будет незначительным или нулевым[123].

В какой мере российское правительство и нефтяные компании разделяют этот взгляд и какие меры принимают в ответ? Как мы увидим в оставшейся части этой главы, российская нефтяная политика парализована противоречиями. Яркой иллюстрацией является запутанная история проекта «Энергетической стратегии до 2035 года», в конечном счете одобренного правительством в июне 2020 года, после пятилетней задержки, вызванной многочисленными разногласиями между министерствами и сопротивлением со стороны нефтяных компаний[124]. В документе отражены взгляды тогдашнего министра Александра Новака, бывшего заместителя министра финансов, и его заместителя Павла Сорокина, специалиста по международным энергетическим финансам. Через таких игроков – специалистов по финансам, а не обычных нефтяников – новые взгляды начали понемногу проникать в мир российской нефти, но столкнулись с резким противодействием[125].

«Энергетическая стратегия» была сигналом тревоги, исходящим от Министерства энергетики и адресованным правительству и отрасли. Явно задуманная как предупреждение об опасности, «Энергетическая стратегия» примечательна своим пессимизмом. В частности, она исходит из нарратива о «пике глобального спроса на нефть»; в ней прогнозируется, что рост спроса на нефть замедлится после 2025 года и достигнет пика до 2030 года, отчасти из-за распространения возобновляемых источников энергии, но также из-за повышения эффективности потребления нефти в мире. В результате Россия столкнется с гораздо более сложной экспортной конъюнктурой.

Но главная ее идея касается добычи нефти в самой России[126]. По данным министерства, нефтяная отрасль в России стоит перед реальной угрозой снижения добычи. Основных проблем две: низкий уровень финансирования геологоразведки, в результате чего в последние десять лет разведочное бурение сократилось; и недостаточный технологический уровень, что отчасти является следствием санкций, но также и давней сильной зависимости нефтяной промышленности от импортного оборудования и сервисов[127]. Если эти проблемы не будут решены, к 2035 году добыча нефти может упасть с нынешнего уровня 560 миллионов тонн (11 миллионов баррелей в сутки) до 490 миллионов тонн (9,8 миллиона баррелей в сутки).

За этими цифрами стоит неуклонное ухудшение состояния российских скважин и снижение качества запасов. Перспективы на будущее выглядят крайне малообещающе: «практически» не предвидится новых крупных открытий и «чрезвычайно мало» – более мелких рентабельных месторождений. Качество существующих запасов также снизилось; большую часть доступного для освоения фонда составляют так называемые ТРИЗ – трудноизвлекаемые запасы – с высокими затратами на разработку и низкой доходностью. Доля ТРИЗ быстро растет, но крупные компании, как правило, уделяют этим месторождениям меньше внимания, и в результате за последнее десятилетие объем добычи ТРИЗ вырос всего на 6 миллионов тонн, достигнув 38 миллионов тонн в 2018 году, или менее 7 % от общего объема производства.

«Зеленая» нефть (новые месторождения), вместе с некоторым приростом за счет ТРИЗ, внесла лишь скромный вклад в рост, около 83 миллионов тонн в год за последнее десятилетие. Если сравнить эту цифру с чистым приростом общего годового производства в России, составившим 61,7 миллиона тонн в год за тот же период, то можно предположить, что добыча со зрелых месторождений в течение десяти лет снижалась на 21 миллион тонн ежегодно. Иными словами, на данный момент темпы прироста в нефтяной промышленности все еще опережают темпы падения, но совсем ненамного.

Низкие эксплуатационные расходы пока что обеспечивают конкурентоспособность традиционной российской нефти при сегодняшних ценах на нефть. Более того, по словам заместителя министра энергетики Павла Сорокина, сегодня российская нефть была бы прибыльной даже при цене в 25 долларов за баррель. Но он предупреждает, что затраты на добычу российской нефти растут, особенно это касается новой нефти. Так называемые ТРИЗ потребуют, чтобы мировая цена на нефть составляла от 70 до 75 долларов, чтобы обеспечить безубыточность[128]. Эта тенденция к росту издержек, в сочетании с перспективой снижения цен на нефть в условиях снижения мирового спроса на нефть, поставит российскую нефтяную промышленность в условия, когда выжимать прибыль будет все сложнее и сложнее.

Что необходимо сделать? Примечательно, что об этом «Энергетическая стратегия» практически молчит. Согласно вдумчивой критике двух ведущих российских аналитиков, Татьяны Митровой и Виталия Ермакова, главная причина – «сложная политическая борьба» вокруг этого документа, вызванная отсутствием консенсуса в отношении дальнейших действий. Между тем нефтяная политика последних пяти лет состояла в «пассивной краткосрочной адаптации»[129]. Последняя распадается на три вида мер: технологические, фискальные и дипломатические.

Столкнувшись с этими угрозами, нефтяная промышленность не бездействовала. Три основные технологические инновации за последние двадцать лет в значительной степени способствовали тому, что производство продолжало расти, в основном на старых месторождениях: горизонтальное бурение и гидроразрыв пласта в сочетании с методом, называемым сейсмической визуализацией, который позволяет операторам видеть, где они бурят и где, вероятно, находится нефть.

Горизонтальное бурение появилось в России относительно недавно. Несмотря на то что первая горизонтальная скважина была пробурена в 2000 году, в течение следующих двадцати лет нефтяные богатства Западной Сибири отлично поддавались обычному бурению. Теперь это изменилось. В последнее десятилетие горизонтальное бурение быстро стало стандартной технологией при разработке месторождений в России. В 2018 году почти половина (48 %) всего эксплуатационного бурения приходилась на горизонтальные скважины. Самый сильный рост показывает «Роснефть», горизонтальное бурение в которой с 2013 года утроилось. Применяется эта технология прежде всего в Западной Сибири[130].

Фрекинг (гидроразрыв пласта, ГРП) также появился в России относительно недавно. Первоначально фрекинг вызывал споры в российском нефтяном истеблишменте, и даже к 2010 году он не получил широкого распространения. Но в следующее десятилетие фрекинг стал набирать популярность. В 2018 году российские нефтяные компании потратили на гидроразрыв пласта 133 миллиарда рублей (около 2 миллиардов долларов), что более чем вчетверо превышает показатель 2010 года[131].

Повсеместное внедрение горизонтального бурения и гидроразрыва пласта в последнее десятилетие говорит о том, что российская нефтяная промышленность вполне способна внедрять новые технологии, но это не меняет факта упадка старых российских месторождений. Красноречивым примером является недавняя кампания Игоря Сечина и «Роснефти», направленная на то, чтобы остановить падение добычи на легендарном Самотлорском месторождении в Западной Сибири, некогда ключевом звене советской нефтяной промышленности, к 2015 году выдававшем ничтожные 15,5 миллиона тонн. К 2019 году «Роснефти» удалось увеличить годовую добычу Самотлора почти до 19,4 миллиона тонн, но ценой почти десятикратного роста бурения[132].

Кроме того, отрасль по-прежнему сильно зависит от зарубежных поставщиков и операторов этих новых технологий. Согласно отчету Министерства промышленности и торговли от 2019 года, 70 % горизонтального бурения (предположительно, включая большинство новых скважин с большим отходом от вертикали) зависит от иностранных поставщиков; в случае гидроразрыва пласта зависимость составляет 85 % и выше, особенно для новейшей технологии многостадийного фрекинга[133]. Таким образом, одной из основных неопределенностей, влияющих на перспективы добычи нефти в России, будут темпы, с которыми отрасль будет снижать свою зависимость от иностранных поставщиков и модернизирует свою сервисную отрасль. Российские компании и политики мрачно соглашаются с тем, что западные санкции вполне могут оставаться в силе на неопределенный срок и, скорее всего, будут даже ужесточены. Хотя в настоящее время они не распространяются на поставщиков услуг по добыче традиционной нефти, таких как горизонтальное бурение и гидроразрыв пласта, они вполне могут коснуться их в будущем. Российские компании пытаются сократить свою зависимость от иностранных специалистов, в частности путем приобретения российских отделений известных западных сервисных компаний. Но это лишь паллиатив. В долгосрочной перспективе успех отрасли в конечном счете зависит от способности российского машиностроения в целом наладить производство современного нефтесервисного оборудования. Пока что картина неутешительная[134].

По мере роста затрат на извлечение новой нефти российские нефтяные компании все чаще требуют от правительства налоговых льгот и субсидий. В 2018 году более половины нефти в России добывалось с теми или иными налоговыми преференциями по сравнению с 28 % в 2014 году. По данным Минфина, в 2018 году это обошлось российскому бюджету в 1 триллион рублей (или около 16 миллиардов долларов) в виде недополученных доходов[135].

Основным противником бюджетных послаблений было Министерство финансов. Рост влияния Минфина за последние двадцать лет стал одним из главных сюжетов путинской эпохи. Вскоре после того, как Путин сделался президентом в 2000 году, он назначил министром финансов Алексея Кудрина, близкого коллегу по работе в мэрии Санкт-Петербурга. За следующее десятилетие Кудрин, при твердой поддержке Путина, восстановил российские финансы, которые пришли в упадок при Горбачеве и Ельцине. Он выплатил внешний долг России, сбалансировал бюджет, реформировал налоговую систему и создал резервный фонд для хранения российских нефтяных доходов. Его решительно консервативная политика добросовестно продолжалась при его преемнике на министерском посту Антоне Силуанове и новом путинском премьер-министре Михаиле Мишустине, налоговом эксперте, также работавшем в Министерстве финансов. Одним ухом Путин слушает нефтяников, другим – Министерство финансов[136].

Столкнувшись с растущим давлением со стороны нефтяной промышленности с целью предоставления дополнительных налоговых льгот для новых месторождений, Путин осенью 2019 года объявил мораторий на все новые налоговые льготы и приказал провести инвентаризацию неразработанных российских месторождений. Было обследовано более 700 месторождений, составляющих более 90 % разведанных доказанных и вероятных запасов России. Тревожные сигналы Минэнерго подтвердились: треть запасов, большая часть которых находится в Западной Сибири, будет невыгодно разрабатывать без дальнейших налоговых льгот и субсидий[137]. Без них добыча нефти в России может упасть на полные 40 %, до 340 миллионов тонн в год. Инвестиции в нефть сократятся до 2,3 триллиона рублей, а доходы государства от нефти сократятся до 4,1 триллиона рублей[138]. Чтобы поддерживать производство, России нужно было бы сконцентрироваться на Западной Сибири, но это также потребует дополнительных налоговых льгот. Министерство финансов было непреклонно – никаких налоговых льгот. Даже Сечину было сказано, что он может получить лишь небольшую часть того, что просит. (С тех пор в результате пандемии «Роснефти» пришлось даже платить дополнительные налоги в казну, чтобы сбалансировать государственный бюджет.)

Отрасль привыкла рассчитывать на эти преференции, и поэтому каждому новому крупному инвестиционному проекту предшествуют интенсивные переговоры. Министерство финансов пытается удержать позиции[139], в то время как компании множат свои заявки, часто обращаясь к самому президенту. Результатом оказывается бесконечная борьба, которая только усиливается, когда цены на нефть падают. После начала пандемии COVID падение государственных доходов стало еще более резким[140].

В 2016 году Россия и несколько других производителей, не входящих в ОПЕК, обязались вместе с ОПЕК сократить добычу нефти на 1,8 миллиона баррелей в сутки начиная с января 2017 года. Целью было поддержание мировых цен на нефть на достаточно высоком уровне, чтобы основные производители – главным образом России и Саудовской Аравии – могли сохранять так называемую фискально-безубыточную цену, то есть цену, при которой они могут сбалансировать свои бюджеты, сохраняя при этом свои системы социального обеспечения и государственные инвестиции. Здесь у России, похоже, есть преимущество: Саудовской Аравии, как сообщается, требуется мировая цена в районе 70 долларов, чтобы сбалансировать свой бюджет, в то время как России достаточно цены в районе 40 долларов.

Но договоренность оказалась шаткой, что стало ясно в начале 2020 года, когда доверие между двумя основными партнерами исчезло и началась ценовая война. Цены на нефть снова рухнули, что вынудило Россию и Саудовскую Аравию спешно восстановить свое соглашение, урезав добычу еще сильнее, чем раньше. «Мегасделка» ОПЕК+, заключенная в апреле 2020 года, обязала Россию и Саудовскую Аравию вместе с другими членами Венского альянса сократить совокупную добычу в несколько раз сильнее, чем в ходе любых предыдущих попыток сокращения[141]. Но этот эпизод продемонстрировал, насколько неустойчивыми могут быть подобные соглашения. Договоренность не нравилась российским нефтяным компаниям, особенно (как отмечалось выше) генеральному директору «Роснефти» Игорю Сечину, который публично и неоднократно ее критиковал[142].

Для Путина главная цель заключалась в том, чтобы защитить доходы России от продажи нефти, и особенно долю государства, помогая при этом сбалансировать мировой рынок нефти после рекордного падения спроса и цен на нефть, вызванного пандемией COVID. (Как мы увидим ниже, когда цены на нефть растут, увеличивается доля государства, а когда цены на нефть падают, растет доля компаний.) Главная цель Сечина явно заключалась в том, чтобы создать трудности для североамериканских производителей трудноизвлекаемой нефти и ограничить свободу действий США на мировых нефтяных рынках[143]. В качестве дополнительного преимущества более низкие цены на нефть максимизировали бы долю российских компаний в нефтяных доходах по сравнению с долей государства, тем самым помогая обеспечить столь необходимый денежный поток для инвестиционной программы «Роснефти», в частности для амбициозных планов Сечина в отношении Арктики, описанных ниже. Стоит заметить, что эти двое расходятся во мнениях не по поводу изменения климата или «пикового спроса на нефть» – ни один из них в это не верит, – а по поводу наилучшего способа монетизации российской нефти в ближайшей перспективе.

Неровная история соглашений ОПЕК+ дает представление о том, что может произойти в будущем, поскольку крупнейшие мировые производители нефти противостоят друг другу во все более отчаянной борьбе с нулевой суммой за сокращающийся мировой спрос на нефть. У всех сторон, и особенно у более слабых членов ОПЕК, будет все больше стимулов к выходу из любых соглашений о сокращении добычи.

Ключевой чертой этих трех реакций является то, что все они относятся к краткосрочным мерам (примерно с десятилетним горизонтом). По мере сокращения добычи в Западной Сибири средняя стоимость извлечения российской нефти будет расти. Более низкая производительность скважин потребует увеличения затрат, таких как электроэнергия для скважинных насосов, как объяснялось выше. По мере того как отрасль будет уходить из Западной Сибири, будут расти и транспортные расходы, поскольку нефтяники будут работать в более удаленных местах, что потребует большего объема авиаперевозок, а также наземных перевозок по еще не существующим дорогам или по ледовым путям, которые подвержены таянию. Увеличение доли новых месторождений в новых нефтегазоносных провинциях потребует дополнительных инвестиций; и поскольку такие месторождения, как правило, менее продуктивны, то это снизит размер прибыли и усилит давление с целью увеличения налоговых льгот. Правительство сможет предоставлять нефтяной промышленности все меньше и меньше преференций; по данным Минфина, к 2033 году более 90 % российских нефтяных инвестиций потребуют от правительства специальных налоговых льгот[144]. Замещение импортных ресурсов отечественными будет продолжаться, но легкие возможности будут уже использованы и дальнейший прогресс будет медленным. Наконец, соглашение ОПЕК+ с Саудовской Аравией может не просуществовать долго. Иными словами, меры, работавшие в последнее десятилетие, будут иметь все меньший эффект в будущем.

Нефтяная промышленность не торопится пересматривать свою основную стратегию, которая, по сути, заключается в том, чтобы продолжать фокусироваться на традиционной добыче в Западной Сибири, одновременно обращаясь к правительству за помощью в новых проектах. После эйфории 2000–2014 годов, когда казалось, что производство и цены будут расти бесконечно, российские компании и политики наконец начинают задумываться о более мрачных перспективах, но у них нет согласия относительно дальнейшего пути.

По большому счету, есть только два более долгосрочных подхода: углубляться в зоны нетрадиционной нефти или расширяться на север, на арктический шельф. Российские компании начинают изучать оба этих направления, но каждое из них вызывает споры, и первые результаты не внушают оптимизма.

Главный потенциальный сюрприз лежит глубоко под землей в виде «трудноизвлекаемой нефти», известной также как сланцевая нефть. Каковы шансы, что в России может произойти такой же взрыв добычи нетрадиционной трудноизвлекаемой нефти, какой имел место в США? Несколько российских компаний, особенно «Газпром нефть», активно изучают возможности нетрадиционных месторождений трудноизвлекаемой нефти. Крупнейшим потенциальным призом является Баженовская свита, которая залегает под большей частью Западно-Сибирской нефтегазоносной провинции. По оценкам, Баженовская свита содержит до 74,6 миллиарда баррелей технически доступной трудноизвлекаемой нефти[145]. Однако исследование потенциала трудной нефти из Баженовских отложений замедлилось из-за введения санкций США в 2014 году, в результате чего Exxon вышел из совместного предприятия по бурению баженовских скважин. До сих пор особого прогресса не достигнуто.

Феномен трудноизвлекаемой нефти нуждается в пояснении. Ключевой момент заключается в том, что нефть эволюционирует. В течение миллионов лет она медленно превращается из разлагающегося органического вещества в промежуточное вещество, называемое керогеном, которое, в свою очередь, служит источником нефти и газа. При высоких температурах, существующих под землей, нефть мигрирует вверх и в конечном итоге превращается в газ, который улетучивается. Таким образом, существует короткое «нефтяное окно», в течение которого нефть может присутствовать в нефтематеринской породе. Соединенным Штатам повезло: такие образования, как Пермский бассейн в Техасе, находятся в самой середине своего исторического нефтяного окна. То же самое и Ближний Восток. Где на этих часах сейчас находится Россия, то есть насколько зрелыми могут быть баженовские нефтематеринские породы, пока неизвестно, хотя предварительные данные российских экспертов предполагают, что потенциал России может быть более ограниченным, чем в Соединенных Штатах[146]. Имеются признаки того, что центральный керн баженовской залежи, область с самой богатой материнской породой, может находиться в газовом окне, которое следует за нефтяным окном. Если это окажется так, то Россия, возможно на несколько миллионов лет опоздала, чтобы добывать много нефти из Баженова[147].

Какой бы ни оказалась российская геологическая история, опыт США свидетельствует о том, что в определении курса разработки трудноизвлекаемой нефти наземные факторы не менее важны, чем геология. В американском случае ключевую роль сыграли небольшие, крайне предприимчивые независимые компании, которые методом проб и ошибок исследовали каждую возможность, пока не взламывали код для каждого конкретного месторождения. Иными словами, успех в каждом случае делался на заказ, и эта формула плохо подходит для крупных компаний. Кроме того, независимые компании выиграли от наличия благоприятной среды – гибкого и инновационного сервисного сектора, удобной транспортной системы, подходящей нормативной базы, и, прежде всего, дешевого и обильного финансирования. Ничего из этого в России нет.

Наблюдая за опытом США в Пермском бассейне, Россия должна найти в нем много того, что ей не нравится. Например, быстрые темпы падения добычи (российские компании привыкли к долгим срокам жизни и длинным «хвостам»); высокие требования к современному оборудованию для гидроразрыва пласта и горизонтального бурения (которое на данный момент в основном по-прежнему поставляют иностранные компании); постоянная потребность в финансах (кредит в России крайне дорог, иностранный капитал практически недоступен); индивидуальный проект для каждой скважины, чтобы найти золотую середину в каждом конкретном случае (российские компании предпочитают «стричь под одну гребенку»); необходимость в небольших компаниях, готовых рисковать (в России нет таких мелких компаний, а крупные не любят рисков, если за них не платит государство); и, прежде всего, тот факт, что трудноизвлекаемая нефть – это не дешевая нефть и американские проекты по добыче сланцевой нефти пока еще не показали прибыли. По всем этим причинам трудноизвлекаемая нефть плохо вписывается в традиционную структуру и ожидания российской нефтяной отрасли. Иными словами, перспективы каких-либо приятных сюрпризов, связанных с трудноизвлекаемой нефтью, в России сомнительны.

Другим потенциальным сюрпризом для будущей российской нефтедобычи может стать нефть с российского арктического шельфа, простирающегося на тысячи миль вдоль северного побережья России. В последнее время она стала предметом оживленных споров в правительстве, вызванных перспективой того, что пик мирового спроса на нефть, за которым последует снижение спроса и цен на нефть, может навсегда превратить арктическую нефть в «проблемный актив».

Кампанию за агрессивную разработку арктического шельфа возглавил вице-премьер Юрий Трутнев, представитель Путина по Северу и Дальнему Востоку России. Он обвинил Газпром и «Роснефть», обладающие монопольной лицензией на разведку нефти и газа в Арктике, в систематическом недофинансировании разведки арктического шельфа. При этом, если Россия не начнет в ближайшее время разрабатывать свои арктические шельфовые ресурсы, утверждал Трутнев, она останется с «проблемным активом» на руках. Как сказал Трутнев на конференции в 2019 году:

Бросив вызов Газпрому и «Роснефти», Трутнев предложил создать новую компанию, которую он назвал «норвежской моделью» и в которую можно было бы пригласить иностранных инвесторов.

Предложение Трутнева было быстро отвергнуто как нереалистично амбициозное, но Трутнев сослужил полезную службу тем, что привлек внимание к ключевой дилемме российской нефтяной стратегии. Если Западная Сибирь обречена на упадок, а со стороны сланцевой нефти подмоги ждать не приходится, то откуда возьмется следующее поколение российской нефти? У Игоря Сечина, могущественного генерального директора «Роснефти», ответ наготове: держаться мелководных арктических шельфов и двигаться дальше, отталкиваясь от уже созданной там инфраструктуры. По мнению Сечина, ключевым моментом является постепенное продвижение на восток вдоль северного побережья России и попутное создание инфраструктуры, в основном на суше. Но сечинские планы обойдутся недешево, и соответствующие средства можно получить только за счет крупных государственных инвестиций и субсидий. Сечин изложил свою позицию на встрече с Путиным в апреле 2019 года. Его так называемый арктический кластер будет стоить 5 триллионов рублей (около 68 миллиардов долларов по текущему курсу) государственной поддержки в течение десяти лет плюс специальный налоговый пакет на тридцать лет, в обмен на дополнительные 100 миллионов тонн новой нефти в год, обещанные Сечиным президенту.

Для Путина предложение Сечина должно было звучать привлекательно с нескольких точек зрения, не в последнюю очередь из-за обещания Сечина вывозить новую нефть в Азию через Северный морской путь (см. главу 8 об Арктике). Тем не менее экономика арктического кластера весьма неопределенна. Его запасы еще не подтверждены. Инфраструктура в настоящее время почти полностью отсутствует. Кластеру потребуется новый порт, который нужно будет соединить как с новыми, так и с существующими месторождениями сетью нефтепроводов. Но кто будет платить за все это? «Роснефть» предупреждала, что без более полной государственной поддержки развивать кластер будет невыгодно. Но Минфин решительно против, а Путин, как мы видели, колеблется[149].

На шельфе Арктики высокая себестоимость новой нефти накладывается на перспективу снижения мировых цен. Противники разработки арктической нефти утверждают, что она не может быть прибыльной при цене ниже 100 долларов за баррель. В конечном итоге перспективы России на арктическом шельфе кажутся все более туманными. Даже до начала пандемии официальные российские целевые показатели добычи на арктическом шельфе сокращались. Согласно последнему доступному официальному сценарию, к 2035 году добыча составит всего 9-11 миллионов тонн в год[150]. Это лишь немногим больше, чем Россия добывает там сегодня.

Таким образом, два основных направления долгосрочного прогресса – трудноизвлекаемая нефть и нефть арктического шельфа – проблематичны. Безусловно, нас могут поджидать сюрпризы. Или предложение Игоря Сечина сосредоточиться на мелководье у арктического побережья позволит занять выжидательную позицию. Но в отсутствие какого-либо прорыва российская нефтяная промышленность будет вынуждена топтаться на месте или, что более вероятно, шаг за шагом отступать по мере упадка Западной Сибири.

Следствием этих тенденций является то, что затраты на добычу российской нефти, которые до сих пор оставались на редкость низкими благодаря сохраняющемуся вкладу старых месторождений, в ближайшие годы неизбежно вырастут по мере того, как старые месторождения будут приходить в упадок, а доля новых месторождений будет постепенно увеличиваться. Несмотря на это, российская нефть по-прежнему будет иметь относительно низкую стоимость по сравнению с большинством ее конкурентов и Россия всегда найдет покупателя на свои баррели, даже в условиях падающего спроса. Но когда российская нефть займет более высокое место на кривой себестоимости, ее рентабельность будет сокращаться. Вопрос в том, как это повлияет на доходы российского экспорта и на распределение доходов от нефти между нефтяной индустрией и государством?

В обстановке снижения спроса и цен на нефть больше всего пострадает государство. Российская система налогообложения нефти основана на скользящей шкале, привязанной к мировым ценам на нефть. Основная концепция проста: по мере роста цен на нефть увеличивается доля государства; но когда цены на нефть падают, она снижается[151]. Таким образом, в 2011 году, когда мировые цены на нефть ненадолго превысили 120 долларов за баррель, государство забирало в качестве налога около 80 %; но к 2016 году, когда цены на нефть упали ниже 40 долларов за баррель, доля государства снизилась примерно до 40 %[152]. Смысл в том, чтобы гарантировать, что у нефтяной отрасли будут ресурсы для покрытия операционных расходов и капитальных вложений, независимо от движения цен. Иными словами, государство забирает большую часть нефтяной маржи, когда цены высоки, но принимает на себя удар, когда они падают[153]. В ближайшие десятилетия, когда производство в России сократится, а экспортные цены упадут, больше всего проиграет государство.

Каким может быть суммарное влияние всех факторов, обсуждавшихся до сих пор в этой главе, на российские нефтяные доходы? В качестве очень грубого мысленного эксперимента предположим, что добыча нефти в России к 2050 году снизится до 450 миллионов тонн, или 9 миллионов баррелей в сутки. Если предположить далее, что Россия продолжит экспортировать около 70 % добытой нефти, то при мировой цене в 30 долларов за баррель это принесет около 75 миллиардов долларов, что составит около 40 % того, что Россия зарабатывает сегодня. Из этой суммы, если доля государства уменьшится до одной трети, государству останется примерно 25 миллиардов долларов, или примерно одна треть его нынешней выручки.

Государство столкнется с растущей дилеммой – продолжать ли политику поддержки нефтяной отрасли с помощью налоговых преференций и скользящей шкалы, описанной выше, или попытаться урвать как можно больше нефтяной ренты в краткосрочном плане – по сути, «взять деньги и убежать». Эта дилемма станет еще более острой с началом 2030-х годов.

До сих пор мы сосредоточивались на перспективах добычи, но и переработка также заслуживает упоминания, особенно из-за ее влияния на внутреннее потребление и на автовладельцев. По мере распространения по миру электромобилей спрос на российские продукты нефтепереработки, особенно на бензин и дизельное топливо, будет снижаться. Прежде ожидалось, что экспорт бензина, традиционно скромный, будет быстро расти; «Энергетическая стратегия России до 2035 года» прогнозирует четырехкратный рост; экспорт дизельного топлива, традиционно намного больший, должен был удвоиться. Но этого не произойдет. Вместо этого излишки бензина и дизельного топлива будут перенаправлены на внутренний рынок, что приведет к снижению заправочных цен.

Это подводит нас к теме электромобилей. Только очень смелые автолюбители покупают в России электромобили. Инфраструктура почти полностью отсутствует: на всю Россию имеется всего 122 зарядные станции, из которых 71 сосредоточена, что неудивительно, в Москве и Санкт-Петербурге. На всем Дальнем Востоке их всего две. Электромобилями владеют два типа россиян: одна половина – это состоятельные люди в обеих столицах, которые покупают Tesla и другие люксовые бренды в качестве престижных диковинок. На востоке, напротив, люди приобретают подержанные Nissan Leaf, привезенные из Японии. В общей сложности во всей стране наберется едва ли 11 000 электромобилей, почти все легковые, на фоне 54 миллионов автомобилей с двигателем внутреннего сгорания по всей стране.

Можно не сомневаться, что в обозримом будущем в России электромобили будут оставаться не более чем нишевым рынком. Основных препятствий три: дороги, поезда и дешевое топливо. Междугородних магистралей почти нет (за исключением трассы Москва – Санкт-Петербург, на которой действительно есть десять зарядных станций). Без дорог грузовикам нечего делать; в России почти все грузоперевозки идут по железной дороге и, несомненно, будут идти и впредь. Что касается бензина, то по мере снижения международного спроса цены на российских заправках будут только снижаться. Короче говоря, распространение электромобилей в России сталкивается с почти непреодолимыми препятствиями. Российское правительство, признавая это, прилагает мало усилий для их продвижения. На российских дорогах двигателю внутреннего сгорания предстоит еще долгая жизнь.

Проблему российской нефти можно резюмировать очень просто: Россия оказалась стиснута между с одной стороны угрозой снижения добычи и повышения затрат внутри страны и с другой стороны – перспективой снижения спроса на нефть и снижения цен за рубежом. Первое имеет мало отношения к изменению климата; второе все больше определяется именно им, по мере того как развитые страны движутся к декарбонизации. Если в результате пандемии COVID станет возможен третий нарратив – «медленнее и дольше», – то импульс декарбонизации может снизиться, но из-за более низких темпов роста мирового ВВП и снижения благосостояния этот нарратив тоже необязательно является хорошей новостью для российской нефти.

Основные источники неопределенности на мировом нефтяном рынке, как мы видели, лежат за пределами России и, следовательно, находятся вне ее контроля, будучи обусловленными главным образом тенденциями в области технологий, экономики и демографии, на которые в той или иной степени влияют энергетическая политика и регулирование других государств, особенно покупателей нефти. У российской дипломатии будет мало рычагов воздействия на все то. Единственным временным исключением являются соглашения между производителями нефти, такие как соглашения ОПЕК+, которые, скорее всего, будут нестабильными и недолговечными.

Другой источник давления на нефтяные доходы России находится внутри страны. Добыча на зрелых месторождениях Западной Сибири продолжит снижаться, несмотря на усилия нефтяных компаний. Развитие новых месторождений будет продолжаться, но они будут менее продуктивными, чем традиционные старые месторождения, а общие затраты на нефть из новых месторождений (то есть капитальные затраты плюс эксплуатационные расходы) будут намного выше[154], в то время как месторождения арктического шельфа будут оставаться недосягаемыми.

Старые российские месторождения с их низкими эксплуатационными затратами останутся рентабельными, но к середине 2030-х годов их доля в общем объеме добычи может составить менее половины, а безубыточная экспортная цена нефти с новых месторождений вполне может оказаться выше мировых цен[155]. Таким образом, когда в России говорят, а это говорят часто, что российская нефть останется прибыльной при цене от 25 до 35 долларов за баррель, это правда только наполовину. Более высокие затраты на новых месторождениях будут завуалированы многочисленными субсидиями и льготами, предоставляемыми государством, и, даже если это может поддерживать прибыльность нефтяных компаний на бумаге, это будет происходить за счет государства и не поможет утаить фундаментальный вердикт: прибыльность экспорта нефти для России снизится. Это будет справедливо даже в том случае, если компании смогут поддерживать добычу на уровне, близком к сегодняшнему уровню в 11 миллионов баррелей в сутки, потому что затраты на дополнительную добычу неизбежно будут находиться в верхней части диапазона[156]. По мере роста затрат экспортная безубыточная цена – цена, за которую должна продаться экспортная нефть, чтобы обеспечить безубыточность, – будет неуклонно повышаться, и по мере ее повышения прибыль от экспорта для компаний и особенно для государства будет уменьшаться. Это произойдет, даже если глобальный спрос и цены останутся на нынешнем уровне.

Однако по мере того, как тенденция к сокращению глобального спроса на нефть будет углубляться, произойдет несколько вещей. Во-первых, спрос, вероятно, будет снижаться быстрее, чем предложение, поскольку государства, зависящие от нефтяных доходов, не захотят сокращать добычу и будут жестко конкурировать друг с другом через свои государственные компании, создавая дополнительный импульс для понижения цен. Во-вторых, спрос будет сильно зависеть от переломных моментов на технологическом передовом крае, таких как момент, когда электромобили, работающие на возобновляемых источниках энергии, наконец возьмут верх или когда пластик подвергнется общемировому запрету. Спрос на нефть в таких точках может начать быстро падать. В-третьих, в ответ на это будут сокращаться инвестиции в нефть, по мере того как инвесторы станут искать более привлекательные возможности, хотя продолжающийся прогресс в технологии и эффективности нефтяных месторождений, как правило, сдерживает какие-либо резкие падения предложения. К середине века все эти тенденции наберут полную силу, что приведет к низким и продолжающим снижаться ценам на нефть в 2050-х годах и в последующий период, даже в сценарии медленного перехода.

На первый взгляд наиболее благоприятным для России может показаться описанный выше нарратив медленного перехода, поскольку он прогнозирует еще два десятилетия роста мирового спроса на нефть и медленное снижение после пика. Сценарий медленного перехода даст российской нефтяной промышленности больше времени для внедрения новых технологий, включая, возможно, прорыв в технологии трудноизвлекаемой нефти. Санкции могут быть смягчены, а международные нефтяные компании могут вернуться, что, наконец, позволит достичь прогресса на шельфе Арктики. Выигрыш во времени дал бы России больше пространства для маневра при подготовке к окончательному снижению цен на нефть.

Очевидно, что сценарий быстрого перехода был бы крайне неблагоприятным. Поскольку факторы, которые движут им, имеют свое происхождение в основном за пределами России, у нее будет мало контроля над ними. Единственной возможной краткосрочной реакцией, направленной на сохранение доходов от нефти, была бы тотальная война за долю рынка по более низким ценам; это, в свою очередь, было бы возможно только до тех пор, пока можно было бы поддерживать низкозатратное производство в Западной Сибири. В сценарии с быстрым переходом конкурентная позиция России быстро ухудшается.

Источником непредсказуемости остаются долгосрочные последствия COVID-19, который, как уже говорилось, может породить третий нарратив: «медленнее и дольше» – предусматривающий смешанный переход в течение более продолжительного периода. Но и он не выглядит для России таким уж обнадеживающим, если его результатом станет более низкий рост мирового ВВП, изменение рабочих привычек и упор на внутренние источники энергии. Вероятным результатом будет более низкий спрос на нефть при более низких ценах в течение длительного периода. На нефтеперерабатывающую промышленность особенно заметно повлияет изменение потребительских привычек на заправках; первым предупреждением можно считать нынешний серьезный избыток мощностей в мировой нефтеперерабатывающей отрасли. Если эти закономерности сохранятся, то доходы от российской переработки пострадают даже больше, чем доходы от экспорта сырой нефти.

Основным вопросом, повторим, будет не предложение, а спрос. Российская нефтяная промышленность располагает колоссальными запасами нефти, и российская нефть еще долго будет оставаться одной из самых дешевых в мире. Но доходы России от экспорта нефти будут зависеть прежде всего от будущего спроса на нефть, а также от цены на альтернативные источники энергии. В обозримом будущем российская нефть не окажется «проблемным активом». Вопрос в том, сколько именно денег она будет приносить.

Но каковы альтернативы нефти? Это мы и рассмотрим в следующих главах, начав с перспектив природного газа.

Леонид Михельсон, основатель российской компании по производству сжиженного природного газа (СПГ) «Новатэк» – третий по богатству человек в России, его состояние на 2020 год оценивалось в более чем 23 миллиарда долларов[157]. Кроме того, он являет собой большую редкость для России, будучи создателем успешного частного стартапа. Предприятие пользовалось активной поддержкой со стороны Кремля[158]. За короткое время Михельсон стал лицом российского СПГ, путинским прорывом в будущее российского газа.

Михельсон начинал свою трудовую деятельность в качестве строителя газопроводов в Куйбышевской области (ныне Самарской).

К концу 1980-х Михельсон сменил отца на посту начальника «Куйбышевтрубопроводстроя». Он быстро осознал возможности, открывшиеся во времена постсоветской приватизации. В 1991 году его компания стала одним из первых советских предприятий, которые были приватизированы, под названием «Нова», впоследствии измененным на «Новатэк»[160].

В те годы заработать на строительстве трубопроводов было невозможно, поэтому в середине 1990-х Михельсон переехал в Западную Сибирь[161], где начал приобретать неосвоенные газовые месторождения, которые тогда можно было заполучить практически за так[162]. В 2000-е годы «Новатэк» добился успеха, продавая газ промышленным потребителям и экспортируя конденсат – легкую нефть, получаемую вместе с природным газом, – на нефтеперерабатывающие заводы в Европе, где за него давали хорошую цену, используя при этом новые технологии, чтобы добраться до богатых конденсатом пород. Михельсон, прирожденный предприниматель, начал планировать следующий шаг – выработку СПГ. Это привлекло внимание французской энергетической компании Total. В 2011 году под присмотром тогдашнего премьер-министра Владимира Путина Total подписала соглашение о покупке 12 % акций «Новатэка» и 20 % акций недавно созданной дочерней компании «Новатэка» «Ямал СПГ», базирующейся на полуострове Ямал[163].

Россия есть Россия, и «Новатэк» не смог бы достичь своего положения без мощной государственной поддержки и влиятельных спонсоров. С самого начала Михельсон проявил способность формировать политические союзы и обезвреживать потенциальных противников. В его пользу сыграло то, что на тот момент «Газпром», будучи еще государственной газовой монополией, не проявлял особого интереса к СПГ и продолжал концентрироваться на своем традиционном бизнесе – трубопроводном газе. Владимир Путин, который в начале своего президентства стремился сделать Газпром главной энергетической компанией в России[164], впоследствии изменил свое мнение и начал поддерживать Михельсона и «Новатэк» в качестве своего основного поставщика СПГ[165].

Идея Михельсона и его французского партнера заключалась в том, что СПГ с Ямала можно будет экспортировать как на восток, так и на запад – на запад, в Европу, зимой и на восток, в Азию, летом по Северному морскому пути через Северный Ледовитый океан при помощи атомных ледоколов. Это была смелая концепция, потому что путь на восток через Арктику никогда прежде не использовался для транспортировки СПГ[166]. Тем не менее начиная с 2014 года благодаря партнерству между «Новатэк» и Total и активной поддержке российского правительства проект быстро и успешно развивался. В 2017 году на рынок Азии был отправлен первый танкер-газовоз, названный в честь покойного генерального директора Total Кристофа де Маржери, трагически погибшего в странной авиакатастрофе в Москве[167].

Это первое плавание стало поворотным моментом в российской газовой стратегии. Последние полвека стратегия России основывалась на экспорте по трубопроводам в Европу. Но сегодня эта традиционная модель находится под угрозой из-за политики Европы в области изменения климата. Тем временем спрос на газ в Азии стремительно растет. В настоящее время Россия пытается переориентировать свой газовый экспорт на Азию, используя в качестве авангарда СПГ вместе с новым трубопроводом в Китай. Хотя президент Путин отвергает теорию пика нефти и настаивает на том, что доходы России от продажи нефти будут оставаться высокими определенно долгое время, он превозносит газ как самое многообещающее экспортное топливо для России на будущее[168].

Словом, российская газовая политика находится на перепутье. Но будет ли новая стратегия успешной? Сможет ли рост доходов от российского газа в Азии уравновесить грядущий спад в Европе? И если доходы России от продажи нефти в будущем сократятся, смогут ли прибыли от продажи газа компенсировать эту разницу?

Ответ на эти вопросы: нет. Мои доводы исходят из трех моментов. Во-первых, несмотря на то что Россия обладает большими запасами газа, проблема заключается не в предложении, а в глобальном спросе. В частности – и это второй пункт – все более жесткая европейская политика декарбонизации вскоре приведет к упадку традиционного для России европейского рынка. В-третьих, хотя спрос на газ в Азии будет быстро расти, Россия столкнется с растущей конкуренцией со стороны других поставщиков и в конечном счете со стороны возобновляемых источников энергии. В результате доходов от экспорта в Азию будет недостаточно, чтобы компенсировать спад в Европе. Суть в том, что, несмотря на огромное газовое богатство России, ее экспортные доходы от газа будут расти очень медленно, если вообще будут расти, и не смогут компенсировать снижение доходов от нефти.

В следующих трех разделах эти вопросы рассматриваются более подробно.

Газ был последней крупной историей успеха советского периода. Постсоветская Россия осталась с бесценным наследием: крупнейшей на тот момент в мире газовой промышленностью, практически совершенно новой, подкрепленной крупнейшими в мире запасами газа[169]. Половина экономики была уже переведена на газ. Газ даже в большей степени, чем нефть, поддерживал Россию в 1990-е годы[170].

Но к середине 2000-х газовое наследие советских времен было исчерпано. Российская газовая отрасль по-прежнему основывалась на ресурсах и инфраструктуре, унаследованных от советской эпохи. Большая часть добычи приходилась всего на три месторождения в Западной Сибири, которые к тому времени находились в упадке. Но в 2006 году при Владимире Путине Россия начала новое газовое наступление, базировавшееся на полуострове Ямал на севере Западной Сибири. Одновременно она расширила строительство новой серии экспортных газопроводов, призванных идти в обход Украины и обеспечивать более диверсифицированный доступ на европейский рынок[171]. В то же время в рамках своего «разворота на Восток» Россия начала разработку двух новых гигантских месторождений в Восточной Сибири и построила первый газопровод в Китай, за которым в конечном счете должны были последовать другие[172]. Параллельно, как отмечалось выше, Россия начала производство СПГ, тоже на Ямале, в дополнение к существующему производству на острове Сахалин на востоке.

В итоге за пятнадцать путинских лет Россия создала новое поколение газовой промышленности[173]. Как следствие, Россия будет в изобилии обеспечена газом до середины века и далее. Изменение климата не окажет заметного влияния на предложение, хотя таяние вечной мерзлоты увеличит затраты. Основной вопрос заключается в том, какая часть этих запланированных мощностей будет фактически использоваться. Скоро мы обратимся к экспортному рынку, но сначала нам нужно взглянуть на внутреннее потребление. Сколько российского газа будет потребляться внутри страны и сколько будет доступно для экспорта?

Российский газ, в отличие от нефти, в основном потребляется внутри страны. В 2019 году 70 % всего добытого газа было использовано внутри страны и только 30 % ушло на экспорт[174]. Это результат сознательной политики, восходящей к советским временам, по поддержке населения и экономики дешевым газом. Сегодня большая часть отечественного газа по-прежнему продается по ценам значительно ниже мировых. Это основная часть ренты, которую в рамках неявного социального договора Кремль передает населению, чтобы заручиться его поддержкой, и такое положение вещей, вероятно, сохранится в обозримом будущем.

Это имеет свои последствия. Экономика в целом, и особенно жилищный сектор, перерасходует газ. Промышленность также получает выгоду от дешевого газа, и у нее мало стимулов для модернизации неэффективных газоемких производственных процессов. Вряд ли будет преувеличением сказать, что вся политическая и экономическая система строится вокруг дешевого газа[175].

Что можно сказать о перспективах повышения эффективности? С 1999 по 2007 год, когда Россия получала высокие нефтяные доходы и российская промышленность имела хорошую прибыль, часть этих доходов она инвестировала в повышение эффективности потребления газа. Напротив, последующие годы были годами относительного застоя. Сегодня российской промышленности не хватает средств для обновления фондов и дальнейшего повышения эффективности. Не произошло и значительного повышения эффективности бытового потребления. Единственным исключением является электроэнергетика, где на смену электростанциям советских времен постепенно приходят новые газовые электростанции. Одним словом, в обозримом будущем Россия останется экономикой, работающей преимущественно на газе и перерасходующей его[176].

Существует ли потенциал для значительного изменения доли газа в экономике, как это произошло бы в случае крупномасштабного перехода на возобновляемые источники энергии? Как мы увидим в главе 5, посвященной возобновляемым источникам энергии, низкая внутренняя цена на газ дает ему решающее преимущество, и сколько-либо значительное вытеснение газа возобновляемыми источниками энергии очень маловероятно.

Наконец, как политика в области изменения климата может повлиять на внутреннее потребление газа? В силу важной роли, которую газ играет в спросе на первичную энергию в России, он является основным источником выбросов CO₂ в России. Электроэнергетика и теплоснабжение в основном работают на газе, так же, как и промышленность. Единственным крупным исключением является транспортный сектор, который работает на бензине и дизельном топливе, и энергетический сектор на востоке, работающий на угле. Таким образом, для России основные возможности сокращения выбросов парниковых газов связаны с внутренним газовым сектором. Но из-за экономической и политической инерции нынешней модели потребления эта ситуация вряд ли изменится.

В целом внутри России будет наблюдаться лишь медленный рост спроса на газ, на фоне очень высокого предложения. Другими словами, большая часть новой добычи газа в России будет доступна для экспорта. Но будет ли на него спрос? Каковы перспективы мирового рынка газа и как на них повлияют изменение климата и энергетический переход?

По практически единодушному мнению экспертов, ближайшие тридцать лет станут временем рекордно сильного роста спроса на природный газ. Газ, на долю которого в настоящее время приходится около четверти мирового спроса на энергию, в 2020-х годах превзойдет уголь, а к 2040-м – нефть. С этой точки зрения к середине века газ и нефть станут двумя ведущими источниками энергии в мире. Нефть будет идти вниз, но газ все еще будет расти. В абсолютных цифрах ежегодный глобальный спрос на природный газ к 2050 году может почти удвоиться. С течением века преобладание газа над нефтью будет продолжать расти. Единственными конкурентами газа будут возобновляемые источники энергии[177].

По крайней мере, такой рисовалась ситуация накануне COVID-19. Пандемия создала новые неопределенности. Она может сократить рост как долгосрочного спроса на газ, так и долгосрочного предложения. Со стороны спроса, ежегодный прирост мирового спроса на газ к середине века может оказаться менее 1,0 % вместо 2,5 %, которые имели место в последние два десятилетия. В Азии уголь может сохраниться в качестве важного источника энергии или даже продолжать составлять серьезную конкуренцию газу до середины 2030-х годов. В Европе потребление газа может сдерживаться замедлением экономического роста и сохранением зависимости от угля в некоторых странах. Последние прогнозы в отношении мирового спроса на газ стали заметно более осторожными. BP, например, еще в 2019 году прогнозировала, что спрос на газ будет продолжать быстро расти в 2040-х годах, но теперь она считает, что спрос на газ может достичь пика к 2030 году, а к 2050 году он может вернуться к сегодняшнему уровню, после чего быстро снижаться[178].

Что касается предложения, то главная неопределенность связана с ростом объемов производства СПГ. В допандемических сценариях прогнозировался значительный дальнейший рост инвестиций в СПГ; по большому количеству проектов СПГ приближались окончательные инвестиционные решения, которые к середине 2020-х годов могли суммарно составить до 250 миллиардов долларов. Ожидалось, что к 2040-м годам производственные мощности СПГ почти удвоятся, примерно с 365 миллионов тонн в год в 2019 году до более чем 700 миллионов тонн в год[179].

Воздействие СПГ усугублялось разработкой сланцевого газа в США. Возникший в результате «сланцевый шторм» внезапно превратил Соединенные Штаты из импортера газа в экспортера, главным образом за счет СПГ. Вместе с другими экспортерами СПГ, такими как Катар и Австралия, Соединенные Штаты нацелились на подрыв традиционного доминирования трубопроводного газа в Европе, угрожая существующим экспортерам, особенно России.

Бум СПГ был настолько мощным, что многие стали ожидать, что 2020-е годы станут эпохой избыточного предложения СПГ, что приведет к снижению цен не только на СПГ, но и на газ в целом[180]. Многие предсказывали, что следующие тридцать лет могут стать золотым веком газа, но не золотым веком доходов от газа.

Пандемия, однако, вызвала волну отмен и отсрочек. Одним из долгосрочных последствий пандемии может стать нежелание вкладывать капитал в крупные проекты, такие как СПГ[181]. В результате глобальные мощности по производству СПГ в 2030-х и 2040-х годах могут оказаться значительно ниже, чем прогнозировалось ранее. Тем не менее по мере того, как мир восстанавливается после пандемии, продолжающийся технологический прогресс и повышение эффективности производства и транспортировки СПГ снова будут способствовать увеличению предложения при более низких затратах. Предложение СПГ, вероятно, возобновит рост, хотя, возможно, и не такой сильный, как раньше[182]. Но что произойдет со спросом?

Изменение климата будет играть двоякую роль. В развивающихся странах изменение климата по большей части видится меньшей проблемой, чем загрязнение окружающей среды. Природный газ по-прежнему считается «чистым топливом», потому что он чище угля; поэтому опасения по поводу качества воздуха будут способствовать дальнейшему увеличению спроса на газ, особенно в Азии. С другой стороны, в Европе изменение климата в сочетании с классическими экологическими проблемами подталкивает энергетическую политику к декарбонизации. Газ утратил ауру чистого топлива, и идет поиск альтернатив.

При всех сценариях газу предстоит столкнуться с двумя крупными проблемами. Первая, которая будет доминировать в 2020-х годах, связана с углем. Главным полем битвы станут Китай и Индия, на долю которых в совокупности приходится 60 % мирового спроса на уголь. Конкуренция будет особенно жесткой в энергетическом секторе, и ее исход будет зависеть от сложного баланса экономических и политических факторов. С одной стороны, по всей Азии все еще строятся новые угольные электростанции. Однако многие из них имеют высокие эксплуатационные расходы и в настоящее время часто простаивают. Но большая часть этих работающих на угле мощностей еще очень молода, и, значит, существует значительное политическое сопротивление их сокращению. На карту поставлены важные политические и социальные интересы, от Австралии до Китая, которые будут, скорее, поддерживать на высоком уровне и спрос на уголь, и его предложение[183].

В развивающихся странах газ обычно находится в невыгодном положении из-за более высокой стоимости доставки по сравнению с углем, а также из-за отсутствия распределительной инфраструктуры; следовательно, требуется сильная политическая воля, чтобы он смог вытеснить уголь[184]. Политические элиты амбивалентны: все согласны с пагубными последствиями загрязнения от угля, но всех тревожат социальные и политические последствия прекращения его добычи. В частности, в Китае политика непредсказуемо колебалась между этими соображениями, о чем я скажу ниже[185]. Тем не менее, несмотря на эти среднесрочные неопределенности, уголь будет неумолимо катиться вниз.

После 2030 года единственным конкурентом природного газа будут возобновляемые источники энергии. Вместе возобновляемые источники энергии и газ будут удовлетворять большую часть роста спроса на первичную энергию. Основная неопределенность – относительная доля каждого из них. В Европе и США возобновляемые источники энергии постепенно опередят газ, хотя они будут медленнее проникать в секторы отопления и кондиционирования, чем в энергетику (об этом речь пойдет ниже). Главным полем битвы останется Азия, где возобновляемые источники энергии уже быстро набирают силу, будучи более экологичными и все более дешевыми, чем газ.

Как эти глобальные тенденции влияют на перспективы российского газового экспорта? В условиях изобильного предложения и острой конкуренции между поставщиками Россия имеет преимущество в виде низких затрат на добычу, но этого будет недостаточно. Возьмем сначала трубопроводный экспорт. Здесь Россия имеет большие преимущества благодаря доставшейся ей с советских времен системе трубопроводов, в сочетании с обширной сетью новых экспортных линий. Благодаря инвестициям в новые западносибирские месторождения и экспортные трубопроводы Россия является самым дешевым поставщиком газа в Европу по сравнению с СПГ, и, скорее всего, так и будет оставаться в обозримом будущем[186]. Однако Россия не будет пользоваться такими же преимуществами при экспорте по трубопроводам в Китай. Как месторождения в Восточной Сибири, так и новый трубопровод «Сила Сибири» оказались очень затратными, и любые их наследники, вероятно, также обойдутся недешево. Пока что трубопроводный экспорт в Китай не может похвастать особой прибыльностью.

Расходы на транспортировку станут главной проблемой и для российского СПГ. Основная часть стоимости поставок СПГ приходится на переработку и транспортировку. Крупнейший российский ресурс СПГ, полуостров Ямал в Западной Сибири, находится примерно на равном расстоянии от европейских и азиатских рынков; таким образом, он может обслуживать обе стороны. Однако основные препятствия лежат на востоке, поскольку, чтобы добраться до Азии, российские танкеры должны прокладывать путь через скованный льдом Северный Ледовитый океан, через Северный морской путь. Поскольку лед продолжает таять, поставки российского СПГ в Северный и Центральный Китай должны быть конкурентоспособными, но для более отдаленных направлений это более сомнительно.

Таким образом, двумя критически важными рынками газа для России являются Европа и Китай. Сейчас мы подробнее рассмотрим оба.

Цель Европейского союза – декарбонизация, для чего к 2050 году ЕС должен стать углеродно-нейтральным[187]. Это подразумевает гораздо меньшую долю газа в структуре европейский первичной энергии и более низкий спрос на газ. Но пройдет не меньше десятилетия, прежде чем альтернативные газу источники энергии будут готовы к этому. Тем самым в эволюции европейского газового рынка будет два этапа: в ходе первого, до середины 2030-х годов, Европа будет по-прежнему нуждаться в импортном газе, в частности для того, чтобы иметь возможность постепенно отказываться от угля. Однако на втором этапе потребность Европы в импортируемом газе снизится, по мере того как газ будет проигрывать возобновляемым источникам энергии.

Давайте подробнее рассмотрим эти две фазы и разберемся, что они означают для российской газовой стратегии. В течение 2020-х годов глобальное изобилие газа по низким ценам в сочетании с более высокой платой за эмиссию углерода в Европе будет благоприятствовать газу в сравнении с углем, особенно в энергетическом секторе. Политические инициативы, такие как «Альянс против угля» (Powering Past Coal Alliance), добавятся к экономическим стимулам, обеспечив устойчивое вытеснение угля газом, то, что Международное энергетическое агентство (МЭА) называет «быстрой победой» газа и окончательным отказом от угля в энергетике. К концу 2030-х битва с углем будет выиграна. Мощности по сжиганию угля снизятся с сегодняшних примерно 180 гигаватт до менее чем 50 гигаватт в 2040 году. Отказ от угля может быть замедлен низкими ценами на него и запоздалым политическим сопротивлением со стороны угольных компаний, но в долгосрочной перспективе отказ от угля в большей части Европы неизбежен[188].

По мере того как уголь будет уходить в прошлое, газ займет место главной мишени экологической критики, а после 2030 года основным полем битвы станет соперничество между газом и возобновляемыми источниками энергии. Здесь тоже есть два конкурирующих нарратива – быстрый и медленный. «Быстрый» нарратив становится все более убедительным, особенно если учесть выраженное Европейским союзом решительное намерение сделать экономику углеродно-нейтральной к 2050 году. По мере того как стоимость солнечной и ветряной энергии продолжает стремительно падать, затраты на строительство новых мощностей на основе возобновляемых источников энергии вскоре станут ниже эксплуатационных расходов газовых электростанций. Роль газа в энергетическом секторе будет все больше ограничиваться «компенсацией пиковой нагрузки» – работой в режиме подстраховки, предусматривающем выработку электроэнергии в периоды, когда энергии солнца и ветра будет не хватать. Но и эта функция исчезнет, когда прогресс в технологии производства аккумуляторов и более тонкое управление спросом сделают хранение возобновляемой энергии более экономичным, чем даже самые эффективные газовые электростанции. К середине века спрос на газ в энергетическом секторе сойдет на нет.

За пределами энергетики спрос на газ будет снижаться медленнее. На рынок отопления приходится около половины текущего потребления газа, и в настоящее время нет готовой альтернативы газу для покрытия зимних нагрузок, хотя они могут снизиться по мере потепления климата[189]. Основная перспектива – это электрификация систем отопления домов благодаря широкому внедрению тепловых насосов, работающих на возобновляемом электричестве и биомассе. Но низкие темпы замены существующего жилого фонда будут ограничивать уровень проникновения электрического отопления, и спрос на газ будет сохраняться. Газ будет нужен и промышленности, в таких отраслях, как производство стали и цемента. Это приводит к активным усилиям по поиску альтернативных видов топлива, которыми можно было бы плавно заменить природный газ в существующей газовой инфраструктуре, особенно это касается водорода. Но пройдет какое-то время, прежде чем водород сможет играть эту роль, о чем будет сказано ниже.

В целом Европа будет по-прежнему нуждаться в импортном газе, и Россия будет иметь хорошие возможности для его поставок. Но после относительно благоприятного десятилетия 2020-х годов импортерам газа в Европу придется бороться за долю на рынке газа, который к середине века будет сокращаться.

Ирония заключается в том, что Россия, вложившая огромные средства в разработку нового поколения газовых месторождений и трубопроводов, предназначенных в первую очередь для европейского рынка, теперь сталкивается с перспективой сокращения рынка в Европе. Российским газовым стратегам предстоит радикальная перестройка: от Европы к Китаю и остальной части Азии. Но сможет ли Азия заменить европейский газовый рынок по объемам и прибыльности?

Ситуация с газом в Азии сильно отличается от европейской. В то время как Европа остается – пока – основным направлением российского газового экспорта, китайский газовый рынок все больше оказывается в центре внимания российской экспортной политики, и эти два факта, вероятно, будут определяющими для экспорта российского газа до середины века. К середине 2000-х годов газ стал одним из важных приоритетов для китайского правительства. С тех пор газовый сектор Китая быстро рос. В 2018 году потребление газа достигло 280 миллиардов кубометров, он шел в основном на нужды промышленности и для отопления жилых помещений; на производство электроэнергии уходило только 17 %. Но несмотря на быстрый рост, в 2018 году газ составлял лишь 8 % спроса на первичную энергию в Китае[190]. Увеличение этой доли является одной из основных целей китайского руководства в области энергетики и охраны окружающей среды.

Но рост спроса шел впереди роста внутреннего производства, которое десятилетиями сдерживалось политикой низких цен для производителей, которая делала инвестиции в добычу газа непривлекательными. Производству газа также препятствовало отсутствие адекватной сети транспортировки. К 2018 году добыча газа в Китае составляла всего 160 миллиардов кубометров (из них только 11 миллиардов кубометров приходилось на сланцевый газ)[191]. В итоге с 2006 года Китай начал обращаться к импорту; его первый СПГ-терминал был построен в южной провинции Гуандун, поблизости от центров растущего спроса на газ. Затем последовал крупный проект газопровода, «Запад-Восток», по которому газ из Туркменистана доставлялся к густонаселенному восточному побережью[192]. В 2018 году Китай импортировал более 90 миллионов тонн, что составляет треть его потребления. Из этого количества 60 % приходилось на трубопроводный газ, и 40 % – на СПГ, и доля последнего быстро росла[193].

Все эти годы газовая политика Китая была непоследовательной и непредсказуемой, и последние события не стали исключением. В 2017–2018 годах Китай принял амбициозную политику замещения угля газом; но в конце 2019 года, встревоженное замедлением экономики и испытывая давление со стороны провинций, правительство смягчило политику перехода с угля на газ и стало продвигать использование «чистого угля» вместо природного газа для отопления[194]. Политика ценообразования и распределения являет собой целый клубок несообразностей. Например, импортеры СПГ (каковыми являются три крупные национальные нефтяные компании) теряют деньги на импорте, но компенсируют это за счет контроля над тарифами на транспортировку; в результате на дальнем конце цепочки розничные цены на газ все равно слишком высоки, чтобы газ мог вытеснить уголь. Поэтому газовый сектор оказался в тисках дилеммы: импортеры и производители не могут заработать на газе, но при этом розничный газ слишком дорог, чтобы конкурировать на внутреннем рынке. Пока Китай не скорректирует свою ценовую и тарифную политику, проникновение газа в китайскую экономику будет оставаться ограниченным, особенно на северо-востоке страны, где сеть газопроводов еще недостаточно развита.

Несмотря на эти проблемы, руководство Китая остается приверженным увеличению в долгосрочном плане доли газа в экономике, особенно в энергетическом секторе. Система ценообразования находится в стадии активного пересмотра. Другие реформы касаются инфраструктуры, особенно инфраструктуры транспортировки. Пока они затронули лишь часть китайских трубопроводов и приемных терминалов, но они зададут импульс для доступа третьих сторон и будут способствовать строительству новых трубопроводов, что в конечном итоге должно привести к снижению цен на внутреннем рынке газа. В декабре 2019 года Китай наконец создал независимую национальную трубопроводную компанию, China Oil and Gas Piping Network Company, которая отвечает за эксплуатацию ключевой инфраструктуры транспортировки нефти и газа и за новое строительство[195]. Реформа идет полным ходом, но ее воздействие будет проявляться постепенно.

Именно в этих условиях Россия и Китай впервые начали переговоры о прокладке трубопровода для импорта газа из Восточной Сибири на северо-восток Китая. На первый взгляд, этот проект полностью вписывается в приоритеты Китая. Однако на переговоры ушло три десятилетия. В начале 1990-х годов ВР направила группу для исследования перспективного газового месторождения в Восточной Сибири под названием Ковыкта, о котором ей впервые сообщили местные российские активисты-экологи[196]. В течение следующего десятилетия BP вложила значительные средства в разведку этого месторождения. Компании виделся трубопровод, проходящий через Монголию, для поставок восточносибирского газа в Пекин. Но время еще не пришло. Китайский газовый сектор в те времена был придатком нефтяной промышленности; с ним обращались как с бедным родственником, и китайское руководство не придавало ему никакого значения. За десятилетие безрезультатных переговоров ВР потеряла контроль над лицензией на Ковыктинское месторождение и вышла из проекта с пустыми руками[197].

Тридцать лет спустя, в январе 2020 года, видение BP было наконец реализовано с открытием газопровода «Сила Сибири». Но к этому времени проект полностью изменил свое лицо: от России теперь руководила компания Газпром, единственным партнером которой была китайская государственная компания CNPC. Ковыктинское месторождение было соединено со вторым месторождением на Дальнем Востоке России под названием Чаянда, и было подсоединено к обширной системе трубопроводов, которая протянулась на 3000 километров по дуге до отсталой северо-восточной китайской провинции Хэйлунцзян. Трубопровод «Сила Сибири» теперь является ключевым звеном российского «поворота на Восток» – политики, проводимой российским государством при активной поддержке президента Путина и направленной на развитие привилегированных экономических и политических отношений с Китаем[198].

Потенциальный рынок огромен. Ожидается, что Китай увеличит потребление газа с 300 миллиардов кубометров в год до более чем 500 миллиардов кубометров в 2030 году. Но российский газ в Китае столкнется с растущей конкуренцией со стороны самых разнообразных источников. К туркменскому газу (33 миллиарда кубометров, поставленных в Китай в 2018-м) в 2017 году присоединился газ из Казахстана, и ожидается, что объемы поставок из Центральной Азии будут неуклонно расти. Центральноазиатский газ разрабатывается за счет целевых кредитов от китайских компаний, по условиям которых местные компании получают материалы и рабочую силу из Китая, и российские стратеги с пессимизмом смотрят на способность российского газа составить им конкуренцию[199].

С самого начала Газпром продвигал второй маршрут в Китай, из Западной Сибири через Алтайский проход между Казахстаном и Монголией к западному концу трубопровода «Запад-Восток». Преимущества алтайского маршрута для Газпрома значительны: расстояние короче, чем у «Силы Сибири», и он может воспользоваться богатыми запасами, доступными Газпрому с начала освоения полуострова Ямал. Китайцы до сих пор сопротивлялись алтайскому маршруту, несмотря на его решительную поддержку со стороны президента Путина. Но российская сторона сохраняет надежду, и даже реанимировала старое предложение ВР о транзите газа через Монголию, на этот раз из Западной Сибири. Настойчивость Газпрома понятна в свете возможного сокращения российского трубопроводного экспорта в Европу и ожидаемого дальнейшего сильного роста спроса на газ в Китае[200]. Но русские знают по старому опыту, что заключение сделок с китайцами требует терпения. Елена Бурмистрова, заместитель председателя правления Газпрома и глава «Газпром экспорта», замечает философски:

Главным конкурентом российского газа в Китае остается китайский уголь, и это хорошо известно российским чиновникам[202]. Так сложилось, что большая часть недавнего прироста спроса на уголь в Китае была сосредоточена в северных регионах Китая, через которые должны пройти российские трубопроводы. Российский трубопроводный газ также сталкивается с конкуренцией со стороны СПГ, в том числе российского. По мере увеличения объемов поставок по трубопроводу «Сила Сибири» российскому трубопроводному газу потребуется около десяти лет, чтобы продвинуться вдоль побережья Китая, по ходу дела вытесняя уголь. Тем временем СПГ будет расширяться в противоположном направлении, с юго-востока, где сосредоточена большая часть работающих на газе мощностей страны. Теперь это будет включать и российский СПГ; российский экспорт СПГ с Ямала в Китай начался в 2019 году с 4 миллиардов кубометров[203]. Но России предстоит многое наверстать. В 2018 году Китай импортировал 54 миллиона тонн СПГ; из этого общего количества на Австралию приходилось 42 %, за ней шли Катар, Малайзия и Индонезия. России в этом списке не было[204].

Российские стратеги с оптимизмом говорят о будущем российского экспорта в Китай, объемом до 100 миллиардов кубометров в год, но это подразумевает, что все задуманные Газпромом проекты будут реализованы, а «Сила Сибири» сможет быстро выйти на свою расчетную мощность в 38 миллиардов кубометров в год. Учитывая, что на достижение сегодняшнего положения ушло три десятилетия, рост к 2050 году вполне может не дотянуть до российской контрольной цифры в 100 млрд кубометров в год[205].

Между тем, хотя другие будущие экспортные рынки и выглядят заманчиво – по крайней мере в принципе, – Россия далеко не в том положении, чтобы суметь ими воспользоваться. Яркий пример – Индия. Индийская угольная промышленность и парк ее угольных электростанций хронически убыточны, отчасти из-за низкого качества индийского угля, а отчасти из-за плохого состояния железных дорог. В результате даже новые угольные электростанции половину времени простаивают. У Индии есть амбициозные планы по переходу на СПГ, и она уже стала четвертым по величине покупателем СПГ в мире, но ей не хватает мощностей регазификации, а ее газотранспортная система протяженностью всего 17 000 километров на 2020 год крайне недостаточна для распределения по всей стране (хотя по иронии судьбы в настоящее время половина этой системы используется не на полную мощность). Крупные мировые игроки активизируют свои поставки СПГ в Индию, в частности Shell и ExxonMobil, с их недавними альянсами для продвижения СПГ в качестве моторного топлива на транспорте[206]. Но примечательно, что российский СПГ на сегодняшний день практически не играет никакой роли, не считая эпизодических поставок «Газпром экспортом». Индия вела переговоры как с «Новатэком», так и с «Роснефтью» об инвестировании в их арктические проекты, но на момент написания этой книги ни одной твердой сделки заключено не было, и до сих пор эти переговоры не привели к поставкам газа в Индию. Этому рынку, несомненно, потребуется некоторое время, чтобы выйти из своего нынешнего эмбрионального состояния[207].

Российские энергетические стратеги уделяют все больше внимания потенциалу экспорта «овеществленного газа» – продуктов, которые могут быть получены из газа и затем экспортированы, например удобрения, некоторые металлы и химикаты на основе газа. Исторически нефтехимическая промышленность в России базировалась в основном на нефти, а не на газе, и лишь в последнее время внимание политиков начало переключаться на газ. Если имеется переизбыток мощностей газоснабжения, но есть ограничения на экспорт газа, то сколько можно заработать на экспорте «овеществленного газа»?[208]

Десять лет назад особенно радужными представлялись перспективы в области полимеров – основного сырья для изготовления пластмасс и пленок. Нефтехимическая промышленность планировала построить шесть крупных кластеров, чтобы удвоить производство полимеров к 2030 году с целью достижения в России такого же уровня потребления на душу населения, как в Европе, а также увеличения экспорта[209]. Однако последующие события вынудили сократить масштабы. Во-первых, произошло замедление экономического роста в России, что привело к сокращению внутреннего потребления полимерной продукции. Во-вторых, быстрое наращивание производства полимеров в Китае, которое вытеснило российский экспорт не только в Китай, но и в Европу. Российские полимеры были слишком дорогими и слишком плохо продвигались, чтобы выдержать конкуренцию[210]. Это привело к негативным последствиям для нескольких нефтехимических кластеров в России. Кластер «Саянскхимпласт», например, должен был перерабатывать жидкие углеводороды, добывавшиеся вместе с газом на Ковыктинском месторождении, одном из источников трубопровода «Сила Сибири» в Китай; точно так же Амурский газоперерабатывающий кластер использует жидкости природного газа с Чаяндинского месторождения. Любые задержки в развитии этих кластеров не только отбрасывают назад планы регионального развития Восточной Сибири и Дальнего Востока, но и подрывают экономические показатели газопровода «Сила Сибири»[211].

Крупнейший газохимический проект, находящийся на стадии разработки, – это совместное предприятие Газпрома и недавно созданной компании под названием «Русгаздобыча», принадлежащей интересам, связанным с известной семьей олигархов. Планируемый комплекс, который будет расположен в Усть-Луге на западной оконечности Ямальского трубопровода недалеко от Санкт-Петербурга, предназначен для производства СПГ, а также сырья для полимеров. Это будет первая попытка Газпрома войти на европейский рынок СПГ, но основной целью проекта является производство газовых жидкостей в качестве сырья для химикатов[212].

Кроме того, российские компании имеют амбициозные планы по использованию природного газа для производства метанола и аммиака. Однако эти планы гораздо более условны, потому что европейский рынок этих продуктов стагнирует, а Китай, который до сих пор был их крупным импортером, активно наращивает собственное производство химикатов на основе газа[213].

По оценкам российских аналитиков, если российские планы в отношении газохимии осуществятся, то она сможет приносить ежегодно до 7–8 миллиардов долларов дополнительных экспортных доходов. Однако критики указывают на нехватку капитала и плохую координацию, и перспективы в настоящее время неясны. Словом, России не стоит ждать спасения со стороны газохимии.

Какие еще существуют альтернативы? Сегодня все внезапно заговорили о водороде.

За последние несколько лет водород облетел мир в качестве новой великой надежды в области политики изменения климата. Восемь стран приняли национальные водородные стратегии, начиная с Японии в 2017 году, за которой последовали Новая Зеландия и Австралия в 2019-м. Но больше всего энтузиазма по поводу водорода было в Европе, где в 2020 году Нидерланды, Дания, Португалия, Норвегия и Германия приняли национальные стратегии, кульминацией которых в том же году стала стратегия Европейского союза. Эти страны делают ставку на то, что водород может стать основой европейской политики декарбонизации; но, как мы увидим, эти надежды еще очень далеки от осуществления.

Водород можно получать несколькими способами, которые имеют цветовую маркировку[214]. Наиболее важные из них – «голубой», «бирюзовый» и «зеленый». «Голубой» водород получают из газа или угля с помощью пара (так называемый паровой риформинг); этот процесс также дает в качестве побочного продукта CO₂, который затем хранится под землей на постоянной основе. «Бирюзовый» водород производится путем разложения природного газа при высоких температурах на водород и твердый углерод (процесс, называемый пиролизом). «Зеленый» водород производится путем электролиза на основе возобновляемых источников энергии. Все три метода могут быть углеродно-нейтральными, но недостатком голубого процесса является то, что возможности для подземного хранения ограничены, и нет гарантий, что такое хранение будет постоянным. Поэтому в последнее время основное внимание привлекают «бирюзовый» и «зеленый» методы. «Бирюзовый» водород, поскольку он производится непосредственно из природного газа, мог бы стать углеродно-нейтральным способом использования огромных мировых запасов природного газа, при условии, что образующийся в ходе его производства твердый углерод можно будет использовать для других, не загрязняющих окружающую среду целей. «Зеленый» водород обходится полностью без природного газа, используя все более доступную во всем мире возобновляемую энергию. Неудивительно, что производители газа предпочитают «бирюзовый» водород, потому что тогда они смогут продолжать добывать газ. Экологи выступают против него по той же причине: они отдают предпочтение «зеленому» водороду как самой многообещающей в будущем технологии декарбонизации. Тем не менее есть веские доводы за использование «голубого» и «бирюзового» водорода в качестве переходного топлива до тех пор, пока производство «зеленого» водорода не сможет быть развернуто в больших масштабах. Это тот компромиссный подход, который воплотился в стратегии ЕС, а также в программах Германии и Нидерландов.

Водород как топливо имеет множество преимуществ. Это самый распространенный элемент во Вселенной, и на Земле он не ограничен определенными регионами или месторождениями. Хотя сам по себе он не является первичным источником энергии, после его выделения он сгорает чисто, а при электролизе с помощью возобновляемого электричества не загрязняет окружающую среду. Но водород не лишен и недостатков. Его энергоплотность ниже, чем у природного газа, и поэтому его необходимо сжимать или сжижать с затратами энергии. Он в высшей степени взрывоопасен, что затрудняет его хранение и транспортировку. Он легко дает утечки из-за небольшого размера молекул. Доставка железнодорожным или автомобильным транспортом неэффективна из-за низкой плотности. Он также вызывает коррозию; в частности, он разлагает (обезуглероживает) сталь, что делает невозможным транспортировку чистого водорода по современным трубопроводам и распределительным системам.

Но самая фундаментальная проблема водорода состоит в том, что на сегодняшний день, и вероятно в ближайшие годы, экономичность «зеленого» и «бирюзового» водорода еще только предстоит доказать, и еще в течение многих лет он не будет доступен в необходимом масштабе. Кроме того, возникает проблема курицы и яйца: в настоящее время он слишком дорог, чтобы соблазнить потенциальных покупателей использовать его в необходимых масштабах, однако широкомасштабный спрос необходим для снижения затрат. Чтобы добиться этого, потребуются крупные инвестиции в инфраструктуру, соединяющую производителей с потребителями, но пока нет ответа на вопрос о том, кто будет платить по счетам.

На первый взгляд, это загадка. Почему политики и чиновники, особенно в Европе, забежали вперед технологии и экономики? Ответ заключается в том, что водород был бы идеальным решением целого ряда проблем, с которыми сегодня сталкивается политика энергетического перехода. Сейчас политика в области изменения климата в Европе в значительной степени сосредоточена на энергетике; но для достижения целей по нулевому выбросу углерода потребуются решения в области обрабатывающей промышленности, транспорта, строительства и отопления. Тут-то и появляется водород. Если все перечисленные выше проблемы удастся решить, водород станет ключом к декарбонизации.

Водород внезапно ворвался на политическую сцену и в России. С 2019 года в Москве чуть ли не каждую неделю проводятся круглые столы, пишутся «дорожные карты» и десятки статей, посвященных водороду[215]. «При этом, удивительное дело, – комментирует Татьяна Митрова, директор Центра энергетики „Сколково“ – пилотных проектов так и не появилось, только тонны бумаг ‹…› мы бесконечно обсуждаем и обсуждаем»[216]. Станет ли российский водород реальностью?

Неудивительно, что новообретенный интерес России к водороду во многом исходит от Газпрома[217]. Для российского газового бизнеса в Европе водород представляет собой как угрозу, так и потенциальные новые возможности. Угроза, потому что если Европе удастся разработать технологию производства «зеленого» водорода на основе возобновляемых источников энергии в качестве альтернативы газу, то это может закрыть большую часть европейского газового рынка для импортного газа. Но водород также может стать шансом на сохранение этого рынка, если его можно будет сочетать с газом в европейской газовой инфраструктуре. В частности, Газпром надеется, что сможет воспользоваться своей обширной системой экспортных трубопроводов – если Россия сумеет производить необходимые объемы водорода[218]. Однако пределы смешения, как уже отмечалось, могут создать верхнюю границу того, сколько водорода можно будет экспортировать вместе с газом. Но до сих пор неясно, какая пропорция водорода к газу безопасна и экономична[219].

Германия, в свою очередь, обратила внимание на растущий интерес России к водороду. В 2019 году Газпром и немецкая коммунальная компания Uniper начали обсуждать возможное сотрудничество в области водорода[220]. В 2020 году дочернее предприятие Газпрома «Энергохолдинг» вело переговоры с Siemens о совместной разработке газовой турбины, адаптированной для работы с водородом[221]. Не исключено, что водород сможет стать новой основой для энергетического сотрудничества между Германией и Россией.

Параллельно с этим Газпром активизировался и для защиты своего существующего бизнеса. На Европейской газовой конференции в Париже в ноябре 2019 года (одной из последних конференций, на которых делегаты смогли присутствовать лично перед началом пандемии COVID-19) глава «Газпром экспорта» Елена Бурмистрова прямо предупредила, что «демонизация» газа радикально настроенными борцами с изменением климата и чересчур поспешно взятые обязательства в сфере возобновляемых источников энергии и водорода могут дестабилизировать европейскую экономику и «уничтожить все ее преимущества». По ее словам, нефтегазовые компании уже тратят миллиарды долларов на возобновляемые источники энергии и водород, но зависимость от ископаемого топлива не исчезнет в одночасье. Она не отвергла обязательство ЕС по достижению нулевого уровня выбросов углерода к 2050 году; напротив, она сказала, что «к тому времени мы приспособим наш бизнес к новой реальности»[222]. А тем временем Газпром намерен продолжать продавать газ.

Можно было бы достаточно цинично отнестись к недавним российским реакциям на водород. Они полностью вписываются в рамки, описанные в главе 1, когда корпоративные игроки отвечают на угрозы, исходящие из-за пределов России, «зелеными» заявлениями и инициативами. Тревога россиян реальна. Вопрос в том, насколько близка угроза.

Возможно несколько вариантов развития событий. В ближайшее время «зеленый» водород вряд ли станет сколько-нибудь важным фактором, потому что более рентабельно направлять энергию из возобновляемых источников напрямую в энергосистему, что будет оставлять слишком мало возобновляемой энергии для производства «зеленого» водорода в сколько-нибудь значительных масштабах. Поэтому, если водород ждут какие-то успехи в ближайшие десять или двадцать лет, то это будет «голубой» водород. Одним из вариантов может быть производство водорода в России, хранение полученного CO₂ на старых нефтяных месторождениях, как это делает Норвегия, и отправка водорода в Европу. Другой вариант – продолжать поставлять газ и превращать его в водород в пункте назначения. Все эти решения потребуют экспериментов, инвестиций и времени. В результате спрос на газ в Европе может сохраняться дольше, чем ожидается сегодня.

Главным последствием изменения климата для российского газа будет сокращение его экспорта и прибылей от него, несмотря на ожидаемый мировой бум спроса на газ.

Прямые последствия изменения климата для российского газа внутри самой России будут незначительными, и внутри страны они не создадут особых неприятностей. В этом отношении Россия разительно отличается от Соединенных Штатов. Хотя обе страны имеют практически неограниченные запасы дешевого газа, российский газ в основном относится к традиционному и залегает в отдаленных районах, тогда как большая часть американского газа – это нетрадиционный сланцевый газ, добываемый путем гидроразрыва пласта, и значительная его часть поступает из густонаселенных районов. В результате добыча газа в США уязвима для общественного противодействия гидроразрыву пласта, тогда как российского газа это не касается, по крайней мере если говорить о противодействии внутри страны. Даже сжигание попутного газа в нефтяной промышленности не стало общественной проблемой, потому что политика ограничения сжигания газа исходит от правительства, а не от населения. В итоге изменение климата само по себе не окажет прямого воздействия на добычу газа внутри России.

Углеродный след газа также не повлияет на внутренний спрос на газ в России. Газ по-прежнему рассматривается в России как «чистое» топливо, не в последнюю очередь самим Путиным, но общественное мнение в этом с ним согласно. Россия уже в значительной степени является экономикой, работающей на газе. Программа Газпрома по расширению газоснабжения в деревнях, называемая «газификацией», пользуется популярностью, как и его программа по замещению угля на Дальнем Востоке. Общественная реакция на новые российские нефтехимические кластеры, расположенные в отдаленных районах с небольшим населением, будет слабой. В глазах населения газ в целом остается невидимым благодетелем.

Именно на российских экспортных рынках будет ощущаться влияние изменения климата. Европейский газовый рынок движется к спаду, хотя скорость этого движения будет зависеть от темпов роста возобновляемых источников энергии, наличия альтернатив, таких как «зеленый» водород, и возможных политических событий, таких как введение пограничного углеродного налога в Европе (см. главу 1). Другой важный вопрос состоит в том, сможет ли российский газ, главным образом в виде СПГ, успешно конкурировать на китайском рынке. До конца 2020-х годов будет сохраняться острая конкуренция с китайским углем. После этого российский СПГ столкнется в Азии с жесткой конкуренцией со стороны многочисленных амбициозных поставщиков, таких как Австралия, Катар и, возможно, Мозамбик[223]. России сильно повезет, если ей получится достичь запланированной 20 % доли мирового рынка СПГ. Кроме того, переговорная позиция покупателей СПГ, особенно Китая, станет гораздо более сильной, что будет удерживать цены и прибыль на низком уровне.

Все эти факторы в совокупности ведут к пессимистичной оценке долгосрочных перспектив российского газа. Более низкие объемы экспорта, ожидающиеся к середине века, в сочетании с более низкими мировыми ценами на газ (в сегодняшних долларах) означают, что будущих доходов России от газа окажется недостаточно, чтобы заменить доходы от нефти. В итоге по мере снижения доходов от нефти, газ может помочь, но не станет спасением.

Зимой 2018 года жители Кемерова, столицы Кузбасса, угольного региона, радовались тому, что свежий снег засыпал сажу и пепел, которыми обычно покрыты улицы. Или так казалось. Но когда они отправились лепить снежки, то обнаружили, что «снег» – на самом деле белая краска, распыленная поверх черной грязи. Мэр города отрицал, что заказал «побелку», и ряд чиновников более низкого ранга получили выговоры. Следующий снегопад был, как обычно, черным[224].

Эпизод с белой краской передает атмосферу, царящую в Кемерове. Город всецело завязан на уголь, и его жители полностью зависят от угольных шахт. Губернатор области Сергей Цивилев – бизнесмен, ставший политиком, обладающий даром разговаривать с народом, как, например, когда, после того как пожар в торговом центре унес жизни шестидесяти четырех человек, он встал на колени перед толпой протестующих, чтобы попросить у них прощения[225]. Он энергично пропагандирует уголь. Он ведет ежедневный видеоблог, в котором рассказывает о перспективах угля и поносит противников угольной отрасли. Одной из его излюбленных мишеней являются железные дороги, которые он считает недостаточно приверженными углю. Недавно он жаловался, что из-за низкой пропускной способности железных дорог в Кузбассе застряли 23 миллиона тонн кузбасского угля, предназначенного для экспорта на восток[226].

Как и другие руководители российской промышленности, с которыми мы встречались в этой книге, путь Цивилева к его нынешнему посту не был прямым и простым. Он начинал как бизнесмен/инвестор в Санкт-Петербурге, имея связи с нужными людьми, такими как близкий к Путину Геннадий Тимченко. Благодаря этим связям Цивилев в 2010 году вошел в угольный бизнес в качестве соучредителя, вместе с Тимченко, угольной компании «Колмар», добывающей уголь в Республике Саха; в 2014 году он стал генеральным директором. Ключевым событием в карьере Цивилева стала встреча с Владимиром Путиным в феврале 2018 года; вскоре после этого Путин назначил его временно исполняющим обязанности губернатора Кемеровской области, вместо долголетнего губернатора Амана Тулеева. В 2018 году его утвердили на этом посту, когда Путин посетил Кемерово.

Но хотя Цивилев пришел в угольный бизнес недавно, он стал одним из самых важных защитников отрасли. Для Цивилева изменение климата едва ли существует, а будущее остается за углем. Путин – один из его самых больших сторонников. Как мы увидим в этой главе, угольная промышленность и политики в угледобывающих регионах – самая консервативная сила в российской климатической политике, выступающая против любой инициативы, которая могла бы создать издержки для отрасли или поставить под сомнение ее перспективы. Цивилев может расслабиться: российская угольная промышленность процветает. Но как долго это продлится?

Уголь – ведущий источник выбросов парниковых газов в мире, и выбросы от угля продолжают расти. В 2019 году из 34,17 гигатонны CO₂, образовавшегося в результате потребления энергии[227], уголь отвечает примерно за 45 % по сравнению примерно с 40,5 % в 1990 году. Поскольку это была доля от гораздо более скромных общих цифр, абсолютный рост ежегодной эмиссии от угля составил целых 12,7 гигатонны, повышение на 62 % за тридцать лет[228].

Уголь до сих пор является вторым по значимости источником потребления первичной энергии в мире, его доля в 2019 году составила 27 %, лишь немного уступая нефти. Десятилетие за десятилетием он продолжает обеспечивать почти 40 % мирового производства электроэнергии[229]. Для России это растущий источник экспортных доходов благодаря энергичной переориентации ее угольной промышленности на экспорт. Угольная отрасль больше, чем какая-либо другая, подчеркивает противоречия в структуре российской энергетики. Угольная промышленность и политики из угледобывающих регионов не приемлют представления об изменении климата, выступают против мер по борьбе с ним и по-прежнему сосредоточены на увеличении добычи угля, в первую очередь на экспорт. Президент Путин, несмотря на свое заявление о том, что у России самый экологичный экспорт энергии в мире, полностью поддерживает дальнейшее расширение использования угля.

Российский уголь действительно стал одним из главных историй успеха путинской эпохи. Угольная промышленность и правительство за последние тридцать лет потратили огромные средства на возрождение и модернизацию угольной отрасли. Ключом к успеху стала переориентация с внутреннего потребления на экспорт. По сравнению с внутренним потреблением, которое находилось в стагнации, экспорт российского угля переживал бум[230].

Однако, чтобы поставить эту историю в должный контекст, надо понимать, что уголь занимает лишь пятое место в качестве источника экспортных доходов России. В 2019 году (последнем нормальном году перед эпидемией COVID-19) экспорт угля составил всего 4 % от общего объема экспортных доходов по сравнению с 44 % у нефти и нефтепродуктов и почти 12 % у природного газа и СПГ. Экспорт металлов составил 9 %, почти вдвое больше, чем экспорт угля (см. главу 5)[231]. Экспорту угля предстоит пройти долгий путь, прежде чем он сможет конкурировать с углеводородами.

Более того, время работает против угля. В ближайшие десятилетия, по мере ускорения изменения климата, углю будет отводиться все более незначительное место в мировом топливном балансе или он будет вообще вытеснен из-за растущей глобальной оппозиции создаваемому им загрязнению и выбросам, а также в результате быстро улучшающейся экономики возобновляемых источников энергии[232]. Действительно, спрос на уголь, возможно, уже прошел свой пик. Потребление угля во всем мире снижалось в течение четырех из последних шести лет. В странах – членах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) доля угля в суммарном потреблении первичной энергии в 2019 году упала до 27 %, самого низкого уровня за шестнадцать лет[233].

Таким образом, в ближайшие десятилетия Россия столкнется с сокращением рынка. Цена на уголь, вероятно, также снизится. Долгосрочные перспективы доходов России от экспорта угля неутешительны.

Компенсации со стороны внутреннего спроса тоже ждать не приходится. Основные источники российского угля расположены далеко от большинства угольных электростанций и металлургических комбинатов и поэтому сталкиваются с высокими транспортными расходами. Основным конкурентом угля в России является природный газ, который дешевле[234] и более доступен (см. главу 3). В ближайшие годы внутренний рынок угля сузится до ближайших к центрам добычи регионов, в основном юга Сибири и Дальнего Востока. Будущее российского угля внутри страны – это в лучшем случае региональное топливо с уменьшающейся долей в общем топливном балансе[235].

Однако за общими цифрами скрываются две совершенно противоположные тенденции: в Европе и США уголь стремительно вытесняется из энергетического баланса. Но в Азии экономический рост по-прежнему приводит к резкому увеличению потребления угля[236]. Основным драйвером является спрос на электроэнергию. Поддержка со стороны государства и влиятельные группы интересов наряду с «электрификацией» спроса на энергию в целом катализируют строительство нового поколения угольных электростанций[237] что, в свою очередь, будет поддерживать спрос на уголь в Азии в ближайшем будущем.

Источники глобальной эмиссии углекислого газа, связанной с энергетикой

Источник: International Energy Agency, Global Energy and CO₂ Status Report https://www.iea.org/reports/global-energy-co2-status-report-2019.

Потребление угля по регионам

Источник: BP, Statistical Review of World Energy 2020, https://www.bp.com/en/global/corporate/energy-economics/statistical-review-of-world-energy/coal.html

Таким образом, в ближайшее десятилетие российская угольная стратегия будет сталкиваться с двумя противоположными тенденциями: с одной стороны неумолимое сокращение европейского рынка, исторически являвшегося для России основным экспортным направлением, в сочетании со стагнацией внутри страны; с другой стороны быстрый, но временный рост азиатского рынка, за которым последует медленный, но окончательный спад. В результате перед Россией встает фундаментальная дилемма: насколько приоритетное внимание следует уделять расширению угольной отрасли сегодня, если начиная со следующего десятилетия ей суждено постепенно сойти на нет?

В настоящее время более половины экспорта российского угля приходится на Европу. Это главным образом высококачественный энергетический уголь из Кузнецкого бассейна (Кузбасса), большая часть которого идет на производство электроэнергии. Германия, в частности, до сих пор производит более трети своей электроэнергии из угля. Из России она импортирует около 18 миллионов тонн в год[238]. В последние годы доля российского угля в импорте Германии неуклонно росла за счет таких конкурентов, как Колумбия. Но Германия не одинока; экспорт российского угля в Европу в целом за последнее десятилетие неуклонно рос, особенно за счет Италии и Испании. У России есть одно ключевое преимущество: близость. За последнее десятилетие российские угольные компании переориентировали свою деятельность на экспорт в Европу, в частности за счет расширения своих портовых мощностей на Балтийском побережье, и теперь они доминируют на европейском рынке.

Тем не менее европейский рынок российского угля протянет немногим дольше, чем до конца следующего десятилетия, поскольку доля возобновляемых источников энергии неуклонно растет, а политическая оппозиция углю усиливается. В Германии, согласно недавно принятому правительством плану поэтапного отказа от угля, последняя угольная электростанция будет выведена из эксплуатации в 2038 году, но еще до этого мощность угольных электростанций будет сокращена с 42,6 гигаватт в 2017 году до 17 гигаватт в 2030-м, что урежет спрос на российский уголь[239]. Независимо от этого российский уголь становится все более непопулярным в общественном мнении Германии. Российские экспортеры угля стали объектом все более пристального внимания со стороны немецких СМИ как по экологическим причинам, так и из-за обвинений в отмывании денег. Немецкие коммунальные предприятия ощущают растущее общественное давление с целью сократить потребление российского угля[240]. По всем этим причинам экспорту российского угля в Германию, по всей видимости, суждено исчезнуть в ближайшие несколько лет. То же самое происходит и с другими европейскими покупателями, главным образом в Италии и Испании, хотя пока что спрос на уголь в Юго-Восточной Европе, особенно в Турции, остается высоким. В целом ожидается, что до середины 2020-х годов европейский спрос на уголь будет снижаться на 5 % в год[241], а затем еще быстрее.

Российские угольные стратеги как в компаниях, так и в правительстве России, хорошо осведомлены об этих тенденциях[242]. В результате их внимание переключилось на азиатский рынок.

В течение последних тридцати лет основной причиной резкого роста мирового потребления угля был Китай. Во многом в результате роста спроса со стороны Китая Азиатско-Тихоокеанский регион, на долю которого еще в 1994 году приходилось лишь около четверти всего потребления угля в мире, теперь потребляет три четверти. Только в угольной электроэнергетике доля Азии подскочила с чуть более 20 % в 1990 году почти до 80 % в 2019 году, и большая часть этой доли приходится на Китай[243].

Однако в том что касается потребления угля, Китай представляет собой один большой знак вопроса. В 2016 году Китай принял новую политику, направленную на снижение загрязнения от угля. Она ограничивала добычу угля, использование угля для отопления домов и строительство новых угольных электростанций. Казалось, феноменальный бум спроса на уголь в Китае, питавший мировой угольный рынок в течение тридцати лет, подошел к концу. Это было бы эпохальным событием для всей международной торговли углем.

Но когда китайский экономический рост замедлился, центральное правительство резко изменило курс и выдало разрешения на строительство нового поколения угольных электростанций. По состоянию на июнь 2020 года суммарная мощность строящихся или проектируемых угольных станций составила около 250 гигаватт, из них 98 находились в процессе строительства и 152 – на различных этапах проектирования. Их общая мощность, если она будет реализована, превзойдет весь угольный парк США (246 гигаватт) или Индии (230 гигаватт)[244]. Это выведет спрос на уголь в Китае на совершенно новую траекторию роста, открывающую большие возможности для российского угля.

Однако в 2020 году приоритеты Китая в области климата и энергетики снова поменялись, когда китайский лидер Си Цзиньпин пообещал достичь нулевого уровня эмиссии углерода к 2060 году. Но на момент написания этой книги это еще не привело к корректировке планов добычи угля или строительства электростанций[245].

Вся китайская политическая система благоприятствует угольной энергетике: государственные банки с энтузиазмом кредитуют государственные коммунальные предприятия, не проявляя должной осмотрительности; власти провинций подбадривают их, предоставляя щедрые кредитные квоты и призывая увеличить расходы на новые электростанции; а угледобывающие провинции лоббируют увеличение потребления угля, чтобы защитить собственное производство или избежать импорта угля или электроэнергии из других провинций. В некоторых отношениях пандемия COVID-19 усугубила ситуацию, поощряя усилия провинций по нейтрализации экономических последствий пандемии[246].

Но по мере замедления китайского экономического роста снизились и темпы роста спроса на уголь в Китае. Это означает, что основными движущими силами в ближайшие десятилетия будут Юго-Восточная Азия и Индия, и большинство прогнозов (в том числе российских) основывается на этом предположении. Но даже в Китае рост не прекратился и может снова ускориться после пандемии COVID-19. Таким образом, выработка электроэнергии с использованием угля в регионе будет продолжать расти в силу экономического и демографического роста, расширения среднего класса, пользующегося бытовыми электроприборами, а также благодаря укоренившимся интересам, связанным с углем, и поддержке со стороны правительств.

Словом, если и будет растущий рынок для российского угля, то он будет в Азии. Однако Азиатско-Тихоокеанский регион покрывает большую часть своего потребления угля за счет собственного производства и активного экспорта из Индонезии и Австралии. Они гораздо ближе к рынку, чем российский уголь, которому трудно конкурировать с этими местными источниками, в первую очередь (как мы увидим подробнее ниже) из-за необходимости перевозки на огромные расстояния и ограниченной пропускной способности железных дорог. Поэтому рынок Азиатско-Тихоокеанского региона – не обязательно та будущая золотая жила, какой он может показаться на первый взгляд.

Более того, долгосрочные экономические тенденции работают против угля на нескольких важных азиатских рынках, особенно в Индии, где крупнейшие источники добычи угля находятся на северо-востоке, а потребление сосредоточено на юго-западе. Индийский уголь, состоящий в основном из малоценного бурого угля, транспортируется на большие расстояния по ненадежной железнодорожной сети. К тому времени, когда он достигает места назначения, он становится слишком дорогим, чтобы приносить прибыль; в результате половина угольных электростанций Индии простаивает[247]. Это может пойти на пользу импортному углю. Тем не менее индийский уголь по-прежнему пользуется сильной политической поддержкой внутри страны, и одним из побочных эффектов пандемии COVID-19 может стать то, что страны – импортеры энергоносителей начнут менее терпимо относиться к своей зависимости от внешних источников.

Как долго продлится золотой век угля в Азии? Уголь еще может получить новую жизнь из-за быстрого наращивания новых угольных энергетических мощностей в развивающихся странах, начавшегося до пандемии благодаря обильным внутренним и иностранным субсидиям. В 2019 году одно исследование показало, что правительства стран «Большой двадцатки» по всему миру направляют в угольный сектор более 64 миллиардов долларов в год, причем более трех четвертей этой суммы идут на поддержку производства электроэнергии на угле. Значительная часть этой поддержки состоит из финансирования строительства новых угольных электростанций за границей, при этом Китай, в частности, тратит почти 10 миллиардов долларов в год на угольные электростанции за пределами Китая, и это не считая его собственной внутренней программы[248].

Тем не менее в энергетическом секторе быстро меняющаяся экономика возобновляемых источников энергии и экономика хранения энергии меняет уравнение затрат не в пользу угля даже в Азии. До недавнего времени общая себестоимость (т. е. приведенная стоимость) угольной электростанции была ниже, чем у солнечной или ветряной электростанции. Но себестоимость возобновляемых источников энергии и хранения падает так быстро, что уголь становится все менее конкурентоспособным. Согласно недавнему исследованию, «если брать новое строительство, то солнечные фотоэлектрические панели и береговые ветры в настоящее время являются самыми дешевыми источниками энергии по меньшей мере для двух третей населения мира». Во многих местах общие затраты на строительство и эксплуатацию новой электростанции на возобновляемых источниках ниже, чем текущие эксплуатационные расходы на существующую угольную. Эта тенденция будет усиливаться по прошествии десятилетий, что приведет к тому, что мощности по сжиганию угля будут забрасываться, а производства электроэнергии из угля неуклонно снижаться как в Азии, так и в других регионах[249]. Может случиться, что золотой век угля в Азии продлится не более десятилетия.

Таким образом, международный рынок угля, скорее всего, будет развиваться в два этапа. Примерно до 2030 года мировой спрос на уголь будет продолжать расти, в основном за счет угольных электростанций в Юго-Восточной Азии, в то время как спрос в Европе будет постепенно снижаться. Однако после 2030 года неумолимый рост возобновляемых источников энергии в сочетании с растущим сопротивлением загрязнению от угля начнет снижать спрос на уголь и в Азии.

Это означает, что российская угольная стратегия также должна строиться в два этапа. На первом этапе Россия должна подготовить свои производственные и транспортные системы к переориентации с Европы на Азию. На втором – сократить свои издержки, чтобы иметь возможность конкурировать со своими соперниками в Азии, главным образом с Австралией, и сохранить долю рынка на сокращающемся рынке. Но самая большая проблема возникнет в середине века и позже, когда из-за изменения климата экспортный рынок российского угля в значительной степени исчезнет.

Неудивительно, что для российской угольной отрасли такой нарратив неприемлем. Вместо этого она предпочитает фокусировать внимание на другой истории – излюбленной истории губернатора Цивилева – на своей собственной впечатляющей трансформации последних трех десятилетий, на истории своего возрождения из руин постсоветского коллапса и превращения в крупную силу на мировом рынке.

До 1960-х годов экономика Советского Союза работала на угле. Затем открытие гигантских нефтяных месторождений, сначала в Волго-Уральском бассейне, а потом в Западной Сибири оттеснило уголь на задний план в пользу нефти, а позже и газа. К 1990 году, в конце советского периода, на уголь приходилось лишь 20 % общего производства первичной энергии[250]. Более того, это был хронически убыточный сектор, поскольку советская политика заключалась в занижении цен на уголь для субсидирования отопления домов, электроэнергетики и промышленности, и угольная отрасль фактически была предоставлена сама себе. В результате она была недокапитализированной, отсталой и крайне неэффективной[251]. Она во все большей степени основывалась на некачественных лигнитах – мягких бурых углях с низким выделением тепловой энергии – и сталкивалась с чрезвычайно большими расстояниями транспортировки и перегруженностью железных дорог. Большая часть угольных электростанций страны была построена еще в предыдущем поколении. 1990-е только усугубили ситуацию.

Тем более примечателен ренессанс угольной отрасли России после 2000 года. Он произошел благодаря стечению нескольких факторов: радикальной реструктуризации отрасли (в том числе за счет кредитов Всемирного банка на сумму более 500 млн долларов), приватизации, инвестиций в новые технологии и, прежде всего, как уже отмечалось, масштабной переориентации с внутреннего рынка на экспорт.

В результате сегодняшняя угольная промышленность неузнаваемо изменилась в сравнении с тем, что было двадцать лет назад[252]. Старые шахты были закрыты, едва окупавшие себя разработки были выведены из производства, половина предыдущей рабочей силы была уволена, а прямые субсидии были в значительной степени ликвидированы (хотя, как мы увидим, косвенные субсидии продолжают играть важную роль). Прежняя государственная монополия, контролировавшая отрасль, была упразднена. Центр отрасли переместился на восток, в Сибирь и на российский Дальний Восток. Отрасль была значительно модернизирована; сегодня преобладает добыча угля из открытых карьеров, которые дают три четверти всего российского угля. Стратегическим центром отрасли сегодня является Кузбасс, который находится примерно на равном удалении от Европы и Дальнего Востока, что делает его ключевым «компенсирующим производителем», который в зависимости от рыночной конъюнктуры может экспортировать как на восток, так и на запад. Сегодня его основной продукцией являются высококачественный энергетический уголь, идущий на производство электроэнергии, и коксующийся уголь, используемый в металлургии, которые высоко ценятся на зарубежных рынках.

Возрождение угольной промышленности активно шло на протяжении всего десятилетия 2010-х годов. В период с 2010 по 2019 год добыча угля выросла на 30 %, установив рекорд накануне пандемии COVID-19 в 441 миллион тонн[253]. Этому способствовали активные инвестиции, которые с 2008 по 2018 год выросли на 250 %[254].

Угольная промышленность была реорганизована в гигантские вертикально интегрированные комплексы, которые контролируют электростанции, сталелитейные заводы, железные дороги и портовые сооружения. Таким образом, вся угольная отрасль сегодня в высшей степени интегрирована, за важным исключением самой железнодорожной системы, которая по-прежнему контролируется государственной железнодорожной монополией РЖД (Российские железные дороги). Она была массово переориентирована на экспорт. В 2008 году экспортировалась только треть российского угля[255], но к 2018 году эта доля выросла более чем до половины и продолжала расти[256]. Одним из основных инвестиционных приоритетов угольных компаний стало строительство новых терминалов для экспортной отгрузки угля, которые теперь могут обрабатывать в три раза больше грузов, чем десять лет назад[257]. Однако пропускная способность железных дорог, соединяющих шахты с этими новыми терминалами, остается серьезным узким местом.

В бурные 1990-е и начало 2000-х годов уголь рассматривался преимущественно как региональное топливо. До недавнего времени он был лишь второстепенным источником экспортных доходов и в отличие от нефти и газа не занимал центральное место в доходах государства. Уголь является высокозатратным ресурсом, особенно с учетом стоимости транспортировки, и при существующей системе ценообразования на большей части территории страны он не может конкурировать с газом. Возможно, по этим причинам угольной промышленности, как мы увидим ниже, достается меньше внимания со стороны правительства и меньше денежных субсидий, чем другим частям энергетического сектора.

Как уже отмечалось, уголь не имеет большого будущего на внутреннем российском рынке. Доля угля в производстве электроэнергии в России достигла своего пика в 2000 году, когда она составила 20 %, и с тех пор неуклонно снижается[258]. Основной причиной является конкуренция с природным газом, который в настоящее время обеспечивает более половины всей выработки электроэнергии. В западных двух третях страны низкие цены на газ в сочетании с высокими затратами на транспортировку угля выталкивают уголь с рынка электроэнергии. Последние бастионы угля находятся в Сибири, где доля угля по-прежнему достигает почти 50 %, и на российском Дальнем Востоке, где она составляет 42 %. Тем не менее даже в этих районах положение угля под угрозой, поскольку Газпром вторгается на угольные территории с энергичной программой газификации. По мере расширения трубопроводной сети Газпрома уголь отступает все дальше.

В отличие от угледобывающей промышленности самой по себе, которая претерпела значительную модернизацию, российские угольные электростанции с технологической точки зрения все еще находятся в основном на уровне 1950-х годов. После распада Советского Союза новых угольных электростанций практически не строилось, и возраст каждой третьей российской угольной электростанции превышает пятьдесят лет. (В Москве последняя угольная электростанция была построена в 1960 году.) В отличие от японцев и китайцев россияне не добились прогресса в области «чистого угля» и практически не используют «сверхкритические» технологии[259].

Расходы государства на угольную отрасль явно ничтожно малы по сравнению с огромным количеством государственных денег, выделяемых на нефтяную и газовую промышленность. В 2015 году обзор энергетических субсидий во всем мире, проведенный странами «Большой двадцатки», пришел к выводу, что российские нефтегазовые компании и проекты ежегодно получают национальные субсидии в среднем на 22,8 миллиарда долларов, в то время как угольной промышленности досталось только 43 миллиона долларов. На самом деле угольная промышленность получает больше, но основная часть государственного финансирования состоит из компенсации расходов по закрытию шахт, поддержки заброшенных шахтерских городков и переселения шахтеров[260]. Большая часть государственной поддержки угольной отрасли принимает форму кредитов через государственные банки ВЭБ.РФ, ВТБ и Газпромбанк, главным образом для целей продвижения стали. Но они не сыграли большой роли в возрождении угольной промышленности, которая в основном финансировалась самими частными угольно-металлургическими конгломератами[261].

Где, однако, государственное финансирование имеет решающее значение, так это в железнодорожных перевозках, потому что от них зависит экспорт. Российские железные дороги и угольная промышленность теснейшим образом зависят друг от друга. На угольную промышленность приходится почти половина всех грузовых перевозок по железной дороге, а в некоторых местах, таких как Кузбасс, эта цифра приближается к 85 %. На западных маршрутах в Европу железные дороги имеют достаточную пропускную способность, но на восточных маршрутах в Азию существуют серьезные узкие места, которые сдерживают рост экспортных мощностей российского угля. Правительство запустило амбициозную программу под названием «Восточный полигон» по увеличению пропускной способности двух основных железнодорожных артерий – Транссибирской магистрали (Транссиб) и Байкало-Амурской магистрали (БАМ)[262]. В одном из своих майских указов от мая 2018 года Путин поставил амбициозные цели по увеличению пропускной способности Транссиба и БАМа для угля путем прокладки 1310 километров новых путей стоимостью 490 миллиардов рублей (7,7 миллиарда долларов США по тогдашнему курсу), чтобы к 2024 году система могла пропускать до 180 миллионов тонн угля в год[263]. Президент Путин сделал это одним из своих национальных проектов и неоднократно призывал к ускорению работ.

Однако угольные компании вместе со своими региональными сторонниками, такими как губернатор Цивилев, жалуются, что программа отстает от графика и что личное вмешательство президента не имело особого эффекта. Первый же взгляд на сайт РЖД действительно вызывает вопросы. С одной стороны, расширение основных ведущих на восток магистралей – БАМа и Транссиба – числится первоочередной задачей компании, во главе «президентского списка» инвестиционных проектов. Тем не менее в то время, как общий объем инвестиций РЖД сильно вырос в период с 2015 по 2019 год, с 365 миллиардов рублей (около 6 миллиардов долларов по тогдашнему курсу) до 674 миллиардов рублей (около 10,7 миллиарда долларов), сумма, фактически потраченная на расширение БАМа-Транссиба, резко снизилась с пикового уровня в 84 миллиарда рублей (около 1,3 миллиарда долларов) в 2016 году до всего лишь 35 миллиардов рублей (около 0,5 миллиарда долларов) в 2019-м[264]. Тем не менее жалобы угольной индустрии все же возымели эффект: в середине сентября 2020 года российские СМИ сообщили, что РЖД резко увеличила свои предполагаемые расходы на Восточный полигон[265]. Пока неясно, сохранится ли эта тенденция в условиях пандемии COVID-19.

Каким видит свое будущее российская угольная промышленность перед лицом обостряющейся проблемы изменения климата? На публике она в основном отрицает ее существование. Как мы видели в главе 1, угольная промышленность объединила усилия с другими отраслями тяжелой промышленности в борьбе против ратификации Россией Парижского соглашения. Споры в зале заседаний Думы были ожесточенными. Несколько депутатов, в том числе из угледобывающих регионов, утверждали, что изменение климата – фейк, а Парижское соглашение – заговор, направленный против развивающихся стран. Точно так же в отраслевых организациях, таких как Российский союз промышленников и предпринимателей, представители угольной промышленности заняли твердую публичную позицию против любых мер по мониторингу и контролю над эмиссией CO₂[266].

Но во внутренних документах ведущие угольные компании все чаще признают, что изменение климата реально, и строят прогнозы исходя из этого. Хорошим примером является СУЭК, ведущая угольная компания России. Ее главный стратег Владимир Тузов принес с собой большой опыт работы на Западе[267]. Для Тузова и младшего поколения подобных ему стратегов[268] дискуссия об изменении климата окончена; вопрос в том, как не упустить при этом свой шанс. И главный шанс, как мы видели, находится в Азии[269].

Тузов рассуждает следующим образом: на международную торговлю углем приходится около четверти мировой добычи угля. Ожидается, что эта доля не сильно вырастет в течение следующего десятилетия, возможно, на 10 % к 2030 году. Но в пределах этого стабильного диапазона будет значительный рост спроса в Юго-Восточной Азии, главным образом со стороны Вьетнама, Бангладеш, Малайзии и Филиппин. Спрос со стороны Индии также будет сильно расти, несмотря на попытки индийского правительства обуздать его. В этих регионах основную конкуренцию будет составлять Австралия. Напротив, индонезийский экспорт, который сегодня очень внушителен, скоро пойдет на спад, потому что большую часть добычи будет поглощать растущий внутренний спрос.

Но ключом, для Тузова и СУЭК, является Китай. Во-первых, несмотря на замедление темпов экономического роста, Китай будет продолжать морской импорт угля, поскольку основные центры потребления сосредоточены вблизи побережья. Во-вторых, амбициозная китайская программа финансирования и строительства угольных электростанций в развивающихся странах обеспечит растущий спрос. Наконец, нарастающий бум электромобилей в Китае потребует большого количества дополнительной электроэнергии. В течение следующего десятилетия оно будет обеспечиваться в основном за счет угольных электростанций, которые в настоящее время работают только вполовину мощности. Словом, заключает Тузов с улыбкой, развитие экологичного транспорта в Азии сулит блестящее будущее российской угольной промышленности.

Но оптимизм угольной отрасли разделяют не все российские игроки и, в частности, Министерство энергетики. В своей датируемой 2019 годом «Энергетической стратегии до 2035 года» (рассматриваемой в главе 2) Минэнерго предупредило о многочисленных препятствиях, стоящих перед угольной промышленностью. Содержащийся там анализ по существу совпадает с анализом в этой главе. Авторы «Стратегии» предупреждают о снижении внутреннего спроса, а также прекрасно осознают потенциальные последствия китайских ограничений на добычу и использование угля. Даже Анатолий Яновский, многолетний заместитель министра энергетики, отвечающий за контроль за экспортом угля, от которого можно было ожидать, что он будет расписывать перспективы отрасли, вместо этого предупреждает, что экспорт российского угля в Китай может оказаться ограниченным[270].

Угольная промышленность, по крайней мере публично, отвергает эти опасения. Тузов из СУЭК прогнозирует, что к 2030 году экспорт российского угля может достичь 296 миллионов тонн по сравнению с 236 миллионами тонн в 2018 году, рост на 25 %[271]. За тот же период конкуренты России – главным образом Австралия, Колумбия и Южная Африка – будут наращивать свой экспортный потенциал лишь примерно на 25 миллионов тонн в год. На рынке Азиатско-Тихоокеанского региона разрыв между спросом и предложением может увеличиться до 220 миллионов тонн в год. Для Тузова, этот приз сам идет в руки России. К 2030 году, утверждает он, Россия может занять до четверти мирового рынка угля.

Этот оптимистичный прогноз предполагает, что российские угольные компании смогут в достаточной степени увеличить добычу, чтобы получить такой большой экспортный излишек. Это потребует от них продолжать вкладывать значительные средства, держа при этом свои затраты под контролем. Только около четверти ожидаемого прироста придется на Кузбасс и Западную Сибирь, где добыча скоро достигнет своего предела; остальное должно прийти из Восточной Сибири и Дальнего Востока. Это хорошая новость, потому что это уменьшит потребность в новых железнодорожных мощностях с запада на восток, но расширение производства на востоке потребует значительной модернизации и расширения добычи угля в таких регионах, как Якутия и Амурская область, где промышленность еще слабо развита.

Но этот сценарий простирается лишь до 2030 года. Не получится ли так, что после 2030 года Россия, имея самый большой в мире экспортный потенциал, столкнется с лишь сокращающимся рынком?

В настоящее время российские аналитики и политики редко признают эту дилемму на публике. Путин ее не затрагивает, если не считать ритуальных ссылок на «качество окружающей среды». В официальной правительственной «Энергетической стратегии до 2035 года» в конце длинного перечня рисков, стоящих перед угольной отраслью, имеется лишь краткое упоминание о «международной кампании против использования угля под предлогом реализации экологической повестки»[272]. Одним из немногих людей, не уходящих от этого вопроса, является Татьяна Ланьшина, член российской делегации на конференции COP25 2019 в Мадриде, которая прямо заявляет: «продавать [уголь] будет некому ‹…› уже всем понятно, что уголь мертв с экономической точки зрения»[273]. Но России в целом, где и политики, и лидеры бизнеса прогнозируют дальнейший рост, до этого понимания еще далеко.

И все же, если к середине века нарратив о «смерти угля» воплотится в реальность, каковы будут последствия для экспортных доходов России? Экспортные цены на российский уголь были совершенно непредсказуемы, колеблясь от 31,3 доллара за тонну в 2000 году до 94 долларов в 2017-м. В течение этого периода экспортные доходы устойчиво росли, с 9 млрд в 2010 до 17 млрд в 2018-м году[274]. Но будущие российские доходы от экспорта угля будут зависеть от баланса между грядущим спадом в Европе и ожидаемым дальнейшим ростом в Азии. Если взять ключевой пример Китая, китайский импорт российского угля должен был бы удвоиться по сравнению с нынешним уровнем, чтобы компенсировать сокращение европейского импорта[275]. Для обеспечения чистого прироста такие страны, как Индия и Тайвань, должны будут значительно увеличить свой импорт российского угля по сравнению с их нынешним уровнем в 8 миллионов тонн каждая. Это не невозможно, но это зависит от неопределенностей, таких как непредсказуемость китайской угольной политики, успехов возобновляемых источников энергии и способность противников загрязнения от угля преодолевать политическое сопротивление традиционных потребителей угля в Азии.

С учетом этих факторов прогнозы, исходящие из российской угольной отрасли, выглядят чересчур оптимистично. Более вероятно, что доходы России от угля после непродолжительного бума в 2020-х годах в лучшем случае останутся примерно на нынешнем уровне, а скорее всего, снизятся. Снег в Кемерове может стать белее, но для Кузбасса это не будет хорошей новостью.

В этой и предыдущих двух главах мы проанализировали перспективы трех ведущих видов российского экспорта ископаемого топлива – нефти, газа и угля, – которые вместе отвечают сегодня за 60 % экспортных доходов России. К середине века экспорт всех трех, вероятно, будет сокращаться. Какие альтернативы есть у России? В главе 5 мы обратимся к источнику энергии, который завоевывает рынки по всему миру и в итоге угрожает углю окончательной кончиной, – к возобновляемым источникам энергии.

В переполненной аудитории элитной московской инженерной школы, знаменитого Московского государственного технического университета имени Баумана, несколько сотен студентов внимательно слушают стоящего за кафедрой мужчину средних лет. Теперь, немного пополнев, он не утратил, однако, ни своих фирменных ржаво-рыжих волос, ни уверенности в себе. Он был знаменит еще до их рождения, когда о нем говорили как об отце российской приватизации[276]. Сегодня он самый яркий сторонник возобновляемых источников энергии в России. Его имя – Анатолий Чубайс.

В последние сорок лет Чубайс был наиболее значимой фигурой в истории постсоветского преобразования России в рыночную экономику. Многие читатели сочтут это утверждение спорным. В 1990-е годы, когда Чубайсу было еще немногим за тридцать, он возглавил массовую приватизацию российской промышленности и торговли, бесплатно раздав акции населению, – достижение, оказавшееся в тени скандала с «залоговыми аукционами», которые привели к раздаче некоторых из наиболее ценных активов страны будущим олигархам, навсегда подмочив его репутацию в глазах российской общественности[277].

Но в 2000-х годах ставший более осторожным Чубайс возродился на посту главы российской электроэнергетической монополии «Единая энергетическая система» (ЕЭС), где он вел – и в значительной степени выиграл – десятилетнюю ожесточенную битву за радикальную реструктуризацию энергетического сектора[278]. Затем, когда ему было пятьдесят с небольшим, он основал «Роснано» – новый спонсируемый государством стартап с широким видением, который должен был заниматься разработкой нанотехнологий следующего поколения, таких как графен, революционно новая форма углерода с множеством потенциальных применений[279]. Сейчас, когда ему перевалило за шестьдесят, его порыв к новаторству не ослабевает, и недавно он переизобрел себя еще раз, уже в качестве будущего отца российской солнечной и ветряной энергии[280]. В декабре 2020 года он покинул «Роснано» и был назначен специальным представителем Путина в международных организациях, и эта роль может поставить его в центр переговоров России по климату[281]. На каждом посту, к лучшему или к худшему – восхищаться им или осуждать его – Чубайс продвигал вперед свое видение будущего России.

Вооружившись слайдами PowerPoint, которые вызывают в памяти фильм Эла Гора «Неудобная правда», получивший Нобелевскую премию, Чубайс ездит по стране, проповедуя достоинства возобновляемых источников энергии и их потенциал для России. По его словам, не то чтобы россияне не верят в возобновляемые источники энергии; скорее, проблема в их недостаточной осведомленности, и в том, что они верят во множество мифов. Согласно одному из них в России слишком темно и слишком холодно для солнечной энергии, а плотность населения в большей части страны слишком мала. Но город Челябинск на Урале, показывает Чубайс своим зрителям, получает столько же солнечного света, сколько и Берлин, а на холоде солнечные батареи работают даже лучше. Что касается энергии ветра, указывает он, Россия с ее 17 миллионами квадратных километров суши потенциально является мировым лидером, особенно на Крайнем Севере, где энергия ветра особенно хорошо подходит для изолированных населенных пунктов Сибири[282] (около 60 % территории России не имеет доступа к электроэнергии из общей сети)[283]. Чубайс не только говорит: за двенадцать лет своего пребывания во главе «Роснано» он вложил стартовые деньги в первые в России заводы по производству солнечных батарей и лопастей для ветряков (подробнее об этом ниже). В то время компания была ведущим российским предпринимателем в области возобновляемых источников энергии.

Как и почти со всем в России, государство всегда поблизости. Существует государственный план развития возобновляемых источников энергии[284]. Имеется государственное финансирование, хотя и в ограниченных масштабах; сама компания «Роснано» была создана на начальные деньги государства, а сейчас в дело вступают и другие государственные компании, такие как российский ядерный гигант «Росатом». Чубайс говорит каждому, кто готов его слушать, что никто в мире не может разрабатывать возобновляемые источники энергии без государственной поддержки, а у Чубайса, наверное, больше опыта работы с государственной бюрократией, чем у кого-либо другого в России. Его выслушивает даже Владимир Путин. В марте 2019 года Чубайс проинформировал Путина о возобновляемых источниках энергии в Кремле, доложив о своих успехах и сообщив президенту, что у него есть первый экспортный контракт на солнечную панель российского производства, с Казахстаном. Путин одобрительно кивал, хотя девять месяцев спустя уволил Чубайса и присоединил «Роснано» к новому государственному конгломерату под контролем банка ВЭБ[285].

Тем не менее, несмотря на усилия Чубайса и горстки его единомышленников – визионеров и предпринимателей, таких как Виктор Вексельберг с его «Реновой», возобновляемые источники энергии играют лишь очень ограниченную роль в российском ландшафте, и вряд ли это изменится. Российские возобновляемые источники энергии сталкиваются с фундаментальными препятствиями, связанными главным образом с уникальными запасами в стране углеводородов, особенно газа, и почти неприступными позициями газа в политической и правовой системе страны, что связано с особенностями внутреннего рынка газа, проанализированного в главе 4. Экспортный потенциал технологий возобновляемой энергии кажется небольшим, учитывая поздний старт России и жесткую конкуренцию на мировом рынке возобновляемых источников энергии со стороны таких стран, как Китай. Выводы кажутся неумолимыми: развитие возобновляемой энергии в России в обозримом будущем будет медленным, экспорт – скудным, а влияние на российские выбросы CO₂ – незначительным.

За пределами России разворачивается глобальная революция в возобновляемой энергетике, главным образом в использовании энергии солнца и ветра для производства электроэнергии. Ее масштабы сравнимы с масштабами «сланцевого шторма» в нефтегазовой отрасли, обсуждавшегося в предыдущих главах, а ее распространение гораздо шире. Ее движущей силой являются, прежде всего, достижения в области технологий и ноу-хау, и ей способствует государственная политика во многих странах. В результате себестоимость резко упала. За десятилетие 2010-х годов стоимость солнечной энергии снизилась на 85 %, стоимость энергии ветра – на 50 %, а аккумуляторных технологий – на 85 %, и эти цифры продолжают быстро снижаться[286]. Уже в 2015 году возобновляемые источники энергии (в эту категорию входит и гидроэнергетика) обогнали угольную энергетику, и разрыв продолжает увеличиваться. Следующим крупным конкурентом является газ, но конечный исход уже ясен: более чем в тридцати странах энергия ветра и солнца, даже без государственных субсидий, уже дешевле, чем энергия газа[287].

Это запустило волну инвестиций в возобновляемые источники энергии по всему миру. Только в 2019 году в ветроэнергетику было инвестировано более 138 миллиардов долларов, и солнечная энергетика почти не отставала с 131,1 миллиарда долларов[288]. В целом инвестиции в «чистую энергию» за последние пять лет утроились[289]. Накануне пандемии наступление возобновляемых источников энергии казалось неудержимым. Согласно самым оптимистичным прогнозам, к 2050 году в мире, который все больше полагается на электричество, до половины всего производства электроэнергии будет приходиться на возобновляемые источники энергии[290].

Пандемия COVID-19 может замедлить развитие возобновляемых источников энергии в следующем десятилетии, но не остановит его. Ожидается, что развитие возобновляемых источников энергии будет происходить в два этапа. В 2020-х природный газ, благодаря его изобилию и низкой себестоимости, особенно дешевый сланцевый газ в США, по-прежнему будет иметь преимущество. Но затем, в 2030-х и 2040-х годах возобновляемые источники энергии постепенно возьмут верх. Ход этой битвы будет все больше зависеть от скорости проникновения возобновляемой энергии в такие сектора, как отопление жилья и промышленное производство. Когда существующие активы, такие как жилье и фабрики, будут заменены или модернизированы, этот процесс замедлится. Но к середине века в мире, который быстро становится все более электрифицированным, возобновляемая энергия возобладает над газом[291].

Возобновляемые источники энергии имеют свои проблемы. Основная из них – так называемая прерывистость – резкое падение выработки, происходящее, когда не светит солнце или не дует ветер. Когда это происходит, коммунальные предприятия должны быстро восполнять нехватку, как правило, за счет энергии от газовых электростанций, обычно называемых компенсационными. Таким образом, основная проблема, стоящая перед возобновляемыми источниками энергии, – это хранение, то есть способность сохранять избыточную энергию, вырабатываемую ветром и солнцем в наиболее продуктивное время, что сделало бы «компенсационные электростанции» ненужными. Это потребует серьезных достижений в области аккумуляторных технологий. Хорошая новость состоит в том, что и в этой области наблюдается быстрый прогресс и себестоимость неуклонно снижается[292].

Другая серьезная проблема – передача энергии. Для передачи электроэнергии из районов с изобилием ветра и/или солнечного света в районы с повышенным спросом необходимы дальние высоковольтные линии электропередач. Строить их дорого, и они становятся все более непопулярными среди политиков и землевладельцев, требующих компенсацию за использование их земли. Проволочки со строительством ЛЭП могут продолжаться многие годы[293].

Наконец, существуют экономические ограничения на проникновение возобновляемых источников энергии в энергетику. Возобновляемые источники энергии склонны мешать друг другу, потому что обычно они сосредоточены в одних и тех же местах. Более того, со временем возобновляемые источники энергии должны будут конкурировать с наиболее эффективными оставшимися источниками энергии на ископаемом топливе («остаточный парк») и их ценовое преимущество исчезнет. К 2040 году возобновляемые источники энергии перестанут быть самым дешевым источником энергии[294]. Но к тому времени битва уже будет в значительной степени выиграна, и проникновение на рынок в некоторых странах составит от 70 до 80 % электрических мощностей. Таким образом, с точки зрения изменения климата возобновляемые источники энергии грозят изменить правила игры.

Но не в России.

В энергетическом секторе России в западной трети страны преобладает природный газ, а в восточных двух третях – уголь и атомная энергия. На западе в 1980-х годах нефть была в значительной степени вытеснена природным газом, чтобы высвободить дополнительную нефть для экспорта. С тех пор доля природного газа в выработке электроэнергии продолжала расти, в частности благодаря политике обеспечения электростанций газом по регулируемым низким ценам. Сегодня газ обеспечивает более половины выработки электроэнергии в России в целом. И на востоке, и на западе доминирование существующего топливного баланса подкрепляется мощными политическими интересами и устоявшимися регулирующими структурами, а также огромной инерцией существующей инфраструктуры[295].

Таким образом, основные краткосрочные возможности для возобновляемых источников энергии лежат в отдаленных районах, которые не подключены к централизованной системе электропередач. Это большие площади – около 60 % территории страны[296], – но в сумме на них проживают лишь около 10 % населения. Более того, сюда входят некоторые беднейшие регионы страны, такие как Северный Кавказ и российский Дальний Восток. На Крайнем Севере небольшие поселения производят электроэнергию локально, в основном используя субсидируемое дизельное топливо, которое в любое время года привозят с юга (так называемые северные завозы, восходящие к советским временам). Ни один из этих регионов не привлекателен для частных инвесторов, а необходимая государственная поддержка возобновляемых источников энергии пока отсутствует.

Одним из потенциальных политических преимуществ возобновляемых технологий, широко рекламируемых политиками, является то, что они могут создать новый рынок для российского высокотехнологичного экспорта. Так, возобновляемые источники энергии были привязаны к российской политике «локализации», которая направлена на замену иностранного импорта отечественными продуктами и рабочими руками, и их сторонники, такие как Чубайс, использовали этот потенциал в качестве аргумента в пользу их продвижения. Но до сих пор, как признает Чубайс, результатом стало лишь увеличение количества вовлеченной в это бюрократии и усложнение регулирования и как следствие – задержки фактического строительства[297].

На сегодняшний день основные усилия России направлены на солнечную энергию, но и энергия ветра начинает наверстывать упущенное. Мощность российских возобновляемых источников энергии выросла с 0,38 гигаватт в 2013 году до 1,54 гигаватт в 2019 году, то есть в четыре раза. (Это может показаться большой цифрой, но 1 гигаватта достаточно лишь для обеспечения нужд небольшого города.) В 2019 году солнечная и ветряная энергия вместе произвели 1,6 миллиарда киловатт-часов из общего для России количества 1080,6 миллиарда киловатт-часов, или 0,15 %[298]. Накануне пандемии прогнозировалось, что к 2024 году их мощность достигнет 5,4 гигаватта, что составит около 1 % российского электричества, хотя теперь эти цели, вероятно, будут сдвинуты.

Это явно очень небольшие цифры, особенно по сравнению с гораздо более крупными инвестициями России в газовую энергетику. Так, когда Александр Новак, который тогда был министром энергетики, а сейчас является заместителем премьер-министра, встретился с Путиным в начале 2019 года, чтобы доложить об итогах предыдущего года, он сравнил скромные 0,37 гигаватт солнечной и ветровой энергии в России с недавним вводом в эксплуатацию двух новых атомных электростанций общей мощностью 2,2 гигаватт, а также 2,2 гигаватт новых тепловых станций[299].

Какова вероятность того, что в России может возникнуть более мощный импульс к использованию возобновляемых источников энергии? Для этого потребуются три вещи: более широкомасштабные инвестиции и предпринимательство, целеустремленная поддержка властей и серьезное экономическое обоснование. Если первое отчасти есть, то второе и третье в значительной степени отсутствуют. Другие три важные движущие силы – осведомленность общественности, экологическое сознание и международное дипломатическое давление – до недавнего времени почти полностью отсутствовали. Столкнувшись с угрозой пограничных налогов на выбросы углерода со стороны ЕС, российская энергетика пока что реагирует в основном символическими усилиями – за исключением ЛУКОЙЛа, которому принадлежат НПЗ в двух странах – членах ЕС, Болгарии и Румынии, и у которого, таким образом, есть прямой стимул принимать декарбонизацию всерьез[300].

Здесь я сосредоточусь на самой позитивной части этой истории – растущих предпринимательских усилиях небольшого числа людей и компаний, благодаря которым российская возобновляемая энергетика добилась своих первых скромных успехов.

История возобновляемой энергетики в России началась в 2007 году. В то время Анатолий Чубайс был главой РАО «ЕЭС России», монополиста российской энергосистемы, и в этом качестве задумал и проводил реструктуризацию энергетики, включая создание оптового рынка электроэнергии[301]. Чубайс воспользовался этой возможностью, чтобы застолбить небольшое пространство для возобновляемой энергии. Принятый в том году закон об оптовых рынках предусматривал, как он выразился в лекции десятилетие спустя, что «оптовый рынок может быть источником для построения системы поддержки возобновляемой энергетики». Но, как рассказывает эту историю Чубайс, потребовалось десять лет бюрократических баталий, чтобы воплотить эту расплывчатую фразу в реальность и согласовать десятки нормативных актов и усилия множества задействованных министерств. «Только у Медведева ‹…› мы были раз, наверно, пять, когда останавливалась работа ‹…› Только в 2017 году мы смогли выиграть эту битву. Это была утомительная, болезненная и трудная бюрократическая работа»[302]. Самым враждебным противником, что неудивительно, было руководство электроэнергетического сектора. Чубайс вспоминает: «Они сказали нашей команде „Какого черта вы лезете в нашу отрасль со своими дурацкими ветряками, когда ясно, что нужно все деньги направить на существующую тепловую генерацию, без этих глупостей“».

Чтобы добиться прогресса, Чубайс и его команда создали разновидность того, что называют «рынком мощностей». Первый раунд торгов за контракты на возобновляемую энергетику по этой системе был проведен в 2013 году. Победителем – и единственным претендентом – стала итальянская компания «Энел Россия», выигравшая два контракта на ветроэнергетический проект в Ростовской области и в Мурманске[303]. Но и в 2017 году на торгах был все еще лишь один участник. Потом, в 2018 году, впервые появилась настоящая конкуренция, в которой выиграла «Роснано», предложившая наименьшую цену. В 2019 году это поле расширилось дальше, и участников торгов было в восемь раз больше, чем доступных контрактов. На этот раз победителем снова стала компания Enel, один проектов которой должен был быть расположен за полярным кругом, на Кольском полуострове, а другой – в Ставропольском крае на юге. Каждый год победитель выигрывал с более низкой предложенной стоимостью за киловатт, чем годом ранее. В 2019 году Enel выиграла, предложив поразительно низкую ставку всего в 65 долларов за киловатт. Даже государственный ядерный гигант «Росатом», который ни разу не выиграл тендер, каждый год снижал свои ставки[304]. Конкуренция явно работала.

Правительство стремится продвигать отечественные технологии; для этого была создана система скользящих целей. Обязательная доля компонентов российского производства разработана как система без заднего хода, которая из года в год только увеличивает эту цифру: для солнечной энергетики в 2015 году она была установлена на уровне 50 %, затем выросла до 70 % в 2016 году; для ветроэнергетики обязательная доля составляла 25 % в 2016 году, а затем постепенно выросла до 65 % в 2019 году[305]. Со временем правительство все менее и менее терпимо относилось к иностранным инвесторам, подрядчикам и поставщикам в секторе возобновляемой энергии. Осенью 2019 года Минпромторг даже распространил предложение об обнулении доли иностранных компаний в этой сфере[306].

Когда эта система утвердилась, начали появляться первые проекты по возобновляемым источникам энергии. В них участвуют очень разные компании с разными мотивами. Доминирующим игроком на сегодняшний день является недавно созданная Чубайсом компания «Роснано». Солнечная и ветровая энергия пошли разными путями, поэтому мы начнем с солнечной энергетики, затем рассмотрим ветряную, чтобы потом вернуться к перспективам возобновляемых источников энергии в целом.

Одним из первых сторонников возобновляемой энергии, действовавшим в основном за кулисами, был один из самых известных российских олигархов Виктор Вексельберг. Сделав первоначальное состояние на приватизации российской алюминиевой промышленности в 1990-х годах, Вексельберг был одним из тех, кто стоял за подъемом ТНК (Тюменской нефтяной компании), которая стала одной из крупнейших нефтяных компаний России. В конце 1990-х годов Вексельберг объединил свои активы в энергетике, металлургии и телекоммуникациях в единый мощный конгломерат под названием «Ренова»[307]. С начала 2000-х годов Вексельберг все чаще использовал свое богатство и влияние для продвижения технологических инноваций в России, в частности используя ресурсы «Реновы» для инвестирования в широкий спектр высокотехнологичных предприятий, среди которых вскоре появились и связанные с возобновляемой энергией.

Фактическое начало солнечной энергетики в России восходит к 2009 году, когда Вексельберг вместе с Чубайсом создали совместную компанию «Хевел» для производства солнечных модулей и в конечном итоге солнечных электростанций[308]. «Ренова» Вексельберга стала мажоритарным акционером с 51 % акций, а «Роснано» Чубайса получило 49 %. Первоначальные капитальные вложения составили 7,5 миллиарда рублей (тогда около 247,5 миллиона долларов), из запланированных 20,1 миллиарда «Ренова» сразу вложила 2,8 миллиарда рублей; «Роснано» предоставила семилетний кредит в размере 9,8 миллиарда рублей под 13 % годовых[309].

Два партнера объединили усилия для строительства завода и закупки материалов для производства тонкопленочных кремниевых пластин. Завод «Хевел» располагался в Новочебоксарске, недалеко от Волги, примерно в 600 милях к востоку от Москвы, на земле, арендованной у дочернего предприятия «Реновы» – «Оргсинтез-Химпром». Другой бизнес, контролируемый «Реновой», Oerlikon Solar, базирующийся в Швейцарии, предоставил тонкие кремниевые пленки и построил производственную линию для производства первых панелей[310]. Но с самого начала «Хевел» также спонсировал разработку кремниевых пластин российского производства, предоставив грант Институту Иоффе в Санкт-Петербурге. Судя по всему, это удалось: сообщают, что солнечные панели российского производства работают с достаточно высоким КПД в 23 % (что сопоставимо со средним мировым показателем) и получили международное признание[311].

«Хевел» начал производство в 2011 году, первоначально выпустив в том году солнечные панели общей мощностью 120 мегаватт. Изначально компания должна была производить комплектующие российского производства как на экспорт, так и для внутреннего рынка. Их должна была продавать другая компания, контролируемая «Реновой», Avelar Energy Group, которая продавала возобновляемые источники энергии в Южной Европе. «Ренове» виделась полная производственная цепочка, от поставок компонентов Oerlikon Solar до маркетинга фотогальваники российского производства в Италии, Испании и Греции через Avelar[312]. В начале 2019 года «Роснано» продала свою долю в «Хевел» в соответствии со своей стратегией инвестирования начального капитала в новое предприятие, а затем оказания ему помощи в период его младенчества, пока оно не встанет на ноги. Чубайс, видимо, счел, что «Хевел» теперь может выжить самостоятельно.

И все же путь вперед был тернист. Начиная примерно с 2005 года Китай, который до этого был второстепенным игроком в солнечной энергетике, начал выходить на мировой рынок[313]. Благодаря щедрым субсидиям китайского государства множество молодых китайских производителей стали изготовлять солнечные панели. По мере роста внутреннего производства они начали массовый экспорт по все более низким ценам. В период с 2009 по 2013 год, примерно в то время, когда «Роснано» и «Ренова» запускали «Хевел», цены на китайские панели упали более чем на две трети, что перевернуло солнечную энергетику во всем мире[314]. Когда солнечная энергетика внезапно оказалась в проигрыше, «Ренова» продала свою долю в Oerlikon Solar, а ее дочерняя компания Avelar Energy вышла из бизнеса солнечной энергетики в Южной Европе. План «Реновы» по созданию полной производственной цепочки для российской солнечной энергетики, основанной на различных дочерних компаниях «Реновы» и ведущей к скорому экспорту российских технологий, внезапно рухнул. Сегодня 80 % солнечных панелей в мире производятся в Азии, в основном в Китае.

Тем не менее внутри России «Хевел» выжил. Он является ведущим игроком в российской солнечной отрасли и утверждает, что первым начал производить солнечную энергию[315]. К 2020 году у него было 611,5 мегаватт солнечных батарей в эксплуатации и еще на 1150 мегаватт проектов в портфеле заказов. Интерактивная карта на его веб-сайте показывает тридцать пять станций, работающих в России, большей частью в южных регионах, примерно параллельно северо-западной границе Казахстана[316]. Для понимания масштаба происходящего, опять же, все это еще очень маленькие цифры. В 2019 году в Соединенных Штатах действовало 85 гигаватт солнечных мощностей, что почти в сто раз больше, чем в России, и они росли гораздо быстрее[317].

Другим крупным игроком в российской солнечной энергетике является китайская компания «Солар Системс». Китайские компании до сих пор не играли заметной роли в российской солнечной энергетике, отчасти потому, что это не очень выгодно экономически, и отчасти потому, что российское правительство настороженно относится к конкуренции со стороны Китая. «Солар Системс» имеет в эксплуатации две солнечные электростанции, одну в Ставрополе и одну в Самаре, и компания имеет разрешения на общую мощность 365 мегаватт в пяти южных регионах[318]. Для удовлетворения требований по отечественным компонентам компания построила завод по производству панелей мощностью 100 мегаватт в Татарстане, но другие компоненты, такие как инверторы, она по-видимому, закупает у китайских поставщиков[319]. Однако у нее также есть российский партнер, компания Solar Silicon Technologies, базирующаяся в Подольске Московской области. Это редкий пример чисто частного российского стартапа: по словам Чубайса, «частный инвестор взял из собственного кармана 100 миллионов долларов и построил завод», производящий кремниевые пластины для «Солар Системс»[320].

В этой картине практически отсутствуют возобновляемые источники энергии, особенно солнечной, для жилых зданий и промышленных предприятий. Солнечные батареи на крышах, которые доминируют в жилой застройке в таких местах, как Калифорния и Гавайи, в России почти полностью отсутствуют. Большая часть городского населения проживает в многоквартирных домах, которые плохо подходят для использования солнечных панелей на крышах. Основным рынком для солнечных батарей в жилом секторе могли бы быть загородные дачи, большинство из которых скромны по размерам. Отечественного производства солнечных систем для домохозяйств не существует, а импортные мало кто может себе позволить. Необходимые стимулы, такие как специальные тарифы, которые позволяли бы домовладельцам продавать произведенную дома электроэнергию коммунальным предприятиям по гарантированной цене, еще не введены. По словам Чубайса, на рассмотрении Думы находится законопроект о так называемой микрогенерации, определяемой как производство электричества мощностью менее 15 киловатт, но, похоже, никто не видит в этом особой срочности.

Определенные усилия предпринимаются в труднодоступных районах. Возобновляемые источники энергии в промышленных масштабах начинают появляться, главным образом в нефтяной промышленности, которая использует солнечные батареи для обеспечения электроэнергией изолированных нефтяных месторождений. ЛУКОЙЛ и «Газпром нефть» построили солнечные батареи промышленного масштаба на некоторых своих НПЗ. У «Томскнефти» есть ветрогенератор и гибридная система. Газпром установил небольшие солнечные электростанции для обеспечения электроэнергией некоторых своих газовых месторождений в Ямбурге, а также своих трубопроводов в Ставрополе и Подмосковье. На Дальнем Востоке, особенно в Республике Саха, «Русгидро», российская гидроэнергетическая монополия, имеющая сильные позиции на востоке России, помогает местным сообществам строить небольшие солнечные и ветряные электростанции, используя японское оборудование. Все эти объекты отрезаны от централизованной электросети и обеспечивают электроэнергией местное потребление, заменяя дизельное топливо[321].

В целом действия России в области солнечной энергетики по-прежнему состоят в основном из разрозненных усилий. Чего не хватает, так это действительно крупного игрока, приверженного солнечной энергии. С другой стороны, с энергией ветра, возможно, дела обстоят иначе.

До сих пор энергия ветра в России сильно отставала от солнечной, но есть признаки того, что она наверстывает упущенное. Сегодняшние ветряные турбины представляют собой гигантские конструкции, размерами больше дальнемагистрального авиалайнера, и требуют значительных капитальных затрат и передовых технологий тяжелой промышленности. По этой причине в российской ветроэнергетике до сих пор не было частных инвесторов или частных компаний, не считая поставщиков.

Единственным потенциально крупным игроком в зарождающейся российской ветроэнергетике является государственный атомный гигант «Росатом». «Росатом» входит в десятку крупнейших корпораций России. Это огромный государственный конгломерат, в котором занято более 250 000 человек, работающих примерно в 350 компаниях и организациях и производящих всевозможные товары, от средств очистки воды до изотопов для медицины и многого другого. Но его основным бизнесом остается ядерная энергетика (подробнее в главе 7), и в последние годы он успешно вышел на международную арену. Иными словами, у «Росатома» есть большой опыт в продвижении экспорта. «Росатом» также играет ведущую роль в развитии инфраструктуры вдоль арктического побережья. Таким образом, логично ожидать, что у «Росатома» появится интерес к ветроэнергетике в этом регионе. Наконец, «Росатом» – это мощная машиностроительная компания, обладающая достаточным производственным опытом для строительства современных гигантских ветряков. Поэтому в лице «Росатома» ветроэнергетика может в конечном итоге найти сильного сторонника.

Однако пока что этот момент не наступил; участие «Росатома» в ветроэнергетике все еще находится на ранней стадии. В 2016 году компания взяла скромный старт, создав «НоваВинд», дочернюю компанию, занимающуюся ветроэнергетикой[322]. По контракту с Министерством промышленности и торговли (Минпромторг) «НоваВинд» построил завод по производству компонентов для ветроустановок, опираясь на мощности «Атомэнергомаша», подразделения атомного машиностроения «Росатома», расположенного в Волгодонске Ростовской области на юге России[323]. Иностранные партнеры играют важную роль в оснащении «НоваВинда»: для окончательного тестирования перед первым пуском «НоваВинд» использует компанию Red Wind, совместное предприятие «НоваВинд» и нидерландской компании Lagerwey. «Росатом» активно привлекает иностранных партнеров для повышения квалификации своих сотрудников, направляя их в Германию и Нидерланды для обучения технологии ветряных электростанций[324]. «НоваВинд» по-прежнему остается небольшим предприятием, в котором работает менее 300 человек; его задача состоит в том, чтобы консолидировать существующие ресурсы «Росатома» вокруг ветроэнергетики, привлекая широкий круг российских компаний, входящих в империю «Росатома»[325]. Иными словами, для «Росатома» работа с возобновляемыми источниками энергии – все еще лишь пробный камень[326].

До сих пор большая часть проектов «Росатома» была полностью сосредоточена на юге России. К началу 2020 года «НоваВинд» был близок к завершению строительства ветропарка в северокавказской республике Адыгея; при мощности 150 мегаватт она стала крупнейшей в России. Адыгея – хороший пример изолированного региона, где возобновляемые источники энергии являются идеальным решением: в регионе хронически не хватает электричества, а новый ветропарк добавит 20 % к существующим в республике мощностям. Завершив строительство ветропарка в Адыгее, «НоваВинд» перешел к работе над еще более масштабным проектом в соседнем Ставропольском крае, мощностью 210 мегаватт. Это первая из четырех запланированных ветряных электростанций, и она станет крупнейшей такой станцией в России[327]. Общий план работ «Росатома» рассчитан на 1 гигаватт мощности к 2023 году при суммарном объеме инвестиций в 50 миллиардов рублей (770 миллионов долларов по текущему курсу)[328]. Это серьезные сооружения: новые ветряки на Ставрополье будут иметь высоту 150 метров и весить 400 тонн. Но у «Росатома» достаточно опыта с крупными проектами.

В рамках соглашения с Минпромторгом закупка комплектующих российского производства является приоритетной задачей «Росатома». У «Росатома» есть все возможности для этого, поскольку он может привлечь ресурсы своей обширной организации. Ветроэлектростанции в Адыгее и Ставрополе рекламируются как состоящие на 65 % из российских частей, и, таким образом, это два из тех немногих проектов, которые отвечают требованиям министерства[329]. Цель «Росатома» – довести эту цифру до 80–85 %.

Настоящий вопрос, на который предстоит получить ответ, заключается в том, сможет ли «Росатом», опираясь на свой растущий опыт в области ветроэнергетики, открыть для России новые, экспортные рынки. До сих пор не было сообщений о каких-либо проектах за пределами России или об экспорте компонентов российского производства. Как и в случае с «Хевел» в солнечной энергетике, первоочередной задачей «НоваВинд» на данном этапе является локализация – развитие собственных российских мощностей для обеспечения всей производственной цепочки, от компонентов до эксплуатации, с использованием целиком произведенных в России компонентов и собственного персонала.

Вторым крупным игроком в российской ветроэнергетике является российское подразделение итальянского электроэнергетического гиганта Enel. Когда «Энел Россия» выиграла первый раунд проведенных в России торгов по возобновляемым источникам энергии, она начала строительство ветропарка мощностью 90 мегаватт в Ростовской области, который пока что остается единственным завершенным проектом компании. «Энел Россия» со штаб-квартирой в Екатеринбурге является российской дочерней компанией итальянского электроэнергетического гиганта Enel, которому принадлежит в ней 56 %[330]. Компания работает в России с 2004 года, но до недавнего времени среди ее проектов были в основном угольные и газовые электростанции. По мере того как изменение климата привлекает к себе все больше внимания, Enel все активнее продвигает имидж «зеленой» компании. В России компания в 2019 году продала свою угольную электростанцию и модернизировала три свои газовые электростанции. Но с 2017 года ее основная деятельность в России связана с возобновляемыми источниками энергии. К началу 2020 года она выиграла тендеры на строительство трех ветростанций общей мощностью 362 мегаватт. Первая из них, «Азовская», расположенная в Ростовской области, вот-вот начнет производство. Вторая будет расположена в Ставропольском крае. Enel отмечает, что три ее ветропарка позволят ей сократить выбросы CO₂ более чем на миллион тонн в год[331].

«Роснано» тоже играет активную роль в развитии ветроэнергетики, в дополнение к своей новаторской деятельности в сфере солнечной энергетики. «Роснано» и финская энергетическая компания Fortum создали Фонд развития ветроэнергетики, принадлежащий двум компаниям в равных долях. Фонд начал с небольшого ветропарка мощностью 35 мегаватт в Ульяновской области, который был запущен в 2018 году[332]. Еще один совместный проект – Сулинская ветроэлектростанция в Ростовской области, запущенная в марте 2020 года, с использованием технологий датской компании Vestas, ведущего мирового производителя ветрогенераторов[333]. С тех пор «Роснано» приступила к реализации еще одного ветроэнергетического проекта в республике Чувашия. Последний проект Фонда – ветропарк в Калмыкии[334].

Детали для первого ветряка «Роснано» были закуплены у иностранной компании, швейцарской Oerlikon[335]. Но «Роснано» считает основным приоритетом своей программы ветроэнергетики локализацию и построила три завода по поставке компонентов российского производства для ветряных турбин; по словам Чубайса, они сейчас «производятся серийно». Один из них, завод в Таганроге Ростовской области, в 2018 году начал производить башни для ветрогенераторов по технологиям Vestas и Siemens Gamesa[336]. Еще один завод, построенный российской дочерней компанией Vestas, Vestas Manufacturing Russ, в Ульяновской области, на котором занято 400 человек, в декабре 2018 года построил первые в России композитные лопасти для турбин. Среди инвесторов в этот завод – «Роснано», с долей 24,5 % в инвестициях на общую сумму 2 миллиарда рублей, вместе с Vestas и «консорциумом инвесторов» из Ульяновской области[337]. Третий завод, расположенный в Нижегородской области, производит гондолы (это та часть ветряка, которая отвечает за его направление и скорость вращения лопастей). Эти три отечественных компонента затем будут использоваться для создания следующего поколения ветряных турбин совместного фонда. Всегда полный энтузиазма Чубайс на годовом собрании «Роснано» в 2019 году с гордостью представил фотографию первого в России отечественного ветряка высотой 90 метров с лопастями длиной 60 метров, о котором он также проинформировал президента Путина[338].

Плавающая шкала Минпромторга в том, что касается требований к содержанию отечественных компонентов, создает для таких производителей, как «Росатом» и «Роснано», постоянно растущие ориентиры по части увеличения доли комплектующих российского производства. Первый проект, построенный совместным предприятием «Роснано-Фортум», достиг 55 % доли отечественных комплектующих; его следующий проект, Сулинская ветряная электростанция, добился 65 %. Но в последующие годы система без заднего хода будет продолжать поднимать планку. Согласно второй программе поддержки возобновляемых источников энергии, к 2035 году российские ветроэнергетические проекты должны быть на 90 % российскими, поэтому производители должны продолжать усилия, чтобы не отставать. Последней инициативой «Роснано» стало еще одно совместное предприятие, на этот раз с «НордЭнергоГрупп», дочерней компанией «Севергрупп», инвестиционной компании и конгломерата, принадлежащего олигарху-миллиардеру Алексею Мордашову. Новое совместное предприятие будет инвестировать в завод по производству электрооборудования для ветряных турбин.

Сотрудничество со стороны местных властей имеет ключевое значение для развития возобновляемых источников энергии, особенно для энергии ветра, поскольку и для самих ветряных электростанций, и для расширения местных линий электропередач требуются большие площади земли. Ростовская область превращается в растущий центр российской возобновляемой энергетики, как солнечной, так и ветряной, благодаря удобному расположению, а также активной поддержке правительства Ростовской области. «НоваВинд», входящая в состав «Росатома», в партнерстве с правительством Ростовской области инвестирует 2,9 миллиарда рублей в развитие второго завода по производству компонентов для ветряных электростанций с использованием технологий Lagerwey[339]. «Росатом» и итальянская энергетическая компания Enel также имеют там свои проекты. Губернатор Ростовской области Василий Голубев – опытный политик, долгое время работавший в Московской области, обладает хорошими связями и оказывает поддержку. Помогает и то, что «Росатом» – один из крупнейших работодателей в области.

Хотя пока российская ветроэнергетика расположена в основном на юге, ключ к ее будущему может лежать на севере, и особенно в быстро развивающейся сфере прибрежной ветроэнергетики.

Прибрежная ветроэнергетика – растущая отрасль глобального бизнеса возобновляемых источников энергии. После нескольких фальстартов, к 2010-м годам прибрежный ветер закрепился в качестве самого быстрорастущего возобновляемого источника энергии в мире. К 2018 году суммарная мощность существующих прибрежных ветроустановок во всем мире достигла 23 гигаватт и увеличивалась на 30 % ежегодно[340], в мире действовало до 5500 прибрежных ветрогенераторов. Накануне пандемии COVID-19, по данным Международного энергетического агентства (МЭА), прогнозировалось, что к 2040-м годам общий объем инвестиций в прибрежную ветроэнергетику превысит 1 триллион долларов, сравнявшись с газовыми и угольными станциями. К тому времени прибрежный ветер станет крупнейшим источником электроэнергии в ЕС и будет иметь сильные позиции в Китае и США.

Прибрежные ветроустановки, долгое время считавшиеся дорогостоящим чудачеством, сегодня представляют собой зрелую технологию; для изготовления лопастей применяются передовые композитные материалы, а сложные электронные системы позволяют приспосабливаться к изменяющейся скорости и направлению ветра. Сегодня прибрежные ветряные турбины являются одними из самых массивных сооружений в мире, их высота достигает 220 метров по сравнению с 90 метрами в 2010 году. К 2040-м годам самые большие морские турбины будут приближаться по высоте к Эйфелевой башне[341]. Вместе с увеличением высоты и размаха лопастей резко снизилась себестоимость киловатт-часа электроэнергии.

На этой сцене Россия пока отсутствует. Основным источником экспертных знаний для работы на побережье могла бы стать нефтегазовая промышленность, но российские нефтегазовые компании только сейчас начинают развивать необходимые навыки и опыт для подобных работ, и им не хватает отечественной производственной базы для поставки платформ и другого оборудования. До настоящего времени работы на шельфе в российской нефтегазовой отрасли в основном зависели от иностранных подрядчиков и поставщиков, что в последнее время привело к параличу в результате санкций США и ЕС, наложенных на любое участие Запада в глубоководных арктических шельфовых работах. Еще одно серьезное препятствие заключается в том, что первоначальные капитальные затраты на морскую ветроэнергетику намного выше, чем на солнечную или наземную ветроэнергетику; реализация одного проекта мощностью 250 мегаватт стоит около 1 миллиарда долларов – больше, чем все российские инвестиции в возобновляемые источники энергии на сегодняшний день[342].

Между тем глобальные конкуренты России не сидят сложа руки. В производственном сегменте доминируют две компании: датская Vestas (ранее DONG) и испано-германское партнерство Siemens Gamesa. Вместе на этих двух игроков приходится более 80 % мирового рынка. В сфере строительства и эксплуатации ситуация более пестрая, но датская компания Ørsted быстро превращается в мирового лидера[343]. Очевидная стратегия для «Росатома», если он намерен делать шаги в сторону прибрежной ветроэнергетики, состояла бы в партнерстве с Vestas, Siemens или Ørsted, но на данный момент никаких признаков интереса со стороны «Росатома», который до настоящего времени сосредоточен исключительно на наземных проектах, не видно.

На сегодняшний день история возобновляемых источников энергии в России – это история низких приоритетов и множества препятствий. Несмотря на усилия Анатолия Чубайса и горстки энтузиастов, возобновляемая энергия все еще находится в зачаточном состоянии. В 2019 году на ветроэнергетику приходилось всего 0,32 % выработки электроэнергии в России, на солнечную энергетику – 1,3 %[344]. В государственной программе по сокращению выбросов CO₂ возобновляемым источникам энергии отведено лишь крошечное место. Даже Чубайс, несмотря на свой оптимизм, прогнозирует, что к 2035 году мощность возобновляемых источников энергии будет составлять всего 12 гигаватт, что составит всего 0,016 миллиарда тонн сокращения выбросов CO₂ по сравнению с целевым показателем правительства в 0,545 миллиарда тонн для всех сокращений на энергетическом фронте. Акцент в энергетической политике правительства делается исключительно на повышении эффективности (в основном за счет внедрения газовых электростанций с комбинированным циклом), а не на возобновляемой энергии[345].

Для Кремля и российского правительства основным резоном для продвижения возобновляемых источников энергии является их способность стимулировать развитие новой экспортной отрасли высокотехнологичной промышленности. По словам Алексея Хохлова, руководителя исследований в области электроэнергетики в Школе управления «Сколково», такая политика локализации имеет приоритет над добавлением новых мощностей, в которых нет реальной необходимости[346]. На практике политика правительства скорее препятствует инвестициям, чем стимулирует их.

С точки зрения изменения климата незначительная роль возобновляемых источников энергии будет иметь два последствия. Во-первых, в обозримом будущем возобновляемые источники энергии будут вносить лишь незначительный вклад в ограничение выбросов CO₂ в российской энергетике. Во-вторых, Россия все еще очень далека от того, чтобы экспортировать возобновляемые технологии на мировой рынок и, таким образом, получать доходы от экспорта. Чтобы эта отрасль развивалась, нужна постоянная щедрая поддержка государства, а иначе, как говорит Чубайс, «ребенок задохнется». Короче говоря, российские возобновляемые источники энергии сами по себе еще нежизнеспособны. Что касается самого Анатолия Чубайса, то теперь, когда он покинул «Роснано», только время покажет, останется ли он крупным игроком в российской политике изменения климата или же его выдающаяся карьера близится к завершению.

Семнадцатого августа 1998 года вновь назначенный премьер-министр России, молодой тридцатипятилетний мужчина по имени Сергей Кириенко, нерешительно подошел к микрофонам и камерам переполненного конференц-зала и сообщил, что российское правительство объявило мораторий на выплату внутреннего долга и больше не будет защищать рубль. По сути, он сообщил о банкротстве. Российское государство увязло в долгах, финансируя свой бюджет за счет растущего вала краткосрочных государственных облигаций. В тот день вся эта шаткая конструкция рухнула[347]. Неделю спустя Кириенко потерял свой пост. Он продержался ровно пять месяцев.

После его увольнения перспективы Кириенко не выглядели радужными. Когда Владимир Путин – еще один ельцинский сюрприз – был избран президентом в 2000 году, он отправил Кириенко обратно в его родной Нижний Новгород в качестве представителя президента в только что образованном Поволжском федеральном округе, что было формой почетной ссылки. Московская карьера Кириенко, казалось, закончилась.

Но в 2005 году произошел резкий поворот: Путин неожиданно назначил Кириенко главой российского агентства по атомной энергии, «Росатом». Кириенко имел не больше опыта работы в ядерной энергетике, чем раньше в правительстве[348], если не считать давнишней первой работы в молодости на заводе по строительству подводных лодок[349]. Но, как сказал Путин при его назначении, «дело совсем не в том, чтобы он [Кириенко] стал атомщиком ‹…› Отрасль стоит на пороге принятия решений организационного характера ‹…› Кириенко – тот человек, который справится с этой задачей»[350].

Назначение Кириенко оказалось прозорливым шагом. Он возглавлял «Росатом» одиннадцать лет, с 2005 по 2016 год, и стал главным архитектором впечатляющего возрождения российской атомной энергетики. Этому возрождению, взлету, под руководством Кириенко, российского флагмана в сфере ядерной энергии, «Росатома», и в итоге доминированию российских ядерных технологий на сегодняшнем международном рынке, и посвящена эта глава.

На первый взгляд может показаться, что эта история далека от основных тем книги – изменения климата, энергетического перехода и перспектив России в завтрашнем мире, – если бы не тот факт, что к середине века мир, испытывающий все возрастающее давление изменения климата, может сделать то, что сегодня кажется невообразимым, – обратиться к ядерной энергетике как к последней надежде на то, чтобы избежать полномасштабной климатической катастрофы. Если этот день наступит, Россия может оказаться на ведущих ролях, и российская атомная энергетика может стать одной из ее немногих значительных возможностей для экспорта высоких технологий. Это не только помогло бы компенсировать снижение доходов России от экспорта ископаемого топлива, но и позволило бы России внести свой вклад – один из ее немногих – в декарбонизацию.

Это стало бы как минимум важным достижением в истории российских высоких технологий, истории, которая знала не так уж много хороших новостей. Российская атомная энергетика является практически единственным исключением, когда речь идет о слабых позициях России в разработке и экспорте технологий и инноваций мирового класса. Для большинства тех читателей, у которых еще свежа память о Чернобыле, возрождение российской атомной энергетики покажется тем более удивительным. Для понимания того, как это произошло, требуется некоторое объяснение, рассматривающее российскую ядерную историю во внутрироссийском контексте. Но сначала нам нужно взглянуть на глобальную картину.

Сегодня атомная энергетика является вторым по величине источником низкоуглеродной электроэнергии в мире: в 2018 году 452 действующих реактора выработали 2700 тераватт-часов электроэнергии, или 10 % мирового электроснабжения[351]. Она вносит важный вклад в сокращение мирового углеродного следа и, следовательно, теоретически должна играть важную роль в любой стратегии декарбонизации. Некоторые наблюдатели утверждают, что ядерная энергетика должна стать ее центральным элементом. Среди них, естественно, представители ядерной промышленности, но также и горстка других людей, которые глубоко верят в угрозу изменения климата, но скептически относятся к преобладающим в мире подходам к решению этой проблемы и рассматривают ядерную энергетику как ведущий компонент ее решения.

Самый известный пример – Билл Гейтс, основатель Microsoft. Регулярно высказываясь на темы экологически чистой энергии, он уже более десяти лет ведет кампанию в пользу стратегии «ядерная энергия прежде всего». Согласно его логике, политика «нулевой эмиссии» влечет за собой необоснованные издержки для населения мира и столкнется с растущим политическим сопротивлением; кроме того, она не по средствам развивающимся странам. Поэтому она потерпит неудачу. Гейтс прогнозирует, что к 2050 году вместо потепления на 1,5–2 °C, предусмотренного Парижским соглашением 2015 года, планета столкнется с повышением температуры на 5–7 градусов, и в последующие десятилетия положение будет только усугубляться. Единственное разумное решение, считает Гейтс, – это ядерная энергетика[352].

Еще одним приверженцем атомной энергетики является Анатолий Чубайс, с которым мы познакомились в главе 5 как с главным в России поборником возобновляемых источников энергии. Как сказал Чубайс слушателям своей лекции в МГТУ им. Баумана в 2019 году, «в 1980-е годы я думал, что с ядерной энергетикой покончено, и всю жизнь „конкурировал“ с ядерной энергией, но я изменил свои взгляды»[353].

Преимущества ядерной энергетики широко известны. Она обеспечивает стабильную подачу «базовой» мощности – ту часть электроснабжения, которая «всегда включена» – независимо от времени года или времени суток. Возможно, она безопасна в эксплуатации: в конце концов, несмотря на ее репутацию, за последние полвека произошло всего три крупные ядерные аварии, а следующее поколение атомных электростанций обещает быть еще более безопасным. Как уже отмечалось, эксплуатационные расходы ядерной энергетики ниже, чем у любого конкурирующего источника энергии. Ядерная энергетика не зависит от импорта из нестабильного Ближнего Востока или других геополитически уязвимых мест. И самое главное, она не производит парниковых газов. Для ее сторонников ядерная энергетика – это идеальный источник возобновляемой энергии; его время, утверждают они, еще придет.

Однако точка зрения Гейтса не получила широкого распространения, по крайней мере на Западе. Ядерная энергетика уже более двух десятилетий не в моде из-за высокой стоимости строительства и длительных задержек, а также сохраняющихся сомнений в ее безопасности и нерешенной проблемы хранения ядерных отходов. Несмотря на то что на нее приходится 18 % электроснабжения в так называемых странах с развитой экономикой[354], ожидается, что ее доля будет сокращаться. В Соединенных Штатах и Европейском союзе, где сосредоточена большая часть современной ядерной энергетики, инвестиции в нее практически прекратились. Среднестатистической атомной электростанции в странах с развитой экономикой более тридцати пяти лет, и к 2025 году может быть закрыто до четверти существующих ядерных мощностей[355].

При этом новое строительство практически не ведется. В Соединенных Штатах за последние три десятилетия не было введено в эксплуатацию ни одной новой АЭС. Единственная идущая в настоящее время в США стройка, проект Vogtle 3 и 4 в Джорджии, превратилась в досадную денежную дыру и продолжается только благодаря мощной программе государственных гарантий по кредитам. Станция строится уже пятнадцать лет; первоначально предполагалось, что она будет стоить 9,5 миллиарда долларов, но по состоянию на 2018 год предполагаемая цена утроилась до 27 миллиардов долларов, а конца стройке не видно[356]. Более ранний проект, строительство по которому шло в Южной Каролине, был закрыт в 2017 году[357]. Точно так же Hinkley Point C в Великобритании[358] и Flamanville во Франции[359], основанные на непроверенных технологиях нового поколения, страдают от задержек и перерасхода средств.

Только масштабные инвестиции могут предотвратить то, что Международное энергетическое агентство (МЭА) называет сценарием угасания ядерной энергетики в странах с развитой экономикой (то есть неуклонное сокращение доли оставшейся ядерной энергии), однако в ближайшие десятилетия МЭА не предвидит масштабных инвестиций в ядерную энергетику[360]. Для МЭА и большей части энергетического сообщества на Западе ядерная энергетика не играет существенной роли в реакции развитых стран на изменение климата, хотя МЭА предупреждает, что сценарий угасания атомной энергии приведет к значительному увеличению расходов на программу декарбонизации.

Другая история – развивающийся мир. По прогнозам МЭА, к 2040 году мощность ядерных электростанций в Китае и двадцати других странах возрастет более чем вдвое, что более чем компенсирует сокращение в странах с развитой экономикой[361]. Однако даже в развивающихся странах ядерная энергетика сталкивается с рядом проблем. Возобновляемые источники энергии и даже уголь будут серьезными конкурентами, а высокая стоимость и частые задержки в строительстве атомных станций представляют собой серьезные препятствия, поднимая вопрос о том, будут ли доступны необходимые инвестиции[362]. Технологические инновации, такие как небольшие модульные реакторы, могут открыть новые, более дешевые возможности, но они пока еще лишь на горизонте[363]. В лучшем случае, заключает МЭА, к 2040 году доля ядерной энергетики будет составлять всего 5 % от общего объема выработки электроэнергии в развивающихся странах, даже при реализации сценария устойчивого развития.

В целом официальные ведомства и консалтинговые агентства на Западе сходятся во мнении, что к 2040 году ядерная энергетика будет обеспечивать в лучшем случае такую же долю мировой электроэнергии, как и сегодня, – от 10 до 12 %[364]. Однако к тому времени суммарное производство электроэнергии увеличится вдвое по сравнению с сегодняшним днем и составит от 37 000 до 39 000 тераватт-часов. Это означает, что только для того, чтобы сохранить свою нынешнюю долю, атомная энергетика должна увеличить выработку на 50 %, как упоминалось выше, удвоив ее в развивающихся странах, чтобы компенсировать спад в развитых[365].

Эта двойственная картина имеет далеко идущие последствия для России. Во-первых, если будет существовать растущий рынок ядерной энергетики, то он будет в развивающихся странах, прежде всего в Китае. Во-вторых, главной проблемой будет стоимость, поскольку ядерная энергия конкурирует с возобновляемыми источниками энергии и углем. Для снижения затрат приоритет будет отдаваться более дешевым и эффективным типам станций, возможно, прежде всего небольшим модульным реакторам. В-третьих, основным препятствием будет ограниченная доступность финансирования, из-за чего необходимостью станет масштабная поддержка со стороны российского правительства. Наконец, решающее значение в определении отношения мира к ядерной энергии будет иметь влияние изменения климата. Таким образом, единственная стратегия для России – это долгосрочная игра: сосредоточиться на развивающемся мире, решая вопросы затрат и безопасности, и готовиться к более далекой перспективе глобального возрождения ядерной энергетики. К середине века, если этот сценарий реализуется, атомная энергетика в России может стать крайне необходимым источником экспортных доходов.

Напротив, спрос на какое-либо значительное расширение ядерной энергетики внутри России, вероятно, будет небольшим. Скорее всего, спрос на электроэнергию в целом будет расти медленно, а обилие дешевого газа будет делать атомную энергетику неконкурентоспособной. (Ниже я рассмотрю этот момент более подробно.)

Стратеги «Росатома» полностью в курсе этой ситуации[366]. Но сможет ли российская атомная энергетика справиться со стоящими перед ней вызовами? В оставшейся части этой главы мы рассмотрим примечательный поворот в российской атомной отрасли, произошедший за последние тридцать лет, и ее перспективы на будущее. Я начну, однако, с объяснения того, почему атомная энергетика является тем исключением, которое подтверждает правило.

Российская научная и инженерная культура – одна из самых передовых в мире. Население России высокообразованно; ее научные учреждения традиционно пользовались уважением; в ней есть выдающиеся специалисты в разных областях, которые сделали много важных открытий и изобретений. Но на протяжении всей своей истории Россия обычно отставала во внедрении своих открытий в коммерческое производство[367]. Более того, ее научно-технические институты были серьезно ослаблены распадом СССР, от которого они лишь частично оправились даже сейчас, тридцать лет спустя. У России мало крупных достижений, и она не стала лидером ни в одной из передовых технологий, меняющих мир.

Это хорошо видно по структуре ее внешней торговли. Позиция России в мировой экономике – это во многом положение поставщика ресурсов. Ее экспорт состоит в основном из сырья – нефти и газа, металлов, простых химикатов и удобрений, а в последнее время – пшеницы и других зерновых, – в то время как она импортирует большую часть своих технологий. Что касается промышленных товаров, оборудования и сложных химикатов, то импорт России превышает экспорт в соотношении два к одному, а в более высокотехнологичных областях, таких как компьютеры и программное обеспечение, – все, что связано с интернетом и социальными сетями, – практически все импортируется[368].

Что еще поразительнее, так это скромные размеры торговли российскими технологиями в абсолютном выражении. В 2016 году (последний год, за который имеются данные) российский товарооборот в этой категории составил всего 3,8 миллиарда долларов, в сравнении с 220 миллиардами долларов в США, что ставит Россию между Португалией и Грецией[369]. Россия остается в значительной степени в стороне от мировой торговли технологиями. Эта ситуация мало изменилась с советских времен; собственно, она была характерна и для дореволюционной России[370]. Российские критики давно нашли название для положения России в мировом разделении труда: Россия, говорят они – «сырьевой придаток». Структура российской внешней торговли решительно ставит Россию в число сырьевых стран мира.

Слабость России в высокотехнологичном экспорте идет рука об руку с вялостью инноваций в большей части российской экономики. Отчасти это связано с низким уровнем коммерциализации изобретений в системе НИОКР, а отчасти с нежеланием российской промышленности внедрять доморощенные технологии[371]. С точки зрения российских реформаторов, большая часть вины лежит на российской элите, пристрастившейся к легкой прибыли от продажи сырья, особенно нефти и газа. Чтобы просверлить дырку в земле, говорят они, много ума не нужно. В некотором смысле это обвинение несправедливо: российская нефтегазовая промышленность, как мы видели в главах 2 и 3, высокотехнологична. За последние два десятилетия российские нефтяники и газовики успешно освоили множество передовых технологий, но в основном с использованием импортного оборудования, технологий и подрядчиков. Та же картина наблюдается во всей экономике, особенно в высокотехнологичном производстве.

Импорт иностранных технологий не обязательно означает отсталость. Напротив, в глобальном разделении труда производители и экспортеры высоких технологий во всем мире сами зависят от импорта технологий через субподрядчиков на протяжении большей части своей производственной цепочки. Это дает субподрядчикам возможность внедрять инновации, копируя импортные технологии. Ярким примером является Китай: китайские компании копируют иностранные технологии и выходят вперед, превосходя оригинал и за короткое время создавая конкурентов мирового уровня. Зависимость от иностранного импорта не обязательно означает стагнацию, если она ведет к инновациям, которые создают отечественного флагмана в сочетании с успешной коммерциализацией результатов. Но таких примеров в России немного; вместо этого российские производители продолжают зависеть от импорта, не создавая своих инноваций на его основе[372]. Столкнувшись с санкциями, Россия все чаще обращается к недавно разработанным китайским технологиям.

Есть одно важное исключение из этой схемы – российские ядерные технологии, и особенно гражданская атомная энергетика. Российская атомная энергетика не только оказалась новаторской внутри страны, но и создала процветающий экспортный бизнес. Чем объясняется ее успех?

Изначально российская атомная энергетика зародилась как побочный продукт советской военной программы. Первая крупная советская атомная электростанция начала работу в Сибири в 1958 году; ее точное местонахождение держалось в секрете, поскольку ее основной задачей было производство плутония для ядерных бомб[373]. Тесная связь гражданской ядерной энергетики с военной ядерной программой имела два противоположных эффекта. Гражданская атомная энергетика выигрывала от того высокого приоритета, который имел военно-промышленный комплекс в получении оборудования и материалов, но за это приходилось платить: ядерная империя была кругом засекречена; кроме того, на первом месте стояли военные заказы, а уж потом шли эффективность и безопасность[374].

В 1986 году, в год чернобыльской катастрофы, в Советском Союзе находились в эксплуатации 30 гигаватт ядерных мощностей, что составляло около 9 % всей энергетики страны[375], по сравнению с более чем 83 гигаватт ядерной энергии в Соединенных Штатах (что составляло более 15 % мощностей США в том же году)[376]. Главной целью гражданской ядерной программы в то время было обеспечение электроэнергией районов, бедных ископаемым топливом, в основном на западе СССР (включая некоторые страны, такие как Литва и Украина, которые сегодня являются независимыми). В отрасли было две основные модели – злополучный РБМК с графитовым охлаждением, использовавшийся в Чернобыле, и водо-водяной реактор ВВЭР, который в различных современных версиях до сих пор является рабочей лошадкой российской атомной промышленности.

Распад Советского Союза в конце 1991 года стал катастрофой для российской атомной отрасли. Сообщество атомщиков, состоявшее из сотен институтов и электростанций, в которых было занято более миллиона человек, многие из которых работали в секретных городах, известных только под кодовыми именами, внезапно оказалось в подвешенном состоянии. Некогда всемогущее Министерство атомной энергетики и промышленности СССР, переименованное в 1992 году в Минатом, игнорировалось правительством, которое, как мы видели, балансировало на грани банкротства и имело более насущные заботы. В этот период атомная промышленность поддерживала себя в основном за счет все еще скромного экспорта (часть которого состояла из продажи обогащенного урана из демонтированных ядерных боеголовок, экспортируемого в США). Это давало приток столь нужных долларов в размере почти 3 миллиардов долларов в год, но часть этих доходов реквизировалась Министерством финансов для удовлетворения других потребностей, включая дорогостоящую войну России на Кавказе. В конце 1990-х годов министр атомной энергетики Евгений Адамов подсчитал, что атомная отрасль получает менее половины финансирования, необходимого для обеспечения основных операций, не говоря уже о дополнительных задачах, возложенных на нее, например утилизации атомных подводных лодок[377].

В результате всеобщего хаоса атомная отрасль начала приходить в упадок. Произошла массовая потеря квалифицированной рабочей силы, так как опытные работники ушли в гражданский сектор. Институты и заводы занялись неядерным бизнесом. Некоторые ключевые фабрики были скуплены частным бизнесом, хотя ядро отрасли под контролем государства осталось нетронутым[378]. Когда в 2005 году Кириенко пришел на высший пост в «Росатоме», он обнаружил отрасль, которая бездействовала в течение двух десятилетий и частично развалилась. Важнейшая часть ее по-прежнему контролировалась остатками советского Министерства среднего машиностроения (Минсредмаш) – эвфемизм, используемый для названия органа, в ведении которого находилось все связанное с ядерной энергией, как военной, так и гражданской. Но многие ключевые активы были распроданы частным предпринимателям и перепрофилированы на другие цели[379]. Другая их часть попала под контроль олигархов. Один из них, колоритный русско-грузинский бывший биолог по имени Каха Бендукидзе, собрал конгломерат под названием «Объединенные машиностроительные заводы» (ОМЗ), который включал в себя знаменитый атомный комплекс «Ижорские заводы». В целом за предыдущие два десятилетия атомная промышленность сдала в эксплуатацию лишь пять новых отечественных энергоблоков, на большей части которых нужно было лишь завершить работы, начатые в 1980-х годах до распада Советского Союза.

Накануне прихода Кириенко международный бизнес «Росатома» также находился в стагнации. Три его основных доставшихся от СССР проекта, в Китае, Индии и Иране, сильно отставали от графика, в результате чего его международная выручка замерла на уровне около 3 миллиардов долларов в год, и большая ее часть, как упоминалось выше, была получена от переработки ядерного топлива[380]. Ключевой игрок в зарубежных операциях России, «Атомстройэкспорт», отошел к консорциуму во главе с Бендукидзе, и ветераны отрасли жаловались, что «Атомстройэкспорт» разворовывается[381]. Эти события, очевидно, задели за живое российское правительство; один аналитик называет приобретение «Атомстройэкспорта» «роковой ошибкой» Бендукидзе. Для Путина это послужило тревожным звонком, непосредственно приведшим к плану перезапуска атомной промышленности и назначению Кириенко для реализации этого плана[382].

Первой задачей Кириенко было собрать атомную отрасль под одной крышей. Бендукидзе заставили продать ОМЗ Газпромбанку (который выступил агентом по сделке), и его конгломерат ОМЗ был ликвидирован, а его ядерная часть передана «Росатому». Примерно в то же время «Росатом» получил контроль над «Атомстройэкспортом», который занимался экспортом ядерных материалов и технологий.

Затем Кириенко нужно было навести порядок в цепочке поставок. Он обнаружил собрание около 80 000 производителей оборудования и поставщиков услуг, которые были монополистами в своих областях и держали «Росатом» за горло. В 2007–2008 годах, по словам Кириенко, 85 % атомной отрасли контролировалось этими монополистами. Они по своему усмотрению задирали цены и устанавливали график производства. Еще в 2010 году половина контрактов на поставки для «Росатома» отставала от графика. Кириенко ответил созданием альтернативных подрядчиков по обслуживанию и поставкам оборудования при «Росатоме», скупкой некоторых поставщиков и проведением тендеров для стимулирования конкуренции. Это вызвало ожесточенное сопротивление со стороны действующих игроков, но к 2010 году Кириенко смог заявить: «В отрасли больше не осталось монополий». К моменту ухода Кириенко в 2016 году большая часть огромной цепочки поставок «Росатома» была переведена в единую систему конкурсных торгов.

Самой деликатной задачей Кириенко было отделить гражданский бизнес «Росатома» от его военной деятельности. Когда в 2007 году указом президента был создан «Росатом», он унаследовал все активы страны, связанные с ядерным оружием[383]. В рамках политики под названием «Новый облик» «Росатом» должен был отделить свое военное крыло от гражданского. Оба останутся в «Росатоме», но если военная часть могла продолжать получать прямое государственное финансирование, гражданская часть должна была стать самоокупаемой[384]. Однако это разделение было легче осуществить на бумаге, чем на практике. Многие компоненты российской цепочки ядерных поставок по-прежнему обслуживали как гражданских, так и военных потребителей внутри России, начиная с добычи урана, которая по-прежнему велась в основном в закрытых городах, за которые также отвечал «Росатом». На момент назначения Кириенко многие ветераны отрасли скептически относились к самой возможности такого разделения. Виктор Михайлов, бывший министр атомной энергетики, сказал в интервью, что, по его мнению, гражданская и военная части «неразделимы» и что Кириенко «будет тяжело» реформировать отрасль[385]. Другие указывали, что гражданский бизнес возник как «побочный продукт» военной программы и что все гражданские технологии возникли из военных. По сути, эта точка зрения сводилась к тому, что они связаны нераздельно.

Отделение оружейной программы от гражданской ядерной энергетики имело решающее значение, если «Росатом» собирался развивать свой международный бизнес на коммерческой основе. Россия нуждалась в одобрении международного сообщества, особенно со стороны Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), к которому Россия присоединилась в 1957 году[386]. Это, в свою очередь, требовало соблюдения международных стандартов прозрачности и безопасности – последнее было особенно важно ввиду непреходящей в мире памяти о Чернобыле. Сегодня военная часть «Росатома», после реструктуризации Кириенко, в целом административно отделена от гражданской, в частности за счет использования контрактов, посредством которых военная сторона обеспечивает широкий спектр гражданских нужд, в том числе в рамках собственных гражданских программ «Росатома»[387]. «Росатом», в свою очередь, предоставляет важные услуги военным, такие как дезактивация 200 списанных атомных подводных лодок. Чиновники «Росатома» не распространяются о продолжающейся военной роли агентства, но примечательно, что, когда Кириенко отчитывался перед Путиным (а он это делал регулярно каждый год), военные контракты – так называемый гособоронзаказ – всегда были первым, о чем Путин спрашивал[388].

Эти усилия также потребовали крупной реструктуризации гражданского бизнеса, который должен был стать финансово самоокупаемым. Традиционная культура отрасли строилась всецело вокруг технологий и никогда не придавала значения затратам. Кириенко дипломатично заметил вскоре после прихода в «Росатом», что уровень патриотизма в отрасли вызывает у него восхищение, уровень профессионализма – большое уважение, уровень понимания экономики – тихий ужас[389]. Чтобы подтолкнуть отрасль к изменению своей культуры, Кириенко создал специальную комиссию по реструктуризации во главе с командой аутсайдеров, и она выстроила систему контроля над затратами, в соответствии с которой должны оцениваться руководители предприятий отрасли[390].

Последней задачей Кириенко было переориентировать приоритеты «Росатома» на международный бизнес. Это не входило в его первоначальный план. Наоборот, его первоочередной задачей была отечественная атомная энергетика. Поначалу его амбиции были велики. В начале 2006 года, через несколько месяцев после своего назначения в «Росатом», он представил президенту Путину масштабную программу возобновления отечественного атомного строительства; он пообещал к 2030 году построить в России сорок новых реакторов, увеличив долю атомной энергии в производстве электроэнергии в России с 16 до 25 %[391]. В июне 2006 года Путин утвердил эту программу. На первом этапе к 2015 году Россия должна была завершить строительство десяти новых реакторов мощностью 1000 мегаватт, и строительство еще десяти должно было начаться в тот же период. Программа стоила бы 55 миллиардов долларов, почти половина из которых финансировалась бы за счет прямых государственных субсидий, а остальная часть – за счет повышения тарифов для потребителей и за счет частного финансирования[392].

Но ожидавшийся внутренний спрос на новые ядерные мощности не материализовался. Начиная с 2006 года рост общего спроса на электроэнергию начал замедляться[393]. К концу того года отечественную ядерную программу пришлось сократить, и Кириенко, который в начале года расхваливал перспективы внутреннего рынка, понял, что дело стоит на месте[394]. Но впереди ждали новости еще хуже: мировой финансовый кризис 2008–2009 годов внезапно остановил питаемый нефтью экономический бум в России, и в одночасье оказалось, что потребности в новых энергетических мощностях практически нет. Какое-то время Кириенко продолжал держаться своей прежней стратегии, связанной с внутренним рынком. Еще в 2009 году он обещал, что его компания все равно будет строить по одному новому реактору в год. Но в итоге даже этой, более скромной, цели не удалось достичь[395].

В этот момент Кириенко начал переориентировать компанию на международный рынок. Перспективы зарубежного бизнеса «Росатома» не выглядели многообещающими. «Атомстройэкспорт» с 2007 года терпел убытки, в основном из-за строительных контрактов, заключенных в 1990-е годы с Ираном, Индией и Китаем. В 2012 году компания отчиталась об убытках в размере 13,8 миллиарда рублей (около 500 миллионов долларов по тогдашнему курсу)[396]. Но к 2013 году ситуация начала меняться, отчасти в результате серии реорганизаций, которые к 2016 году привели к созданию нового Инжинирингового дивизиона, интегрированного подразделения, объединявшего в себе функции проектирования, продаж и обслуживания для всех зарубежных операций «Росатома»[397].

Сегодня зарубежная экспансия «Росатома» считается самым знаковым достижением Кириенко. Атомная энергетика стала редкой историей успеха российского высокотехнологичного экспорта за последнее десятилетие. Еще в конце 1980-х годов, после Чернобыльской катастрофы, репутация советской атомной энергетики, казалось, была испорчена навсегда. Однако тридцать лет спустя Россия зарекомендовала себя как мировой лидер, к великому разочарованию потенциальных конкурентов, особенно Франции и Соединенных Штатов[398]. В конце 2019 года, накануне пандемии COVID-19, «Росатом» имел в эксплуатации за рубежом 34 гигаватт ядерных мощностей. Он может похвастаться тридцатью шестью строящимися станциями в двенадцати странах, с портфелем заказов на общую сумму более 130 миллиардов долларов и годовой выручкой более 6,5 миллиардов долларов в год[399].

Первоначально международный бизнес «Росатома» был сконцентрирован в странах бывшего Советского Союза, особенно на Украине, где до сих пор находится 40 % международных мощностей «Росатома». Но за последнее десятилетие «Росатом» расширил круг своих заказчиков, включив в него не только ближайших соседей России, таких как Венгрия и Финляндия, но и развивающиеся страны. В начале 2020-х годов «Росатом» вел строительство объектов в Турции, Бангладеш и Египте, а также продолжал возводить новые объекты для давних клиентов, таких как Китай и Индия[400].

Странам, в которых «Росатом» стремится заполучить контракты, он предлагает привлекательный пакет «полного обслуживания». Помимо строительства электростанции, он обеспечивает финансирование, обучает местный персонал, поставляет топливо и берет на себя переработку и утилизацию отходов, вывозя использованные топливные стержни обратно в Россию[401]. В отличие от своих западных конкурентов «Росатом» способен реализовывать завершенные проекты вовремя и в рамках бюджета благодаря стратегии «типовых проектов», в рамках которой используется проверенная российская технология водо-водяных реакторов (ВВЭР), которую «Росатом» продолжает совершенствовать все эти годы, развертывая все новые поколения ВВЭР с улучшенными показателями эффективности и безопасности. В то время, когда развивающиеся страны все отчетливее осознают угрозы, связанные с изменением климата и загрязнением окружающей среды, многие находят российскую атомную энергетику привлекательной. Это, конечно, растущий внешнеполитический актив для российского правительства, однако сравнительное преимущество России в ядерной энергетике носит прежде всего экономический и коммерческий характер.

Отличные на сегодняшний день показатели безопасности на международной сцене позволили «Росатому» преодолеть память о Чернобыле и выстоять шок от катастрофы 2011 года на Фукусиме, вызвавшей сильную реакцию против использования атомной энергии во всем мире. В 2012 году в телеинтервью Кириенко выразил оптимизм по поводу глобальных перспектив атомной энергетики[402]. По его словам, собственные международные контракты «Росатома» за предыдущий год удвоились. Будущее выглядело радужным: по его словам, только замена действующих атомных электростанций по всему миру потребует от 320 до 350 новых блоков к 2030 году, чтобы сохранить долю атомных электростанций на нынешнем уровне. Сознавая, что после Фукусимы вопросы безопасности и экологии будут для клиентов превыше всего, Кириенко с гордостью заявил: «На всех наших реакторах установлены автоматические системы радиационного контроля, и данные автоматически передаются в МАГАТЭ в режиме реального времени и в интернет. Любой желающий может прямо сейчас зайти в интернет и посмотреть текущие показания уровней радиации».

Но для того чтобы «Росатом» продолжал расширять свой международный бизнес, он должен решить ряд проблем. Первая из них – это затраты. Кириенко сказал президенту Дмитрию Медведеву на заседании президентской Комиссии по инновациям в 2009 году: «У нас одни из самых маленьких топливных затрат, меньше только у солнечной энергетики, но у нас самые высокие капитальные затраты. Поэтому в совокупности мы вполне конкурентоспособны, но очевидно, что основные силы нам надо потратить на то, чтобы снижать затраты на строительство и сооружение атомных станций, капитальные затраты». Ответ, по словам Кириенко, заключается в компьютеризации каждого этапа строительства АЭС, от 3D-проектирования и строительства до полностью компьютеризированного управления цепочками поставок, финансами и персоналом[403]. В результате в последующее десятилетие одним из главных приоритетов «Росатома» стала цифровизация.

Следующая проблема – инновации. До сих пор программа развития «Росатома» носила поэтапный характер и состояла в основном в модернизации последовательных поколений технологии водо-водяных реакторов ВВЭР. В России рабочей лошадкой сегодня остается ВВЭР3+, разработанный при Кириенко. Но вскоре нужно будет переходить к следующему поколению ядерных реакторов и топлива. При Кириенко «Росатом» также начал модернизацию технологии реактора на быстрых нейтронах (БН-800), и к 2020 году его первый БН-800 должен был быть введен в эксплуатацию в Свердловской области. По словам преемника Кириенко на посту генерального директора «Росатома» Алексея Лихачева, БН-800 вскоре станет стандартным предложением компании для зарубежных проектов.

Решающим испытанием способности «Росатома» справиться с этими вызовами и продолжать доминировать на международном рынке станет конкуренция со стороны Китая[404]. За последние двадцать лет Китай и сам быстро превратился в крупную силу в области ядерной энергетики. На сегодняшний день Китай располагает около 49 гигаватт действующих ядерных мощностей по сравнению с 2 гигаваттами в 2000 году, что ставит его на третье место в мире. В настоящее время он строит восемь новых реакторов в год, и к 2030 году намеревается нарастить их мощность до 120 гигаватт. Сегодня 85 % мощностей приходится на долю отечественных компаний, в сравнении лишь с 1 % в 1996 году, когда все начиналось.

Россия построила два первых блока в Китае (Тяньвань – 1 и 2), которые начали работу в 2007 году и обошлись в 3,2 миллиарда долларов, при этом вклад Китая составил 1,8 миллиарда долларов. Еще два энергоблока Тяньваньской АЭС (Тяньвань – 3 и 4), для которых Россия поставила около 30 % оборудования, были введены в эксплуатацию в 2017 и 2018 годах. Россия остается конкурентоспособной, поскольку в 2016 году было заключено соглашение на поставку блоков ВВЭР-1200 для Тяньвань – 7 и 8, хотя строительство еще не началось. Но на данный момент никаких дальнейших контрактов не предвидится. Соглашение 2009 года с «Атомстройэкспортом» о строительстве в Китае реактора на быстрых нейтронах на основе российской технологии БН-800 не было реализовано. Первоначальное соглашение 2014 года о строительстве плавучих атомных ТЭЦ на основе российских технологий и поставляемого из России топлива также не получило развития, потому что китайцы решили использовать свои собственные разработки.

Тем временем Китай развивает свои собственные экспортные возможности в прямой конкуренции с Россией и использует китайские технологии, основанные на французских и американских образцах, а не российских. В настоящее время единственный действующий китайский проект находится в Пакистане, но ведутся переговоры с одиннадцатью другими странами, включая Румынию и Казахстан, которые ранее считались бы частью сферы «Росатома». Экспортные планы Китая сдерживаются тем, что Китай пока не является участником Венской конвенции МАГАТЭ о гражданской ответственности за ядерный ущерб (участником которой является Россия) и Китай пока не в состоянии принимать отработавшее топливо (как это делает Россия). Но со временем эти проблемы, без сомнения, будут решены, а готовность Китая предоставить щедрое финансирование станет серьезной проблемой для устоявшихся экспортных позиций России.

Но конкуренция между Россией и Китаем в ядерной области будет все больше определяться реакцией мира на энергетический переход и изменение климата. К этому мы сейчас и переходим.

До недавнего времени топ-менеджеры «Росатома» – питомцы Кириенко – едва ли считали себя борцами за устойчивое развитие, но, как и другие топ-менеджеры российских компаний с международным бизнесом, в последние годы они стали подчеркивать свою приверженность экологии. В 2020 году «Росатом» выпустил свой первый отчет об устойчивом развитии, посвященный ESG (экологическое, социальное и корпоративное управление). В отчете подчеркивается роль «Росатома» как составной части защиты планеты от изменения климата. Заместитель директора по стратегии «Росатома» Роман Головин (который, как и растущее число молодых специалистов в стратегических отделах российских энергетических компаний, работал в западных компаниях и учился в лучших российских вузах)[405] уделяет особое внимание опасности выбросов CO₂ и изменению климата. Публичное видение Головина в отношении ядерной энергетики – как и у западных консалтинговых компаний, таких как Bloomberg New Energy Finance (BNEF), – состоит в том, что будущее за возобновляемыми источниками и ядерной энергией. Хотя Головин признает, что возобновляемые источники энергии способны все успешнее конкурировать с ископаемым топливом, он утверждает, что одних только возобновляемых источников энергии недостаточно – они требуют слишком много места и страдают от проблемы прерывистости. (В этом отношении его взгляды совпадают с публичными высказываниями самого Путина, как мы видели в главе 1.) Поэтому будущее должно быть во все большей степени за ядерной энергией, и, для Головина, оно будет за Россией.

Но что, если это видение не реализуется? Внутри самой России, как мы видели, ядерная энергетика имеет ограниченный потенциал роста. За пределами России «Росатом» столкнется со все более сильными конкурентами. В ответ на это компания прилагает усилия для диверсификации своей деятельности внутри страны помимо атомной энергетики. Официальная корпоративная цель «Росатома» состоит в том, чтобы к 2030 году 30 % ее доходов приходилось на неядерный бизнес[406]. В предыдущих главах мы видели растущее участие «Росатома» в развитии Северного морского пути (включая атомные ледоколы, а также новые порты и каналы на Крайнем Севере), а также в ветроэнергетике через свою дочернюю компанию «НоваВинд». Недавно «Росатом» объявил о создании в рамках ТВЭЛ новой дочерней компании под названием «Рэнера», которая будет производить аккумуляторы для электромобилей, а также аккумуляторные батареи для покрытия пиковых нагрузок при использовании возобновляемых источников энергии[407]. «Росатом» также экспериментирует с водородом, который будет производиться на АЭС на Дальнем Востоке и экспортироваться в Японию[408]. Эти новые позиции ускорят рост все еще находящегося в России в зачаточном состоянии бизнеса возобновляемых источников энергии, но также потенциально создадут новые продукты для экспорта.

Главным приоритетом компании за пределами ядерной области являются нанотехнологии, включая лазерную технологию, прецизионную механическую обработку и порошковую металлургию, которые относятся к потенциальным сильным сторонам «Росатома». Наиболее многообещающим глобальным применением нанотехнологий является 3D-печать, которая произвела революцию в промышленности во всем мире. «Росатом» создал новую дочернюю компанию «Русатом – Аддитивные технологии» (РусАТ), которая возглавляет пул из двух десятков научно-исследовательских институтов, объединяя под одной крышей все соответствующие компетенции «Росатома». Единственный завод «Центротех» в Новоуральске (Свердловская область) выбран для производства первых в России крупноформатных 3D-принтеров с использованием лазерно-аддитивной технологии[409]. Руководителем РусАТ был назначен шестидесятилетний Алексей Дуб, лауреат Государственной премии в области металлургии, который в то же время отвечает за большую часть общей технологической политики «Росатома». Ни о каких «стартапах» не упоминается.

РусАТ сталкивается с некоторыми знакомыми проблемами. Одной из них является сопротивление клиентов такой новой технологии, как 3D-печать. «Производители не хотят рисковать, отступая от привычных методов производства, – говорит Дуб. – К сожалению, хотя мы проводим выставки и развиваем информационную систему, до большинства компаний наша информация не доходит. Поэтому для многих из тех, до кого удается достучаться, оказывается неожиданностью, что аддитивные технологии – это уже не фантазии»[410].

Вторая проблема заключается в том, что РусАТ находится под растущим давлением заменять импортные технологии российскими. В настоящее время он закупает большинство своих компонентов «на открытом рынке» (подразумевается, из-за рубежа), а его лазеры закупаются у IPG Photonics, транснациональной корпорации, базирующейся в США, хотя РусАТ хочет как можно скорее найти им замену[411].

Идея строительства плавучих атомных электростанций имеет долгую историю, восходящую к советским временам, но, как и все остальное, связанное с атомной отраслью, после распада советской системы она была отложена до лучших времен. Логика этой концепции состоит в том, что плавучая АЭС облегчит освоение российского Севера, обеспечив электроэнергией порты, заводы и военные базы вдоль арктического побережья.

Эта концепция была возрождена, когда Владимир Путин вскоре после своего первого избрания в 2000 году посетил верфь «Севмаша», ведущего предприятия военного судостроения в советское время. Путин счел, что плавучие атомные электростанции полностью вписываются в его видение Крайнего Севера в целом, и неоднократно возвращался к этой теме. В ответ «Росатом» подготовил план, который предусматривал развертывание двадцати плавучих электростанций на Крайнем Севере и Дальнем Востоке[412]. В 2007 году на «Севмаше» началось строительство первой плавучей электростанции, призванной одновременно служить ледоколом. По первоначальному замыслу корабль, названный «Академик Ломоносов», должен был снабжать электричеством западный город Северодвинск и сам «Севмаш». Но почти сразу начались проблемы. Конструкция была новой, а опыта с гражданскими заказами у «Севмаша» было мало. К 2008 году дело почти не сдвинулось с места. «Росатомфлот» разорвал контракт и передал проект предприятию «Балтийский завод». Но даже после этого не все шло гладко, и потребовалось еще двенадцать лет, чтобы строительство «Академика Ломоносова» было завершено[413]. К тому времени потребность в дополнительных мощностях для северодвинской площадки отпала, и «Росатому» пришлось подыскивать другое место для работы плавучей электростанции; в конце концов остановились на отдаленном порту Певек в Чукотском море. В январе 2020 года с большой помпой электроэнергия с первой плавучей электростанции начала поступать в Певек и его окрестности, для которых она в конечном итоге заменит стареющую Билибинскую атомную станцию[414].

Но плавучая ядерная программа выглядит как решение без задачи. После долгих исследований «Росатомфлот» определил полдюжины подходящих мест вдоль арктического побережья, но на данный момент планов строительства плавучих станций нет. Пробная концепция разработки АЭС меньшего размера, которую можно было бы использовать в сибирских реках, ни к чему не привела. Другая концепция, потенциально представляющая больший интерес для «Росатома» как возможный источник экспорта, заключается в использовании плавучих атомных станций для снабжения энергией морских нефтяных платформ. Эта идея была включена в пакет соглашений, подписанных в мае 2014 года во время визита Путина в Китай. Вслед за этим «Росатом» заключил соглашение с китайской компанией CNNC New Energy[415] о создании совместного предприятия по строительству шести плавучих электростанций. Но китайцы, по некоторым сведениям, настаивали на том, чтобы соглашение включало передачу технологии Китаю, и русские отказались. С тех пор никаких сообщений о предлагаемом совместном предприятии не появлялось[416].

Медленный прогресс в реализации программы создания плавучих АЭС по сравнению с гораздо более высоким уровнем активности, связанным с развитием транспортировки СПГ и экспорта нефти в Азию, служит удобной лакмусовой бумажкой для тестирования приоритетов правительства и компаний: экспорт углеводородов на первом месте, региональное развитие, с большим отрывом, на втором. Несмотря на все красивые слова, сказанные Путиным и московским правительством об освоении всего арктического побережья, на практике это освоение в значительной степени ограничивается нефтегазовыми проектами, реализуемыми в его западной части.

Если поставить будущее российской атомной энергетики в более широкий контекст, то глобальное возрождение ядерной энергетики, если оно произойдет, не окажет существенного влияния на мировой энергетический переход до второй половины века. В середине века – период, которому посвящена эта книга, – вклад российской атомной энергетики в решение мировых климатических проблем и в компенсацию грядущей потери Россией доходов от углеводородов будет все еще скромным. Игра с долгосрочными целями, как описано в этой главе, станет задачей уже следующего поколения российских технологов и предпринимателей.

Тем временем звезда Сергея Кириенко восходила все выше. В 2016 году он ушел из «Росатома» и был назначен первым заместителем главы Администрации президента. В 2018 году – тайным указом – он был награжден орденом Героя России[417]. Можно было бы ожидать, что ему дадут экономический портфель, но вместо этого он был назначен ответственным за внутреннюю политику. Кириенко продолжает получать похвалы от Путина за свою работу по вербовке нового поколения политических менеджеров. Может быть, это не последний поворот в его удивительной карьере.

Может ли атомная энергетика стать альтернативной моделью будущего России в эпоху изменения климата? Этот вопрос, как мы видели, имеет два аспекта – внутренний и международный. На первый ответ прост. Ожидается, что общий внутренний спрос на электроэнергию будет расти только на 0,7 % в год до 2050 года. Российский внутренний рынок электроэнергии, по выражению одного аналитика, «купается в мощностях»[418] и, вероятно, это сохранится и в обозримом будущем, до тех пор пока экономический рост в России будет оставаться медленным, каковым он, вероятно, и будет. По-прежнему будет существовать небольшая ниша для новых атомных электростанций, но после 2030 года большая часть внутреннего спроса будет состоять из замены существующих реакторов.

Основной вопрос – международный рынок. Как предполагает Роман Головин, этот рынок потенциально огромен. Но настоящий вопрос заключается в том, сможет ли Россия конкурировать со все более агрессивной экспортной политикой Китая. В ближайшем будущем ответ будет зависеть от того, сможет ли «Росатом» продолжить инновации за пределами своей испытанной временем серии ВВЭР 3+ и окажется ли коммерчески жизнеспособным его реактор на быстрых нейтронах БН-800. Пока этот вопрос остается открытым.

Ждет ли нас возрождение ядерной энергетики как одного из мировых ответов на изменение климата, зависит от того, как мы представляем себе будущее энергетики в целом. Сторонникам ветряной и солнечной энергетики видится преодолевший зависимость от ископаемого топлива мир распределенной энергии, в котором автономные гибридные системы, состоящие из ветряных и солнечных станций и аккумуляторных мощностей, в изобилии производят чистую электроэнергию для снабжения местных сетей. «Росатом» с его недавними инициативами в области ветроэнергетики делает резервную ставку на это видение. Его усилия в области плавучих атомных электростанций – другая резервная ставка, которая также будет поддерживать распределенные сети. Заинтересованность «Росатома» в водороде, вырабатываемом ядерной энергетикой, – еще одна резервная ставка. Но все это остается очень небольшой частью его деятельности в целом. Можно сказать, в ДНК «Росатома» по-прежнему заложено строительство традиционных крупных атомной электростанций для поддержания базовой нагрузки.

Крупным атомным электростанциям найдется место в таких системах, но будущее атомной энергетики может быть за малыми модульными реакторами (ММР), преимуществами которых являются большая гибкость, меньшая стоимость и повышенная безопасность. Уже несколько стран, в том числе Франция, Великобритания и Китай, запустили программы производства ММР. Китай уже построил две небольшие установки, которые могут заработать в начале 2020-х годов. Для Соединенных Штатов ММР могут стать технологией, которая позволит американцам вернуться в глобальную ядерную игру. Возможно, важная веха была пройдена в сентябре 2020 года, когда Комиссия по ядерному регулированию США впервые в своей истории одобрила проект небольшого легководного реактора[419]. Этот новый ММР, если он действительно получит разрешение на строительство, будет сооружаться из готовых модулей, перевозимых по железной дороге или автомобильным транспортом, – радикально новый подход к строительству атомных электростанций, который может преодолеть высокие затраты и постоянные задержки, которые, по сути, убили развитие ядерной энергетики в США. Россия, которая продолжает полагаться на классические крупные станции, может обнаружить, что ее нынешнее лидирующее положение ослабевает, если она не сможет конкурировать в ядерной энергетике следующего поколения[420].

Однако будущее новых ядерных технологий остается неопределенным. Это видно из злоключений другой программы «Росатома», по созданию малых плавучих АЭС.

Потенциальные последствия изменения климата для мирового производства продовольствия – это самая серьезная из тех опасностей, которые могут нас подстерегать. Некоторые регионы, такие как Ближний Восток и Индия, особенно уязвимы. Даже Соединенные Штаты – ведущий мировой экспортер продовольствия – пострадают от изменения климата из-за участившихся наводнений на Среднем Западе, а также засух и снижения уровня грунтовых вод на Западе. С другой стороны, некоторые страны, в том числе Соединенные Штаты, могут и выиграть из-за увеличения спроса на экспортное продовольствие и роста геополитического влияния, которое такой экспорт может с собой принести. Как скажутся эти факторы в случае России?

На сегодняшний день российское сельское хозяйство переживает бум. За последние два десятилетия сельское хозяйство стало одной из главных российских историй успеха. Для любого, кто помнит жалкую производительность советского колхозного сельского хозяйства и хроническую зависимость России от импорта продовольствия в 1970-1990-е годы, это действительно поразительный поворот событий. Россия уже является крупнейшим в мире экспортером пшеницы, и ее сельскохозяйственное производство быстро растет по широкому кругу продуктов питания. Но продолжится ли возрождение сельского хозяйства России в предстоящие десятилетия по мере усугубления климатических изменений? В этой главе мы рассмотрим, как произошла эта трансформация и какие последствия она может иметь для продовольственной безопасности России и экспортных доходов в ближайшие десятилетия.

Сталин разграбил советскую деревню во имя развития городов и промышленности. Но результатом стал массовый голод в сельской местности, разрушение традиционной деревни, обнищавшие и неэффективные хозяйства. Хотя при его преемниках производство продуктов питания несколько выросло, система распределения оставалась в ужасающем состоянии; только половина сельскохозяйственной продукции доходила до потребителей, а остальная часть сгнивала на полях. Колхозное сельское хозяйство было головной болью советской системы все оставшиеся пять десятилетий[421].

Потом Советский Союз распался, что принесло новые беды. Последствия для российского сельского хозяйства в следующие пятнадцать лет были катастрофическими. Посевные площади сократились в целом по стране на треть, примерно с 118 миллионов гектаров в 1990 году до чуть менее 75 миллионов в 2007-м[422]. Даже в самых плодородных регионах юга и юго-запада произошло сокращение на 30–40 %. В так называемой Нечерноземной зоне (Нечерноземье) – поясе менее плодородных почв, простирающемся от Пскова до Свердловска, Томска и Кемерова, – посевные площади сократились вдвое[423].

Как можно было преодолеть столь тяжелое наследие всего лишь за два десятилетия? Ответ заключается в массовой смене собственников, которая первоначально происходила в ходе массовой приватизации в 1990-х годах, вслед за которой, после 2000 года, началась новая концентрация собственности в руках более эффективных производителей, прежде всего крупных частных агрохолдингов[424]. Российский сельскохозяйственный экспорт хлынул на мировые рынки, в то время как импорт из западных стран был ограничен государством в ответ на западные санкции; в обоих случаях результатом стало появление серьезных стимулов для внутреннего производства. Наконец, как центральные, так и региональные власти предоставляют щедрые субсидии сельскому хозяйству, хотя в основном они идут крупнейшим производителям.

Это поднимает ряд фундаментальных вопросов относительно того будущего, когда изменение климата во всем мире станет более выраженным. Во-первых, насколько прочным является возрождение российского сельского хозяйства и поможет ему или повредит повышение температуры? Во-вторых, будет ли и дальше расти российский экспорт продовольствия и какую выручку он принесет? В-третьих, будет ли население России надежно обеспечено продовольствием? И наконец, какую роль будет играть российское сельское хозяйство в международной дипломатии по вопросам изменения климата и геополитике продовольствия?

Последствия изменения климата будут проявляться в два этапа: сначала, до конца 2020-х годов, нынешние тенденции будут продолжать стимулировать рост производства, экспорта и доходов от продуктов питания. Но последующие два десятилетия, до середины века, принесут медленную, но неуклонную эрозию, хотя она может быть компенсирована ростом экспортных цен[425]. Эта эрозия будет вызвана сочетанием шести причин: из внешних факторов – эволюцией глобальных рынков; внутри страны – неуклонным нарастанием прямых последствий изменения климата; невозможностью дальнейшего расширения сельскохозяйственных земель; долгосрочными последствиями изменений в структуре собственности на землю; результатами политики мелиорации земель; и наконец, тенденциями с сфере финансовой помощи со стороны государства. Мы рассмотрим каждый из этих факторов.

Судьба российского сельского хозяйства будет складываться на фоне ухудшения глобальной окружающей среды. Наихудшие последствия изменения климата, вероятно, ощутят на себе мировое сельское хозяйство и продовольственное снабжение. Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (ФАО) предупреждает, что, если к 2050 году население мира достигнет 9,5 миллиарда человек – а пока что к этому и идет дело, – мировое производство продуктов питания необходимо будет увеличить на 60 % по сравнению с сегодняшним днем. Однако в действительности, по прогнозам ФАО, производство продовольствия может сократиться на 10–25 %[426].

Сельское хозяйство само способствует изменению климата, отвечая примерно за четверть мировых выбросов парниковых газов[427]. Но оно способствует надвигающемуся кризису и по другим причинам. Традиционные методы ведения сельского хозяйства во многих частях мира ведут к расходованию слишком большого количества воды и губят почву. В результате реки и моря высыхают, почвы подвергаются засолению и эрозии, а грунтовые воды опускаются все глубже и больше не могут использоваться для орошения. Во многих местах урожайность уже снижается. По мере дальнейшего изменения климата эти проблемы будут усугубляться, и осознание этого факта привело ко все более настойчивым призывам к всеобщей реформе производства продуктов питания, а также к глубоким изменениям в том, как происходит обработка и потребление продуктов питания во всем мире. Но инерция мировой сельскохозяйственной системы настолько велика, что перемены не смогут произойти быстро.

Количество «опасных погодных явлений» в России по годам. Источник данных: Российская гидрометеорологическая служба (Росгидромет).

Какую роль играет российское сельское хозяйство в изменении климата? Россия занимает четвертое место в мире по выбросам парниковых газов (ПГ). Само по себе сельское хозяйство отвечает за 15–18 % выбросов российских парниковых газов, а вместе с пищевой промышленностью оно создает от 25 до 28 % от общего объема российских выбросов, в основном в виде углекислого газа и оксида азота, но также и значительного количества метана от домашнего скота[428]. Эти базовые цифры вряд ли изменятся, поскольку экологически устойчивое сельское хозяйство занимает лишь очень небольшую долю от общей площади сельскохозяйственных угодий и вряд ли в ближайшее время значительно вырастет[429].

Российское сельское хозяйство не избежит последствий изменения климата. В России температура повышается в 2,5 раза быстрее, чем в остальном мире. В период с 1998 по 2018 год наблюдался 300 % рост того, что в российской статистике именуется «опасными погодными явлениями». К ним относятся наводнения и пожары, но наибольшую угрозу представляют засухи, чередующиеся со все более обильными дождями[430].

Эти тенденции заставляют российских ученых и правительственных чиновников обратить внимание на меняющиеся погодные закономерности и их возможное влияние на производство продуктов питания. Тем не менее на местном уровне все еще широко распространен скептицизм по поводу изменения климата как объяснения происходящего, особенно среди фермеров и местных властей, и каких-либо значимых действий по этому поводу пока не видно. Так, коммерческий директор одного крупного агрохолдинга пожимает плечами, выражая типичное отношение: «Где-то хуже, где-то лучше, но в среднем все изменения укладываются в какую-то статистическую погрешность»[431]. Крупные агрохолдинги сообщают, что у них средняя урожайность за последнее десятилетие была не ниже, чем обычно[432]. Если говорить о крупных хозяйствах, то у них все уравновешивается. Статистические данные подтверждают это: с 2000 по 2018 год средняя урожайность зерна и зернобобовых увеличилась наполовину; последнее десятилетие было особенно благоприятным. Серьезных неурожаев не было с 2012 года[433].

Большинство игроков в продовольственном секторе еще не верят в реальность изменения климата. Понятно, что в последние годы их внимание было поглощено российским «сельскохозяйственным чудом». Действительно, последние два десятилетия стали успешными как никогда. Революция в производстве продуктов питания в России все еще набирает силу. Общий урожай зерновых с конца 1990-х годов почти удвоился и продолжает расти. По словам Стивена Вегрена, ведущего западного специалиста в области российского продовольственного сектора, «Россия превратилась в мощную зерновую державу»[434]. Это произошло совсем недавно: только в 2016 году производство зерна в России вернулось к советскому уровню. Но сейчас экспорт зерна в лучшие годы превышает 50 миллионов тонн. Доходы от экспорта сельскохозяйственной продукции, прежде всего зерна, в настоящее время превышают 25 миллиардов долларов в год (одна пшеница дает около 8 миллиардов долларов), и президент Путин поставил задачу получить 45 миллиардов долларов к 2024 году. Экспортные доходы от сельского хозяйства намного опережают продажи оружия (которые Путин в 2018 году оценил примерно в 15 миллиардов долларов в год)[435] и занимают третье место после нефти и газа[436]. Перспективы экспорта в ближайшее десятилетие, по крайней мере накануне пандемии COVID-19, выглядели очень оптимистично[437].

Важный поворотный момент в государственной аграрной политике наступил в 2014 году, когда Путин, в ответ на экономические санкции Запада после аннексии Крыма, ввел контрсанкции, запрещающие импорт многих категорий продуктов питания, особенно из Европы[438]. Результатом стал бум внутреннего производства, особенно мясных и молочных продуктов, который обратил вспять многолетний спад российского животноводства. Россиянам теперь приходится больше платить за многие виды продуктов питания, но произведены они все чаще внутри страны, и, как уже отмечалось, импорт продуктов питания неуклонно сокращается. В обозримом будущем продовольственная безопасность кажется гарантированной.

Словом, пока что нет ощущения надвигающейся беды, по крайней мере в сельскохозяйственном секторе. Но каковы будут более долгосрочные последствия изменения климата, особенно после 2020-х годов и как на них отреагируют российские фермеры, ученые и официальные лица?

Потепление климата изменит географию сельского хозяйства России. Удобный способ представить себе последствия изменения климата – это вообразить, что горизонтальный пояс, оптимальный для земледелия, по мере повышения температуры постепенно сдвигается на север. Южная граница этого пояса определяется учащением периодов жаркой и засушливой погоды, которая отрицательно сказывается на урожайности сельскохозяйственных культур, особенно в европейской части России, где две трети территории испытывают нехватку воды. Зерновые, особенно пшеница, очень чувствительны к засухе. Северная граница определяется повышением температуры и количества осадков, что в целом имеет положительные последствия. Итоговый эффект зависит от того, как сочетаются эти три фактора – тепло, осадки и продолжительность вегетационного периода. Российские модели предполагают, что повышение на 1 °C, вероятно, положительно скажется на общей урожайности, но 2,5 °C будут иметь уже отрицательный эффект, а 3,5 °C – резко отрицательный[439]. В Сибири, где климат более континентальный, негативные последствия изменения климата, вероятно, будут преобладать.

Прогнозировать воздействие изменения климата на российское сельское хозяйство особенно трудно, потому что огромная территория России охватывает множество различных природных зон и повышение температуры скажется на них по-разному. Тем не менее некоторые широкие обобщения можно сделать. На севере и востоке основной проблемой будет чрезмерное количество осадков; на юге и западе – в районах, где сконцентрировано экспортное производство зерна, – главной проблемой будет засуха[440]. И то и другое станет обостряться по прошествии времени, особенно после 2030-х годов, когда по всей стране участятся экстремальные погодные явления, особенно периоды аномальной жары. Более интенсивные дожди приведут к более частым и сильным наводнениям, даже в южных районах.

Урожайность пострадает особенно серьезно на юге, откуда идет большая часть экспорта зерновых. Согласно отчету 2018 года, за подписью Александра Бедрицкого, который в то время был главным советником по климату[441], к середине века урожайность в зернопроизводящих регионах может снизиться на 5-10 %[442]. Некоторые прогнозы еще более драматичны. Например, академик Андрей Папцов, видный специалист по экономике сельского хозяйства, опираясь на обширное исследование НИИ сельскохозяйственной метеорологии, предупреждает, что урожайность зерновых к середине века снизится на 7 %, а кормового зерна – на 17 %, в то время как в более маргинальных регионах Поволжья и Урала снижение урожайности фуражного зерна составит соответственно 30 и 38 %[443]. Напротив, в более северных регионах европейской части России, особенно в Нечерноземной зоне, эффект может оказаться положительным. В этих районах выращивают овощи и фрукты и разводят животных для производства мяса, молочных продуктов и яиц, особенно в кластерах вокруг больших городов. Если урожайность там увеличится, ассортимент и надежность внутреннего снабжения могут улучшиться. Один российский журналист пошутил: «Даешь промышленные объемы рязанских персиков с тульскими абрикосами»[444].

Из этого наброска можно сделать вывод, что российское сельское хозяйство должно быть в состоянии успешно адаптироваться к изменению климата, перемещая центр тяжести на север, включая в оборот неиспользуемые земли на севере и расширяя мелиорацию на юге. По сути, адаптация становится вопросом времени и инвестиций. Но, как мы увидим в следующем разделе, это представление о движущемся поясе быстро сталкивается с одной ключевой проблемой: по мере продвижения на север российские почвы становятся все более маргинальными.

Несмотря на огромную территорию – более 17 миллионов квадратных километров, или 1700 миллионов гектаров, – Россия парадоксальным образом страдает от нехватки земли, пригодной для сельского хозяйства. Основная причина не удивительна – холод. Две трети территории России занято вечной мерзлотой, значит, для земледелия теоретически пригодна лишь треть. Но даже внутри этой категории доминирующим фактором остается холод. Недавнее авторитетное исследование почв России классифицирует 89 % сельскохозяйственных земель как лежащие в холодной зоне, то есть зоне со средней круглогодичной температурой ниже 0 °C. Согласно этому источнику, только 11 % сельскохозяйственных земель расположены в достаточно теплом поясе для продуктивного сельского хозяйства и еще 2 % доступны лишь маргинально. Даже в пределах этой зоны пригодна не вся земля; по некоторым оценкам, доля фактически плодородных сельскохозяйственных земель составляет около 5 % общей площади суши[445].

Но разве при повышении температуры полоса потенциально плодородных земель не будет расширяться на север и восток, компенсируя все, что может быть потеряно из-за жары и засухи на юге? Российские климатологи и почвоведы предупреждают, что эта картина неверна. По мере выхода за пределы нынешней территории сельскохозяйственных угодий почвы, как правило, становятся беднее, тоньше и кислее. На севере и востоке, даже если вечная мерзлота растает, обнажившаяся в результате этого почва будет бесплодной. Вечная мерзлота – это на самом деле не почва, а смесь песка и льда, и в ней отсутствуют длительно накапливавшиеся запасы перегноя, возникающего в результате жизнедеятельности растений или подземных организмов. Недавнее правительственное исследование состояния почв в России приходит к однозначному заключению: «У нас не существует возможности для расширения ареала земель, пригодных для аграрной деятельности, так как этого резерва просто нет»[446].

Эта ключевая фраза. Практически вся история российского сельского хозяйства была основана на «экстенсивном» земледелии – расширении сельскохозяйственных угодий за счет освоения новых площадей. Но ученые говорят, что эта эпоха закончилась; больше нет подходящей земли, на которую можно было бы расширяться. Короче говоря, перспективы российского сельского хозяйства в условиях изменения климата будут зависеть от того, насколько успешно страна сможет распорядиться существующим земельным фондом.

Но все зависит от того, что подразумевается под имеющимся фондом. Согласно представителям Министерства сельского хозяйства, в оборот могут быть введены более 45 миллионов гектаров неиспользуемых и заброшенных земель. В рамках нынешних государственных программ ежегодно привлекается все больше неиспользуемых пахотных земель (1,07 миллиона гектаров только в 2019 году), а к 2025 году планируется вернуть в оборот еще 4 миллиона гектаров, в основном в Нечерноземной зоне. По мнению чиновников, эти земли являются частью существующего фонда. Но ученые-климатологи и почвоведы не согласны.

Эту дискуссию нужно поместить в соответствующий контекст. Как побочный продукт распада Советского Союза и потрясений 1990-х годов, имел место обширный процесс отбора, когда миллионы гектаров ранее возделываемой земли оказались заброшены или оставлены под паром. По определению, в каждом районе это были наиболее маргинальные земли. Например, большие площади в средней полосе России, где в советское время выращивали зерно, были выведены из оборота или переведены под другие культуры. В упомянутом докладе 2019 года о почвах отмечается: «на значительной территории, где природные и демографические условия не благоприятствовали развитию сельского хозяйства, предприятия в советское время были вынуждены распахивать больше площадей, чем реально были в состоянии обработать и с которых могли убрать урожай»[447]. Отказ от этой политики в конце советского периода стал благоприятным событием для продуктивности российского сельского хозяйства в целом, поскольку теперь каждый регион специализируется на том, что у него получается лучше всего. В более плодородных южных регионах черноземной зоны производство зерна сильно увеличилось, отчасти потому, что оно эффективно ведется в пяти российских регионах, наиболее подходящих для этого[448]. Производство зерна сконцентрировалось в этих регионах: 79 % урожая зерновых в 2016 году было произведено на юге России и в бассейне южной Волги, только 11 % пришлось на Нечерноземье и 10 % – на Южную Сибирь[449].

Опасность массового ввода неиспользуемых и заброшенных земель в сельскохозяйственное производство, к чему стремятся правительственные чиновники, заключается в том, что это угрожает обратить вспять упомянутый процесс специализации, инвестируя средства и силы в маргинальные области. Это означает возвращение традиционного экстенсивного подхода к землепользованию. Напротив, климатологи и почвоведы, равно как и экономисты, специализирующиеся на сельском хозяйстве, выступают за концентрацию инвестиций именно в тех местностях и на тех культурах, где они принесут наиболее эффективные и надежные результаты. По сути это означало бы разрыв с традиционной индустриальной моделью советского и российского сельского хозяйства.

Запутывая дело, обе стороны называют рекомендуемую ими политику «интенсификацией». Но они подразумевают под ней две разные вещи. Для Министерства сельского хозяйства интенсификация означает, в сущности, выделение дополнительных ресурсов – больше земли, больше техники, больше удобрений и пестицидов. Для ученых и экономистов она означает в высшей степени тщательный выбор культур и ресурсов на основе сохранения региональной специализации. В центре этих споров находится роль мелиорации и ирригации. Эти инструменты могут быть задействованы как в рамках промышленной модели, если их применять без разбора, как это было в советские времена, так и в рамках более устойчивой модели, если будут применяться там, где окажут наибольшее влияние на урожайность и стабильность.

Самым важным испытанием для этих двух моделей в ближайшие десятилетия станет ситуация в пяти южных регионах, которые являются крупнейшими и наиболее эффективными производителями зерна, а также в группе регионов непосредственно к северу и востоку, которые образуют следующую по урожайности зону. Куда будет смещаться центр тяжести российского производства зерна и какое понимание интенсификации возобладает, когда засухи будут становиться все более частыми и разрушительными?

Ответы будут зависеть от государственной политики, и, прежде всего, от действий самих фермеров. Обратимся теперь к той глубокой трансформации, которая произошла в структуре собственности фермерских хозяйств и их рыночной ориентации.

Возрождение сельского хозяйства в России складывается из двух частей – резкого роста экспорта и столь же резкого сокращения импорта. Одно не обязательно подразумевает другое. Россия стала крупным экспортером продуктов питания; но она остается и крупным импортером. За последнее десятилетие баланс между экспортом и импортом сильно сместился в пользу первого. Еще в 2013 году импорт превышал экспорт на 27 миллиардов долларов; но к 2020 году, когда началась пандемия COVID-19, баланс был почти равным[450]. Импорт и экспорт касаются не одних и тех же продуктов: рост экспорта приходится в основном на зерно и масличные культуры; снижение импорта связано в основном с сахаром, молочными продуктами, мясом и полуфабрикатами. Государственная политика в большинстве случаев поддерживает экспорт и препятствует импорту, как мы увидим ниже. Но важнейшим фактором изменений стала реакция самих хозяйств, которые на юге наращивали экспорт и по всей стране заменяли импорт отечественными продуктами питания. Чтобы понять, что стоит за этой реакцией, мы обратимся к революционным изменениям в формах собственности, произошедшим за последние тридцать лет.

Сегодняшняя структура российского сельского хозяйства является прямым следствием радикальных реформ, предпринятых в первые годы после распада Советского Союза, за которыми последовала еще более радикальная реконцентрация после середины 2000-х годов, мощная обратная тенденция, которая сохраняется и по сей день. Все это происходило в три этапа. На первом этапе, с начала 1990-х годов, наиболее важным единичным изменением было преобразование прежних колхозов и совхозов в совместно управляемые «сельскохозяйственные предприятия», когда сельскохозяйственные рабочие владеют земельными участками и сдают их предприятиям в аренду. Но, как заметил Стивен Вегрен, комментируя ситуацию в середине 2000-х:

Таким образом, до середины 2000-х земельная реформа не смогла вывести большую часть земли из-под контроля крупных хозяйств, которые были потомками колхозов и совхозов советской эпохи. Еще в 2007 году 91,5 % крупных хозяйств находились в долевой собственности. В то же время более двух третей крупных хозяйств по-прежнему принадлежали государству и муниципальным властям, у которых не было навыков или средств для эффективного управления ими. В результате крупные хозяйства быстро пришли в упадок. К концу 1990-х годов объем их производства рухнул примерно до одной трети от уровня 1990 года. Производительность упала, в то время как долги выросли; обрабатываемая площадь пахотных земель сократилась, когда большие массивы земель были заброшены, а мелиорация земель остановлена.

Это явно была крайне нестабильная ситуация. После 2000 года, когда доходы от экспорта нефти начали поддерживать российскую экономику на плаву, а сельскохозяйственный сектор снова стал прибыльным, сельскохозяйственные земли начали привлекать интерес чужаков, которых иногда называли рейдерами и которые начали скупать акции мелких держателей по дешевке и захватывать контроль над большими фермами, на которых те работали. Так многие сельскохозяйственные рабочие были лишены собственности и снова превратились в обычных работников. Как сказано в одном недавнем российском исследовании:

Или, как более красочно описывает это бывший министр сельского хозяйства Алексей Гордеев:

Параллельно с этим небольшое меньшинство частных фермеров, которые рискнули отделиться от колхозов во времена приватизации, также стали более стратифицированными, когда более эффективные (или имеющие лучшие связи) фермеры расширяли свои владения путем выкупа более мелких. В результате буквально за несколько лет образовалось раздвоенное сельское общество, в котором небольшое количество победителей сосуществовало с большим количеством проигравших. Для последних земельная реформа оказалась во многом иллюзорной. Основными победителями стали крупные фермы, все чаще находившиеся в руках чужаков и более успешных фермеров.

Но это было только начало. С первой половины 2000-х годов началась третья фаза трансформации структуры земельной собственности, ознаменовавшаяся появлением новой формы собственности – агрохолдинга. Момент был идеальным: девальвация рубля в 1998 году сделала отечественные фермерские хозяйства привлекательной мишенью для всех, кто имел доступ к долларовым доходам (например, для экспортеров нефти или металлов), в то время как рост мировых цен на сельскохозяйственную продукцию сделал экспорт потенциально прибыльным. Результатом стали агрохолдинги – явление совершенно новое для российского сельского хозяйства.

В течение последних двадцати лет агрохолдинги быстро росли, поглощая мелкие фермы и диверсифицируясь в различные другие сферы деятельности, включая поставки продуктов питания и розничную торговлю в городах России. С середины 2000-х они стали излюбленными объектами инвестирования для банков, нефтегазовых компаний и других несельскохозяйственных фирм. Крупнейшие агрохолдинги крайне прибыльны. За десятилетний период, с 2006 по 2016 год, их прибыли утроились, что намного превышает показатели сельскохозяйственного сектора в целом. К 2016 году на них приходилось более половины выручки всех «сельскохозяйственных предприятий» (то есть без учета фермерских хозяйств и приусадебных участков)[454]. Неудивительно, что как на региональном, так и на национальном уровне они имеют тесные связи с политической / олигархической элитой страны. Они быстро становятся самой влиятельной силой в сельском хозяйстве России.

Распространение агрохолдингов было настолько стремительным, что до недавнего времени о них было мало исчерпывающей информации. Недавнее исследование показывает, однако, как быстро они превратились в крупных игроков. Существует более 1000 агрохолдингов, контролирующих более 20 миллионов гектаров, или более 25 % всех сельскохозяйственных земель[455]. Результатом стала все более концентрированная производственная система: 20 агрохолдингов производят 49 % кормов для животных, а другие 25 компаний производят 43 % мяса в стране[456]. Только в производстве зерна роль агрохолдингов остается относительно скромной, хотя их доля начинает расти.

Агрохолдинг – явление настолько недавнее, что еще не успело получить признания как отдельная категория собственности. Только с середины 2010-х годов, благодаря обширным исследованиям авторитетной Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС), проводившимся командой под руководством Василия Узуна, стала вырисовываться более полная картина. Исследования показали, что к 2016 году на 100 крупнейших агрохолдингов, контролировавших только 12 % всех сельскохозяйственных земель, приходилось более трети всех доходов от сельского хозяйства. С тех пор процесс концентрации в крупные агрохолдинги нарастал лавинообразно.

Агрохолдинги могут быть и частными, и государственными, но поразительной тенденцией последних лет стало резкое сокращение государственных агрохолдингов – их числа, размеров и доходов. В период с 2006 по 2016 год количество государственных холдингов упало с 461 до 85, а количество частных агрохолдингов более чем утроилось, с 315 до 978. Другими словами, в 2006 году еще преобладали государственные холдинги, но десять лет спустя они едва составляли 8 % от общего числа. Цифры выручки от продаж и рентабельности еще более поразительны. В 2006 году доходы государственных и частных агрохолдингов были примерно равными; к 2016 году доходы частных агрохолдингов были в 18 раз выше, чем за десять лет до этого, тогда как доходы государственных холдингов практически не изменились[457]. Словом, рост агрохолдингов – это результат масштабного второго раунда приватизации за счет стремительно сокращающегося государственного сектора.

Новая элита российского сельского хозяйства являет собой пеструю смесь характеров и биографий (см. врезку выше). Пока не видно резко выделяющихся персонажей, которые доминировали бы во всей этой сфере, таких как Олег Дерипаска в производстве алюминия или Леонид Михельсон в СПГ, или кремлевских назначенцев, которые возглавляют крупные квазимонополии, как в нефтегазовой отрасли. В настоящее время рост агрохолдингов напоминает бурление кипящего на полную мощность котла, вызывая в памяти ситуацию 1990-х годов в энергетическом и металлургическом секторах, хотя, конечно, не с тем уровнем насилия. Рейтинг меняется каждый год, и многие игроки исчезают. Из 100 крупнейших агрохолдингов, выявленных в 2006 году, десятью годами позже 46 были ликвидированы и еще 13 вышли из первичного сельскохозяйственного производства. Многие амбициозные планы расширения, о которых объявлялось с большой помпой поначалу, так и не были реализованы[465]. Но это еще только начало, и дальнейшая концентрация кажется неизбежной. Что это будет означать для российской продовольственной безопасности и экспорта продовольствия по мере развертывания климатических изменений?

В производстве и экспорте зерна агрохолдинги до недавнего времени играли весьма скромную роль. Согласно исследованию РАНХиГС от 2019 года, в 2016 году доля агрохолдингов в общем производстве зерновых всеми хозяйствами составляла лишь немногим более 20 %. Основными производителями зерновых и масличных культур по-прежнему оставались независимые предприятия и семейные хозяйства (категория, состоящая в основном из фермерских хозяйств и отдельных приусадебных участков). Пока что фермерские хозяйства продолжают преуспевать; например, в 2017 году они произвели 30 % всех товарных культур, таких как зерно, подсолнечник и лен, и, таким образом, по-прежнему являются важными поставщиками экспортной продукции[466].

Но сегодня агрохолдинги начинают входить в зерновой бизнес, по мере того как растущие прибыли от экспорта зерна привлекают интерес инвесторов из других секторов экономики. Ведущий пример – компания «Степь». «Степь» – это диверсифицированный агрохолдинг, производящий молоко и другие молочные продукты, но все активнее занимающийся производством и экспортом зерна, инвестируя в элеваторы и портовые сооружения и объединяя в себе, таким образом, всю производственную цепочку. Хотя до сих пор «Степь» захватила лишь около 3 % экспортного рынка зерна, немаловажно, что она является частью мощного московского конгломерата «Система», контрольный пакет акций которого принадлежит одному из ближайших союзников Путина – Владимиру Евтушенкову.

Среди трейдеров, которые закупаются у независимых фермеров, есть и хорошо известные международные бренды, вроде Cargill и Glencore, но доля зарубежных трейдеров в последние годы резко сократилась в пользу растущих российских игроков[467]. Крупнейшим российским зернотрейдером с 25 % рынка является ростовская компания «Риф», созданная местным бизнесменом Петром Ходыкиным, который начинал простым торговцем на рынке и выстроил этот бизнес с нуля. Ходыкин – чистый торговец, и в производстве он не участвует. Стратегия Ходыкина состоит в том, чтобы сосредоточиться на логистике. Он скупил тысячи вагонов-хопперов и сотни речных судов, что позволяет ему проникать вглубь сельской местности и делать закупки на фермах, до которых другим просто не добраться. До сих пор этот подход был успешным, и доля «Рифа» на экспортном рынке зерна быстро растет. Однако «Степь» – серьезный конкурент бизнес-модели «Рифа», основанной на работе с фермерами. И хотя Ходыкин предположительно пользуется поддержкой правительства Ростовской области, ему, возможно, будет затруднительно конкурировать с рукой Кремля. Возможно, именно «Степь», а не «Риф» олицетворяет собой будущее зернового экспорта[468].

Появление московских конгломератов в роли ведущих производителей и экспортеров зерна может иметь серьезные последствия для долгосрочной устойчивости российского зернового экспорта в условиях изменения климата. В отличие от местных фермеров, которые до сих пор доминировали в торговле зерном, конгломерат, такой как «Система», имеет гораздо больший доступ к финансированию инвестиций в мелиорацию и восстановление заброшенных земель. В то же время, однако, Кремль будет оказывать на него более прямое давление с целью расширения производства и экспорта. Российские почвоведы уже высказывали опасения, что чрезмерно активное развитие производства зерна может в конечном итоге нанести вред земле[469].

Что принесут частные агрохолдинги российскому сельскому хозяйству – пока что неясно, но многое зависит от того, какой выбор они сделают в ближайшее десятилетие. В настоящее время они сосредоточены на расширении – горизонтальном расширении земель, находящихся под их контролем, и вертикальном расширении с целью охвата всей цепочки создания стоимости от полей до розничных магазинов или, в случае экспортеров зерна, от полей до зарубежного покупателя. Их инвестиции идут основном на то, что способствует этому расширению, например на модернизацию хранилищ и перерабатывающих предприятий – критически важные участки для отрасли, в которой традиционно, в советские времена, только половина продукции, выращенной на поле, попадала в магазины, – или на расширение экспортных портовых мощностей. На полях агрохолдинги резко увеличивают использование техники и внесение удобрений.

Ключевой для будущего вопрос состоит в том, как новые владельцы отреагируют на растущий ущерб от изменения климата – в основном в виде засух и наводнений – и примут ли идею о том, что для защиты их земель требуется долгосрочная адаптация. В целом, в течение последнего десятилетия они игнорировали проблемы деградации почв и пока еще мало что сделали для защиты долгосрочного плодородия своих новых владений. Основным источником повышения урожайности было для них внесение удобрений. Почвоведы опасаются, что удобрений вносится чересчур много. Результатом является повсеместное закисление, которое, по данным Министерства сельского хозяйства, резко возросло за последние двадцать лет и в настоящее время затрагивает 30 % всех пахотных земель России[470]. Существуют и другие проблемы, такие как эрозия почвы, которые в настоящее время также не решаются[471].

Словом, позаботятся ли новые собственники о своей земле? Адаптация к изменению климата потребует увеличения инвестиций, особенно в ирригацию, осушение и борьбу с наводнениями. Один из вопросов на будущее – это уровень инвестиций агрохолдингов в информационные технологии для таких целей, как оптимизация использования воды и удобрений на полях, сокращение потерь по всей цепочке производства и поставок продуктов, мониторинг экспортных цен и контроль текущих запасов в собственных торговых точках[472]. Ведущие агрохолдинги только начинают отслеживать состояние своих посевов и стада с помощью компьютеров, систем GPS и даже дронов[473]. Систематическое применение информационных технологий может стать важным фактором повышения способности сельскохозяйственной системы реагировать на изменение климата.

На нынешнем этапе своего роста агрохолдинги как группа недостаточно сильны финансово для реализации крупных проектов по мелиорации и улучшению почвы. Они тратили большую часть своих ресурсов на приобретение земли, для чего привлекались кредиты. По словам Георгия Сафонова, известного экономиста в области сельского хозяйства, на данный момент задолженность аграрного сектора превышает 4 триллиона рублей (около 57 миллиардов долларов)[474] и значительная ее часть приходится на агрохолдинги. В этой ситуации поддержка мер по адаптации к изменению климата должна будет исходить от государства. В каком объеме предоставляется такая поддержка, как она распределяется, на какие цели предназначена и кому выделяется?

Реформа сельского хозяйства за последние тридцать лет являет собой историю изменчивой политики, которая в различные периоды определялась тем, какие именно группы имели наибольшее влияние в каждый данный момент времени. В начале 1990-х радикальные рыночные реформаторы пытались развивать новое российское сельское хозяйство, основанное на мелких землевладельцах. Как мы видели, эта политика в целом провалилась. Затем, в конце 1990-х годов, верх взяли региональные власти, которые позволили ослабить или повернуть вспять первоначальную приватизацию, в то время как в Москве реформа была парализована политическими баталиями между консерваторами и либералами, боровшимися за внимание слабеющего президента Ельцина.

Недавнее возрождение российского сельского хозяйства совпадает с третьим этапом государственной политики, начавшемся при Путине. С момента вступления в должность Путин сделал продовольствие и сельское хозяйство одним из своих приоритетов[475]. Его первым шагом была стабилизация сельскохозяйственной базы, особенно крупных хозяйств, от которых зависела большая часть сельскохозяйственного производства. Путин резко увеличил уровень государственного кредитования этого сектора, в частности путем создания специализированного государственного сельскохозяйственного банка. Он упростил налоговую систему и снизил налоги для крупных хозяйств. Он инициировал программу облегчения долгового бремени, которая реструктурировала долги крупных хозяйств. Он ввел программу страхования урожая и систему поддержки цен на основные культуры. Государственные органы закупали сельхозтехнику и сдали ее в аренду хозяйствам по льготным ставкам. Правительство начало вмешиваться в работу зерновых рынков, чтобы стабилизировать цены. Результатом стало резкое улучшение финансового состояния хозяйств: если в 1998 году почти все крупные хозяйства были убыточными и влезли в долги, к 2008 году количество должников упало до 25 %, хотя с тех пор задолженность хозяйств, похоже, вновь выросла, отчасти в результате выкупа земель агрохолдингами за счет кредитов[476].

В течение второго десятилетия правления Путина государственная поддержка сельского хозяйства была расширена. За десять лет между 2006 и 2015 годами федеральное финансирование сельского хозяйства выросло в восемь раз, стабильно увеличиваясь каждый год, хотя рецессия в 2015–2016 годах, за которой последовала пандемия COVID-19, прервала тенденцию к росту[477]. Тем не менее государство продолжает субсидировать широкий спектр необходимых для сельского хозяйства ресурсов, включая удобрения, кредиты, сельскохозяйственное оборудование и технику, животных, семена и услуги[478], и активно поддерживает выращивание новых культур, таких как соевые бобы для производства кормов[479]. Господдержка российских производителей сельскохозяйственной техники в сочетании с обязательными требованиями по импортозамещению позволила отечественным производителям захватить почти 60 % рынка, в сравнении с 25 % в 2012 году[480].

Тем не менее сельскохозяйственный сектор продолжает испытывать на себе глубокое воздействие долгосрочных последствий распада Советского Союза. Показательный пример – механизация. Сельхозтехника устарела; среднестатистический трактор имеет возраст больше десяти лет, и техника изнашивается быстрее, чем заменяется. Отечественная отрасль сельскохозяйственного машиностроения еще не полностью оправилась от последствий катастрофических 1990-х годов, когда, например, годовое производство зерноуборочных комбайнов упало с 66000 до 1000, и даже сегодня российские предприятия покрывают лишь около трети потребностей отрасли в оборудовании[481]. Иными словами, возрождение аграрного сектора все еще далеко от завершения и в обозримом будущем он будет продолжать требовать значительной инвестиционной поддержки со стороны государства.

Но пока что приверженность государства поддержке сельского хозяйства остается сильной, какой она и была в течение последних двадцати лет. Возрождение продовольственного сектора было одним из знаковых достижений путинской эпохи, факт, не получивший должного признания в освещении российских событий на Западе. Здесь, однако, следует отметить три ключевых момента. Во-первых, в постоянных рублях рост государственной поддержки сельского хозяйства был гораздо скромнее, чем может показаться на первый взгляд. Несмотря на чрезвычайно резкое увеличение господдержки в номинальных рублях («рублях дня»), в постоянных рублях 1995 года фактические расходы бюджета на поддержку сельского хозяйства в 2017 году составили лишь примерно половину уровня 1995 года[482]. Большую часть реального роста съела инфляция.

Второй момент заключается в том, что политика Путина систематически отдавала предпочтение более крупным фермерским хозяйствам, и именно это стало катализатором роста агрохолдингов с середины 2000-х годов. Этот дисбаланс вызвал серьезное беспокойство и критику со стороны российских экспертов[483]. Как едко замечают Узун и его коллеги из РАНХиГС:

Третий момент состоит в том, что большая часть государственной поддержки и большая часть усилий самих агрохолдингов были ориентированы на краткосрочные результаты – финансовую консолидацию, механизацию, расширение дорог и портов и т. д. Во многом эти действия сводились к краткосрочному финансированию с целью помочь фермам получить урожай. Долгосрочному состоянию самих почв и предстоящим проблемам адаптации к изменяющимся погодным условиям, особенно к засухе и наводнениям, уделяется мало внимания.

Преобладание краткосрочной перспективы в государственной политике над долгосрочной также можно увидеть в хронической слабости сельскохозяйственной науки и консультативных услуг для ферм – ситуация, которая мало изменилась с советских времен. На самом высоком уровне, на недавнем заседании Совета безопасности, бывший президент Дмитрий Медведев (теперь занимающий более скромную должность заместителя главы Совета) назвал состояние дел «плачевным». Его критика отражает многие характерные недостатки российской системы НИОКР: низкий приоритет и нехватка финансирования, но, главное, – отсутствие связи между исследовательскими институтами и конечными потребителями. Медведев заключил:

В результате большая часть семян импортируется с Запада и мало внимания уделяется разработке новых сортов, которые были бы приспособлены к местным условиям.

В долгосрочной перспективе устойчивость производства продуктов питания в России будет зависеть от того, сможет ли государство уже сегодня переориентироваться на долгосрочную перспективу, главным образом путем увеличения расходов на мелиорацию и рекультивацию, и смогут ли сами агрохолдинги проявить себя заботливыми и дальновидными хозяевами земель, которые они сейчас контролируют.

Работа предстоит огромная. В последние два десятилетия советской эпохи правительство развернуло широкомасштабную программу мелиорации земель, но большая часть усилий и денег ушли в никуда[486]; и в 1990-е годы от этой политики отказались, поскольку в стране царил почти что хаос. Только в 2000-е годы Россия снова обратилась к мелиорации земель. Но система, унаследованная ею, находится в плохом состоянии. В результате системы осушения и орошения сильно устарели или вообще отсутствуют. Те ирригационные системы, которые все же существуют, действуют лишь на 3–3,5 миллиона из 8 миллионов гектаров возделываемых пахотных земель. Площадь, обслуживаемая системами осушения, примерно такая же[487]. Системы стареют, и считается, что лишь около половины орошаемых площадей находятся в «удовлетворительном» состоянии, в то время как системы осушения запущены еще сильнее и состояние только около 14 % из них можно считать удовлетворительным[488].

Мелиорационные комплексы большей частью остаются государственными. Департамент мелиорации Министерства сельского хозяйства контролирует империю, состоящую из более чем 40 000 водохранилищ, плотин и каналов[489]. В последние годы государство выделяло на мелиорацию ежегодно в среднем 20 миллиардов рублей (около 270 миллионов долларов США по текущему курсу), из которых около 80 % поступает от федерального правительства, а остальная часть – от региональных властей. Из этой суммы около четверти идет на капитальные вложения, остальная часть приходится на субсидии, в основном в форме кредитов[490].

Это скромные цифры в сравнении с астрономическими суммами, которые тратят сами агрохолдинги, в основном на приобретение новых земель[491]. Чистого прироста площадей под орошением и осушением не было с 2005 года[492]. Эту проблему особо выделил и бывший президент Медведев, который назвал состояние мелиоративного комплекса во многих регионах «жалким зрелищем», сказав, что он «деградировал и просто был разворован в какой-то период». Более 70 % оросительных и осушительных систем требует серьезной модернизации, подытожил Медведев, призвав к резкому увеличению государственных инвестиций[493], но пока что этого не произошло.

Как в итоге изменение климата повлияет на производство продуктов питания в России к середине века? Нужно рассмотреть три показателя: производство в целом, экспорт продовольствия и внутреннее снабжение продовольствием. Каждый из них, вероятно, будет затронут по-своему.

Во-первых, нужно отдать должное возрождению, имевшему место в российском сельском хозяйстве за последние двадцать лет. Один достаточно надежный прогноз состоит в том, что нынешняя динамика смены собственников и инвестиций позволит России продолжать наращивать производство как на экспорт, так и на внутренний рынок, в течение, по крайней мере, еще одного десятилетия[494].

Вопрос в том, что произойдет после 2030 года, когда мы можем ожидать более частых и сильных засух, жары и сильных дождей. Логически это будет равносильно перемещению оптимальной для сельского хозяйства полосы на север. Но для расширения на север будет мало возможностей из-за низкого качества почв, даже там, где вечная мерзлота растаяла. Иными словами, можно представить себе все более узкую сельскохозяйственную зону, которую с юга теснят жара и засуха, а на север не дают перемещаться наводнения, избыточные осадки и бедные почвы, лишь частично компенсируемые более высокими температурами и более продолжительным вегетационным периодом. В результате растущая доля российских почв будет становиться маргинальной.

Но это только половина вопроса. Другая половина – это способность системы адаптироваться. Здесь двумя основными переменными являются последствия смены собственников, произошедшей за последние двадцать лет, и уровень и эффективность государственной поддержки.

Как мы видели, важным новым явлением стал рост агрохолдингов как доминирующей формы землевладения. Это привело к резкому росту краткосрочной урожайности, в основном благодаря более широкому использованию удобрений и импортных материалов, таких как семена и техника. Сильнее всего влияние агрохолдингов до сих пор чувствовалось в незерновом секторе, особенно в птицеводстве и свиноводстве, которые активно росли, но сегодня агрохолдинги проникают и в зерновой сектор с аналогичными результатами. Быстрое распространение агрохолдингов – основная причина, по которой производство и экспорт продуктов питания в России, вероятно, продолжат рост в течение еще одного десятилетия.

Однако у этой структуры сельскохозяйственной отрасли есть серьезные слабые места. Во-первых, это ее нынешняя почти исключительная ориентация на краткосрочную перспективу. Агрохолдинги практически полностью сосредоточены на расширении. В результате они погрязли в долгах, как и в целом сельскохозяйственный сектор (хотя регионы – экспортеры зерна, похоже, являются исключением). Мало денег вкладывается в мелиорацию или другие формы долгосрочной адаптации. Если ситуация не изменится и агрохолдинги не начнут действовать с прицелом на более долгосрочную перспективу, то по мере ухудшения климата они окажутся уязвимы к экстремальным погодным условиям.

Вторая слабость – это модель государственной поддержки. Центральные министерства и их региональные управления предоставляют крупные субсидии сельскому хозяйству, но большая часть финансовой поддержки государства идет крупнейшим хозяйствам, в основном агрохолдингам. Очень небольшая ее часть предназначена на мелиорацию. Даже там, где мелиорация поддерживается, московская сельскохозяйственная бюрократия сосредоточена прежде всего на рекультивации заброшенных земель и возвращении в оборот других маргинальных пахотных земель.

Словом, существующая модель государственной поддержки укрепляет традиционную индустриальную модель экстенсивного сельского хозяйства, в которой основное внимание уделяется наращиванию потребляемых отраслью ресурсов, таких как минеральные удобрения и пестициды, а не повышению эффективности их использования. В Москве говорят правильные слова про устойчивое сельское хозяйство, но оно несовместимо с индустриальной моделью, которая настолько глубоко укоренилась в системе, что вряд ли изменится. Когда система сталкивается с недостаточным количеством осадков или, наоборот, с сильными наводнениями, ее реакция, скорее всего, примет форму экстренных программ ирригации и управления водными ресурсами в промышленных масштабах, как в советские времена, в 1970-е годы, но с тем же незначительным результатом.

Поскольку изменение климата приводит к учащению засух и сильных ливней, нагрузка на государственные программы будет увеличиваться. Эпоха Путина принесла продовольственную безопасность и рост экспортных доходов, но в ближайшие десятилетия потребуются важные изменения в политике. В дополнение к мерам по усилению устойчивости существующей земельной базы другими ключевыми мерами будут расширение страхового покрытия убытков от экстремальных погодных явлений и помощь в восстановлении от связанного с ним ущерба для защиты финансового здоровья сельскохозяйственного сектора. В обоих случаях потребуется более дальновидный взгляд, начиная с более широкого признания всеми сторонами реальности изменения климата[495].

Все это вело бы к пессимистическим выводам относительно будущего российского сельского хозяйства к середине века, если бы не несколько дополнительных факторов. Во-первых, пострадают и другие страны, особенно США и Австралия. Результатом может стать общемировое сокращение производства продовольствия, что приведет к росту цен и сохранению экспортных доходов России даже в случае сокращения объемов экспорта. Спад будет особенно заметен в развивающихся странах, особенно на Ближнем Востоке, что может открыть новые возможности для расширения геополитического влияния России через продовольственную помощь[496].

Как COVID-19 и изменение климата повлияют на баланс российской торговли сельскохозяйственной продукцией? В краткосрочной перспективе последствия пандемии, вероятно, будут значительными; в частности, она вполне может помешать правительству в достижении заявленной цели получить 45 миллиардов долларов от экспорта к 2024 году[497]. Однако к концу 2020-х годов эффект COVID пойдет на спад и доминирующим станет влияние изменения климата, особенно в южных регионах, генерирующих наибольший объем экспорта.

Таким образом, по мере приближения середины столетия, российская продовольственная система будет испытывать все большую нагрузку. В условиях, когда доходы от экспорта энергии, особенно ископаемого топлива, будут сокращаться, у государства будет меньше ресурсов для вмешательства, в сравнении с тем, как это было при Путине. Российские фермы и их владельцы все больше будут оставаться один на один с глобальным рынком и своими собственными проблемами. В этих обстоятельствах устойчивость российского сельского хозяйства будет зависеть от того, действительно ли путинские десятилетия укрепят село или они обернутся кратковременным всплеском процветания и набивания карманов.

Двадцать девятого мая 2020 года гигантский резервуар для хранения дизельного топлива на территории электростанции в Норильске, столице никелевой промышленности России, внезапно дал течь, когда просел его цементный фундамент, в результате чего 21 000 тонн дизельного топлива вылились в близлежащую реку Амбарная. Топливо окрасило реку, текущую в Северный Ледовитый океан, в ярко-красный цвет, распространяя загрязнение, которое, вероятно, будет отравлять водные организмы в течение следующего десятилетия. Последовавшее за этим расследование показало, что резервуару более сорока лет и, как и многие постройки советской эпохи в Норильске, он не ремонтировался[498], его фундамент ослаб в результате таяния под ним вечной мерзлоты. По масштабу этот разлив был сопоставим с аварией Exxon Valdez на Аляске.

Инцидент задел российское общественное мнение за живое, и в течение следующих нескольких недель он интенсивно освещался в СМИ, как в печатных изданиях, так и в социальных сетях, где тысячи людей выражали свой гнев. Президент Путин был в ярости и провел серию широко освещавшихся онлайн-видеоконференций, требуя, чтобы виновные были установлены и наказаны. В Норильск нахлынули московские чиновники, директор завода и два ведущих инженера были арестованы и обвинены в халатности, а Путин объявил чрезвычайную ситуацию федерального масштаба. Непосредственно на линии огня оказался один из первых и богатейших олигархов России Владимир Потанин, основной владелец «Норникеля», компании, которой принадлежало давшее течь хранилище. Путин устроил публичную порку несчастному Потанину, который пообещал выделить на очистку часть своего личного состояния, но даже это не утихомирило публичного гнева президента, и он продолжал отчитывать местных чиновников вплоть до лета.

Источник: Jaroslav Obu, Sebastian Westermann, Andreas Kääb, and Annett Bartsch, Ground Temperature Map, 2000–2016, Northern Hemisphere Permafrost. Alfred Wegener Institute, Helmholtz Centre for Polar and Marine Research, Bremerhaven, PANGAEA, 2018. https://doi.org/10.1594/pangaea.888600.

Для жителей Норильска разлив дизельного топлива не был чем-то новым. После аварии российский корреспондент взял интервью у тридцатилетнего норильского инженера-строителя, который сказал следующее[499]:

Крики об ущербе природе отстали лет этак на пятьдесят. Водоемы и почвы тундры в Норильске ‹…› уже давно были угроблены хвостами обогатительных фабрик. Эти отходы – в тысячу раз более вредные, чем дизтопливо. О каких нерестилищах сейчас говорят?! Рыбу там никто не ловит уже десятилетия. Она пахнет химией – съешь такую рыбку – и сразу в морг.

Но подлинное значение норильского эпизода заключается в том, какое будущее он предвещает России. Город построен на вечной мерзлоте, смеси песка, почвы и льда[500] – той самой смеси, которая покрывает две трети территории России. По мере ее таяния вся инфраструктура деградирует. Многие восприняли прорыв в Норильске как тревожный сигнал для всей российской Арктики. Спустя месяцы российские СМИ все еще пестрели статьями о последствиях разлива.

Из этого эпизода напрашивается вывод, что проблемы, вызванные таянием вечной мерзлоты, и все более настоятельная необходимость вкладывать средства в адаптацию к ней все более отчетливо фигурируют в сознании российских политиков, включая самого президента. Но это не так. В действительности существуют два противоположных нарратива, касающихся Крайнего Севера. Первый, в значительной степени разделяемый научным сообществом и местным населением, призывает к крупномасштабным инвестициям в инфраструктуру всей внутренней части Сибири, чтобы она могла противостоять последствиям глобального потепления. Другой нарратив рассматривает глобальное потепление как шанс. Таяние морского льда вдоль северного побережья России открывает перспективу нового важного морского пути в Азию и стимулирует развитие всего арктического побережья[501].

Российская политика явно предпочитает второй нарратив. Приоритет Кремля – сосредоточиться на морском пути и использовать его для разработки и экспорта нефти и сжиженного природного газа (СПГ). Напротив, обширная внутренняя территория Сибири игнорируется. Учитывая ограничения, накладываемые холодом, удаленностью, бедными почвами и сокращающимся населением в большей части арктического региона, это логичный выбор, обусловленный сравнительным преимуществом России в экспорте сырья, особенно углеводородов. Но в долгосрочной перспективе результатом будет еще большая специализация Крайнего Севера и Дальнего Востока на горстке продаваемых ресурсов, притом что долгосрочная стоимость этих ресурсов может снижаться. В то же время социальные и экономические издержки пренебрежения внутренними районами Арктики будут все более тяжкими. Однако пока мало признаков того, что Кремль признает серьезность этой дилеммы или даже вообще видит тут какую-то дилемму.

В этой главе я исследую две противоположные тенденции, наблюдаемые в настоящее время в российской Арктике: активное развитие арктического побережья, связанное с разработкой нефти и газа, и контрастирующий с ним демографический и экономический спад на большей части внутренних районов. Два больших вопроса для будущего российской Арктики таковы: насколько быстро и далеко пойдет природно-ресурсное освоение арктического побережья по мере таяния прибрежных льдов и открытия Северного морского пути и каковы будут последствия изменения климата для внутренних районов, связанные с ускорением таяния вечной мерзлоты?

Россия – это во многом Арктика. Примерно пятая часть территории России расположена к северу от полярного круга, хотя сам по себе этот факт мало о чем говорит. Около двух третей территории России лежит на вечной мерзлоте; по мере потепления климата вечная мерзлота тает все быстрее. Средние температуры в России растут в 2,5 раза быстрее, чем в остальном мире, но в российской Арктике они растут в пять раз быстрее, а в некоторых районах – в семь[502]. Пагубные последствия для здоровья людей и для окружающей среды уже велики[503].

В зоне вечной мерзлоты сосредоточена значительная часть природных богатств России. В европейской части России нефть, газ и уголь добываются в Печорском бассейне Республики Коми. Одни из самых больших в мире запасов нефти и газа разрабатывались с 1960-х годов за Уралом, в Западной Сибири, и в настоящее время новое поколение добычи основано на полуострове Ямал. Восточнее, в Красноярском крае, в Норильске разрабатываются огромные месторождения никеля и других металлов. В Республике Саха, на северо-востоке России, расположены крупные центры угледобычи и металлургии, а также добычи алмазов. С другой стороны, центральные районы европейской части России, где сосредоточены население, сельское хозяйство и обрабатывающая промышленность, бедны природными ресурсами и зависят от перевозок топлива и сырья и транспортировки энергоносителей на дальние расстояния с севера и восток на запад[504]. Арктика была сокровищницей Советского Союза.

Что сделало возможной советскую модель освоения Арктики, так это неограниченный запас рабочей силы. Большая часть промышленных ресурсов арктического севера и востока вплоть до 1960-х годов осваивалась заключенными, сконцентрированными в постоянных поселениях, ставших затем шахтерскими городками. Они остаются там и сегодня; к северу от полярного круга находится сорок шесть городов и поселков с населением более 5000 человек (в отличие от Канады, где таких нет)[505]. Если смотреть из космоса ночью, Россия имеет характерный рисунок: в отличие от Канады, север и восток освещены яркими точками света, указывающими на расположение крупных городских кластеров.

Но больше у России нет достаточной рабочей силы – или достаточно репрессивной политической системы – для поддержания этой модели развития. Многие из старых горнодобывающих центров находятся в упадке. Только около 10 % населения, или 13 миллионов человек, живут в зоне вечной мерзлоты[506], и это число сокращается по мере того, как люди уезжают из внутренних арктических районов и переселяются в более южные города[507].

Таяние вечной мерзлоты ускоряет этот процесс. Российские города вдоль побережья Северного Ледовитого океана уже сейчас терпят значительный ущерб. Более 60 % зданий в Игарке, Диксоне и Хатанге имеют трещины и деформации из-за таяния грунта, в Певеке и Андерме – более 50 %, в Воркуте – 40 %. В отдаленных селах Таймырского района Красноярского края этот показатель близок к 100 %[508]. Железнодорожные рельсы расходятся, дорожное полотно вздымается, трубопроводы рвутся. Большая часть дорожной системы Крайнего Севера состоит из ледовых дорог, которые можно использовать только зимой; по мере сокращения холодного сезона регион становится более изолированным. Все более серьезным последствием таяния вечной мерзлоты является береговая эрозия. В настоящее время береговая линия России отступает на 1–5 метров в год, а в некоторых местах и на 10 метров[509]. В ближайшие десятилетия повышение уровня океана усилит эрозию вдоль всей 5500-километровой береговой линии Северного Ледовитого океана, что еще больше дестабилизирует здания и промышленные сооружения. На востоке, где последствия изменения климата оказались особенно выраженными, таяние льдов в сочетании с более сильными ливнями привело к крупным наводнениям, когда реки выходили из берегов и разливались на сотни квадратных километров с обеих сторон[510]. Традиционный образ жизни коренных народов – хантов, манси и якутов, кочевников, существование которых зависит от оленеводства, охоты и рыболовства, – под все большей угрозой.

Не вся материковая часть Арктики приходит в упадок. Якутск с населением около 340 000 человек является вторым по величине городом в российской Арктике после Мурманска[511]. Но в отличие от Мурманска, который согревается Гольфстримом, Якутск, столица северо-восточной республики Саха, находится в самом холодном регионе России. Несмотря на это, Якутск процветает. Со времени последней советской переписи 1989 года население города увеличилось почти вдвое – с 186 000 жителей до 338 000 в 2018 году[512]. Объяснение – обратная сторона депопуляции материковой Арктики: происходит постоянный исход из пустынной сельской местности, откуда этнические якуты стекаются в город. Хорошая новость заключается в том, что, по словам двух ведущих этнографов, это превратило Якутск «в настоящую столицу коренных народов, единственную в своем роде на Русском Севере»[513]. По мере роста населения Якутск стал административным, политическим, культурным, научным и экономическим центром, уникальным в регионе.

Но даже Якутску не скрыться от изменения климата. Несмотря на то что он находится к югу от полярного круга, он тоже в основном построен на вечной мерзлоте. По мере повышения глобальной температуры и таяния льда фундаменты зданий Якутска теряют устойчивость. Традиционно постройки там возводятся на сваях, вбитых в мерзлый грунт, но с 1960-х годов несущая способность вечной мерзлоты уменьшилась почти вдвое, что делает здания уязвимыми для растрескивания и в конечном счете для обрушения. Якутск – это «предварительный просмотр» будущего материковой части Арктики: горстка крупных центров посреди все более обезлюдевшей – и все более ненадежной – северной тундры[514]. Долгосрочная угроза для региона заключается в том, что большая часть традиционной экономической основы материковой Арктики буквально уходит из-под ног[515].

Очевидно, что большая часть решения проблемы таяния вечной мерзлоты должна состоять в укреплении существующих построек и зданий и улучшении дорог. Новые промышленные здания должны строиться на более глубоких сваях; порты потребуют морских дамб; и трубопроводы должны подниматься на опоры и охлаждаться, чтобы нефть и газ, которые выходят из-под земли горячими, не усиливали таяние льда в окружающей почве. Для предотвращения затоплений должны быть возведены дамбы. Линии электропередач должны быть усилены. Все это требует дополнительных затрат, и это в лучшем случае арьергардные бои[516]. До сих пор реакция властей была слабой, а Москве было в основном все равно.

Какую роль играет российское общественное мнение? В настоящее время внутриполитическая реакция на потепление российской Арктики, если не считать преходящих эпизодов, таких как разлив в Норильске, остается ограниченной рамками местного населения. Однако внутри этой группы экологический активизм стал, по понятным причинам, набирать политическую силу. Более того, благодаря интернету проблемы арктических сообществ выносятся на всеобщее обозрение[517]. По мере того как изменение климата становится все более заметной политической проблемой для российского общества, таяние вечной мерзлоты и его влияние на демографию Севера, особенно на коренные народы, может стать частью более крупного политического движения против несбалансированного развития региона. Но до сих пор общественное мнение не было существенной движущей силой в пользу перемен. Как заключается в одном недавнем исследовании, «Большинство рассматривает климатические и экологические изменения как нечто локальное, не связывает их с глобальными движущими силами и не готово предпринимать в ответ на них какие-либо действия. Соответственно, даже самая продуманная климатическая политика не может быть реализована на Севере России, потому что на нее нет запроса со стороны общества»[518].

Между тем внимание Москвы сосредоточено на выгодах, которые принесет открытие северного побережья, к чему мы сейчас и переходим.

Историческая дилемма для российских лидеров заключается в следующем: если взглянуть на карту России, можно увидеть два возможных ответа на вопрос о том, как развивать Арктику. Один из них – двигаться по суше. Начиная с конца XIX века Россия перевозила товары и людей на восток по железной дороге, сначала по Транссибирской магистрали (а потом и по Байкало-Амурской), а затем на север по могучим сибирским рекам – Оби, Лене и Енисею. Так была освоена большая часть Сибири. Другой ответ заключался в том, чтобы двигаться на восток по морю вдоль арктического побережья России, осваивая по пути богатые природные ресурсы через создание прибрежных опорных баз. Однако восточнее Енисея этот второй ответ был невозможен, потому дальше путь преграждают сплошные льды[519].

Теперь эта дилемма перевернулась. По мере того как изменение климата ставит под угрозу существующие города и поселки и ведет к дополнительным затратам на новые инвестиции в трубопроводы и наземные заводы, шахты и нефтяные и газовые месторождения, дальнейшее освоение территорий материковой Арктики становится проблематичным. Но альтернативный путь развития, долгое время недоступный, со стороны моря, теперь становится заманчивым. Мы уже рассмотрели некоторые последствия открытия Северного морского пути в предыдущих главах, посвященных нефти и газу, но во второй половине этой главы я уделю более пристальное внимание стоящей за ним политической борьбе и его потенциальным последствиям для развития самого Крайнего Севера. В настоящее время две господствующие тенденции на Севере – активное освоение вдоль побережья и относительная стагнация в глубинке – развиваются независимо друг от друга, поскольку Москва ориентируется на первую и игнорирует вторую.

Эта двойственная политика подверглась критике со стороны российских специалистов по Арктике, многие из которых сами живут в Сибири и которые отмечают, что она усугубляет худшие стороны углеводородной модели. Развитие нефтегазовой промышленности вдоль арктического побережья зависит от импорта технологий и в конечном счете повышает уязвимость региона перед лицом глобальных экспортных тенденций. Вместо этого они выступают за политику «связанности» – за комплексное развитие на основе местной промышленности в существующих сибирских центрах, таких как Новосибирск и Иркутск. Но неясно, есть ли у них реалистичные решения, особенно в связи с отсутствием транспортной инфраструктуры, связывающей север и юг. Пока что их мало кто слышит[520].

Северный морской путь (СМП) протянулся более чем на 5500 километров от Новой Земли до Берингова пролива[521]. Около восьми месяцев в году он по-прежнему скован льдами и до недавнего времени был недоступен для судоходства в этот период для всех морских судов, за исключением идущих за мощными ледоколами. В советское время правительство начало строительство флота атомных ледоколов и продвигало СМП как перспективный коммерческий маршрут, соединяющий Европу и Азию через Северный Ледовитый океан. Но с распадом Советского Союза строительство новых атомных ледоколов прекратилось и судоходство практически встало. СМП остался мертвой буквой. Движение было ограничено более теплыми водами Баренцева моря, за единственным исключением «Норильского никеля», у которого был собственный ледокольный грузовой флот для обеспечения добычи полезных ископаемых на севере Красноярского края[522]. Сквозного пути в Восточную Азию не было.

Но интерес к СМП резко возродился в новом столетии, по мере того как масштабы глобального потепления становились все более очевидными. С запуском в конце 2017 года производства СПГ с полуострова Ямал поток судов в Восточную Азию стал стабильно расти, правда, пока только летом и с помощью ледоколов. В июле 2018 года произошло историческое событие, когда ледокольный танкер-газовоз в сопровождении ледокола пересек СМП в Азию[523].

Перспектива незамерзающего прохода между Европой и Азией возродила советскую идею, поддержанную Михаилом Горбачевым в 1989 году, о том, что Северный морской путь может превратиться в новый крупный торговый морской маршрут, предлагая значительно более короткое плавание из Европы в Восточную Азию, чем обходной маршрут через Суэцкий канал[524]. Кроме того, как мы уже отмечали, открытие морского пути ускорило бы экономическое освоение Крайнего Севера вдоль арктического побережья, главным образом за счет увеличения добычи и экспорта нефти, газа и металлов. Выиграла бы и российская судостроительная промышленность. Еще одно преимущество, представляющее интерес для российских военных, заключается в том, что это дало бы возможность усилить российское военное присутствие в Северном Ледовитом океане за счет строительства новых портов и баз. Таким образом, если изменение климата чем-то России на руку, то СМП стоит в этом списке на первом месте[525].

Путин давно проявляет интерес к СМП. В апреле 2000 года, вскоре после избрания на свой первый президентский срок, он выступил в Мурманске перед высокопоставленными чиновниками с большой речью о морском транспорте, в которой призвал ежегодно перевозить по СМП по 10 миллионов метрических тонн грузов. Он вернулся к этой теме в другом важном выступлении в Мурманске в 2007 году, состоявшемся на этот раз на борту атомного ледокола «50 лет Победы». Уже тогда Путин говорил о глобальном потеплении как о важной возможности для расширения этого маршрута на восток[526].

В своем ежегодном обращении к российским законодателям в 2018 году Путин поднял приоритетность СМП еще выше, поставив цель достичь 80 миллионов тонн ежегодных перевозок к 2024 году. Теперь СМП стал частью обширной программы «национальных проектов», путинского плана стимулирования экономического и социального развития страны. СМП стал одним из шести федеральных проектов общей программы развития транспортных коридоров Восток-Запад и Север-Юг. Но в этом перечне выделяется один пункт: приоритет Арктики. Как заметил Путин на Арктическом форуме 2019 года, в настоящее время в Арктику направляется 10 % российских инвестиций, и эта доля, вероятно, будет расти[527]. Многие из них прямо или косвенно связаны с развитием СМП[528].

Таким образом, Северный морской путь преподносится как ключ к будущему Арктики, и для Кремля он представляет собой главное преимущество изменения климата для России. Выгоды будут как прямыми, так и косвенными. Прямой транспортный путь из Европы и европейской части России к быстро растущим рынкам Азии был бы на две-три недели короче, чем пусть с проходом через Суэцкий канал. Для сравнения, в настоящее время через Суэцкий канал ежегодно проходит около 20 000 судов, что приносит Египту в среднем 5 миллиардов долларов в год[529]. Но настоящим призом для России была бы косвенная отдача, если морской путь будет стимулировать развитие всего арктического побережья, особенно для экспорта нефти и СПГ. Кроме того, будут менее измеримые преимущества, такие как увеличение возможностей для проецирования военной силы. Соответственно, акцент кремлевской политики в последние годы сместился с транспортного пути на разработку углеводородных ресурсов на экспорт, в первую очередь в Азию[530].

Будет ли в конечном счете реализовано это видение и как быстро, зависит от нескольких вещей. Первое – это будущее азиатского спроса на российское сырье. Как я говорил в предыдущих главах, доходы от продаж российской нефти, газа и угля в Азии, вероятно, будут расти в течение следующего десятилетия, но после этого достигнут пика, а к середине века сократятся. С расходной стороны баланса будут значительные затраты на развитие СМП, а также инфраструктуры для поддержки следующего поколения добычи нефти и газа вдоль побережья. Проблемы огромны, начиная со стоимости доставки[531].

В конечном счете привлекательность Северного морского пути будет зависеть от скорости таяния льда и освобождения маршрута на восток. Западная часть, от устья Оби до Мурманска, уже активно используется, в частности для экспорта нефти в Европу. Но главной целью для России является восточный маршрут, который соединит российский экспорт СПГ с азиатским рынком. Здесь решающим вопросом является транспортировка. Независимо от того, насколько быстро растает лед, восточный маршрут в обозримом будущем все равно будет требовать судоходства ледового класса. Целевой показатель Путина в 80 миллионов тонн в год перевозок по СМП к 2025 году с тех пор был повышен: недавно утвержденная Стратегия для Арктики предусматривает ежегодные перевозки в 120 миллионов тонн к 2030 году и 160 миллионов тонн к 2035 году. Но пока что нет достаточного количества ледоходных судов для достижения этой цели[532].

Таким образом, транспортное обеспечение морских перевозок является самым важным вопросом в развитии СМП, и это дает все более важную роль «Росатому», государственному ядерному конгломерату. Мы уже встречались с «Росатомом» в нескольких сферах его деятельности, особенно в области атомной энергетики и возобновляемых источников энергии. Но «Росатом» занимается и морскими перевозками: он является головной компанией «Росатомфлота», владельца российского гражданского атомного флота. В 2018 году «Росатом» был назначен генеральным оператором СМП. Это решение было принято после нескольких лет нарастающего недовольства в верхах правительства предполагаемым «проволочками» со стороны Министерства транспорта, которому ранее было поручено возглавить программу СМП. «Росатом» пользовался поддержкой ключевых фигур в администрации президента и теперь стал ведущим игроком.

Логика растущей роли «Росатома» вытекает из того, что в ближайшие два десятилетия, несмотря на таяние льдов, большинству судов, курсирующих по СМП, по-прежнему потребуются ледоколы. Неудивительно, что ответ «Росатома» – атомная энергия. Но в начале 2010-х атомный флот «Росатома» состоял всего лишь из пяти стареющих ледоколов советской эры; за предшествующие тридцать лет не было построено ни одного нового атомохода. Начиная с 2012 года «Росатомфлот» заказал на Балтийском заводе в Санкт-Петербурге первый из новой серии атомных ледоколов для обеспечения сопровождения на восточном маршруте.

Возрождение строительства атомных ледоколов после долгого постсоветского перерыва сопровождалось своими проблемами; к примеру, на строительство «50 лет Победы» ушло восемнадцать лет. Исторически Балтийский завод входил в состав советского военно-промышленного комплекса и специализировался на строительстве боевых кораблей. После распада Советского Союза Балтийский завод в основном бездействовал. Сейчас, с ростом военных расходов при Путине, Балтийский завод снова занят военными заказами, а гражданский бизнес снова отходит на второй план[533]. По всей видимости, эта проблема касается всех крупных верфей.

Путин взял это на заметку. На встрече с Военно-промышленной комиссией в сентябре 2019 года Путин сурово отчитал представителей военно-промышленного комплекса за их недостаточные усилия в гражданских проектах. Особо он выделил задержки со стороны «верфей, традиционно производивших военные корабли», в реализации планов строительства атомных и дизельных ледоколов для СМП[534].

Однако, несмотря на задержки, программа «Росатома» продвигается вперед. Первые его три новых атомных ледокола должны быть построены к 2022 году[535], а «Росатомфлот» подписал новый контракт с Балтийским заводом на еще два ледокола той же серии. К началу 2030-х атомный флот «Росатомфлота» вырастет до восьми судов, которые будут доступны для сопровождения движения по СМП. Но на этом амбиции «Росатома» не заканчиваются. В апреле 2020 года введен в эксплуатацию первый из еще одной серии атомных ледоколов, «Лидер», длиной 209 метров с двумя реакторами суммарной мощностью 315 мегаватт. «Лидер» станет с большим отрывом самым мощным судном на СМП, способным преодолевать лед толщиной 2 метра со скоростью 12 узлов и даже лед толщиной 4 метра со скоростью 2 узла[536]. Предполагается, что он будет спущен на воду в 2027 году. Однако к «Лидеру» остаются вопросы. Новая верфь, на которой он строится, «Звезда» (спецпроект под непосредственным руководством председателя «Роснефти» Игоря Сечина), известна своими проблемами, и ей еще предстоит продемонстрировать, что она способна строить хотя бы обычные суда, не выбиваясь из бюджета и графика, не говоря уже о крупном атомоходе следующего поколения.

Второй вопрос, более принципиальный, заключается в том, будет ли в действительности нужен «Лидер», да и весь остальной атомный флот «Росатома». Существует новая конкурирующая программа – альянс «Новатэка» с судоходной компанией «Совкомфлот». «Совкомфлот» уже продемонстрировал, что способен поставлять нефть на восток без услуг «Росатомфлота»; «Новатэка» и «Совкомфлот» прорабатывают концепцию неатомных ледовых танкеров, перевозящих СПГ и работающих на нем же (так называемые газовозы). Гендиректор «Новатэка» Леонид Михельсон, в частности, утверждает, что «Лидер» не понадобится. Потепление океана, в сочетании с более мощными танкерами для СПГ ледокольного класса и регулярным судоходством, которое не даст морскому пути замерзнуть, – все это указывает на то, что ледокольное сопровождение для каждого рейса может уже скоро оказаться ненужным.

Ключевым моментом данной главы является то, что основной реакцией российского политического и делового руководства на изменение климата на Крайнем Севере и Дальнем Востоке стало освоение арктического побережья, в первую очередь с целью наращивания экспорта углеводородов. Региональная адаптация внутренних районов к таянию вечной мерзлоты, как в случае с Якутском и другими северными и восточными городами, явно на втором плане.

Эта политика предполагает, что с практической точки зрения регион рассматривается как две разные Арктики. Первая, движимая главным образом добычей углеводородов вдоль побережья и увеличением экспорта через СМП, вероятно, будет развиваться до тех пор, пока на нее будет существовать глобальный спрос, несмотря на растущие затраты, вызванные таянием вечной мерзлоты и береговой эрозией. Напротив, второй Арктикой, состоящей из небольших городов и горнодобывающих центров на материке, по-прежнему будут пренебрегать в пользу прибрежного развития; и большая часть ее коренного населения будет мигрировать в несколько устоявшихся городских центров вроде Якутска. В этой второй Арктике будет мало инвестиций в новую инфраструктуру и коммуникации. Несмотря на более высокие температуры, развитие сельского хозяйства будет сдерживаться плохими почвами, болезнями и нехваткой рабочей силы, усугубляемой сопротивлением местного населения наплыву трудовых мигрантов из-за рубежа[537].

Критики российской углеводородной модели осуждают этот подход как продление исторически существовавшего нерационального распределения ресурсов в России, особенно с учетом той вероятности (обсуждавшейся в главах 2 и 3), что роль экспорта ископаемого топлива и доходы от него будут в следующие десятилетия уменьшаться. Они призывают к большей диверсификации и более комплексному развитию сибирского региона. Тем не менее, когда речь идет о Крайнем Севере и Дальнем Востоке, трудно понять, в чем могла бы заключаться такая диверсификация, учитывая растущую стоимость инвестиций во внутренние районы и неопределенную долгосрочную доходность. Таким образом, приоритетная разработка газа и нефти, сосредоточенная на морском побережье и ориентированная на экспорт по СМП – «первая Арктика», – является на сегодняшний день рациональной политикой. Но начиная со следующего десятилетия, когда спрос на нефть достигает пика, а рост спроса на СПГ начнет замедляться, издержки пренебрежения материковой Арктикой будут становиться все более значительными.

Политика России в отношении арктического побережья и Северного морского пути подвергалась постоянным пересмотрам и исключениям по мере повышения ее приоритета, особенно в результате появления СПГ в качестве одного из основных факторов (см. главу 3). Еще в 2013 году основное внимание уделялось потенциалу СМП как международного транспортного пути, а основной целью политики было повышение привлекательности маршрута для иностранных грузоотправителей. Но начиная с 2014 года картина изменилась. По мере охлаждения отношений России с Западом ее внимание сместилось с грузоперевозок на безопасность, и более активное участие стали принимать военные. В то же время растущие перспективы экспорта СПГ с полуострова Ямал привели к появлению новых игроков, что повлекло за собой новые конфликты. Как мы видели, требованиям «Новатэка» предоставить свободу использования судов иностранного производства и под иностранными флагами для скорейшего наращивания экспорта СПГ противостоит коалиция промышленных и политических интересов, настаивающих на использовании российских судов. В то же время растущий приоритет и коммерческая привлекательность СМП привели к тому, что в игру вступил новый амбициозный игрок, «Росатом», который продвигает новое поколение атомных ледоколов и использует свои преимущества в транспортных возможностях, чтобы претендовать на контроль над всем СМП, на фоне активного противодействия «Новатэка» и крупнейшего российского грузоперевозчика, «Совкомфлота».

Столкнувшись с такой мешаниной конкурирующих игроков и мотивов, Кремль выжидал, выполняя отдельные пожелания каждого из них. Он предоставил «Новатэку» ряд льгот, одновременно ужесточив правила импортозамещения, и поддержал амбиции «Росатома», воздерживаясь в то же время от тотальной милитаризации СМП. Тем временем таяние арктических льдов ускоряется, разжигая амбиции всех игроков и усложняя для Кремля задачу примирения их всех между собой[538]. Тем не менее в целом приверженность Кремля «прибрежной Арктике», в противоположность «материковой», как его основному ответу на изменение климата, очевидна. В этом плане изменений ждать не приходится.

Олег Дерипаска, основатель российской алюминиевой компании-монополиста – чемпион по искусству выживания. Как и многие олигархи, господствующие сегодня в российской промышленности, по образованию он не является специалистом в своей области. Он начал торговать алюминием еще будучи студентом физического факультета МГУ в начале 1990-х годов. К тому времени алюминиевая промышленность уже была на пути к хаосу. В советское время отрасль зависела от импорта бокситов и глинозема, основных материалов, из которых производится алюминий, которые затем превращались в алюминий с использованием больших количеств электроэнергии с многочисленных ГЭС, построенных в 1960-х годах в Восточной Сибири. В 1980-х годах эта цепочка поставок была прервана горбачевскими реформами и отменой государственной монополии на внешнюю торговлю. Быстро появились иностранные трейдеры, которые получали большую прибыль, импортируя глинозем в страну, по толлинговой схеме перерабатывая его в алюминий и реэкспортируя чистый металл.

Благодаря своим ранним связям с трейдерами молодой Дерипаска уже через год после выпуска был назначен генеральным директором одного из крупнейших сибирских производителей, чтобы представлять интересы трейдеров. Но в течение двух лет он развернул ситуацию на 180 градусов: он разбавил их пакеты акций, аннулировал их торговые контракты и изгнал их из компании. Еще два года – и Дерипаска уже стоит во главе сети производителей, ранее подконтрольных трейдерам. С тех пор его путь лежал только вверх. К середине 2000-х он собрал компанию «Русал», которая быстро стала доминирующим производителем алюминия в России и вторым по величине в мире. Даже по меркам тогдашней России эпохи «дикого рынка» восхождение Дерипаски было, наверное, самым примечательным из всех[539].

Сегодня, находясь под управлением своей материнской холдинговой компании En+, «Русал» превратился в мощный международный конгломерат, контролирующий всю производственную цепочку – от добычи бокситов и их переработки в глинозем до выплавки металлического алюминия и его использования в производстве широкого ассортимента продукции, включая военную авиацию. (Действительно, в советское время алюминий рассматривался как стратегическая отрасль.)

Однако нас интересуют следующие шаги Дерипаски и его нынешняя роль в политике изменения климата. Зарубежная экспансия «Русала» сделала его крупным источником выбросов парниковых газов и по мере того, как глобальная кампания против изменения климата набирала обороты, – все более заметной мишенью для правительств и финансовых групп. «Русал» быстро понял это и начал «озеленять» свой международный имидж и свою деятельность. Внутри России Дерипаска стал энергично выступать за более активную политику контроля за выбросами, на фоне сопротивления со стороны большей части российской промышленности. В 2019 году Дерипаска, столкнувшись с санкциями США, отказался от прямого владения «Русалом», но в том, что касается политики изменения климата, его голос по-прежнему хорошо слышен.

В этой главе рассказывается история металлургической промышленности, и как источника экспортных доходов, и как одного из игроков в формирующейся политике изменения климата. Металлургический сектор трудно охватить в рамках одной главы. Каждая группа металлов производится своими компаниями со своей историей, своими технологиями и инфраструктурой, своей экономикой и собственным углеродным следом. Тем не менее у различных российских производителей металлов есть некоторые общие черты. Во-первых, компании в этом секторе являются частными, принадлежат крупным олигархам и в значительной степени не зависят от прямых государственных субсидий[540]. Во-вторых, углеродный след металлургии в целом относительно невелик по сравнению с энергетикой. В-третьих, металлургические компании активно выходят на экспортные рынки и производят продукцию за рубежом, и поэтому они являются одними из самых глобализированных российских игроков. Но как производители сырьевых товаров все они подвержены капризам мировых рынков и цен, что делает их доходы непредсказуемыми[541]. В-четвертых, металлы используются в производстве других экспортных товаров, таких как самолеты и вооружение, и в этой воплощенной форме они дополнительно увеличивают экспортные доходы России, а также увеличивают углеродный след этих товаров. Наконец, российский металлургический экспорт серьезно пострадает от введения пограничных налогов на выбросы углерода Европейским союзом (ЕС) (CBAM, обсуждавшихся в главе 1), если производители не смогут сократить свой углеродный след, чтобы удовлетворять требованиям ЕС.

Российский металлургический сектор является гораздо меньшим источником выбросов CO₂, чем энергетический сектор. В 2016 году из общего объема выбросов CO₂, который составил 2,6 миллиарда тонн, на промышленность пришлось лишь менее 9 %, из которых доля металлургии составляла около половины. Для сравнения – на сектор теплоэнергетики обычно приходится более 82 % российских промышленных выбросов CO₂. Словом, выбросы CO₂ в России связаны, прежде всего, с производством электроэнергии, а не с металлургией[542].

Металлургический сектор также является важным, но опять же не ведущим, экспортером, на долю которого приходится 6,7 % (28,6 миллиарда долларов из общей суммы 424,6 миллиарда долларов) экспортной выручки России в 2019 году. Это ничто в сравнении с нефтегазовым сектором, который, как мы видели, принес в том же году 237,7 миллиарда долларов, или 56 % всех экспортных доходов России. Погоду в России делают нефть и газ, а не металлы.

Таким образом, металлургический сектор мог бы оказаться относительно незначительной частью нашего уравнения в этой книге, если бы не тот факт, что отдельные компании этой отрасли, а также некоторые лица, такие как Дерипаска, играют на удивление заметную роль в климатической политике России в качестве сторонников более строгого регулирования и контроля в этой области. Это контрастирует с поведением угольной промышленности, которая упорно не принимает изменения климата и выступает против ограничения на свои выбросы[543].

Аномальное поведение металлургического сектора, по-видимому, связано с тем, что металлургические компании в целом имеют значительные активы за пределами России, расширяясь как вертикально (покупая иностранных поставщиков в рамках своих производственных цепочек), так и горизонтально (приобретая иностранные компании, работающие в той же сфере, что и они сами). В этом отношении «Русал» играл ведущую роль, другие производители металлов – меньшую. Этому способствовало то, что металлургия с самого начала имела экспортные доходы, в то время как угольная промышленность изначально в значительной степени ориентировалась на внутренний рынок и лишь позднее начала получать значительные экспортные поступления. Благодаря иностранным активам российские металлургические компании более заметны за границей и в большей степени подвержены внешнему давлению по поводу климата, и, соответственно, у них больше стимулов для поддержания «зеленого» имиджа. Напротив, угольный сектор в большей степени ориентирован на внутренний рынок, особенно из-за его роли как крупного работодателя в угледобывающих регионах.

Изменение климата за пределами России, вероятно, повлияет на экспорт металлов иначе, чем на другой российский экспорт. Прежде всего, в отличие от нефти и угля рынки металлов не ждет сокращение. Но разные металлы будут затронуты по-разному. Алюминий вытесняет сталь там, где ценится более легкий вес. Спрос на основные цветные металлы, такие как никель и медь, движимый растущим спросом на аккумуляторные батареи всех видов, стремительно растет. Спрос на «экзотические» металлы, такие как платина и кобальт, тоже сильно растет по той же причине. Эти тенденции, вероятно, сохранятся и в будущем. В целом, однако, экспорт металлов, вероятно, будет отставать от роста мирового ВВП, в силу снижения доли промышленности в мировом ВВП и исторической тенденции к снижению металлоемкости мировой экономики.

Это ознаменовало бы возврат к исторической норме после большого сырьевого суперцикла последних двадцати лет, который определялся прежде всего металлургическим сектором и особенно спросом со стороны Китая. Бум спроса на металлы со стороны Китая был поразительным. По данным Всемирного банка, в период с 1997 по 2017 год доля Китая в мировом потреблении металлов выросла с 10 до 50 %. В эти годы на Китай приходилось 4/5 прироста мирового спроса на металлы[544]. Но будущий спрос Китая на металлы – вопрос непредсказуемый. С одной стороны, любое замедление экономического роста Китая окажет несоразмерное влияние, в частности, на металлургию. С другой стороны, широкое внедрение электромобилей и распространение солнечной энергии и энергии ветра, например, может стимулировать дальнейший рост китайского спроса на определенные металлы, такие как медь, даже если темпы роста Китая в целом замедлятся.

В производстве стали Китай играет двоякую роль. Китай является крупнейшим в мире экспортером, значительно опережая Россию, которая занимает второе место. В то же время он является и восьмым по величине в мире импортером, в основном из соседних азиатских стран, но не из России. Таким образом, в целом он является для российской стали скорее конкурентом, чем покупателем. Если темпы инфраструктурных инвестиций в Китае замедлятся, а избыточное производство стали в Китае будет переориентировано на мировой рынок, российский экспорт стали окажется под серьезным давлением.

В долгосрочной перспективе вытеснение металлов синтетическими материалами и повсеместное внедрение аддитивных технологий (таких как 3D-печать) вместо традиционного производства может привести к снижению спроса на металлы, особенно на сталь в автомобильной промышленности[545]. Тем не менее в целом ощущение такое, что к середине века эти новые технологии еще не смогут занять значительную долю рынка. Вклад экспорта металлов в рост и доходы России может постепенно уменьшаться в результате изменения климата и технологий, но без внезапных кризисов.

Тем не менее каждый металл – отдельная история. В этой главе мы рассмотрим контрастирующие случаи алюминия, никеля и черных металлов.

С точки зрения политики изменения климата наибольший интерес из металлов представляет алюминий. На сегодняшний день единственным российским производителем в этом секторе является «Русал». При Дерипаске, как мы видели, «Русал» стал мировым гигантом. Алюминий является вторым по величине экспортным металлом России с выручкой в размере 4,6 миллиарда долларов в 2019 году, в сравнении с 18,1 миллиарда долларов для стали и чугуна[546]. «Русал» контролирует более сорока заводов в тринадцати странах и производит 7 % алюминия в мире[547]. Как уже упоминалось, Россия зависит от других стран в отношении импорта бокситов и глинозема, сырья для производства алюминия, и «Русал» контролирует крупных производителей бокситов по всему миру, особенно в Гвинее, которая обладает крупнейшими в мире запасами бокситов.

В целом в мире производство алюминия является мощным источником эмиссии парниковых газов, отвечая за более чем 1,1 миллиарда тонн эквивалента CO₂ в 2019 году, примерно вдвое выше уровня 2005 года[548]. С учетом всех факторов, производство алюминия приводит к выбросу 11,7 тонн углекислоты на каждую тонну выплавляемого металла, тогда как для стали эта цифра составляет всего 2 тонны. Точное количество варьируется в широких пределах, в зависимости от эффективности каждого производителя, возраста его оборудования, источника его энергии и качества его сырья, бокситов. Как отмечает один инсайдер, «выбросы при производстве алюминия огромны, но и разброс велик. Алюминий можно производить с четырьмя или пятью тоннами CO₂, а можно с двадцатью – и более половины предприятий производят с двадцатью».

«Русал» находится где-то посередине. Большая часть углеродного следа алюминия возникает при переработке бокситов и глинозема. «Русал» большую их часть импортирует, поэтому его углеродный след создается в основном за пределами страны. Внутри России, поскольку алюминиевая руда «Русала» переплавляется в первичный металл с использованием энергии ГЭС, он оставляет лишь незначительный углеродный след. (Алюминий иногда называют твердым электричеством.) Основными загрязнителями на этом этапе оказываются фториды и перфторуглероды, а не CO₂[549].

Это отделяет «Русал» от других российских производителей металлов, потому что с точки зрения политики в области изменения климата важны в основном его действия за пределами России. Это помогает объяснить активную климатическую политику, проводимую «Русалом». «Русал» рекламирует свою экологичность и выступает в поддержку высоких налогов на выбросы углерода в отношении энергоемких экспортных товаров из России, таких как уголь и черные металлы[550]. En+ настаивала на том, чтобы лондонская биржа металлов (LME) заставляла производителей алюминия раскрывать данные о выбросах CO₂[551]. Еще в 2008 году «Русал» присоединился к спонсируемому ООН Глобальному договору «С заботой о климате: платформа действий бизнес-лидеров», который продвигает бизнес-инициативы в области климата[552]. («Русал» был одной всего из двух российских компаний, сделавших это.) В 2015 году «Русал» присоединился к международному проекту по обнародованию информации о выбросах CO₂. Дерипаска поддерживает введение глобального налога на выбросы[553].

Внутри России Дерипаска сыграл заметную роль в обсуждении изменения климата, выступая за ужесточение законодательства. В качестве председателя Комитета по экологии и природопользованию РСПП Дерипаска активно добивался принятия в российском законодательстве принципа «наилучших доступных технологий», в соответствии с которым предприятия должны модернизировать свои производственные процессы для достижения лучших мировых экологических стандартов[554]. В 2019 году «Русал» объявил, что за пять лет сократил свои выбросы в расчете на тонну на 7,5 % и нацелился на такое же сокращение к 2025 году, хотя отчасти это, по-видимому, будет достигнуто за счет того, что «Русал» избавится от оставшегося производства, работающего на угле.

Решающее значение для российского алюминия имеет китайский рынок. Несмотря на то что стремительный прежде рост китайской экономики замедлился, спрос на алюминий со стороны Китая, вероятно, останется высоким. Китайская автомобильная промышленность продолжает расширяться, одновременно переходя на более легкие автомобили, и, как следствие, потребление алюминия к середине века может удвоиться[555]. Однако Китай самостоятельно производит половину мирового алюминия, в десять раз больше, чем Россия. К 2019 году неиспользованные мощности Китая уже вдвое превышали все производство в России[556]. Таким образом, на китайском рынке алюминия Россия в лучшем случае является временным поставщиком, и эта уязвимость со временем будет только усиливаться. Одним из сравнительных преимуществ России является то, что китайские металлургические комбинаты по-прежнему в основном работают на угле. Поэтому экспорт России в Китай будет частично зависеть от того, насколько быстро Китай будет переходить на другие виды топлива (см. главу 4).

Разлив топлива в Норильске в мае 2020 года, о котором шла речь в главе 8, посвященной Арктике, сделал «Норникель» национальным символом экологической бесхозяйственности на Крайнем Севере. В этом есть своя ирония, потому что «Норникель» уже вкладывал значительные средства в контроль над своим самым проблематичным с точки зрения загрязнения производством, диоксидом серы, и в улучшение процедур управления. В частности, в 2016 году «Норникель» закрыл свой старейший металлургический завод в Норильске, а в 2019 году начал процедуру закрытия плавильных цехов на Кольском полуострове, недалеко от норвежской границы. Путин давно проявлял интерес к программе «Норникеля» по сокращению загрязнения, и в декабре 2018 года – за восемнадцать месяцев до разлива в Норильске – его основной владелец Владимир Потанин встречался с Путиным, чтобы доложить о ходе ее выполнения. Тогда Потанин утверждал, что на свою экологическую программу, в основном на сокращение выбросов диоксида серы, компания выделила в общей сложности 150 миллиардов рублей (около 2,5 миллиарда долларов по тогдашнему курсу)[557].

Но разлив в Норильске продемонстрировал разницу между классической «экологической» проблематикой – загрязнением воздуха, кислотными дождями – и изменением климата, которое угрожает дестабилизировать инфраструктуру по всему Крайнему Северу. В долгосрочной перспективе адаптация к изменению климата обойдется гораздо дороже, чем обычная охрана окружающей среды (см. главу 8). Но, к счастью для Потанина, на него не возложили эту более широкую миссию. В отличие от алюминиевой и сталелитейной промышленности, «Норникель» не производит значительных количеств CO₂. Поэтому если никелевой промышленности удастся перестать привлекать к себе всеобщее внимание на севере России, она может остаться относительно незатронутой внутренней политикой изменения климата.

Кроме того, в качестве ведущего российского производителя меди, палладия и платины, а в последнее время родия и других редкоземельных металлов, «Норникель» мог бы играть растущую роль в экспорте металлов из России. До сих пор Россия не предпринимала серьезных усилий для развития экспорта этих металлов; вместо этого Россия полагалась на их импорт для собственных нужд. Однако глобальный спрос на эти «новые» металлы, вероятно, сильно возрастет в ближайшие годы и может стать источником дополнительных экспортных доходов[558].

В российской металлургической отрасли черная металлургия является крупнейшим источником выбросов CO₂, на ее долю приходится около половины общего объема выбросов в этом секторе[559]. Большая часть производства черных металлов в России строится на угле; действительно, в постсоветское время несколько крупных сталелитейных компаний, таких как «Евраз» и «Мечел», приобрели крупные угольные активы и сами стали экспортерами угля.

Традиционно основными рынками сбыта российских черных металлов были Европа на западе и Китай на востоке. Из-за высоких транспортных расходов более отдаленные районы не играли большой роли. В 2019 году экспорт железной руды и стали принес 18 миллиардов долларов, или около 2/3 всего экспорта металлов[560].

Россия производит как железную руду, так и сталь, но, если большая часть российской железной руды идет на экспорт, то российская сталь в основном потребляется внутри России. Экспорт помог сохранить сталелитейную промышленность в 1990-х годах, но крупные металлургические компании, такие как Магнитогорский металлургический комбинат (второй по величине производитель стали в России после НЛМК), в 2000-х годах вернулись к внутреннему рынку, и теперь на российские компании приходится большая часть продаж сталелитейной промышленности[561]. Таким образом, сталелитейная промышленность менее чувствительна к колебаниям мирового спроса и цен, чем остальная российская металлургия; но по мере замедления российской экономики, внутренний спрос на сталь также снижался, что толкало к увеличению экспорта стали[562].

Хотя большинство других экспортеров сырьевых товаров консолидировались вокруг одной доминирующей компании, сектор черных металлов по-прежнему разделен между многочисленными производителями, которые активно конкурируют как друг с другом, так и с иностранными экспортерами[563].

За последнюю четверть века российские производители стали вложили значительные средства в модернизацию своих производств, вложив более 2,6 триллиона рублей (около 35 миллиардов в текущих ценах) в новые процессы и заводы, хотя, по словам одного ведущего российского эксперта, по технологическому уровню они все еще отстают от Западной Европы[564]. «Северсталь» в особенности привлекла международное внимание автоматизацией и цифровизацией своего основного производственного центра в Череповце в Центральной России[565].

Однако лишь небольшая часть этих усилий была посвящена сокращению углеродного следа отрасли. Интересным контрастом с Дерипаской является Алексей Мордашов, основной владелец «Северстали». Мордашов громко выступает за «S» (общество) и «G» (управление) в формуле «ESG», но гораздо меньше говорит про «E» – экологический аспект устойчивого развития. Для Мордашова «климат» означает прежде всего инвестиционный климат. На ежегодном собрании промышленной лоббистской группы РСПП в 2018 году, на котором присутствовал Путин, Мордашов указал на отставание России по производительности от промышленности США и призвал Путина сократить ненужное регулирование и бюрократию[566].

Тем не менее сталелитейная промышленность тоже испытывает растущее давление со стороны международных инвесторов, требующих улучшения ее «зеленого» имиджа, и ведущие компании начали выпускать регулярные отчеты об уровнях эмиссии CO₂. Магнитогорский металлургический комбинат (ММК) выпустил свой первый отчет об устойчивом развитии в 2019 году. ММК и другие российские компании воспользовались международной некоммерческой инициативой Global Reporting Initiative (GRI), которая помогает компаниям создавать отчеты по широкому кругу вопросов в рамках ESG, включая выбросы парниковых газов[567]. В последнее время ряд российских производителей металлов воспользовались кредитами в рамках программы «зеленого финансирования» для внедрения самых современных экологических технологий[568].

Самой большой угрозой, связанной с климатом, с которой сталкиваются российские экспортеры металлов, является вероятность того, что Европейский союз, крупнейший для России экспортный рынок металлов и других товаров, будет взимать экспортные пошлины на выбросы углерода, чтобы наказать экспортеров с углеродным следом, превышающим разрешенный европейским производителям лимит[569]. Поскольку российский чугун и сталь в основном производятся с использованием угля, экспорт черных металлов в Европу окажется очень уязвим. Россияне жалуются, что Европейский союз уже ввел высокие тарифы и антидемпинговые санкции в отношении экспорта стали из России, хотя до сих пор низкие издержки в России и слабый рубль позволяли россиянам сохранять свою долю рынка. Но теперь она может оказаться под угрозой.

Изменение климата повлияет на экспорт российских металлов в двух противоположных направлениях. Экспорт железа и стали будет особенно уязвим, поскольку они по-прежнему производятся в основном с использованием угля и, следовательно, могут в той или иной форме облагаться европейскими налогами на экспорт углерода. В выигрыше будут самые современные российские производители, особенно работающие на газе. Но этого может оказаться недостаточно; следующим поколением инноваций в европейской сталелитейной промышленности станут безуглеродные технологии, что потребует капитальной перестройки российской сталелитейной промышленности, если она захочет остаться конкурентоспособной[570].

Алюминий и металлы никелевой группы, напротив, скорее всего, выиграют от увеличения глобального спроса на электромобили, бытовую электронику, такую как смартфоны, и на возобновляемые источники энергии. Экспортные цены на них и доходы от этой группы, вероятно, вырастут.

Эти две противоположные тенденции будут в значительной степени компенсировать друг друга. Черные металлы в настоящее время составляют две трети российского экспорта металлов; но эта доля, вероятно, будет снижаться. Алюминий, никель и металлы палладиевой группы, которые составляют большую часть оставшегося экспорта, вероятно, вырастут. Однако в сумме они вряд ли превысят те примерно 30 миллиардов долларов (по курсу 2018 года), которые сегодня зарабатывает металлургический сектор.

Более интересный вопрос состоит в том, как политика в области изменения климата за пределами России, особенно в Европе и Китае, повлияет на политику в области изменения климата внутри России. Перспектива введения налогов на экспорт углерода уже ведет к поляризации споров об изменении климата, когда российские экологи и реформаторы используют угрозу со стороны Европы в качестве аргумента в пользу более жесткого контроля над выбросами углерода, особенно через введение платы за выбросы. До сих пор российской промышленности во главе с угольным сектором удавалось сдерживать этот натиск. Но со временем, скорее всего, плата на углеродные выбросы в металлургии в какой-то форме появится.

Таким образом, события в российской металлургической отрасли играют важную роль, иллюстрируя то, как растущее давление в пользу декарбонизации за пределами России передается в страну, подталкивая внутреннюю политику к более активной роли в контроле за выбросами углерода. Как мы видели, хотя прямой вклад российского металлургического сектора в эмиссию CO₂ относительно невелик, его влияние на политику изменения климата будет возрастать. Но все еще впереди.

К 2050 году изменение климата станет самой насущной проблемой человечества. Оно также будет основным вопросом мировой политики. Изменение климата скажется на каждой стране мира, но для России, ее населения, экономики и политической системы перемены, вызванные изменением климата, будут во все большей степени определять внутреннюю ситуацию и ее положение в мире.

Вдобавок к изменению климата, Россию ждет крупное политические событие – конец эпохи Путина. К середине 2030-х, если не раньше, Владимир Путин уйдет с политической сцены, завершив правление, которое к тому времени продлится дольше, чем правление Сталина. Эта книга – не место для рассуждений о том, насколько гладким будет переходный период, но одно можно сказать наверняка: Россия при Путине израсходует большую часть самых дешевых нефтегазовых ресурсов, с которыми она вступила в новое столетие, в то время как многие из фундаментальных проблем, унаследованных от советской эпохи, так и останутся нерешенными. В эпоху изменения климата российская сырьевая экспортная модель, доминировавшая последние тридцать лет, будет все менее и менее устойчивой. В то же самое время возможности страны справляться с последствиями будут все более ограниченными.

В этой книге я представил пять основных положений о грядущих последствиях изменения климата для России на период до 2050 года. Первые три касаются внешних последствий для экономики России; остальные два – непосредственного воздействия изменения климата на территорию самой России. Ключевой тезис заключается в том, что климатические тенденции за пределами России повлияют на Россию гораздо серьезнее, чем прямые внутренние эффекты, по крайней мере до начала второй половины столетия.

Начиная с 2030-х годов последствия событий во внешнем мире для России будут серьезными. Климатическая политика, технологические изменения и энергетический переход в других странах приведут к резкому падению доходов России от экспорта ископаемого топлива, в основном нефти, которые жизненно важны для экономики. Вызванное этим сильное снижение уровня благосостояния затронет российских граждан на всех уровнях, но особенно повлияет на государство, лишив его средств для реформирования экономики или устранения все более серьезных прямых последствий изменения климата для жизни людей, когда они будут становиться все более ощутимыми после середины века. Это, в свою очередь, будет иметь серьезные последствия для положения России в мировой экономике и ее статуса великой державы.

Некоторые, особенно в России, могут возразить, что энергетический переход – это не то же самое, что изменение климата, и что в некоторых отношениях изменение климата может быть даже полезным для России. Я утверждаю, что подобное представление глубоко ошибочно. Внутреннее воздействие изменения климата будет в первую очередь негативным. Любые внутренние выгоды, которые оно может принести России, будут перечеркнуты последствиями для России энергетического перехода в остальном мире.

Основное, на что будет влиять изменение климата до 2050 года, – это экспортные доходы России и ее экономика. Выводы, сделанные в предыдущих главах, можно обобщить в виде первых трех положений.

Во-первых, уже к 2030-м годам глобальный отказ от нефти будет идти полным ходом, уголь будет находиться в необратимом упадке и даже газ будет приближаться к своему пику. Россия не сможет повлиять на эти глобальные тенденции, но в совокупности они изменят правила игры для ее экономики. Доходы России от ископаемого топлива будут неуклонно и необратимо сокращаться.

Во-вторых, России нечем заменить ископаемое топливо как источник дохода. Природный газ и СПГ компенсируют лишь небольшую часть недостачи от нефти. Экспорт угля сократится по мере снижения мирового спроса на уголь. Амбиции России стать экспортером высоких технологий не осуществятся из-за хронической слабости сферы технологических инноваций и их коммерческой реализации. Единственными существенными исключениями будут ядерная энергетика и оружие, но они не восполнят пробел.

В-третьих, в результате падения доходов от экспорта ресурсы государства будут устойчиво сокращаться. Растущую долю сокращающихся доходов необходимо будет реинвестировать в сам сырьевой сектор, особенно в нефть. Это сократит остаток, доступный для перераспределения в остальной части экономики – для инвестиций в инфраструктуру, субсидий, обороны, безопасности и социального обеспечения. Темпы роста, вероятно, снизятся, а уровень жизни перестанет расти. Политическая конкуренция за оставшиеся ресурсы государства обострится.

Движущей силой этих первых трех тенденций будут, в первую очередь, процессы, идущие за пределами России, и особенно темпы энергетического перехода. Все глобальные прогнозы последствий изменения климата разделяют одну и ту же базовую концепцию энергетического перехода: это будет борьба между растущими силами перемен (как положительных, так и отрицательных) и инерцией устоявшихся структур и систем. В этой борьбе Россия не будет на стороне перемен; вместо этого она станет частью систем инерции. Но ее действия мало повлияют на глобальный ход и исход борьбы, в сравнении с действиями других крупных игроков – США и Европы, и прежде всего Китая и Индии. Россия будет испытывать на себе изменения, приходящие извне, а не создавать их.

Внешние последствия изменения климата для России, вероятно, будут развиваться в два этапа. В течение первого периода, который продлится до конца 2020-х годов, будет преобладать путь «медленного перехода». Потребление нефти и газа будет продолжать расти, а уголь сохранит за собой право на жизнь. Цены на сырьевые товары могут даже продолжить расти в течение этого десятилетия, и время от времени будут происходить отдельные всплески в ответ на текущие события. В этот период нынешняя углеводородная модель российской политики будет временно сохранять жизнеспособность.

Но к началу 2030-х годов начнется второй этап. По мере того как последствия изменения климата во всем мире будут все более заметными, на первое место все больше будет выходить путь быстрого перехода. Спрос на нефть достигнет пика где-то в течение этого десятилетия, а затем начнет постепенно снижаться. В то время как мировой спрос на газ будет продолжать расти, возобновляемые источники энергии будут все больше вытеснять из энергетики уголь. Экспортные доходы России от продажи энергоресурсов начнут неумолимо снижаться. К 2040 году путь быстрого перехода станет преобладающим, и с этого момента отказ от использования ископаемого топлива будет быстрым. Экспортные доходы от других источников возместят лишь небольшую часть доходов, недополученных от ископаемого топлива.

Общий вывод драматичен: впервые с 1960-х и 1970-х годов, когда Советский Союз начал крупномасштабный экспорт нефти и газа, Россия не сможет поддерживать свой рост за счет экспорта энергии, и у нее будет недостаточно капитала для инвестиций в адаптацию и модернизацию. Сейчас мы остановимся более подробно на этих первых трех положениях и только потом перейдем к оставшимся двум, которые касаются изменения климата внутри России.

Согласно прогнозу будущих экспортных доходов, приведенному во введении (таблица 1), к 2050 году доходы России от экспорта могут сократиться на 45 %. Однако эта цифра отражает только валовые доходы. Из них нужно вычесть инвестиционные и эксплуатационные расходы производителей, которые будут выше, чем сегодня. Остальное будет пресловутым уменьшающимся пирогом, который потом надо будет делить между производителями и государством. Рассматривая эти цифры, следует иметь в виду, что прогнозируемые тенденции сохранятся и после 2050 года и что экспортные доходы России, вероятно, продолжат снижаться.

Дело не в том, что России будет не хватать природных ресурсов, а в том, что спрос на них будет слабеть благодаря распространению возобновляемых источников энергии, растущих ограничений на использование ископаемых видов топлива и электрификации все более сервисно ориентированной мировой экономики. Наконец, темпы экономического роста Китая, которые питали взрывной рост спроса на сырьевые товары в последние десятилетия, замедлятся. Большой сырьевой суперцикл этих лет не повторится. Оставшиеся российские углеводородные ресурсы будут все больше попадать в «ножницы» снижающегося спроса за границей и растущих затрат внутри страны.

Как это повлияет на государственные расходы? В течение последнего десятилетия доля доходов от экспорта нефти и газа в федеральном бюджете колебалась от четверти до половины, в зависимости главным образом от колебаний мировых цен на углеводороды[571]. Если включить косвенные доходы от экспорта, такие как дивиденды, выплачиваемые государству как держателю акций, то доля нефтегазового экспорта в доходах государства окажется еще больше. С другой стороны, неуглеводородная часть федеральных доходов постоянно находится в дефиците. Иными словами, только доходы от экспорта нефти и газа позволяют российскому правительству сбалансировать бюджет. Это критически важные цифры, учитывая ключевую роль государства в поддержке инвестиций государственных компаний, а также в предоставлении субсидий, финансировании государственных программ (включая оборону), оплате труда государственных служащих и поддержании обширной системы социального обеспечения. Учитывая, что население России стареет, потребуется рост расходов на пенсионное обеспечение и здравоохранение. Хватит ли у государства доходов на покрытие этих нужд?[572]

В последнее десятилетие Институт Гайдара в Москве подготовил серию прогнозов того, что он называет «бюджетным разрывом», который определяется как баланс между текущими доходами государства и его расходами[573]. Последние расчеты, основанные на долгосрочном прогнозе экономического роста до 2036 года, составленном Министерством экономического развития, предсказывают хронический бюджетный разрыв в пределах от 9,4 до 10,1 % ВВП[574]. Двумя основными причинами являются старение населения и то, что Институт называет «нерешенной проблемой замещения сокращающихся нефтегазовых доходов доходами из других источников».

Главная проблема – последняя. Вся политическая и экономическая система России основана на формальном и неформальном распределении «ренты» – денежных средств, особенно полученных от продажи ископаемого топлива, многие из которых идут по множеству каналов в обход официального бюджета. К ним относятся прямые социальные издержки, покрываемые самими производителями (особенно угольной промышленностью), скрытые субсидии, предоставляемые потребителям газа в виде низких цен на внутреннем рынке, и стоимость дотационных контрактов на строительство, заключаемых с избранными инсайдерами, а также устойчивая утечка прибыли за границу по различным «неформальным» каналам. По мере исчерпания лучших запасов и роста производственных издержек, а также снижения доходов от экспорта поток ренты будет снижаться во всей системе, что может привести к дестабилизирующим последствиям как в экономическом, так и в политическом плане.

Начиная с 2030-х гг. прямые последствия изменения климата будут все больше ощущаться и на самой территории России. Их можно резюмировать в двух заключительных положениях:

Во-первых, российская Арктика будет продолжать нагреваться быстрее, чем остальная часть земного шара. Таяние вечной мерзлоты, занимающей 70 % территории России, будет ускоряться, что будет иметь все более серьезные экономические и социальные последствия. Инфраструктура, такая как дороги, здания и трубопроводы, будет нести ущерб. Строительство станет дороже. Инвестиции будут менее прибыльными. Жизнь коренных народов станет труднее, в частности из-за распространения болезней, переносимых паразитами, и растущих затруднений для кочевого скотоводства. Миграция из Арктики ускорится, за исключением участков добычи углеводородов вдоль арктического побережья. Одним из положительных результатов глобального потепления станет развитие Северного морского пути по мере истончения морского льда. Это будет способствовать расширению экспорта СПГ в Азию. Но в целом доходы от перевозок по Северному морскому пути останутся скромными, поскольку европейских перевозчиков будут отпугивать различные ограничения, в том числе связанные с безопасностью.

Одним из важных последствий потепления Арктики станет увеличение выбросов метана, выделяющегося в атмосферу при таянии вечной мерзлоты. Несмотря на растущую огласку, которую получает эта проблема, точной информации пока мало. В настоящее время на метан приходится около 20 % всех глобальных выбросов парниковых газов, но две трети его эмиссии приходится на сельское хозяйство и природные источники, такие как болота; оставшаяся треть поступает из энергетического сектора, в основном от угольных шахт и газораспределительных систем. Метан является серьезным осложняющим фактором в проблеме парниковых газов, поскольку его воздействие в двадцать раз превышает воздействие CO₂, хотя метан быстро исчезает из атмосферы. Устранить этот эффект невозможно, так как метан постоянно образуется в земной коре вместе с разложившимся органическим веществом в самой мерзлой почве. Выделение метана из вечной мерзлоты по-прежнему является относительно небольшим источником по сравнению со всеми остальными (порядка 4 % или меньше), но оно будет быстро расти по мере ускорения таяния вечной мерзлоты. Все более широкое использование спутниковых детекторов вскоре может позволить получить более детальную картину[575].

Во-вторых, параллельно таянию вечной мерзлоты из-за потепления Арктики более частые засухи в южных регионах России приведут к снижению урожайности зерновых и замедлению роста их экспорта, который стал крупным успехом последних лет. Российскому сельскому хозяйству будет трудно компенсировать это за счет расширения на север, несмотря на в целом более высокие температуры, из-за отсутствия новых плодородных почв. Как следствие этого, хотя россияне, скорее всего, останутся в достаточной мере обеспеченными продовольствием, экспорт зерна может снизиться. Экспортные доходы от сельского хозяйства, даже в лучшем случае, не смогут сколько-нибудь существенно восполнить потерю доходов от экспорта ископаемого топлива.

В целом изменение климата и энергетический переход положат конец эпохе обильных доходов от природных ресурсов, которая определяла большую часть времени пребывания Владимира Путина у власти. Даже сейчас высоких мировых цен на сырье оказывается недостаточно для того, чтобы российская экономика росла более чем черепашьими темпами, как это было в последние десять лет. С течением времени у государства будет все меньше средств, чтобы справиться с последствиями этого. Это будет серьезная перемена, учитывая ту ведущую роль, которую государство играло на протяжении всей российской истории, и особенно в прошлом веке, как в советскую, так и в постсоветскую эпохи. Это, в свою очередь, приведет к ряду дальнейших последствий. Далее я рассмотрю четыре дополнительных эффекта: реакцию населения и возможные политические последствия, пределы экономической диверсификации и адаптации, вероятное отсутствие прогресса в контроле за выбросами и последствия для действий России в рамках международной климатической дипломатии. В заключение мы рассмотрим последствия для места России в завтрашней мировой экономике и ее будущего положения в качестве великой державы.

Парадоксально, но прямое влияние изменения климата на жизнь большинства людей внутри России останется ограниченным, по крайней мере в первой половине века, потому что только 7 % россиян живут в Арктике и только 11 % живут на сельскохозяйственном юге[576]. Большая часть населения сосредоточена в городах, расположенных вдали от тающей вечной мерзлоты[577]. Как следствие, в обозримом будущем само по себе изменение климата не станет серьезной внутриполитической проблемой, и большинство россиян, вероятно, по-прежнему будут сосредоточены на традиционных экологических проблемах, которые непосредственно их затрагивают, таких как загрязнение окружающей среды или захоронение и переработ

ка отходов. Экстремальные погодные явления, такие как засуха, аномальная жара или лесные пожары, будут периодически будоражить общественное мнение, но вряд ли они подтолкнут к устойчивым политическим действиям за пределами непосредственно затронутых регионов, хотя политические последствия пожаров могут расти по мере их дальнейшего распространения.

Именно косвенные последствия изменения климата будут иметь наибольший политический резонанс: люди будут реагировать на замедление темпов роста и снижение уровня жизни. Изменение климата может стать «дополнительным» вопросом внутренней политики, особенно в социальных сетях, если оно будет включено в общую повестку дня оппозиционных политиков. Пока, несмотря на усилия неправительственных организаций, этого еще не произошло и оппозиция по-прежнему сосредоточена на таких вопросах, как коррупция и пенсии.

Это наиболее вероятная картина, по крайней мере на ближайшее десятилетие. Но в 2030-х годах, когда сегодняшние «зумеры» достигнут зрелости[578], политические последствия изменения климата могут быть существенно другими. Это первое российское поколение, выросшее в эпоху интернета, и оно будет хорошо знакомо с более тревожными глобальными дискуссиями об изменении климата. В зависимости от того, когда начнется процесс перехода власти и как он будет развиваться, изменение климата может стать серьезной политической проблемой.

В целом история путинской эпохи – это история доминирования политической власти углеводородного лобби, поддерживаемой ближайшими союзниками Путина и подкрепляемой силовыми структурами. Эту ситуацию широко осуждали как российские реформаторы, так и иностранные наблюдатели. И все же достижения путинской эпохи заслуживают большего признания, чем они обычно получают. В каждой из отраслей экономики, рассматриваемых в этой книге, путинские годы были отмечены значительным прогрессом. После коллапса 1990-х эти отрасли были заново консолидированы в результате сочетания государственных и частных инициатив, они были модернизированы и расширены, в них были внедрены новые технологии. В нефтяной промышленности фрекинг и горизонтальное бурение стали нормой. В газовой отрасли на полуострове Ямал было создано совершенно новое поколение газоснабжения, вкупе с разветвленной новой системой экспортных трубопроводов. Новая технология, СПГ, была выстроена с нуля. Угольная промышленность была реорганизована вокруг экспорта. Факт состоит в том, что в мире быстро растущего спроса на энергию, который мы имели в последние десятилетия, использование Россией своего сравнительного преимущества в торгуемых природных ресурсах было рациональной политикой. Улучшилась ситуация и некоторых других отраслях: сельское хозяйство, как мы видели, было вызволено из постсталинской летаргии благодаря сочетанию государственной поддержки и частных инвестиций. Эти изменения были подкреплены эффективными монетарными, налоговыми и бюджетными реформами и политикой[579], которые радикально упрочили финансовое положение России[580].

Но доходы, возникшие в результате этой политики, нашли себе не лучшее применение, особенно доходы от нефти и газа. Уникальная возможность воспользоваться доставшейся от советского периода рентой – так сказать, снять советские сливки – и направить их на обновление России, была упущена. Большая часть унаследованной нефтегазовой ренты была растрачена без всякой выгоды для России в виде вывоза капитала как по законным, так и по незаконным каналам, а также за счет расточительного потребления энергии внутри страны. Разумеется, не все было потрачено впустую. Благодаря консервативной финансовой политике Путина, связанной прежде всего с именем его многолетнего министра финансов Алексея Кудрина, российское государство накопило запасы, которые накануне пандемии COVID-19 достигли почти 800 миллиардов долларов, что эквивалентно более чем трехлетним доходам от экспорта нефти и газа. Но Россия могла бы сделать гораздо больше.

Политика Путина усилила зависимость России от экспорта природных ресурсов, и чем дольше она будет продолжаться, тем более уязвимой будет становиться Россия, по мере того как последствия изменения климата, как внешние, так и внутренние, будут набирать силу. Российские элиты сегодня только начинают осознавать эту проблему. Можно услышать много разговоров о необходимости диверсификации экономики, о прорыве к технологиям следующего поколения, желательно экспортным, по образцу успешных развивающихся экономик. Один известный экономист, Яков Миркин, профессор авторитетного московского Института мировой экономики и международных отношений и специалист по международному экономическому развитию, призывает к агрессивной «промышленной политике», а не к накоплению чрезмерных резервов; как он выразился, «государство – не амбулаторный врач, а скорее хирург, его вмешательство – операционное»[581].

Можно, однако, усомниться в том, насколько реалистичны такие взгляды, учитывая сокращающиеся ресурсы, которые будут доступны для экономики и государства. Имеющиеся в настоящее время в России резервы, плод двадцатилетнего финансового консерватизма, быстро истощатся и не будут пополнены. Одним из основных вероятных последствий изменения климата для России является то, что проводить тотальную политику диверсификации экономики будет гораздо сложнее. По мере снижения экспортных доходов России и приближения момента передачи власти будет нарастать конфликт между интересами, защищающими давно господствующую добывающую модель, и теми, кто призывает к экономической диверсификации и увеличению расходов на социальный и человеческий капитал. Этот спор не нов – это был центральный вопрос с тех пор, как Путин был впервые избран в 2000 году. Но по мере приближения 2030-х годов он будет становиться все более интенсивным, и вопросы изменения климата станут его частью.

Это особенно так, если учесть, что преемникам Путина придется одновременно иметь дело со старыми проблемами, сохранившимися со времен советского прошлого.

Тридцать лет спустя после распада Советского Союза Россия продолжает ощущать на себе ущерб, нанесенный советской моделью индустриализации. Большая часть российской промышленности по сей день по-прежнему состоит из неэффективных гигантов, штампующих устаревшие товары, неконкурентоспособные на мировых рынках, с высокими затратами энергии и сырья. В той мере, в какой инвестиции вообще имели место, они только углубляли эту модель[582].

Советская экономическая система оставила глубокий след и в городском планировании. В России слишком много крупных городов, расположенных в труднодоступных местах на севере и востоке, где расходы особенно велики. Парадоксально, но изменение климата только усугубит эту проблему, так как таяние вечной мерзлоты повлечет за собой еще большие затраты на то, чтобы приспособить к этой ситуации здания и дороги.

Но этим советское наследие не исчерпывается. Многие российские города до сих пор остаются «моногородами», развиваемыми единственным ведомством вокруг единственного вида деятельности, будь то военное производство, космос или природные ресурсы. Крупные промышленные предприятия концентрировались только на одном звене производственной цепочки, не заботясь о последующей переработке (это была обязанность другого министерства). Целые города были выстроены вокруг одного полезного ископаемого, вроде Норильска (никель) или Воркуты (уголь). Некоторые из них, такие как Норильск, сегодня имеют экономический смысл; но многие его утратили. В России насчитывается более 300 «моногородов», в которых проживает более 14 миллионов человек, десятая часть населения страны, и на них приходится 25 % городского населения и 40 % ВВП[583]. Тем не менее отказаться от таких «городов-зомби» сложно из-за отсутствия жилья и возможностей трудоустройства в других местах. Они выживают за счет сократившихся государственных субсидий просто потому, что они есть[584].

Чтобы преодолеть это наследие, потребуются огромные инвестиции в модернизацию промышленности, в реконструкцию и развитие городов, в то время как у России будет меньше средств, которые можно было бы направить на все это, поскольку доходы от экспорта ископаемого топлива снижаются. Таким образом, Россия оказывается, по сути, в плену у своего прошлого[585]. По иронии судьбы само изменение климата и будет препятствовать отказу от советского наследия и рационализации экономики.

Не стоит во всем винить советских плановиков. Сама география стала для России и благословением, и проклятием, дав ей целую сокровищницу природных богатств и поместив их в климат, малопригодный для чего-либо другого, кроме их разработки и добычи. Сравнительное преимущество России неразрывно связано с природными ресурсами, и прежде всего с ископаемым топливом. Как отмечает сам Путин, защищая российскую углеводородную модель на встрече с другими мировыми лидерами, «мы все-таки страна, богатая углеводородами, это наше конкурентное преимущество»[586]. Однако вопрос в том, как Россия распорядилась вырученными средствами.

Наконец, положение усугубляет демографическая ситуация в стране. Сокращение населения – само по себе наследие прошлого – означает, что в России нет больших резервов дешевой рабочей силы, имевшихся столетие назад, когда Сталин заставил миллионы крестьян покинуть фермы, чтобы участвовать в принудительной индустриализации. Общий коэффициент рождаемости в России (количество детей, которое рождается у средней женщины за всю жизнь) остается слишком низким для воспроизводства населения, и это снижение лишь частично компенсируется миграцией, в основном из Средней Азии. Это особенно серьезно сказывается на российском сельском хозяйстве, поскольку молодые люди уезжают из сельской местности в города, что представляет собой потенциальную угрозу для отрасли, добившейся в последние годы впечатляющих успехов. Аналогичная миграция происходит на Крайнем Севере, когда коренные народы переселяются в несколько крупных городов вроде Якутска. Результатом стал растущий демографический и этнический дисбаланс, который влечет за собой разного рода издержки.

Тем не менее, возможно, сильнее всего бремя прошлого довлеет над российской культурой и российскими институтами. Особенно это проявляется в отношениях России с внешним миром. Как мы увидим в следующем разделе, изменение климата сделает эту проблему еще более сложной.

Изменение климата в сочетании с сокращением экспортных доходов России будет иметь несколько далеко идущих последствий для положения России в мире. Во-первых, Россия станет относительно более изолированной от мировой экономики. В отличие от Китая, она по-прежнему будет менее интегрированной. Наконец, вряд ли она будет играть ведущую роль в глобальной дипломатии, связанной с изменением климата.

По сравнению с советскими временами, когда государство проводило систематическую политику экономической изоляции, сегодня российская экономика относительно открыта миру. В 2017 году соотношение российского экспорта к ВВП составило 26 %, что ставило Россию на 115-е место из 164 стран, отслеживаемых Всемирным банком[587]. Однако с начала века отношение экспорта к ВВП неуклонно снижалось с 38–40 % до 20 с небольшим. Российская экономика двигается в сторону увеличения доли потребительских товаров и услуг, которые в основном продаются внутри страны. Таким образом, российская экономика менее открыта для мировой экономики, чем кажется, и если экспорт сырья будет сокращаться, не компенсируясь другим экспортом, то станет очевидным, что в действительности участие России в мировой экономике сокращается, а не растет.

Политические процессы последних лет толкают Россию в том же направлении. Сравните эволюцию России с эволюцией Китая. За последние тридцать лет Китай превратился из бедной крестьянской страны, закрытой для внешнего мира, в локомотив мировой экономики и технологического конкурента США. В тот же период Россия по-прежнему относилась к интеграции с подозрением, сопротивлялась открытости, сохраняла двойственное отношение к иностранным инвестициям и была изолирована от основных научно-технических течений[588]. При Путине эти тенденции усилились, и государственно-капиталистическая система, которую он оставит в наследство России, скорее всего, останется такой же зависимой от экспорта сырья, как и прежде. Как утверждает профессор Джорджтаунского университета Харли Бальцер, если интеграцию Китая в мировую экономику можно назвать «глубокой», то интеграцию России – «поверхностной»[589].

Интеграцию России в мировую экономику можно также назвать «негативной» в том смысле, что капитал покидает страну, а не поступает в нее. Практически на протяжении всей своей постсоветской истории Россия была нетто-экспортером капитала, поскольку российские частные инвесторы перемещали свои активы в безопасные убежища за границей. (Единственным исключением был период с 2005 по 2007 год, накануне мировой финансовой рецессии.) С 2015 по 2018 год, после введения санкций США и снижения цен на нефть, отток прямых инвестиций колебался на уровне 2 % ВВП, в то время как приток для большинства лет был ниже 2 %[590]. Россия особенно страдает от стремления российских компаний и богатых людей выводить свои капиталы из России. Согласно недавнему исследованию, «состояние богатых россиян за границей примерно втрое больше официальных чистых валютных резервов и сопоставимо по величине с общими финансовыми активами домохозяйств в России»[591]. Это указывает на фундаментальную слабость – отсутствие веры в будущее России у тех, от кого оно больше всего зависит. Опять же, следствием этого станет то, что способность России диверсифицировать свою экономику и адаптироваться к изменению климата окажется значительно снижена.

Растущая изоляция России усугубляется санкциями, введенными Соединенными Штатами и Европейским союзом после присоединения Крыма в 2014 году и действий России на востоке Украины. Они являются дополнительным тормозом для российской экономики, в основном из-за их негативного влияния на иностранные инвестиции. К несчастью для России, санкции, скорее всего, останутся в силе в обозримом будущем; они могут даже усилиться. В Соединенных Штатах санкции в отношении России теперь регулируются законодательными актами, а не исполнительными указами; по сути, политику санкций теперь контролирует конгресс. Как показывает известный пример поправки Джексона-Вэника – закона, действовавшего дольше, чем жизнь целого поколения, – меры, принятые конгрессом против России, отменить почти невозможно. Россияне мрачно осознают это.

По мере уменьшения ее финансовых ресурсов, у России не будет ни желания, ни возможности играть ведущую роль в глобальной дипломатии, связанной с изменением климата. Она будет продолжать ссылаться на свои успехи в сравнении с 1990 годом и будет упирать на роль своих лесов в поглощении CO₂. Но в целом ее вклад в сокращение выбросов CO₂ вряд ли будет более чем символическим, потому что экономические стимулы внутри России будут тормозить быстрый энергетический переход и у России будет мало ресурсов для инвестирования в модернизацию своей промышленности. Российское правительство, вслед за правительствами других стран, скорее всего, примет на себя формальные обязательства по декарбонизации и будет плодить официальные климатические стратегии и доктрины, обещающие долгосрочное сокращение выбросов, но без какого-либо реального эффекта. Российские компании, особенно те, у которых есть активы за рубежом, станут рекламировать свои «зеленые» достижения, но большей частью это будет всего лишь «зеленое прикрытие», направленное на предотвращение делистинга российских компаний за рубежом и защиту их зарубежных активов. Россия будет упорно торговаться, чтобы ограничить налоги на выбросы углерода, взимаемые с ее экспорта, но ее способность декарбонизировать свой экспорт ископаемого топлива останется ограниченной. Единственным исключением может стать разработка водорода, если грядущие технологические прорывы сделают возможным производство и транспортировку водорода в сочетании с природным газом. Но настоящая «водородная революция», которая в любом случае произойдет не менее чем через два десятилетия, скорее повредит оставшемуся российскому экспорту энергоносителей, чем поможет.

Эпоха глобализации совпала с распадом Советского Союза и внезапным возвращением России в мировую экономику. Россия вступила в XXI век значительно ослабленной по сравнению с советскими временами, когда она обладала второй по величине экономикой в мире и соперничала с Соединенными Штатами в области военных технологий и мощи. В конце 1991 года Советский Союз в одночасье потерял половину своего населения, а границы России вернулись к ее историческому ядру XVII века. Ее экономика рухнула; уровень жизни резко упал; и его образовательная и научная системы развалилась. Несмотря на впечатляющее восстановление в период с 2000 по 2015 год, связанное в основном с длительным повышением цен на нефть и благоразумной фискальной и бюджетной политикой, с тех пор российский экономический рост стагнировал и, как я утверждал в этой книге, это будет продолжаться.

Останется ли Россия великой державой к 2050 году? Профессор Тимоти Колтон, один из ведущих западных экспертов по России, прямо поставил этот вопрос в недавнем элегантном обобщении ситуации в России[592]. Отвечая на собственный вопрос, Колтон перечисляет пять характеристик, которые будут по-прежнему позволять квалифицировать Россию как великую державу. Примечательно, что четыре из пяти связаны с военной мощью – обычными вооружениями, ядерным оружием, космическими коммуникациями и возможностями ведения кибервойны. Пятую особенность, протяженные границы России, можно в равной степени рассматривать и как источник силы, и как источник слабости. Тем не менее «геополитически», заключает Колтон, «Россия – великая держава по праву».

Это, несомненно, так, до определенной степени. Тем не менее большая часть военного и технологического потенциала России по-прежнему основана на активах, унаследованных от советской эпохи. Несмотря на проводимые с 2008 года реформы по модернизации военного сектора, ей пока не удалось создать новое поколение вооружений и космических аппаратов мирового уровня, кроме как в виде прототипов для показа на парадах[593]. Важнейшая фундаментальная слабость России заключается в ее неспособности идти в ногу с темпом научного прогресса и технологических инноваций, задаваемым ведущими державами, который во многом связан с гражданской продукцией, производимой в основном в Восточной Азии и экспортируемой по всему миру[594]. Военная мощь в конечном счете зависит от экономической и технологической мощи. В этом отношении Россия как великая держава уже клонится к закату[595].

Читатели могут возразить, что эта картина России в 2050 году чересчур мрачна, и я с этим согласен. Трудно поверить, что национальное государство, населенное 144 миллионами талантливых, высокообразованных и гордых людей, позволит себе пассивно опуститься до второразрядного статуса. Во многих отношениях Россия – развитая страна (а не «развивающаяся», вопреки тому, что обычно говорят многие западные ученые и политики), которой не занимать ведущих ученых, инженеров и предпринимателей. В прошлом Россия много раз возрождалась. В будущем она возродится снова. Но на какой основе?

Ключ действительно в высоких технологиях, как не устает повторять Путин. Но для того, чтобы Россия стала центром высоких технологий, она должна каким-то образом «перепрыгнуть» через существующие препятствия, используя оставшиеся доходы от природных ресурсов, пока они еще есть. Для скачка потребуются три вещи: заново открыть страну для мировой экономики в форме «более глубокой» интеграции, создать инвестиционный климат, который остановит исход капитала и привлечет его обратно в Россию, и, прежде всего, увлечь молодое поколение россиян – как дома, так и за рубежом – задачами, которые раскроют их талант и энтузиазм.

К 2050 году к власти в России придет новое поколение. Это будет первое поколение, полностью выросшее в постсоветское время. Во многих отношениях оно будет сильно отличаться от любого предыдущего российского поколения. При нынешних тенденциях оно будет более широко образованным в сравнении с преимущественно технически ориентированной образовательной базой советской эпохи. Оно будет намного более интернациональным, как напрямую, благодаря личным поездкам, так и косвенно, благодаря интернету. Оно будет принимать многие личные свободы как должное. И оно вырастет в условиях рыночной экономики, для которой теперь, в отличие от 1990-х годов, уже заложены многие существенные институциональные основы.

Сегодня россияне понимают, что будущее за применением этого человеческого капитала. Это наблюдение, конечно, не ново. «Люди – наша вторая нефть» было мантрой российских чиновников на протяжении всего путинского периода. Но показательна сама фраза: люди должны быть первой нефтью России, в то время как при Путине они оказались далеко в конце списка. Важнейшая необходимость состоит в том, чтобы расширить возможности этого нового поколения, устранив препятствия, стоящие на пути предпринимательства и инноваций, и, прежде всего, ослабив хватку всемогущей и коррумпированной бюрократии и аппарата безопасности. Это знакомые вещи; реформаторы никогда не устают о них говорить. Но их осуществление требует преодоления укоренившейся привычки российского чиновничества возвышать государство, принижая народ – и не забывая про свой карман[596].

Изменение климата не является причиной этих проблем; оно их катализатор. Накладывая на Россию все большие внутренние и внешние издержки, оно ускорит конец российской углеводородной модели, лишив страну доходов и ресурсов, которые ей потребуются для осуществления перемен. Но изменение климата – это еще и возможность. Если оно и принесет России какую-то пользу, то тем, что разбудит российское общество и толкнет его к действиям. Новое поколение россиян будет надеяться на новый старт. Но к 2050 году его ждет момент истины.